Dani Atkins

A SKY FULL OF STARS

Copyright © Dani Atkins, 2021

All rights reserved

Издательство выражает благодарность литературному агентству Andrew Nurnberg Literary Agency за содействие в приобретении прав.

© П. А. Смирнов, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Он все сделал бы по-другому, если бы знал. Прижал бы ее крепче, целовал бы дольше или просто обнял бы ее и не стал никуда отпускать. Если бы знал.

Но губы Алекса едва коснулись ее губ в залитой солнцем кухне, словно впереди еще десятки лет и тысячи поцелуев. Словно они еще будут целоваться, когда в ее волосах проглянет седина, а его собственные волосы поредеют и талия увеличится в обхвате.

Он стоял на коленях, пытаясь затереть апельсиновый сок, который Коннор только что разлил, опрокинув локтем стакан, когда вошла Лиза. Она окинула кухню взглядом, сразу заметив оранжевые капли, стекавшие на клетчатую плитку пола, и вот-вот готовые пролиться слезы сына. Губы Коннора подрагивали.

– Никто на тебя не злится, великан. Это просто случайность.

Алекс посмотрел жене в глаза, словно передавая невысказанное сообщение: «Вот поэтому я и говорю, что он слишком чувствительный».

Ее васильково-голубые глаза передали ответ: «Ему всего шесть, и он не любит создавать проблемы. Просто не обращай внимания».

– Давай помогу, – сказала Лиза и потянула руку за тряпкой, которую держал в руке Алекс, глядя, как лужица сока продолжает разрастаться, вместо того чтобы уменьшаться.

Алекс посмотрел на нее, скользнув взглядом от туфель с красной подошвой на высоких шпильках, которые к концу дня беспощадно сдавят пальцы, до свободного платья пшеничного цвета. Наряд идеально подходил для выступления на открытии выставки в Лондоне, но едва ли годился для уборки на кухне.

– Не. Я сам справлюсь, милая, – он глянул на часы, потеряв еще несколько бесценных секунд, которые мог бы провести, глядя в лицо жене. – Лучше поторопись, а то поезд пропустишь.

Он был прав, и все же она замешкалась. Ощутила ли она в этот момент, что в песочных часах остаются лишь последние крупинки?

– У тебя ведь поезд в семь сорок восемь, да?

Лиза кивнула и одним движением схватила со стола сумку с ноутбуком и ключи от машины.

– Жаль, что я не могу поехать с тобой, мамочка. Мне хотелось бы увидеть модели планет и луны.

Лиза задержалась и присела перед стулом Коннора. Алекс обожал то, с какой точностью она это делала. Она всегда пригибалась, чтобы разговаривать с ним на одном уровне и в фигуральном, и в буквальном смысле. Ему очень хотелось усвоить эту привычку, но он все время забывал.

– Я знаю, малыш. Но я буду слишком занята этой занудной речью, и у нас не будет времени вместе осмотреть все крутые экспонаты. На будущий год, – прошептала она, нагнувшись и поцеловав светлую, чуть рыжеватую макушку сына, – на будущий год мы с тобой вместе поедем на Астрономическую выставку. Сядем в поезд и проведем весь день, разглядывая каждый экспонат. Только ты и я, – Лиза провела по груди ногтем с розовым кончиком. – Обещаю.

Алекс отвернулся, чтобы скрыть улыбку, потому что слишком хорошо знал, как волновалась его тридцатитрехлетняя жена из-за этой «занудной речи». Она репетировала выступление каждый вечер, поставив ноутбук на кровать между ними и вещая о черных дырах, сверхновых звездах и лунных морях со страстью, от которой его сердце переполнялось гордостью за то, что эта умная и красивая женщина была его женой.

Теперь он знал эту речь почти так же хорошо, как и она сама.

– Все пройдет без сучка и без задоринки, – сказал он Лизе накануне вечером, осторожно закрывая крышку ее ноутбука.

– Но мне еще нужно… – начала она, но протест умолк, когда его губы приникли к ее губам. – Ладно… – радостно выдохнула она, запуская руки под футболку мужа и исследуя ладонями его мускулистую спину. – Я всегда смогу выкрутиться.

– Пожелай мне удачи, – сказала Лиза теперь, плавно выпрямляясь на высоченных каблуках, сокращавших разницу в их росте всего до нескольких сантиметров.

Она подошла, чтобы обнять Алекса, и его окутало облако духов, которыми Лиза пользовалась только по особым случаям. Для нее это и в самом деле был особый день. Алекс понимал это по возбужденному блеску ее глаз.

Он притянул ее к себе, и его сердце странно замерло, когда он ощутил ее знакомые округлости, прижавшиеся к нему, словно символ инь и ян. Алекс отпустил жену с неохотой, которую никак не мог объяснить.

– Удачи. У тебя все получится! – сказал он и в последний раз поцеловал ее перед уходом.

Только звук ее смеха разливался по коридору, пока она шла к двери. Это были последние слова, которые он сказал ей тем утром.

Коннору определенно нравилась новизна ощущения от того, что он остался на попечении «родителя номер два», который для этого явно не подходил, потратив на сборы ребенка в школу вдвое больше времени, чем мама. При этом самому Алексу казалось, что он набрал дополнительные очки, разобравшись с утверждениями Коннора, что у его зубной щетки «странный вкус», и обнаружив пропавший школьный ботинок, который таинственным образом оказался погребенным под подушкой мальчика.

Несмотря на то что им уже давно полагалось быть в машине и ехать в школу, Алекс не торопился, зашнуровывая блестящий черный ботинок на раскачивающейся ноге сына.

– Все в порядке, великан? В школе ведь проблем нет?

Ноги Коннора замерли неподвижно, и у Алекса по коже побежали мурашки. Его сын был тихим умным мальчиком из тех, кого учителя обожали, а другие дети не подпускали близко. В школе у него было несколько друзей, но Алекс и Лиза не раз видели, как он стоял в полном одиночестве на краю игровой площадки, дожидаясь, пока его заберут.

Алекс на секунду пожалел, что Лизе нужно было уехать ранним поездом, потому что с такими вещами она справлялась намного лучше мужа. С того момента, когда акушерка дала ей на руки новорожденного сына, между его женой и ребенком возникла неразрывная связь. Алекс никогда не чувствовал себя чужим, но понимал, что в матери Коннор нуждается больше, чем в нем.

– Это все изменится, когда ему придется учиться бриться, парковать машину или приглашать девушек на свидание, – пророчила Лиза. – Вот тут и придет твоя очередь, красавчик.

Поскольку ничего из этого пока не предвиделось, Алексу все равно казалось, что у него на лбу написано: «Неудачник». Лиза тем временем была образцовой матерью.

– У меня животик странно себя чувствует, – произнес Коннор, поглаживая живот ладонью.

– Как будто тебя сейчас стошнит?

– Нет. Просто как будто я съел что-то и теперь оно шевелится.

Его слова идеально описывали то странное ощущение, которое сам Алекс испытал на кухне. Он непривычным движением приложил ладонь ко лбу Коннора – он уже сотню раз видел, как это делает Лиза. Насколько Алекс мог судить, температура у сына была нормальная.

– Почему бы нам не сказать миссис Андерсон об этом, когда приедем в школу? А если тебе не станет лучше, я всегда смогу за тобой приехать. Я сегодня буду работать из дома.

Перепроверяя, надежно ли пристегнут Коннор, Алекс подумал, не позвонить ли Лизе, чтобы рассказать ей о принятом решении. Правильно ли он поступил, отправляя Коннора в школу? Он посмотрел на часы на приборной панели, пристегиваясь ремнем. Было вполне возможно, что она еще стояла на платформе, и Алекс понимал: если он скажет, что Коннору нездоровится, она тут же забудет о выставке и вернется домой, чтобы побыть с ним. Алекс решительно покачал головой. Лиза слишком долго и упорно добивалась этого признания, и он не собирался отнимать у жены ее минуту славы из-за такой мелочи, как «шевелящийся» живот, ни у него самого, ни у Коннора. Один день они сумеют справиться и без нее.

– Разумеется, мы за ним присмотрим. Но такие вещи часто чудесным образом проходят, стоит детям оказаться в окружении друзей.

Алекс бросил взгляд на Коннора, сидевшего в одиночестве за низеньким столом и тянувшегося за переполненной миской с мелками и листом бумаги. Одни дети носились по классу, словно крошечные пациенты, сбежавшие из психиатрической лечебницы, другие рылись в коробках с конструкторами, книгами и нарядами. Сидел на месте только его сын.

– Он хороший малыш, – тепло сказала миссис Андерсон, прервавшись на секунду, чтобы разнять парочку малолетних бандитов. – Честно говоря, я бы не отказалась еще от нескольких детей вроде Коннора в классе, мистер Стивенс, – со смехом призналась она.

Алекс, как обычно, ощутил себя Гулливером в стране лилипутов, пробираясь среди стульев высотой с подставку для ног и столов, едва доходивших до его колена, чтобы попрощаться с сыном. Коннор низко склонил патлатую голову над рисунком. Алекс не забыл расчесать сыну волосы, прежде чем выехать из дома? Судя по всему, мог и забыть.

К счастью, Алекс помнил, что целоваться на прощание допустимо только в уединении машины, поэтому ограничился лишь тем, что быстро потрепал и без того лохматые волосы Коннора.

– Ну, я поехал, великан.

Коннор оторвался от бумажного листа, который он разрисовывал жирными восковыми мелками. Алекс уже видел этот рисунок бесчисленное множество раз. Одни его варианты покрывали стены спальни сына, другие были прикреплены магнитами к дверце холодильника рядом со списком покупок, написанным рукой Лизы. Коннор снова запечатлел луну в чернильно-черном небе, но не так, как ее обычно изображают дети его возраста. Это не был сияющий полумесяц с прыгающей через него коровой или похожий на головку сыра улыбающийся шар. Это была настоящая луна – с тенями, вулканами и кратерами, похожими на настоящие.

Кроме пухлых губ и невероятно длинных ресниц Коннор унаследовал от матери любовь к астрономии. Вдруг таинственное ощущение в животе обрело смысл. Коннор просто расстроился, что ему не разрешили поехать на Астрономическую выставку вместе с Лизой.

Машина Алекса оставалась на стоянке начальной школы Медоуз последней. Он легкой трусцой побежал по щебенке, еле избежав первых крупных капель дождя, которым разразилось грозное оловянное небо. Он провел за разговором с учительницей Коннора больше времени, чем рассчитывал, – девятичасовой выпуск новостей уже закончился к тому моменту, как заработало радио. Алекс включил дворники в тот самый момент, когда диктор сообщил, что по прогнозу в первой половине дня ожидаются ливни.

– Да ладно… – поморщился он, ведя машину через лужи, глубины которых хватило бы, чтобы окатить с ног до головы какого-нибудь несчастного пешехода.

Он подумал, что Лиза хотя бы не попадет под самый сильный ливень. Сейчас она должна была ехать в теплом и сухом поезде. «Наверное, в сотый раз репетирует свою речь», – подумал он с улыбкой.

Все те недели, пока планировалась выставка, Алекс опасался, что после этого жене будет трудно вернуться к детской книге по астрономии, над которой она работала последние восемь месяцев. Он снова улыбнулся, потому что знал, что Лиза относилась к этому проекту с такой же страстью, как и ко всему, за что бралась.

Хотя до конца книги еще оставалось несколько глав, на днях он пытался что-то найти на столе жены и случайно увидел страницу с посвящением. На секунду он был настолько смущен, что на глаза навернулись слезы. Он прочитал: «Алексу и Коннору, которых я люблю до самого неба». Но то был прежний он, крепкий парень, силящийся быть настоящим мачо, которого Лиза раскусила в момент. Она каким-то образом разглядела под его суровой маской мужчину, в которого могла влюбиться. И слава богу, что это произошло, потому что до нее его существование напоминало старую черно-белую фотографию, несравнимую с яркой и многоцветной жизнью, которую он вел теперь.

«А ведь вечером нам есть что отпраздновать!» – вдруг понял Алекс, злясь на себя, что не подумал об этом раньше. Если бы они сегодня поменялись ролями, Лиза, вне всяких сомнений, устроила бы ему неожиданную вечеринку и пригласила бы всех друзей. Было уже слишком поздно для подобных затей, но они могли хотя бы сходить куда-нибудь втроем поужинать. Например, в тот итальянский ресторан, который ей так нравился.

Ему нужно было только узнать, когда она вернется, но как он ни силился вспомнить недавние разговоры, не мог этого вспомнить. Не проблема – он позвонит ей под каким-нибудь предлогом и как бы невзначай вставит в разговор свой вопрос. Он уже качал головой, нажимая на руле кнопку, чтобы включить голосовой набор номера. Лиза сразу же раскусит любое его вранье, как это всегда и получалось, но притворится, что ничего не поняла, и позволит ему считать, что ему удалось ее удивить. Они так хорошо знали друг друга, словно в какой-то момент за последние девять лет они перестали быть двумя отдельными личностями и каким-то образом стали единым целым.

– Позвонить Лизе, – скомандовал он телефону и посмотрел на часы.

Она еще должна быть в поезде, поэтому сможет поговорить. Или уже доехала?

– Алло, – машина наполнилась ее голосом, звучавшим из каждого динамика.

– Привет, малыш, это я. Я хотел узнать…

– Прости, как ты, наверное, и сам догадался, я сейчас не могу с тобой разговаривать. Ты знаешь, что делать. Я скоро перезвоню.

Алекс ощутил странную подавленность из-за того, что не смог поговорить с ней, что казалось безумием, потому что они виделись всего каких-то полтора часа назад. Он посмотрел на платиновое обручальное кольцо на пальце и печально улыбнулся. «Подловила», – признался он себе и снова покачал головой.

– Просто хотел еще раз пожелать тебе удачи, милая. Надеюсь, сегодня все пройдет хорошо. Позвони, когда будет свободная минутка, – он уже собирался нажать кнопку, чтобы прекратить звонок, когда вдоль позвоночника вдруг пробежал неожиданный холодок. – Я люблю тебя, – поспешил добавить он.

– Когда-то давным-давно…

Я сделала паузу, хотя и не ради драматического эффекта, который, как я знала по собственному опыту, был совершенно излишним, когда твоя аудитория – полная комната шестилеток. Я сделала паузу по той же причине, по которой мне приходилось останавливаться в середине каждого пролета, поднимаясь по лестнице, по которой попытки догнать уходящий автобус остались в воспоминаниях и по которой шкафчик в моей ванной вместо туалетных принадлежностей был забит лекарствами. Если и требовалось подтверждение правильности решения, то было вполне довольно и того, что я не могла закончить даже простое и короткое предложение, не остановившись, чтобы перевести дух.

Двадцать четыре пары глаз внимательно уставились на меня. Вдруг они перестали ерзать, толкаться с соседями и даже разговаривать, несмотря на запрет. Они сидели на ковре, скрестив ноги, и ждали, когда я начну рассказ. Это было мое последнее задание в их классе, и они все осознавали важность дня. Они были малы, слишком малы, чтобы произнести слово «кардиомиопатия», не говоря уже о том, чтобы понять его значение, и все же переносили мой уход куда лучше большинства коллег.

– Вы умрете, мисс?

Дети не боялись задавать этот вопрос, в отличие от моих коллег по начальной школе Грин-Хиллз, которые были слишком напуганы, чтобы решиться на это. Но я видела, с какой тревогой коллеги наблюдали, как мое некогда розовое лицо приобрело цвет пергамента, а синюшный оттенок губ не мог скрыть даже толстый слой розовой помады.

Как и большинство людей чуть за тридцать, я никогда особо не задумывалась о собственной смертности, пока полтора года назад мое будущее не изменил вирус. Вирус… Это казалось так обыденно. Люди постоянно их подхватывали, потом выздоравливали и благополучно забывали. Но у этого были свои планы, и теперь мое собственное тело переписывало тщательно проработанный план на следующие пять лет моей жизни.

Родные называли меня упрямой и, наверное, были правы, потому что я долгие месяцы молча игнорировала совет врачей перестать работать. Чтобы наконец проникнуться истиной, потребовался упавший ребенок на игровой площадке, разбивший коленки и вывихнувший запястье, ребенок, которого я физически не смогла поднять. Из-за моего отказа принять ограничение возможностей собственного организма страдали те, о ком я больше всего беспокоилась: дети.

– …И жили они долго и счастливо.

Мои последние слова удачно совпали со звуком школьного звонка.

Обычно окончание учебного дня у шестилеток напоминало что-то среднее между побегом из Колдица и первым днем январской распродажи. Но сегодня, на удивление, никто не бросился сломя голову к двери. Вместо этого они встали в ровную шеренгу – прежде мне никак не удавалось их так построить. Каждый ребенок в классе терпеливо дождался своей очереди, чтобы обнять меня на прощание. Для меня это было важнее любого отзыва в резюме. Если это были последние минуты моей работы учителем в начальной школе, то это просто потрясающее завершение карьеры.

Все началось с сапожек. Они были новенькие. Роскошная мягкая, карамельного цвета кожа облегала икры как перчатка. Застегивая их, я всякий раз предпочитала не думать об их заоблачной цене. Они меня бодрили. Стильные, но на невысоком каблуке, они стали моей излюбленной рабочей обувью.

Но однажды мне показалось, что молния на правом сапоге немного заедает. Помню, как я расстроилась, пытаясь застегнуть ее. Такие дорогие сапоги должны были продержаться намного дольше пары недель. В конце концов мне удалось застегнуть молнию до конца, но вдруг те же проблемы возникли и с другим сапогом. Я совершенно об этом забыла. Во всяком случае, на следующие десять часов.

Тем вечером я вернулась с работы и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней, зайдясь в новом приступе кашля. Я увидела свое отражение в зеркале в прихожей. Выглядела я ужасно, а кашель звучал и того хуже. Как будто у человека, который никогда не читал предупреждения на сигаретных пачках. Только я никогда в жизни не курила.

Неудивительно, что я заболела. Практически все знакомые страдали от той или иной хвори. Обычно моя иммунная система довольно эффективно справлялась с инфекциями, которые маленькие дети распространяли с бездумной щедростью, но на этот раз кашель был невыносим. Ребра начали болеть от приступов кашля, мучавших меня по ночам и не дававших уснуть. В лежачем положении становилось только хуже, но даже дополнительные подушки с пустовавшей теперь половины кровати, где раньше спал Том, не помогали.

Мне хотелось только натянуть спортивные штаны и повалиться на диван. Подниматься по лестнице было все равно что карабкаться в гору, и, хотя пройти нужно было всего тринадцать ступенек, мне пришлось остановиться на полпути из-за нагрузки на легкие.

Сняв платье, я оставила его лежать кучей на ковре в спальне, потому что сил донести его до корзины с грязным бельем уже не было. Тому бы не понравилось, но уже полгода об этом беспокоиться не приходилось.

Я плюхнулась на край кровати и принялась расстегивать сапоги. Они не поддавались. Молнии, которые неохотно застегивались утром, еще решительнее отказывались расстегиваться. После пяти минут упорной борьбы удалось расстегнуть их только до середины. От усилий кашель становился только хуже, и к тому времени, когда я выпрямилась, на лбу выступила тонкая пленка пота.

Я с такой силой тянула молнии, что просто удивительно, как они не сломались. Но иначе пришлось бы разрезать сапоги. Высвободив стопы, я пошевелила пальцами и осмотрела ноги. От усилия щиколотки покраснели и немного опухли.

– Простите, – извинилась я перед собственными ногами. – Завтра надену туфли на плоской подошве.

С этого все и началось – с сапог.

На следующее утро мои щиколотки выглядели лишь немногим лучше, а от кашля грудь сдавливало при каждом вдохе. Интернет, к которому я обратилась посреди ночи, пока не шел сон, поведал мне, что любой кашель, продолжающийся дольше трех недель, требует визита к врачу. Я посмотрела на собственное отражение в запотевшем зеркале в ванной, заметив, что чересчур сильно опираюсь на раковину, чтобы не потерять равновесие.

– Еще недельку, и мы уничтожим этот кашель антибиотиками, – пообещала я своему расплывчатому отражению.

Произнося эти слова, я понятия не имела, что часы уже тикают.

Прежде чем снова надеть халат, я встала на весы и в ужасе перепроверила цифры на дисплее. Я набрала три с лишним кило меньше чем за неделю? Разве такое возможно? Идя одеваться в спальню, я практически чувствовала собирающуюся надо мной тучу раздражения. Конечно, после ухода Тома я стала готовить сама намного меньше, чем раньше, поэтому, да, довольно регулярно брала еду навынос, но разве я настолько скверно питалась, чтобы так отъесться?

На автопилоте я протянула руку за парой ломтиков хлеба, чтобы сунуть их в тостер, но передумала и вместо этого вытащила из холодильника немного фруктов и йогурт. Да и в последнюю пару недель мне почти не хотелось есть, отчего прибавка в весе казалась еще более возмутительной.

Отбивка времени по радио напомнила, что пора в дорогу. Я собирала вещи, глядя сквозь мелкую утреннюю изморось на дорогу. Найти место рядом мне вчера не удалось, поэтому машина стояла в нескольких сотнях метров от дома. Сумка оттягивала плечо так, словно в ней лежали золотые слитки. Пришлось остановиться дважды. Сначала – чтобы повесить сумку поудобнее, потом, с тревогой, – чтобы перевести дыхание. К тому времени, когда я добралась до машины, пришлось признать, что что-то совсем не так. С каждым вздохом казалось, будто я медленно тону.

Дрожащими пальцами я начала набирать номера на телефоне, чтобы позвонить сперва директору моей школы, а потом – в свою поликлинику. Со вторым звонком мне повезло: другой пациент только что позвонил и отменил прием, и, если у меня получится приехать через десять минут, врач сможет принять меня сразу же. «Может быть, я еще успею на работу после приема», – думала я, лавируя в утреннем потоке машин.

Врач была новая, полька, и к своей работе она подходила с большим вниманием. Из-за акцента мне было трудно понимать некоторые ее слова, но невозможно было ошибиться при виде ее выражения лица, когда я ввалилась к ней в кабинет, выглядя лет на пятьдесят старше, чем было написано у нее на экране. Закончив осмотр, она заговорила со мной медленно и осторожно, что помогло устранить проблему с акцентом, но то, что она говорила, все равно оставалось для меня китайской грамотой.

– Я положу вас в больницу.

– То есть вы хотите направить меня на госпитализацию? – спросила я, удивляясь, почему она качает головой.

– Нет. Сегодня же. Прямо сейчас. В приемной с вами кто-нибудь есть? Кто-то может вас отвезти?

Грудь сдавило с такой силой, что было просто удивительно, как в ней осталось место для страха, но он каким-то образом все же проскользнул туда, словно змея.

– Нет. Я… Я сама приехала. Я могу просто поехать в больницу?

Она покачала головой и потянулась к телефону на столе.

– Боюсь, это нежелательно, мисс Кендалл… э… Молли. Думаю, будет лучше, если я вызову для вас скорую.

«Подозрение на пневмонию. Скорее всего, пневмония». Слова врача крутились безмолвной мантрой в моей голове всю дорогу до больницы. Я понимала, что пневмония – это плохо, но я была молодой и здоровой женщиной. С антибиотиками и прочим я должна довольно быстро ее одолеть.

В приемном покое я не задержалась и все еще по наивности думала, что это хорошо. Только когда врач приемного отделения сказал, что меня направляют в кардиологическое отделение, стало понятно, что у меня серьезные проблемы. Мысли путались. Казалось, что все это – ночной кошмар, от которого я могу пробудиться в любую минуту. Но становилось только хуже. Истинное положение вещей я осознала только тогда, когда в ужасе позвонила матери.

– Привет, мам. Это я.

– Молли? – удивилась она.

Уточнение особо не требовалось – больше никто в мире не мог называть ее мамой. Просто в этот момент я должна была преподавать целому классу бойких шестилеток.

По моей щеке покатилась слеза при мысли о том, когда я снова смогу это делать и смогу ли вообще.

– Мам, только не пугайся, но я в больнице.

Я представила себе, как краска отлила от ее лица и рука сжала трубку с такой силой, что пальцы, наверное, побелели.

– Что случилось? Что с тобой?

– Врачи говорят… – я несколько раз судорожно проглотила ком в горле, чувствуя на языке горький вкус слез. – Врачи говорят, что у меня острая сердечная недостаточность.

Я в последний раз прибрала класс. С завтрашнего дня сюда придет подменный учитель, который останется здесь до конца года, и было трудно не позавидовать тому, кто завершит путь, который я начала с этими детьми семью месяцами ранее.

Когда все было убрано, я медленно выпрямилась и вдохнула знакомый запах класса в последний раз, пытаясь законсервировать его в своей памяти. Единственный аромат, по которому я не думала скучать, постоянно исходил из дальнего угла класса.

– Думаю, придется пока попрощаться, – торжественно сказала я хомяку по имени Джеральд.

Питомец класса ненадолго оторвался от бесконечного марафона в колесе. По хомячиным меркам Джеральд был пожилым, и я часто тревожилась о том, что будет с классом, если он не дотянет до конца года. Теперь я понимала иронию – беспокоиться следовало о продолжительности жизни не Джеральда, а собственной.

– Может быть, ты еще будешь здесь, когда я вернусь, – сказала я, просовывая через прутья прощальную морковную палочку, и тихо добавила: – Если вернусь.

– Конечно, вернешься.

Я улыбнулась и обернулась к обладательнице голоса со знакомым австралийским выговором.

– Без тебя здесь будет все не так.

Кира Дэвис, учительница шестого класса, скорее подруга, чем коллега, пересекла класс, сделав намного меньше шагов, чем потребовалось бы мне. С длинными спутанными волосами и сильными загорелыми руками, она выглядела так, будто только что бегала по пляжу с доской для серфинга под мышкой. Физически мы были полными противоположностями: у меня волосы каштановые, а у нее – светлые, я ниже ростом и более фигуристая, кожа у меня типично английская и наотрез отказывающаяся загорать. Но главное отличие состояло в том, что от Киры веяло здоровьем.

Ни слова не говоря, она подошла к моему столу, на котором стояли две картонные коробки, до краев заполненные прощальными подарками от коллег и учеников.

– Отнести к тебе в машину? – спросила она, поднимая их с легкостью, которая когда-то казалась мне само собой разумеющейся.

Я благодарно кивнула, глядя, как она пристраивает коробки на бедрах.

В дверях класса я задержалась, не сразу выключив свет. Уходить, когда я не хотела этого делать, оказалось намного болезненнее, чем я ожидала.

– Ты сделала важное дело, – тихо сказала Кира. – Эти дети никогда тебя не забудут.

Я уже собиралась возразить, сказать, что меня печалит не это, но отрицание застряло где-то между горлом и мозгом. Потому что именно страх быть забытой, не оставить следа своего существования и сжимал мое сердце посреди ночи. Это пугало меня куда больше, чем состояние собственного сердца. Я думала, эти страхи погребены там, где их никогда не найдут родные и друзья. Но, похоже, мои близкие все равно их видели.

У Алекса и Лизы был общий кабинет на втором этаже современного дома бизнес-класса. Это была четвертая спальня, предназначенная для «ребенка номер два», когда этот член семьи решит наконец появиться на свет. Признаться, разница в возрасте между Коннором и следующим ребенком стала больше, чем им обоим хотелось.

– Может быть, уже пришло время сходить кое к кому? – осторожно спрашивала Лиза, стараясь не разбудить в Алексе страх перед медицинскими процедурами.

Это было не просто преходящее недоверие к врачам. Это была иррациональная боязнь белых халатов, которую к тридцати пяти годам он уже должен бы был перерасти. Но преодолеть фобию значило признаться врачу в том, что у него есть проблема, а именно в таких ситуациях он и чувствовал себя неуютно. Источник этой проблемы оставался тайной, и он никак не мог связать это с каким-нибудь происшествием в детстве.

– У тебя всегда были странные отношения с больницами, – говорил старший брат Тодд. – Даже когда ты был совсем маленьким.

Алекс признавал, что, пожалуй, пришло время решить эту проблему.

Он проверил телефон, сидя за столом в ожидании, пока на ноутбуке загрузится документ. Сообщений от Лизы не было, а звонить снова уже поздно. Она наверняка занята на выставке, общаясь с бывшими коллегами и готовясь к выступлению.

Вместо этого Алекс отправил ей короткое сообщение в мессенджере и уверенным движением отложил телефон в сторону, углубившись в работу. PR-компания, которую он основал восемь лет назад, наконец начала получать в отрасли то признание, о котором он мечтал, и предложение, над которым сейчас работал, могло привести к заключению контракта, способного вывести фирму на новый уровень.

Через два часа шея затекла, протестуя против долгого отсутствия движения. Алекс отстранился от стола, решив, что сейчас самое время прерваться на кофе. Стол Лизы в противоположном углу комнаты был завален сильнее, чем у него: модели планет, фотографии Алекса и Коннора в рамках и стопки документов, постоянно балансировавшие на грани превращения в неподъемные горы. Один хороший порыв ветра – и ей пришлось бы провести несколько недель, отделяя следующую главу книги от распечаток рецептов из интернета и несметного множества старых списков дел. Алекс улыбнулся, потому что каждая вещь в этом беспорядке напоминала ему о жене, от недоеденного пакетика мармеладных конфет до новой модели из папье-маше, сделанной ею вместе с Коннором.

Алекс сбежал по деревянной лестнице, не забыв захватить с собой телефон на случай, если позвонят из школы, хотя и надеялся, что, какая бы проблема ни мучила его сына с утра, все уже прошло. В ожидании, пока сварится кофе, он позвонил в итальянский ресторан и заказал столик на вечер. Будет поздновато для Коннора в вечер перед школой, но ведь это важный день в семействе Стивенсов, который следовало отметить подобающе.

Он смотрел, как капли кофе падают в подставленную кружку, тревожно напоминая больничную капельницу. В отсутствие двоих самых бойких обитателей в доме было необычно тихо, и, в первую очередь чтобы немного отвлечься, Алекс взял в руку пульт от телевизора. В это время, скорее всего, должны были показывать очередную передачу про ремонт или рекламу, спрашивавшую, позаботился ли он о своих близких в завещании. С улыбкой он отметил, что угадал: именно это и рекламировали в перерыве. Он отключил звук, повернулся к гудевшей на столе кофе-машине и, как всегда, наполнил кружку по самый край, так что не пролить его было почти невозможно.

Держа кофе в одной руке и пульт в другой, он уже собирался выключить телевизор, когда заметил в правом верхнем углу экрана красный прямоугольник «Экстренные новости». В кухне было тепло благодаря полу с подогревом, но Алексу вдруг показалось, словно он провалился под лед замерзшего озера. Изображение на экране было зернистое – видимо, съемку вели с вертолета или квадрокоптера. Но сцена все равно была ясно различима. Железнодорожные пути окружены всевозможными машинами экстренных служб. Только два вагона оставались на рельсах. Остальные слетели под откос и лежали на боку грудой искореженных обломков, словно чья-то гигантская рука смахнула в сторону игрушечный поезд.

Пальцы едва повиновались, и Алекс трижды нажал не на ту кнопку, прежде чем наконец смог включить звук. Крушение могло произойти в любом месте страны, повторял он себе, пока глаза лихорадочно шарили по экрану в попытках выяснить, где произошла катастрофа. Звук телевизора наполнил кухню, а Алекс принялся читать бегущую строку под изображением. Ему казалось, что его сейчас вырвет. «В настоящее время власти сообщают по меньшей мере о четверых погибших». На экране не было ничего, что могло бы подсказать ему место происшествия. Он видел только поля, усеянные обломками поезда.

Глаза начинало щипать, но Алекс старался не моргать, чтобы не пропустить какую-нибудь важную подсказку – что-нибудь, что может показать ему, что трагедия затронула жизни других семей, но не его. Он понимал, что это эгоистичная мысль, но никак не мог от нее избавиться, напрягая слух, чтобы разобрать слова диктора сквозь заполнявший уши гул собственной крови.

– Мы возвращаемся на место утренней железнодорожной катастрофы. На данный момент у нас мало подробностей, однако известно о большом количестве пострадавших, а многие пассажиры до сих пор находятся под обломками. Поезд в семь сорок восемь из Норвича направлялся…

Кружка выскользнула из пальцев Алекса и разлетелась вдребезги по плиткам пола, с которого всего несколько часов назад Алекс вытирал разлитый сок. Осколки хрустели под ногами, протыкая тонкие резиновые подошвы, но он этого не замечал. Он слышал низкий пронзительный стон, который, как ему сначала показалось, доносился из телевизора. Потом Алекс, к собственному ужасу, понял, что на самом деле источником звука был он сам.

Не спуская глаз с экрана, он достал телефон. Перебирая неловкими пальцами список контактов, он позвонил Лизе. Ее голос на мгновение отогнал кошмар, пока Алекс не понял, что во второй раз за день он слышит запись.

– Лиза… – заговорил он голосом, который едва ли узнала бы даже его собственная жена. – Лиза, с тобой все в порядке? Я только что видел в новостях, что была авария. Пожалуйста, скажи, что все в порядке. Позвони мне. Милая, пожалуйста, позвони мне! – он повесил трубку.

Он не выпускал из рук телефон, крепко сжимая его в потных ладонях, но аппарат все так же упорно молчал. На экране телевизора замигал телефонный номер – один из тех, которые он видел при множестве других происшествий и по которому каждый надеется никогда не позвонить. «Для получения информации о родных или друзьях, которые могли находиться в поезде сегодня утром, пожалуйста, позвоните по телефону горячей линии, указанному на экране».

Трясущимися пальцами Алекс пытался нащупать в выдвижном ящике кухонного шкафчика хоть какую-нибудь ручку, но нашел лишь один из восковых мелков Коннора. Боясь хоть на мгновение оторвать взгляд от экрана телевизора, он сорвал лист бумаги с дверцы холодильника, не обращая внимания на магнит, отлетевший в другой угол кухни. Портить рисунок сына телефонным номером казалось неправильным, но то же можно было сказать и обо всем, что произошло за последние пять минут.

Первая попытка набрать номер не увенчалась успехом, как и вторая. Словно ему полностью отказала моторика. Мозг же, напротив, работал лихорадочно. Разные сценарии и образы проносились в голове со скоростью молнии и ужасающей четкостью, и Алексу оставалось только молиться, чтобы все это оказалось неправдой.

Трубку взяли только после седьмой попытки, и с каждым звонком он понемногу умирал. Голос на том конце звучал спокойно и уверенно, но его собственная паника теперь разгорелась вовсю, и ее никак не удавалось погасить.

– Пожалуйста, помедленнее, – спокойно произнес ответивший мужчина; Алекс пытался, но внутри него все просто бушевало: и сердце, и воображение, и ужас. – Вы уверены, что ваша жена была среди пассажиров поезда, потерпевшего крушение сегодня утром?

От огорчения Алекс едва не выругался. Разумеется, он был в этом уверен. Зачем же еще, черт побери, он стал бы звонить?!

– Да-да, – подтвердил он, прежде чем собеседник заговорил снова. – Лиза Стивенс. Она точно ехала в Лондон поездом в семь сорок восемь. Вы не знаете, с ней все в порядке?

Последовала пауза, и, казалось, все в кухне замерло. Алекс понимал, что это остановившееся мгновение он запомнит на всю оставшуюся жизнь.

– Простите, мистер Стивенс. В нашем списке ее нет.

– Что это значит? Что она не ранена? Что с ней все хорошо?

Сквозь профессионализм в голосе сотрудника горячей линии Алекс услышал нотки сочувствия.

– Это значит, что ее имени нет в списке пассажиров, который нам предоставила транспортная полиция. Но, как вы, думаю, понимаете, ситуация меняется каждую минуту. Мы постоянно получаем информацию о новых пассажирах.

– И что мне теперь делать? – в отчаянии спросил Алекс.

По его щекам струились слезы, и он даже не пытался скрывать, что плачет.

– Вы пытались дозвониться ей на мобильный, если он у вашей жены есть?

– Я сделал это первым делом! – сквозь слезы крикнул он в трубку. – Я… Простите… Я оставил ей сообщение немного раньше, но оно не отмечено прочитанным, она не берет трубку и не отвечает на голосовую почту. Если бы все было хорошо, она бы сразу связалась со мной. Она бы не захотела, чтобы я так беспокоился из-за нее.

– Я понимаю, как вы сейчас встревожены. Я дам вам контакты трех больниц, куда доставляют пострадавших. Вы сможете связаться с ними напрямую и выяснить, не привезли ли ее туда. И, пожалуйста, не считайте, что произошло самое худшее, только потому, что она не отвечает по телефону. В таких случаях люди часто теряют свои вещи. Теперь у нас есть ваша контактная информация, и если мы получим сведения о вашей жене, то сразу перезвоним.

Алекс едва успел добежать до туалета на первом этаже. Когда его так тошнило в прошлый раз, он списывал это на текилу, которую Лиза щедрой рукой добавляла в «маргариту». Тогда он вышел из туалета нетвердой походкой, как и сейчас, только на этот раз он не был пьян, а Лиза не ожидала его в кухне с извиняющейся улыбкой и холодным полотенцем, чтобы положить на лоб. Она… Она была… Он понятия не имел, где она была, и на какой-то ужасный миг ему показалось, что придется поспешно возвращаться в туалет. Но он не мог себе позволить роскоши блевать от ужаса. Нужно все выяснить.

Как правило, в каждой больнице его держали на проводе мучительную вечность. А когда возобновляли разговор, ответ всегда был один и тот же. Пациентка с таким именем к ним не поступала. Закончив последний звонок, Алекс стоял на кухне, покачиваясь. Хорошие это новости или плохие? Операторы больничных коммутаторов давали понять, что ситуация развивается и скорые постоянно привозят в приемное отделение новых пациентов.

– Что мне делать? – спрашивал он.

– Продолжайте дозваниваться, – отвечали ему.

Телевизор все еще работал, но громкость была убавлена до шепота.

– Ждите, – говорили ему всякий раз, когда он перезванивал.

Они что, шутят? Как он мог ждать, когда женщина, бывшая для него всем, исчезла в их системе, возможно ранена, возможно… Нет, об этом он думать не хотел, хотя и содрогнулся, словно пропустив сильнейший удар, когда бегущая строка на экране обновилась ужасным известием, что число погибших официально выросло до восьми.

– Привет, Алекс! Что это ты вдруг решил позвонить нам среди бела дня?

Ди, жена брата, нравилась Алексу с того самого момента, когда Тодд их познакомил, но сейчас говорить с ней не было никакого желания.

– Тодд дома?

Он понятия не имел, как она всего с пары слов поняла, что случилось что-то ужасное, но она явно оказалась проницательнее, чем думал Алекс.

– Что случилось?

Слова застряли у него в горле, и ему показалось, что второй раз он уже не сможет этого повторить.

– Ди, пожалуйста, дай трубку Тодду.

В трубке раздался стук, потом голоса и тяжелый топот человека, идущего по коридору к телефону.

– Алекс? – В голосе старшего брата слышалась тревога, и, наверное, поэтому слезы, которые Алекс надеялся сдержать, полились вновь.

– Лиза… – хрипло прошептал Алекс. – Произошла катастрофа.

– Что? На выставке?

Тодд был в замешательстве, и Алекс вдруг осознал, что не сможет произнести слова, застрявшие в глотке и грозившие его задушить.

– Включи новости, – тихо сказал он, прислонившись к стене, и услышал, как брат передает его просьбу Ди.

Он услышал вскрик невестки и за ним – приглушенный звук, с каким человек прикусывает сжатый кулак, чтобы сдержать рыдания.

– Боже!.. – дрожащим голосом выдохнул Тодд.

– Я не могу добиться от властей никакой информации. Она могла оказаться в любой из трех больниц, или может все еще оставаться под обломками, или она… она…

Закончить это предложение он не смог бы никогда.

– Что мы можем сделать?

За этим Алекс и позвонил. Потому что из них двоих именно Тодд всегда все продумывал и инстинктивно понимал, как следует поступить. Алекс, по его собственному признанию, в молодости постоянно порол горячку. Чтобы изменить его и превратить в человека, каким он стал сейчас, потребовалось появление в его жизни некоей прекрасной девушки, любящей астрономию, книги и его.

– Я знаю, что ты ближайшие несколько дней не работаешь. Ты не мог бы забрать сегодня Коннора из школы? Мне нужно ехать.

– Куда?

– По больницам. На место катастрофы. Не знаю… Я просто должен ее найти.

– Спокойно, придержи коней, братишка. Переведи дух.

– Не могу, пока не буду уверен, что с ней все в порядке.

В трубке наступила тишина, и Алекс понял, что брат сейчас плотно прижимает трубку к груди, разговаривая с Ди.

– Ладно. Вот как мы поступим. Ди заберет Коннора из школы и отвезет к нам. Он сможет поиграть с Мэйзи, пока ты не вернешься… пока вы с Лизой не вернетесь, – поспешил поправиться он.

Оговорка не осталась незамеченной.

Тодд продолжал голосом, не терпящим возражений:

– Я тебя одного на поиски не отпущу. Подожди минут двадцать, я тебя подберу. Поедем вместе.

Алекс даже не почувствовал, как подогнулись колени, он просто понял, что соскальзывает по стене.

– Спасибо… Спасибо… Спасибо…

– Крепись, братишка. Я уже в пути.

Тодд сдержал слово. Они жили достаточно далеко, чтобы считать двадцать минут оптимистичным сроком, но Тодд уложился в семнадцать.

Бо́льшую часть этого времени Алекс провел, расхаживая по кухне и с ужасом следя за новостями, не в силах оторваться от экрана. Ничего нового не было ни по телевизору, ни в интернете, но он просматривал один и тот же видеосюжет раз за разом, изо всех сил стараясь разглядеть лицо жены среди пострадавших, которых извлекали из-под обломков. И всякий раз, когда ему это не удавалось, паника только усиливалась.

Гравий с дорожки полетел во все стороны, когда Тодд влетел на нее на полной скорости и резко остановил машину рядом с машиной Алекса. В окно Алекс увидел, как брат бросился бегом к входной двери с такой скоростью, какой не показывал даже во время игры в сквош. Алекс распахнул дверь прежде, чем Тодд успел схватиться за блистающий медью дверной молоток.

Они столкнулись, словно два магнита, обнявшись так крепко, как не обнимались с похорон отца, умершего четырьмя годами раньше.

– Все будет хорошо, Алекс. Я уверен.

Только брат был способен понять по хриплому голосу Тодда, что тот вовсе не был ни в чем уверен. Когда они были мальчишками, Алекс боготворил старшего брата и верил каждому его слову. Ему хотелось, чтобы и сейчас все было точно так же, но, судя по всему, на этот раз дела обстояли совсем иначе.

– Едем?

Алекс кивнул и закрыл за собой дверь, даже не позаботившись вернуться и выключить телевизор или проверить, закрыта ли дверь на замок. Такое беспечное отношение к безопасности дома огорчило бы Лизу, которая постоянно все перепроверяла. Почему его всегда так раздражала эта черта ее характера? Алекс задался этим вопросом, садясь на пассажирское сиденье, и пообещал себе больше никогда на это не злиться. Это была первая из множества сделок, которые он заключил сам с собой за два с половиной часа поездки в Лондон. Он решил, что Лиза может и не узнать образец добродетели, в который Алекс решил превратиться. Его губы изогнулись в гримасе – самом близком подобии улыбки, которое он был способен изобразить, пока снова не увидит жену.

Тодд всегда был осторожным водителем, законопослушным гражданином, хотя это и никак не связано с его профессией юриста. Таким уж родился. Если бы Алекс не был в таком смятении, то поразился бы, как быстро его брат набирает разрешенную скорость на каждой дороге, а потом втапливает педаль газа еще чуть сильнее. Но пока Тодд собирал все возможные штрафы за превышение скорости, Алекс не выпускал из рук телефон. Он по очереди обзванивал больницы, позволяя себе лишь десятиминутную передышку между каждой серией звонков, после чего повторял все сначала.

Тодд не говорил ничего, но его руки все крепче сжимали руль с каждым безрезультатным звонком. Они не доехали до Лондона миль двадцать, когда Алекс получил, наконец, долгожданное известие.

– Лиза Стивенс? Да. Ее только что доставили в больницу Святого Марка.

От облегчения Алекс на секунду лишился дара речи, словно получил удар под дых.

– Она там? Слава богу! Как она? Она ранена?

Тодд на миг оторвал глаза от дороги и бросил на Алекса полный облегчения взгляд.

Последовала затянувшаяся и оттого неловкая пауза, прежде чем оператор ответил.

– Очень жаль, но у меня нет подробной информации о состоянии пациентки. Судя по записям, ее сейчас направляют в отделение интенсивной терапии.

Все надежды Алекса на мелкие ссадины или хотя бы перелом руки или ноги тут же сдуло настоящим торнадо, и они сменились новым уровнем тревоги.

– Наверное, плохо дело, если ее везут в реанимацию.

Тодд смотрел на дорогу, а спидометр показывал, что они едут чуть медленнее 130 километров в час.

– Необязательно, – осторожно ответил старший брат. – Возможно, им нужно как следует ее обследовать, оценить состояние.

Стоило машине оказаться в пригородах Лондона, неизбежная дорожная чехарда превратила их путь в сводящую с ума череду коротких рывков.

– Как думаешь, позвонить им еще раз? – спросил Алекс, беспокойно поглядывая то на окружающие машины, то на часы.

В Алексе не осталось почти ничего от уверенного в себе мужа и отца, человека, привыкшего решать вопросы без посторонней подсказки. События этого утра сорвали с него все покровы, почти начисто лишив способности воспринимать информацию, не говоря уже о ясности мышления. Он надеялся, что сегодня ему больше не придется принимать важных решений, сомневаясь в том, что сможет это сделать.

– Судя по картам, нам ехать всего двенадцать минут. Лучше успокоиться и посмотреть на месте, как дела.

Не успела машина остановиться у главного входа больницы Святого Марка, как Алекс выскочил и бросился к дверям.

– Я оставлю машину на стоянке и догоню!

Тодду пришлось кричать ему вслед из-за воя сирен, который, казалось, доносился отовсюду. Но Алекс уже проскочил вращающиеся двери больницы.

Если в вестибюле и был какой-то порядок, то Алекс его не увидел. Он видел вокруг только хаос и беспомощно стоящих людей, выражение лиц которых по большей части напоминало его собственное. Некоторые сжимали в руках фотографии близких и с отчаянным видом показывали их проходящим в надежде, что кто-нибудь узнает изображенных на них людей. Другие держались тесными группами и тихо плакали.

В вестибюле для желающих получить информацию о пассажирах поезда был установлен отдельный справочный стол, рядом с которым на стене висела криво написанная от руки табличка. Идя через вестибюль, Алекс чувствовал, что его сердце стучит как отбойный молоток. За столом сидели двое сотрудников больницы, и, судя по виду, это был один из худших дней за все время их работы.

Пожилая пара, уже стоявшая у стола, обнимала друг друга так крепко, что было невозможно определить, кто из них кого поддерживает.

– Наш сын… Он был в поезде, – обреченным голосом спросил мужчина. – Никто не может сказать, где он. Пожалуйста, помогите!

Работница регистратуры посмотрела на экран компьютера, потом взяла стопку планшетов со стола. Список имен оказался пугающе длинным. Алекс осмотрелся по сторонам и встретился взглядами с отчаявшейся пожилой парой – старики казались слишком старыми и дряхлыми, чтобы выдержать дурную весть. Он вздрогнул, представив, что бы сам чувствовал, если бы разыскивал сейчас Коннора, а не Лизу. Ему казалось, что он уже достиг самого дна этого кошмара, а тут он с удивлением обнаружил, что и это еще не предел.

Вторая работница регистратуры подозвала его, и Алекс заговорил, даже не дойдя до нее. Она сразу протянула руки к клавиатуре, но ее пальцы двигались неторопливее, чем хотелось бы Алексу. После стольких часов пути он был всего в нескольких минутах от встречи с Лизой, и разлука с ней казалась ему пыткой.

– Да, вот она, – работница взяла трубку телефона. – Сейчас я позвоню в отделение и попрошу кого-нибудь спуститься и проводить вас.

Алекс замотал головой.

– Не беспокойтесь. Просто скажите, на каком она этаже. Я сам найду.

Администратор встревожилась, но Алексу было плевать, если он нарушает какое-то больничное правило. Он больше не мог ждать. Пожилой мужчина коротко кивнул ему и снова повернулся к тихо плачущей жене.

– Это на пятом этаже. Но вам следует…

Алекс уже отвернулся от стола, оглядывая вестибюль в поисках лифтов или лестницы. Он задержался лишь на секунду, чтобы обратиться к пожилой паре:

– Надеюсь, вас ждут хорошие новости.

Мужчина с редеющими седыми волосами и полным страха взглядом сочувственно кивнул.

– Надеюсь, тебя тоже, сынок.

Возле лифтов собралась толпа. Посетители с букетами цветов терпеливо стояли и смотрели, как работники больницы направляются по своим обычным делам, словно в этот день не изменился мир. Никого, казалось, не беспокоило, что все лифты были еще как минимум в десяти этажах от вестибюля. Но это беспокоило Алекса. Очень беспокоило.

Он развернулся и рванул через двустворчатые двери, которые вели на лестницу. После нескольких часов беспомощного сидения в машине он с энтузиазмом взлетел по лестнице, перескакивая через две-три окованные сталью ступеньки. Он бежал к жене, сокращая, наконец, расстояние между ними, и решил, что ни за что не уйдет, когда окажется рядом с ней.

Попасть в палату оказалось сложнее, чем в Алькатрас. Две двери открывались только по звонку, и, преодолев их, Алекс тут же столкнулся с мускулистым медбратом, походившим скорее на вышибалу из ночного клуба, чем на медицинского работника. Алексу вдруг захотелось проскочить мимо него и броситься по коридору, выкрикивая имя Лизы. Он покачал головой, решив, что, наверное, и в самом деле сходит с ума от тревоги.

– Мистер Стивенс? – спросил медбрат.

– Я… Да, меня зовут Алекс Стивенс. Моя жена у вас?

То, что администратор из регистратуры успела позвонить и предупредить о посетителе и это привело к задержке, было лишь досадной мелочью, которая обрела значение лишь позднее. Пока же единственной заботой Алекса было добраться до Лизы без дальнейшего промедления.

– Да, она у нас. Я вас провожу.

Этих слов Алекс ждал все утро, и все же, пока он следовал за медбратом по скрипучему линолеумному полу, шаги давались с необъяснимым трудом.

– Что с ней? Она сильно пострадала?

Медбрат замедлил шаг и положил ладонь – оказавшуюся размером с медвежью лапу – на плечо Алекса.

– Полную информацию о травмах вашей жены расскажет врач, – сказал он, неосознанно шаря взглядом по пустому коридору, словно надеясь, что чудесным образом объявится кто-то, способный более подробно ответить на вопросы Алекса.

– У Лизы множественные травмы, – начал он медленно, словно уже понимая, что Алексу будет трудно понять его слова. – Насколько мы знаем, она была в одном из первых вагонов, на которые при крушении пришелся основной удар.

Мысленно Алекс снова увидел выпуск новостей и раздавленные и искореженные вагоны возле путей. Не в силах видеть сочувственное выражение на лице медбрата, Алекс опустил взгляд и принялся рассматривать табличку с именем на его накачанной груди. «Деклан О’Киф», – прочитал он и понял, что до этого даже не замечал сильного ирландского акцента.

– Вашу жену перевели в наше отделение из-за черепно-мозговой травмы.

Алекс покачнулся, и рука медбрата теперь была нужна ему больше для поддержки, чем для спокойствия. Черепно-мозговая травма? Это был новый кошмар.

– Прежде чем я проведу вас к ней, я должен предупредить, что сейчас она подключена к аппаратуре. Люди не всегда реагируют адекватно, если не ожидают этого, и…

– Но с ней ведь все будет в порядке? Она поправится?

В голосе Алекса послышались озлобленные и обвиняющие интонации, но Деклан был достаточно силен и опытен, чтобы не обращать на это внимания. Алекс решил, что тому уже далеко не в первый раз приходится с таким сталкиваться.

– Дальше вам нужно будет поговорить с лечащими врачами Лизы. Как только я отведу вас к ней, поищу кого-нибудь, кто с вами поговорит, – с виноватым видом сказал он. – Полагаю, вы представляете себе, какое безумие здесь сегодня творится.

Зубы Алекса были стиснуты с такой силой, что, наверное, вот-вот могла треснуть эмаль, и он с трудом процедил:

– Пожалуйста, просто отведите меня к ней. Наверное, ей страшно в полном одиночестве.

Его предупреждали. Деклан сделал все, чтобы подготовить его, и все же слова «черепно-мозговая травма» и «аппаратура» не помогли Алексу сдержать душераздирающий страх, который он ощутил, оказавшись в крошечной комнатушке, где лежала его жена. Он пошатнулся перед дверью, а потом, когда все же сумел шагнуть через порог, ему показалось, что он вошел в шахту лифта и не обнаружил ожидающей его кабины.

Он обернулся к Деклану.

– Она не может дышать сама? Она на искусственном дыхании?

Деклан медленно кивнул.

На негнущихся ногах, еле способных поддерживать его, Алекс пересек палату и подошел к койке, на которой неподвижно лежала единственная женщина, которую он любил в своей жизни. Больше всего потрясала ее неподвижность. Лиза никогда не бывала неподвижной. Даже во сне она неизменно перетягивала на себя одеяло и таскала подушки. Сейчас она больше напоминала восковую фигуру, и это казалось совершенно невозможным. На подбородке уродливо темнел синяк, но куда большее потрясение вызывала пластиковая дыхательная трубка, вставленная между губами, которые он целовал считаные часы назад. С растущей тревогой он позволил взгляду двинуться дальше, к огромному бинту, охватывавшему ее голову. Повязка была такой толстой, что голова казалась почти бесформенной.

– Лиза, детка, я здесь. Это я, Алекс.

Он наклонился и поцеловал Лизу в щеку, не отрывая взгляда от ее закрытых глаз, напоминавших глаза фарфоровой куклы. Он взял ее за руку, протянув ладонь между змеящихся проводов и трубок, подсоединенных к невероятному множеству аппаратов и мониторов. Лиза, наверное, смогла бы сказать ему, как называется каждое приспособление. Она обожала смотреть по телевизору фильмы про больницы, а вот Алекс был к ним безразличен. Он был совершенно неподготовленным к тому, чтобы оказаться в одном из таких фильмов.

Ладонь Лизы оставалась неподвижной, когда он попытался сплести свою ладонь с ее, и даже когда он слегка сжал ее руку, то не почувствовал знакомого ответного пожатия. Заметно дрожащими пальцами он робко коснулся ее гладкой щеки.

– Она… Она меня слышит? Она приходила в сознание после того, как ее привезли?

Деклан посмотрел на него с подавленным видом, не желая врать, но и равным образом не желая лишать Алекса последней спасительной соломинки, за которую тот хватался, словно утопающий.

– Она так лежит с тех пор, как поступила в больницу, – ответил он, осторожно подбирая слова. – Но вам определенно следует говорить с ней.

С ловкостью волшебника он подхватил пластиковый стул и подставил его Алексу.

– Садитесь, – предложил он и помог Алексу опуститься на стул. – Я вернусь, как только смогу.

Алекс подтащил стул поближе к изголовью, словно эти бесценные несколько сантиметров были способны все изменить.

– Детка, пора вставать…

Слова, которыми он будил Лизу по утрам, показались неуместными. Их следовало произносить шепотом в тихой гавани их постели, под толстым одеялом, а не в больничной палате под писк машин. Но вдруг именно они и станут ключом, открывающим дверь, за которой томится его жена?

– Пожалуйста, милая, открой глаза. Скажи, что с тобой все в порядке и все будет хорошо.

Слезы капали на их переплетенные ладони. Он ощутил вкус соли на ее коже, прижавшись губами к запястью и утешаясь ровным биением пульса.

Звук торопливых шагов заставил его резко выпрямиться и обернуться к двери, не заботясь о том, что по щекам катятся слезы. Его тело загудело от напряжения, когда он приготовился увидеть в дверях белый халат, но белым у вошедшего было только лицо. Оно было цвета выбеленной кости.

– Господи! Вот черт! – Тодд не был склонен ни к религиозности, ни к сквернословию, и это невольное восклицание подтвердило Алексу, что все именно так плохо, как ему представлялось.

Тодд неверными шагами подошел к койке, поочередно глядя на невестку и брата, который на вид состарился лет на двадцать за то время, которое понадобилось, чтобы припарковать машину на многоэтажной стоянке.

– Как она?

Страх, поселившийся в глотке Алекса, сдавливал горло, и с губ срывались лишь беспомощные нечленораздельные звуки. Только с третьей попытки ему удалось произнести:

– Я еще не видел доктора. Мне сказали, что пришлют кого-нибудь.

Тодд кивнул и встал рядом с ним, наблюдая за аппаратурой, за лежащей без сознания женщиной и полным отсутствием работы медиков. Он был человеком логики, как и полагалось в его профессии, но сейчас осознал, что молится, чтобы его толкование происходящего оказалось ошибкой.

В телефоне оказалось три сообщения от нее. Они все были невероятно длинными, а это значило, что у нее ушла прорва времени, чтобы их написать. Почему-то мама так и не освоила искусство пользоваться большими пальцами при наборе текста. Наверное, дело в возрасте. Сообщения имели безупречную пунктуацию, разбивку на абзацы, красные строки и даже парочку двоеточий – все в нужных местах. «Библиотекарь – это на всю жизнь», – с улыбкой подумала я.

Я вышла с телефоном в свой садик размером с почтовую марку – там сигнал был лучше. Деревянная скамейка, стоявшая в солнечном углу, приятно грела спину, пока я ждала, чтобы мама взяла трубку.

– Молли! – Понятия не имею, каким образом можно вложить столько тревоги в одно лишь мое имя, но у мамы это получалось. – Почему ты звонишь мне по телефону?

– Потому что именно для этого их и придумали, – ответила я.

Шутить я по умолчанию начинала всякий раз. Только иногда забывала, что мама не всегда воспринимает мой юмор.

Она зацокала языком, как, наверное, поступали викторианские вдовицы.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты должна писать сообщения, чтобы до тебя могли дозвониться по более важным поводам. Например, из больницы.

– Мам, если я кому-то понадоблюсь настолько срочно, то они не перестанут звонить, если я разговариваю по другой линии.

– Не нужно лишний раз рисковать.

Я тихо вздохнула. Спорить с ней не было смысла. Бесполезно уговаривать ее успокоиться и не тревожиться обо мне. «Я – твоя мать. Я обязана беспокоиться». Она говорила это так часто, что эти слова стали больше напоминать жизненный принцип. Она определенно посвящала этой задаче всю свою энергию на протяжении последних полутора лет, с того самого дня, как мне поставили диагноз.

В семьдесят лет ей следовало бы разносить друзей в пух и прах в бридж или вист, или играть в кегли, или, наконец, отправиться в круиз, который она давным-давно себе пообещала. Вместо этого она вернулась лет на двадцать назад, в то время, когда главным делом ее жизни была забота о маленькой девочке. Тот факт, что «маленькая девочка» недавно отметила тридцать первый день рождения, похоже, не имел для нее ни малейшего значения.

– Как было вчера в школе?

– Печально, трогательно и волнительно, – к горлу вдруг подступил ком. – Труднее, чем я ожидала, мам.

– Конечно, милая. – Я сама открыла эту дверь, поэтому не могла винить ее за то, что она попыталась протиснуться. – Наверное, самое время мне погостить у тебя. Совсем ненадолго, только чтобы поддержать боевой дух.

Я сухо улыбнулась. Следовало бы уже давно научиться избегать подобных ловушек в разговоре, но тут я сама на нее напоролась.

– Мы уже сто раз об этом говорили, мам. Я не хочу, чтобы ты отказывалась от собственной жизни из-за меня.

– Моя жизнь не будет значить для меня ничего, если в ней больше не будет тебя.

Вот этого я никак не ожидала. Стоило только подумать, что я все уложила в голове, что я примирилась со своей участью, невидимый кинжал проник между ребер в самое сердце. Мое еле живое сердце.

– Брось, мам. Мы же договорились – нельзя терять духа. Все будет хорошо. И мне не нужно, чтобы кто-нибудь за мной ухаживал…

«Во всяком случае, пока», – мысленно добавила я.

– К тому же что будет с Берти, если ты уедешь ко мне?

Это было нечестно, но я знала, как она любит своего маленького вест-хайленд-уайт-терьера. Когда пять лет назад умер папа, я купила ей этого вздорного песика в качестве компаньона, даже не предполагая, что он станет для мамы новой любовью всей жизни. Ни для кого не составляло секрета, что Берти никогда не питался кормом из магазина и что он спал поверх одеяла на той половине кровати, которая когда-то принадлежала папе. Я не могла ее в этом винить, зная по собственному опыту, что к пустой половине двуспальной кровати привыкаешь не сразу.

– В общем, я собрала чемодан. Просто на всякий случай.

Я подумала о собственном чемодане, тоже упакованном и лежащем на дне платяного шкафа. Статистически намного вероятнее, что он вконец запылится, чем мне когда-нибудь понадобится достать его оттуда.

– Могут пройти еще годы, мама, – осторожно напомнила я ей.

Мы читали одни и те же книги. Она знала это не хуже меня.

– А может быть, и пять минут, – возразила она.

Я открыла холодильник и равнодушно уставилась на аккуратно разложенные по полкам упаковки с готовой едой. Трудно проявить неравнодушие к тому, что я едва ли смогу определить на вкус после того, как оно покинет микроволновку. Во времена не такие уж и давние кулинария была моим любимым досугом. Я могла часами перелистывать поваренные книги, наслаждаясь самим процессом планирования, закупки продуктов, а потом – их приготовления.

– А ты в курсе, что постепенно становишься похожей на домохозяйку пятидесятых? – поддразнивала меня Кира, наблюдая, как я вырезаю рецепты из журнала в учительской.

– Мне доставляет удовольствие готовить дома своими руками. К тому же Тому это очень нравится.

– Ну, это уж точно. Он определенно нашел в тебе настоящее сокровище, подруга. Если у этого мужика хотя бы половина мозга на месте, он тебя никогда не отпустит.

Но в конце концов он отпустил. Или я его отпустила. Я так и не поняла толком, что именно произошло.

Желание готовить исчезло вместе с аппетитом и энергией. Плюс – моя талия никогда не была такой тонкой. Минус – исчезла обнимавшая ее рука, которая могла это заметить.

Алексу казалось, что миновало несколько часов, прежде чем к ним пришли поговорить. Но Тодд знал, что на самом деле врач появился через пятьдесят шесть минут. Он считал рывки минутной стрелки на настенных часах.

– Мистер Стивенс…

Братья обернулись при упоминании их фамилии. Врач был высокий, темноволосый, с густыми бровями, сросшимися над переносицей. Подбородок покрыт щетиной несколько более длинной, чем полагалось бы во второй половине дня. Судя по всему, он был на ногах уже очень долго.

Наверное, по степени отчаяния на лицах ему оказалось нетрудно определить, который из мистеров Стивенсов муж женщины, лежавшей на койке. Врач подошел к Алексу и с официальным видом протянул руку.

– Мистер Стивенс, я – доктор Ллойд-Гордон. Я возглавляю группу, которая сегодня оказывала помощь вашей жене.

Алекс еле сдержался, чтобы не упрекнуть его в том, что, кроме Деклана, несколько раз заходившего в палату, Лизой никто не занимался.

– Прошу прощения, что вам пришлось так долго ждать. Понимаю, как вы беспокоитесь.

Неприязнь Алекса к медикам проявлялась в разных видах, в том числе и через злость.

– Почему они ничего с ней не делают?! – возмущенно говорил он Тодду ранее, пока они ожидали прихода врач. – Разве они не должны делать ей операцию, лечить ее?

– Не знаю, – отвечал Тодд, понимавший не больше, чем его младший брат. – Может быть, нужно подождать, пока ее состояние стабилизируется или что-то еще?

Они произносили слова, которых сами не понимали, и это осознание отравляло и без того бесконечное ожидание.

– Мы можем переговорить в более тихом месте? – предложил доктор Ллойд-Гордон, коротко кивнув Деклану, снова вошедшему в палату.

– Нет, – тихо проворчал Алекс, словно загнанный в угол зверь. – Я очень не хочу оставлять Лизу одну.

Он посмотрел на неестественно тихую жену, женщину, которая никогда не сидела на месте, никогда не молчала. Казалось маловероятным, что она вообще заметит, если он выйдет из палаты, но ему все равно не хотелось выходить. Алекс уже понял, какого рода новости сообщают в «более тихих местах», и совершенно не был готов туда идти.

– Мы можем поговорить прямо здесь?

Врач ответил кивком и посмотрел на Деклана, который закрыл дверь. Мгновение, пока четверо мужчин смотрели друг на друга, тянулось бесконечно долго. Доктор Ллойд-Гордон откашлялся, но Алекс, к собственному удивлению, заговорил первым.

– Плохие новости, да?

Доктор Ллойд-Гордон тихо вздохнул. Алексу показалось, что в этом вздохе прозвучало облегчение.

– Да, мистер Стивенс. Боюсь, так и есть. Ваша жена в крайне тяжелом состоянии. Я понимаю, вам трудно будет это принять и…

– Насколько тяжелом? – перебил его Алекс.

Он решил: что бы доктор ни собирался сказать, это не могло быть хуже, чем пытка неизвестностью. Но оказалось хуже.

– Говоря простым языком, при крушении поезда Лиза получила катастрофическую черепно-мозговую травму.

«Катастрофическую…» Это слово привычнее слышать в новостных репортажах о циклонах, землетрясениях или цунами. Но оно совершенно неуместно в отношении молодой жены и матери, которую ожидал один из лучших дней в профессиональной жизни. Как она оказалась здесь? Как все это с ними произошло?

– Но вы же сможете все исправить? – спросил Алекс, прекрасно понимая, что из-за отчаяния в голосе его вопрос звучит так, будто он просит механика починить машину, а не вернуть здоровье любимой женщине.

– Лиза получила тяжелейшие травмы, – доктор замолчал, и его слова отыскали самый темный уголок в сердце Алекса, пустив там глубокие корни. – Специалисты скорой на месте происшествия стабилизировали ее состояние. После поступления в больницу мы поместили ее на искусственную вентиляцию легких, и сейчас аппарат фактически дышит за нее.

– И она может оставаться на искусственном дыхании, пока снова не начнет дышать сама?

– Простите, но вы должны понять: Лиза не оправится от травм.

Мир раскололся, и Алекс почувствовал, что падает в бездонную пропасть с неприступными стенами.

– Но вы же можете что-то сделать? Вы не можете просто так поставить на ней крест! – Алекса душили отчаяние и страх. – У нас маленький сын. Его зовут Коннор.

К собственному стыду, он понял, что хлопает себя по карманам в поисках бумажника, желая показать врачу фотографию сына, словно это может что-то изменить.

– Ему всего шесть. Ему еще нужна мама, – добавил Алекс, запинаясь. – Нам обоим нужна.

Он услышал всхлипывание, но, проведя ладонью по щеке, Алекс с удивлением обнаружил, что она сухая. Больше, чем слова врача, больше, чем картина перед его собственными глазами, осознанию ужасной реальности помог тихий плач Тодда.

– Когда Лизу утром доставили к нам в отделение, мы со старшим коллегой провели ряд тестов. Эти тесты должны определить степень нарушения функций мозга.

Алексу не было нужды спрашивать о результатах. Его умница-жена, в жизни не провалившая ни единого теста, на этот раз явно не справилась.

– Мы намерены провести повторные тесты, чтобы подтвердить выводы.

Их отвели в маленькую и безликую комнатушку. Казалось, прошла вечность, и все же осторожный стук в дверь, возвестивший о возвращении доктора Ллойд-Гордона, Деклана и незнакомой женщины, раздался слишком рано. Нужды в словах не было: их лица и жесты говорили сами за себя, распространяя правду вокруг, словно ядовитый газ.

– Нет-нет-нет… – закачал головой Алекс, отказываясь верить в это. – Она же еще теплая. Она дышит. Я чувствовал ее пульс.

– Это заслуга машин, – пояснил доктор.

Теперь его голос звучал иначе: твердый, не оставляющий места надеждам.

– Мне очень жаль, но результаты повторных тестов однозначны. Лиза мертва. Нарушение функций мозга необратимо. Она не вернется.

Его слова рвали ткань мира Алекса в клочья, словно острые осколки стекла.

– Нам нужно время, – произнес Тодд, взяв на себя ответственность, на что Алекс больше не был способен.

– Ты знал, да? – хрипло спросил Алекс, когда они на негнущихся ногах шли по коридору обратно в палату Лизы.

Даже доживи Алекс до ста, ему не забыть, как Тодд медленно повернулся к нему, глядя полными боли глазами.

– Ты ведь тоже?

Алекс кивнул, ковыляя к койке. Тодд неловко попятился прочь из палаты, бормоча, что нужно «все уладить». Алекс даже не посмотрел на брата.

– Я вернулся, милая, – произнес он дрогнувшим голосом, поняв, что больше никогда не скажет ей этого, открывая входную дверь, и что больше никогда дом не наполнится ее смехом, и что он больше никогда не сможет заглянуть в ее прекрасные голубые глаза, чтобы увидеть в них отражение собственной любви.

Алекс ощутил горечь тысяч признаний, которые уже никогда не произнесет, и под тяжестью будущего без любимой его колени подогнулись.

Не обращая внимания на стул возле койки, он пристроился на краешке матраса и обнял неподвижную жену. Очень осторожно он привлек ее к себе, устроив так, как она любила спать, – прижавшись щекой к его груди.

Дождь все не прекращался, и прозрачные слезы текли по стеклу. Он смотрел на струи воды, чувствуя, как поднимается и опускается грудь Лизы. Больше им никогда не лежать так вместе.

– Дождь идет… – прошептал он бесценной безмолвной оболочке, лежавшей в его объятиях.

Она покинет его сегодня, в дождь. Наверное, так всегда и было суждено, потому что именно так они и познакомились – под дождем…

Если бы Алекс не был таким никудышным кавалером, то никогда бы не познакомился с Лизой. Они с Анной познакомились на работе и встречались уже около месяца, и после семи свиданий ему казалось, что прекрасно понимали друг друга. Но оказалось, что они говорили на разных языках. Алекс не подозревал, что к этому времени уже должен был вкладывать в отношения намного больше усилий. И эти претензии были, пожалуй, обоснованны. Случалось, что он забывал перезвонить или опаздывал на свидания.

Силясь доказать, что он не полный неудачник, он решил устроить этим вечером сюрприз для Анны. Он купил клетчатое одеяло для пикников, бутылку дорогущего красного вина и два билета на спектакль «Ромео и Джульетта» в театре под открытым небом.

Днем он написал ей сообщение со всеми подробностями, а за пятнадцать минут до того, как началось повествование о событиях, происходивших «в Вероне пышной», Анна прислала ответ. В котором объявила, что расстается с ним. Возможно, Алекс этого и заслужил, но можно было обойтись и без дополнительной информации о том, что теперь она спит с парнем, снимавшим комнату в той же квартире, который ей всегда втайне нравился.

Актеры уже собирались начинать, и было слишком поздно тревожить публику по соседству, собирая вещи, поэтому Алекс открыл бутылку вина, улегся на одеяле и изо всех сил старался сделать вид, что пьеса ему интересна. Он пообещал себе, что уйдет в антракте. Но к началу второго акта с удивлением обнаружил, что ему нравится Шекспир. Кто бы мог подумать!

Дождь налетел внезапно, ошеломив и публику, и актеров. И не ласковый летний дождик, а потоп библейских масштабов. Джульетта еще стойко отыгрывала роль на балконе, когда режиссер вышел и объявил, что представление придется прервать.

Люди бросились во все стороны, словно дождь был им в новинку. Бросив намокшее одеяло, Алекс подхватил бутылку с вином и поспешил укрыться под ветвями высокого дуба. Он отряхивался, как собака, и пытался протереть залитые водой глаза, когда под деревом к нему присоединилась такая же промокшая представительница публики.

– Вы позволите? – спросила она, указывая на сухое место под ветвями, словно Алексу принадлежало исключительное право на это место.

– Конечно, – пожал плечами Алекс.

Она улыбнулась ему, убирая с лица намокшие волосы. Они были длиной до плеч и, скорее всего, светлые, когда сухие. Они стояли рядом и любовались дождем. Девушка оказалась высокая, почти одного с ним роста, и, судя по подтянутой фигуре, видела спортзал не только на картинке. Однако на сто процентов не в его вкусе. Алексу всегда нравились невысокие фигуристые брюнетки – тут он с сухой усмешкой вспомнил об Анне.

– Думаете, скоро перестанет?

Он выглянул из-под листвы. Дождь, скорее, усиливался.

– Не думаю. Похоже, будет лить весь вечер.

– Черт! – фыркнула она и очаровательно покраснела, словно сказала какую-то непристойность.

Не тогда ли он впервые разглядел ее как следует и понял, что она ему нравится?

На ней была тонкая длинная юбка, которая, намокнув, облепила бедра, и легкая футболка, со всей очевидностью показывавшая, что ее владелица не потрудилась надеть лифчик. С некоторым усилием Алекс заставил себя смотреть не ниже подбородка девушки.

– Вам не холодно? – спросил он.

В вопросе не было особой необходимости – ее зубы отбивали ритм не хуже маракасов. Не дав ей возможности ответить, он снял с себя джинсовую куртку и накинул ей на плечи.

Она благодарно улыбнулась, и внутри у него все перевернулось. Алексу вдруг захотелось, чтобы дождь не прекращался, чтобы он продолжал лить, давая им возможность оставаться под деревом весь вечер.

– Итак, вам нравится эта история о влюбленных, рожденных под несчастливой звездой? – спросил он, понимая, что выглядит идиотом, но не в силах этому помешать.

Ему просто хотелось, чтобы она оставалась рядом, говорила с ним.

Она оказалась достаточно добра, чтобы не рассмеяться над его неуклюжей попыткой завязать разговор.

– Мне нравится все, что связано со звездами, – с таинственным видом ответила девушка. – Я изучаю астрономию.

– А… Интересно. Кстати, по гороскопу я – Дева.

В голове мелькнула мысль: «Не рановато ли для флирта?», но Алексу было все равно. Было в этой девушке что-то особенное.

– Астрономию, не астрологию, – поправила она, еле сдерживая улыбку.

– Я знаю.

Их взгляды встретились, и отвести глаза оказалось намного труднее, чем следовало бы.

– Кстати, меня зовут Алекс.

– Лиза, – представилась она.

Он посмотрел на небо, которое было по-прежнему восхитительно полно туч.

– Попробуем добежать до укрытия? На той стороне парка есть паб, где мы могли бы обсушиться… И, может быть, немного выпить?

Его сердце колотилось так, словно он впервые приглашал девушку на свидание.

Она согласилась без колебаний – что тоже было совсем не в ее характере, как Лиза призналась потом.

Земля была мокрая и скользкая, и, чтобы девушка не упала, он взял ее за руку. К тому времени, когда они добежали до паба, Алекс уже понимал, что никогда не захочет ее отпустить.

– Они снова хотят с нами поговорить, – тихо произнес Тодд, положив ладонь на руку Алекса.

– Зачем? Что еще они могут сказать?

У Тодда была крепкая хватка. Он переключился в режим борьбы со стрессом, и Алекс решил, что брату стало лучше от осознания, что ему есть чем заняться. Он позвонил всем, кому необходимо было позвонить, и долго торчал в коридоре, разговаривая по мобильнику с Ди. Алекс понимал, что брат дает ему время попрощаться с женой. Если бы даже ему были отведены десятилетия, этого времени было бы недостаточно.

Когда Тодд вернулся в палату, он хотя бы смог заверить брата, что Коннор радостно играет со своей двоюродной сестренкой Мэйзи. Мальчику ничего не рассказывали о произошедшем.

– Как я ему об этом скажу? – сокрушался Алекс, запинаясь на каждом слове. – Как можно объяснить такое ребенку?

– Давай все по порядку, – благоразумно предложил Тодд. – Сначала нужно уладить все формальности с больницей.

– Вы ничего об этом не знали, мистер Стивенс? Лиза никогда об этом не упоминала?

Алекс молча покачал головой. Мысли путались. Этот разговор застал его врасплох. Женщина с доктором Ллойд-Гордоном была трансплантологом, и каждое ее слово пронзало Алекса, словно дротик.

– Вы были не в курсе, что ваша жена записалась в реестр доноров органов?

Алекс бросил испуганный взгляд на брата.

– Она никогда не обсуждала с вами своего намерения? – уточнила трансплантолог, которую звали Джиллиан.

– Нет, никогда, – уверенно ответил Алекс.

Чего он совсем не ожидал, так это тихого возражения собственного старшего брата.

– Вообще-то, это не совсем так. Где-то год или около того назад вы были у нас в гостях, и об этом зашел разговор.

В памяти Алекса, словно обломки кораблекрушения, начали всплывать обрывки того давно забытого разговора. Лиза говорила о каких-то новостях, связанных с новой системой, по которой любой человек мог стать донором органов, если не подписал отказ. Алекс мотнул головой, пытаясь освежить в памяти брошенные вскользь фразы. Он вспомнил, как она сказала: «Если со мной что-нибудь случится…», но он поспешил перебить ее, не желая даже думать о мире без Лизы: «Ну, я сомневаюсь, что от моей печени будет польза хоть кому-то. Во всяком случае, когда я с ней покончу». Шутка была дурацкая, и страх в голосе выдал его настоящие чувства.

– Почему она не сказала мне о том, что записалась в доноры органов? Почему я узнаю об этом от трансплантолога?

Тодд помолчал секунду.

– Наверное, Лиза ничего тебе не сказала, потому что знала о твоем странном отношении ко всему, что связано с медициной.

Алекс опустил голову, разглядывая собственные ладони, сжатые в кулаки.

– А если я стану возражать? Если я скажу, что не желаю, чтобы она через все это проходила?

Тодд вздохнул.

– Я поддержу любое твое решение. Но ты в самом деле хочешь пойти против желания Лизы, которое было для нее настолько важно, что она предпочла утаить его, чтобы не расстраивать тебя? Даже если мы попытаемся оспорить это через суд, а я не уверен, что мы сможем, хочешь ли ты помешать ей помочь людям, если именно этим она и занималась всю свою жизнь? Она всегда любила людей. У Лизы было самое большое и щедрое сердце…

Тодд прикусил губу, поняв, что неудачно выбрал слова, и вдруг умолк. Но когда он поднял голову, то увидел на лице Алекса новое выражение, больше напоминавшее гордость.

– Да, говорила, – тихо согласился он.

Странно было ложиться вечером спать, не поставив будильник на шесть утра. Будущее расстилалось передо мной неизведанной дорогой, и не сказать, чтобы очень хотелось проделать этот путь. Я посмотрела на пустую половину кровати и впервые за долгое время ощутила, что скучаю по мужчине, который когда-то на ней лежал.

Мы с Томом жили в одном доме, когда учились в университете, начали встречаться на последнем курсе и съехались после его окончания, даже не задумываясь, нужно ли нам это. Университетские отношения в чем-то сродни курортным романам: одни сохраняются в реальном мире, а другие – нет. Мы были вместе шесть лет, но в последние два года между нами оставалась только дружба. Мы расстались мирно, пообещав друг другу оставаться на связи. Конечно же, мы не сдержали этого обещания. Но, наверное, так было даже и к лучшему, потому что через полгода я заболела. Том был хорошим парнем, и если бы он оставался в моей жизни, когда мне поставили диагноз, то никогда бы не ушел. А это было бы плохо для нас обоих.

Странно, но даже если самый больной человек во всей семье – это ты, стоит раздаться телефонному звонку посреди ночи, как ты автоматически начинаешь вспоминать всех престарелых родственников, теряясь в догадках, кого из них ты можешь сегодня потерять. «Только бы с мамой было все в порядке», – безмолвно молилась я, откидывая одеяло и выскакивая в коридор.

– Иду! Иду! – кричала я телефону, спеша по лестнице.

Для человека, который больше никогда никуда не бегал, я справилась на удивление быстро, толкая тело вперед быстрее, чем оно того желало. Но я все равно опоздала и теперь беспокойно уставилась на молчащую трубку. Но не успела я ввести код, чтобы выяснить, не знаком ли мне номер звонившего, из спальни донесся незабываемый голос Нины Симон. Это была папина любимая певица, и всякий раз, когда звонил мой мобильный, казалось, что он становится чуть ближе.

Я поторопилась наверх и еле успела схватить телефон, заряжавшийся на туалетном столике. Я тяжело дышала, и от испуга мой голос превратился в нечленораздельный хрип. К счастью, женщина на том конце провода заговорила первой.

– Это Молли? Молли Кендалл?

Я глупо кивнула, не сразу сообразив, что нужно попытаться ответить голосом. В результате мы заговорили одновременно, поэтому я уловила только конец фразы:

– …Приехать в больницу.

Все-таки произошел несчастный случай. Наверняка. Неужели мама упала? Или, что было бы предельно мрачной иронией, с ней случился сердечный приступ? В конце концов, она уже в возрасте, и бог знает, сколько времени она находилась в постоянном нервном напряжении. «Из-за меня», – виновато напомнил мне голос в голове. «Сейчас не твоя очередь, мам», – подумала я и осела на край кровати.

– Простите, вы не могли бы повторить?

– Вам звонят из больницы Маунт-Кресент, Молли. Нужно, чтобы вы приехали как можно скорее. Кажется, у нас есть подходящее донорское сердце.

Такси приехало через двадцать минут. Мне как раз хватило времени открыть шкаф и надеть первое, на что наткнулись пыльцы. Грудь сдавило, но на этот раз я не ощутила паники. Я не испытывала подобного возбуждения уже так давно, что едва узнала это чувство.

Недавно поставив крест на маминой надежде, что позвонить могут в любую минуту, теперь я потянулась к телефону, готовая отведать унижения полной ложкой. Образно говоря, разумеется, потому что с этого момента мне было запрещено есть. Если бы времена, когда я скакала по комнате, не минули давным-давно, я бы сейчас наверняка пустилась в пляс прямо в спальне.

Мама ответила на звонок сразу же – не то из-за бессонницы, не то из-за привычки постоянно ждать плохих новостей. Ни то ни другое не было полезно для ее здоровья. Может быть, после этого у нас обеих будет возможность поправиться. Она трижды попросила меня повторить известие, и мне кажется, до нее дошло только на третий раз.

– Ушам своим не верю! Я думала, придется ждать… Ты уверена, что они так и сказали, Молли?

Я рассмеялась резким смехом, словно в соседней комнате разбилось стекло. Было ясно, что я легко могу лишиться этой надежды. Сделав глубокий вдох, я взяла себя в руки.

– Я не стала бы шутить на эту тему, мам. Тем более что у тебя самой сердце пошаливает.

По маминому голосу я поняла, что она еле сдерживается, чтобы не расплакаться.

– Так быстро… Они едва успели поставить тебя в очередь. Неужели это и в самом деле может произойти уже сегодня?

Холодок подступил к горлу, словно внутри меня вдруг ударил гейзер.

– Да, может.

Последовала пауза, пока осознание значимости момента преодолевало телефонную линию между нами. Мама нарушила молчание первой. Если для меня обычной моделью поведения был юмор, то для нее – неизменная практичность.

– Как будешь добираться до больницы? Ты же не собираешься ехать сама?

– Нет, я вызвала такси. Машина будет уже через несколько минут.

– Тогда встретимся в больнице, милая.

Была половина третьего ночи, и, хотя благоразумная часть меня понимала, что следует попросить семидесятиоднолетнюю маму остаться дома и ждать новостей, другой части не хотелось проходить через это без нее. Видимо, и в тридцать один год еще не поздно обнаружить, что иногда бывает нужно, чтобы мама была рядом.

– Вы не поможете донести чемодан до машины? Простите, но мне самой не справиться.

Водитель наклонился и подхватил мой багаж с такой легкостью, что я испугалась, не забыла ли что-нибудь положить. Он остановился в желтом пятне света ближайшего фонаря и посмотрел на меня. Я практически видела, как в его глазах складывается картина. Молодая женщина, явно в нервном возбуждении, вызывает такси, чтобы ехать в больницу посреди ночи.

– Просите, что спрашиваю, но вы ведь не собираетесь рожать? Потому что у меня уже однажды рожали на заднем сиденье, и, при всем уважении, я предпочел бы больше никогда не повторять этот опыт.

Хоть я и решила уверить таксиста, что ему не придется превращаться в акушерку поневоле, в моих мыслях мешковатая футболка, надетая на мне, отправилась на благотворительную ярмарку.

– Ребенка я точно не жду, – сказала я ему.

Что-то в моем голосе прозвучало не так. Это не были нервы или подавленное возбуждение. Это было какое-то другое неуловимое чувство.

– Хотя в каком-то смысле это почти как родиться заново, – продолжала я. – Понимаете, сегодня мне должны пересадить новое сердце.

На вид водитель был не из тех, кто лезет за словом в карман, но после моих слов у него отвисла челюсть, и он не сразу вспомнил, как закрывается рот. Он отступил на шаг, глядя на меня словно сапер на неразорвавшуюся бомбу.

– Может быть, и вас тоже отнести в машину? – Его взгляд метнулся по сторонам и за мою спину, словно надеясь заметить спутника, сопровождающего меня в больницу.

«Прости, приятель, но только ты и я».

– Я дойду сама.

Впервые в жизни я видела, как таксист трижды перепроверяет, надежно ли я пристегнута. Он все качал головой и бормотал что-то себе под нос, дважды взглянув в зеркало заднего вида на совершенно пустую улицу, и только после этого тронулся с места. Ехал он с такой осторожностью, как будто в восемьдесят лет впервые сдавал экзамен по вождению или словно вез нитроглицерин. Пожалуй, эту поездку он забудет еще не скоро, и я легко могла себе представить, как он утром будет рассказывать об этом за завтраком в какой-нибудь забегаловке.

Хотя мне это и не требовалось, он настоял на том, чтобы взять меня под локоть и проводить до кардиологического отделения. Он настолько увлекся заботой обо мне, что пришлось напомнить, что я еще должна расплатиться с ним за поездку. В сентиментальном фильме он предложил бы мне забыть об этом, но жизнь строится не по голливудским сценариям. Оплата поездки оказалась восхитительно обычным делом в необыкновенную ночь.

Больничный персонал бросился в бой, словно хорошо подготовленный отряд спецназа. Внутри отделения меня уже ожидало кресло-каталка, в которое меня осторожно усадили, несмотря на протесты. С тех пор, как я заболела, бывать в больнице приходилось так часто, что меня удивило, насколько чужим казалось все в эту ночь. Хотя некоторые лица в кардиологической бригаде были мне знакомы, сегодня на них была написана невиданная прежде серьезность и сосредоточенность.

Я много читала о том, что должно произойти в этот день, даже не веря, что он когда-нибудь наступит. К анализу крови, рентгену и ЭКГ, как и ко множеству вопросов о моем самочувствии я была готова. Неожиданным оказалось легкое беспокойство, которое я смутно ощущала с того самого момента, когда позвонили из больницы. В момент передышки между анализами и приездом мамы оно вдруг проявилось, словно остов затонувшего судна над океанским дном.

Кто-то умер.

В этот вечер, когда мне должны вернуть мою жизнь, кто-то другой лишился своей. Конец истории этого человека был началом моей, и на меня неожиданно навалился груз ответственности.

– Вы знаете, чье сердце я получу? Вам известно, что произошло?

Со слезами на глазах я выслушала печальный ответ. Моим донором была женщина чуть за тридцать, попавшая в аварию.

Оставались огромные пробелы, которые они не имели права заполнять, но я все равно спросила.

– Что с ней случилось? Что за авария? Она была замужем? У нее есть семья?

Ответом послужило лишь легкое покачивание головы. В мире трансплантологии анонимность пациента не была пустым словом. Это священная клятва.

– Как я могу принять столь ценный дар, не поблагодарив людей, которые отдали мне это?

Старшая из трансплантологов взяла меня за руки. Ее ладони были теплые, а вот мои в последнее время редко согревались. «Это изменится, – подумала я. – После сегодняшнего дня, когда донорское сердце заменит мое собственное, руки и ноги согреются и тело окрепнет. Словно время повернется вспять, и все утраченное вернется ко мне даром от женщины, которую я никогда не смогу отблагодарить».

– Вы сможете написать семье донора, но потом, – тихо сказала мне врач. – Это поможет и вам, и им.

Она оставила меня наедине с мыслями о буквах, которые никогда не смогут полностью выразить благодарность в моем сердце. «В ее сердце», – мысленно исправилась я.

– Я успела? Она еще здесь?

Накрахмаленная наволочка оцарапала затылок, когда я повернула голову в сторону развевающихся занавесок. В просвет между ними я разглядела маму, стоявшую с бледным лицом и широко открытыми встревоженными глазами.

– Молли! Слава богу! – воскликнула она.

Вместе с тревогой из нее словно вышел весь воздух. В глазах выступили слезы. Во взгляде читалась смесь надежды, любви и страха. Мы обнялись, запутавшись в переплетении проводов, подключенных к мониторам.

– Сначала такси долго ехало, потом я не могла найти палату и испугалась, что тебя уже отвезли в операционную…

Я никогда раньше не видела ее на грани паники, и было странно осознавать, что мы вдруг поменялись ролями и мне приходится ее успокаивать.

– Все хорошо, мам. Дыши глубже.

От успокоительного, которым меня накачали, речь немного замедлилась, хотя новообретенная безмятежность вовсе не была связана с лекарствами. Меня охватило неожиданное ощущение умиротворенности, обволакивавшее толстым пушистым одеялом. Моя судьба больше не в моих руках, и, что странно для человека, любившего держать все под контролем, меня это полностью устраивало.

– Они еще ждут, пока привезут сердце. Уже скоро.

Мама громко вздохнула и закачала головой, словно игрушечная собачка на полке автомобиля.

– Как ты себя чувствуешь, Молли?

Я улыбнулась лицу, которое любила уже тридцать один год. Никогда прежде я не видела в ее глазах такого ужаса.

– Как будто перепила шампанского, – ответила я, чувствуя, что речь становится невнятной из-за лекарств.

Она рассмеялась, но резко замолчала. Протянув руку, она убрала волосы с моего лба, как делала это множество раз в детстве, когда я болела.

– Моя храбрая, прекрасная дочка, – пробормотала она тихо, словно в молитве.

Я взяла ее дрожащую руку, и наши пальцы переплелись. Мы оба вздрогнули, когда занавески раздвинулись со скрипом, напоминавшим крик попугая. Перед нами стояли незнакомая медсестра и санитар.

Время пришло.

– Пожалуйста, не тревожься, мама, – попросила я, когда щелкнули крепления койки.

Она все еще держалась за мою руку, и, когда меня начали выкатывать, наши ладони постепенно разделились. В конце концов мы касались друг друга лишь кончиками пальцев.

Я знала, что операция продлится долго, и мне очень не хотелось, чтобы маме пришлось ждать еще пять или шесть часов, но не было смысла просить ее уехать. Она будет сидеть рядом, пока я не открою глаза. Это ее лицо я увижу первым… Если все пройдет хорошо. А если сбудутся ее худшие опасения и операция окажется неудачной, то первым лицом, которое я увижу, станет лицо отца.

В любом случае меня будет ждать человек, которого я люблю.

От поездки из больницы в голове Алекса осталась лишь череда искаженных картин, размытых и обрывочных воспоминаний, которые боль не позволяла ни оживить в памяти, ни забыть совсем.

Он вспомнил, как санитар катил койку Лизы из палаты и как в знак уважения, который едва не оказался для Алекса последней каплей, каждая встречная медсестра, каждый врач и даже проходящие мимо санитары останавливались спиной к стене коридора и молча склоняли головы, провожая Лизу в последний путь в операционную. Один лишь вид этого почетного караула разорвал сердце Алекса в клочья.

В лифте он не стеснялся собственных слез, словно этот стальной ящик был кабинкой для исповеди. Тодд не глядя протянул руку и прижал убитого горем брата к себе. Они не обращали внимания на входивших и выходивших пассажиров, хотя Алекс понимал, что на всю жизнь запомнит аккуратное похлопывание чужой ладони по плечу и хриплый голос покрытого татуировками незнакомца, отважившегося заговорить, когда остальные молчали. «Сочувствую тебе, приятель. Что бы сегодня ни случилось», – сказал он и вышел из лифта.

В машине Алекс ехал молча. «Он был практически в ступоре, – рассказывал потом Тодд своей жене. – Как будто мы потеряли их обоих. Он просто смотрел перед собой все два часа, пока мы ехали. Опомнился только тогда, когда понял, что мы приехали и что его ждет Коннор».

Алекс пошел за Тоддом по дорожке к входной двери. Ноги, казалось, онемели, как и он сам.

– Ди ничего не сказала Коннору? – спросил он, пока Тодд искал в карманах ключ от дома.

Тодд покачал головой, и Алекс заметил, как бледен его обычно румяный старший брат. Его кожа полностью утратила цвет. Неужели и он сам выглядит точно так же? Он сильно хлестнул себя по щекам, переступая порог дома. Физическая боль послужила желанным раздражителем, отвлекавшим от всепоглощающей боли эмоциональной.

Ди поспешила им навстречу в коридоре, легко коснувшись мужа, прежде чем подойти к Алексу. Был уже поздний вечер, и в доме повсюду горел свет, но она была в темных очках. Она сняла их, прежде чем обнять деверя, и причина стала тут же ясна – ее покрасневшие глаза были почти одного цвета с рыжими волосами.

Она долго прижимала его к себе, ничего не говоря, потому что слова были излишни.

Набравшись смелости, Алекс отстранил ее.

– Где он?

– Смотрит телевизор вместе с Мэйзи.

Алекс молча кивнул.

– Думаю… Думаю, он понимает, что что-то не так, – прошептала Ди, и в этот момент дверь гостиной распахнулась и в коридор вылетел Коннор.

Он обвел взглядом собравшихся в коридоре взрослых, и нельзя было не заметить в его глазах понимание: трое, а не четверо. Кого-то не хватает.

– Хочешь, мы останемся? – тихо спросила Ди, уже ища взглядом свою дочь, робко стоявшую в дверях, откуда только что выскочил ее двоюродный брат.

Алекс покачал головой, не сводя глаз с растерянного лица сына.

– Где мама?

Коннор заглянул за спину отцу, словно Лиза могла там спрятаться. Дверь гостиной закрылась с негромким щелчком, оставляя их с Алексом наедине.

– Где мамочка? – снова спросил Коннор, и на этот раз его голос звучал несколько иначе: выше и с такими детскими интонациями, каких Алекс не слышал уже несколько лет.

– Подойди, садись, – сказал Алекс, присаживаясь на одну из нижних ступенек лестницы и похлопывая ладонью по пустому месту рядом с собой.

Коннор с подозрением посмотрел на ступеньку, потом обернулся на входную дверь и покачал головой.

– Мама еще на Астрономической выставке? Она сказала, что вернется, чтобы почитать мне перед сном, но уже очень поздно.

Зияющая рана в груди Алекса ширилась с каждой секундой. Меньше всего на свете он хотел бы причинить эту боль собственному ребенку, но именно это он и собирался сделать.

– Коннор, пожалуйста, сядь, – повторил Алекс настойчиво.

Что-то в голосе отца задело мальчика. Его губы задрожали, и он неохотно выполнил просьбу.

– Меня накажут? – спросил он таким же дрожащим голосом. – Это из-за утреннего сока?

Алекс непонимающе уставился на него. Воспоминания о происшествии на кухне были такими смутными, словно это случилось совсем с другими Алексом и Коннором. Это было в мире, где была Лиза, которая могла все исправить. В мире, в котором ему уже никогда не жить.

– Нет, Коннор. Дело совсем не в этом.

Он обнял сына одной рукой и прижал к себе, ощущая хрупкость детских костей. «Пусть это все будет не по-настоящему, – безмолвно взмолился Алекс, обращаясь к Богу, в которого никогда не верил. – Пусть это все прекратится, и я сделаю все, что пожелаешь». Он закрыл глаза, но, открыв их снова, увидел лишь встревоженные глаза Лизы, глядящие на него с лица Коннора.

– Я должен сказать тебе очень грустную вещь.

Губы мальчика дрожали с такой силой, что Алекс удивился, как его сын вообще еще может говорить.

– Я не хочу ничего грустного. Я хочу, чтобы пришла мама!

«Я тоже», – подумал Алекс, чувствуя, что плачет.

– Ты же знаешь, что мама поехала сегодня на Астрономическую выставку?

– На поезде, – добавил Коннор и испугался, увидев, как поморщился Алекс, когда эти слова резанули его.

– Да. В общем, произошло ужасное. Поезд попал в аварию, и многие пострадали.

Коннор сообразил почти мгновенно.

– Мама пострадала?

У Алекса сжало горло. Он не мог выдавить из себя ни слова, поэтому просто посмотрел в глаза Коннору и медленно кивнул.

– Но мы можем дать ей таблетку, и ей станет лучше, – заявил Коннор, и его пальчики глубоко впились в руку Алекса.

Алекс прижал Коннора к себе еще крепче, но казалось, что он обнимает крошечную мраморную статую. «Он понимает, – подумал Алекс. – Он уже как-то это понял».

– Мама в поезде сильно ударилась головой, и врачи очень старались ей помочь, но не смогли…

Алекс тревожно проглотил ком в горле. Момент настал. Еще одна фраза, и эта пытка превратится в агонию совершенно иного рода.

– …С мамой произошло очень большое несчастье, Коннор. Она умерла.

– Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

Слово разлетелось по всему дому, словно звон колокола. Коннор вывернулся из объятий Алекса и зашагал к входной двери, словно собираясь покинуть это дурное место, где взрослые говорят вещи, которые никак не могут быть правдой.

Он развернулся и посмотрел на отца, неловко поднимавшегося на ноги и тянувшего к нему руки.

– Нет! Ты мне не нужен! Мне нужна мама! Папа, пожалуйста, пусть она вернется! Пусть вернется сейчас же! Она обещала! Она обещала, что вернется!

Спустя полгода

– Честно, Молли, почти не заметно.

Я перестала наносить очередной слой пудры поверх тонального крема, скрывавшего шрам, торчавший из выреза джемпера наподобие антенны. Со вздохом я наклонилась поближе к пошедшему пятнами от старости зеркалу в учительском туалете. Освещение здесь всегда было резким, поэтому казалось, что любому, кто здесь оказался, срочно необходим длительный больничный, даже если ты только что с него вернулся, как я. В призрачном свете люминесцентных ламп багровый шрам никак не хотел прятаться.

– Не понимаю, что ты так беспокоишься? Это же знак победы. Ты должна носить его с гордостью.

Кира была права, и я определенно не стыдилась этого шрама, но он привлекал внимание даже совсем незнакомых людей, которые отваживались спрашивать, как я его получила. Разговаривать на эту тему мне было трудно до сих пор. Но, если я не собиралась до конца своих дней носить водолазки, это препятствие нужно было преодолеть. Может быть, следует упомянуть об этом на следующем сеансе у психотерапевта?

Я застегнула косметичку и обернулась к подруге и коллеге, которая едва ли имела основания хоть на секунду усомниться в собственной внешности. Лицу Киры позавидовали бы модели из журналов, а мужчины рисковали свернуть себе шею, когда она проходила мимо. Но, возможно, это было так же неудобно, как и притягивающий взгляды послеоперационный шрам.

– Я просто не хочу привлекать к нему внимание детей, – ответила я. – Не хочу их пугать.

Кира совершенно неэлегантно фыркнула, словно австралийская версия Мисс Пигги.

– Шутишь? Да у меня в классе половина детей считает тебя родственницей Железного Человека. Твоя репутация среди них взлетела до небес!

Я рассмеялась и, снова повернувшись к зеркалу, провела пальцем по середине грудины. Теперь припухлость исчезла, но шрам все еще ощущался на груди, словно клеймо.

Кончиками пальцев я ощущала сильный и устойчивый ритм нового сердца. Я бы даже могла услышать его биение, если бы по другую сторону гипсокартонной стены в котельной так громко не бормотал котел. Пересаженное сердце бьется быстрее и громче, чем родное. Посреди ночи в тишине моей спальни оно отстукивало ритм, который я не могла расшифровать. Вдруг ему не понравилось на новом месте или оно требует набить татуировку, что оно еще живо?

– И я не стала бы терять ни секунды на раздумья о том, что об этом может подумать твой будущий парень, – добавила Кира, ловко спрыгивая с узкого подоконника, на котором она сидела.

Если бы мои брови взлетели чуть выше, то скрылись бы под волосами.

– Вот уж о чем я даже и не думала.

– Хорошо, – сказала Кира, обнимая меня за плечи, чтобы подбодрить. – Потому что, поверь, с твоими данными этот шрам – последнее, на что будет смотреть любой из здешних парней.

Мои щеки залились розовым, что было заметно даже в мертвенном свете люминесцентных ламп.

Мы пошли по коридору к своим классам. Новизна ощущений от возможности поспевать за длинноногой Кирой еще не прошла. Это была одна из множества перемен, к которым я только начинала привыкать. В последнее время в моем шкафу рядом с винтажными платьями появились и спортивные костюмы, и они были там не только как дань моде. Том, годами умолявший меня походить с ним в спортзал, теперь еле узнал бы меня. Временами, глядя в зеркало и видя здоровое сияющее лицо без малейших следов серости, я и сама себя не узнавала.

– Ого! В этом полугодии ты явно решила поменять сразу все! – воскликнула Кира, вдруг остановившись у открытых дверей моего первого класса. – Куда подевалось то полотно с лесным пейзажем и милыми лисичками и кроликами, который ты всегда вывешивала в это время года?

Я проследила за ее взглядом и уперлась в заднюю стену кабинета, в этом году покрытую огромным полем из черного картона вместо лесной зелени, которую она явно ожидала увидеть. Она была права – вместо деревьев, тракторов и домашних животных там была целая галактика звезд и планет.

Безразлично пожав плечами, я постаралась не обращать внимания на тревожное ощущение, коловшее меня иголкой, потому что это новое увлечение было тайной и для меня самой.

– Не знаю. Мне просто захотелось попробовать что-то новое с этим классом.

Кира с любопытствующим видом посмотрела на меня, а потом широко улыбнулась.

– Ну, хорошо, что ты пробуешь что-то новое, – ответила она с неожиданно сильным акцентом. – Уверена, детям понравится.

Она снова посмотрела на композицию, над которой я несколько часов трудилась после уроков накануне, а потом, пожав плечами, пошла к себе в класс. Интересно, она сама заметила, что по пути напевала себе под нос мелодию из «Звездных войн»?

Я поставила машину на любимом месте на больничной стоянке – в самом дальнем углу, где она была полускрыта ветвями бузины. К июню, когда мне наконец разрешили водить самой, я уже привыкла, выходя после очередного приема, находить машину полузасыпанной цветками, похожими на конфетти.

За ходом времени я следила не по листам календаря, а по листьям на машине. В конце лета земля была усыпана листьями, хрустевшими под ногами, как кукурузные хлопья. Но сейчас, когда вступил в свои права октябрь, асфальт напоминал минное поле, усыпанное шипастыми зелеными кожурками конского каштана, возвышавшегося над бузиной, словно древний страж.

– Проблем с лекарствами против отторжения не было, Молли?

Я покачала головой. Лекарства, которые мне теперь придется принимать до конца жизни, были незначительной платой за возможность остаться в живых.

– И спите теперь лучше?

– Да, намного лучше, спасибо.

Доктор молча поставил галочку в форме, лежавшей перед ним, и перешел к следующему вопросу. Врачам врать не полагается, но я сделала это неосознанно. Наверное, мне не хотелось ни единого отрицательного момента в процессе выздоровления. Потому что с того самого мига, когда я проснулась в палате интенсивной терапии, мое выздоровление шло как по учебнику.

– Вы – просто образцовая модель для рекламы донорства органов, – радостно объявила кардиолог.

И все же биопсии, ЭКГ и результаты анализов крови рассказывали лишь половину истории.

Трудно было точно определить, когда начались сны и почему они пробуждали меня не меньше пары раз в неделю. Они не были похожи ни на один сон, виденный прежде, но я не могла сказать чем или почему, потому что мгновенно все забывала, стоило мне проснуться. Это были образы, цвета и звуки, соблазнительно танцевавшие на краю сознания в то мгновение, когда я открывала глаза, но они сразу же исчезали за завесой, непроницаемой для моего сознания.

Летом было хуже – их сила часто будила меня, и я лежала в кровати, тяжело дыша и обливаясь потом. Тихо, чтобы не потревожить маму, которая с неизменной ритмичностью похрапывала в гостевой комнате, я на цыпочках брела по дому и выходила в сад. Только прохладный ночной воздух, ласкавший кожу, постепенно вытеснял сон из моей головы. В прочитанных мной рассказах о пересадках сердца – а я прочитала их множество – не было ни единого пациента, столкнувшегося с подобными снами.

Даже крошечный городской садик вроде моего ночью был совсем не таким, как днем. Мне, сидевшей на деревянной скамейке и смотревшей в усыпанное звездами небо, он казался необычным и на удивление чужеродным. Это давало возможность ощутить единение с чем-то – может быть, с природой, – которого я никогда прежде не знала.

Мои ночные вылазки прекратились, когда стало слишком холодно для любования звездами по ночам, но сны продолжались.

Натриевые лампы, освещавшие больничную стоянку, еще не горели, когда я шла к машине, обходя ямы и лужи и кутаясь в пальто от промозглого холода. Все время, пока я была в больнице, шел дождь, и крыша и капот моей машины теперь были в изобилии усыпаны шипастыми оболочками конских каштанов. Я начала смахивать их в сторону, но в последний момент передумала. Их было множество – хватило бы почти всем детишкам из моего класса, и они могли бы сделать отличную композицию по природоведению.

После короткого и бесплодного поиска сумки в машине я подняла подол платья, собрав его в импровизированный мешок, и начала складывать в него каштаны. До нужного мне количества не хватило четырех штук, и я нырнула в тень своей машины, чтобы поискать недостающие. К моему разочарованию, их там не оказалось, но зато около полудюжины нашлось за машиной, стоявшей рядом с моей. Я присела и начала собирать их, когда вдруг меня ослепили белые огни в считаных сантиметрах перед носом. Доли секунды хватило понять, что это сигнал заднего хода. Сердце, пересаженное совсем недавно, екнуло так, словно силилось выскочить наружу. Пережить трансплантацию, чтобы тебя переехала машина на парковке, пока ты собираешь каштаны, было бы полной нелепостью.

Я вскочила так резко, что каштаны разлетелись во все стороны, и застучала по багажнику машины с такой силой, что заболели руки. Белые огни тут же сменились красными. Я услышала скрежет ручного тормоза, и тут же распахнулась дверь водителя.

– Господи! Вы целы?

Он был высокий, но в сумерках я больше ничего не могла разглядеть.

– Еще немного – и не была бы, – сказала я.

Выйдя из машины, я услышала, как мое новое сердце громко стучит после первой встречи с опасностью. Ну, во всяком случае, пока оно находится на моем попечении.

– Что за человек станет прятаться за припаркованной машиной на плохо освещенной стоянке?

Он был колючий, как плоды каштана, которые я только что уронила.

– Что за человек станет сдавать назад, даже не поглядев? – огрызнулась я.

– Я поглядел.

– Значит, недостаточно внимательно, – сказала я, направляясь к своей машине, и в этот момент на стоянке зажглись фонари.

По голосу определить возраст мужчины было невозможно, но теперь я увидела, что ему лет тридцать пять. Понять что-то еще было трудно, потому что его глаза скрывались за темными очками. «Пришло же кому-то в голову надеть темные очки осенним вечером», – проворчала я, пытаясь нащупать ручку дверцы.

– Кстати, а что вы там делали?

Может, из-за только что пережитого стресса, его голос прозвучал резко. Или он всегда был таким. Трудно сказать.

– Каштаны. Я собирала каштаны.

Он пристально посмотрел на меня как на сумасшедшую. Во всяком случае, мне так показалось. Потом, когда я уже была готова решить, что это самый отвратительный человек, которого я встречала в своей жизни, он вдруг удивил меня, снова спросив:

– С вами точно все в порядке?

– В полном. Спасибо.

Наш разговор становился все более отрывистым в том самом неестественном британском духе. Как будто мы только что вышли со съемок исторического фильма.

Он резко кивнул, а потом сел в свою машину, озадаченно качая головой. Он пробормотал всего одно слово, прежде чем резко захлопнуть дверцу. Я не могла сказать наверняка, но звучало оно больше похоже на «контуженая», чем на «каштаны».

Пристегиваясь ремнем, я продолжала кипятиться. Да, виновата была в основном я, но все же, если бы он не носил дурацкие черные очки в сумерках… Мысль оборвалась, когда фары осветили вывеску ближайшего из амбулаторных отделений, которую я раньше наверняка видела десятки раз, но просто никогда толком не замечала.

«Офтальмология».

Габаритные огни его машины уже скрылись вдали, поэтому у меня не было возможности извиниться перед ним, но, возможно, эти очки все же были не только данью моде.

Его постоянно подводили местоимения. Он все еще говорил «мы» вместо «я» и «наш» вместо «мой». Только что он снова ошибся и не мог решить, что будет лучше: поправить себя или сделать вид, что все в порядке, и надеяться, что никто не заметил.

Тодд задумчиво изучал овощи, разложенные перед ним на доске, а потом принялся нарезать их с такой скоростью, что Алекс испугался, как бы он не отрубил себе пальцы. Ди тем временем вскочила на ноги и принялась доливать вино в практически полные бокалы. Они заметили.

По кухне плыл аромат мяса, запекающегося в духовке. Алекс догадывался, что Ди навалит ему на тарелку миниатюрную копию Эвереста, чтобы он попытался наверстать пять килограммов веса, которые потерял за прошедшие полгода. Ему не хватало духу остановить ее, сказать, что всей еды в мире не хватит, чтобы заполнить жгучую пустоту в его душе.

Алекс читал, что существует пять стадий принятия горя, но казалось, что он открыл еще не меньше сотни. Он метался между ними почти каждый день. Если бы не Коннор, служивший той ниточкой, что связывала его жизнь воедино, Алекс наверняка уже давно опустил бы руки.

Мысли о сыне заставили его оторваться от хромированного высокого стула на кухне в доме брата и подойти к открытой двери гостиной. Дети сидели, скрестив ноги, на полу посреди моря деталей от конструктора. Они сидели спиной к дверям, поэтому Алекс мог незаметно наблюдать, как семилетняя Мэйзи настойчиво пытается вовлечь Коннора в игру.

– Если хочешь, можем построить для Барби космическую станцию вместо дома. Она всегда хотела жить на Луне.

Мэйзи напоминала игривого щенка, который не переставал искать прежнего Коннора в тихом, замкнутом мальчике, заменившем его. Любая мелочь способна причинить боль разбитому сердцу, и Алекс почувствовал это, увидев, как сын безразлично пожал плечами.

Но, похоже, юная племянница задела что-то в душе Коннора, потому что он наклонился, схватил несколько цветных деталек и начал собирать их.

С некоторым облегчением Алекс тихо отошел от двери и вернулся на кухню к Тодду и Ди. Понадобилось три добрых глотка холодного белого вина, прежде чем он набрался смелости заговорить.

– То, о чем я говорил на днях… – он покосился в сторону гостиной и чуть понизил голос. – Я решил все-таки сделать это. Я их приглашу.

Тодд переглянулся с Ди, и Алекс заметил озабоченность во взглядах, вспыхнувшую, словно сигнальная ракета. Тодд откашлялся, словно пытаясь избавиться от всех тех неодобрительных слов, которые, как он понимал, сейчас говорить не стоило.

– Понимаю. – Как ни старался Тодд, «вежливая заинтересованность» все равно больше походила на «серьезную озабоченность».

– Знаю, что вы об этом думаете, – предупредил Алекс любые возражения. – И понимаю, что вы беспокоитесь за меня и Коннора, и люблю вас за это, но я хочу это сделать. Я должен это сделать, – поправился он.

Тодд медленно кивнул, хотя Алекс и понимал, что это вовсе не означает, что брат с ним согласен.

– И когда ты думаешь, что… Когда ты думаешь их об этом попросить?

– Я это уже сделал. Вчера отправил письма.

– Кому?

– Им всем.

Больше эту тему не поднимали, пока Алекс и Коннор не принялись надевать пальто, собираясь вернуться домой. Ди выскочила из кухни в коридор и вручила Алексу теплый сверток из фольги.

– Это остатки мяса. Вам обоим хватит еще на один ужин.

– Ди, тебе необязательно… – начал Алекс, но она остановила его, положив ладонь на плечо и посмотрев в глаза.

– Мы все рядом с тобой, Алекс: Тодд, я, Мэйзи. Мы просто хотим помочь тебе пережить все это.

Ему хотелось сказать, что они уже помогли. Они незримо были рядом последние полгода, помогая ему подняться, когда он падал, поддерживая его под локоть, когда он терялся в своей тоске по Лизе настолько, что не знал, как быть дальше. Без них он бы не справился.

– Помни: если тебе что-то от нас нужно, достаточно просто попросить.

Дураку было понятно, что она говорила уже не о мясе, оставшемся после воскресного ужина. Алекс не питал иллюзий. Он знал, что Тодд и Ди не вполне согласны с его планом, но все же надеялся на их поддержку.

– Но вы же все равно придете, да? Оба?

Ди бросила взгляд на Тодда, который был достаточно далеко, чтобы не слышать их разговора.

– Это ведь будет день рождения Лизы. Конечно, мы придем, – пообещала она.

– Ты в порядке, чемпион? Сегодня у дяди Тодда ты вел себя очень тихо.

«Это еще мягко сказано», – подумал Алекс, непроизвольно сжимая пальцы на руле.

Он встретился с Коннором взглядами в зеркале заднего вида. В голубой бездне, где раньше были смех и озорство, теперь он видел только печаль и горечь утраты. То же самое выражение Алекс видел каждое утро в зеркале в ванной.

– Кажется, вам с Мэйзи понравилось строить лунную станцию, – осторожно сказал он.

Коннор опустил голову, теребя пальцами молнию на куртке.

– На Луне жить нельзя. Мама говорит, это невозможно.

Алекс натужно изобразил улыбку в знак согласия. Если его самого выдавали местоимения, то у Коннора была проблема с временами. Он говорил о Лизе только в настоящем времени, никогда – в прошедшем. Психолог, к которому Коннор ходил последние четыре месяца, говорил, что это абсолютно нормально и со временем он приспособит свой язык к новой реальности.

Прошло уже полгода с тех пор, как Алекс обнимал плачущего сына, объяснив ему сквозь слезы, что мама больше не вернется домой. По правде сказать, Алексу казалось, что Коннор ничуть не приблизился к принятию произошедшего. И не мог требовать от сына того, что до сих пор не удалось ему самому.

– На сегодня все. Завтра дочитаем, – пообещал Алекс, встал с края кровати и укрыл Коннора до подбородка уютным одеялом.

Возвращая книгу на ярко раскрашенную полку, которую Лиза когда-то разрисовала звездами, и наклоняясь за беглым носком, избежавшим корзины для белья, он чувствовал на себе взгляд сына. В этих лазурных безднах – цвет он унаследовал от матери – Коннор скрывал чувства, которыми не хотел или не мог поделиться ни с кем. Даже с отцом. Неважно, что Алекс все делал правильно, придерживаясь знакомого распорядка и следуя родительскому образцу Лизы во всех деталях. Почему-то он все равно терпел неудачу.

Он погасил верхний свет и щелкнул выключателем на проводе, задрав голову к потолку, на котором возникла кружащаяся карусель звезд. Это был детский ночник, который стал Коннору не по возрасту еще несколько лет назад. Но через несколько дней после катастрофы сын вытащил его из дальнего угла шкафа с игрушками и отказался ложиться спать без него. Всякий раз, включая его, Алекс словно наяву видел Лизу, лежащую рядом с Коннором и рассказывающую о планетах, плывущих от одной стороны потолка к другой. Он подозревал, что и Коннор тоже это видит.

– У нас будет единственный ребенок в детском саду, который скорее узнает на картинке Галилея, чем Свинку Пеппу, – шутил он, обнимая Лизу и чувствуя, как она расслабляется, стоя рядом с ним в дверях спальни Коннора и глядя на то, как планеты убаюкивают их малыша.

– Разве это плохо? – спрашивала она, поворачиваясь в его объятиях и запрокидывая голову для поцелуя.

От этого приглашения он никогда не мог отказаться.

Воспоминание пронзило его точно кинжалом, и Алексу с трудом удалось не показать этого, когда он наклонился поцеловать Коннора в лоб.

– Спокойной ночи, великан. Сладких снов. Я тебя люблю.

Коннор оторвал взгляд от Большой Медведицы – или Малой? Алекс никак не мог запомнить, где какая, – и улыбнулся отцу.

– Я тебя тоже.

Алекс уже перестал ждать чего-то еще. Он знал, что Коннор его любит, но пока слова прятались за стеной скорби.

Он вышел из комнаты, ступая босыми ногами по ковру, но, оказавшись в коридоре, остановился и приготовился получить новый удар. Голос Коннора, еле слышный шепот в темной комнате, все еще отдавался в сердце Алекса.

– Я люблю тебя, мамочка. До самого неба.

Это была их фраза, Лизы и Коннора. Она говорила эти слова сыну еще тогда, когда он был совсем крохой. Эти слова сопровождали поцелуй на ночь каждый вечер. Только теперь их произносил Коннор с трепетностью молитвы в тихой комнате.

Ночное небо было для Коннора и Лизы тайным убежищем, поэтому, естественно, сын искал свою маму там. Как же иначе? Сердце Алекса наполнилось воспоминаниями о ночи семь лет назад, когда они с Лизой стояли под небом, полным звезд…

– Я хочу погулять.

– Ну, сейчас это точно не получится, – сказал Алекс, зачерпнув очередную горсть колотого льда из ведерка для охлаждения вина. – Вот, пососи, – добавил он, протягивая ей лед.

К его удивлению, Лиза рассмеялась.

– Вот после таких просьб люди и оказываются в подобном положении.

У Алекса вспыхнули щеки, а акушерка за его спиной согнулась, изо всех сил стараясь сдержать смех.

– Простите, – извинился он через плечо. – Обычно она совсем не такая.

По правде сказать, женщину вовсе не смутила фраза, которая была совсем не в характере его жены.

– Все нормально. Во время родов еще и не такое услышишь.

Алекс кивнул, совершенно не понимая, о чем она говорит. Честно говоря, он не понимал вообще ничего из происходившего в тот вечер. Он вежливо отказывался от любых предложений почитать одну из множества книг, которые Лиза проглотила за время беременности, или посмотреть диск со съемками родов, который она принесла домой из женской консультации. Ему было немного обидно, что туда она ездила с Ди, а не с ним.

– Ты только разнервничаешься еще сильнее, – говорила она ему, смягчая слова нежным поцелуем. – Я же знаю, как на тебя такое действует.

Он тоже знал, но это не означало, что он не собирался быть рядом с ней во время рождения первенца.

– Тебе же будет намного лучше, если ты просто сымпровизируешь, когда придет время, – заверила его Лиза, успокаивая тем тоном, за который он был благодарен тогда, но о котором теперь начинал жалеть.

– Мне очень хочется куда-нибудь пойти, – повторила Лиза чуть более твердо.

– Вообще-то, хорошая идея, – прощебетала акушерка, прежде чем Алекс успел ответить. – Часто это ускоряет процесс.

«Ускоряет – это хорошо», – подумал Алекс, пытаясь скрыть, что оказался сейчас настолько не в своей тарелке, что был готов удариться в панику. Чем скорее все закончится и тело Лизы перестанет содрогаться от накатывающих волн боли, тем лучше.

– Куда ты хочешь пойти? – спросил он, вставая, и протянул руку, чтобы помочь ей выбраться из гнезда из одеял и подушек, которое они устроили прямо на полу.

– В парк, – сказала она и охнула, потому что снова начались схватки.

Ожидая, пока схватки закончатся, Алекс обернулся к акушерке, которая все еще казалась ему слишком молодой, чтобы отвечать за происходящее. Та одобрительно кивнула, и, когда Лиза была готова, он подставил ей плечо, и они вышли на улицу.

Газетные заголовки, предсказывавшие тропический зной, не ошибались. Время уже сильно за полночь, но воздух еще был сырой и теплый, к ночи температура почти не упала. Французские окна, выходящие во дворик, приоткрыты, чтобы пропускать воздух, но не впускать внутрь насекомых – только этого сейчас Лизе и не хватало. Алекс распахнул их настежь и повел рожающую жену в неподвижную тишину парка.

Одетая лишь в не по размеру большую университетскую футболку Алекса, истончившуюся от старости, Лиза все равно выглядела потрясающе. В свете восково-желтой луны Алекс видел крошечные ручейки пота, стекавшие по шее и сливавшиеся в реки, огибавшие ее внушительно набухшие груди и еще более внушительный живот. Лицо намокло от пота, а мокрые волосы липли ко лбу. Алексу казалось, что она никогда не была так красива.

– Только не вздумай рожать прямо здесь, возле клумб. Сразу говорю – я буду против растительных имен для нашего ребенка. Никаких Лилий или Роз. Хорошо?

Ему отчаянно хотелось вызвать ее улыбку, и это у него получилось.

– Меня это устраивает. К тому же все равно я уверена, что у нас будет мальчик.

Алекс провел ладонью по изгибу ее живота, понимая, что скоро у него больше не будет такой возможности. Они договорились, что не станут узнавать пол будущего ребенка, но в коллекции одежды для новорожденных, которую купила Лиза, было до ужаса много голубого цвета.

– Может быть, назовем его в честь планеты? – предложила она после того, как минула очередная волна схваток.

– Назовем Плутоном – будут путать с диснеевским Плуто, – попытался урезонить ее Алекс. – А если назовем Ураном, задразнят.

Смех Лизы оборвался резким вдохом.

– Знаешь… Кажется, нам лучше вернуться в палату.

Четверть часа спустя возле открытых французских окон, за которыми сияли звезды, тихо появился на свет их сын.

– Я бы хотела назвать его Коннором, – прошептала Лиза, прижимая еще влажного младенца к голой груди.

Сердце Алекса было настолько переполнено эмоциями, что слов почти не было. Он посмотрел на двоих людей, которые теперь составляли весь его мир, и радостно кивнул, не скрывая льющихся по щекам слез.

В последнее время Алекс работал из дома намного чаще, чем раньше, и часто засиживался до поздней ночи, пока усталость не заставляла его наконец выключить ноутбук, чтобы по невнимательности не наделать ошибок. Как это ни странно, пока все вокруг мало-помалу рассыпа́лось, на работе дела шли в гору. Чего нельзя было сказать о его общественной жизни, состоявшей только из встреч с Тоддом и Ди. На большее его не хватало. До сих пор.

Алекс сунул сверток с мясом, врученный Ди, в холодильник, а потом отыскал в высоком кухонном шкафчике полупустую бутылку виски и стакан. Если бы не Коннор, он запросто мог бы свести слишком близкое знакомство с господами Бимом и Дэниэлсом. Но Алекс ограничил потребление спиртного одним стаканчиком за вечер. «Чтобы было легче уснуть», – убеждал он себя. Хотя, по правде сказать, для него не составляло проблемы уснуть. К концу дня его тело охотно расставалось с сознанием. Проблема была в том, чтобы не просыпаться до утра.

Кубики льда стучали в стакане, словно игральные кости на столе, пока он не утопил их в спиртном на несколько пальцев. Взяв стакан, он поднялся по лестнице в кабинет, который раньше делили с Лизой. Ее стол выглядел по-прежнему. Алекс не мог заставить себя тронуть хоть что-то или прибраться. То же самое было и в ванной, где гели для душа, которыми он никогда не стал бы пользоваться, соседствовали со средствами для ухода за волосами, в которых он не нуждался. Алекс не мог понять, помогает им с Коннором сохранение присутствия Лизы или мешает. Он знал только, что не может себе представить время, когда откроет дверцы шкафа и увидит в нем пустые вешалки вместо одежды жены.

С виски в руке он вошел в кабинет и сел за свой стол. Но папка, которую он взял, не была подписана именем заказчика и ничего общего не имела к его компании. Края папки были слегка потрепаны, словно у библиотечной книги или раскрученного бестселлера. Алекс глотнул для храбрости «снотворного» и открыл папку. Внутри было несколько цветных пластиковых конвертов, но он просто перевернул их, чтобы добраться до документа, который вложил в эту папку через две недели после смерти Лизы.

Содержание этого письма он мог бы рассказать наизусть, даже разбуди его среди ночи. Он помнил расположение каждой запятой, каждой точки. Он перечитывал это письмо каждый раз, но оно до сих пор выбивало из Алекса дух не хуже удара в солнечное сплетение. Он пропустил первый абзац и позволил взгляду ненадолго задержаться на предложении, которое всегда производило на него эффект разорвавшейся бомбы:

Рада сообщить вам, что на момент написания этого письма пересаженные органы, пожертвованные Лизой, получили четыре человека.

Почти неосознанно Алекс покосился на четыре цветных пластиковых конверта. Наступит ли момент, когда это письмо станет легко читать? Ком в горле подсказывал, что этого может не случиться никогда. Он положил письмо в круг света от настольной лампы и продолжил читать.

Молодому человеку чуть старше двадцати, находившемуся в очереди на трансплантацию более года, были пересажены оба легких. Джентльмену немного за тридцать были пересажены обе роговицы. Пожилой женщине, ожидавшей в очереди более пяти лет, была пересажена почка. А молодой женщине чуть за тридцать спасла жизнь пересадка сердца.

Четверо незнакомцев. Четверо получателей бесценного дара – Алекс не переставал думать, что лучше бы этот дар вместо нее отдал он сам. Четыре жизни, которые Лиза изменила, потеряв свою.

В памяти всплыла сцена: маленькое стерильное помещение в больнице Святого Марка и Джиллиан, трансплантолог, передает ему на подпись форму согласия. В голове – шум крови, струящейся бурным потоком по венам просто потому, что она это может. Это казалось оскорблением для Лизы. Сквозь шум Алекс смутно слышал голос Тодда, задававшего какие-то вопросы трансплантологу. Их слова доносились смутно и неразборчиво, пока он не поднес ручку к бланку и не вписал свое имя.

На его плечо легла ладонь, слишком легкая и мягкая, чтобы принадлежать его брату.

– Если вы не против, мы бы хотели написать вам через пятнадцать дней и рассказать, как были использованы органы, пожертвованные Лизой, – сказала трансплантолог. – Семьи доноров часто находят в этом утешение. А со временем кто-то из реципиентов может пожелать связаться с вами, чтобы выразить благодарность лично. Но вам необязательно прямо сейчас решать, хотите ли вы получать эти письма. И, пожалуйста, не думайте, что вы обязаны ответить согласием, Алекс. Ни сегодня, ни в будущем.

Он вскинул голову, и, хотя в его жизни больше ничто не имело смысла, хотя знакомый мир перестал существовать, в одном он был полностью уверен.

– Разумеется, да. Безусловно. Я хочу знать, кому помогла Лиза. Я хочу знать о них все, что вы сможете рассказать.

Возможно, Джиллиан предупреждала его тогда, что информация, которую ему предоставят, будет ограничена. Он не помнил этого. Но она точно несколько раз подчеркивала это впоследствии. Алекс не знал, что служба поддержки семей доноров работает постоянно, но это оказалась неожиданная и невероятная помощь. Не столь полезными оказались их строгие правила, которые не позволяли ему получить более подробную информацию о людях, которым помогла Лиза.

– Некоторым пациентам требуются месяцы или даже годы, прежде чем они свяжутся с семьей донора. Некоторые не приходят к этому никогда, – предупреждала его Джиллиан.

Алекс уже понимал, что любое письмо, которое он получит, будет перед этим тщательно проверено. И его это устраивало. Но проходили недели, месяцы, а он так ничего и не получил, и его начала снова охватывать апатия. А если он так никогда и не узнает? Если никто не свяжется с ним и Коннором? Это означало бы новую потерю Лизы. Четыре потери.

Он слишком полагался на известия от реципиентов – тихая, разумная часть его сознания это понимала. Но не мог думать ни о чем, кроме того, что где-то живет частичка женщины, которую он любил.

Хуже всего было по ночам. Алекс просыпался, проспав всего пару часов, и ловил себя на том, что пытается нашарить ее рукой на пустой половине кровати. Он смотрел на ее подушки, гладкие и всегда несмятые, и чувство одиночества, которое ему удавалось держать в узде днем, грозило поглотить его целиком.

Лето было долгое и жаркое, ночи – душные и тревожные, и, хотя Алекс теперь спал с широко раскрытыми окнами, чего никогда не позволяла Лиза, боявшаяся насекомых, воздуха в комнате никогда не хватало, чтобы вдохнуть полной грудью. Да и не только в комнате.

Только в саду, под покровом звезд он находил какое-то облегчение. К счастью, Алекс мог спокойно разгуливать по саду по ночам, полуголый и босой. Иногда он ложился на прохладную влажную траву, чувствуя, как она щекочет кожу между лопатками, которой, наверное, уже никогда не коснутся пальцы. Подложив руки под голову, он искал ответы среди звезд – там, где Лиза наверняка оставила их для него. Потому что это был ее мир, это была ее страсть, уступавшая только любви к Коннору и Алексу. Там был ее дом. Алекс больше не мог быть ближе к ней, но, рассматривая Млечный Путь, он мог думать только об одном. Почему? Почему Лиза? Почему именно она?

Покой разума, сердца и души, которые он так легко стал принимать как должное за годы, прожитые вместе, начал уходить. Вдруг Лиза тоже уходит? Алекс ужасался при мысли о том, что может наступить день, когда он не сможет вспомнить ее запах, или как она морщила носик, когда смеялась, или как ее тело прилегало к его телу так идеально, словно их отливали по одной форме. Как могла вечная любовь, в которой они клялись друг другу «всем сердцем», как говорила Лиза, исчезнуть в одно мгновение? Сгинуть в миг бессмысленной трагедии.

«Просто дай мне знак, что ты еще здесь, что ты не исчезла», – молил Алекс бархатно-черное небо. «Подскажи, как снова найти тебя, милая», – просил он, высматривая среди созвездий над головой падающую звезду, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. В конце концов он со стыдом поднимался на ноги и брел по безмолвному дому к пустой постели.

Первое письмо пришло на следующее утро.

Стакан с виски опустел, хотя Алекс и не помнил, что пил. Он протянул руку к разноцветным пластиковым конвертам, разложенным на столе веером, словно игральные карты. Как всегда, его особенно тянуло к красному. В нем лежали письма от Молли – женщины, получившей сердце Лизы. Он вынул содержимое из конверта, подивившись тому, как распухла стопка написанных от руки писем за последние четыре месяца.

Ее первое письмо было одновременно лучшим и худшим посланием, которое он получал. Читая его, Алексу хотелось по-звериному выть от боли, и он читал это письмо, прикусив кулак, чтобы сдержать стоны. Ее слова были прекрасны, но они терзали душу, словно стихи, вырезанные бритвенным лезвием.

Алекс терялся в догадках, сколько версий письма Молли написала, прежде чем подобрала слова, которые он перечитывал, должно быть, уже в сотый раз. Одним из лучших известий для него было то, что Молли работает учителем начальных классов. Это казалось совершенно правильным. Лиза всегда любила детей, и было приятно знать, что ее сердце по-прежнему будет в их окружении.

«Отвечать на письма не обязательно, – говорила ему Джиллиан. – Иногда лучшим выходом бывает закрыть вопрос». Возможно, некоторым семьям только этого и было нужно, но не Алексу. Он ответил уже на следующий день. А неделю спустя Молли написала ему снова. С этого все и началось.

За прошедшие месяцы их переписка стала более непринужденной и естественной. Из писем Алекс узнал, что Молли нравятся многие вещи, которые нравились Лизе. Даже любимая еда совпадала! Он инстинктивно чувствовал: если бы женщины однажды встретились, они бы понравились друг другу, а то и вовсе подружились бы. Но судьба сделала все, чтобы этого не случилось.

Письмо от Молли словно открыло невидимый шлюз, и за ним быстро последовали письма от других реципиентов. Несмотря на цензуру, в письмах оставались намеки, бросавшиеся в глаза. Во всяком случае, для Алекса, проводившего за их чтением и перечитыванием больше времени, чем, наверное, следовало бы. Тодд, уже встревоженный продолжающейся перепиской, встревожился бы еще сильнее, если бы узнал, о каком количестве часов идет речь.

Молли писала письма от руки на плотной кремовой писчей бумаге, выглядевшей дорого и источавшей тонкий аромат, который он никак не мог толком определить. Реципиенты-мужчины ответили по электронной почте, но Алекс распечатал их письма, потому что слова на экране не давали ему необходимого контакта. Требовалось нечто более осязаемое, чтобы связать его с этими последними частицами Лизы.

Алекс смог бы определить возраст молодого человека, получившего легкие Лизы, даже если бы Джейми сам не рассказал об этом. Его письма пестрели сокращениями, принятыми в коротких сообщениях, а иногда попадались и анимированные картинки. Письма Джейми были полны безудержного энтузиазма, напоминавшего Алексу о временах, когда он сам был в этом возрасте. Бесшабашная натура Джейми раскрывалась, когда он писал обо всем, чем собирался заниматься, и обо всех местах, которые мечтал посетить после полного выздоровления. Он был либо богачом, либо большим мечтателем. В любом случае это не имело значения, потому что Алексу он понравился.

Портрет Барбары, пожилой женщины, получившей почку Лизы, стоял перед глазами Алекса с такой живостью, что он, наверное, узнал бы ее сразу. Она писала на листочках из записной книжки, украшенных рисунками котят. Из первого письма Алекс узнал, что она овдовела десять лет назад и детей у нее никогда не было. Читая между строк, написанных так ровно, словно она писала по линейке, Алекс догадался, что близких у нее не было. Во всяком случае, среди людей. В письмах упоминалось множество имен, но Алекс подозревал, что речь идет о ее кошках. Ему нравилось думать, что его ответные письма Барбаре делали ее одиночество не таким гнетущим, как до трансплантации.

Меньше всего Алекс знал, пожалуй, о Маке – мужчине, к которому вернулось зрение после пересадки роговиц Лизы. Его конверт был намного тоньше остальных. Первое письмо начиналось с выражения сердечных соболезнований Алексу в связи с утратой, после чего он благодарил Лизу за щедрый дар. Но потом переписка заглохла. Алекс был рад, что теперь этот тридцатишестилетний человек смог вернуться к профессии архитектора, снова водить машину, путешествовать и посвящать время всем тем занятиям, которых его лишила слепота, и убеждал себя, что вовсе не возражает, что Мак не стал подробно описывать, что он чувствовал в каждый из этих поворотных моментов. Алекс с неохотой принял осторожное предупреждение Джиллиан о том, что не всем реципиентам удобно делиться личными подробностями с семьей донора.

– Мы такое не рекомендуем, Алекс. Это… Это довольно необычно, – сказала ему Джиллиан, поняв, что Алекс намерен продолжать переписку с реципиентами.

У Алекса сложилось впечатление, что его нежелание соблюдать правило тревожило всю группу поддержки семей доноров, но, пожалуй, в особенности Джиллиан.

Ему нравилось считать, что она питает слабость к нему и Коннору. Она выходила на связь с ними чаще, чем, как он подозревал, требовала ее должностная инструкция. Эти звонки не просто предупреждали его о получении очередного письма. Ей действительно было дело до них.

Алекс думал, что его прежняя натура, не терпевшая правил, осталась глубоко в прошлом, поэтому с удивлением обнаружил, что теперь эта черта его характера проявилась снова. Он на секунду задумался, осудила бы его Лиза, но решил, что, учитывая обстоятельства, нет.

– Я понимаю, что вы предпочитаете выступать посредниками в этой переписке, – сказал он, осторожно выбирая слова, чтобы никого не оскорбить и не показаться неблагодарным. – Но если обе стороны хотят продолжать общение, не прибегая к вашим официальным каналам, чем это может навредить?

– Много чем. Эти люди уязвимы, Алекс. Вы тоже уязвимы.

Алекс слегка насупился, но ничего не сказал. Если бы этот разговор происходил лично, а не по телефону, возможно, Джиллиан была бы обескуражена упрямством в его взгляде. Но трансплантолог не могла его видеть и продолжала настаивать на своем.

– Знаю, что вас манит идея привлечь этих людей в свою жизнь, Алекс. Они – ваша осязаемая связь с Лизой. Я это понимаю. Мы все это понимаем. Но переписка через нас – это защита для всех.

Алекс тихо вздохнул. Ее реакция была ожидаемой, она оценивала происходящее, исходя из обычной рабочей практики, хотя даже ей пришлось признать, что этот случай – далеко не типичный.

– Вы же сами сказали, что у нас все необычно. Что крайне редко случается, чтобы сразу все реципиенты вышли на связь, не говоря уже о том, чтобы поддерживать переписку.

– Вы правы. Это очень необычно, – согласилась Джиллиан.

– Так может быть, в этом случае нужно дать нам всем возможность решать, что делать дальше? Что самое страшное может случиться? Почему вы так беспокоитесь?

Долгое время ему казалось, что ее молчание означает отсутствие ответа. Когда же ответ последовал, он едва не пожалел об этом.

– Я боюсь, что рано или поздно кто-нибудь предложит вывести отношения на новый уровень. Вы должны понимать, что встреча реципиентов с семьей донора – очень щекотливая ситуация. Эти люди могут разочаровать вас. Вы можете разочаровать их. Вдруг вам покажется, что они недостойны дара, полученного от Лизы? Что тогда? Прошу вас, Алекс, хорошенько об этом подумайте. Ради себя и Коннора. Вам кажется, что вы знаете этих людей, что вы готовы с ними встретиться, но я не уверена, что вы понимаете, сколько боли это может вам причинить. По крайней мере, пообещайте мне подумать над этим.

Дать такое обещание было проще простого. С самого первого письма Молли он ни о чем другом и не думал. Потому что именно встреча с ней была для него самой желанной… нет, самой необходимой.

И теперь он собирался с ней встретиться.

Когда я пришла с работы, послание лежало на коврике у двери между счетом за электричество и рекламной листовкой местного китайского ресторанчика. Я наклонилась, чтобы собрать почту, положив открытку, которую хотела прочитать в первую очередь, сверху.

Швырнув пальто в сторону перил и сбросив туфли в коридоре, я прошла на кухню. Этот акт неповиновения доставил мне необычное удовольствие. Том был помешан на порядке, и моя привычка оставлять за собой след из вещей по всему дому сводила его с ума.

Чайник закипал невероятно долго, но наконец я села к кухонному столу и подтянула к себе стопку почты, улыбаясь в предвкушении. Мне не верилось, что я получаю такое удовольствие от этого маленького ритуала: немного потянуть время и не кинуться читать открытку сразу же. На лицевой стороне притягивала взгляд яркая лазурь – знаменитые купола церкви на острове Санторини и небо одного с ними цвета. Наверное, она выбирала эту открытку целую вечность, как и всегда. Пожалуй, я никогда не видела, чтобы кто-нибудь выбирал сувениры дольше, чем моя мама.

Я перечитала письмо дважды, улыбаясь все шире тому радостному волнению и восторгу, которые, словно сияющая поверхность океана, излучала открытка. Мама отлично проводила время. На лайнере у нее появились друзья, и путешествие в одиночку, казалось, вовсе ее не тяготило. С каждой открыткой, а их за последние несколько недель было множество, я поздравляла себя с тем, что удалось убедить ее отправиться в долгое путешествие. Она несколько месяцев ухаживала за мной, пока я восстанавливалась после операции, и явно заслужила этот отпуск.

Я стала перебирать остальную почту, не желая портить себе настроение чтением любых посланий в конвертах из небеленой бумаги. Потом я не раз думала, что бы случилось, если бы я выкинула всю прочую почту в мусор, не просмотрев ее. Было бы легко отправить ее в ведро, не заметив подписанный от руки белый конверт, каким-то образом оказавшийся в сложенной рекламной листовке водопроводной компании. Он выпал на стол надписью вверх, и я сразу узнала размашистые буквы. Интересно, в жизни он такой же решительный, как показывает его почерк?

Писем от Алекса я уже начинала ждать, пожалуй, с излишним энтузиазмом. При получении очередного послания сердце всякий раз начинало трепетать, словно узнавая его руку. Эта мысль меня слегка беспокоила, и я изо всех сил старалась об этом не думать. Его письма всегда были сердечными и легкими – чистое удовольствие на дорогой писчей бумаге. Он писал в непринужденном, почти разговорном стиле и неизменно начинал каждое письмо с вопроса о моем здоровье, показывая, что для него вопрос «как дела?» – не пустой звук.

Иногда я задумывалась, не переходим ли мы здесь черту. Как легко может вежливая заинтересованность превратиться в осуждение, если ему покажется, что я недостаточно хорошо забочусь о сердце его покойной жены? Я отгоняла это чувство, потому что не хотела думать плохо об этом человеке… или о его сыне. Я очень расстроилась, узнав, что мой донор была матерью, и расплакалась, когда Алекс впервые рассказал, с каким трудом его маленький сын учится жить без матери. Я написала, наверное, с десяток черновиков ответа на то письмо, но в конце концов так и не нашлась, что сказать маленькому ребенку, оплакивающему потерю одного из родителей. Коннор был того же возраста, что и дети в моем классе, и я каждый день видела, что матери были для них солнцем, вокруг которого они обращались. Это было понятно по тому, как они бежали к матерям в конце каждого учебного дня и как они ожидали материнских объятий. Мое сердце – сердце Лизы – болело при мысли о том, что ее малыш больше никогда не испытает этого момента.

Не знаю, чего я ожидала от письма Алекса в тот день. Наверное, продолжения той же болтовни, которой мы обменивались последний месяц. Наша переписка стала более непринужденной после того, как она перестала проходить через проверку отдела по делам донорства. Алекс рассказал мне, что также поддерживает связь с некоторыми другими реципиентами, и иногда я неосторожно задумывалась, происходит ли эта переписка так же естественно и дружелюбно, как наша. Я ощутила легкий укол чего-то, что никак не могло быть ревностью.

– Ох! – в тишине кухни этот возглас прозвучал странно; у меня не было привычки разговаривать с самой собой, но тут я закачала головой и снова произнесла вслух, не обращаясь ни к кому: – О нет! Не думаю, что это хорошая идея.

– Мать твою об велосипед!

Ругательство Киры так ударило по ушам, наверное, из-за того, что весь день я репетировала с первоклашками рождественский утренник.

– Пожалуйста, скажи, что ты отказалась, – продолжила она, передвигая письмо на мою половину столика.

Я подняла его, словно игральную карту, и с тревогой перечитала, а потом убрала в сумочку. Еще не было шести, и бар был практически пуст. Но все равно я придвинулась к ней вместе со стулом и понизила голос.

– Я пока ничего не ответила.

Идеально подведенные брови Киры сдвинулись, образовав на лбу складочки, которых природа не создаст еще лет пятнадцать.

– Но ты же собираешься отказаться, Молли? В смысле… Ну ты же не можешь серьезно собираться пойти?

Я потянулась к бокалу, жалея, что он наполнен не красным вином, как у Киры, а колой без сахара. Хотя мне, несмотря на принимаемые лекарства, и разрешалось употреблять алкоголь в умеренных количествах, во время подобного разговора нужно было сохранять трезвость. К тому же в последний раз я пила так давно, что мне много не понадобится.

– Реципиенты часто встречаются с семьями своих доноров. Это все время показывают в интернете и по телевизору в новостях.

– А еще в новостях рассказывают о женщинах, пропадающих после встречи с каким-нибудь безумцем, с которым они вели «невинную» переписку.

Слово «невинную» она совершенно излишне выделила, изобразив пальцами кавычки.

Я покачала головой и обратила все внимание на языки пламени, лениво лизавшие поленья в камине бара.

– Не знаю, с чего ты взяла, что Алекс неуравновешен.

Кира открыла рот, потом закрыла, пытаясь найти подходящие слова, чтобы убедить меня в ошибочности этой затеи.

– Я не утверждаю, что он псих или что-то в этом роде. Но, признайся, это… – она обвиняющим жестом ткнула пальцем в предложение, лежавшее теперь в моей кожаной сумочке. – Это не вполне нормально.

Она сделала хороший глоток вина, прежде чем продолжить.

– Он скорбит, понимаю, и не сказать, чтобы я ему не сочувствовала. Потому что я сочувствую. Но не понимаю, чем это может помочь кому-то из вас. – Словно цапля, ловящая рыбу, ее рука нырнула в мою сумочку и снова вытащила приглашение от Алекса. – Он приглашает тебя на встречу друзей и родственников по поводу дня рождения его покойной жены. Тебе это не кажется немного странным и пугающим? Мне одной на фоне слышится тема из «Сумеречной зоны»?

– Признаюсь, это действительно немного странно, – неохотно улыбнулась я.

Кира выразительно выпучила глаза.

– Ладно, очень странно, – согласилась я. – Но он же не предлагает встретиться у него дома – вот это действительно был бы уже перебор. Он организует… праздник, раз уж другого слова тут не подобрать, в планетарии. Видимо, это было одно из любимых мест его жены, и было бы здорово посмотреть, как там все выглядит в нерабочее время. К тому же я не единственный реципиент, которого он пригласил. Он пригласил всех нас.

– И с каких это пор ты интересуешься астрономией? – с вызовом спросила Кира.

– Я не… не особо.

Это было правдой, но почему-то казалось ложью. Может быть, летняя бессонница и любование звездами в ночи пробудили во мне новый интерес? И поэтому я украсила стену в шестом классе изображением галактики вместо полей и животных?

– Прости, Молли. Знаю, тебе это не понравится, но для меня это слишком похоже на творчество Мэри Шелли[1].

Понадобилась секунда или две, чтобы понять ее логику, а когда до меня дошло, я еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть.

– Нет, ничего подобного.

– Он собирает вас всех вместе. Признайся, это довольно стрёмно.

Я принялась осматриваться, стараясь не встречаться с ее взглядом, острым как лазерный луч. Не такой реакции я от нее ждала. Учитывая количество сайтов знакомств, на которые была подписана Кира, и количество свиданий вслепую, на которых она побывала, подобная осторожность казалась неуместной и излишней.

В самом начале, когда я боялась сказать что-нибудь не то, я показывала ей некоторые письма Алекса и мои ответы. Из всех моих друзей Кира была единственной, кто мог бы понять мои противоречивые чувства по поводу возможной встречи с ним. Она излишне драматизировала ситуацию или в самом деле видела какую-то опасность, которую я не замечала?

– Как бы то ни было, я пока не решила, – сказала я, боясь испортить вечер или, что хуже, разрушить нашу дружбу.

Она посмотрела мне в глаза.

– Нет, ты уже решила.

Это был неловкий момент, но Кира сгладила ситуацию, наклонившись и ласково пожав мою руку.

– Просто будь осторожна, Молли. Вот и все.

Она встала одним изящным движением, которое наверняка привлекло внимание каждого живого мужчины в баре.

– Еще по одной?

Я кивнула, и она пошла к бару.

– А когда я вернусь, ты узнаешь все подробности о моем последнем неудачном свидании. Если в мире и остались еще хорошие мужчины, то черт знает, куда они попрятались.

Потребовалось усилие, чтобы не бросить еще один взгляд на приглашение Алекса, но мне как-то удалось сдержаться.

Я огорченно хмыкнула, расстегивая молнию на очередном платье, и швырнула его в кучу, лежавшую на кровати, уже напоминавшей прилавок на благотворительной распродаже. В шкафу оставалось слишком мало вещей, которые еще предстояло померить, а заказанное такси должно было приехать уже через двадцать минут.

Окончательное решение согласиться на приглашение Алекса я приняла несколько дней назад, поэтому на поиски подходящего наряда было достаточно времени. Почему я решила отложить это на последний момент? «Потому что подсознательно ты всегда собиралась отказаться», – предположил всезнающий голос в моей голове. Не обратив на него внимания, я вернулась к опустевшему шкафу. Оставалось всего два платья. Красное я отбросила сразу – его глубокий вырез всегда казался слишком смелым. Оставалось только светло-серое шерстяное платье с воротником-хомутом, совершенно не походившее на винтажную одежду в стиле пятидесятых, которую я обычно выбирала. Мягкий кашемир приятно касался кожи. Я надевала его всего пару раз, и, застегивая пуговицу на шее, я вспомнила взлетевшие брови Тома, оценившего, как платье облегает мою фигуру. С тревожным чувством я повернулась к зеркалу. Мне определенно не хотелось в этот вечер выглядеть сексуальной и отсутствие выреза хотя бы скрывало шрам. Я меньше всего желала, чтобы Алекс увидел столь явное напоминание о том, что сердце его жены теперь жило в моей груди вместо ее собственной.

– Интересное место. Возил сюда детей прошлым летом, – заметил таксист, останавливая машину перед планетарием.

Я задержалась, отыскивая в кошельке двадцатифунтовую купюру, и посмотрела на призывно освещенный фасад.

Масляно-желтый свет ламп приветливо лился сквозь стеклянные двустворчатые двери, а короткая каменная лестница приглашала войти. И все же я немного задержалась перед входом, после того как огни такси скрылись в темноте, несмотря на холодный октябрьский вечер. Несколько человек вынуждены были протиснуться мимо меня, чтобы войти, и всякий раз я украдкой глядела на входящего, гадая, не лежит ли у него в кармане или сумочке приглашение от Алекса.

«Соберись», – строго сказала я себе, притоптывая ногами по мостовой, когда пальцы начали жаловаться на слишком легкую обувь. Я выпрямилась и сжала покрепче букет. В сиянии прожекторов планетария белые лилии казались слишком идеальными для настоящих. Сегодня они словно позвали меня с металлического прилавка флориста. Прийти с пустыми руками на мероприятие, формально считающееся праздником, было бы неправильно. Даже если человек, чей день рождения отмечали, не сможет сам присутствовать на нем – по очевидной причине.

Я собиралась купить цветок в горшке и уже даже выбрала великолепную розовую орхидею, когда мой взгляд упал на лилии. Прежде чем я успела это осознать, орхидея вернулась на полку, а я уже шла к кассе с букетом лилий. Только сейчас, увидев их на фоне своего черного пальто, я обнаружила слишком очевидную параллель между лилиями и похоронами. Эти цветы были для мертвых, и я поверить не могла, что оказалась настолько бесчувственной, что решила, будто они могут быть подходящим подарком для Алекса. Я огляделась в поисках урны, чтобы выкинуть их, но ее, естественно, не оказалось. Я все еще раздумывала, как поступить, когда церковные колокола вдалеке отбили полчаса. Пунктуальность всегда была для меня важна, и мне определенно не хотелось привлечь всеобщее внимание, прибыв последней. Я решила оставить цветы вместе с пальто и выкинуть их потом.

– У меня тут… назначена встреча… с людьми, – объяснила я элегантно одетой женщине за стойкой.

В последний момент я удержалась, чтобы не сказать «с друзьями», что было бы так же неправильно, как и признать правду: «Привет, я тут встречаюсь с компанией незнакомцев, и единственное, что нас объединяет, это мертвая женщина, чей день рождения мы отмечаем».

Женщина протянула руку, словно показывая на аварийный выход в самолете. Я посмотрела направо и увидела маленькую отпечатанную табличку с именем Алекса и стрелкой, указывающей наверх.

– Прием Стивенсов проходит в Зале Звездочета. Второй этаж, последняя дверь направо, – уточнила она.

– А здесь есть гардероб или место, где я могла бы оставить пальто?

– Вы сможете раздеться наверху.

Пока мои каблуки стучали по мраморному полу фойе, все было хорошо, но стоило ступить на лестницу, как меня охватила тревога, замедлившая мой шаг и разогнавшая пульс. Лестница была крутая, и я так долго стояла в нерешительности на нижней ступеньке, что молодой человек за моей спиной нетерпеливо буркнул: «Извините!» – и, протиснувшись мимо меня, побежал наверх.

Понятно, что подобное поведение было нелепо. Я приняла решение прийти сюда, и теперь уже поздно отступать. Но после стольких дней колебаний между тем, принять мне приглашение Алекса или отказаться, почему именно сейчас мне пришло в голову, что Кира могла быть права? Мой поступок действительно был странным. А я даже не подумала, что бы сказал мой трансплантолог, если бы увидел меня сейчас. Одно было точно: это не самый обычный способ познакомиться с семьей донора.

К тому времени, когда я поднялась до середины лестницы, сердце колотилось с невероятной силой, заставляя меня усомниться, что скобы, скреплявшие мою грудину, смогут его сдержать. Но, как это ни странно, хотя перспектива встречи меня пугала, сердце стучало не от страха. Это было скорее радостное возбуждение.

Отыскав дверь, я остановилась перед ней. Сквозь створки полированного дуба доносился приглушенный гул голосов. Не было слышно ни смеха, ни музыки, ни других звуков, обычно сопутствующих вечеринке. Вот уж точно, это будет самое странное событие в моей жизни. Постучать или просто войти? Я занесла руку, чтобы постучать костяшками пальцев, когда дверь вдруг распахнулась. Передо мной оказалась одетая в черное официантка с парой пустых тарелок, а позади нее, полускрытый тенью, стоял высокий мужчина с песочного цвета волосами. Его глаза расширились в тот же миг, когда у меня перехватило дыхание.

– Молли! – воскликнул он, словно мы уже были знакомы.

Это было странно, потому что мы никогда не обменивались фотографиями, а в соцсетях меня не было и отследить меня он не мог.

– Алекс, – ответила я с такой же уверенностью.

Зал за его спиной был полон людей, хотя все гости умолкли, едва открылась дверь. Они все повернулись ко мне с такой синхронностью, словно я попала на слет любителей танго. Едва ли это можно было назвать незаметным появлением, на которое я надеялась.

– Рад, что вы смогли приехать, – произнес Алекс.

Тепло его голоса словно разморозило зал. Разговоры возобновились, но головы все еще были повернуты в мою сторону. Я чувствовала себя новенькой в классе в первый учебный день.

– Входите, – позвал он и протянул руку, чтобы закрыть за мной дверь.

Шагнув вперед, я случайно коснулась спиной его руки, и волоски на моих руках зашевелились, словно под действием статического электричества.

– Позволите ваше пальто? – спросил он, уже с готовностью протянув руку.

Было уже поздно говорить: «Вообще-то, наверное, я не смогу остаться», хотя других слов в голове не было. Вся эта ситуация казалась странной, за исключением одного момента – мне было как-то очень привычно. И именно это сбивало с толку. Мне не нравилось, как я отвечала ему. Это было слишком не похоже на меня.

Дольше нужного я развязывала шарф и убеждала пуговицы пальто пройти в петли, которые таинственным образом уменьшились в размерах. Даже у шестилеток в моем классе моторика была лучше. Алекс по-прежнему терпеливо ожидал с маской вежливого хозяина на лице. Но она соскользнула, а потом и вовсе исчезла, когда он увидел охапку цветов, которые я пыталась прикрыть рукой.

– Вы принесли цветы, – сказал он не то вопросительно, не то утвердительно.

Я попыталась выловить в голове хоть какой-нибудь ответ, не требовавший от меня извинений за необдуманный выбор. Сколько я ни закидывала невод, он выходил пустым.

– Э… да, – начала я уже извиняющимся тоном.

Рука, дожидавшаяся моего пальто, взяла букет. Алекс долго разглядывал изящные восковые лепестки, а когда оторвался от них и посмотрел мне в глаза, я заметила в его взгляде подозрительный блеск. Но, возможно, это была всего лишь игра света. В зале в первую очередь бросался в глаза великолепный застекленный купол, призванный демонстрировать ночное небо. Лампы на стенах были маломощными и ненавязчивыми, и в Зале Звездочета было легко прятать эмоции.

– Лилии… Откуда вы узнали?

Момент для вопросов был неподходящий, да мне вдруг это и не потребовалось. Я задрожала, и вовсе не от холода в помещении.

– Я… Я… Э…

Он кивнул всего раз, и дрожь в последний раз пробежала по спине, покинув меня. Лилии были любимыми цветами его жены. Ему не было нужды это говорить, потому что я и так это поняла. И от уверенности в этом мне стало, честно говоря, не по себе.

– Привет. Я – Ди, – произнесла женщина с коротко стриженными ярко-рыжими волосами.

Она прорезала собравшуюся в зале толпу, направляясь к нам, словно спасатель к утопающим. Неплохая аналогия. Ладонь у нее была маленькая, но рукопожатие оказалось неожиданно твердым.

– Молли, – мой голос дрогнул, словно на секунду я забыла, кто я на самом деле.

– Наверное, вы одна из тех, кому помогла Лиза, – мягко произнесла она.

Моя рука непроизвольно коснулась груди, проверяя, прикрывает ли платье оставшийся шрам.

Взгляд Ди нырнул вниз, потом снова поднялся.

– Давайте я принесу вам что-нибудь выпить, – с понимающей улыбкой предложила она.

Ее рука, по-прежнему не отпускавшая мою, поднялась к локтю и осторожно направила меня в сторону фуршетного столика у дальней стены.

– У нас есть красное вино и белое. Или что-нибудь безалкогольное?

– Если можно, лимонад, – сказала я, ощутив першение в горле.

Мне казалось, что даже море шипучего напитка не изменит этого.

Оглянувшись, я увидела, что Алекс все еще смотрит на лилии так, будто я принесла на вечеринку бомбу.

Ди проследила за взглядом и коснулась ладонью моего плеча.

– С ним все будет в порядке. Просто нужна пара минут. Время от времени его оглушают какие-нибудь мелочи.

Я не раз наблюдала смерть вблизи, когда лежала в больницах, но никогда еще не видела полной опустошенности человека, скорбящего о жизни, оборванной на десятилетия раньше срока. Это совершенно не походило на реакцию мамы, когда умер папа, и я вдруг поняла, насколько беспомощна я здесь. Я не могла предложить этому человеку утешения. Его жена умерла, и вместо нее жила я. Разве он может посчитать это справедливым?

– Итак… – произнесла Ди, вложив мне в руку ледяной стакан. – Давайте я познакомлю вас с присутствующими.

На самом деле мне хотелось как можно скорее направиться к выходу, но это было исключено, поэтому я кивнула и сделала глоток.

– Ну, вон того парня в голубой рубашке, истребляющего канапе, зовут Тодд…

– Брат Алекса, – невольно выговорила я.

Ди на секунду замерла.

– Я все забываю, что вы с Алексом переписываетесь уже так давно, что вы все о нас знаете.

– Только имена, – ответила я, хотя это и было не совсем правдой.

Намеренно или нет, но Алекс рассказал достаточно о своих родных, чтобы они больше не казались совсем чужими, пусть мы и никогда не встречались прежде.

Я знала о его искренней симпатии к невестке, Ди, – естественное следствие любви, которую он испытывал к своему брату. Мне было известно, что у них есть дочь, почти ровесница сына Алекса. Мой взгляд скользнул по залу и остановился на бархатной банкетке, на которой были разложены игрушки.

– Малыш Алекса тоже здесь?

Впервые в оливково-зеленых глазах Ди промелькнуло чувство, которое я не смогла распознать.

– Алекс хотел, чтобы Коннор был здесь, – она замолчала и посмотрела наверх, задержав взгляд на прозрачном ночном небе, отчетливо видном сквозь купол. – Для Лизы это было особое место. Она постоянно приводила сюда сына, когда тот был маленьким. Иногда брала с собой и Мэйзи. Этот зал был заказан для ее дня рождения почти год назад… задолго до… до произошедшего. Алекс не нашел в себе сил отменить праздник и решил, что было бы неправильно отмечать день рождения Лизы без Коннора. Поэтому я взяла с собой Мэйзи, чтобы все было чуть более… нормально.

Я удивилась: непроизвольно нахмуренные брови Ди все объяснили.

– Но вы пытались отговорить его приглашать нас четверых, верно? – Я едва не задохнулась от собственной смелости.

Она ответила с улыбкой, одновременно печальной и усталой.

– Тодд пытался. Много раз. Ему казалось, что это место не подходит для подобной встречи. Но вы же знаете Алекса…

Ее голос затих: мы обе поняли, что я его, конечно, совершенно не знаю.

И все же, почему мне казалось, что это почти правда?

– А… Замечательно. Ди нашла, что вам налить, – произнес Алекс, подойдя к нам и положив ладонь на плечо невестки.

Она посмотрела на него и улыбнулась, и внутри меня начал медленно распускаться туго затянутый узел тревоги. У него есть люди, которым он небезразличен. Хоть Алекс и потерял любимую женщину, у него оставалась семья, которой он был нужен. Это необъяснимым образом обрадовало меня.

– Все хорошо? – спросила Ди.

Я смотрела в стакан с лимонадом – и все же могла поклясться, что почувствовала тот миг, когда его взгляд остановился на мне.

– Да, все в порядке.

– В таком случае прошу меня простить. Пойду посмотрю, что Мэйзи и Коннор творят в туалете. Что-то их давно не видать.

Нельзя было постоянно пялиться в стакан, словно ожидая, что кубики льда выкинут что-нибудь искрометное, но это казалось намного безопаснее, чем смотреть на Алекса.

– Потрясающее место. К своему стыду, никогда раньше не бывала в планетарии.

– Я тоже не бывал… пока не познакомился с Лизой, – произнес Алекс, сложив губы в улыбку, которую глаза не смогли повторить.

Я лихорадочно думала, что еще сказать. Обычно я не испытывала скованности в обществе других людей, но эта ситуация была из ряда вон выходящей.

– Ваша… Ваша жена явно вкладывала душу в астрономию…

Мысленно я застонала, осознав неуклюжесть этой фразы. Почему мне было так просто общаться с ним в письмах и так трудно, когда он стоит прямо передо мной?

– Лиза вкладывала душу во все, чем занималась. Такой она была человек. И не нужно избегать ее имени, Молли, – мягко добавил он, почувствовав мою неловкость. – В конце концов, именно благодаря ей вы здесь.

На секунду мне показалось, что он имеет в виду трансплантацию, и только потом я поняла, что он имел в виду этот день рождения.

– Именно благодаря Лизе я сейчас здесь, – смело подтвердила я. – И я не говорю о сегодняшнем вечере. Благодаря ей я сейчас нахожусь в этом мире.

Сама того не ожидая, я непроизвольно протянула руку и пожала его ладонь, словно мы заключали сделку, но так, чтобы его указательный палец лежал точно на моем запястье. Его глаза цвета сливочной тянучки расширились, когда встретили мой взгляд, и он понял, что я делаю. Его горло напряглось, и было видно, что он несколько раз пытался проглотить ком в горле. Подушечка его пальца нежно коснулась чувствительной кожи моего запястья. Это не было поглаживание, а если и было, то предназначалось оно не мне.

Он не сразу смог заговорить снова.

– Я уже полгода не был так близок к ней. Спасибо.

Его глаза блеснули, и он, извинившись, вышел из зала. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять причину.

Алексу не хватало воздуха. В Зале Звездочета его не было, в коридоре – тоже. Он сбежал по крутой лестнице, перепрыгивая сразу через три ступеньки, чудом ухитрившись сохранить равновесие и не растянуться на мраморном полу. В фойе было пусто, не считая одинокого охранника, который едва поднял голову, когда Алекс пулей вылетел через двойные двери планетария в ночь.

Холодный октябрьский воздух влепил пощечину вроде тех, которые отвешивают в фильмах человеку, впавшему в истерику. На Алекса он произвел тот же эффект, заставив притормозить в стремлении оказаться как можно дальше от того, от чего пытался бежать.

Он не был уверен, что дело не в Молли и не в ком-то из других реципиентов, после того как он долго надеялся, что все они сегодня соберутся вместе. Откровенно говоря, его до сих пор удивляло, что они все приняли приглашение.

Здесь что-то происходило. Алекс чувствовал какое-то движение под покровом жизни, которую он собирался склеить обратно. Это была не просто скорбь, хотя именно этот универсальный ярлык его брат вешал на все происходящее.

– Дело не только в этом, – повторил Алекс и с удивлением осознал, что произнес эти слова вслух.

Впрочем, никто не мог его услышать. Все, в ком была хоть капля здравого смысла, оставались в теплом помещении, а не расхаживали по улице перед входом при минусовой температуре, выдыхая облака пара, словно дракон – пламя.

Он понимал, что должен вернуться внутрь, что ведет себя несправедливо по отношению к Тодду и Ди. И к Коннору. Но в последнее время что бы он ни делал, все это не шло на пользу Коннору. Попытки стать для сына отцом, который ему нужен, напоминали попытки пройти по натянутому канату, где один неудачный шаг мог отправить его прямиком в пропасть. Неудачи следовали каждый день, и сегодняшний вечер не был исключением…

– Ты готов, великан? – спросил Алекс, заглядывая в спальню Коннора.

С облегчением он увидел, что сын переоделся в одежду, оставленную для него на кровати, хотя до сих пор не надел ботинки.

– Давай, Коннор! Нам нельзя опаздывать. Надевай обувь.

Словно послушный автомат, Коннор взял пару черных школьных ботинок, которые Лиза купила для него в начале года. Алекс хотел избежать пробок в час пик, и было трудно удержаться, чтобы не помочь сыну завязать шнурки, но он сумел это сделать, представляя себе, как Лиза шепчет на ухо: «Терпение». Мальчик должен научиться делать это сам.

– Здорово будет снова побывать в планетарии, да? – спросил Алекс.

Даже ему самому радость в голосе показалась фальшивой.

Коннор поднял голову, оторвавшись от борьбы с левым ботинком, и в его глазах промелькнуло какое-то странное выражение. Возможно, воспоминание о последнем разе, когда он был там вместе с Лизой.

– А мама там будет?

Алекс вздохнул так тяжело, что боль пронзила его от диафрагмы до горла.

– Нет, малыш. Мы ведь уже говорили об этом, верно? Сегодня мы отмечаем день, когда мама родилась.

– Но если это ее день рождения, то она тоже придет. Разве нет?

По его лицу пробежала гримаса боли, и Алекс не сразу понял, что это вызвано не только рухнувшими надеждами. Коннор втиснул ногу в ботинок и поморщился.

– Что-то не так с ногой? – спросил Алекс и, подойдя поближе, присел на корточки перед сыном.

Коннор пожал плечами.

– Садись, я посмотрю, – распорядился Алекс, мгновенно позабыв о приближающемся часе пик.

Все стало ясно еще до того, как он стянул с Коннора носок. Алекс понял все по тем усилиям, которые понадобились, чтобы снять ботинок с левой ноги сына. С правым возни было не меньше.

Под веселыми носками с персонажами мультфильма оказались покрасневшие ступни, а на мизинцах виднелись симметричные мозоли.

– Тебе ботинки жмут? – спросил Алекс, в смятении уставившись на натертые ноги сына.

– Немного, – промямлил Коннор.

– Почему ты мне не сказал, что тебе больно? Почему ты не дал мне понять, что нужны новые ботинки?

Коннор уставился на него огромными голубыми глазами с молчаливым укором: «Почему ты сам об этом не догадался? Это же твоя работа».

– Прости, – произнес Алекс чуть дрогнувшим голосом. – Я должен был сам понять, что тебе нужны новые. Мама всегда покупала тебе летом новые ботинки, – продолжил он виновато.

– Я собирался ей сегодня сказать, – хнычущим шепотом признался Коннор. – По поводу ботинок.

Алекс прижал Коннора к себе. Тот не расслабился, оказавшись в объятиях, но хотя бы и не отстранился.

– Прости! Прости! – пробормотал Алекс в светлые волосы сына.

Алекс предположил, что, может быть, после сегодняшнего вечера все начнет меняться. У него не было причин так думать, но каким-то необъяснимым образом ему казалось, что будет именно так.

Несмотря на редкие облака, скользящие по небу, вечер выдался свежий и ясный, и звезды были в изобилии рассыпаны по небу. Лиза ни за что не пропустила бы такую ночь, она не стала бы спешить в машину, чтобы включить печку. Она захотела бы задержаться, рассказывая о звездах и пытаясь поделиться страстью к астрономии с мужчиной, которого любила.

Алекс стоял, задрав лицо к чернильно-черному небу, когда упали первые капли, незаметно смешиваясь со слезами, о которых он даже не подозревал. Дождь… В прогнозе его не было, но он, конечно же, не мог не пойти этим вечером. У некоторых пар бывает песня, которая имеет для них особое значение. Но для Алекса и Лизы такое значение всегда имел дождь.

После поспешного бегства Алекса я подошла к фуршетному столику. Еда на нем выглядела восхитительно, но едва ли у многих гостей был аппетит, чтобы ее попробовать. Я едва не подпрыгнула на месте, когда на мое плечо легла чья-то рука. Обернувшись, я оказалась лицом к лицу с молодым человеком, который обогнал меня на лестнице. Ему было всего лет двадцать, волосы были немного длинноваты, а побриться ему не мешало бы еще сутки назад. Он был одет в поношенную кожаную куртку и драные джинсы в обтяжку, в чем я усмотрела попытку выглядеть модно.

– Привет! Я – Джейми, – сказал он, протягивая мне ладонь с ногтями, обкусанными до такой степени, что меня едва не передернуло.

В теплоте его рукопожатия было нечто заставившее меня присмотреться к лицу юноши. Его бледно-серые глаза тоже выглядели озадаченными. Он приблизился ко мне на расстояние, которое можно было бы посчитать вторжением в личное пространство, но у меня этого ощущения не возникло. Я ожидала уловить запах спиртного или табака, но почуяла лишь слабый аромат зубной пасты и геля для душа. Прежде чем он произнес еще хоть одно слово, я поняла, кто он такой.

– Выходит, я – легкие. А ты?

Его ухмылка была откровенно вызывающей, и мне показалось, что ему нравится шокировать людей.

– Сердце, – прошептала я в ответ, словно делясь тайной.

Его взгляд скользнул к моей груди, но не так, как обычно смотрят мужчины.

– Ты в порядке?

Всего в три слова он уместил все, о чем хотел спросить. Не многим это удавалось.

– Очень даже. А ты?

В ответ он втянул полные легкие воздуха, и его грудь раздулась, будто он собирался нырнуть в бассейн.

– Раньше я так не мог. Даже близко. Так что, учитывая обстоятельства, у меня все охрененно.

Его глаза блеснули, и я поняла, что последнее слово он произнес намеренно, чтобы посмотреть на мою реакцию. У меня в классах бывало полно детей вроде него – куча болтовни и никакого злого умысла. Я улыбнулась, чувствуя себя так, будто только что нашла золотой билет в своей плитке шоколада.

– Здесь есть другие вроде нас?

Джейми положил ладони мне на плечи и легонько повернул в сторону дальнего угла зала, где в глубоком кресле сидела пожилая женщина, оживленно беседовавшая с Тоддом. Она нагнулась и достала что-то из объемистой сумки, стоявшей у ее ног. Я так привыкла к людям, показывающим фотографии в телефонах, что никак не ожидала увидеть старомодный фотоальбом.

– Пожалуй, я подойду и представлюсь, – сказала я.

Джейми кивнул, протягивая руку и одними жестом сгребая полдюжины канапе.

– Да, забыла сказать – меня зовут Молли.

Он вскинул брови, словно я сказала невероятную глупость.

– Я знаю. Мы все знаем – он не раз упоминал тебя в письмах.

Я просто почувствовала, что начинаю краснеть прямо от того, места, где воротник платья касается кожи. Румянец поднимался, будто ртуть в термометре.

– Ой… Он… Он никогда… То есть я не думаю…

Джейми пожал плечами и, прежде чем снова отвернуться к фуршетному столу, сказал:

– Что есть, то есть. Тебе стоит пойти и поздороваться с Барбарой. Она – классная старушка.

Брат Алекса болтал с Барбарой, сидя на черном кожаном диванчике, но едва я подошла к ним и извинилась, что перебиваю, он вскочил. Судя по его взгляду, он был вовсе не против моего вмешательства.

– Должно быть, вы – Молли, – пробормотал он.

Я неуверенно кивнула, все еще слегка ошарашенная тем, что каждый незнакомец знал меня по имени, а я знала их имена.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – предложил он. – Вы еще не вполне поправились и, наверное, устали.

Уже собираясь заверить его, что я вполне в состоянии постоять, я заметила отчаяние в его взгляде. Сдержать улыбку было трудно, но мне это почти удалось. Благодарный взгляд, который он бросил на меня, показал, что я только что обрела друга на всю оставшуюся жизнь.

– Давайте я принесу вам еды со столика? – предложил он Барбаре, покосившись на трость с набалдашником из слоновой кости, которую она прислонила к диванчику.

– Очень любезно с вашей стороны. Да, будьте так добры, – ответила она.

Едва Тодд оказался за пределами слышимости, она обернулась ко мне.

– Кажется, бедняга не понимает, как с нами разговаривать.

– Ситуация и в самом деле очень необычная, – согласилась я, хотя это и было изрядным преуменьшением.

– Рада, что ты так хорошо выглядишь, – сказала Барбара, словно мы были старыми подругами. – Такая молодая, а уже потребовалась пересадка сердца, – добавила она с прямолинейностью, иногда свойственной пожилым людям.

– Да, – согласилась я. – Хотя дело, конечно, не всегда только в возрасте.

– Верно, – ответила Барбара.

Ее морщинистые, покрытые пятнышками руки теребили фотоальбом, лежавший на коленях. Видимо, она собиралась показать снимки Тодду. Неудивительно, что у того был вид человека, только что избежавшего неминуемой смерти.

– До семидесяти я была здорова как бык, а потом, через два года после того, как потеряла Арчи, вдруг оказалась прикованной к аппарату для диализа и стала думать, что так и проведу остаток своих дней. А теперь – поглядите на меня. Поглядите на всех нас.

Я окинула взглядом зал, где проходил прием, и тех, кто в нем находился. Приглашения получили четверо реципиентов органов Лизы, но отличить нас от других гостей было невозможно. До операций отличить нас было бы проще простого. Но благодаря Лизе и ее дару теперь мы могли оставаться незамеченными.

– У меня сердце разрывается, когда думаю об Алексе и его малыше, – продолжала Барбара, остановив взгляд на нашем хозяине.

Тот только что вернулся и со слегка рассеянным видом разговаривал по мобильному. Размашистым шагом он подошел к краю зала возле фуршетного стола, плотно прижав телефон к уху, чтобы не было слышно фонового шума.

– Их утрата – обратная сторона нашего счастья. И я не уверена, что нам следует видеть это так близко.

Пусть Барбара и выглядела типичной старой дамой с напоминающими сахарную вату седыми волосами и морщинистым, словно меха аккордеона, лицом, эти блеклые акварельно-голубые глаза явно почти ничего не упускали.

– А у тебя есть дети, милая? – вдруг тихо спросила она.

Я обернулась к ней, удивленная той неохотой, с которой пришлось отводить взгляд от противоположного конца зала.

– Да. Даже целых тридцать два.

Она улыбнулась, демонстрируя зубы, слишком белые и ровные, чтобы быть ее собственными.

– Так ты – учитель!

– Да, в начальной школе Грин-Хиллз. Но если отвечать на ваш вопрос серьезно, то нет, своих детей у меня нет.

– Для этого будет еще куча времени, милая, – мягко произнесла она, накрыв своей морщинистой ладонью мою. – Особенно теперь, когда ты снова поправилась.

Она была права. То, что когда-то казалось немыслимым, я теперь могла рассматривать как возможность, если однажды в моей жизни появится подходящий мужчина. Чувствуя, что пора бы сменить тему разговора, я кивнула на фотоальбом, который она сжимала в руках.

– А это фотографии вашей семьи?

Ее лицо расцвело радостью любящей бабушки.

– Да. Мои детки… и их детки. Хочешь посмотреть?

– С удовольствием.

Понадобилось всего несколько фотографий, чтобы я поняла, что к чему. Пока она с гордостью называла имена и возраст изображенных на фотографиях, я пыталась проглотить ком, неожиданно подступивший к горлу. Это были кошки. Кошки и только кошки. Не стоило спрашивать, есть ли дети у нее самой. Ответ был здесь, в этой подборке фотографий. Будучи скорее собачницей, я не без удовольствия отметила, что мне удалось найти какой-нибудь комплимент для каждого пушистого члена семьи Барбары.

Лучи яркого света ударили в зал, и, обернувшись, я увидела стоящую в открытых дверях Ди. По бокам от нее стояли дети. Девочка выглядела точной копией матери. Волосы имели тот же оттенок рыжего, только были заплетены в длинные косички, а не острижены. Какой бы красивой она ни казалась, мой взгляд лишь скользнул по ней и упал на другого ребенка, державшегося чуть позади, за спиной своей тети. Мне множество раз доводилось видеть этот маневр, хотя обычно это случалось только в первый день в школе и с детьми на несколько лет младше Коннора.

Желание вскочить с кресла и броситься к нему было столь же поразительным, сколь и неуместным. Бедный парнишка мог перепугаться до смерти. Но, словно прочитав мои мысли, мальчик поднял голову и посмотрел прямо на меня. Сердце забилось с той силой, которую были призваны не допустить лекарства, которые я принимала. Неужели в зале вдруг стало тихо, или это просто разыгралось мое воображение?

Чары рассеялись, когда Алекс, закончивший телефонный разговор, присоединился к сыну возле дверей. Барбара что-то говорила, но мое внимание разделилось между ней и семьей в другом конце зала.

– Бедный малыш. Его папа говорит, что он очень тяжело переносит потерю матери.

Даже если бы Алекс сам не сказал мне этого раньше, я бы сразу поняла, что она права. Когда Ди повела детей к их месту, я перестала бороться с неизбежным и встала. На извинения Барбара ответила понимающим взглядом и, кажется, легким кивком.

Девочка взяла электронную игрушку, которую я узнала, и принялась с радостью тыкать в кнопки, а вот Коннор забрался на стул и сидел неподвижно и прямо, неестественно сложив руки на коленях. Трудно было припомнить, чтобы в моем классе хоть один ребенок сидел так тихо.

Я непринужденно присела на корточки перед ними.

– Привет, ребята. Меня зовут Молли. А вы, должно быть, Мэйзи и Коннор.

Глаза Мэйзи распахнулись, словно я только что проявила чудеса телепатии, но Коннор ответил лишь долгим и осторожным взглядом. Я решила использовать весь свой опыт.

– Отличная игра, – сказала я, указав на электронное устройство в руках Мэйзи. – Только я никак не могу справиться с таймером.

– Вы знаете, как в нее играть?

Кажется, я только что выросла еще выше в глазах Мэйзи, а вот по Коннору ничего нельзя было сказать. Его внимание было полностью обращено на собственные колени.

– В школе, где я преподаю, по пятницам – день игрушек, и в моем классе многие приносят эту игру, – я широко улыбнулась обоим, но в ответ улыбнулась только Мэйзи. – У тебя есть любимая игрушка?

Мэйзи принялась перечислять половину содержимого каталога игрушек, и, хотя я улыбалась ей и кивала, все мое внимание было сосредоточено на лице Коннора. Он оставался бесстрастным, но теперь хотя бы смотрел на меня. И довольно пристально. Возможно, будь у меня больше времени, мне бы удалось пробить эту стену, но вдруг его взгляд сместился за мою спину на подходивших к нам отца и дядю.

– Так это он звонил? – услышала я вопрос Тодда.

Я по-прежнему сидела на корточках перед их детьми, по сути – у них на пути.

– Да, это был Мак. Похоже, он опоздает, если вообще доедет. Он извинился, сказал, что какие-то срочные дела на работе. Мне показалось, что это просто отговорка.

У меня начало сводить ноги. Нужно было встать, но сделать это, не врезавшись в одного из мужчин, стоявших за моей спиной, было непросто. Я неловко покачнулась на непривычных пятках. Оба брата протянули руки, но именно Алекс успел подхватить меня под локоть и помог удержать равновесие. Глаза Коннора, словно два миниатюрных лазера, впились в то место, где рука его отца касалась моей руки. Я поспешила высвободиться, пробормотав слова благодарности.

– Тетя Ди сейчас отвезет вас домой. Может быть, пока соберете игрушки?

Мэйзи вяло запротестовала, а Коннор просто соскользнул со стула и принялся молча сваливать свои вещи в сумку. Незаметно отойдя в сторонку, я заметила обеспокоенность на лице Алекса, смотревшего на склоненную голову сына.

«Это не твое дело, – сказала я себе. – Ни того ни другого ты практически не знаешь». Я должна была бы покинуть их с легким сердцем. Но почему же тогда сделать это казалось так тяжело?

Это был вечер сюрпризов, и, наверное, главным из них оказался в том, что я и в самом деле славно провела время. Просто нужно сдерживать себя и не зацикливаться на том, что мы собрались, чтобы отметить день рождения человека, который уже никогда не будет праздновать сам.

Когда Ди увезла детей, гости Алекса смогли более свободно разговаривать о Лизе. Я сбилась со счета, сколько раз мне говорили, что она бы мне понравилась. В каждой компании находилась собственная любимая история о Лизе, и было понятно, что все ее очень любили.

Но как бы приветливы ни были друзья и бывшие коллеги Лизы, большую часть времени я проводила, болтая с Барбарой и Джейми, понимая, что со стороны наша компания наверняка выглядела странно. По негласной договоренности мы не обсуждали наши операции, что вроде бы не должно было оставлять нам общей темы для разговора, но на деле так вовсе не казалось. У меня не было друзей возраста Джейми или Барбары, и по ходу вечера я поняла, что упускала очень многое. По-своему и совершенно по-разному они оба были потрясающими собеседниками.

И все равно я удивилась, когда Джейми предложил:

– Знаете… А давайте обменяемся номерами и соберемся как-нибудь? Может, сходим врежем по пиву или еще куда?

Я безуспешно попыталась представить себе Барбару в одном из пабов, которые, скорее всего, предпочел бы Джейми.

– Или попить чаю вечером, – тут же предложила Барбара. – Обожаю чай со сливками! – добавила она с тоской в голосе.

Представить себе Джейми, закусывающего чай сэндвичами с огурцом, оказалось не менее сложно.

– Уверена, мы сможем придумать какое-нибудь общее занятие, – сказала я. – Думаю, это отличная идея.

И мне действительно так казалось.

– Что ж, – продолжил Джейми, поглядывая в сторону стола, на который только что выложили новую порцию еды. – Схожу, посмотрю, что еще там принесли.

Он направился к столу окольными путями, петляя среди родных и друзей Лизы. Барбара дождалась, пока он отойдет подальше, и что-то сказала, но я так и не разобрала. То ли «очаровательный юноша», то ли «очень одинокий юноша». И то и другое могло быть правдой. Я посмотрела на Барбару и вдруг ощутила необъяснимую общность с ней и Джейми, что было, мягко говоря, тревожно.

Алекс деловито прохаживался по залу, понемногу уделяя внимание каждой компании. Я чувствовала, что нашу троицу он оставляет напоследок. Не раз мне казалось, что стоит мне обернуться, и я встречусь с ним взглядом. Никогда не считала себя особо чувствительной, но мне казалось, будто я ощущаю его присутствие всякий раз, когда он проходит мимо или останавливается поговорить с кем-нибудь неподалеку. Я была почти уверена, что Барбара и Джейми тоже это чувствуют. В чем причина? В том, что мы были здесь посторонними? Или что-то притягивало нас друг к другу, словно невидимая нить?

Покачав головой при этой странной мысли, я вернулась к фуршетному столу, чтобы изучить принесенные десерты. Видимо, это были любимые блюда Лизы, и каким-то причудливым образом ее вкус по части сладостей оказался практически идентичен моему. Я оказалась перед сложным выбором между чизкейком и чем-то невероятно шоколадным, когда на стол выставили последнее блюдо. Это была пирамида золотисто-коричневых профитролей, опутанных паутиной сахарной ваты. С тарелкой и вилкой в руках я подошла к миниатюрной горе, пытаясь понять, что она мне напоминает. Ответ пришел ослепительной вспышкой. Крошечные профитроли выглядели точь-в-точь как каштаны, и я тут же мысленно снова оказалась на больничной стоянке, глядя на раздраженного высокого мужчину в черных очках. И когда я подняла голову и увидела этого самого человека, стоящего передо мной, от удивления я выронила тарелку, которая, к моему крайнему смущению, разлетелась по всему полу.

– Мне кажется, или жонглер из вас так себе?

Произнеси эту фразу кто-нибудь другой, я бы, наверное, рассмеялась, но было в этом мужчине что-то такое, от чего волосы на загривке встали дыбом. К тому же я в этот момент сидела на корточках, деловито собирая осколки, пока кто-нибудь на них случайно не наступил.

Словно ангел-хранитель, одна из работниц фирмы, обеспечивавшей питание, появилась рядом с совком и щеткой и вежливо попросила меня отойти. Я неспешно выпрямилась, чувствуя, что щеки по-прежнему залиты румянцем.

Мужчина, стоявший передо мной, сложил в совок свою пригоршню осколков, прежде чем заговорить снова.

– С вами все в порядке?

– Кажется, у вас входит в печальную привычку заставать меня врасплох, – кивнула я.

– Да, теперь понимаю, почему мое появление здесь могло вас испугать.

В его голосе было достаточно добродушия, чтобы сгладить сарказм, но я все равно чувствовала себя пугающе неловко. Мне показалось или в зале вдруг стало на несколько градусов жарче? По спине ручейками потекли капельки пота. Показалось, что кашемировое платье было огромной ошибкой, и я подняла руку, чтобы немного оттянуть воротник.

– Осторожнее! – воскликнул мужчина, и его рука метнулась со скоростью кобры, схватив меня за запястье.

– Какого?!.

– У вас кровь идет, – пояснил он, поворачивая мою ладонь и показывая капельку крови размером с жемчужину на кончике указательного пальца.

– Должно быть, вы порезались об осколки и чуть не размазали кровь по платью.

Я даже не почувствовала и не заметила этого, но он каким-то образом ухитрился, несмотря на тусклое освещение в зале и то, что глаза его опять были прикрыты темными очками.

– А… Понятно, – неловко ответила я. – Спасибо.

Момент затянулся и грозил стать неловким, но тут мужчина вспомнил, что все еще держит меня за запястье. Как только он разжал хватку, я автоматически поднесла палец ко рту и слизала кровь. Смотрел ли он на меня в этот момент? В поляризующих стеклах его очков я видела только отражение собственного лица.

– Молли, вы порезались? Все в порядке?

Алекс, похоже, преодолел размашистыми шагами приличную дистанцию, и тревога на его лице заставила меня чувствовать себя неловко.

– Если не считать смертельной неловкости, все в порядке, – заверила я его.

Слова слетели с губ на долю секунды раньше, чем я успела их обдумать. Какие слова не стоит употреблять при недавно овдовевшем мужчине? Слово «смертельный» явно должно быть в пятерке лидеров. Он не мог этого не заметить. Необходимость донести свои слова целому классу легко возбудимых шестилеток научила меня говорить так, чтобы быть услышанной. Даже если мне этого не хотелось.

К моему удивлению, положение спас мужчина в темных очках. Сделав шаг навстречу, он протянул Алексу руку.

– Вы, должно быть, Алекс. Рад с вами познакомиться. Кстати, меня зовут Мак.

Их рукопожатие, кажется, длилось целую вечность. Момент знакомства пролетел быстро, но они продолжали пожимать друг другу руки. Только теперь головоломка сложилась: больничная стоянка, офтальмологическое отделение, случайная встреча с этим мужчиной на этом странном дне рождения. Мак и был опоздавшим реципиентом. Глаза, которые теперь были обращены на меня, когда-то принадлежали тому же человеку, чье сердце билось в моей груди чуть быстрее положенного.

– А это… Вы… Вы – Молли?

Я гневно посмотрела на Алекса, которому хватило такта сделать виноватый вид. Он рассказал обо мне всем, но при этом мы с ним никогда не говорили о них в своих письмах. Это выделяло меня среди остальных. Я этого не понимала, и мне это не нравилось.

– Да, это я, – ответила я, пытаясь показать беззаботность, но изрядно до нее недотягивая.

Рука Мака поднялась к темным очкам, которые он снял с нарочитой медлительностью и убрал в нагрудный карман рубашки. Я старалась не смотреть ему в глаза, помня, как меня саму смущало, когда кто-нибудь обращал внимание на следы моей операции. Его глаза были невероятно живого голубого цвета, и я понимала, что это был их естественный цвет и до трансплантации. Он получил от Лизы только роговицы, но все равно, когда он кивнул, возникло ощущение, будто на меня теперь смотрит не один человек.

– Рад снова встретиться с вами.

Алекс резко обернулся к Маку, словно пораженный тем, что мы уже раньше встречались. Я приготовилась к неизбежному вопросу с его стороны, но он промолчал. Это меня немного успокоило, потому что я была не вполне уверена, что имел в виду Мак. Говорил ли он о нашем столкновении на больничной парковке? Я надеялась, что так и было, потому что, честно говоря, любое другое толкование было слишком пугающим.

Речь Алекса прошла не гладко. Даже он сам это понимал. Для человека, способного удержать внимание полного конференц-зала руководителей, предлагая новый контракт, в его выступлении было слишком много заминок и бессвязного бормотания. Речь оказалась лишь немногим лучше той, которую он произнес на похоронах Лизы – на этот раз он хотя бы не разрыдался. Но она была бесконечно далека от радостного выступления в день их свадьбы, когда он не мог перестать улыбаться и отвести взгляд от сидевшей рядом потрясающей женщины в белом кружевном платье.

Почти все присутствовавшие в тот вечер в Зале Звездочета раньше уже бывали там. Все, кроме четырех человек в дальнем углу, которых тянуло друг к другу, словно железные опилки к магниту.

Лиза всегда собирала вокруг себя людей. Любой, кому посчастливилось стать ее другом, оставался им навсегда. Она никогда не пренебрегала дружбой и не позволяла ей угаснуть. Это была одна из бесчисленных черт ее характера, привлекавших Алекса. Сегодня здесь были люди, с которыми она была знакома с детства, бывшие соседи, жившие теперь в сотнях миль отсюда, и коллеги со всех ее бывших работ.

Она всегда умела удерживать рядом тех, кто был важен для нее. Тогда как же она могла оставить Коннора и мужа беспомощно барахтаться без нее? Она просто не могла так поступить. Она бы никогда их не бросила. Именно поэтому Алексу и было так трудно смириться.

– Я хочу поблагодарить вас всех за то, что сегодня собрались здесь. Знаю, как много значило бы для Лизы ваше присутствие, – он замолчал, и его взгляд метнулся в дальний угол зала. – Даже тех, с кем она так никогда и не увиделась.

Слова давались ему с трудом, и по всей комнате люди украдкой доставали из карманов и сумочек платки. Пора было прекращать.

После робкой паузы по залу, словно неуверенная мексиканская волна, пронеслись жидкие аплодисменты. Петляя между стоящими, Алекс ощущал легкое головокружение от утешающих похлопываний по плечу или поглаживаний по руке. Эта волна несла его через весь зал к той группе людей, с которой он за вечер провел недостаточно времени. К тем, кто смог оказаться здесь только потому, что не смогла его покойная жена.

Но, дойдя до них, он к собственному смятению увидел, что Барбара уже надевает пальто. Молли держала ее трость, перекинув через руку собственное черное пальто. Алекс слишком затянул, он слишком долго беспокоился о том, сможет ли подобрать нужные слова для них, а теперь они уже собирались уходить, но слишком многое еще оставалось невысказанным.

– Хорошая речь, – сказал Мак.

Алекс натянуто улыбнулся, сразу же распознав ложь.

Он смотрел на каждого по очереди, надеясь, что голос не выдаст отчаяние, которое он вдруг ощутил.

– Вы уже уходите? Так рано?

На их лицах он поочередно увидел виноватое выражение.

– Обычно в это время я уже ложусь спать, – объяснила Барбара, беря Алекса за руку обеими ладонями. – Да и котики волнуются, когда меня слишком долго нет.

– Конечно, – ответил Алекс, безуспешно стараясь не перевести взгляд на Молли, прежде чем спросить: – Вам всем нужно идти? – Он заметил колеблющиеся выражения на их лицах и надавил чуть сильнее, чем следовало: – Простите. Наверное, сегодня было не лучшее время для встречи со всеми вами. Кажется, я по-прежнему толком вас и не знаю.

– Ты уже знаешь нас, приятель. Из наших писем. И мы ведь можем продолжить переписку, если хочешь. Верно?

Алекс кивнул, хватаясь за предложение Джейми, как утопающий за спасательный круг, который явно не сможет удержать его на плаву.

– А может быть, мы сможем встретиться снова когда-нибудь еще, – сказала Молли, слегка ошеломленная собственным предложением, как будто эти слова вместо нее произнес кто-то другой.

Алекс повернулся к ней, и благодарное выражение его лица мгновенно стерло ее неуверенность.

– Да, это было бы здорово.

– Ну, мы сегодня обменялись телефонами, – признался Мак. – Так что будет нетрудно придумать что-нибудь.

Алекс заставил себя принять их желание уйти немедленно. Он удивился, что они обменялись номерами, потому что было трудно представить себе более невероятный квартет друзей. Но, разумеется, между ними было кое-что уникально общее. Он подумал, не ощущали ли эти люди ту же глубокую связь, не поддававшуюся никакому логическому объяснению?

– Спасибо, что пришли. Я очень надеюсь, что скоро мы увидимся снова.

Облако аромата ландыша охватило Алекса, когда он нагнулся, чтобы коснуться губами щеки Барбары. Он почувствовал, как вспыхнула ее кожа, и подумал: остались ли еще в ее жизни люди, целующие ее при встрече и прощании? Он надеялся, что это так, потому что она была слишком милой женщиной, чтобы дарить свою любовь одному лишь кошачьему семейству.

Во второй раз он пожал руку Маку, и их рукопожатие показалось чопорным и солидным в сравнении со сложной процедурой прощания, которую затеял Джейми. Она включала хлопки ладоней, столкновение кулаков и еще несколько движений, за которыми Алекс уже не поспел. «Да уж, ты явно не вырос на улице, любимый», – услышал он в мыслях смешок Лизы.

Чуть замешкавшись, он повернулся к Молли. Он все еще раздумывал, поцеловать ее или ограничиться рукопожатием, но она решила все за него. Легонько положив ладони на его плечи, она встала на цыпочки и коснулась губами щетины на его щеке. Мягкость ее дыхания обожгла его словно пламя, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица.

– Доброй ночи, Алекс. Вы сегодня сделали очень хорошее дело ради своей жены, – прошептала она ему на ухо, словно раскрывая тайну.

Алекс наблюдал, как они все вчетвером молча выходят из комнаты, уже понимая, что прощальные слова Молли останутся с ним очень надолго.

– Кого-нибудь подвезти?

Я на секунду прекратила искать в сумочке складной зонтик. Это был первый вопрос, адресованный мне Маком с того момента, как он узнал, кто я такая. Обычно я не страдала особой мнительностью, но было слишком очевидно, что, хотя он с удовольствием болтал с Барбарой и Джейми, мне он сказал едва ли пару слов.

– О, это очень мило с вашей стороны, Мак, – ответила Барбара, опередив меня. – Но меня пообещал забрать сосед. Кстати, кажется, вон там стоит его машина, – произнесла она на удивление сконфуженно.

Трудно было не восхититься тем, как Мак сразу же взял ее под руку и вышел из-под навеса у входа в планетарий прямо под дождь. Он проводил Барбару к поджидавшей машине, а потом трусцой вернулся обратно, огибая глубокие лужи, скопившиеся в выбоинах в асфальте. К нам он присоединился уже утратив изрядную часть своего лоска. По волосам и лицу стекали капли, будто он только что пытался поймать ртом яблоко, плавающее в бочке, хотя едва ли можно было даже предположить, что он станет участвовать в подобной забаве.

– А ты, Джейми? Тебя куда-нибудь подвезти?

Младший из нашей четверки до того упомянул, что водить ему пока не разрешают. «И это бесит, потому что у меня почти новенькая “бэха” торчит без дела в гараже», – проворчал он. Я настолько увлеклась, объясняя Барбаре, что такое «бэха», что даже не задумалась, откуда у такого молодого парня могут быть деньги на подобную машину. Мне понадобилось несколько лет проработать в школе, прежде чем я смогла обновить свою древнюю колымагу.

– Извини, Мак, но я, пожалуй, откажусь. Договорился с ребятами встретиться в пабе неподалеку, – Джейми подмигнул, умудрившись при этом выглядеть одновременно озорно и мило. – В общем, вечер еще только начинается.

Мак понимающе кивнул, а я могла думать только о том, чтобы налить себе чашку горячего чая и скинуть наконец жмущие туфли, надеть которые казалось такой замечательной идеей всего несколько часов назад. Наверное, Кира была права, и я на всех парах двигаюсь к тому, чтобы стать настоящей домоседкой, что меня, как это ни странно, тревожило намного меньше, чем следовало бы.

Наконец, больше спрашивать было некого, и Мак обернулся ко мне.

– Спасибо, но я сама. Уже заказала такси, – заверила я его, возясь с кнопкой зонтика, который наконец-то обнаружился на дне сумочки.

С внезапным свистом зонтик раскрылся, и его спицы мелькнули в опасной близости от глаз Мака. Мне стало не по себе от такого конфуза и оттого, что ему пришлось инстинктивно шагнуть назад. Мак посмотрел на меня с непроницаемым выражением, но если бы меня попросили угадать его мысли, то я бы решила, что это что-то вроде: «Да от тебя одни неприятности, сплошная обуза».

– Простите, – выпалила я.

И хотя Мак отмахнулся, сказав, что это пустяки, я не могла не заметить, как он снова достал черные очки и надел их.

Совершенно не замечая возникшего напряжения, Джейми шагнул под дождь, бросив задорное «Пока!», и оставил нас с Маком наедине под навесом на крыльце планетария, который служил вовсе не такой надежной защитой от дождя, как казалось на первый взгляд. Мак поднял воротник пальто, когда несколько особенно юрких капель нашли брешь в брезентовом навесе и капнули ему за шиворот. «Шел бы он уже к своей машине», – подумала я, понимая, что теперь, наверное, пришла моя очередь предложить ему укрыться под моим зонтом, но мне не хотелось приглашать его в свое личное пространство.

– Послушайте, вам необязательно ждать здесь со мной, – сказала я.

Как я и боялась, это прозвучало очень неблагодарно. Ладно, новая попытка.

– То есть нам нет смысла мокнуть здесь вдвоем, и я ничего не имею против того, чтобы подождать в одиночестве.

Из-за темных очков выражение его глаз было невозможно разглядеть, но я была уверена, что он смотрит на меня с прищуром.

– Наверное, мне лучше вернуться внутрь, пока едет такси, – добавила я, оглядываясь через плечо на заманчиво сухое фойе.

– Что ж, если вы в этом так уверены, – произнес Мак, пожав плечами с видом «как скажете», и сунул руку в карман за ключами.

– Да. Спокойной ночи, – поспешила сказать я, жонглируя сумочкой и зонтиком, чтобы освободить руку для прощального рукопожатия.

Его теплые пальцы задержались в моей ладони на секунду-другую дольше, чем я ожидала. Потом, не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел под ливень.

Десять долгих и дождливых минут спустя такси так и не появилось, и пришлось, наконец, признать, что уже и не появится. Я продрогла, промокла и злилась на себя за то, что без причин отказалась от предложения Мака подвезти меня. Он ничем не заслужил такой раздражительности с моей стороны. Я никак не могла понять, что именно так тревожит меня в нем. Впрочем, «тревожит» было не вполне подходящим словом, но ничего лучше в голову не приходило.

«Скорее всего, мы с ним больше никогда не увидимся, так что едва ли стоит об этом беспокоиться», – сказала я себе и повернулась ко входу в планетарий. Судя по всему, нужно было снова вызывать такси, и не было смысла делать это, стоя под дождем. Но прежде чем я успела шагнуть к двери, в фойе появилась компания расходящихся гостей. Среди них, прощаясь с остальными, стояли Алекс и Тодд.

В животе все перевернулось, что, конечно, физически было невозможно, но этого хватило, чтобы я застыла как вкопанная. Братья сразу бы заметили, что я смотрю на них сквозь стекло, если бы взглянули в мою сторону, но были слишком увлечены разговором. Алекс что-то сказал и пожал плечами с такой грустью, что мне захотелось, вопреки всякому здравому смыслу, вбежать внутрь и присоединиться к ним. Это было идиотское побуждение, но невозможно отрицать, что меня как магнитом тянуло к этим незнакомцам, и это меня обескураживало и тревожило. Что за чертовщина со мной сегодня творится?

Сзади донесся хруст гравия и шум двигателя машины, стихающий с рева до мурлыкания. В окне планетария отразился низкий седан, остановившийся возле каменных ступеней. Сквозь мерный стук дождя послышался узнаваемый звук опускающегося стекла.

– Молли?

Мак позвал меня в тот самый миг, когда Алекс поднял голову и заметил меня. Сквозь стекло я увидела, как его губы произносят мое имя. Я колебалась целую вечность, но что-то во взгляде Алекса меня напугало. Мне захотелось бежать, но я не могла понять, к нему или от него. Сама не зная, что делаю, я развернулась, метнулась сквозь дождь к пассажирской дверце машины Мака и без лишних слов залезла внутрь.

– И что было дальше? – спросила Кира, наклонившись вперед на неудобном пластиковом стуле так далеко, что, казалось, рискует упасть.

Женщина в ряду перед нами обернулась и, выразительно посмотрев на нас, тихонечко шикнула.

– Извините, – произнесла Кира одними губами и состроила непочтительную гримасу, стоило женщине снова повернуться лицом к сцене.

Следующая докладчица уже стояла за кафедрой, перебирая листочки и неловко шурша ими прямо в микрофон. Вдруг микрофон «завелся», и по актовому залу разнесся вой, заставивший всех поморщиться. Утро обещало быть долгим. В нашей работе курсы повышения квалификации являлись необходимым злом, и до сих пор мне не попадалось учителей, которым бы действительно нравилось в них участвовать. Кроме, наверное, женщины, сидевшей перед нами.

Пока докладчица представлялась полному залу учителей, Кира взяла лежавший на коленях блокнот. «Ну??!!» – начертала она размашистыми буквами на листке. Количество вопросительных и восклицательных знаков после слова было явно избыточным.

Я криво усмехнулась и тоже взяла блокнот, чтобы написать ответ. Мы оказались стереотипной парой хулиганов с задних рядов, перебрасывающихся записками, вместо того чтобы слушать учителя.

«Ничего не было, – написала я в ответ и, поскольку она сама утверждала, что любит совать нос в чужие дела, добавила: – Вообще ничего. Мак отвез меня домой. Вот и все».

Только это было не все.

Кожаные сиденья в машине Мака, скорее всего, не входили в стандартную комплектацию. Оставалось только надеяться, что улучшенный салон был еще и водостойким, потому что вода лила с меня ручьями. В машине даже пахло дорого, в отличие от моей, постоянно источавшей запахи мокрых полотенец, забытых после спортзала, и заношенных спортивных костюмов.

Я еще не успела пристегнуть ремень, как Мак заметил просвет в потоке машин и быстро и молча тронулся с места.

– Спасибо, – сказала я.

Его внимание было сосредоточено на дороге, чем, наверное, и объяснялся единственный кивок вместо ответа. Не всякий водитель любит болтливых пассажиров, когда пытается сосредоточиться на вождении, поэтому я молчала, выжидая, пока он спросит, почему я передумала или что случилось с моим такси. Но то ли он был самым нелюбопытным человеком на Земле, то ли просто ему это было неинтересно. Мне показалось, что, скорее, последнее.

Хотя обычно мне нравилось сидеть молча, как это бывает со многими, кому приходится целый день проводить в компании шестилеток, на этот раз молчание неловко затянулось. Мы как будто играли в молчанку, выжидая, кто не выдержит первым.

Он победил.

– Это очень любезно с вашей стороны, Мак, но вам, должно быть, придется сделать большой крюк.

– Ну, это трудно сказать наверняка, пока вы не скажете мне, где живете.

Снова этот сухой, насмешливый юмор – явно его фирменный. Мы остановились на светофоре, что дало ему возможность обернуться ко мне в ожидании указаний. Темные очки снова были сняты, и даже в тусклом свете приборной доски цвет его глаз завораживал. Я пару раз моргнула, ослепленная не так сильно, как кролик в свете фар, но сильнее, чем стоило ожидать.

Я отвела взгляд и посмотрела в окно.

– Послушайте, отсюда ехать довольно далеко. Может быть, просто остановите здесь, а я вызову такси?

– Ни в коем случае! – заявил Мак.

Его нога нажала на педаль газа, и вид в окне расплылся еще сильнее. Но несмотря на дождь и плохое уличное освещение, я была уверена, что узнала человека, изучавшего расписание под навесом автобусной остановки. Приставив к стеклу ладони, сложенные наподобие бинокля, я попыталась разглядеть его получше, но остановка уже осталась позади. Здравый смысл подсказывал мне, что это никак не мог быть Джейми, который ушел в противоположном направлении встречаться с друзьями почти полчаса назад. Просто кто-то был одет почти так же, как он. Но все равно сходство было невероятное.

– Что-то не так? – спросил Мак, уже перенося ногу на тормоз.

– Нет, все в порядке, – ответила я, поворачиваясь, чтобы рассмотреть мужчину, преисполненного решимости доставить меня домой независимо от того, хочу ли я этого.

– Мне нравится водить, – признался он, когда я наконец признала поражение и назвала свой адрес. – Новизна ощущений от того, что я могу делать это снова, еще не прошла.

Я улыбнулась, вдруг начав понимать его чуть лучше. Возможно, я и в самом деле не доставляю ему слишком большого неудобства.

– Если ночью не могу уснуть, а это в последнее время бывает часто, то просто беру ключи от машины и катаюсь по городу. Иногда могу ездить часами.

Я едва не созналась, что с недавних пор тоже страдаю бессонницей, но потом передумала.

– А куда вы ездите, когда катаетесь часами посреди ночи?

В свете фар встречной машины я заметила слегка озадаченное выражение в его глазах.

– Куда угодно. Никуда. Хотя, кажется, чаще всего я оказываюсь на побережье. Сам не знаю почему. Словно меня туда что-то тянет.

– Ну, это нестрашно. Вовсе не страшно.

Мак, казалось, и сам удивился тому, что рассмеялся, как будто и не подозревал, что я тоже умею шутить. Чего он, разумеется, и в самом деле не знал. Странно – я постоянно забывала, что всех этих людей я сегодня впервые встретила.

– Наверное, мне просто очень не хватало возможности водить, – признался Мак.

– А чего еще вам не хватало? Было еще что-нибудь?

Мне вдруг захотелось узнать, как он жил до болезни. Я знала только, что ему было тридцать шесть лет и что до потери зрения он был преуспевающим архитектором.

– Были и другие вещи. Разумеется, – произнес он сдержанно, словно прикрывая невидимыми ставнями свою предыдущую жизнь.

Я не просто наступила на больную мозоль. Я ее практически раздавила. За вечер у меня сложилось впечатление, что Мак не распространялся о своей болезни, что лишь распалило мое любопытство. «Вечно ты пытаешься всех исправить», – говаривал Том – с любовью вначале, а потом с раздражением, когда наши отношения начали разваливаться. Ирония заключалась в том, что к тому моменту можно было исправить все, кроме них.

Но я не просто любопытствовала. Жизнь Мака коренным образом изменилась, как и моя. Сначала – из-за болезни, потом – благодаря женщине, подарившей нам обоим второй шанс. И вот мы естественным образом пришли к обсуждению щекотливой темы, которую так никто и не отважился затронуть в планетарии.

– Странный получился вечер, да? В смысле, я, наверное, понимаю, прочему Алекс хотел нас собрать, но единственная причина нашего присутствия там – то, что там не смогла присутствовать его жена.

– Мы не виноваты в крушении поезда, Молли, – тихо произнес Мак, и его тон настолько соответствовал моему настроению, что это меня немного испугало.

– Я знаю. Но все равно немного странно чувствовать себя настолько виноватой и благодарной одновременно. Как думаете, это чувство вины когда-нибудь пройдет?

Мак тихонько присвистнул.

– Господи… Надеюсь, что да. Не хотелось бы думать, что это навсегда.

Он на мгновение отвел взгляд от дороги, и неожиданно мы понимающе переглянулись.

– Я не был уверен, что приду сегодня, – признался он.

Пришла моя очередь вздохнуть.

– Я тоже.

– Я рад, что прошел через это. Рад, что наконец-то встретился с Алексом. Хотя не могу не задаться вопросом, взаимно ли это чувство после того, как он познакомился со всеми нами. Надеюсь, он получил то, что позволит ему и его малышу жить дальше.

Внутри меня что-то перевернулось, словно в живот ударили ножом, когда он упомянул мальчика с поникшими плечами и самыми печальными глазами, какие я только видела. Некоторые люди питают слабость к щенкам и котятам, но для меня это всегда были дети. Поэтому я без колебаний выбрала эту работу.

– И еще я рад, что познакомился с вами… и с Барбарой и Джейми, конечно, – поспешно добавил Мак, подчеркивая, что в его замечании нет ничего неподобающего.

По правде сказать, я уже так давно была «вне игры», что едва ли смогла бы распознать флирт, не говоря уже о том, чтобы помнить, как на него отвечать. И все равно мне показалось безопаснее посмотреть на дорогу, чем ему в глаза, и когда я это сделала, то с удивлением заметила на навигаторе, что мы уже въезжаем на мою улицу.

– Вон там мой дом. Прямо рядом с фонарем.

Мак остановил машину у самого дома и, оставив машину на холостом ходу, стал рассматривать мой дом. В сумерках тот всегда выглядел намного лучше, чем при свете дня.

– Милый дом, – заметил он, одобрительно обводя контуры здания взглядом архитектора. – Нечасто встречаются дома такого возраста, сохранившие многие первоначальные особенности. Вам повезло найти такое жилище.

– Это не я, – ответила я, нагнувшись, чтобы достать все еще мокрый зонтик из-под ног. – Это мой парень нашел его на сайте недвижимости и настоял, чтобы мы его купили.

– А… – натянуто улыбнулся Мак, замер на миг, а потом вдруг впервые расслабился.

Он был похож на человека, которому только что вырвали больной зуб. Мне сразу захотелось поскорее оказаться в доме, который я больше не делила с Томом.

Я задумалась, стоит ли нам снова пожать друг другу руки или следует просто пожелать спокойной ночи и выйти из машины, что, задним числом, было бы куда лучше того, что произошло в итоге. Мак наклонился ко мне, и я, встретив его на полпути, крепко поцеловала его в щеку, которая, по правде сказать, была прямо передо мной. Все было бы хорошо, если бы я не поняла запоздало, что он просто наклонился из вежливости, чтобы открыть мне дверцу.

Я вылетела из машины с такой скоростью, словно к сиденью вдруг подвели ток. В янтарном свете фонаря было невозможно определить, улыбается ли Мак, но я подозревала, что он улыбался. Не помню, смогла ли я оставаться вежливой достаточно долго, чтобы поблагодарить его за то, что подвез, потому что секунды между тем, как я выскочила из машины и как я ошарашенно осела на пол, прислонившись спиной к входной двери, пролетели словно в тумане.

– Итак, по шкале от одного до десяти – насколько утомительна последняя докладчица? – спросила Кира, когда мы, словно стадо овец, брели к школьной столовой за обещанным кофе.

– Только не говори, что ты ее проспала! – воскликнула я лишь с долей шутки.

Я-то думала, что ее склоненная голова означала глубокую задумчивость. Кто же знал, что под завесой длинных светлых волос моя подруга решила вздремнуть?

– Я имею право не свидетельствовать против себя, – ответила она, озорно поглядев на меня. – Как, думаю, поступила и ты, рассказывая о прошлом вечере.

– На самом деле, больше нечего говорить. Я поехала в планетарий, познакомилась с Алексом и его семьей, а потом бо́льшую часть вечера болтала с тремя другими реципиентами. Они показались мне милыми людьми. Думаю, тебе бы особенно понравился Мак.

Мы уже подошли почти к самым кофейникам, и я взяла две кружки из стопки.

– Это почему?

– Ну, он высокий… как ты.

Кира фыркнула от смеха.

– Ты так отчаянно хочешь найти мне парня в Англии, что считаешь, что одного роста будет достаточно?

– Я просто не хочу, чтобы ты однажды скрылась в Австралии. Вот и все, – вдруг на ровном месте расчувствовалась я. – Я буду слишком по тебе скучать.

Кира скорчила глупую гримасу, но было видно, что мои слова ее тронули.

– Ну, раз ты так меня любишь, может, купишь мне пирожное к кофе? Я сумочку забыла в зале.

– Конечно, – ответила я, протягивая ей свою кружку и начиная копаться в сумке в поисках кошелька.

Мои пальцы просеивали привычное содержимое, скользнули по какому-то незнакомому предмету и неуверенно вернулись к нему.

Я достала его из сумочки с видом удивленного фокусника.

– Кому собралась звонить? – спросила Кира.

Я все еще смотрела на тонкое устройство, лежавшее у меня на ладони, словно никогда прежде не видела ничего подобного.

– Никому. Это не мой телефон.

– Тогда что он делает в твоей сумочке?

– Без малейшего понятия.

В первую очередь он поискал во всех возможных местах, после чего перешел к откровенно невозможным. Обшаривание рубашки и брюк не принесло результатов, и Алекс босиком спустился по лестнице пустого дома, чтобы обыскать карманы пальто, по-прежнему висевшего на перилах. Ничего.

Он стоял в прихожей, воспроизводя в памяти свои перемещения накануне вечером. Алекс помнил, что разговаривал по телефону с Маком, а потом выключил его, чтобы звонок случайно не прервал речь. Но когда он попытался вспомнить, действительно ли опускал телефон в карман, в голове было пусто.

Он выудил из кармана ключи от машины и с нервной гримасой побежал сквозь дождь к машине, которую оставил на дорожке. Настроение становилось мрачнее ночного неба, когда он присел возле водительской дверцы и начал ощупывать пол под сиденьями, чувствуя, как намокшая под дождем рубашка облепляет спину. Острые края щебенки больно впивались в босые подошвы. Какого черта он даже не обулся?

Мысли гонялись друг за другом, словно собака за собственным хвостом, с тех самых пор, как он уехал из планетария. Он решил не отказываться от празднования дня, когда Лиза появилась на свет, как будто это могло послужить противоядием от последнего случая, когда все собирались, чтобы почтить ее уход. Но неужели он врал всем, в том числе и самому себе? Неужели это все было просто ради того, чтобы пригласить четверых незнакомцев, которые были связаны с ним и Коннором сильнее всех? Что за упоротая логика?

Кряхтя, Алекс выпрямился, отказавшись от поисков пропавшего телефона, во всяком случае, на время. Он закрыл дверь дома, едва не захлопнув ее с силой, словно это могло не пустить внутрь беспокойные мысли, но им была известна каждая трещинка в дверной коробке, и они все равно просочились.

Сегодняшний вечер должен был стать единственным в своем роде. Так он пообещал сам себе. Желание узнать людей, которым помогла Лиза, было вполне естественным – встретив их, увидев, что они чувствуют себя хорошо и даже отлично, он наконец-то найдет успокоение, о котором ему все говорили.

Но личное знакомство с ними не закрыло эту дверь, как он надеялся, а, наоборот, сорвало ее с петель. Кто эти люди? В очереди на трансплантацию в Великобритании стояли больше шестидесяти тысяч человек. Он это знал – специально посмотрел. Почему эти четверо были выбраны, чтобы получить органы Лизы раньше остальных? Почему именно они?

Алекс едва поднимался по лестнице, будто за вечер постарел лет на двадцать. Его ноги сами собой остановились у комнаты Коннора. Минуя раздернутые занавески, лунный свет падал на пустую кровать с нетронутой взбитой подушкой. Дом был полон пустых постелей, и Алекс вдруг пожалел, что решил оставить Коннора на ночевку с Тоддом, Ди и Мэйзи. Он невольно потянулся к карману за телефоном, размышляя, не поздно ли переиграть все и забрать сына домой. Дом огласил его неестественный смех, когда он вспомнил, что телефона не было, как и его сына.

Чтобы окончательно убедиться, что он поискал везде, Алекс встал на колени возле собственной кровати и заглянул под деревянный каркас. Там катались несколько шариков пыли размером с пустынное перекати-поле, которых попросту не было бы там еще полгода назад, и что-то еще поблескивало в темноте. Что-то маленькое и сверкающее. Его пальцы не должны были так дрожать, когда он поглаживал доски пола, пытаясь добраться до неуловимого предмета, но они дрожали. «Окажется, что это просто монетка, выпавшая у меня из кармана», – убеждал он себя и сам не верил собственной лжи, пока пальцы не нащупали предмет и не извлекли его.

Странно, как изящный серебряный завиток мог отправить в нокдаун такого здоровяка. Но получилось именно это. Алекс осторожно сдул пыль с одинокой сережки из пары, которую он подарил Лизе на девятую годовщину свадьбы, – годовщину, оказавшуюся последней. Он долго смотрел на собственную ладонь. Неужели Лиза знала, что она пропала, но побоялась рассказать ему о потере? Он подумал, что глупо беспокоиться из-за таких дурацких мелочей, если ты пребываешь в блаженном неведении о том, что возможны вещи и намного хуже потери украшения.

Впервые он понял, почему многие люди переезжают, пережив потерю. Твой дом становится минным полем воспоминаний, и иногда бывает чертовски трудно пройти его и остаться невредимым. Прошли месяцы, прежде чем он перестал находить повсюду ее длинные светлые волосы. И понимание, что однажды он, сам того не зная, уберет пылесосом последние из них, наполнило его болью утраты.

Когда Алекс встал, комочек пыли скользнул по полу, как живой. «Пожалуй, стоит почаще задумываться о чистоте пола под кроватью, – решил он. – Что сказала бы по этому поводу Лиза, если бы увидела?»

Он уснул поверх покрывала, как это часто случалось с ним в последнее время. Чтобы как следует выспаться за ночь, нужно пребывать в безмятежном расположении духа, а Алекс уже и не помнил, что это такое.

– Ты пытался на него позвонить?

Алекс посмотрел на невестку с выражением удивления, достойным Гомера Симпсона.

Ди рассмеялась.

– Ну конечно, ты позвонил. Прости за глупый вопрос.

Алекс пожал плечами и потянулся за кружкой с кофе, которую она пододвинула к нему.

– Это в любом случае было пустой тратой времени, потому что я точно помню, что вчера вечером его выключил.

– А… Значит, и приложение поиска телефона тоже не ответит, да? Может быть, кто-нибудь из работников планетария его найдет.

– Они тоже по этому поводу не слишком обнадежили, потому что им телефон никто не приносил.

Алекс угрюмо гипнотизировал взглядом американо в своей кружке.

– Там были фотографии, которые я больше нигде не сохранял.

Ди сочувственно кивнула. Не было нужды спрашивать, кто был на этих фотографиях.

– Как Коннор? С ним вчера вечером все было хорошо?

Он увидел, как Ди колеблется, решая, что будет для него болезненнее – правда или ложь. Она выбрала правду.

– Он проснулся ночью, звал Лизу.

Алекса словно ударили под дых, и только что проглоченный кофе неприятно забурлил, словно протестуя.

– Черт! С ним этого уже пару месяцев не случалось. Я уже надеялся, что это осталось позади.

– Справедливости ради, он скорее спал, чем бодрствовал, и очень быстро успокоился. Я просто немного погладила его по голове, и он снова уснул… – ее голос звучал хрипло, и, вскинув голову, Алекс заметил одинокую слезинку, катившуюся по щеке Ди. – Он решил, что я – это она.

Алекс так сильно прикусил губу, что ощутил вкус крови на языке. Он не должен был плакать здесь, в невесткиной веселой кухне с ярким красным холодильником и плитой в тон. Он просто не имел права.

Щелчок открывающейся входной двери заставил их спешно утереть слезы. Румяный с мороза Тодд размашистым шагом вошел в кухню.

– Как все было в парке? – преувеличенно радостным голосом спросила его жена.

Тодд переводил взгляд между двумя своими любимыми людьми, но ему хватило мудрости не спрашивать, что здесь только что происходило.

– Холод собачий, но хотя бы детям никто не мешал качаться на качелях.

Алекс попытался встать с табурета и последовать за слоновьим топотом, только что прогромыхавшим вверх по лестнице, но Ди жестом остановила его.

– Погоди. Я кое-что вспомнила. Думаю, я знаю, где твой телефон.

– Где?

– Наверное, его взял Коннор. Вчера вечером, когда я его укладывала, он сунул что-то под подушку. Тогда я не придала этому значения, да и темно было разглядывать, но теперь мне кажется, что это было похоже на телефон.

С печальной улыбкой Алекс покачал головой.

– Это и был телефон. Только не мой. Я отдал ему телефон Лизы.

Тодд, наполнявший чайник водой из-под крана, обернулся с удивленным видом.

– А семь лет – не рановато для смартфона?

Алекс на мгновение был готов окрыситься, подозревая в этом критику, но понял, что, скорее всего, брата больше беспокоило, что Мэйзи тоже захочет телефон, если узнает об этом.

– Телефон заблокирован. И Коннор получил его по единственной причине.

Слезы, которые Ди успешно сдержала, грозили вернуться снова, и она понимающе кивнула.

– Коннор пользуется им, чтобы разговаривать с Лизой?

Алекс кивнул, и лицо Тодда снова покраснело, но теперь уже совсем не из-за мороза.

Ди сделала достаточно долгую паузу, чтобы дать всем время перестроиться.

– Коннор говорил, что у вас с ним большие планы на субботу, – сказала наконец она.

– В самом деле?

– Он говорил, что вы собирались что-то делать с пряничными человечками.

Словно персонаж комедийного сериала, Алекс в смятении хлопнул себя по лбу.

– Черт! Совсем из головы вылетело! Вот же хрень!

Две пары удивленно поднятых бровей терпеливо ожидали пояснений.

– Это для школьного праздника. Каждый ребенок должен принести что-то домашнее, чтобы продать на благотворительном аукционе. Нам было сказано сделать две дюжины пряничных человечков.

В его глазах блестело неподдельное отчаяние.

Ди рассмеялась.

– А, так понятнее. А я уж решила, что вы собрались на концерт Эда Ширана или что-то в этом роде.

Тодд, не в силах сдержать хохот, подошел к жене и потрепал ее по плечу. На мгновение Алекс почувствовал себя лишним. Ему не хватало этих мгновений близости – глупых, тех, которые напоминают тебе, почему ты любишь человека, живущего с тобой под одной крышей. Почему он до сих пор любил их всех после стольких лет.

– Значит, ты будешь изображать короля десертов? Вот за такое зрелище я бы даже заплатил! Почему бы просто не купить их?

Алекс стиснул зубы.

– Потому что остальные дети принесут то, что помогли испечь дома, и Коннору не нужна лишняя причина чувствовать себя чужим среди них.

Ди снова протянула руку через стол, на этот раз для того, чтобы взять его за руку.

– Ты не обязан это делать, Алекс.

– Обязан. Праздник уже…

– Я не об этих чертовых пряниках…

Ругательство возымело желаемое действие. Алекс крайне редко слышал, чтобы его невестка бранилась. Она глубоко вдохнула, словно готовясь выругаться еще раз.

– Я сейчас скажу тебе кое-что такое, чего ты, наверное, не хотел бы слышать.

Алекс подумал перебить ее, сказав: «Тогда не говори», но по лицу Ди было ясно, что она настроена серьезно.

– Это называют «болью во благо», Алекс. И ты должен понимать, что мои слова идут от чистого сердца. Потому что ты знаешь, как мы с Тоддом тебя любим. Верно?

Что-то сдавило горло Алекса с такой силой, что ответить словами он уже не мог и просто кивнул.

Ди снова вздохнула, бросила взгляд на мужа, словно ища поддержки, и продолжила с напором:

– Вся твоя жизнь получила торпеду, и твой счастливый корабль затонул. Но прошло уже полгода, и тебе пора перестать барахтаться в воде и поплыть к берегу. Ты понимаешь, о чем я?

– Что я постепенно тону?

Он хотел, чтобы это выглядело шуткой, но по печальному взгляду Ди понял, что именно это она и имела в виду.

– Ты никогда не сможешь стать матерью своему прекрасному малышу. Тебе это просто не под силу. Чем больше ты стараешься, тем больше боли это будет причинять вам обоим. И у нас сердце кровью обливается, когда мы это видим. Алекс, ты ничего не можешь сделать, чтобы вернуть Коннору маму, – Ди прикусила губу, а потом привела аргумент, весомость которого Алекс был вынужден признать: – Но ты можешь вернуть ему отца.

Он испытал что-то вроде облегчения, когда стадо слонов выбрало именно этот момент, чтобы снова спуститься по лестнице. Мэйзи влетела на кухню, словно китайский акробат, а Коннор сдержанно следовал в нескольких шагах за ней.

Ди мгновенно вернулась к предыдущей теме, словно они только что не погружались в слишком темные и опасные глубины.

– Давай я испеку этих пряничных человечков вместо тебя? Могу завтра завезти к вам домой.

Алекс чувствовал на себе взгляд Коннора, словно тот ждал, что отец снова его подведет. Сколько раз он это делал с тех пор, как Лиза покинула их? И насколько плохо то, что Алекс сам не знал ответа на этот вопрос?

– Нет. Все в порядке. Мы с Коннором что-нибудь придумаем. Да и разве трудно испечь пару десятков пряничных человечков?

Перед началом дневной части курсов я попросила организаторов дать объявление о таинственном мобильнике. Все сразу зашарили по сумкам и карманам, но хозяин так и не объявился. И хотя я приклеила свои контактные данные на стенку зала у выхода, я больше не была уверена в том, что телефон принадлежал кому-то из учителей.

Придя домой, я положила телефон на кухонный стол и время от времени поглядывала на него, пока рубила овощи, чтобы пожарить их на ужин. Для меня это было противоядие против целого дня беспечных перекусов, которые Кира торжественно объявила «единственным способом пережить курсы».

Пока ужин скворчал на сковородке, я взяла телефон и принялась крутить его в руках, словно ответ на вопрос, как он попал в мою сумочку, находился на конце невидимой нити, которую нужно было распутать. Ощущение пришло внезапно, словно меня ударило током. Я едва не выронила телефон на каменную плитку пола, что сделало бы проблему его возврата совсем неоднозначной. В психометрию, да и в прочую «ерундистику», как насмешливо называл подобные вещи Том, я не верила, и все же, держа телефон в руке, я ощущала… нечто. Нечто необъяснимое. Это было ощущение связи или узнавания – за отсутствием более подходящего слова.

Осторожно осмотрев телефон, я сделала глубокий вдох, сжала аппарат покрепче в руке и принялась ждать, когда вернется это необъяснимое чувство. Но на этот раз не произошло ничего. Это был просто телефон, на пару позиций выше моего в модельном ряду, но ничего загадочного в нем не было, кроме пароля, который я не могла взломать.

Позднее тем же вечером, одетая в совершенно несексуальную пижаму, а этому описанию в то время соответствовала любая моя ночная одежда, я устроилась на диванчике с книгой – популярным новым триллером. Где-то на второй главе случилось то, что потрясло меня куда сильнее захватывающего сюжета, придуманного автором.

На диванной подушке рядом со мной лежали два мобильника: мой и его таинственный товарищ. На своем я быстро набрала сообщение для мамы, потому что она по-прежнему начинала беспокоиться, если я не выходила на связь каждый день, но, прежде чем вернуться к книге, взяла в руки другой телефон. Нажав на кнопку главной страницы, покачала головой, снова увидев экран, требовавший ввести пароль. Я уже пробовала раньше наугад несколько вариантов в смутной надежде, что владелец счел 1–2–3–4 или 1–1–1–1 достаточно надежным вариантом. Но они не подошли.

– И откуда же ты свалился на мою голову? – спросила я у устройства в руке.

Конечно, разговоры с неодушевленными предметами – тревожный признак, но далеко не такой пугающий, как то, что произошло считаные мгновения спустя, когда мои пальцы рассеянно отстучали по экрану комбинацию, словно обладали собственным разумом. Понятия не имею, как это получилось, но телефон ожил. Но вскрик удивления вызвало не то, что я каким-то образом набрала нужный пароль. Хотя это само по себе было безумием. Меня потрясло то, что сквозь завесу иконок на экране я разглядела знакомое лицо, прижавшееся к незнакомому.

За все время переписки с Алексом я ни разу не просила его прислать фотографию Лизы, а он сам никогда этого не делал. Я всегда представляла себе, как однажды увижу лицо женщины, чье сердце спасло мне жизнь. Просто я никак не ожидала, что увижу его, случайно взломав телефон ее мужа.

Ночью ударили первые заморозки, и вид из моего окна украсил бы любую рождественскую открытку. Изморозь толстым слоем лежала на крышах, ветвях и листьях, и это было бы очаровательно, если бы заодно она не покрыла и лобовое стекло машины. После бесплодных поисков скребка пришлось воспользоваться кредиткой, которая справилась с задачей, но пальцы у меня посинели так, как не синели со времен операции.

Оставив двигатель включенным, я принялась изучать маршрут к дому Алекса. Навигатор заверил меня, что дорога займет всего тридцать восемь минут. Я и не подозревала, что он жил так близко, и, сидя в постепенно прогревающейся машине, вдруг поняла: все реципиенты органов Лизы жили примерно в одном и том же регионе, и это было необычно. Оказавшись в очереди на пересадку, я изучала этот вопрос и знала, что органы могли привезти из любой точки Великобритании или даже из-за границы. И все же органы Лизы Стивенс получили четыре человека, жившие в той же части страны, что и она. Чем больше я об этом думала, тем более невероятным мне это начинало казаться, пока в конце концов я не прислушалась к голосу в голове, который спокойно советовал принять все произошедшее как совпадение и не зацикливаться. Просто «так получилось». Хотя в последнее время «так получилось» немало странного.

Трогаясь с места, я вспомнила звонок Кире вчера поздно вечером.

– С тобой все в порядке? – спросила она, тяжело дыша от беспокойства при виде моего имени на экране телефона.

Мне стало стыдно, что я даже не подумала посмотреть, который час. Прежде чем я успела ответить ей, в трубке послышался тихий мужской голос, и я вдруг поняла, что Кира, скорее всего, запыхалась совсем по другой причине. В тусклом освещении гостиной я покраснела, поняв, что могла прервать.

– Без проблем, – заверила меня Кира в ответ на мои извинения с куда более сильным австралийским акцентом, чем обычно.

Учитывая, что ее вечер пятницы был явно намного интереснее моего, она проявила удивительный интерес к причине моего звонка.

– Ты взломала его телефон?

– Совершенно случайно, – подчеркнула я.

– Как тебе это удалось?

– Понятия не имею.

– Божечки! Да ты знаешь, какова вероятность случайно угадать пароль?

– Десять тысяч к одному. Я посмотрела в интернете.

Кира присвистнула, словно сантехник перед там, как назвать заоблачную стоимость работ, а потом задала вопрос, над которым я еще не задумывалась.

– Как думаешь, зачем Алекс положил свой телефон к тебе в сумочку?

В гостиной было тепло, но меня бросило в дрожь.

– Я… Я не уверена, что это сделал именно он. Или, быть может, не нарочно.

Я услышала шорох простыней и представила себе, как Кира выскользнула из постели и принялась расхаживать по комнате. Она всегда расхаживала, когда вела уроки или пыталась донести до кого-то свою мысль. По крайней мере, ее спутнику будет на что посмотреть, чтобы скрасить ожидание.

– Где была твоя сумочка, пока ты была в планетарии?

– Под пальто, в одной куче с остальными.

– Полагаю, она была застегнута? Ты всегда за этим следишь.

– Да… Думаю, да.

– Значит, кто-то специально положил туда телефон. Кто-то, кто хотел быть уверен, что вы снова встретитесь.

– Послушать тебя, так это все кажется довольно пугающим.

Кира молчала, давая мне осознать собственный вывод.

– Я просто не понимаю, зачем ему это делать.

– Может быть, Алекс после прошлого вечера встревожился, что ты не согласишься встретиться с ним снова. Что, кстати, мне кажется, может быть близко к истине. По мне, так вся эта история попахивает какой-то чертовщиной.

– Я просто не понимаю, зачем кому-то притворяться, что потерял телефон. Без него слишком много неудобств. К тому же он не знал, что я смогу разблокировать телефон и узнать владельца. Откуда ему знать, что я уже не отнесла мобилу в ближайший полицейский участок?

Кира хмыкнула, соглашаясь, а потом пробормотала какие-то утешения тому, кто делил с ней ложе в этот вечер.

– Послушай, мне жаль, что я тебя сегодня потревожила. Возвращайся к… своему занятию, а я решу, что делать дальше с этим телефоном.

– Только не делай глупостей вроде поездки к нему домой посреди ночи. Мне бы не хотелось в следующий раз увидеть твое лицо в объявлении о розыске.

Я нервно рассмеялась.

– Как ты узнала, что телефон принадлежит Алексу? Прочитала его сообщения? Или что?

– Нет, конечно, – ответила я тоном оскорбленной невинности.

Пожалуй, прозвучало это слишком наигранно. Наверное, потому что я не хотела, чтобы Кира поняла, какой соблазн я испытывала поступить именно так.

– Да мне и не нужно было. На главном экране была фотография Коннора и его мамы. Он очень на нее похож, – тихо добавила я, поглядев на телефон, лежавший передо мной.

Я бы позвонила Алексу, чтобы предупредить о своем приезде, но его домашнего телефона не было в справочнике, и оставалось только надеяться, что он не воспримет мой внезапный визит как вторжение или, того хуже, навязчивость.

Субботним утром машин на дорогах оказалось больше, чем я ожидала, и меня это радовало, потому что заставляло сосредоточиться на вождении, а не на моменте, когда я постучу в дверь Алекса.

Я всегда думала, что первая встреча реципиента с семьей донора должна быть очень эмоциональной, но, как это ни странно, день рождения в планетарии вовсе не произвел подобного впечатления. Наверное, из-за того, что там было много других людей. Но по мере того как навигатор отсчитывал милю за милей до места назначения, я поняла, что сегодняшняя встреча может оказаться иной. Готов ли Алекс встретиться со мной так скоро после вечеринки? Готова ли я?

Дом Алекса и Лизы стоял на краю тихого района, не обнесенного высоким забором с охраной, но все равно довольно дорогого. Каждый дом здесь немного отличался от соседних, но было между ними кое-что общее – изобилие окон, большинство из которых сейчас отражали низкое октябрьское солнце, словно цепочка миниатюрных факелов. Я сбросила скорость до пешеходной, но номера домов все равно было невозможно разглядеть из-за бьющего в глаза света, поэтому я остановила машину на парковке, чтобы дать бабочкам в животе время сложить крылья.

Телефон Алекса лежал рядом со мной на пассажирском сиденье, и я сунула его в карман стеганой куртки, прежде чем выйти из машины. Утренний лед уже давно растаял, так что я не могла больше списывать дрожь в ногах на скользкий тротуар. Вудвью-Гарденс, дом 7 – этот адрес я написала на множестве конвертов за последние месяцы – притаился в дальнем конце улицы. Садик за домом обрамляли высокие тополя, отбрасывавшие причудливые тени на гравийную дорожку, хрустевшую у меня под ногами, пока я медленно шла к входной двери.

Шум транспорта с соседнего шоссе и щебет птиц на деревьях начали затухать, словно кто-то поворачивал ручку громкости. Пустоту наполнял стук моего собственного сердца. Слышала ли я раньше такой громкий стук? Мне казалось, что никогда. Крещендо пульса становилось громче по мере приближения к двери, словно мое сердце узнавало это место. Оно понимало, что здесь его дом.

Я покачала головой, чтобы отогнать эту нелепую мысль, нажала на латунную кнопку звонка и неосознанно начала отсчитывать секунды. Я досчитала до семи, когда дверь распахнулась. Воздух наполнил высокий прерывистый писк.

– Молли! – воскликнул Алекс с ошарашенным видом.

Я не могла разобрать, означало ли это досаду, удивление или даже облегчение.

– Привет, я…

– Простите, кажется, кухня горит. Заходите.

Странно, но я даже не раздумывала. Алекс уже развернулся и побежал по коридору к закрытой двери, чуть подрагивавшей, словно сквозь марево.

– Папа? – раздался дрожащий голос на лестнице.

Подняв голову, я увидела встревоженного Коннора, собиравшегося спуститься.

– Оставайся наверху! – решительно скомандовал Алекс и потянулся к ручке кухонной двери.

Он ворвался внутрь прежде, чем я успела его предостеречь. Я видела достаточно фильмов-катастроф, чтобы понимать, что этого делать не следовало. В кино в открытую дверь вырвались бы языки пламени, которые тут же охватили бы его, но в реальности это оказался густой дым, от которого разило гарью и, что примечательно, имбирем.

– Черт! – воскликнул Алекс, распахивая дверцу духовки и выпуская новое облако дыма.

Я закашлялась, и он резко обернулся, на мгновение удивившись, увидев меня рядом.

– Вам лучше выйти. Вряд ли этот дым вам полезен.

Я сомневалась, что кремированные останки чего бы он там ни пытался приготовить представляли угрозу для моего здоровья, но, учитывая, кому принадлежало мое сердце, я просто кивнула и вышла. Последнее, что я увидела перед тем, как закрыть дверь кухни, был Алекс, распахивающий застекленную дверь и выкидывающий в сад покрытый угольной корочкой противень.

Коннор, словно маленькая белолицая статуэтка, сидел на верхней ступеньке. Его глаза казались огромными, а губы подрагивали. Я начала медленно подниматься к нему с великой осторожностью, словно он был кроликом со сломанной лапкой, которого я нашла у себя в саду прошлым летом.

– Здравствуй, Коннор. Я – Молли. Помнишь меня?

Я поднялась уже до середины лестницы, но Коннор даже не посмотрел в мою сторону. Все его внимание было приковано к закрытой кухонной двери. Его заметно трясло, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не перескочить через оставшиеся ступеньки и не обнять мальчика покрепче.

– С папой все хорошо? Ему больно?

«К черту!» Никакая сила не могла больше удержать мои ноги от бега. Я преодолела расстояние между нами в четыре шага.

– С ним все хорошо, милый. Он просто открывает все окна и двери, чтобы прогнать запах из кухни.

Коннор очень медленно, словно на ржавых петлях, повернул голову ко мне и посмотрел с полным безразличием. Потом в голубых глазах сверкнула искорка.

– Я тебя знаю.

Сердце не может выскочить из глотки, а я точно знала, что мое было надежно пришито, но мне показалось, что оно сорвалось с места при звуках голоса Коннора.

– Ты – учительница со дня рождения.

Сокрушительное разочарование от этого ответа было совершенно необъяснимым. Я с трудом нашла в себе силы улыбнуться.

– Верно. Я – Молли. Недавно меня познакомили с тобой и твоей кузиной Мэйзи.

Коннор пока был не в состоянии улыбнуться, но хотя бы губы перестали дрожать. Его взгляд снова устремился к закрытой двери. Из кухни не доносилось ни звука, и, хотя я знала, что настоящего пожара или реальной опасности не было, по спине побежали мурашки.

Я присела на корточки на ступеньку ниже Коннора и совершенно инстинктивно протянула ему руку.

Прошли эпохи, деревья расцвели и лишились листьев, плоды засохли на ветвях за то время, которое понадобилось Коннору, чтобы решиться положить свою ладонь на мою. Во всяком случае, так показалось мне.

Каждый день я держала за руки детей его возраста, но на этот раз ощущение было совсем другим.

– Пойдем посмотрим, чем занят твой папа?

Он молча кивнул и позволил мне поднять его на ноги.

Я тихонько постучала в дверь кухни, стараясь, чтобы Коннор держался чуть позади меня на случай, если я недооценила серьезность положения.

– Алекс, можно нам войти?

Алекс открыл дверь, и в лицо мне пахнул ободряюще свежий воздух. Коннор промелькнул молнией мимо меня и прижался к отцу. Худые руки обвились вокруг талии Алекса с такой силой, что сцепившиеся пальцы побелели.

– Кажется, Коннор немного тревожился, все ли у вас в порядке, – я намеренно говорила как можно беззаботнее, стараясь не расстроить мальчика, но мои глаза договорили остальное.

Алекс на мгновение растерялся, не зная, как реагировать, потом наклонился и поцеловал сына в макушку.

– Я в порядке. Все в порядке.

Коннор замотал головой, по-прежнему уткнувшись лицом в голубую рубашку отца.

– Все, кроме пряничных человечков, – пошутил Алекс.

Коннор издал звук, показавшийся чем-то средним между смешком и всхлипом.

– А… Так вот что вы пекли? – спросила я.

Алекс посмотрел в сторону лужайки, где все еще дымился противень.

– Это была партия номер три. Кажется, вселенная пытается показать, что пытать счастья в четвертый раз не стоит.

– Не стоит, если только вы не собираетесь спалить дом дотла, – поддразнила я и облегченно выдохнула про себя, увидев, что Коннор расслабился достаточно, чтобы выпустить Алекса из объятий.

– Вообще-то, первые две попытки я не спалил, но они все равно оказались несъедобными, – сказал Алекс. – Сдается, в ближайшее время приглашение на кулинарное шоу мне не светит, – он обернулся к Коннору. – Мама пришла бы в ужас, увидев, во что я превратил ее противень.

Свет, который только что вернулся в глаза Коннора, мгновенно погас, словно по щелчку выключателя. Я это заметила. И его отец тоже. Алекс покачал головой и прикусил губу: шаг вперед – два шага назад.

– Я могу пойти поиграть наверху? – спросил Коннор, закрываясь и отгораживаясь от нас так основательно, что я поняла: такое происходит чаще, чем следовало бы.

– Конечно, чемпион, – ответил Алекс с той напускной веселостью, которую, как я могла бы ему сказать, дети раскусывают мгновенно.

Оставшись один в холодной кухне, все еще пахшей сгоревшим печеньем, Алекс обернулся ко мне с настолько беспомощным видом, что сердце защемило с такой же силой, как при виде Коннора на лестнице.

– Вечно я все порчу, – произнес он.

– Должно быть, трудно вам приходится.

– Да, трудно, – всего два слова, но за ними скрывалась целая вселенная боли.

Последовало недолгое молчание, а потом Алекс посмотрел на меня.

– Не хотелось бы показаться грубым, но что вы здесь делаете, Молли? – спросил он.

Я покраснела, словно перенервничавший подросток.

– Ой, простите. Нужно было сразу сказать. Я кое-что нашла, – я сунула руку в карман за его телефоном.

Выражение удивления на его лице было почти комическим.

– Господи! Где же вы его нашли?!

Кира в нем ошибалась. Наверняка ошибалась. Не мог же он быть настолько хорошим актером? Его удивление казалось неподдельным.

– Вообще-то, в моей сумочке.

– Что? Как это случилось? Вы перепутали его со своим?

В коридоре послышался шум, какой-то легкий шорох.

– Нет. У меня другая модель. Но самое странное, что моя сумочка была убрана весь вечер, поэтому очень трудно объяснить, как ваш телефон мог в ней оказаться. Если только…

Мой голос затих. Я никак не могла произнести «если только вы сами не положили его туда», не создав самую неловкую ситуацию на свете.

Но в конце концов мне и не пришлось.

– Если только кто-то не положил его туда, – перебил меня Алекс, поглядев за мою спину, в сторону коридора, откуда вдруг послышался шорох шагов, резко ускорившихся, сменивших направление и затопавших по лестнице.

– Коннор? – удивленно спросила я. – Почему вы решили, что это был он?

Улыбка превратила лицо Алекса из приятного в по-настоящему красивое.

– А как еще вы объясните ту виноватую ретираду, которую мы только что наблюдали?

Мои губы расплылись в улыбке.

– Думаю, Ватсон, мы нашли виновного…

Не прерывая разговора, Алекс отыскал на телефоне изображение камеры, чтобы проверить, не пропало ли то, что он хотел там найти. Интересно, как часто он все еще делал это – искал ее лицо, потому что не мог больше не минуты протянуть, не увидев ее?

– Большое спасибо, что вернули его, – сказал он, убирая телефон в задний карман джинсов. – Я только что разговаривал со страховой, пытаясь организовать замену. Поэтому и потерялся во времени – вот уж нелепое было бы объяснение, если бы я спалил весь дом.

Я сочувственно хмыкнула, подумав, не пора ли попрощаться и уйти.

– Кофе? – спросил Алекс, заманчиво помахивая передо мной кофейником.

– С удовольствием, – ответила я, внезапно обрадовавшись, что не придется уезжать немедленно, хотя свое дело я уже сделала.

Несмотря на холодный ветер из открытых окон, в кухне было тепло, и это было никак не связано с физической температурой. Если не обращать внимания на тонкий слой муки, покрывавший рабочие поверхности, и стопку грязных мисок из-под теста в раковине, это была кухня наподобие тех, которыми журналы или телевизионные рекламы иллюстрируют идеальную семейную жизнь. Только присмотревшись я обратила внимание, что написанный от руки список покупок, прикрепленный магнитом к дверце холодильника, пожелтел и обтрепался по краям, а на полке, где обитали кулинарные книги, скопилась пыль. Кухне не хватало руки Лизы.

Стоя спиной ко мне, Алекс снял с полки две одинаковых кружки. Наполнив их кофе, он обернулся с пачкой молока в руках и вопросительным взглядом. Я кивнула.

– Надеюсь, у Коннора не будет больших проблем из-за проделки с телефоном? – спросила я, понимая, что это не мое дело, но все же считая своим долгом уточнить.

Алекс вздохнул и, пожав плечами, убрал молоко в холодильник. Двери были украшены цветастыми рисунками восковыми мелками, которые очень напоминали мне изображение галактики на стене собственного класса.

– Знаю, что я, наверное, должен его поругать. Наверняка скажу ему что-нибудь об уважении к имуществу других людей, но, по правде говоря, это первая шалость, которую он совершил после… В общем, за долгое время. Поэтому часть меня этому даже радуется. Не то чтобы я…

– Э… Простите, надо было предупредить, – поспешно перебила его я. – Мне без сахара.

Алекс посмотрел на кружку, в которую только что всыпал щедрую порцию сладкого. Вопросы были излишни. Я поняла, что, наверное, так пила кофе Лиза. Он хохотнул, но почти безрадостно.

– Давненько я не наливал кофе на двоих, – произнес он с растерянным видом. – Наверное, это на автомате.

У меня возникло ужасное ощущение, что он вот-вот расплачется, а если заплачет он, то могу заплакать и я. Поэтому я призвала на помощь свой самый веселый учительский тон, которым пользовалась, когда кто-нибудь разобьет в кровь коленку или чья-нибудь мама вдруг скроется за дверью в первый день учебы.

– И чем был вызван сегодняшний великий пряничный эксперимент?

С душераздирающим видом Алекс вылил кофе, приготовленный для Лизы, в раковину и принялся снова готовить кофе для меня.

– «Эксперимент» – очень удачное слово. Вы знаете, что случается, когда ты считаешь, что «пекарский порошок» и «мука» – это одно и то же?

Я не смогла сдержать смешок.

– О нет! Вы же не…

– Партия номер один в буквальном смысле взорвалась. Получился маленький Везувий прямо в духовке. Вторая партия оказалась отвратительной на вкус. Третья… Ну, вы сами видели. Наверное, все же придется купить готовых, чтобы Коннор мог отнести их на школьный праздник.

Вопрос вертелся на языке, но голос в голове, до боли напоминавший голос Киры, кричал, чтобы я его не задавала. Я обожала подругу: ее непреклонную верность, ее поддержку во время болезни, ее заботливое сердце. Но это не значило, что она всегда права.

– Я могу помочь вам с Коннором испечь новые… если хотите. Это не покажется вам слишком странным?

На мгновение мое предложение смутило Алекса.

– Я не могу вас об этом просить.

– Вы и не просили. Я сама вызвалась.

– Ну… Это было бы здорово, если только…

Я не стала дожидаться, в чем состоит его условие, и вставила собственное:

– Но только если вы сначала спросите у Коннора, согласен ли он на мою помощь. Не хочу, чтобы он считал, будто я… встреваю… не в свое дело.

Алекс покачал головой.

– Думаю, его проделка с телефоном уже отвечает на этот вопрос. Коннор нелегко сходится с людьми, но к вам он, похоже, и в самом деле привязался.

«А я к нему», – подумала я, когда Алекс вышел, чтобы спросить у сына, не хочет ли он помочь мне на кухне.

Его не было довольно долго, и я успела немного прибраться и расчистить место на столе, поражаясь тому, что многую кухонную утварь Лиза хранила на тех же полках, что и я у себя дома. Эту мысль я выкинула из головы прежде, чем она успела пустить корни и разрастись. Если ты держишь ложки в том же ящике, это еще не значит, что между вами существует какая-то мистическая связь, а если я собиралась принести больше пользы, чем вреда, то от подобной чуши нужно было держаться подальше.

– Вы прибрались… – с виноватым видом заметил Алекс, войдя в кухню рука об руку с Коннором, внезапно ставшим намного застенчивее.

– Самую малость, – ответила я, чувствуя, как розовеют щеки, и надеясь, что Алекс решит, будто это из-за затраченных усилий, а не от удовольствия.

По множеству причин мне казалось безопаснее разговаривать только с Коннором и притворяться, что Алекса здесь нет. «Давай, Молли, это же твоя работа, – сказала я себе. – Ты ладишь с детьми, ты это умеешь».

– Коннор, папа сказал мне, что тебе нужны пряничные человечки, и тебе сегодня повезло, потому что оказалось так, что их я умею печь лучше всего на свете.

Конечно, я немного преувеличила. Раньше мне приходилось их печь лишь однажды, но я нашла рецепт в телефоне, пока Алекс уговаривал Коннора спуститься, и была вполне уверена, что сумею испечь печенье, не привлекая внимания пожарных.

Алекс, судя по всему, был рад уступить руководство мне и пристроился на дальнем конце стола, подтянув к себе стоявший рядом ноутбук. Время от времени он начинал шумно стучать по клавиатуре, по-видимому, не подозревая, что я видела в отражении в стекле – ноутбук был выключен. Он внимательно наблюдал, как я обращаюсь с его сыном, и меня это полностью устраивало. Если бы Коннор был моим ребенком, уверена, я была бы не менее осторожна, а может быть, и более.

– Сначала нужно взвесить муку, – сказала я своему маленькому ассистенту слегка неестественным тоном повара из кулинарного шоу.

Я высыпала немного муки на чашку весов, на мгновение скрывшись за тонкой белесой завесой. Одежда на мне не совсем подходила для такой работы, и темно-синие джинсы и черная водолазка уже покрылись белыми пятнышками.

– Если нужен фартук, то он висит изнутри на двери чулана, – подал голос Алекс.

– А это идея! – ответила я.

Открыв дверь, я заметила выражение ужаса на лице Коннора, когда моя рука потянулась к фартуку, на котором было вышито: «Мама». Внутри меня все похолодело, и я захлопнула дверь с такой скоростью, что можно было решить, будто фартук собрался сбежать.

– Знаете, а я, пожалуй, обойдусь без него.

Когда это препятствие осталось позади, Коннор чуть-чуть расслабился и следующие двадцать минут орудовал ложкой, венчиком и скалкой с пылкой сосредоточенностью, которая говорила мне о многом. Он был непрост: намного смышленее большинства семилеток, но при этом намного менее уверенный в себе, чем дети из моего класса. Он отличался наблюдательностью, но из-за его боязни сделать что-то не так мне все время хотелось бросить выпечку и крепко его обнять. Был ли он таким до того, как потерял маму, или это чувство незащищенности было для него новым? Я попыталась представить себе, как сформулировать этот вопрос Алексу, но потом поняла, что не имею права его задавать.

Пока пряничные человечки пеклись в духовке, я расставила ингредиенты по шкафчикам, так часто угадывая, откуда что взялось, что решила по пути домой купить лотерейный билет. Алекс вышел в сад, чтобы ответить на телефонный звонок, и в ту же секунду, как он вышел, я сделала глубокий выдох, который, как оказалось, неосознанно сдерживала.

– Тебе понравилось сегодня печь, Коннор? – осторожно спросила я, открывая холодильник, чтобы поставить на место масло.

– Нормально, – пробормотал он.

Ему понравилось, я это знала, но он не хотел этого признавать, словно для него это было проявлением неверности. «Ты не обязана решать проблемы этого ребенка», – напомнил мне голос разума. Но я отказалась его слушать. Разве забота о страдающем малыше – не дело каждого?

– Отличные рисунки, – заметила я, закрывая двойные дверцы по-американски большого холодильника.

Я отступила на шаг назад, словно рассматривая картины на стене галереи. Хотя в основном на рисунках была изображена Луна, на некоторых можно было увидеть другие узнаваемые планеты.

– Это, должно быть, Меркурий, – сказала я, указав на маленькую планету рядом с пылающим багровым шаром, который должен был изображать Солнце. – А кратеры на этом рисунке Луны – почти как настоящие.

Впервые неуверенность во взгляде Коннора сменилась удивлением.

– Ты знаешь о планетах?

Я сдержала невольную улыбку и с серьезным видом кивнула.

– Да, но совсем немного. Мне еще многому нужно научиться. У меня в классе на стене есть большой рисунок Солнечной системы, но, честно говоря, твои рисунки намного лучше моего.

Коннор принял комплимент медленным кивком головы.

– Моя мама знает о планетах все. Когда я вырасту, стану астрономом, как она.

Краем глаза я заметила, что Алекс вернулся на кухню как раз к концу нашего разговора. Не настоящее ли время, которое употребил Коннор, говоря о маме, вызвало это невероятно печальное выражение на лице его отца?

– Это прекрасное желание. Уверена, ты станешь отличным астрономом.

Пряничные человечки остывали на решетке, готовясь к сегодняшнему празднику, и я вежливо отказалась от приглашения Алекса задержаться еще на чашку кофе.

– У Молли есть свои дела, – сказал он Коннору, явно разочарованному тем, что я потянулась за курткой. – Она не может провести с нами целый день.

Я не знала, кто из нас троих был бы шокирован больше всех, если бы я призналась, что именно этого я бы и хотела. Оставшаяся часть моей субботы была до скуки предсказуема.

Коннор деловито сносил голову пряничному человечку передними зубами, когда я задорно помахала рукой, сдержав совершенно неуместное желание обнять его на прощание. «Словно никогда и не проходила курсы о соблюдении личных границ», – подумала я. Почему было так трудно придерживаться правил, когда речь шла об этом безутешном малыше?

– Еще раз спасибо, что вернули мне телефон… – неловко начал Алекс, взявшись дверную ручку. – …И за то, что вы сегодня сделали… для Коннора.

– Я ничего особенного не сделала, – печально улыбнулась я.

– Он приоткрылся. Мы ненадолго увидели того мальчика, которым он был до того, как…

«Умерла Лиза», – про себя закончили фразу мы оба.

– Я заметила, что, когда он говорит о ней… – неуверенно начала я.

Алекс кивнул. Мы говорили обрывками предложений, словно использовали знакомый нам обоим код.

– Да, знаю. Психолог просил меня не поправлять его. Но я в этом не уверен.

– Ему нужно время, – я посмотрела на него.

Хотелось добавить «вам тоже», но это означало бы переступить черту так далеко, что обратной дороги я могла уже и не найти.

Очень вовремя из кухни, прижимая что-то к груди, вылетел Коннор. Он резко остановился передо мной и протянул руку, в которой держал восхитивший меня рисунок Луны с дверцы холодильника. Принимая рисунок, я почувствовала, как к горлу подступает ком размером с мяч для гольфа.

– Когда приду домой, сразу же повешу его на свой холодильник, – пообещала я, надеясь, что голос не дрогнет.

Коннор потянул Алекса за руку и торопливо прошептал что-то ему на ухо. Что бы он ни сказал, лицо Алекса оставалось непроницаемым, когда он выпрямился и посмотрел на меня.

– Коннор хотел узнать, не согласитесь ли вы прийти на следующей неделе на вечеринку по поводу «ночи Гая Фокса», которую Тодд и Ди устраивают у себя. Это своего рода семейная традиция.

Я в нерешительности смотрела по очереди то на отца, то на сына.

– Было бы здорово нормально пообщаться с вами. Сегодня все оказалось как-то слишком сумбурно, а в планетарии было просто невозможно поговорить со всеми.

– Да, понимаю. Вы и других позовете: Барбару, Джейми и… – сама не знаю, почему я замялась, ведь дело было не в том, что я забыла имя, – …и Мака?

Мое предложение явно поставило его в тупик. Приглашать других реципиентов он, судя по всему, не собирался, но было видно, что после недолгих раздумий идея ему понравилась.

– Да, позову. Если они согласятся.

– Тогда и я приду.

Я возвращалась к машине с неожиданной легкостью в походке. Не знаю точно, чему или кому я была ею обязана, но ощущение мне нравилось.

– Я просто хочу сказать, что было бы неплохо сначала посоветоваться со мной, вот и все.

Алекс нырнул в сторону, отчаянно взмахнул ракеткой, чтобы попасть по мячу, и, что не удивительно, промахнулся.

– Очко в твою пользу, – пробормотал он, наклоняясь за мячом.

– Имеешь в виду игру или наш разговор?

Алекс выпрямился и потер переносицу, чувствуя, что начинает болеть голова. Он еле сдержался, чтобы не заскрежетать зубами. Они разыграли еще пару очков, заставляя мяч испытать на себе всю силу досады братьев. «Будь удары чуть сильнее, эта хреновина просто застряла бы в стене», – думал Алекс, стаскивая с себя пропотевшую футболку. Обычно он с нетерпением ждал еженедельной партии в сквош, но сегодня было заметно, что оба брата сильно не в духе. Невысказанные слова беззвучно рикошетили от стенок площадки быстрее мяча, и воздух был наполнен тестостероном.

– Может, закруглимся и выпьем по пиву? – предложил Тодд, сразу перейдя к награде, которую они едва ли заслужили, отыграв меньше двадцати минут.

В пабе за углом от спортзала оказалось на удивление людно для такого раннего вечера. Алексу удалось занять свободный столик в углу, и теперь он наблюдал, как брат лавирует между посетителями, направляясь в сторону бара. Головная боль все не унималась, и он не думал, что алкоголь тут поможет. Спустя несколько минут из толпы вынырнул Тодд с парой стаканов крафтового пива.

Даже сторонний наблюдатель признал бы в них родственников. У обоих было одинаковое сложение, одинаковые песочного цвета волосы и карамельные глаза, а подбородок с ямочкой они явно унаследовали от деда, которого никогда не видели. Между ними была тысяча сходств, и все же они были очень разные.

Тодд молча пододвинул стакан к брату и без дальнейших преамбул, словно и не было того получаса, когда они приняли душ, переоделись и дошли до паба, продолжил разговор, словно сняв запись с паузы.

– Что касается вечеринки, то я не пытаюсь быть сволочью, – начал он и понял, что выбрал не самое удачное начало, но движение бровей Алекса красноречиво показало, что отступать уже поздно. – И я не говорю, что эти люди мне не нравятся. На той неделе они были очень даже милы. Но я просто думал, что в этом году, учитывая все произошедшее, ты захочешь провести этот праздник в узком семейном кругу.

Прошли две секунды, за ней – третья. Алекс напоминал актера, забывшего текст.

– Ну… Эти люди вроде как семья…

Хуже злости Тодда могло быть только выражение жалости, с которым он посмотрел на младшего брата.

– Нет, Алекс. Это не так.

Алекс взял стакан и сделал большой глоток, надеясь, что пиво смоет подступающие эмоции. Он любил брата и искренне считал, что не пережил бы последние полгода без него и Ди. Но сейчас расстояние между ними казалось куда больше, чем ширина липкого барного столика. Казалось, что между ними лежит Гранд-Каньон.

Тодд сидел с терпеливым видом, словно говоря: «Я знаю, о чем говорю. Из нас двоих я более благоразумен». При виде этого выражения лица подростком Алексу хотелось сжать кулаки от злости. Тридцатипятилетний Алекс испытывал практически такое же желание.

– Ну, я не знаю, чего ты хочешь от меня теперь. Вряд ли я смогу попросить их забыть о приглашении. К тому же не забывай – это не я придумал их пригласить, а Коннор.

– Ага. А я на следующей неделе попрошу Мэйзи заполнить за меня налоговую декларацию.

Алекс отвернулся, потому что в глубине души понимал, что Тодд прав, но он никак не хотел этого признавать. За соседним столиком сидела молодая пара чуть старше двадцати. Они держались за руки и смотрели друг другу в глаза так пристально, словно были где-то далеко-далеко от паба с гремящим музыкальным автоматом и шумными посетителями. Алекс вдруг ощутил жгучее желание тоже там оказаться.

– И не думай, что я не понимаю, кого ты на самом деле хотел пригласить. Это ведь из-за нее, верно? – продолжал настаивать Тодд.

– Полагаю, ты не Барбару имеешь в виду?

Губы Тодда чуть скривились, и это было самое близкое к улыбке, что он готов был допустить. Он сделал глубокий вдох.

– Она – не Лиза. Ты ведь понимаешь? Молли – не Лиза.

– Думаешь, я этого не понимаю?!

Ответ Алекса прозвучал так резко, что его слова пробили кокон вокруг парочки за соседним столом. Они уставились на него с одинаковым удивленным выражением на лицах. Алекс изобразил подобие улыбки и снова повернулся к брату, заговорив уже намного тише.

– Я это понимаю. Но видел бы ты, как она общается с Коннором и как он на нее реагирует. Я не мог до него достучаться с самой катастрофы, а она справилась за несколько секунд, едва переступив порог.

– Она же учительница, братишка. Ничего удивительного, что она умеет располагать к себе детей. И не надо искать в этом никакого более глубокого смысла.

Они достигли в разговоре того момента, к которому, как казалось Алексу, они оба были не готовы. Этот вопрос он задавал себе уже несколько месяцев, обычно посреди ночи. Он понимал – стоит его озвучить, и отношение Тодда сразу изменится.

– Почему они, Тодд? Почему именно эти четверо?

– Что ты имеешь в виду? – озадаченно спросил брат.

– В очереди на трансплантацию стоят тысячи людей. Почему выбрали именно этих четверых?

Тодд неловко пожал плечами.

– Подошла их очередь? Они оказались в верхней части списка?

Алекс покачал головой. Его размышления все больше напоминали безумную теорию заговора, но, раз уж начал, отступать было поздно.

– В том-то и дело. Это не так. Молли только-только встала в очередь. И ни для нее, ни для Джейми, ни даже для Барбары положение не было настолько критичным. Они обошли в очереди бог знает сколько других людей. И почему не оказалось других подходящих реципиентов? Почему всего четыре человека? Ты сам был там, когда я подписывал документы.

Тодд протянул руку и сжал ладонь брата.

– Мы оба слышали, как Джиллиан сказала, что органы Лизы могут спасти человек двадцать. Но в итоге оказались только эти четверо. И каждый из них связался со мной. Они все почувствовали, что должны выйти на связь. Ты знаешь, как редко такое происходит?

Тодд покачал головой, и Алексу показалось, что брат вот-вот осторожно предложит ему «обратиться к кому-нибудь», чтобы обсудить эти ощущения. Но Тодд продолжал молчать, и это молчание было красноречивее всех слов.

– За всем этим должна крыться какая-то причина, – продолжал Алекс. – Почему Лиза погибла, хотя все остальные пассажиры в ее вагоне выжили? Почему эти люди получили второй шанс? На эти вопросы должен быть ответ, и, если я пока не нашел его, это не значит, что его нет.

Алекс понял, что это тот самый дом, даже не посмотрев на номер на воротах. Все полностью соответствовало тому образу, который сложился в его голове. Может быть, она описывала свой дом в одном из писем? Или просто дело в том, что здесь все абсолютно в ее стиле? Он заглушил мотор, и хотя тот уже давно замолчал, Алекс оставался на водительском сиденье, разглядывая дом. Как ни противно ему было это признавать, но опасения Тодда посеяли семена сомнения, и как Алекс ни старался выполоть их ростки, они возникали снова.

Он вздохнул и потянулся за букетом цветов, лежавшим на пассажирском сиденье. Стоит еще немного задержаться, и зашевелятся занавески на окнах, многие из которых украшали наклейки добровольной дружины по присмотру за соседями, поэтому, заглушив надоедливый голос Тодда в своей голове немелодичным насвистыванием, он вышел из машины.

Звонка нигде не было, поэтому он легонько постучал по заледеневшему стеклу двери и, изобразив на лице улыбку, принялся ждать. Прошла минута, за ней – вторая. «Пройдет три, я развернусь и уйду, – пообещал он себе. – Приму это как знак, что не надо было сегодня приезжать». Он хмуро улыбнулся. В последнее время он постоянно искал повсюду знаки, скрытые сообщения от мироздания или от…

Тени за стеклом зашевелились, приобретя очертания приближающейся человеческой фигуры, и Алекс с трудом подавил желание убежать, словно нашкодивший мальчишка. Лязгнула задвижка, дверь распахнулась, и всякие мысли о побеге улетучились при виде того, как удивление на ее лице сменилось радостью.

– Алекс! – приветливо воскликнула она, и он улыбнулся в ответ.

Он думал, не наклониться ли, чтобы поцеловать ее в щеку, но инстинктивно почувствовал, что это было бы уже слишком.

– Заходите, – предложила она.

– Простите, что без предупреждения, – сказал он, следуя за хозяйкой в маленькую, но уютную гостиную. – Вам сейчас удобно принимать гостей?

– Разумеется. Я всегда рада гостям и приятно удивлена, что так скоро вижу вас снова. Господи… Это мне? – Алекс расцвел от удовольствия, увидев, как она рада букету. – Кажется, никто не дарил мне цветов с тех пор, как мне стукнуло шестьдесят!

Алекс давно уже не слышал более печальных вещей и отметил для себя, что нужно приносить ей цветы всякий раз, когда они будут видеться. «Если будут», – вставил свою реплику надоедливый голос.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказала Барбара, указывая на диванчик рядом с ним, уже занятый несколькими пушистыми обитателями.

Алекс почувствовал, что у него начинает свербеть в носу, и попытался вспомнить, нет ли у него аллергии на кошек, потому что в доме их явно было довольно много.

– Чаю хотите? – спросила Барбара, а потом чуть сконфуженно добавила: – Знала бы, что вы зайдете, испекла бы пирог.

Алекс с ласковой улыбкой покачал головой.

– От чая я бы не отказался. Спасибо, Барбара. Вам помочь?

– Нет-нет. Пока посидите, отдохните и познакомьтесь с моим семейством.

Алекс мысленно поправил себя – вот это точно было самое печальное, что он слышал за последнее время. Он припомнил все письма, которыми они обменивались, и понял, что она никогда не упоминала о семье. Во всяком случае, о человеческой.

Он очень осторожно присел на край диванчика, обитого выцветшим ситцем, стараясь не потревожить большого старого кота, свернувшегося в клубок на подушке.

– Просто столкните старину Люцифера, чтобы не мешался, – посоветовала Барбара, уже направляясь к двери. – Скорее всего, он через минуту вернется и залезет вам на колени.

Алекс вяло улыбнулся. Пусть уж котище с такими длинными когтями и дьявольским именем и дальше спокойно лежит на подушке. В конце концов, он занял это место первым.

Пока на кухне гремела посуда, Алекс встал и подошел к фотографиям в рамках, стоявшим на полке над небольшим камином в викторианском стиле. На большинстве была изображена намного более молодая Барбара рядом с дюжим мужчиной с густыми усами – видимо, ее покойным мужем Арчи. На свадебной фотографии Барбара была одета в очень короткое белое платье и шляпку со свисающими полями. Как Алекс ни пытался, ему так и не удалось увидеть седовласую морщинистую пенсионерку в длинноногой розовощекой девушке на фотографии.

– Семнадцатое мая 1965 года. Самый счастливый день в моей жизни, – произнесла Барбара, входя в комнату с целой тарелкой печенья, и Алекс понял, что угостится им, хоть и ничуть не голоден.

Она присоединилась к нему возле камина, чудом удержавшись на ногах, когда одна из кошек с целеустремленностью наемного убийцы прошмыгнула у нее между ног.

– Всегда думала, что мы никогда не расстанемся, – печально проронила она. – Я не была готова коротать старость одна.

В ее акварельно-голубых глазах выступили слезы, которые она смахнула резким движением руки.

– Господи, сама себя не узнаю, – сказала она, рассеянно наклонилась и почесала затылок белой кошке, тершейся о ее ногу. – И, конечно, я не одна. Не совсем одна.

Ее слова вызвали в душе Алекса такой отклик, что вдруг заслезились глаза. Похоже, у него все же есть аллергия на кошек.

– Сколько их у вас? В смысле, кошек?

– Пока всего шесть, – ответила Барбара, бросив взгляд на большой ящик в углу комнаты, которого Алекс до сих пор даже и не замечал. Внутри сидела очень толстая рыжая кошка.

– Она что, особенно хулиганистая? Поэтому заперта? – пошутил он.

– Нет, это Мег, наша королева. Она должна вот-вот родить.

На этой тревожной ноте Барбара снова вышла из комнаты, чтобы принести чай. Алекс смотрел на клетку с кошкой, и почувствовал на верхней губе капельку пота. В комнате было невероятно жарко, но, наверное, дело в том, что она вот-вот должна была стать родильной палатой. Рыжая кошка беспокойно расхаживала, щелкая когтями по газете, постеленной на дно ящика, словно метроном, кружа по клетке, чтобы выбрать место для рождения котят.

Алекс сел подальше от клетки. Он никогда особо не любил домашних животных, но Лиза довольно давно втихую агитировала его купить собаку.

– Думаю, так будет лучше для Коннора, – говорила она, и Алекс уже начал колебаться.

Но потом… В общем, обстоятельства изменились, и щенок теперь стоял на последнем месте в списке приоритетов.

– Надеюсь, простой черный чай вас устроит? Я так и не освоилась со всякими новомодными.

Алекс настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал, как вошла Барбара, и понадобилась пара секунд, чтобы вернуться в настоящее. Он вскочил, подхватив поднос из ее дрожавших от тяжести рук.

– Мы только такой и покупаем, – ответил он и сообразил, что опять прокололся на местоимении.

Заметила ли Барбара?

На подносе стоял большой чайник на семью и такие же кофейник и сахарница с миниатюрными серебряными щипчиками. Алекс был тронут тем, какие усилия она затратила. Интересно, часто ли этот сервиз покидает свое место в шкафу? Наверное, нет.

– Итак, Алекс, – спросила Барбара, передавая ему чашечку из тонкого, почти прозрачного фарфора. – О чем вы хотели меня попросить?

Сорок пять минут спустя слегка расстроенный Алекс отъехал от аккуратного викторианского дома Барбары. Свою задачу он выполнил – она согласилась присутствовать на вечеринке у Тодда. Тогда почему на языке оставался горький привкус, который не смогла бы стереть и целая тарелка печенья?

«Потому что ты потратил свой довольно значительный дар убеждения, чтобы убедить милую пожилую даму провести еще один вечер в компании незнакомых людей», – тихо укорил его голос Лизы. Странно было ощущать, как голос его совести в последние полгода постепенно становится все больше похожим на голос его покойной жены.

«Она одинока, – возразил он, сидя в машине, превратившейся в исповедальню. – Ей будет лучше провести немного времени с людьми, а не в компании кошек».

«Она любит этих кошек, – нежно напомнила ему жена. – Поэтому она и не хотела идти. Она опасается, что кошки испугаются фейерверков». Аргумент Лизы был настолько убедителен, что Алекс еле сдержался, чтобы не повернуться к пассажирскому сиденью, где, выпади жребий иначе, сидела бы его жена, мягко выговаривая ему.

Не сказать, чтобы Барбара нуждалась в защитнице в лице Лизы. Она и сама прекрасно умела задавать трудные вопросы.

– Вы говорите, что хотите узнать нас получше, милый Алекс, но разве не этим мы недавно занимались целый вечер?

Алекс неловко заерзал, словно на допросе.

– Возможно, я немного не рассчитал, пригласив всех на день рождения Лизы в планетарий, – признался он.

– Вовсе нет! – очаровательно возразила Барбара. – Нам было важно увидеть, как сильно Лизу любили близкие и друзья и как сильно они по ней скучают.

Алекс печально улыбнулся. Вот поэтому ему и нравилась Барбара. Она не боялась произносить имя Лизы. Потеряв собственного супруга, она понимала, что больнее, чем слышать, как о них говорят, может быть только совсем не слышать о них.

– Я… Я просто хочу, чтобы Коннор познакомился с людьми, которым помогла его мама, – неловко пробормотал он, пытаясь заглушить в голове протестующий шепот Лизы.

«Так нечестно, Алекс, – укоряла его она. – Нельзя использовать нашего сына как инструмент для переговоров». Но он это сделал.

Пусть глаза Барбары и были затуманены зарождающимися катарактами, но проблеск сочувствия в них невозможно было не заметить.

– Он все еще не знает, кто мы такие, да?

Алекс покачал головой.

– Он знает, что есть люди, которым Лиза помогла поправиться до того, как… ушла.

Он никогда не любил эвфемизмы, всегда называя все своими именами, но это было до того, как он обнаружил, что некоторые понятия, облеченные в слова, причиняют слишком сильную боль.

– Коннор отказывается верить, что его мама умерла. Он все еще считает, что она вернется.

Это стало для Барбары решающим аргументом.

– Тогда я обязательно приду, Алекс. Как я могу поступить иначе?

Густой туман отражал свет фар мне навстречу, пока я колесила по парковке возле станции в поисках свободного места. То, которое мне удалось найти, оказалось достаточно далеко от главного входа, чтобы оправдать надетую шапку с помпоном и обмотанный вокруг шеи мохнатый шарф.

Глянув на часы, я зашагала быстрее, молясь, чтобы не подвернуть ногу в одной из выбоин в асфальте, скрытых вихрящимся ковром тумана. Я напоминала себе певицу, идущую по сцене, затянутой искусственным дымом. Как ни странно, эта иллюзия не исчезла, когда я вошла в ярко освещенное здание вокзала, по которому поверх гула толпы разливались мелодичные звуки фортепиано.

Людей в главном вестибюле оказалось больше, чем я ожидала увидеть во второй половине дня в воскресенье. Я петляла среди пассажиров, торопливо говоривших по телефону, выхватывая обрывки их разговоров. Когда я наконец нашла местечко, чтобы остановиться и почитать электронное табло, хаос начал обретать смысл: «Все поезда задерживаются из-за тумана».

Где-то неподалеку фортепиано по-прежнему играло бодрую мелодию, которая была мне смутно знакома, но этого было недостаточно, чтобы поднять мне настроение.

Мама была в отъезде несколько недель, и ее отпуск казался самым долгим в мире, поэтому мне очень хотелось сегодня ее повидать. Я даже хотела поехать в порт, куда должно было прийти ее судно, но это предложение она сразу отвергла.

– Не нужно тебе ехать через полстраны, – сказала она. – Только не с твоим…

И тут она рассмеялась, почти сконфуженно. От старых привычек трудно избавляться, и я едва ли могла винить ее за то, что она забыла – я больше не была неспособна проводить за рулем по несколько часов, или поднимать тяжелые чемоданы, или делать другие вещи, с которыми обычно должна справляться здоровая женщина чуть за тридцать.

Толпа начинала растекаться в сторону кафе и закусочных по периметру вокзала, и я побрела вместе с остальными. Жаль, что я не захватила с собой книгу, но хотя бы музыка служила приятным разнообразием. Два фортепиано были подарены для вестибюля вокзала полгода назад. Играть на них мог кто угодно, и я не раз слышала как безжалостно искалеченные простенькие этюды, так и несколько вполне профессиональных исполнений классических вещей. Сегодняшний пианист был намного лучше большинства других, хоть и явно не профессионал. Именно выбранный исполнителем легкий джаз и придавал моей походке легкость – этот стиль музыки всегда напоминал мне об отце.

Я вполголоса напевала себе под нос, возможно, невпопад, а невидимый пианист перешел к следующей песне. Первыми мелодию узнали ноги, и я сбилась с шага, потом сердце замерло на мгновение, словно пытаясь подстроиться под ритм музыки. Уши не сразу узнали песню, хотя, наверное, и ждали ее.

Я уже и забыла, когда в последний раз слышала «Fly Me to the Moon», и вдруг ее играет какой-то случайный человек, севший за инструмент, чтобы скоротать время. С того самого момента, как Коннор подарил мне свой рисунок, Луна просто преследовала меня. Она красовалась на последней открытке от мамы и на шарфе, который я нашла на улице. Она даже оказалась темой верхнего подкаста в списке, когда я искала, что бы послушать в зале. Более того, Луна начала проникать в мои сны так ярко, что вырывала меня из сна. За прошлую неделю я несколько раз просыпалась растерянная и ничего не понимающая, почему-то думая о сыне Алекса. Я даже подумала, не может ли одержимость быть заразна, потому что начинало казаться, будто меня преследует нечто такое, о чем я прежде почти и не задумывалась.

Привязчивая мелодия наполняла вестибюль. Я совершила смертный грех, резко остановившись в быстро двигавшейся толпе, из-за чего следовавшие за мной люди начали натыкаться друг на друга, словно падающие костяшки домино. Они огибали меня, раздраженно поругиваясь, а я медленно поворачивалась в ту сторону, откуда доносилась музыка. «Это просто совпадение», – говорила я себе, а ноги сами несли меня, словно сомнамбулу, к невидимому фортепиано, хотя вероятность того, что кто-то решит сыграть именно эту песню, казалась мне невероятно малой. Вероятность и в самом деле стала неисчислимо малой, когда просвет в толпе дал мне возможность впервые рассмотреть инструмент или, вернее, сидевшего за ним человека.

Он дважды попал мимо нот, увидев меня, но быстро опомнился. Я остановилась в паре метров от него, не сводя глаз с его пальцев, искусно порхавших над клавишами. Он играл без нот, но при этом не испытывал ни малейших затруднений, насколько я могла судить. Он выглядел расслабленным, словно это была его зона комфорта. Я же, напротив, была совершенно ошарашена, увидев его в столь неожиданной обстановке.

Он ничего не говорил, пока в воздухе не рассеялись последние аккорды, и повернулся ко мне с непринужденной улыбкой, потянувшись к темным очкам, лежавшим на крышке фортепиано.

– Привет, Молли.

Во рту странно пересохло, и я хрипло ответила:

– Привет, Мак.

Он плавно отодвинул табурет и с улыбкой раскланялся со всеми, кто терпеливо ожидал своей очереди у инструмента, а потом подошел ко мне. Я тут же пожалела, что надела ботинки на плоской подошве вместо каблуков. Рядом с Маком я казалась маленькой, словно ребенок, и подобного чувства я прежде не испытывала в компании более высоких друзей.

– Вы играете на фортепиано, – сказала я как дура, словно информируя его о том, чего он каким-то образом мог не заметить.

– Верно, – подтвердил Мак.

Губы его подрагивали, словно он изо всех сил пытался сдержать улыбку.

– Можно спросить – почему именно эта песня? Почему «Fly Me to the Moon»?

Улыбка исчезла, и темные брови Мака чуть нахмурились. Трудно было его винить – я сама понимала, что это был странный вопрос.

– Сам не знаю. Я просто играл то, что приходило в голову. Наверное, недавно слышал ее по радио или еще где-то.

– Вы очень хорошо играли, – сказала я, стараясь не обращать внимания на нервную дрожь, когда он положил ладонь мне на спину, чтобы вывести из толпы.

Мак оказался на удивление тактильным человеком. Сохранилась ли эта черта с тех времен, когда он не видел, или он всегда был таким? Я не могла даже представить себе, наступит ли когда-нибудь время, когда я решусь задать такой вопрос.

– Моя мать определенно поблагодарила бы вас за комплимент. Это она учила меня играть, и я, несомненно, был самым ленивым и неспособным из ее учеников.

Он улыбнулся и пожал плечами с выражением «ну что поделаешь?», которое тут же омолодило его лет на десять.

– Собираетесь куда-то ехать?

Кажется, я решила поставить рекорд по глупым вопросам. Мак заставлял меня нервничать и чувствовать себя неловко, превращая в лепечущую дуру.

– Нет, я никуда не еду, – ответил он, бросив взгляд на табло с прибывающими поездами, на котором ничего не изменилось с последнего сообщения. – Собирался встретить кое-кого, но поезд задерживается.

– Я тоже.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я едва ли не увидела, как предложение пришло ему в голову, словно реплика в комиксе.

– Может, выпьем по кофе и посидим вместе, пока ждем?

«Откажись. Скажи, что у тебя есть другие дела. Держи дистанцию, Молли Кендалл. Твоя связь с этим человеком слишком неестественна».

– Да, с удовольствием.

Кофейня была набита битком. Вот уж кто выиграл от хаоса на транспорте. Свободных столиков не было, и я прошла вместе с Маком к стойке, где мы сделали заказ. Он увидел, как я роюсь в сумочке в поисках кошелька, и выразительные брови снова взлетели вверх.

– Я оплачу.

«Всегда оплачивай свою часть счета сама, – часто говаривала Кира. – Тогда, если свидание окажется неудачным, тебе не за что будет чувствовать себя виноватой». Вот только это было не свидание. Вовсе нет.

Мак перегнулся через стойку и что-то произнес так тихо, что я не расслышала, а бариста тут же увеличила наш счет вчетверо, хотя мы заказали всего пару кофе с молоком. Она улыбнулась и поблагодарила Мака, и я поняла, что он, должно быть, заплатил сверху на случай, если кто-нибудь зайдет и не сможет позволить себе горячий напиток. Внутри меня потеплело, когда я поняла, что Мак нравится мне больше, чем я думала поначалу. Я сделала несколько скоропалительных предположений на его счет, когда мы столкнулись впервые, но была не настолько горда, чтобы не признать, что большинство из них оказались неверными.

Он заметил только что освободившуюся кабинку у окна, и мы поспешили ее занять.

– Вы кого встречаете? – спросил он, садясь напротив.

– Маму, – ответила я. – Она сегодня возвращается из очень долгого круиза. Впервые за много лет она позволила себе отдохнуть.

Он прочитал чувство вины по моему лицу или просто услышал это в голосе?

– Должно быть, ей тяжело пришлось во время вашей болезни.

Я кивнула, понимая, что в данный момент это лучше, чем доверять собственному голосу. Обычно я неохотно говорила о своей болезни, особенно с малознакомыми людьми. Но Мак уже пересек все границы, которые я когда-либо устанавливала. Из-за нашей уникальной связи, из-за Лизы, мы были, наверное, самыми близкими незнакомцами в мире.

– Вы – единственный ребенок в семье? – спросил он.

– Да. Только мама и я. Мы… Мы потеряли отца несколько лет назад.

Как я и подозревала, произнести это недрогнувшим голосом мне все еще было не под силу.

Прикосновение его пальцев к тыльной стороне моей ладони оказалось настолько неожиданным, что я едва не отдернула руку. Кончики его пальцев скользнули по моим костяшкам. «Так поступают слепые, – сказала я себе. – Они касаются, когда не могут видеть». Я видела такое в кино и по телевизору. И да, теперь Мак стал зрячим и видел, возможно, не хуже меня, но, может быть, от этой привычки было трудно избавиться?

– А я сегодня приехал встречать своего университетского приятеля, – продолжил Мак, понимая, что мне нужно дать секунду-другую прийти в себя. – Энди собирается немного пожить у меня. В студенческие годы мы ввосьмером снимали дом в Эдинбурге, и почти все из нас решили после выпуска остаться на севере.

– Но не вы?

– Здесь получше с работой, да и у меня в то время были другие… привязанности.

Он закрыл эту тему на самом интересном месте, но не нужно было семи пядей во лбу, чтобы понять, что он, скорее всего, вернулся из-за девушки. Они все еще были вместе или теперь он одинок? У меня язык чесался спросить, но в кои-то веки я решила прислушаться к голосу в голове, напомнившему, что это не мое дело.

– А можно мне кое о чем вас спросить? Почему вы так расспрашивали о песне, которую я играл?

Едва ли этот вопрос был с подвохом, но меня он застал врасплох. Рука дернулась, и я опустила чашку на стол, разлив кофе.

– О боже! Простите! – вскрикнула я, потянувшись за салфетками, чтобы сдержать ручеек бурой жидкости, устремившийся в его сторону.

На Маке был светлый джемпер из тех, которые легко пачкаются, а если мне придется покупать замену, то окажется, что он из чистого кашемира…

– Я принесу вам еще чашку, – сказал он и встал, прежде чем я успела заверить его, что в этом нет необходимости.

Пока он стоял в очереди, я вытерла стол и глянула на свое раскрасневшееся отражение в окне. Как отреагировал бы Мак, если бы я рассказала ему о цепочке странных совпадений, выводивших меня из себя, или о снах про Луну? Я могла представить себе, как он улыбнулся бы вежливо, а потом вспомнил, что ему нужно идти куда-то еще, причем немедленно. И кто бы мог его винить? Нет, лучше не говорить ничего.

Я кивнула отражению, и мне в ответ кивнула женщина в совершенно немодной шапочке с помпоном. Охнув, я стащила ее с головы, перепугавшись, что забыла ее снять, а потом перепугавшись еще больше при виде кошмара, который творился с моими волосами.

Все еще отчаянно пытаясь пригладить прическу ладонями, я увидела Мака, возвращающегося еще с двумя кофе и парой огромных кексов.

– Я предположил, что вы любите шоколад, – улыбнулся он, придвинув ко мне одну из тарелок.

Впившись зубами в мягкий бок кекса, я подумала, не намекал ли он, что с такой фигурой я напоминаю девушку, которая никогда не откажется от чего-нибудь, сделанного из какао-бобов. Пожав плечами, я дала себе разрешение насладиться каждой калорией до последней. Болезнь многому меня научила. Жизнь слишком коротка, чтобы беспокоиться о такой ерунде.

– Вы идете в пятницу? – спросила я, когда от моего кекса остались одни лишь крошки на тарелке.

Мак непонимающе уставился на меня, и у меня засосало под ложечкой, а кекс в животе неприятно зашевелился. «Только не говорите, что Алекс вас не пригласил», – взмолилась я. Это было бы не просто неловко. Это был бы в своем роде обман со стороны Алекса, о котором мне по непостижимым причинам не хотелось думать дурно.

– А что там?

– Э… Вечеринка на «ночь Гая Фокса» у брата Алекса.

С облегчением я увидела по его глазам, что он вспомнил. Он просто не сразу понял, о чем я.

– Ах да. Алекс писал мне пару дней назад, – его губы красноречиво изогнулись. – Честно говоря, я не уверен, что это хорошая затея.

– Считаете, нам больше не стоит встречаться с Алексом?

Мак смотрел на меня не отрываясь, и его глаза, теперь способные буквально буравить меня, именно это и делали.

– А вы?

Я поморщилась, но продолжала смотреть ему в глаза.

– Думаю, Алекс и Коннор страдают, и, возможно, им поможет, если они увидят всех нас.

– Или, наоборот, повредит, – возразил Мак.

Об этом я, разумеется, тоже думала.

– Возможно, он ищет смысл в гибели Лизы. И, возможно, мы и есть этот смысл.

– Господи! Надеюсь, что нет, – содрогнулся Мак.

Разговор едва не принял еще более мрачный оборот, но в этот момент на столе завибрировал телефон Мака. Кажется, я увидела облегчение в его глазах, когда он прочитал сообщение.

– А… Поезд моего друга вот-вот прибудет.

Мой телефон тоже пиликнул, получив похожее сообщение от мамы.

Когда мы вышли в центральный вестибюль, на фортепиано играл кто-то другой. Моему нетренированному уху казалось, что исполнитель и в подметки не годится высокому мужчине, шедшему рядом со мной.

– Вы часто так делаете? – спросила я, кивая в сторону инструмента. – Устраиваете импровизированные выступления для публики?

Он рассмеялся, и я была рада, что напряженность предыдущего разговора испарилась.

– Я относительно недавно снова вспомнил об игре на фортепиано. Долгие годы у меня даже инструмента не было, но потом…

– Вы соскучились? – предположила я.

Он покачал головой и с сожалением улыбнулся.

– Это было одно из немногих занятий, которые мне оставались, когда испортилось зрение. Понимаете, некоторые из лучших пианистов мира были слепыми.

Он хотел, чтобы это прозвучало забавно или, может быть, самоуничижительно, и в каком-то смысле так и получилось. Но еще это прозвучало невероятно печально. На мгновение я увидела не успешного мужчину, каким его, несомненно, видел остальной мир, а человека, который встал на ноги, едва не потеряв все. Похоже, не имело значения, насколько упорно мы с этим боролись: Лиза и наши болезни, словно резиновая привязь, всегда возвращали нас туда, откуда мы никогда не сможем выбраться окончательно.

Рост Мака давал явное преимущество в толпе, и он поднял руку над головами остальных, помахав другу, которого заметил издали. Его лицо засветилось от радости, и на безумное мгновение я подумала: каково это – оказаться тем, кому адресован этот взгляд?

– Спасибо, что составили мне компанию, – добродушно произнес он, остановившись передо мной.

Желая избежать еще одного неловкого момента выбора, поцеловать его или нет, я взяла инициативу на себя и протянула ему правую руку.

– Спасибо за кофе и кекс, – ответила я.

– Не за что, – сказал он, улыбнувшись одними глазами, сжав мою ладонь в своей.

Наверное, в книгах по этикету написано, сколько должно длиться рукопожатие, но наше пронеслось мимо установленных границ со скоростью курьерского поезда. Мак продолжал смотреть мне в глаза, и я уловила момент, когда веселье исчезло, уступив место замешательству. Если подумать, то поцелуй в щеку был бы далеко не таким обескураживающим.

Мы разорвали рукопожатие, словно выйдя из транса.

– Мне пора, – оторопело пробормотал он.

– Мне тоже.

Но мы не сдвинулись с места.

– До свидания, Молли Кендалл, – сказал он.

Произнеся мою фамилию, он сделал наше расставание намного более значительным, чем просто дружеское прощание.

– До свидания, Мак, – ответила я, но он уже растворился в толпе, бушевавшей вокруг меня, пока я неподвижно стояла посреди вестибюля вокзала, пытаясь понять, что только что произошло.

– Да на этом разориться можно…

Алекс выпрямился над костром, который складывал на лужайке.

– Ты это каждый год говоришь.

– Неужели? – Тодд заглянул в коробку с фейерверками, которую держал в руках, с таким выражением, будто изготовитель его облапошил.

– У меня в машине есть еще пара коробок бенгальских огней. Детям они всегда больше всего нравятся.

И словно след бенгальского огня в воздухе, в памяти Алекса пронеслось воспоминание. Всего год назад Лиза и Коннор стояли рядом на этом самом месте, укутанные, словно полярные исследователи, и рисовали картины бенгальскими огнями в холодном ночном воздухе. Пока Коннор лихорадочно пытался выписать последнюю букву своего имени до того, как растает первая, Лиза глянула на Алекса сквозь пламя костра и отправила ему сообщение: «Я ♥ тебя».

– Я тебя тоже люблю, милая, – прошептал Алекс воспоминанию.

– Ты что-то сказал? – спросил Тодд, теперь занятый перекладыванием фейерверков в крепкий металлический ящик для инструментов.

– Нет, ничего, – Алекс отряхнул кусочки коры с ладоней и подошел к брату.

Тодд относился к безопасности фейерверков очень серьезно, но это Лиза постоянно настаивала на том, чтобы приготовить мешки с песком, ведра с водой и аптечку. Это были излишние предосторожности, и Тодд каждый год поддразнивал ее по этому поводу. Сегодня, когда Алекс только начинал приготовления, он прошел в дальний конец сада и остановился как вкопанный при виде открывшейся картины. Под столом, на котором потом будут установлены фейерверки, стоял целый ряд ведер, частью наполненных песком, частью – водой. Таким образом Тодд молчаливо почтил память Лизы, по-своему говоря, что скучает по ней и что она все равно остается в их сердцах. Прошло несколько минут, прежде чем взгляд Алекса достаточно прояснился.

– Пожалуй, пойду к Коннору, спрошу, не хочет ли он помочь мне разжечь костер. Какому мальцу не нравится все жечь?

По-видимому, его мальцу. Коннора он нашел на кухне склонившимся над очередным рисунком. Алекс обменялся многозначительными взглядами с Ди, которая с сомнительной помощью Мэйзи готовила закуски к вечеринке.

– Я спрашивала, не хочет ли он нам помочь, – произнесла Ди одними губами над головой дочери.

Потом она пожала плечами с беспомощным выражением, нечасто появлявшимся на ее лице.

Алекс понимающе кивнул и подошел к сыну. Косточки плеча Коннора под его ладонями казались хрупкими, словно у птицы, маленькой подбитой птицы.

– Чем занят, великан? – спросил он с напускной веселостью, от которой никак не мог избавиться, разговаривая с Коннором.

Коннор поднял голову и рассеянно вытер измазанной мелками ладонью лоб, пытаясь убрать густую челку с глаз. Лиза бы сводила сына к парикмахеру задолго до того, как волосы отросли до такой длины. Алекс не справлялся ни с одной из родительских обязанностей, даже простейших, и, казалось, постоянно во всем ошибался.

– Рисую, – ответил Коннор.

Односложные ответы были любимым способом общения его сына. Если и существовал ключик, способный выпустить на волю болтливого мальчонку, которым он когда-то был, Алекс понятия не имел, где его найти.

– Не хочешь помочь мне сложить костер?

Пара глаз, до боли похожих на глаза Лизы, долго смотрели на него.

– Нет, спасибо, – вежливо ответил Коннор. – Я хочу закончить рисунок.

Улыбка Алекса показалась неуместной даже ему самому.

– Ну ладно. Значит, в другой раз.

Коннор уже снова склонился над рисунком.

– Вы ведь оба ждете сегодняшних фейерверков? – игриво спросил Алекс.

Мэйзи радостно взвизгнула и захлопала в ладоши, но Коннор лишь печально посмотрел на него.

Алекс уже был на полпути к задней двери, когда его вдруг остановило неожиданное развернутое предложение сына.

– Мама говорит, худшее в ночь фейерверков – то, что нельзя хорошо рассмотреть звезды.

Алекс выдержал этот удар под дых и попытался вспомнить, действительно ли Лиза такое говорила. Возможно. Подобное замечание точно было бы в ее духе.

– Ты помнишь, чтобы она это говорила? – спросил он, надеясь, что подпустил в голос как раз нужную долю беззаботности.

– Она мне сегодня сказала, – произнес Коннор.

Обалдевшая Ди на другом конце кухни делала вид, что не слышит. Алекс попытался вспомнить рекомендации психотерапевта на такие случаи, но в голову ничего не приходило.

– В самом деле? – ничего лучше он не придумал.

– Да, – ответил Коннор неожиданно уверенно, поняв, что сейчас на него смотрят оба взрослых. – Она… Она сказала мне по телефону, – закончил он голосом ребенка, который понял, что его поймали на вранье.

Алекс практически услышал облегченный вздох Ди. Он посмотрел на старый телефон Лизы, лежавший среди мелков на крышке пенала. Если это нужно было его сыну, если для Коннора это была возможность пережить потерю, Алекс был готов скорее отрезать собственный язык, чем сказать скорбящему сыну, что не верит ему.

– Ну, если мама так сказала, то она, наверное, права, – печально сказал он. – Она в этом разбирается.

На этот раз Алекс прекрасно понимал, что неправильно употребил время. Он сделал это специально. На кратчайший миг ему показалось, что он уловил что-то в лице Коннора. Это было слишком мимолетное ощущение, но этого было достаточно, чтобы дать Алексу надежду, что однажды они смогут достучаться друг до друга. Им просто нужно время.

– Ох… Надеюсь, на вкус они лучше, чем на вид, – беспокойно произнесла Барбара, снимая крышку с коробки, которую не выпускала из рук в такси всю дорогу от своего дома до Тодда. – Не знаю, что случилось с глазурью, но у нее довольно странный цвет.

Алексу, Тодду и Ди пригодились навыки игроков в покер, когда они заглянули в коробку.

– Выглядит аппетитно, – соврал Алекс, стараясь не глядеть в глаза остальным, при виде серых пирожных в форме бабочек.

– Вы очень добры, Алекс, дорогой мой, но, кажется, мой Арчи назвал бы это конским навозом.

Повисла ошеломленная пауза, пока трое членов семейства Стивенсов гадали, не послышалось ли им. Наконец ее прервало смущенное хихиканье покрасневшей Барбары. К взрыву хохота Алекса сразу присоединился его брат, и на лице Тодда было написано: «Ладно, она мне нравится, и я понимаю, почему тебе тоже».

– Ой… Надеюсь, малыши этого не слышали, – произнесла Барбара.

Алекс успокаивающе погладил ее по руке, ощутив хрупкость костей под морщинистой кожей.

Как по команде в кухню вбежала Мэйзи, за которой осторожно вошел Коннор.

– Ой! Пирожные! – воскликнула она, взбираясь на высокий хромированный табурет и заглядывая в жестяную коробку. – Похожи на маленьких мотыльков!

На этот раз покраснела Ди, которая поспешно извинилась перед гостьей за слова дочери.

В общем замешательстве только Алекс расслышал тихое замечание Коннора:

– Мама не любит мотыльков.

Молли и Джейми прибыли с разницей в минуту, и Алекс, изо всех сил старавшийся не поглядывать на часы последние двадцать минут, почувствовал, как постепенно отступает терзавшее его беспокойство.

Джейми, слегка ссутулившийся под тяжестью пары упаковок пива, с некоторым сомнением передал их Алексу.

– Не уверен, что угадал с выбором. Я ведь не знал, какого рода вечеринка намечается.

«Наверное, не такая, на какие обычно ходят ребята твоего возраста», – подумал Алекс, приветствуя юношу добродушным хлопком по плечу. Хотя, по правде говоря, Джейми на вид и в самом деле был рад, что его пригласили. Алекс попытался представить, чтобы он сам в двадцать лет предпочел провести субботний вечер в компании незнакомых людей намного старше, вместо того чтобы пойти с приятелями, но не смог. Впрочем, двадцатилетнему Алексу не доводилось переживать таких переломных моментов, какие выпали на долю Джейми. Это должно было оставить свой след.

Если у Алекса и оставались сомнения насчет приглашения этих гостей на вечеринку к Тодду и Ди, они улетучились, едва Коннор заметил Молли. Лицо Коннора тут же расцвело, и он бросился через всю комнату, словно маленькая самонаводящаяся ракета. Молли разговаривала с Ди, но тут же прервалась, когда маленькая рука коснулась ее, и она увидела запрокинутую голову. Ди удивленно уставилась на них широко распахнутыми глазами.

– Привет, Коннор, – тепло произнесла Молли.

Алекс заморгал, не веря собственным глазам, при виде лица Коннора. Такого оживления – более того, восторга – он не видел так давно, что даже не сразу узнал это выражение.

– Какие фейерверки ты больше всего любишь? – спросила Молли, легко присаживаясь на корточки перед ним. – Я всегда любила огненные колеса.

Коннор с серьезным видом обдумал ответ, а потом решительно ответил:

– Ракеты. Потому что они могут взлететь до звезд.

Прежде чем Молли успела ответить, Коннор остановил ее, лишив дара речи всех находившихся в комнате, важным признанием:

– Думаю, мама ждет там, пока придет время вернуться ко мне.

Молли выпрямилась, но Алекс заметил, что ее ладонь по-прежнему лежала на плече мальчика, словно там и было ее место. Их взгляды встретились над головой мальчика, и от сочувствия в ее глазах у Алекса сдавило горло. Присутствовавшие тревожно переглядывались, и в кухне повисла неловкая тишина. Ко всеобщему удивлению, обстановку разрядил Джейми, заметивший что-то на дальней стене и подошедший поближе, чтобы рассмотреть предмет.

– Здесь кто-то играет? – спросил он, не сводя восхищенного взгляда со сверкающей электрогитары.

– Тодд, – ответил Алекс, удивившись, что Молли открыла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла, словно едва не выболтала секрет.

– У нас в университете была группа, – подтвердил Тодд, чуть надувшись от гордости.

Ди и Алекс обменялись взглядами, умоляя друг друга не рассмеяться.

Тодд снял гитару с крюка и вручил ее Джейми.

– Ты играешь?

Джейми покачал головой.

– Да нет. Так, научился паре аккордов, пока ездил техником с группой.

На этот раз переглянулись Тодд и Алекс. Подобный выбор работы казался невероятным для столь тщедушного человека, как Джейми. Все техники, которые прежде встречались Алексу, имели габариты деревенского сортира и шеи толще, чем талия Джейми.

– Наверное, интересная была работа? – спросила Ди, более доверчивая, чем ее муж и деверь. – С кем-нибудь известным приходилось работать?

Только когда Джейми мимоходом упомянул работу с «Колдплэй» и «Мьюз», она тоже почуяла неладное. Джейми, похоже, не подозревая, что его раскусили, радостно рассказывал о событиях, в нереальности которых Алекс практически не сомневался. Он не винил парня за желание приукрасить собственную жизнь. Когда проводишь столько времени прикованным к больничной койке в ожидании пересадки, которой может и не случиться, то имеешь право слегка проявить творческий подход к собственной биографии.

Он перехватил взгляд Молли, и взгляд этот был так похож на взгляд, который он мог бы ожидать от Лизы, что на секунду комната расплылась перед его глазами и он увидел на месте симпатичной молодой учительницы более рослую блондинку с веселыми голубыми глазами и сердцем, которое всегда будет принадлежать ему. Он ощутил головокружение, грудь сдавило, и неодолимая жажда свежего воздуха заставила его действовать.

– Пожалуй, пойду разжигать костер, – сказал он, уже направляясь к раздвижной стеклянной двери, ведущей во дворик.

Ди остановила его, положил ладонь на плечо, пока он надевал куртку.

– Мне пока не ставить еду в духовку? Мак еще не приехал.

Краем глаза Алекс заметил, как Молли повернула голову, словно лесной олень. В и без того тревожной душе Алекса шевельнулась какая-то горечь, очень напоминавшая ревность.

– Нет. Не жди. Он не гарантировал, что будет сегодня свободен, – Алекс красноречиво пожал плечами. – Может быть, это всего лишь предлог. Может быть, нет. Кто знает?

Оказалось очень трудно не повернуть голову, чтобы посмотреть на реакцию Молли на его ответ. Но ему как-то удалось побороть искушение.

Костер начал потрескивать, и над прутиками и веточками, аккуратно уложенными днем, стали виться тонкие усики дыма. Убедившись, что огонь разгорелся, Алекс отошел от костра и встал рядом с Тоддом, деловито рывшимся в фейерверках, уложенных в металлическую коробку.

– Не пойми меня неправильно… – начал Тодд.

Коробок спичек, который Алекс легонько перебрасывал из ладони в ладонь, замер в его руке. Почему люди всегда говорят это, зная, что следующая фраза разозлит собеседника? Предупреждения за две секунды было недостаточно, чтобы то, что собирался сказать Тодд, стало хоть чуточку приятнее.

– Будь я кем-нибудь из твоих гостей, ты сегодня перепугал бы меня до чертиков.

– В каком смысле?

– Ты с них глаз не сводишь, – неодобрительно скривился Тодд.

Алекс нахмурился и стиснул зубы. Так на него действовал только Тодд.

– Разве не это нужно делать, когда разговариваешь с человеком?

Тодд тяжело вздохнул.

– Дело в том, как ты на них смотришь.

Алекс лишь непонимающе уставился на него.

– Возможно, ты и сам этого не замечаешь. Что-то вроде…

Он придвинул лицо ближе к лицу брата и изобразил пристальный взгляд широко открытых глаз.

Алекс инстинктивно отшатнулся, фыркнув от смеха.

– Сдается мне, ты так и выглядишь во время секса. Если так, то могу только посочувствовать Ди.

На лице Тодда не появилось и намека на улыбку, и Алекс понял, что в считаные секунды пустой треп превратился в серьезный спор.

– Я не шучу, братишка.

Алекс покачал головой. В этом вопросе они никогда не придут к согласию.

– Знаю, что не шутишь. Но не могу понять, что именно ты хочешь мне сказать. Мне действительно нравятся эти люди. Я уже воспринимаю их как друзей.

Тодд уставился в коробку с фейерверками.

– Просто ответь мне. До того, что произошло с Лизой, ты мог себе представить, что подружишься со старушкой, молодым парнем с синдромом Мюнхгаузена и амбициозным архитектором?

Тодд обернулся к Алексу, гипнотизируя его взглядом. Молчание тянулось бесконечно в ожидании, кто же его нарушит. Наконец, это сделал Алекс.

– Ты забыл еще одного человека.

Усмешка на губах брата показала, что упущение было намеренным.

– Да. И мы оба знаем почему. Потому что именно в ней все дело, верно?

«Это не странно. Это совсем не странно». Похоже, не имело значения, как упорно я себя уговаривала. Здесь определенно происходило что-то необычное, и я понятия не имела, как это прекратить. Больше того, я даже не понимала, хочу ли я это прекратить.

Стоя на лужайке перед домом Тодда и Ди, я была внешне поглощена зрелищем фейерверков, но на самом деле мои мысли метались, словно искры бенгальского огня. Время от времени я чувствовала легкое движение руки в варежке, лежавшей в моей ладони, словно Коннор хотел убедиться, что я еще с ним. Он почти не отходил от меня весь вечер, что в равной мере льстило мне и пугало.

Я понимала маленьких детей. Во всяком случае, надеялась на это. Как учителю начальной школы мне так часто приходилось брать детей на колени, держать их за руку и слышать по ошибке адресованное мне слово «мама», что это уже не казалось странным. И все же с этим ребенком, с Коннором, я ощущала то, чего прежде не испытывала никогда.

У учителей начальных классов биологические часики часто тикают медленнее. Я, например, никогда не испытывала жгучего желания иметь собственных детей. Этот вопрос когда-нибудь должна была решать Будущая Я. Потом очень долго казалось, что Будущей Меня, которая должна принимать решение, уже никогда не будет, все мысли о детях угасли, словно воспоминания о чем-то неведомом. Но вдруг все начало меняться. Сегодня я почти физически ощущала влечение всякий раз, когда глядела на Коннора.

Я покусывала губу, уже немея на холодном ноябрьском воздухе, вынужденная признать, что испытываю и влечение иного рода – к отцу Коннора, что было неправильно по очень многим причинам. И ничто не могло объяснить странную тягу к каждому из собравшихся вокруг костра в чужом саду. Я не переставала повторять себе, что у нас с Барбарой и Джейми было кое-что общее – наши болезни и операции. Это позволяло нам чувствовать себя не просто новыми друзьями. Но становилось все труднее убедить себя, что это была единственная причина.

Все это начинало пугать меня. Мне следовало бы сейчас же убраться подальше. Но все же я понимала, что не хочу покидать этих людей. Пока нет. Не понимала я только одного: почему.

Алекс и Тодд дружно работали вместе. От напряжения, повисшего между ними, когда мы все вышли из кухни в сад, чтобы запускать фейерверки, не осталось и следа. Тодд читал инструкции при свете фонарика, а Алекс выполнял их с точностью до буквы. Хоть муж Лизы и поджигал фитили крайне осторожно, мое сердце бешено стучало при виде его фигуры на фоне пламени костра. Мне так часто хотелось окликнуть его и попросить быть осторожнее, что приходилось плотно сжимать губы, чтобы слова не слетели с них сами собой. Такая паника была совсем не в моем духе. То ли нервозность была заразна, то ли я действительно начинала слегка сходить с ума, но от пристального взгляда Алекса, когда я зажигала бенгальский огонь Коннора, у меня мурашки побежали по коже. Был ли этот внимательный взгляд просто проявлением естественной отцовской заботы, когда я поддерживала руку Коннора, вертевшего в воздухе волшебную палочку, или в этом крылось что-то еще?

Когда в ночном небе растаял след последней ракеты, Ди загнала нас на кухню, словно хорошо обученная пастушья собака. Из духовки были извлечены несколько противней с шипящими колбасками, и, складывая верхнюю одежду в кучу, набросанную на кухонный стул, я чувствовала, как у меня текут слюнки.

Мне понравилась неофициальная раскованность вечеринки, то, как никого не беспокоили такие «этикетные» вещи вроде столовых приборов, салфеток или того, чтобы есть сидя. Тодд посадил Мэйзи и Коннора на один из кухонных столов, и Коннор впервые стал похож поведением на семилетнего мальчишку, а не на унылого старика, заточенного в детском теле. Его внимание поровну делилось между ночным небом за открытыми дверями во дворик и мной. Я убеждала себя, что его интерес связан всего лишь с очарованием новым человеком, и эту ложь можно было попытаться проглотить ничуть не хуже, чем любую другую.

Алекс нарезал круги по кухне с бутылкой вина в руке. В последнее время я пила редко, но уже заготовленное «нет» вдруг почему-то превратилось в «да» прежде, чем я сама это поняла. Я почувствовала, как краснеют щеки, когда он придержал мою руку, наполняя бокал куда щедрее, чем это сделали бы в любом баре. Сказав себе, что, наверное, пульс вдруг участился из-за алкоголя, я поблагодарила Алекса и улыбнулась ему.

– Вам понравился фейерверк? – спросил он.

– Очень. Кажется, весь вечер очень…

На кухне было шумно, и вокруг нас шло сразу несколько бесед. Джейми неистово хохотал над какими-то словами Тодда, а Ди, похоже, уже успела пожалеть, что спросила Барбару о ее кошачьем семействе. Алекс подступил чуть ближе, чтобы расслышать мои слова, и это было совсем некстати, потому что его близость пустила мои мысли под откос так резко, что фраза просто повисла в воздухе.

Он ждал, и с каждой секундой мое сердце начинало биться чуть быстрее. «Оно узнает его. Оно знает, каково это – быть рядом с ним». Я встряхнула головой, отгоняя эту глупую мысль, но это оказалось непросто.

– …милый. Было очень мило, – жалобным голосом договорила я.

На его лице отразилось слегка нелестное для меня облегчение, и он отошел. Господи… Неужели я настолько утратила форму, что стала отталкивать представителей противоположного пола? Без малейшей причины мои мысли вдруг обратились к Маку. Взгляд метнулся к двери, что было совсем глупо – совершенно понятно, что он не придет. Впрочем, возможно, Мак оказался прав – может быть, мы все совершали огромную ошибку, продолжая все это. Что бы это ни было.

Я отвлеклась и никак не могла собраться с мыслями, что и использовала потом как отговорку, извиняясь за произошедшее далее. Порхающего мотылька я успела заметить в самый последний момент. Он летел прямо мне в лицо, несомненно, привлеченный большой, старомодного вида лампочкой, горевшей рядом со мной. Только что я была чуть растерянной гостьей на вечеринке, а в следующее мгновение уже превратилась в неистового безумца при виде огромного насекомого с серебристыми крыльями, севшего прямо мне на руку.

Это был просто огромный мотылек, размером почти с мою ладонь, но это было слабое оправдание для последовавшей реакции. Я, наверное, впервые в жизни завизжала и, хуже того, вскинула руку, словно защищаясь от бедного беспомощного мотылька, ошеломленного ярким светом. Фонтан красного вина взвился в воздух. Большая часть, к счастью, вылилась на меня, а не на бежевый диванчик, на котором я сидела.

Неудивительно, что все обернулись на мой крик. Та часть меня, которая еще не покраснела от вина, стала теперь пунцовой от стыда.

– Что за… – выпалил Алекс, удивленно открыв рот.

Мотылек по какой-то причине решил, что безопаснее всего просто уцепиться за мою руку, поэтому, когда я ее опустила, насекомое все еще было на месте.

– Держитесь. Только без паники, – спокойно произнес Алекс и осторожно направился ко мне, вытянув руки.

Не дожидаясь, пока он подойдет, я свободной ладонью накрыла насекомое, прижав к его к руке, и пошла как можно увереннее к дверям во дворик. Оказавшись вдали от дома и искусственного освещения, я встряхнула рукой и выпустила мотылька в ночь.

– Простите. Я тут такой переполох устроила, – сказала я, вернувшись на кухню.

Семейство Стивенсов смотрело на меня каждый со своим непонятным выражением лица.

– Да это не мотылек, а Кинг-Конг какой-то! – воскликнул Джейми. – Я таких здоровых не видал с тех пор, как путешествовал по Австралии.

Момент был не совсем подходящий, чтобы напоминать ему, что чуть раньше тем же вечером он говорил, что никогда не бывал у антиподов.

– У вас есть тряпка? Я затру, пока не засохло, – попросила я, указывая на лужицу вина на полу, которая до ужаса напоминала мне кровь.

В этот момент все ожили, словно гипнотизер одновременно вывел их из транса.

– Сейчас принесу швабру, – сказал Тодд, направляясь к высокому кухонному шкафу.

Алекс наконец оторвал взгляд от меня и подошел к Коннору, чье лицо казалось бледнее прежнего.

Ди покачала головой, прогоняя какие-то мысли, на время парализовавшие ее.

– О нет! Ваша блузка…

Только тут я посмотрела на украшенную кружевом белую блузку, купленную, чтобы придать мне более парадный вид вместе с темными обтягивающими джинсами. Одного взгляда на красные пятна хватило, чтобы понять, что, скорее всего, я надела ее в первый и последний раз.

– Идем наверх, поищем что-нибудь, чтобы вам переодеться, – Ди взяла меня за руку и повела в коридор. – Мы с вами примерно одного размера.

«Вечер получается – страннее некуда», – подумала я, стоя в спальне хозяйки, пока она рылась в ящиках комода в поисках одежды для меня. Пожалуй, эта задача оказалась сложнее, чем думала Ди, потому что грудь у меня была на пару размеров больше, чем у нее.

– Если снимете блузку, я могу ее замочить, – любезно предложила она, не подозревая, что мне очень не хотелось переодеваться при ней.

Она ждала с протянутой рукой, и с каждой секундой пауза становилась все более неловкой. Поэтому я и избегала общих примерочных в магазинах, а в спортзале шла прямиком к раздевалкам, отгороженным шторками. Но Ди этого не знала, и единственное, что я могла сделать, это попросить ее отвернуться, но эта мысль казалась мне слишком мучительной.

Стянув блузку с винными пятнами через голову, я проявила хладнокровие, о котором и сама не подозревала, умудрившись сдержаться и не прикрыть руками шрам.

Она тихо охнула, и этот звук, раздавшийся в мягко освещенной комнате, передавал тысячу эмоций. Главными среди них, наверное, были раскаяние и потрясение. До нее слишком поздно дошла причина моих колебаний. Она уставилась на длинную вертикальную черту, разделявшую мои груди, под которой сердце ее покойной невестки колотилось так, словно я только что слезла с велотренажера.

– О боже! Молли! Простите! Как же это бестактно с моей стороны.

– Ничего страшного, – пробормотала я, про себя радуясь, что они с Тоддом предпочитали в спальне приглушенный свет, почти скрывавший румянец, заливший мои щеки.

– Я должна была догадаться. Поверить не могу, что мне это и в голову не пришло.

Я взяла одну из кофточек, которые она разложила для меня на краю кровати, и сразу же от нее отказалась, увидев глубокий вырез.

– Э… А у вас нет ничего менее открытого? – неловко спросила я.

Настала ее очередь покраснеть.

– Господи… Ну и дура же я! Простите! – она потянулась за темно-синей футболкой с длинными рукавами. – Вот, примерьте.

Я приняла футболку, уже зная, что она подойдет.

– Я просто не хотела бы, чтобы это увидел Коннор, – сказала я, проводя пальцем по шраму. – Или Алекс.

– Нет-нет. Я понимаю, – ответила Ди, выглядя настолько неловко, насколько только человек может чувствовать себя неловко в собственной спальне. – Я выйду, дам вам время привести себя в порядок, – добавила она, поспешив к двери. – Я пока замочу блузку в холодной воде.

Уже положив ладонь на дверную ручку, она снова обернулась ко мне.

– Знаете, вы бы очень понравились Лизе. Она была бы довольна их выбором.

Я не нашлась, что ответить на это, поэтому даже и не пыталась.

Казалось, я вернулась на совсем другую вечеринку. На той, с которой я ушла, были потрясенные хозяева, слегка растерянные гости и огромная лужа красного вина на полу. Вернулась я к безупречно чистой плитке и расслабленной атмосфере. Я понимала это по смеху и болтовне, которые я слышала, спуская по лестнице в футболке, позаимствованной у Ди.

Как я и подозревала, темно-синяя футболка на мне казалась более обтягивающей, чем, наверное, на ней. Силуэт в зеркале в их спальне напоминал Джессику Рэббит сильнее, чем мне бы хотелось, и футболка облегала меня там, где надо… или где не надо. Я расправила привычно ссутуленные плечи, сделала глубокий вдох и вернулась на кухню.

За десять секунд, пока никто не замечал моего появления, я увидела, что характер вечеринки изменился. Барбара достала из сумки пару толстых деревянных спиц и клубок пряжи и теперь направляла крошечные ручки Мэйзи, давая ей первый урок вязания. Это вызвало в памяти воспоминания, дремавшие уже много лет – как моя бабушка точно так же занималась со мной, когда я была примерно в возрасте Мэйзи. Барбара с блаженной улыбкой руководила действиями девочки, подбирая пропущенные петли.

Напротив них Джейми показывал Коннору игру в телефоне, которая, судя по звукам, могла не вполне подходить ему по возрасту. Наверное, поэтому Коннор и смотрел с таким удовольствием.

Но самый большой сюрприз ждал меня в дальнем конце кухни. Тодд стоял, прислонившись к шкафу и небрежно обнимая Ди за плечи, а напротив него с беспечностью, которой я прежде не видела, хохотали Алекс… и Мак.

Алекс, хоть и стоял спиной ко мне, первым обратил внимание на мое возвращение. Он с улыбкой обернулся ко мне, стоявшей в дверях, словно вампир, ожидающий приглашения войти.

– Молли, все в порядке?

Любопытный вопрос – как будто я могла пострадать, хотя на самом деле пострадал только мой бокал с вином.

– Все хорошо.

– Ой, как вам идет эта футболка! – воскликнула Ди, невольно привлекая внимание всех присутствующих к моему облегающему наряду. – Даже больше, чем мне.

Мне показалось, что на кухне стало теплее, но причина, наверное, крылась в том, что в мое отсутствие кто-то закрыл двери во двор.

– У Молли случилась небольшая проблема с бокалом, – пояснил Алекс Маку.

Мак посмотрел мне прямо в глаза, и невозможно было не заметить в его взгляде веселого огонька.

– Какая неожиданность, – тихо произнес он чуть насмешливым тоном.

Пожалуй, я это заслужила, учитывая то, что при каждой встрече с ним я что-нибудь роняла, ломала или разбивала.

– Что тут сказать? В школу жонглеров меня не взяли.

Он рассмеялся, и я почувствовала, что остальные ждут каких-то объяснений, но никто из нас не потрудился этого сделать. Мне было приятно, что эта шутка понятна только нам двоим, пусть предметом шутки и была я сама.

– Почему вы передумали и все же решили приехать? – тихо спросила я, когда мы перестали быть центром всеобщего внимания.

Мак на секунду замялся, посмотрел на Алекса, говорившего теперь с Джейми и Коннором на другой стороне кухни.

– Официальная версия – у моего гостя были свои планы на вечер, поэтому я смог приехать. Но, по правде говоря… – он на секунду умолк в нерешительности. – Даже не знаю. Показалось, что будет слишком… неблагодарно с моей стороны не приехать, – он покачал головой, недовольный выбором слов, но не мог подобрать ничего лучше. – Я сейчас вообще не чушь спорол?

– Вовсе нет, – ответила я, задержав взгляд на Алексе и Конноре.

Я придвинулась ближе к Маку, собираясь пояснить свою мысль, но тут же растерялась от головокружительного аромата его средства для душа, смешанного с запахом его собственного тела. Уже второй раз за вечер близость к мужчине сбивала меня с толку. Рядом с Алексом мое сердце билось от ощущения знакомства, но реакция на Мака оказалась совершенно иной. «Ты меня не привлекаешь. Я на это не пойду», – сказала я себе с такой твердостью, что на мгновение показалось, будто я произнесла это вслух.

Мак по-прежнему смотрел на меня как на более или менее вменяемую, поэтому я поняла, что все же смолчала. Но все равно было понятно, что эту мантру стоит повторять регулярно.

– Мак как раз рассказывал о церемонии открытия здания, которое построено по его проекту, – сообщил мне Тодд. – То самое высокое стеклянное здание в центре, с кучей фонтанов.

Желание сохранять спокойствие в присутствии этого человека подверглось новому испытанию. Я знала, о каком здании шла речь. Это знали все вокруг. Здание было очень красивое и казалось жемчужиной в море монолитного бетона.

– Это вы его спроектировали?

Мак покраснел, что с ним, похоже, случалось нечасто.

– Ну… Меня поддерживала целая команда очень талантливых архитекторов. Но да, руководил проектом я.

Мне понравилась его скромная щедрость.

– Очень красивое здание. У вас невероятно наметанный глаз.

В моей жизни бывали случаи, когда я бы отдала что угодно за возможность отмотать сказанные слова назад и удалить их, и это был как раз такой случай. Все присутствовавшие как раз некстати молчали, и было ясно, что все они поняли, чьими именно глазами теперь смотрел на мир Мак.

Он спас положение, вернув разговор к обсуждаемому зданию.

– Я начал работу над ним еще несколько лет назад, – и, поскольку теперь уже невозможно было дальше избегать этой темы, он добавил: – В общем, это был последний проект, который я закончил до того, как зрение ухудшилось настолько, что пришлось отойти от дел, – он посмотрел через всю кухню на Алекса. – Я уже не надеялся когда-нибудь увидеть результат. Но благодаря Лизе и ее невероятному поступку теперь все же могу.

Алекс сдержанно кивнул в знак благодарности и бросил тревожный взгляд на Коннора, чтобы убедиться, что тот если и расслышал слова Мака, то не понял их. К счастью, он действительно не понял.

– И поэтому я хотел бы пригласить вас всех стать моими гостями на церемонии открытия, – продолжил Мак. – Должно быть весело: строгий дресс-код, шампанское и все в таком роде.

Не став долго раздумывать над приглашением, Джейми решил ответить сразу же.

– Можно сказать абсолютно честно?.. – начал он.

К чести присутствовавших, вопрос «А ты что, и так можешь?» не прозвучал.

– Официальные мероприятия – это не мое. Не возражаете, если я пропущу?

– Нет. Конечно, нет, – великодушно откликнулся Мак.

Мой ответ оказался совершенно непроизвольным.

– Э… Я не уверена, что смогу.

Я скорее почувствовала, чем поняла, что Алекс не отрываясь смотрит на меня, и запоздало поняла, что нужно было узнать хотя бы дату открытия.

– Просто обычно я никуда не хожу перед учебным днем, – неуверенно добавила я, понимая, что такая отговорка ничуть не лучше, чем «мою домашнюю работу сгрызла собака».

– К счастью, мероприятие состоится вечером в пятницу, – мягко произнес Мак.

– К тому же я не уверена, что найду, что надеть на такое мероприятие, – хотя бы тут я не соврала.

– Разве это так важно? – спросил он, выдавая полное непонимание женщин. – Вы и сейчас одеты великолепно. Может быть, просто придете в чем-нибудь подобном?

И снова всеобщее внимание оказалось приковано ко мне. Ди бросила на меня сочувственный взгляд и предусмотрительно вызвала огонь на себя.

– А мне бы хотелось найти повод приодеться, но, увы, вряд ли мы сможем найти нянечку на вечер пятницы.

– Этим могла бы заняться я… – произнесла Барбара, следившая за разговором, словно за интересным спектаклем, и теперь неуверенно переводила взгляд то на Алекса, то на Ди. – …Если, конечно, вы мне их доверите, – она наморщила и без того наморщенный лоб. – Рекомендаций у меня, конечно, нет. Но для меня будет честью приглядеть за этими малышами и дать вам возможность провести вечер вместе.

Алекс нагнулся и поцеловал ее в щеку.

– Вам рекомендации не нужны, – мягко произнес он, и Барбара, залившись легким румянцем от комплимента, чуть приосанилась. – Но Мак приглашал и вас, – напомнил он.

Она посмотрела сначала на Алекса, потом на Мака с выражением, тронувшим бы даже самое холодное сердце.

– Я почти никуда не выхожу после смерти Арчи. Я с радостью помогу, приглядев несколько часов за детьми.

– Значит, решено, – радостно заключил Тодд, предупреждая любые дальнейшие обсуждения, за что, как я подозревала, потом ему не избежать было выговора от жены.

– Вы придете, Молли? – снова обернулся ко мне Мак, прекрасно понимая, что запас отговорок исчерпан.

Я осторожно кивнула.

– Я могу вас подвезти, если хотите, – предложил Алекс. – Нет смысла нам всем ехать на своих машинах или отдельных такси.

– Прекрасно! – к моему негодованию, Мак принял предложение Алекса за меня.

Я попыталась придумать, как бы отвертеться, но получалось или грубо, или слишком очевидно, что меня нервирует перспектива оказаться наедине с Алексом.

Улыбнувшись ему, я почувствовала, как в груди сердце предательски отбило торжественную дробь.

Колени Алекса хрустнули в темной комнате, словно винтовочный выстрел, когда он наклонился поднять спящего Коннора с дивана в доме брата. Мальчик зашевелился у него руках, что-то бормоча, а потом уткнулся лицом в мягкий шерстяной джемпер отца.

Алекс обернулся к брату и невестке, которые на цыпочках вошли в гостиную, чтобы забрать свою спящую дочь.

– Спасибо вам обоим, – тихо сказал он. – За сегодняшний вечер и за то, что так радушно приняли их. Для меня это было важно.

– Они хорошие люди, – с тревогой в голосе произнесла Ди. – Мне они понравились. Все они.

Тодд переглянулся с женой, словно обменявшись сообщениями, шифр которых Алекс не мог разгадать.

– Но… – начал Тодд.

Алекс мог побиться об заклад, что обязательно будет «но».

– …Ты думал о том, куда все это ведет, Алекс?

– Тут нельзя планировать. Ничего нельзя планировать, – отозвался Алекс, не в силах скрыть горечь своих слов. – Нужно просто дать всему идти своим чередом. Именно это я и делаю.

– Просто не… не…

– «Не» что, Тодд? – спросил Алекс, хоть и прекрасно понимал, куда тот клонит.

Ди потупила взор, подтверждая его подозрения.

– Не надо видеть всюду то, чего нет. Этот сегодняшний случай с мотыльком… Он ничего не значит.

Алексу показалось, что в глазах Тодда промелькнул испуг. Он понял, что все происходящее разрывает душу его прагматичному брату.

– Ты тоже это видишь, – сказал Алекс. – Я это знаю. Просто слишком боишься это признать.

Они встретились взглядами. В детстве они иногда играли в гляделки. Тогда Тодд всегда выигрывал, но сегодня во взгляде Алекса читалась такая железная уверенность, что его победа была неизбежна. Тодд отвел взгляд первым.

– Помните, что говорила Лиза? – обратился Алекс к ним обоим.

Тодд, казалось, вот-вот расплачется. Не из-за Лизы – из-за нее он выплакал уже почти все, что мог. Из-за мужчины, который остался без нее.

– Она говорила, что будет всегда любить нас – «до последнего удара сердца».

– И ты хочешь сказать?.. – нервно произнес Тодд.

– Ее сердце еще бьется, – Алекс посмотрел на спящего у него на руках ребенка. – Еще ничего не кончено.

Алекс подумал, не натолкнули ли его на эти мысли слова, которые пробормотал Коннор. Шел уже третий час ночи, и глаза пылали и зудели, но он никак не мог перестать открывать ссылку за ссылкой. Нет, он не хотел и не мог винить сына в том, что пустился в этот путь. Он и сам дошел бы до этого рано или поздно. Коннор лишь подтолкнул его ближе к краю кроличьей норы. Алекс сам решил броситься в нее очертя голову.

Удивительно, но Коннор даже не шелохнулся, когда Алекс расстегнул ремень безопасности и перенес мальчика в спальню. Волнения прошедшего вечера, должно быть, полностью исчерпали его запас энергии, потому он не проснулся даже тогда, когда отец снимал с него кроссовки и одежду.

Коннор оставался безвольным, словно тряпичная кукла, пока Алекс натягивал на него любимую пижаму со «Звездными войнами» и аккуратно укладывал его в кровать. Он наклонился, чтобы поцеловать малыша в лоб и укутать его хрупкое тело одеялом.

– Спокойной ночи, сынок, – тихо прошептал Алекс.

На миг невероятно длинные ресницы дрогнули, но пронзительные голубые глаза Коннора остались закрытыми.

– Мама? – слабым голосом спросил он, затерявшись во сне, где вовсе и не было этих ужасных семи месяцев.

– Нет, милый. Это папа, – ответил Алекс. – Мамы здесь нет.

Губы его сына неожиданно изогнулись в улыбке.

– Она здесь, – поправил он отца. – Она вернулась.

Мурашки побежали по коже Алекса целыми толпами и не унимались даже тогда, когда он тихо выскользнул из комнаты сына.

Его собственная одежда в корзину для белья так и не попала, и Алекс, аккуратно переступая через нее, словно шел по минному полю, добрался до кровати и взял ноутбук. Он навалил за спину груду подушек и поставил открытый компьютер прямо на голые колени. Для его усталых глаз даже приглушенный свет прикроватной лампы оказался слишком ярким. Но Алексу это было даже на руку – казалось, что поиск, к которому он собирался приступить, лучше проводить в темноте, когда единственным источником света в комнате служит экран.

Он не успел просмотреть и малой доли из тех восьмидесяти пяти миллионов результатов, которые выдал поисковик, как ноутбук начал греться невыносимо для голой кожи. Более того, жарко было не только ногам. Казалось, что горит все тело, словно по мельчайшим капиллярам разбегалось неконтролируемое пламя. Он встал, подошел к окну и распахнул его, тут же мысленно вернувшись к происшествию на кухне у Тодда.

«Не надо», – отговаривал его Тодд. Но Алекс уже зашел слишком далеко еще в тот момент, когда услышал визг Молли при виде мотылька, севшего ей на руку. Ее испуганный крик, казалось, удивил ее саму, но не Алекса, который не раз слышал его на протяжении нескольких лет.

«Клеточная память». Это была не просто фраза, на которую он наткнулся, читая о пациентах после трансплантации. Это был ключ от двери, которую он был не совсем готов открыть. Но теперь чувствовал себя готовым. Доказательства стали слишком убедительными, чтобы закрывать на них глаза.

К тому времени, когда рассвет окрасил небо тускло-серым, Алекс исписал уже половину блокнота заметками и ссылками. Одни слова он выделял, другие подчеркивал так энергично, что ручка оставляла борозды на еще не открытых страницах. Возле некоторых фраз стояли вопросительные знаки: «Изменения характера?», «Пищевые пристрастия?». Другие были обведены красным. «В эти ты больше всего хочешь верить», – произнес голос, который он старательно игнорировал большую часть ночи. Та фраза, к которой его взгляд возвращался раз за разом, была написана размашистыми красными печатными буквами на первой странице: «Воспоминания из жизни донора???»

Следующие две недели Алекс проводил почти каждый свободный момент, читая все, что мог найти о клеточной памяти. Его интерес грозил перейти в одержимость – он сам это понимал. Но, как и любой человек, испытывающий болезненное пристрастие, Алекс научился хорошо его скрывать.

У него было уже три записных книжки, исписанных разными случаями. Особый интерес у Алекса вызывали рассказы о пациентах, у которых появлялись новые увлечения и навыки. Здесь была история о женщине, которая боялась высоты, но пристрастилась к скалолазанию, получив легкие альпиниста; о мужчине, который не умел рисовать, а потом научился, получив орган художника; о двадцатипятилетнем молодом человеке, которому пересадили женское сердце, после чего он стал испытывать непреодолимую тягу к шопингу. Но были и более мрачные повествования, преследовавшие его по ночам. О пациентах, которых начали мучать постоянные кошмары о том, как погиб их донор, и даже о мужчине, который покончил собой точно таким же образом, как и его донор. Такое Алекс пропускал, выискивая только те случаи, когда пациенты запоминали людей и места, где никогда не бывали, но которые были знакомы их донорам.

Смокинг казался чересчур свободным. Воротничок парадной рубашки тоже был просторнее, чем раньше. Алекс попытался затянуть его плотнее, глядя в зеркало и пытаясь вспомнить, когда он в последний раз надевал галстук-бабочку. Он скучал по ритуалу, когда Лиза стояла перед ним, одетая во что-нибудь такое, от чего у него неизменно перехватывало дыхание, наказывая ему стоять тихо, пока ее длинные тонкие пальцы завязывали у него на шее ленту из черного атласа. Сегодня ему понадобилось четыре попытки, и все равно получилось не так аккуратно, как сделала бы Лиза.

От костюма пахло ею. Вернее, ее духами – теми, которые она берегла для особых случаев. Ароматное облако вырвалось на свободу, когда он расстегнул чехол, в котором хранился костюм, сохранившись на его пиджаке с тех пор, как они вместе были на торжественном балу. Он вспомнил, как прижимал ее к себе на танцполе под сверкающим диско-шаром, и говорил, что шар напоминает созвездие.

– И это говорит человек, неспособный найти даже Полярную звезду, – любовно поддразнила она.

– Мне это не нужно, – ответил он, уткнувшись лицом в струящиеся светлые волосы и легонько целуя ее в шею. – Ты – моя путеводная звезда. И пока у меня есть ты, я всегда найду дорогу.

Только теперь ее не было. Или была?

Он прижал лацкан к лицу, вдыхая следы ее запаха, словно наркоман, отчаянно нуждающийся в последней дозе.

– Теперь хватит. Хватит, – строго одернул он самого себя, надел пиджак и, словно пытаясь убежать от воспоминаний, сбежал вниз по лестнице.

В час пик машины тащились по дороге с черепашьей скоростью. Алекс поглядел на часы и нахмурился. Из-за проблем на работе пришлось задержаться в офисе, но если получится быстро забрать Коннора из клуба после школы, то, возможно, удастся наверстать потерянное время. Он быстро понял, что этого не случится.

– Мы нигде не могли найти школьную сумку Коннора, – сказала молодая помощница учителя. – Предлагаю пока оставить попытки и снова поискать ее в понедельник.

Она была новенькая. Она не знала ни Коннора, ни того, что случилось с его семьей. И это могло объяснить ее недовольный взгляд, когда бледный Коннор начал настаивать:

– Мы не можем ехать без нее. У меня в сумке телефон. А вдруг мама захочет со мной поговорить?

– Видите ли, Коннор не должен приносить в школу мобильный телефон. Это не… – начала помощница, но осеклась под гневным взглядом коллеги.

Не обращая внимания на учителей, Алекс присел на корточки перед сыном и ободряюще положил ладонь на его плечо.

– Не бойся, великан. Мы не уедем без маминого телефона. Я его найду.

И он нашел, зарывшись в гору сумок и мячей в пыльной раздевалке, но на это ушло сорок бесценных минут времени, которого и без того было мало.

В результате он поздно привез Коннора к дому Тодда, где Барбара согласилась посидеть вечером с детьми. И это его тоже тревожило. Ему очень нравилась Барбара, она была милой старушкой, но опыта в уходе за кошками у нее было намного больше, чем за детьми.

– Здорово выглядишь, – встретила его в дверях Ди. – Вылитый Джеймс Бонд.

Алекс рассеянно улыбнулся, передавая ей сумку с вещами Коннора.

– Ты тоже, – на автомате ответил он, следя взглядом за сыном, которого Мэйзи повела по коридору вглубь дома.

– Алекс, я же в халате, – рассмеялась Ди и игриво хлопнула его по плечу, и это хотя бы заставило его получше рассмотреть ее голубое одеяние в пол.

Его смех прозвучал похоже на запись, которую используют в комедийных сериалах.

Игривость тут же исчезла из голоса Ди, и она наклонилась поближе к Алексу, взяв его за руку.

– С Коннором все будет в полном порядке. Нас не будет всего пару часов. И у Барбары есть номера не только наших телефонов, но и доктора, дежурного стоматолога и даже местного полицейского управления.

– Просто я не оставлял его ни с кем, кроме тебя и Тодда, с тех пор…

«Неужели произносить эти слова всегда будет так трудно?» – подумал он.

– Знаю. И понимаю. Но все будет в порядке, Алекс. Скорее, Барбара их избалует. Она просто в восторге от перспективы побыть бабушкой на один вечер.

Алекс неохотно кивнул. Ди осторожно толкнула его на выход.

– Поезжай за Молли, и увидимся на месте.

Едва не столкнувшись по пути к Молли с вынырнувшим из ниоткуда такси, Алекс почувствовал, как заколотилось сердце. Как это ни странно, но оно не успокоилось, даже когда красные огни черной машины скрылись за завесой дождя. С легким удивлением он понял, что нервничает. Впервые он понял, что размышляет о том, насколько проще была жизнь, пока четверо реципиентов не встретились. Пригласив их в планетарий, он запустил в действие нечто, вышедшее из-под его контроля и зажившее собственной жизнью. Между ними мгновенно образовалась связь, которой он не ожидал и которая даже не упоминалась ни в одной из прочитанных статей о клеточной памяти.

Руки Алекса крепче сжали руль, когда на первый план вырвалось чувство, которым он вовсе не гордился.

Неужели он ревнует? Неужели его злит дружба между ними, потому что в ней нет места для него? В памяти промелькнули, словно отдельные кадры, воспоминания: Молли, бегущая под дождем, чтобы запрыгнуть в машину к Маку возле планетария, и взгляд Мака, когда Молли вошла в кухню на вечеринке у Тодда. Алексу был знаком этот взгляд – он тысячу раз обменивался такими взглядами с Лизой. Только теперь Мак смотрел глазами Лизы и обменивался взглядами с Молли.

Через полчаса навигатор в телефоне привел его к адресу, где теперь жило сердце женщины, которую он любил. Он покачал головой, когда фары машины разрезали темноту улицы. Надо прекращать так думать.

Он опаздывал. И я начинала тревожиться все сильнее, сама не понимая причины. Может, лучше было настоять на том, чтобы доехать самой? Это уж точно оказалось бы проще для всех и к тому же позволяло уехать пораньше в любой момент. Потому что ощущалось в этом вечере кое-что заставлявшее меня нервничать. Да нет… В этом вечере было полно такого, что заставляло нервничать. Не в последнюю очередь то, что у меня не было подходящего наряда.

– У меня есть пара платьев, которые я могу одолжить, – предложила Кира, что было мило с ее стороны, но для того, чтобы этот план сработал, мне пришлось бы стать на голову выше.

– У моего единственного парадного платья вырез вот досюда, – сказала я ей, указывая пальцем в центр грудной клетки. – Даже и без шрама мне было бы неловко носить такое в присутствии этих людей. Мне это кажется… Неуважительным?

Кира по-австралийски вальяжно пожала плечами.

– Значит, выходит, что мы с тобой сейчас отправимся по магазинам.

Она появилась на моем пороге ужасно рано для первой субботы после получки. Я уже была одета, но до готовности к выходу оставалось еще минут двадцать.

– Прости, – сказала она, вручая мне стаканчик кофе навынос, купленный по дороге. – Сколько здесь ни живу, никак не могу избавиться от австралийской привычки рано вставать.

– Я быстро, – пообещала я, когда она прошла за мной на кухню.

Стены были выложены блестящей керамической плиткой, и в отражении я уловила момент, когда Кира сбилась с шага, увидев батарею лекарств на кухонном столе рядом с большим стаканом воды. Я перебирала упаковки по одной, вынимая таблетки из блистеров и закидывая их в рот.

Она дождалась, пока я управлюсь с последней, и тихо спросила:

– Тебе теперь всегда нужно все это принимать?

Я собрала упаковки и закинула их в шкафчик. Они заняли почти всю полку.

– Без них начнется отторжение, – ответила я, стараясь сдержать дрожь.

Для реципиента после трансплантации это слово на букву «О» было чем-то вроде имени Волдеморта.

– Так что да, теперь это до конца моей жизни, – я опустила глаза, чтобы скрыть невысказанное окончание фразы: «Когда бы он ни наступил».

Это была тема, которая обычно не поднималась. Мама отказывалась обсуждать подобный вопрос. Операция прошла успешно, выздоровление шло почти как по писаному, но, разумеется, никаких абсолютных гарантий на будущее никто дать не мог. Каждый пациент после пересадки сердца это знает и понимает. Как бы я ни заботилась о нем, сердце Лизы все равно может воспротивиться своему новому месту и не дать мне тех десятилетий жизни, на которые я надеялась.

Несмотря на зимнее солнце, лучи которого струились через окно, вдруг показалось, что над моей кухней пролетела туча.

– Ну, давай! – воскликнула Кира, прогоняя мрачное настроение и допивая кофе. – Идем тратить кучу твоих денег на наряд, который ты, наверное, наденешь всего раз.

Платье нашлось в одном из довольно дорогих магазинов, когда я уже была готова отказаться от поисков. Оно притаилось на дальнем конце вешалки, дожидаясь, пока я его обнаружу. «Оно будет мне не по размеру, – решила я, снимая его с вешалки. – Или у него снова окажется глубокое декольте». Но тут же широко улыбнулась: это была «моя» вещь. Я обернулась, чтобы показать платье Кире, и та восхищенно присвистнула. Оно было длинное, с высоким воротником, украшенным стразами, и почти полностью открытой спиной. Я словно наткнулась на старого знакомого.

– Я его примерю, – сказала я.

Где-то между тем, как снять джинсы и ботинки и надеть прекрасное платье, я успела позабыть, что была простой учительницей начальной школы со скромной зарплатой и дорогой ипотекой. Не вспомнила даже тогда, когда провела карточкой над терминалом – поскорее, пока не передумала.

Телефон звякнул входящим сообщением, отвлекая меня от женщины в зеркале, выглядевшей так, словно по ошибке вместо красной дорожки очутилась в моей спальне. Она была гламурной и утонченной сестрой-близнецом, которой у меня никогда не было. Хоть она и была мне совсем чужой, мне нравились ее волнистые волосы и серая дымка теней на веках. Даже сверкающая алая помада на губах выглядела бы отлично, если бы эта женщина время от времени не прикусывала их.

«Простите. Опаздываю. Буду через пять минут. Алекс».

С облегчением я заметила, что он не добавил «целую». Пересекать эту черту нам обоим не следовало и думать. Никогда. «Я не расстроена, вовсе нет», – решительно сказала я себе и надела пальто.

Тротуар был скользким от дождя, а на мне были туфли с каблуками, в которых было практически невозможно идти быстрее, чем человек, наглотавшийся снотворного. Приближаясь к его машине, я увидела, как он расстегивает ремень безопасности. Он вышел из машины и подошел ко мне, когда я была еще в нескольких метрах от пассажирской двери.

– Молли, – произнес он с неподдельным восхищением в голосе.

Я почувствовала, как участился пульс, когда он легко положил ладони мне на плечи и чуть наклонился. Его губы коснулись моей щеки меньше чем на секунду, но я все еще ощущала их тепло на моей коже, когда он вежливо открыл мне дверцу машины.

– Простите за опоздание, – сказал он, вытягивая для меня ремень безопасности.

Я испугалась, что он собирается сам застегнуть его на мне, поэтому потянулась к пряжке, но промахнулась и вместо этого схватила его пальцы. Мы оба неловко рассмеялись. Сердце Лизы в моей груди привычно чуть вздрогнуло – я уже стала ожидать этого всякий раз, когда оказывалась рядом с мужчиной, которого она любила. Я попросила сердце быть потише, и, к счастью, едва мы тронулись с места, оно начало успокаиваться.

Оказалось, что Алекс водил машину еще быстрее, чем Мак. Это была не критика – просто наблюдение, но я решила им не делиться. Сравнивать двоих мужчин почему-то казалось мне неправильным – во всех смыслах. Несмотря на несколько месяцев переписки, мы с Алексом впервые остались наедине, поэтому, наверное, не стоило удивляться, что я беспокоилась. В разговоре мы придерживались относительно нейтральных тем: Коннор, работа Алекса, моя работа и как мы выбирали себе карьеру.

– Я всегда знала, что буду работать с детьми, – сказала я, откидываясь на кожаное сиденье и наслаждаясь теплом от подогрева.

– Если судить по тому, как вы справляетесь с Коннором, то вы – прирожденный учитель.

Я сконфуженно рассмеялась и посмотрела в боковое окно, с удивлением обнаружив, что мы уже почти приехали. Перед нами возвышалось изящное здание со стеклянными стенами, построенное по проекту Мака. Оно переливалось огнями – от фойе на первом этаже до самого сада на крыше.

– В темноте выглядит очень впечатляюще, – заметил Алекс, как и я, рассматривая четыре огромных фонтана по бокам от здания.

Скрыто установленные лазеры подсвечивали каскады воды, превращая их в движущиеся красные, зеленые и золотые скульптуры.

Перед входом расположилась, с важным видом переговариваясь по рациям, стайка охранников в темных костюмах и с планшетами в руках. На тротуаре перед входом даже была расстелена красная дорожка, придававшая происходящему сходство с церемонией вручения «Оскара».

Алекс взял меня за руку, когда мы переходили дорогу, и почему-то забыл отпустить. Я подумала, насколько неловко будет высвободить ладонь, и решила, что проще оставить так.

– Ваша фамилия, сэр?

– Стивенс, – не задумываясь выпалил Алекс.

Охранник провел пальцем по списку на планшете, потом заглянул на страничку со списком особо важных гостей. Глаза Алекса удивленно расширились, а мне едва удалось скрыть улыбку. Мак не шутил, говоря, что это будет пафосное мероприятие.

– Приятного вечера, мистер и миссис Стивенс, – произнес охранник, вызывая лифт, который должен был доставить нас на верхний этаж.

По лицу Алекса пробежала гримаса боли.

Никто из нас не упомянул об ошибке охранника, пока мы ехали в лифте с зеркальными стенами. Куда бы я ни поворачивалась, я видела перед собой двоих элегантно одетых людей, которые могли быть похожи на парочку, но на самом деле были немногим ближе, чем полные незнакомцы. Чего наши отражения не могли показать, так это уникальной и неразрывной связи, которая навсегда связала мою жизнь с его. «Она существует в каждом биении моего сердца», – поняла я, и в этот момент двери открылись, и мы оказались на приеме.

Я просто гудела от нервного напряжения, когда мы вышли из лифта на верхнем этаже. Тем не менее смогла по достоинству оценить прекрасный выбор места для проведения вечеринки. Присутствовало, наверное, больше двухсот человек, но все равно было просторно. Мужчины в строгих костюмах, да и многие женщины предпочли одеться в черное, поэтому зал напоминал колонию пингвинов из документального фильма.

В нарушение неписаного дресс-кода фигура, приближавшаяся к нам сквозь толпу, была в ярком изумрудно-зеленом атласном вечернем платье.

– Вы добрались! – воскликнула Ди, обнимая своего деверя, а потом, к моему удивлению, и меня.

Мы виделись всего в третий раз, но мне показалось вполне естественным обнять ее в ответ.

– Ты уже звонила?.. – начал Алекс, запнувшись, когда я сняла пальто.

Выражение на его лице стоило каждого пенни, потраченного на дорогущее платье.

– Э… Домой? – договорил он, встряхнув головой, словно ему нужно было поставить мысли на место.

Ди весело рассмеялась.

– Дважды, – призналась она с самоуничижительной улыбкой.

– Дважды? Ты же говорила, что доверяешь Барбаре!

– Успокойся! – Ди положила ладонь на руку Алекса. – Барбаре я полностью доверяю, а вот Мэйзи – нет.

Взгляд Ди был мне знаком – я видела его почти у каждой матери на школьной игровой площадке. Никогда прежде я не жаждала такой любви, но в последнее время мое настроение стало меняться.

– Я все надеюсь, что примерное поведение Коннора повлияет на его кузину, – пояснила она с усмешкой. – Но пока – безуспешно.

– Ну, я бы предпочел, чтобы было наоборот. Мне хотелось бы, чтобы Коннор выкинул какую-нибудь настоящую шалость. Он по-прежнему большую часть времени замкнут.

Не спрашивая разрешения, моя ладонь опустилась на руку Алекса.

– Нужно дать ему время. Для него утрата еще слишком свежа. Уверена, когда-нибудь он сумеет вернуться к вам.

Три пары глаз уставились на мою ладонь, лежавшую на черном шелке смокинга Алекса. Уверена, мое собственное лицо казалось самым удивленным. Я была ошарашена собственной смелостью.

– Шампанское! – воскликнул желанный голос, словно снимая заклятие.

Тодд петлял в толпе с четырьмя фужерами в руках.

– Мака кто-нибудь видел? – спросил Алекс, забирая одной рукой бокал из рук брата, а другой принимая мое пальто.

– Только издали, – ответила Ди. – Его монополизировали владельцы здания и шайка бизнесменов.

Тодд рассмеялся и приобнял жену.

– Ты сейчас не изобрела новое выражение?

Ди обернулась и улыбнулась мужу так ослепительно, что моим глазам не помешали бы темные очки.

В миг озарения я поняла, что именно так они вчетвером обычно и болтали: легко, с любовью и смехом, перекидываясь фразами, словно сыгравшиеся актеры. Вдруг показалось, что я здесь чужая и пытаюсь занять место, которое даже не свободно.

– Думаю, я просто подойду к нему и поздороваюсь, – неловко пролепетала я.

Я уловила что-то похожее на хмурость в глазах Алекса, который тут же исчез в поисках гардероба для моего пальто.

Даже в море черных смокингов Мака было нетрудно заметить – он был здесь самым высоким. «По крайней мере, благодаря каблукам я не буду казаться ребенком рядом с ним», – подумала я, осторожно пробираясь сквозь полчища гостей.

Нервы сдали в тот момент, когда я была уже совсем рядом. Он был поглощен беседой с мужчиной с копной седых волос, время от времени кивая его словам. Я сбежала от незримого присутствия Лизы, которая неожиданно присоединилась к нам на этом приеме, а теперь боялась, что буду чувствовать себя так же неловко, если потревожу Мака. Он стоял спиной ко мне, и я резко решила снова незаметно слиться с толпой. Увы, я не потрудилась оглядеться – в последнее время это со мной случалось так часто, что я уже начала подумывать, не написать ли об этом на собственной могиле. Я резко развернулась на месте, не заметив стоявшего прямо за спиной официанта с полным подносом канапе. Я зацепила край подноса, и несколько бутербродиков с черной икрой взвились в воздух. Несколько штук прилипли к белому кителю официанта, а остальные рухнули на пол, куда спустя пару секунд за ними приземлился и серебряный поднос. Он громыхнул по полу, словно тарелки в симфоническом оркестре.

Я закрыла глаза, мечтая о том, чтобы оказаться где угодно, только не здесь.

– Молли! – воскликнул голос за моей спиной.

На этот раз я обернулась осторожнее.

– Так и знал, что это вы, – произнес Мак с широкой улыбкой, наблюдая, как официант торопливо собирает с пола оставшиеся канапе, пока их не растоптали по светлому деревянному полу. – Я узнал ваш фирменный выход.

В его словах не чувствовалось ни капли злости, а мне было трудно с ним не согласиться. Я только что выбила сто очков из ста в конкурсе на самую неловкую женщину в мире.

Он смотрел на меня тепло, но даже не шелохнулся, чтобы сократить дистанцию между нами или приветственно поцеловать в щеку. «Наверное, он держит тебя на расстоянии вытянутой руки, чтобы ты еще что-нибудь не сломала, – насмешливо произнес голос в моей голове. – Удивительно, что он вообще подпустил тебя так близко к своему новому зданию».

– Остальные уже здесь? – спросил он, высматривая в толпе остальных представителей семейства Стивенсов.

«Остальных» представителей семейства Стивенсов? Я поморщилась, осознав, с какой легкостью мое подсознание предположило, что я – член этой семьи.

– Они на той стороне, возле окон, – ответила я.

Едва ли это можно было считать точным ответом, потому что весь зал был окружен окнами от пола до потолка, часть из которых выходила на залитую светом террасу и сад на крыше.

Мак попытался найти их, но поиски прекратились, когда он увидел, как кто-то приближается к нам. Его улыбка тут же стала шире, и он призывно махнул рукой.

– Позвольте представить вам – Энди, мой друг, – объявил он.

– А… По университету, – кивнула я, довольная тем, что его впечатлила моя память.

Мое воображение рисовало Энди иначе – высокий, как Мак, и крепкий. Я представляла себе, как они играли в регби за университетскую команду, а потом заходили в студенческий бар пропустить по кружечке. Чего я совсем не ожидала, так это того, что Энди окажется очень красивой блондинкой, улыбавшейся не менее ослепительно, чем сам Мак. Другой неожиданностью оказалось то, что Энди, любитель пива и спортсмен, уже на седьмом месяце беременности.

– Ты куда пропала? – спросил Мак, приобнимая ее за плечи.

– В сортир ходила, – коротко и по-шотландски раскатисто ответила она. – Ребенок решил поиграть в классики на моем мочевом пузыре.

На лице Мака появилось мягкое выражение, которого я прежде не видала. Он с любовью посмотрел на довольно объемный живот Энди. Мое воображение на ходу переписывало их историю, делая выводы, которые мне почему-то не очень нравились. Дважды два не всегда равняется четырем, но чаще всего это именно так.

– Привет, – сказала Энди, протягивая мне правую руку.

Но мое внимание привлекла левая, на которой не было кольца. Ее рукопожатие едва не переломало мне кости. Пожалуй, в конечном итоге догадка о любви к регби была не так уж и далека от истины.

– Лучше представлюсь, а то этот истукан, похоже, забыл о вежливости. Я – Энди.

– Молли, – отозвалась я, надеясь, что моя улыбка действительно выглядит искренней.

Мака, кажется, подколка ничуть не обидела. Он называл Энди своим лучшим университетским другом, и хотя с тех пор уже минуло больше десятка лет, привязанность между ними явно не ослабела.

– Молли? – переспросила Энди, и тон ее голоса пошел вверх вместе с бровями. – Девушка с сердцем?

Я бы предпочла представиться иначе, но была слишком обескуражена, чтобы ответить прежде, чем она снова повернулась лицом к Маку.

– Почему ты мне ни разу не сказал, что она такая красавица?

Трудно сказать, кто из нас с Маком выглядел более сконфуженным. Думаю, я все же победила бы на фотофинише.

– Потому что это не то, что ты в первую очередь замечаешь в друзьях, – непринужденно ответил он, посмотрев на меня так, словно только что сказал что-то приятное.

Наверное, это и был комплимент, но сумбур в голове не позволял мне оценить его должным образом.

Мак как раз объяснял, что Энди – коллега-архитектор, работающая в престижной компании в Эдинбурге, когда его похитил у нас какой-то седовласый человек.

– Здесь кое-кто хочет с тобой познакомиться, – произнес он, лишь мимоходом извинившись, что прерывает наш разговор.

– Иди давай, – сказала Энди, напутствуя взмахом руки Мака, который разрывался между нами и седым господином.

В его глазах промелькнуло выражение, которое, должно быть, содержало тайное сообщение старой подруге, потому что она прочитала его со слегка оскорбленным видом.

– Да не съем я ее. Мы просто почешем языками между нами, девочками.

– Этого-то я и боюсь, – ответил Мак, и, судя по тону, в его словах была лишь доля шутки.

– Он боится, что я устрою тебе допрос с пристрастием, – с улыбкой сказала Энди, подхватывая стакан апельсинового сока с подноса у проходившего мимо официанта.

– С чего бы ему в голову могла прийти такая мысль?

Ее глаза весело блестели.

– Пожалуй, меня можно обвинить в том, что в прошлом я пару раз поджаривала на медленном огне его потенциальных подружек, – произнесла она без единой капли раскаяния. – Ну, если совсем честно, то скорее на большом огне, чем на медленном.

Она была прямолинейной и решительной и во многом напоминала мне Киру. Хорошо, когда есть настолько верный друг, который всегда прикроет тебе спину, и Энди явно попадала в эту категорию.

– Ну, тебе в этом плане бояться нечего. Мы с Маком – просто друзья. – Если уж совсем точно, то и даже это было преувеличением.

Энди пожала плечами.

– Ты в его вкусе, – произнесла она, словно только что присудила мне решающее очко.

Я была слишком захвачена врасплох, чтобы ответить. Но права Энди или нет, не имело никакого значения, потому что новые отношения – последнее, о чем я в этот момент думала. К тому же Мак был слишком успешным, слишком искушенным, слишком взрослым для меня. Пусть по возрасту между нами было всего несколько лет, но нас разделяли десятилетия жизненного опыта. Я просто не могла себе представить, каким образом я могла встроиться в его жизнь, а он – в мою.

– И, похоже, после всей этой истории с Кэрри, когда он начал терять зрение…

В этот момент стоило заметить, что я понятия не имею, о чем говорит Энди, но мне показалось, что чем больше я буду молчать, тем больше узнаю.

– Клянусь, если эта баба попадется мне в темном переулке…

Я кивнула, словно и сама была не прочь ее убить.

– Без нее ему лучше, – проворчала Энди.

Не думаю, что Мак был бы рад узнать, что мы обсуждаем его личную жизнь, и эта тема начала вызывать у меня неловкость, поэтому я ее сменила. К счастью, Энди невероятно гордилась родным городом, и следующие минут десять мы обсуждали Эдинбург, где я побывала лишь однажды на фестивале в студенческие годы.

– Ну, если Мак решит занять руководящую должность в моей фирме, то у нас будет повод встретиться еще раз, – сказала Энди, не подозревая, что только что взорвала настоящую бомбу.

– Мак думает перебраться обратно в Шотландию?

Я надеялась произнести это тоном, предполагающим лишь вежливый интерес, но и сама слышала, что это не совсем удалось.

– Если от меня будет хоть что-то зависеть, то переберется. Было бы здорово, если бы он переехал до рождения малыша.

У меня в голове крутилось несколько вопросов, но все они были лишь слабо замаскированными версиями «а какое отношение Мак имеет к твоему ребенку?». И, раз ни один из них не звучал даже отдаленно приемлемо, я решила, что самое время вежливо извиниться и уйти под предлогом поиска друзей.

– Рада познакомиться с тобой, девушка с сердцем, – сказала Энди.

– Взаимно, – отозвалась я, сама до конца не зная, правда это или нет.

После минного поля, которым оказался разговор с Энди, я ощутила замечательное спокойствие, снова оказавшись в компании Алекса, Тодда и Ди. Я позволила себе еще бокал шампанского, а потом придержала коней. Какими бы вкусными ни были канапе, это была не слишком плотная закуска для человека, который отвык пить. Ди вспоминала забавную историю о том, как Мэйзи и Коннор повздорили, когда были младше, а тем временем беседа Алекса с братом за моей спиной звучала более серьезно. До меня долетали отдельные обрывки, из которых я заключила, что у Алекса на работе возникли какие-то проблемы с арендой.

Тодд хлопнул брата по плечу.

– Дай знать, если я что-то могу сделать. Хорошо?

Не знаю, что Алекс собирался ответить, потому что зал вдруг наполнился скрежетом помех в громкоговорителях. Все поморщились, а тем временем мужчина, который до того разговаривал с Маком, подкрутил что-то на микрофонной стойке перед собой.

Его речь оказалась длинной и бессвязной. Несколько раз мне приходилось сдерживать зевок, да и не мне одной.

– …И в заключение я хотел бы передать слово человеку, которому мы обязаны проектом великолепного здания, в котором мы все сейчас находимся, – Маку Дервенту.

Скука тут же слетела с меня при виде Мака, неохотно поднявшегося к микрофону. В отличие от предыдущей, речь Мака была почти идеальной: краткой и остроумной. Я уже решила, что она закончилась, и приготовилась аплодировать, когда он вдруг сделал паузу, словно взвешивая дальнейшие слова. Он рыскал глазами по толпе в поисках кого-то. Я подумала, что он ищет Энди, но его взгляд скользнул мимо нее и остановился только тогда, когда достиг нас четверых, стоявших в конце зала.

Он откашлялся, а когда заговорил снова, в его голосе зазвучали уже совсем другие эмоции.

– Очень долгое время я думал, что никогда не увижу достроенным это здание, проект которого разработал несколько лет назад. Не стану вдаваться в детали, но те, кто знает мою историю, понимают, о чем я говорю. Тем, что я сегодня здесь, что я могу увидеть его, увидеть всех вас, я обязан одному совершенно особенному человеку…

Я почувствовала, как рядом со мной напрягся Алекс. Не раздумывая, я нащупала его руку и крепко сжала ее.

– Я не могу посвятить это здание этому человеку, но я твердо намерен посвятить остаток своей жизни созданию объектов, которые будут радовать глаз и сердце.

Мак встретился со мной взглядом и смотрел не отрываясь. В его руке не было бокала, но он все равно поднял руку, словно произнося тост.

– За тебя, Лиза, – тихо сказал он.

Хоть ее имя и было знакомо всего четверым из присутствовавших в зале, его повторил каждый.

– Хорошо, что мы все решили сегодня приехать, – признался Алекс, передавая гардеробщику номерок от моего пальто. – Честно говоря, боялся, что все это будет выглядеть слишком странно.

Я облегченно вздохнула, радуясь, что не у одной меня были опасения. Мы обменялись улыбками, которые показались нам спокойными и привычными.

Когда мы вышли из здания, лил дождь, и мы остановились под козырьком, глядя на тяжелые капли, стучавшие по дороге и проезжающим мимо машинам.

– Подождем, пока утихнет? – предложил Алекс.

Я поглядела на небо, потом на его машину, стоявшую совсем неподалеку.

– А может, добежим? Это ведь всего лишь дождь, – пожала плечами я.

Он повернулся ко мне очень-очень медленно, так что у меня было достаточно времени, чтобы забеспокоиться, не сказала ли я что-нибудь не так. На мгновение воздух между нами дрогнул, словно в мареве. Алекс смотрел на меня, но в то же время словно сквозь меня. Ощущение было такое сильное, что я едва не обернулась посмотреть, не стоит ли кто-нибудь за спиной. Но не успела – он взял меня за руку.

– Тогда побежали! – воскликнул он, вытаскивая меня из-под навеса прямо под ливень.

Ныряя в его блаженно сухую машину, мы смеялись как дети. Он стряхнул капли дождя с головы и завел двигатель, чтобы прогреть. Мир снаружи исчез за завесой конденсата. В этот момент мы могли быть где угодно. И где бы это ни было, казалось, что я бывала там раньше.

Мы обернулись друг к другу в наполняющейся паром машине, и одного взгляда хватило, чтобы понять, что не только я испытываю странное дежавю. Мы заговорили одновременно, словно молчание было опасной пробоиной, которую нужно было заткнуть.

– Включить музыку, пока мы ждем? – спросил он, открывая ящичек рядом с приборной панелью, в котором оказалась пачка старомодных компакт-дисков.

Я посмотрела на коллекцию, освещенную желтыми лучами ближайшего фонаря. Похоже, из музыки там было только кантри – не самый мой любимый жанр. Инстинкт, которому я быстро научилась доверять, подсказал мне, что Алекс тоже не был большим любителем.

– Может, я поищу что-нибудь по радио? – предложила я.

Мне показалось, что он на долю секунды расстроился, словно я провалила экзамен.

Я покопалась в настройках, пока не нашла станцию, игравшую тихий и легкий джаз. Он одобрительно кивнул, когда машина наполнилась проникновенным голосом Этты Джеймс, певшей о том, как к ней пришла любовь. Если подумать, то удалая ковбойская песенка была бы предпочтительнее.

После такого неловкого начала Алекс вывел нашу беседу на более безопасный курс. Юмор у него был едкий, но не злой. Он был из тех людей, кто никогда не сбивается на самом интересном месте шутки, и большую часть обратного пути я смеялась. К тому времени, когда он остановил машину возле моего дома, мы счастливо вернулись к той добродушной болтовне, которая делала столь легкой нашу переписку в прошлые месяцы. Наверное, поэтому, вместо того чтобы вежливо поблагодарить за то, что он меня подвез, я услышала, как предлагаю ему зайти на чашечку кофе.

Он ответил не сразу, и я задумалась, не поздно ли еще отменить приглашение. Неужели это действительно неудачная затея?

– Или вам нужно заехать за Коннором? – спросила я, прекрасно зная, что его сын должен был ночевать у Ди.

Я дала Алексу удобный путь к отступлению, которым он предпочел не воспользоваться.

– Нет. Я забираю его только утром, – если и была какая-то внутренняя борьба, то продолжалась она недолго. – С удовольствием выпью кофе, Молли.

– Прошу прощения за беспорядок, – сказала я, заходя в прихожую и торопливо отпихивая ногой в сторону спортивную сумку и пару кроссовок, которые бросила возле лестницы.

Алекс прошел за мной на кухню, с улыбкой глядя, как я непроизвольно распихиваю вещи по шкафчикам, пытаясь навести порядок. В отличие от Тома, Алекс, похоже, считал мою врожденную неаккуратность удивительно милой.

– Думаете, утром вы вспомните, что сунули пакетик с кукурузными хлопьями в ящик для швабры? – поддразнил меня он, словно перенося на кухню наш непринужденный треп в машине.

– Могу и забыть, – с улыбкой ответила я, поворачиваясь, чтобы набрать воды в чайник.

Том предупреждал меня, что когда-нибудь я пожалею о своей любви к беспорядку, но он и представить себе не мог, что это произойдет подобным образом. Когда в помещении столько неплотно закрытых ящиков и шкафов, то по закону подлости одним из них неизбежно должен был оказаться тот, в котором хранились мои лекарства. Алекс увидел мою коллекцию таблеток – это было заметно по помутневшему взгляду и судороге, которая на миг исказила его лицо. Я быстро захлопнула дверцу шкафчика, но призрак Лизы уже присоединился к нам.

Она исчезла ненадолго, когда мы перешли в гостиную, которая, к счастью, была достаточно прибрана, чтобы выглядеть обжитой, но не захламленной.

– Располагайтесь, – предложила я, скидывая туфли, и облегченно вздохнула, чем вызвала у него понимающую улыбку.

Не обращая внимания на мое предложение, он подошел к книжному шкафу, поднимавшемуся от пола до потолка. Его взгляд скользил по разношерстному собранию, словно проводя психологическую экспертизу. Я мысленно пожелала ему удачи. Полки были заставлены так плотно, что на каждом ряду часть книг лежала плашмя сверху. Мне всегда нравилось читать, но в те времена, когда я была слишком больна, чтобы жить собственной жизнью, книги стали больше чем развлечением. Они стали пропуском в другие жизни, в другие места.

Его рука потянулась к одной из книг, и я не успела его остановить. У меня неловко перехватило дыхание. Он потрясенно уставился на том, который держал в руках. Черт… Надо же было оказаться такой дурой! Зачем я оставила книгу по астрономии, написанную в соавторстве его женой, там, где он мог ее найти? «Потому что ты не собиралась приглашать его к себе», – милосердно предположил голос совести.

Нет. Этого было недостаточно. Все выглядело так, будто я намеренно оставила эту ловушку на книжной полке.

– Простите, Алекс. Нужно было ее убрать.

Он покачал головой, кончиками пальцев проводя по тисненым буквам имени женщины, которую любил, словно читая шрифт Брайля.

Он обернулся, и в тускло освещенной комнате мне показалось, что его глаза чуть мерцают.

– Зачем она вам?

– Мы… Мы с классом занимаемся астрономией. Я решила, что нужно немного лучше узнать предмет.

Это было настолько нелепое оправдание, что было даже удивительно, как он не поймал меня на лжи. Существовали сотни, а то и тысячи книг по астрономии, которые больше подходили по возрасту моему классу. Я прочитала несколько. Но та, которую написала Лиза, оказалась в моем шкафу совсем по другой причине. Можно ли говорить о сталкинге, если человек, которого ты тайно преследуешь, мертв? И является ли смягчающим или отягчающим обстоятельством то, что ты еще живешь благодаря сердцу этого человека?

– Она писала книгу для детей. Написала уже половину, когда…

Его слова вернули меня к действительности. Я очень осторожно взяла книгу из его рук и положила ее обратно на полку.

– Я все еще по ней скучаю. Каждый день приносит только новую боль вместо облегчения, – с надрывом в голосе произнес он.

Я прикусила губу: мне хотелось утешить его, дать ему хоть какую-то опору в этом ужасающем цунами горя. Он балансировал на этой волне день за днем, но почему-то она никак не могла принести его к берегу.

– Иногда мне становится так страшно, что я забуду… что Коннор забудет, какой невероятной она была.

– Этого не будет, – яростно замотала головой я. – Вы не забудете. Любовь вроде вашей не умирает. Не может.

Было непонятно, кого из нас я пыталась убедить, да и такого жизненного опыта у меня не было. Как бы я ни любила Тома, наша любовь была совсем иного сорта.

В том, что случилось дальше, была виновата исключительно я, не Алекс. Это было мое предложение, а не его. Хоть это и не оправдывает никого из нас. Впрочем, я понятия не имела, что моим действиям потребуется оправдание.

– Вы не… Вы не хотите послушать, как оно стучит?

Я произнесла это тихим шепотом, но он резко вскинул голову, словно услышал выстрел. Он не попросил меня объяснить. Он сразу понял, что я имела в виду.

Он был не такой высокий, как Мак, но все же достаточно высокий, чтобы ему пришлось низко наклониться, приняв мое предложение. Я стояла на нетвердых ногах, опустив руки, и Алекс с видом, близким к благоговению, опустил голову, пока его щека не прижалась к моей грудной клетке.

Ткань платья была тонкая, а сердце Лизы услужливо колотилось с достаточной энергией, чтобы он без труда смог его услышать.

Он тихо охнул и прижался головой ко мне, словно хотел оказаться еще ближе. Моя левая грудь стала подушкой, на которую он положил голову, прислушиваясь к сердцу, биения которого не слышал уже больше восьми месяцев.

Чтобы удержать равновесие, я легонько положила руки ему на плечи, а в какой-то момент его ладони легли на мою талию. Сколько мы так стояли? Несколько минут? Или часов? Честно скажу – сама не знаю. Я поняла, что он плачет, только ощутив влагу его слез на моем платье. Инстинктивно я погладила его по голове – последнее действие в длинном списке того, чего мне не следовало делать.

Только что он слушал сердце Лизы, а в следующую секунду его губы коснулись моих в поисках того, чего он никак не мог найти. Господи! В какой-то момент я даже начала ему отвечать, пока не вернулся здравый смысл, к которому я так бездумно отказывалась прислушаться.

Мои ладони снова легли ему на плечи, но на этот раз – чтобы оттолкнуть.

– Нет, Алекс. Нет.

Его глаза блестели как стекло и не только от слез, когда он отшатнулся от меня. Пожалуй, он испугался даже больше, чем я.

– Молли… Я… Я не хотел…

Я замахала руками, словно крыльями, которые не могли поднять меня в воздух, и отступила на шаг, потом на другой, пока не почувствовала край дивана.

– Это я во всем виновата, – сказала я, но, думаю, мы оба понимали, что это не совсем так.

– Я так не думаю… То есть… Я понимал, что это вы.

Мы долго смотрели друг на друга, и оба не понимали, сделали ли его слова лучше или хуже.

– Думаю, вам лучше уйти, – сказала я, и он согласно закивал.

Я проводила его до дверей, где он остановился в поисках слов для новых извинений и покачал головой, мучаясь осознанием, что так и не смог их подобрать.

– Спокойной ночи, Алекс, – сказала я, открывая дверь и молясь, чтобы он вышел до того, как я расплачусь и это данное мне сердце разорвется пополам.

Он успел за считаные секунды до этого.

Предыдущий вечер возвращался к Алексу вереницей образов, словно вытряхнутые из альбома фотографии или обрывки сна. Хотя ирония была в том, что после возвращения от Молли он не видел снов, потому что не спал ни минуты. Задолго до того, как забрезжил рассвет, он отбросил одеяло в сторону и встал с кровати. К шести утра он уже был на стоянке у спортивного центра, пил третий кофе за утро и ждал, пока вспышки люминесцентных ламп не покажут, что зал открылся. Прежде он никогда не приходил в зал первым, и было что-то жутковатое в этих рядах неподвижных тренажеров и гулкой акустике раздевалки.

Алекс занимался усерднее обычного, надеясь, что энергичные упражнения помогут изгнать все воспоминания о прошлом вечере. Не обо всем вечере – о тех его частях, когда он вел себя как идиот. Лицо горело, что могло быть как результатом занятий на гребном тренажере, так и неизгладимым следом вчерашнего конфуза.

Он стоял под острыми иглами воды из душа, медленно поворачивая ручку крана от пышущей паром горячей до захватывающей дух холодной. Когда он вышел из кабинки, людей стало больше, и тихий гул разговоров в раздевалке казался едва ли не громче рева толпы.

Он быстро оделся и взвесил варианты. Забрать Коннора от Тодда он должен был не раньше десяти, и до этого оставалось еще два часа. Он подумал, не поехать ли в офис, чтобы утопить чувства в работе, как он часто поступал после смерти Лизы. Но это только оттянуло бы неизбежное. Говорят, душу способна исцелить исповедь, а душа Алекса хотела быть только в одном месте.

Он подбежал к машине, раскидывая гравий подошвами кроссовок. Стоило открыть водительскую дверцу, как в нос ударил аромат духов Молли. Не такой сильный, как запах духов Лизы на его костюме. Скорее, смутный и тонкий, словно застрявший в системе кондиционирования. Он понятия не имел, возможно ли это. Куда вероятнее было то, что запах вызвало в памяти его чувство вины. Этакое предупреждение от обоняния, к которому он должен был прислушаться. Но откуда он мог знать, что все так запутается. «Может быть, стоило послушать брата», – напомнила совесть.

Утробное урчание двигателя на холостом ходу так походило на кошачье мурлыканье, что Алекс сразу вспомнил о Барбаре. Чувства изменили ему, взяв верх над логикой и начав связывать все происходящее, пусть даже и с натяжкой, с людьми, спасенными Лизой.

Он покинул стоянку у спортзала с такой скоростью, что гравий летел из-под колес фонтанами. Руки что есть силы сжимали руль.

В глубине души он хотел, чтобы огромные кованые ворота были закрыты, потому что это дало бы ему веский повод остановиться. Но это был путь труса, а Лиза заслуживала намного большего. Кого-то намного лучшего, чем он сам. Впрочем, он и сам всегда это понимал. Он поднял задвижку, и ворота распахнулись с громким скрипом. Алекс едва не посмеялся над этим клише, словно к нему приложил руку излишне увлеченный звукоинженер. Даже туман по колено, стелившийся над землей, словно был создан командой по спецэффектам.

Впрочем, Алексу не было нужды видеть дорожку – он и так знал каждый ее изгиб и поворот. Его ноги проходили этим путем достаточно часто, чтобы самостоятельно найти дорогу к месту, где лежала Лиза. Он часто приходил навестить ее и всегда делал это один. Это неподходящее место для Коннора. Во всяком случае, пока он не вырастет. Алекс знал, что Тодд и Ди не согласны с этим решением, но был тверд в этом убеждении.

Небо уже посветлело, но тьма еще цеплялась клочками в полной тишине, видимо, из уважения к обитателям этого места. Всякий раз, когда Алекс видел простой белый могильный камень, правда снова ошеломляла его. Здесь невозможно было притвориться, что Лиза просто уехала в отпуск или в гости к друзьям или что они просто решили проверить свои чувства временным расставанием. Здесь правда выглядела неприкрытой, неприглядной и непреклонной, высеченной в мраморе на вечную память.

Странное чувство, словно колени вдруг стали жидкими, охватило Алекса, когда он опустился на грязную траву. Холодными кончиками пальцев он коснулся губ, а потом нежно прижал их к ее имени.

– Привет, милая. Это я. Кажется, у меня проблема…

– Что с тобой? – спросила Ди, открыв ему дверь в без нескольких минут десять.

Алекс посмотрел на грязные пятна на коленях джинсов.

– А… Поскользнулся, – ответил он.

Ди была проницательна, и утренний визит на могилу Лизы сразу же послужил бы для нее сигналом тревоги.

– Вообще-то, я имела в виду – с чего это ты сегодня похож на панду?

Она отступила, впуская его в дом.

Алекс глянул на отражение в зеркале в дубовой раме, висевшем на стене, и тут же пожалел об этом.

– Плохо спал ночью, – признался он.

На звук открывшейся входной двери из кухни босиком притопал Коннор, и Алекс уловил мимолетное облегчение во взгляде сына, когда тот увидел отца. У него сердце разрывалось при мысли о том, что Коннор считал каждое прощание последним. Как это получилось с его мамой.

– Есть время выпить кофе? – беззаботно спросила Ди, уже направляясь к ярко освещенной и гостеприимной кухне. – Если повезет, то у Тодда еще мог остаться кофе по-датски.

Сегодня с утра Алекс ощущал себя кем угодно, но только не везунчиком.

– Когда ты вчера отвез Молли домой, все было хорошо?

Ди очень неудачно выбрала время, чтобы задать вопрос. У Алекса рот был набит пирогом с абрикосом, что дало ему выиграть бесценное время, пока он изображал усердное жевание.

– Что ты имеешь в виду?

Ди бросила взгляд на детей, игравших в настольную игру возле дверей во дворик. Судя по виду, разговор родителей их нисколько не интересовал.

– Да так… Просто… Ну, понимаешь, довольно странно получается. Похоже… Похоже, она тебе нравится.

На этот раз уже Алекс глянул в сторону детей. Слышал ли Коннор слова тети? Он сидел спиной к Алексу, поэтому невозможно было говорить наверняка, но его крошечная фигура застыла в такой странной неподвижности, словно он ждал ответа Алекса.

– Она мне нравится. Точно так же, как нравятся Барбара, Джейми и Мак.

Ложь оставила на языке горьковатый привкус, контрастировавший со сладостью абрикоса.

По глазам Ди было видно, что она не поверила, но пожала плечами и решила спустить все на тормозах. Она ответила тихо, так, чтобы расслышал только Алекс:

– Просто пообещай, что будешь осторожен, Алекс. Боюсь, что границы дозволенного становятся слишком размытыми.

– Ни в коем случае, – заверил ее Алекс.

Ложь притягивала к себе новую ложь. Скоро их станет уже не счесть.

– А мы не домой едем?

– Просто небольшой крюк – нужно купить цветы, – пояснил Алекс, пытаясь одним глазом следить за дорогой, а другим – за лицом сына в зеркале заднего вида.

– Для Молли?

Алекс переключил передачи со скрежетом, словно новичок на первом занятии. Значит, Коннор все же услышал, что сказала Ди.

– А с чего я должен дарить Молли цветы?

Коннор выразительно пожал плечами.

– Не знаю. Ты всегда дарил их маме.

– Это было другое, – сказал Алекс, чувствуя, как сдавливает горло и грудь. – Я любил маму, а она любила, когда ей дарили цветы. Поэтому я и дарил ей цветы.

– А ты не хочешь, чтобы Молли была счастлива?

Алекс всерьез задумался, не ограничить ли время, которое Коннор проводил с Ди, потому что он перенимал у нее все лучшие методы допроса.

– Да. Я хочу, чтобы все в мире были счастливы, – ответил Алекс, понимая, что его слова до ужаса напоминают выступление участницы конкурса красоты.

– Молли хорошая, – сказал Коннор, глядя через зеркало в глаза отцу. – Она похожа на маму.

Каждая прочитанная Алексом книга, каждая статья в интернете, каждый подкаст о клеточной памяти тем или иным образом подводили его к этому моменту. Но он наступил слишком рано. Коннор пытался открыть дверь, которую еще никто не был готов открыть.

– Цветы – для Барбары, – твердо сказал Алекс. – Это знак благодарности за то, что она посидела с вами прошлым вечером.

– Снова цветы? О, Алекс, право, не стоило. Но какая же красота!

– Это Коннор выбирал, – ответил он, осторожно подталкивая мальчика вперед, чтобы он подарил букет.

Барбара приняла цветы и, отложив их в сторону, раскрыла объятия Коннору. К удивлению Алекса, его сын позволил на мгновение прижать себя к довольно пышной груди Барбары. Это было что-то новенькое. Даже до произошедшего с Лизой Коннор всегда был сдержан в проявлениях симпатии ко всем, кроме ближайших родственников.

– Да, сегодняшнее утро меня определенно балует. Вы – уже вторые мои особые гости за сегодня.

– О… Мы вовсе не хотели навязываться… – начал Алекс, но Барбара поспешила провести их в прихожую.

– Ерунда! К тому же вы знаете моего другого гостя не хуже меня.

«Молли», – подумал Алекс. Прошлым вечером она что-то говорила о том, какой одинокой, скорее всего, чувствует себя Барбара и что она постарается почаще заглядывать в старушке в гости. Какова вероятность, что они оба решили сделать это именно сегодня?

Подарив цветы и побывав в объятиях, Коннор теперь отступил, наполовину спрятавшись за ногами Алекса. Несколько лет назад Лиза, проявив огромное терпение, отучила его от этой нервной привычки, но в последнее время она вернулась снова. Но странный писк, донесшийся из гостиной, заставил мальчика выглянуть из-за Алекса.

– Что это? – с любопытством спросил он.

Глаза Барбары блеснули, словно все шло именно так, как она задумывала.

– Это котята, – сказала одна и нагнулась, протягивая мальчику руку, словно приглашая его. – Хочешь посмотреть?

Коннор скрылся в коридоре со скоростью молнии, и с ним исчезла надежда Алекса избежать неловкой встречи с Молли.

– Это котята Мег? – спросил он, радуясь, что запомнил имя кошки.

Похоже, Барбару это тоже обрадовала. Она кивнула, словно Алекс сдал экзамен, о котором даже и не догадывался.

– Да, они. Шестеро прекрасных малышей. Идем, я вас познакомлю.

Алекс изобразил то, что, как он надеялся, должно было сойти за приличествующую случаю улыбку, и приготовился к встрече с женщиной, которую оставил в слезах двенадцатью часам раньше.

Но приветствовавший его голос принадлежал не той женщине, чьих губ он ненадолго коснулся своими губами. Это оказался Джейми.

Парнишка сидел, скрестив ноги, на полу в окружении упаковочного полистирола и пульта дистанционного управления от телевизора.

– Ой, ты уже все наладил! Какой же ты умница, Джейми!

Джейми легко поднялся на ноги – Алекс вспомнил, что когда-то, когда ему было чуть за двадцать, его конечности тоже были способны на такое.

– Здорово, ребята! – сказал он и протянул руку, но не Алексу, а Коннору.

Широко открыв глаза от удивления, Алекс наблюдал, как они провели сложную процедуру приветствия, состоявшую из ударов кулаками и хлопков ладонями.

– Ты запомнил! – довольно воскликнул Джейми.

Коннор улыбнулся и тут же отвернулся от друга, опустившись на колени перед клеткой в углу комнаты. Барбара присела на корточки рядом с ним и назвала зачарованному Коннору по имени каждый из пушистых комочков.

Алекс снова обернулся к Джейми, который собирал полистирол, разбросанный по полу, и складывал его в коробку от телевизора.

– Это было очень любезно с твоей стороны, – сказал он, надеясь, что это не прозвучало покровительственно.

Джейми, похоже, не обиделся.

– Барбара сказала, что купила его несколько недель назад, но было некого попросить помочь с настройкой. Это меня вроде как расстроило.

Они вдвоем стали наблюдать, как Барбара терпеливо объясняет Коннору, что котятам пока нужно оставаться в клетке вместе с матерью.

– Чтобы она могла присматривать за ними, – с серьезным видом произнес Коннор.

– Верно, милый. Когда они немного подрастут, то перестанут в ней нуждаться.

Коннор покачал головой, упрямо поджав губы.

– Мама всегда будет им нужна, – возразил он.

Барбара морщинистой рукой коснулась собственного лица, смахивая со щеки слезу. И не только она, как понял Алекс. Джейми быстро склонил голову, изучая инструкцию от телевизора, хотя уже настроил его.

– Хочешь их подержать, Коннор? – нежно спросила Барбара.

Малыш покосился на Алекса, словно уже готовый к разочарованию. «Вот чего он от меня ожидает», – печально подумал Алекс.

– Не знаю, Барбара. Коннор не привык иметь дело с питомцами, а они очень маленькие и хрупкие.

– Все будет хорошо, – сказала Барбара, открывая дверцу клетки прежде, чем Алекс успел возразить снова.

Она показала Коннору, как сложить ладони в форме крошечной колыбельки, а потом положила туда белоснежного котенка. Некоторое время она наблюдала за ними, а потом выпрямилась.

– Думаю, пришло время для чашечки чая, – объявила она и скрылась на кухне.

– Для меня это будет уже четвертая. По пути домой я весь автобус обоссу, – пошутил Джейми.

– Все еще не водишь?

Несколько секунд Джейми смотрел в полном замешательстве и только потом вспомнил, что же он им рассказывал. Алекс неожиданно ощутил прилив сочувствия к парню. Должно быть, непросто запоминать столько выдумок.

В результате Алекс и Коннор просидели в гостях намного дольше, чем собирались, в основном потому, что Коннор, играя по очереди с каждым из котят Мег, казался счастливее, чем Алекс видел его когда-либо за последнее время. Он не мог не заметить, что мальчик постоянно возвращается к тому белоснежному мурлыке, которого Барбара положила в его ладони первым.

– Похоже, скоро тебя ждет прибавление в семействе, приятель, – тихонько поддел Алекса Джейми, глядя, как Коннор что-то ободряюще напевает котенку.

– Нет, не думаю. У нас сейчас и так достаточно проблем. Нет нужды множить поводы для тревоги. Возможно, через несколько лет Коннор задумает завести собаку.

Барбара ничего не сказала, но Алекс заметил, как она внимательно наблюдает за ним поверх чайной чашки.

Когда он объявил, что пора идти, Коннор печально ссутулился.

– Уверен, Барбара позволит нам приехать снова и повидать котят, – сказал Алекс.

– В любое время. Вы – всегда желанные гости. Все вы, – ответила Барбара.

– Тебя подбросить до дома, Джейми?

На долю секунды на лице Джейми промелькнуло растерянное выражение.

– Э… Спасибо… Но мне скоро нужно встретиться с друзьями в парке. Договорились поиграть в футбол.

Джейми явно не был одет для занятий спортом, и уж точно при нем не было сумки с экипировкой, но Алекс не собирался ловить его на лжи.

– Любишь футбол? – спросил он, решив подыграть парню.

– Футбол и плавание, – сказал он, вставая и подбирая с тарелки последние два шоколадных печенья. – Был спасателем, пока не заболел. Даже двоих утопающих спас. Получил медаль и все такое.

Коннор был единственным из присутствовавших в гостиной, кто, судя по всему, верил всему сказанному. Он смотрел на Джейми, словно на супергероя из комикса.

– Ты плавать умеешь, малыш? – спросил Джейми.

Коннор повел головой из стороны в сторону.

– Коннор всегда немного нервничает возле воды. Мы собирались записать его на занятия прошлым летом…

Алекс умолк. Это был еще один план Лизы, который он не сумел исполнить. «Следующим летом», – клятвенно пообещал он сам себе.

– Не хотелось бы такое говорить, но, наверное, Берти пора садиться на диету. Какую он себе отрастил…

Мама шикнула на меня, прикрывая ладонями уши терьера.

– Только не упоминай при нем слова на букву «Ж»!

Мамина любовь к вздорному маленькому терьеру не переставала меня удивлять. По-своему она была привязана к собаке так же, как Барбара – к своим кошкам.

По дому плыл аромат жареной курицы, который Берти, судя по движениям носа, явно учуял. Мама всегда немного перегибала палку, когда ждала меня в гости, но я не рисковала говорить ей, что буду рада и бутерброду. Когда звякнул таймер духовки, мама скрылась на кухню, наотрез отказавшись от моего предложения помочь.

– Просто посиди и отдохни, – распорядилась она, все еще не в силах полностью забыть те времена, когда я была почти неспособна ей помочь.

– Дай мне тебя побаловать, Молли, – тихо сказала она. – Я до сих пор слишком благодарна судьбе за такую возможность.

С этим я поспорить не могла. Ради ее счастья я была готова съесть хоть целую птицеферму.

Мы провели это спокойное утро, разглядывая фотографии из круиза. Потом она робко призналась, что подумывает поехать снова.

– Понимаю, что это куча денег, – с виноватым видом сказала она. – К тому же я говорила, что прошлая поездка – из тех, что бывают раз в жизни…

– Честно, мам, я думаю, что это отличная идея! И тебе уж точно не нужно оправдываться передо мной.

Она посмотрела на меня с облегчением, и лицо ее смягчилось при взгляде на что-то за моей спиной. В ее гостиной я ориентировалась не хуже, чем в своей собственной, поэтому сразу поняла, что она смотрела на книжный шкаф, где стояла одна из последних фотографий отца.

– Папа бы очень хотел, чтобы ты посмотрела мир и завела новых друзей. Он не хотел бы, чтобы ты коротала время в одиночестве, скучая по нему.

Я должна была понимать, что только что ступила на путь, по которому мама непременно пойдет следом.

– Кстати, о новых друзьях и жизненных этапах… – начала она.

Понимая, к чему клонится беседа, я вздохнула.

– Ты все еще встречаешься с семьей своего донора и другими реципиентами?

Было очень странно слышать упоминание о них в строго медицинских терминах. Для меня они теперь были просто Алекс, Коннор, Мак, Джейми и Барбара. Но я понимала, что маму эти взаимоотношения ставят в тупик.

– К чему все это ведет?

– Ну, не думаю, что они попросят вернуть им какие-нибудь органы, – ответила я, решив отшутиться, но совершила ошибку.

– Это не повод для шуток, Молли. Кажется, вы все так… увлечены друг другом.

Прежде мама никогда не вмешивалась в мой выбор друзей, даже в той паре случаев, когда я связывалась с сомнительными парнями в подростковом возрасте, поэтому нам обеим было неудобно говорить о том, что ее тревожила моя связь с семьей Лизы и другими реципиентами.

Но я и в самом деле не видела никакой проблемы в том, чтобы поддерживать связь через мессенджер или даже иногда встречаться, пусть даже такие встречи иногда оказывались незапланированными. Было просто невероятно, как часто пересекались наши пути в таком большом городе. Я дважды случайно натыкалась на Мака: один раз в больничном коридоре во время моего последнего осмотра, и мы перехватили по стаканчику кофе в ожидании приема, а потом, на прошлой неделе, в фойе кинотеатра.

Мы с Кирой собирались посмотреть дрянную романтическую комедию и спорили, какое из огромных ведер попкорна купить, когда я увидела Мака, небрежно прислонившегося к колонне. Похоже, он кого-то ждал, и, судя по тому, что стоял он возле женского туалета, я предположила, что это Энди.

Наш фильм должен был вот-вот начаться, поэтому мы просто мимоходом поздоровались и тут же попрощались. В зале уже гас свет, когда мы с Кирой сели на свои места. Пока шли начальные титры, Кира наклонилась ко мне.

– У меня нет слов, – произнесла она шепотом, которого хватило, чтобы женщина перед нами сердито обернулась. – Вау! Просто вау!

– Это целых три слова, – прошипела я, улыбаясь в темноту.

Кира и Мак? Я как-то давным-давно упоминала ей о нем, но могли бы они увлечься друг другом на самом деле? Эта мысль заняла меня настолько, что я даже толком не вникала в сюжет фильма.

Другие случайные встречи были более прозаичны. Я увидела Барбару в супермаркете и подвезла ее домой, несмотря на протесты, что она могла бы подождать такси. Еще я заметила Джейми с затюканной женщиной постарше, когда они выходили из лавки. Судя по сходству, это была его мать, хотя она вовсе не походила на гламурную любительницу утреннего кофе и верховой езды из его описаний. Женщина выглядела очень расстроенной, и Джейми явно ее утешал. Я думала, не подойти ли к ним, чтобы поздороваться, но заметила, что над входом в лавку висят три латунных шара, обозначающих ломбард. Зачем бы они ни заходили туда, это явно выбило из колеи их обоих, и я решила не светиться. Словно киношный шпион, я нырнула в соседний магазинчик и пряталась в тени, пока они не ушли.

Я изо всех сил старалась не придавать значения этим случайным встречам, потому что отказывалась признать очевидное: судьба определенно решила сводить нас вместе, словно кусочки расколотого магнита.

Однако был один человек, которого я, случайно или нет, в последнее время не видела, и, учитывая произошедшее в нашу последнюю встречу, меня это полностью устраивало.

Мама крикнула что-то из кухни, и я, должно быть, ответила в тему, хотя и понятия не имела, что именно, потому что мысли постоянно возвращались к нашей последней встрече с Алексом.

Первое его извинение пришло в сообщении, которое он, похоже, набрал, остановив машину по дороге домой. Второе было на открытке, вложенной в пышный букет, ожидавший моего возвращения после работы. Возможно, наберись я смелости ответить на любое из них, то смогла бы избежать извинения номер три, которое Алекс решил принести лично спустя некоторое время.

Он стоял на пороге, и моросящий вечерний дождь окутывал его, словно брызги водопада. Даже при тусклом свете уличной лампочки на крыльце было видно, что темные круги под его глазами могли бы дать фору моим.

– Алекс… – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал скорее удивленно, чем потрясенно.

Я надеялась, что получу больше времени, чтобы разобраться в смешанных чувствах по поводу произошедшего между нами. Хотя, на самом-то деле, а было ли что-нибудь? Лишь одно неосторожное мгновение, оплошность, о которой лучше всего поскорее забыть.

– Входите, – предложила я, чуть подрагивая на холодном вечернем воздухе.

Он покачал головой, и капли дождя полетели в стороны россыпью бриллиантов.

– Нет. Думаю, это не лучшая идея. Я ненадолго.

Внутри меня что-то дрогнуло.

– Я… – начал он. – Я хотел повидаться с вами. Сказать, что мне очень жаль, что…

– Все хорошо. Вам не нужно ничего говорить, – перебила я, надеясь пресечь заготовленную речь на корню.

– Но я должен, – сказал он, и глаза его были полны боли, которую я не знала как унять. – Вы мне небезразличны, Молли. Вы стали мне хорошим другом, когда я в нем нуждался, а я… В общем, не думаю, что могу сказать то же самое о себе. И это меня убивает, потому что вы заслуживаете лучшего, особенно после того, через что вам пришлось пройти. Вы заслуживаете того, кто будет смотреть в ваши глаза и видеть только вас. Не уверен, что способен на это сейчас, – он отвел взгляд, не решаясь произнести это признание в лицо. – Не уверен, что когда-нибудь буду способен на это.

Я вцепилась в косяк с такой силой, что заболела рука, но это было даже хорошо, потому что я могла сосредоточиться на физической боли.

– Алекс, не нужно больше ничего говорить. Нити, связывающие нас, настолько уникальны, что они неизбежно должны были перепутаться. В произошедшем тем вечером никто не виноват. Просто так получилось.

Про себя я поморщилась от такой банальности. Потому что, разумеется, все было куда сложнее. Мы были на неизведанной территории и серьезно ошиблись в выборе направления. Больше всего я теперь боялась, что мы отошли слишком далеко от нахоженной тропинки и не сможем найти пути назад. Слишком поздно в моей памяти всплыли слова трансплантологов о нежелательности встреч реципиентов с семьями доноров.

– Я не хочу потерять вас как друга, Молли, и очень боюсь, что именно это и случится после того, как я повел себя в тот вечер.

Я проглотила ком в горле.

– Понимаю, что с моей стороны это эгоистично, и если вы решите, что в дальнейшем хотите держать между нами дистанцию, то, конечно же, буду уважать ваше решение. Но я молюсь, чтобы этого не произошло, потому что вы нужны не только мне… Коннору вы тоже нужны. Возможно, даже больше, чем мне.

Мысль о том, что я могу больше никогда не увидеть этого чудесного малыша, пронзила меня, словно кинжал, направленный в самое сердце.

– То, как он ведет себя рядом с вами… – продолжал Алекс. – То, как вы смогли найти к нему подход… В общем, больше никому этого не удавалось с тех пор, как…

«Пожалуйста, не продолжай, – про себя взмолилась я. – Не называй ее имени». Возможно, Алекс увидел растерянность в моих глазах, потому что сменил курс.

– Мы можем отмотать время назад? – спросил он. – Сможете ли вы поверить, что я больше так не облажаюсь? Вы позволите мне снова стать вашим другом?

Чтобы отказать ему в этом, нужен был куда более бесчувственный человек, чем я.

– Вы никогда не переставали им быть, Алекс. Ни на мгновение.

Я почувствовала, как сердце, учащенно бившееся в груди, понемногу начало успокаиваться.

Алекс никогда не верил в знаки или пророчества. Лиза обожала подобное и со смехом призналась, что вскоре после встречи с ним ходила к медиуму. Та подтвердила, что Лиза встретила мужчину, за которого выйдет замуж.

– В самом деле? Я его знаю? – спросил он, обняв ее и слегка прикусив шею.

Она прижалась к нему, и ее довольный вздох произвел на него более возбуждающий эффект, чем он хотел ей показать. Ему не нужно было ходить к гадалке, чтобы понять, что его поиски окончены. Он нашел ту, с кем ему суждено прожить остаток жизни.

Но теперь начали происходить вещи, которые не просто испытывали его веру, а сокрушали ее до основания. Рациональная часть сознания уже совершила огромный прыжок в неизвестность, приняв теорию клеточной памяти. Он искал подтверждения у уважаемых врачей и специалистов, которые признавали, что случаев отмечается так много, что их невозможно игнорировать, и что в этом определенно что-то есть. Но это еще не все. Казалось, что Алекс приоткрыл дверь – совсем тонкую щелочку, и теперь в нее просачивались самые разные мысли.

Был уже одиннадцатый час, и Алекс раздумывал, не посмотреть ли еще одну серию триллера, который, впрочем, не казался ему особо интересным. Алекс едва ли мог бы описать мрачный и запутанный сюжет или назвать хоть одного персонажа фильма. И все же телевизор в его доме редко выключался. Потому что завеса голосов позволяла Алексу притворяться, что он не проводит очередной вечер в одиночестве.

Стук в окно напугал его, и сердце тревожно забилось. Зачем кому-то пробираться через клумбы и стучать в окно, вместо того чтобы позвонить в дверь? Понимая, что выглядит глупо, Алекс огляделся на всякий случай в поисках оружия, но не обнаружил ничего смертоноснее, чем пульт от телевизора. Он подошел к окну и, схватившись за шторы, резко их раздернул. На ужасный миг, похожий на эпизод из фильма ужасов, ему показалось, что в гостиную заглядывает его собственное лицо. Он вздрогнул, и пульт, выскользнув из пальцев, шлепнулся на пол, разбросав в стороны батарейки. Алексу понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что он видит собственное отражение в стекле, наложенное на лицо, которое и в самом деле очень похоже на него.

– Тодд! Ты меня до смерти перепугал, – прошипел Алекс.

Его брат смущенно пожал плечами и многозначительно ткнул пальцем в сторону входной двери. К тому времени, когда Алекс вышел в прихожую, он уже успокоился и, открывая дверь, пообещал себе больше никогда не смотреть ужастиков на ночь.

– Какого черта ты шарахаешься по кустам как грабитель?

– Не хотел звонить в дверь, чтобы не разбудить Коннора.

– Думаю, он бы все равно проснулся, если бы я шандарахнул тебя по голове, приняв за взломщика, – ответил Алекс, взволнованный больше, чем хотел показать.

– Это ты меня пультом от телевизора шандарахнуть хотел? – спросил Тодд с широкой улыбкой.

Алекс сдержанно рассмеялся.

– А… Ты это видел, да?

Они прошли на кухню, и Алекс на автомате подошел к холодильнику и достал две бутылки пива. Помахав одной из них перед братом, он дождался согласного кивка. Они не стали заморачиваться со стаканами и пили прямо из ледяных бутылок, прислонившись к кухонным шкафам.

– Что, Ди тебя выгнала? – пошутил Алекс, прекрасно зная, что брак его брата так же прочен, как был его собственный.

– Нет. Хотел попросить об одолжении.

Алекс ободрительно кивнул. После того, что они сделали для него после катастрофы, едва ли у Тодда нашлась такая просьба, которую он не согласился бы выполнить.

Тодд начал рыться по карманам брюк.

– Где-то тут у меня есть висюлька…

– Братишка, она у всех есть. Но ты ее лучше не показывай.

Хохот Тодда разбудил бы Коннора скорее, чем звонок в дверь, но брат даже и не пытался сдерживаться. В его глазах стояли слезы, но это были слезы радости.

– Кажется, ты только что отмочил шутку в первый раз за почти год.

Неужели это правда? Алекс был прирожденным шутником и отличался остроумием. Всякий раз, когда он вспоминал дни, недели, месяцы и годы брака, а это бывало часто, его всегда поражали две вещи: любовь и смех. И того и другого он лишился одним махом.

Тодд наконец отыскал то, что искал.

– Мне нужно для работы срочно распечатать отчет, а наш супер-пупер-навороченный принтер решил, что не хочет работать. Можно воспользоваться твоим?

– Конечно, – беззаботно согласился Алекс. – Ты знаешь, где его искать.

Брат пошел к лестнице.

– Может, попросишь Джейми посмотреть на твой? Он вроде говорил, что разбирается в технике.

Тодд остановился, занеся ногу над первой ступенькой, и ухмыльнулся.

– Это было до того, как он был техником сцены, предпринимателем, спасателем и автогонщиком?

– Чертовы юристы, – добродушно фыркнул Алекс. – Вечно вы со своим скепсисом и подозрительностью.

Ирония судьбы была в том, что вскоре ему предстояло узнать, что шутка попала в цель.

Алекс допил пиво и приступил ко второй бутылке, когда из коридора со второго этажа донесся голос Тодда.

– У тебя есть еще бумага? – спросил он громким театральным шепотом. – У тебя в принтере закончилась.

– В правом верхнем ящике стола, – ответил Алекс.

Он вынул мешок с мусором из помойного ведра и уже начал разгружать посудомоечную машину, как вдруг замер посреди работы. Распрямился он с такой скоростью, что послышался протестующий хруст позвонков. «Стол. Верхний ящик».

Он бросился в коридор, но Тодд уже спускался по лестнице с доказательствами, которые Алекс никак не желал увидеть в его руках. Они встретились взглядами, и на этот раз в глазах братьев не было и следа веселья. Алекс, тяжело ступая, вернулся на кухню, отодвинул стул от стола и сел с отрешенным выражением.

Тодд собирался подвергнуть его допросу по всем правилам. Алекс понял это, наблюдая, как брат раскладывает на столе книги, старательно поворачивая их названиями к Алексу на случай, если тот забыл, о чем они. Восемь книг, все – о клеточной памяти. Алекс практически слышал в голове его интонации: «С позволения суда, я хотел бы представить следующие доказательства».

– Что это за хрень?

Алекс на секунду подумал, не ответить ли просто «книги», но тревога на лице брата отбила всякую охоту шутить.

– Я их давным-давно купил. Даже забыл, что они есть, – он сам удивился, как легко ложь слетела с языка.

– Тогда почему вместо закладки – чек за покупку недельной давности? – спросил Тодд.

Алекс кивнул, неохотно признавая восхищение братом. Тодд как нельзя лучше соответствовал своей профессии.

– Существуют задокументированные свидетельства, что…

Тодд одним взглядом заставил его замолчать.

– Да. И они проходят по тому же разряду, что истории о похищении инопланетянами, – со вздохом произнес он неожиданно старым голосом и взмахнул рукой над столом. – Это домыслы, Алекс. Они не имеют под собой никаких фактических оснований. Клеточная память – недоказанное явление. И является лженаукой.

Алекс втайне поразился, что брату вообще знакома эта тема. Не иначе как он тоже интересовался вопросом, хоть они и пришли к очень разным заключениям.

Тодд устало опустился на стул напротив Алекса.

– Ладно, – сказал он, наклонившись вперед и поставив локти на стол. – Рассказывай. Скажи, что именно происходит, по твоему мнению.

Алекс покачал головой.

– Нет. Какой смысл? Ты уже думаешь, что я спятил.

Тодд сдвинул книги в сторону и взял брата за руку, что казалось на удивление символичным.

– Я так не думаю. Вовсе нет. Я думаю, что ты страдаешь, что ты в замешательстве и что ты уцепился за то, что, как ты считаешь, способно тебе помочь. Я же боюсь, что это утащит тебя еще глубже. Но я все равно хочу выслушать, что ты думаешь, – он отпустил руку Алекса и вскинул ладони в знак капитуляции. – Обещаю, я не стану тебя прерывать и ничего говорить, пока ты не закончишь.

Это были не самые спокойные двадцать минут в жизни Алекса. Даже ему самому эти теории показались фантастикой, когда он впервые произнес их вслух. В его собственной голове это звучало не так уж безумно.

– Так, давай проясним один момент, – размеренно проговорил Тодд, мысленно раскладывая по полочкам все, что рассказал брат. – Ты считаешь, что любовь, которую испытывала к тебе Лиза, осталась в сердце, когда его пересадили Молли? И когда Лиза говорила тебе, что будет любить тебя до последнего удара сердца, это было буквальным утверждением, а не просто милыми словами?

Алекс опустил глаза, уставившись в узоры на деревянном столе. Это было проще, чем смотреть в глаза брату.

– А что же насчет Молли? – спросил Тодд. – Она не говорила тебе, что вдруг обнаружила, что любит тебя?

В ослепительной вспышке Алексу пришло воспоминание о поцелуе в гостиной Молли и как они оба отшатнулись. Он почти ощутил, как ее маленькие ладони упираются в его плечи, отталкивая его.

– Между нами что-то есть… Я имею в виду, между мной и Молли, – продолжал настаивать Алекс. – Я ощутил это еще до нашей встречи. Это было в ее письмах.

– Это была благодарность, Алекс. И, да, возможно, она быстро переросла в настоящую дружбу, но мне на самом деле кажется, что у тех чувств, которые ты испытываешь, есть намного более логичное объяснение.

Алекс медленно поднял голову.

– Молли – очень милая девушка. И, может быть, ты этого не помнишь, но она очень похожа на тот тип девушек, которые всегда тебе нравились. Невысокие и фигуристые. Когда ты был помоложе, это был практически твой шаблон подружки. Лиза стала в какой-то степени аномалией. Она была другой, – Тодд снова взял брата за руку, и в его глазах читалась неподдельная любовь к покойной невестке. – Она отличалась во всем.

Тодд вздохнул.

– Понимаю, тебе не понравится это слышать. Понимаю, ты скажешь, что еще слишком рано или… черт, не знаю… что этого никогда в жизни не будет. Но мне кажется, что ты испытываешь влечение к Молли, сексуальное влечение, но тебе невыносима мысль о том, чтобы предать память Лизы, и ты каким-то образом убедил себя, что Лиза все еще жива в Молли. Что Молли – всего лишь носитель, который вернет тебе Лизу.

Тодд потянулся за своей бутылкой и осушил остатки одним глотком.

– И, честно говоря, это довольно поганый вариант и для Молли, и для Лизы.

Он начал по очереди загибать пальцы.

– Молли – не Лиза. Сердце – всего лишь насос, гоняющий кровь по телу. Оно не обладает эмоциями – разве что на поздравительных открытках. Реципиенты органов Лизы не появились в твоей жизни с какой-то великой тайной целью. Это все – просто случайность.

Пальцы на руке закончились, но Тодд еще не договорил.

– Когда Лиза говорила, что ее любовь не умрет, она была права. Этого действительно не случится. Но она не перепрыгнула в другое тело. Она будет жить вечно, но в твоем сердце, а не в сердце Молли. Ты должен это прекратить, братишка, пока никому не причинил вреда. Пока ты не натворил глупостей.

На авансцене памяти Алекса вновь возник поцелуй.

– Кажется, я уже это сделал.

Мне всегда нравилось посвящать первый день школьных каникул полнейшему ничегонеделанью. Но не сегодня. Сегодня, хоть рождественские покупки и были сделаны еще несколько недель назад, я собиралась в центр города, несмотря на метель, чтобы сделать еще одну покупку. Даже не для себя.

Вероятность снежного Рождества, о котором говорили метеорологи в прогнозах, за ночь резко выросла. Раздернув утром шторы в спальне, я обнаружила, что наша непримечательная улица преобразилась в зимнюю сказку. Знакомая серая палитра исчезла – улица и тротуары были укрыты выпавшим ночью снегом. Под толстым белым ковром даже мусорные контейнеры казались чем-то волшебным.

По радио предупреждали водителей не выезжать на дороги, и мне не нужно было советовать этого дважды. Я натянула джинсы, удобные сапоги, и ворсистый красный джемпер, спрятала волосы под шапку с помпоном и обмотала шарф вокруг шеи столько раз, что стало трудно поворачивать голову.

Он позвонил накануне, застав меня посреди дремы, и я была слишком заторможенной и сонной, чтобы придумать предлог для отказа. Интересно, а отказала бы я, если бы была немного бодрее?

– Алло, – пробормотала я, даже не посмотрев на экран, прежде чем ответить на звонок.

– Молли? – звонивший явно был в замешательстве, и его никак нельзя было за это винить.

– Угу, – нечленораздельно ответила я, будто у меня рот набит зефиром.

– Я вас разбудил? – с сомнением спросил голос.

– Да кто это? – спросила я, пытаясь выбраться из-под пушистого одеяла, которым были укутаны ноги.

– Это Мак, – произнес голос прямо мне в ухо. – Простите, я не вовремя?

За окном гостиной было темно, но в это время года темнеет уже к раннему вечеру, и я понятия не имела, проспала ли я несколько часов или всего несколько минут.

– Не знаю. Возможно. А который час?

В телефонной трубке раздался его негромкий смех.

– Начало девятого. Вы уже легли? – и, прежде чем я успела ответить, он быстро добавил: – Вы хорошо себя чувствуете?

– Все в порядке. Просто решила дать отдых глазам.

Этим эвфемизмом мой отец пользовался всякий раз, когда его заставали спящим перед телевизором, и от воспоминания у меня неловко защипало в глазах. В это время года я особенно по нему скучала.

– Хотел спросить, свободны ли вы завтра. Понимаю, что, может быть, уже поздно, но мне бы не помешал женский взгляд. Если согласитесь, с меня обед и глинтвейн, – предложил он.

– И чем же мы будем заниматься?

– Покупками. Для ребенка Энди. Мне бы очень не помешала ваша помощь.

Он почти купил меня глинтвейном, но едва не потерял, упомянув Энди. Но что за подругой я бы была, если бы отказала в просьбе?

Рождество всегда было моим любимым временем года, а я достаточно сентиментальна, чтобы наслаждаться тем, как в это время полные незнакомцы забывают о неприязни и даже стараются поздравлять друг друга. Я успела обменяться рождественскими поздравлениями с четырьмя пассажирами в автобусе, не проехав и половины города. В битком набитом душном автобусе, если не обращать внимания на запах потных тел, было даже довольно мило. Я едва не опоздала на него, потому что телефон зазвонил как раз в тот момент, когда я была уже на пороге дома.

– Кира! – воскликнула я, автоматически поглядев на часы. – Что это ты мне звонишь? Разве ты сейчас не должна лететь на высоте десяти километров, попивая «маргариту»?

Она печально рассмеялась.

– Только не говори, что опоздала на рейс, – продолжала я.

Кира считала дни до поездки домой в Австралию на каникулы и была бы ужасно расстроена, сорвись ее путешествие.

– Нет. Мой рейс тут, в аэропорту. И я, увы, вместе с ним. Ты с утра выглядывала в окно, Молли? Там, на улице, как на Северном полюсе.

Кира была родом из того района Австралии, где зима означала всего лишь необходимость надеть джемпер чуть потолще, и все еще не могла привыкнуть к британским зимам.

– Вообще-то, я как раз собираюсь туда отправиться.

– Что?! – удивленное восклицание на мгновение перебило гул голосов недовольных пассажиров вокруг нее. – Ты просто ломаешь мне все шаблоны. Я думала, ты сейчас свернулась клубочком на диване и в одной пижаме смотришь какую-нибудь романтическую комедию, уплетая пирожки с мясом.

По правде сказать, именно этим я и планировала заниматься до звонка Мака.

– Это будет потом, – пообещала я. – Утром мне нужно кое с кем встретиться в городе и сходить по магазинам.

– Пойдешь по магазинам без меня? Предательница! – пошутила она, не в силах скрыть изумление в голосе.

Следующие ее слова заглушило громкое объявление по аэропорту.

– Извини, что ты сказала?

– Я спрашивала, с кем ты пойдешь за покупками.

Проглотив ком в горле, я взмолилась, чтобы в этот момент сделали еще одно объявление, но, к сожалению, на том конце линии не было ни единого лишнего звука.

– С Алексом, да? – не угадала Кира.

Мне не нужно было видеть ее лица, чтобы представить себе, как неодобрительно хмурятся брови. Все было понятно по голосу. Я поняла, что глупо краснею, потому что Кира все еще ничего не знала о произошедшем между Алексом и мной и о том, что было бы ошибкой позволить нашей дружбе перерасти во что-то иное. Та версия событий, которую я передала Кире, была отредактирована и подчищена, как будто произошедшее тем вечером было постыдной тайной, и в каком-то смысле это, наверное, было именно так.

– Нет. Не с Алексом. Я помогаю Маку.

– Это ничуть не лучше.

– С чего ты решила? – спросила я, понимая, что теперь я неловко суечусь, словно сижу в суде на месте свидетеля. – Мак – мой друг, и ничего больше.

В ответ Кира пренебрежительно фыркнула.

– Друг, который, подозреваю, не прочь стать кем-то бо́льшим.

– Нет. Тут ты на сто процентов ошибаешься!

Я произнесла это так пылко, что с удивлением дотронулась пальцами до собственных щек. Они просто пылали. Легкий румянец сменился багровым оттенком.

– Очень надеюсь, что так оно и есть, потому что меня тревожит ощущение, что все эти твои дружбы – немного странные в лучшем случае, а в худшем… это что-то вроде инцеста, – должно быть, она поняла, что последнее слово звучит слишком уж некрасиво, потому что сразу сменила тон. – Ты что, не можешь просто найти обычного чудика на сайте знакомств, как другие?

– Добавлю это в список планов на новый год, – пообещала я, радуясь, что мы вернулись к обычной беззаботной болтовне.

Тревога Киры была рождена любовью – я это понимала. Но она не знала или не понимала, какую привязанность я ощущаю и к Маку, и к Алексу. И да, Мак был безусловно привлекателен, и в другое время и в другом месте… в общем, все могло бы пойти по-другому. Но я была слишком рассудительна, чтобы размышлять над бессмысленными «что, если». Потому что даже если – гипотетически – я ощутила бы влечение к… кому-то, я вошла бы в жизнь этого человека с таким багажом, что ни один здравомыслящий мужчина не решился бы это принять. Я была неважным партнером в долгосрочной перспективе для кого угодно, и никакие аргументы не в силах это изменить.

К счастью, наш разговор прервало очередное объявление на заднем плане.

– Наконец-то, – заявила Кира. – Мне пора, Молли. Объявили посадку. Береги себя и помни нашу древнюю австралийскую поговорку: «Друзей на свидание не зовут».

– Ну, это ты сама только что придумала! – рассмеялась я. – Хорошего полета! Скоро увидимся.

– Все равно не был уверен, что вы сможете, – сказал Мак, выходя из-под навеса перед входом в магазин, где мы договорились встретиться.

Он был одет в темную куртку, в которой его плечи казались еще шире. Несмотря на навес, волосы и куртка были усыпаны снежинками.

– Ничто не может помешать настоящей женщине пройтись по магазинам, – весело ответила я, чуть вздрогнув, когда он взял меня под локоть.

Не отпуская, он направлял меня через встречный поток покупателей, многие из которых несли сумки наперевес, словно оружие. Вращающиеся двери разделили нас, и в магазине Мак больше не пытался взять меня за руку.

– Итак, с чего начнем? – спросила я, уже пытаясь ослабить шарф на шее.

В магазине было жарко, как в сауне, и я рисковала грохнуться в обморок, словно викторианская барышня, если не избавлюсь от нескольких слоев одежды. В голове промелькнул образ нашей пары на обложке дешевого романа, где Мак подхватывает меня на руки и уносит наверх по винтовой лестнице. Черт бы побрал Киру с ее дурацкими теориями!

– Простите, что вы сказали? – рассеянно переспросила я, заливаясь румянцем.

– Я просто заранее поблагодарил вас, что вы решили убить целый день на то, чтобы помочь мне с покупками, – по-мальчишески улыбнулся он.

Это что, на весь день? Наверняка ему же нужно выбрать только один небольшой подарок?

– Наверное, нам нужно в детский отдел, на пятый этаж, – сказала я.

Снова улыбка, на этот раз – сконфуженная.

– Для начала будет неплохо…

Остаток предложения повис в воздухе в ожидании, что я сама за него ухвачусь.

– Мак, вы что-то недоговариваете?

Он чуть скривился, словно я только что наступила ему на ногу.

– Просто стереотипное поведение мужчины – ждать до последнего момента, чтобы что-нибудь купить. Дело в том, что… э… мне нужно купить еще парочку рождественских подарков.

Я изобразила на лице учительское «выкладывай до конца». Похоже, с тридцатишестилетними архитекторами это работает не хуже, чем с шестилетками. Он сразу же раскололся.

– Ладно. Не парочку, – выражение раскаяния на его лице стало почти комичным. – Я хочу купить подарки для Стивенсов, а еще для Барбары и Джейми.

Дело оказалось намного серьезнее, чем заглянуть в детский отдел и подобрать пару миленьких костюмчиков на младенца. И все же, хоть он мне и соврал, я не могла придумать более подходящего занятия на день.

Я подержала интригу еще несколько секунд, просто чтобы показать, что я не совсем тряпка, а потом ответила:

– Помните сцену из «Красотки», где Ричард Гир дает Джулии Робертс свою кредитку?

Если Мак думал, что я на генетическом уровне должна лучше знать, что купить младенцу, то его ожидало потрясение. Я вышла из лифта с ощущением, что только что приземлилась в другой стране. Слева стояли ряды детских колясок и автомобильных кресел, а справа – лабиринты кроваток, колыбелек и прочих вещей, которые я была не в состоянии опознать. Прямо перед нами раскинулась секция одежды, размеры нарядов в которой варьировались от «разве человек может быть настолько крошечным?» до «да это и на меня налезет».

Я беспомощно пожала плечами.

– Не знаю, с чего и начать…

Справедливости ради, Мак казался чуть менее обескураженным, чем я.

– Энди что-то говорила о том, что она приписана к этому отделу в службе регистрации…

Я удивленно посмотрела на него.

– А вы знаете, что это означает? Вы могли выбрать все в Сети. Не обязательно приходить сюда и выбирать лично.

– Знаю, – растерянно ответил он и просто добавил: – Но мне нравится видеть вещи.

До меня дошло с таким треском, что показалось, будто его услышали другие покупатели. Мак наслаждался полученным даром. Точно так же, как и я, когда решала преодолеть лестничный пролет бегом, а не шагом, или проплыть еще десять кругов в бассейне. Я это делала, потому что мне больше ничто не мешало. Потому что могла.

Теперь я лучше его понимала, и он стал нравиться мне еще больше. Я взяла его под руку и показала на стойку обслуживания клиентов.

– Тогда идем за покупками!

Когда удавалось забыть о том, как странно все это выглядит, мне даже нравилось покупать вещи для ребенка Энди. Неловко было только тогда, когда я задумывалась о связи между Маком и младенцем.

– Я могу вам помочь? – спросила безупречно одетая женщина в черном, когда мы с Маком подошли к колыбелькам.

В руке у меня была распечатка Энди, но я начинала подозревать, что Мак хочет купить что-то более основательное, чем то, что указано в списке.

– Вижу, вы оба смотрите на детские кроватки. Многие пары выбирают приставные кроватки, если думают спать вместе.

– О, мы вместе не спим… – выпалила я, не подумав, и махнула в сторону Мака.

Даже не знаю, что раньше указало на мою оплошность: выражение на лице продавщицы или сдавленный смешок Мака.

– В смысле, мы не спим вместе с ребенком… или как-то еще, если уж на то пошло…

Я качала головой, неловко пытаясь выкарабкаться из ловушки, в которую сама себя загнала. Судя по виду продавщицы, эту историю она могла бы пересказывать другим бесконечно.

Мак за моей спиной продолжал давиться от смеха. Я попыталась гневно посмотреть на него, но весь эффект пошел насмарку, когда у меня самой дрогнули губы. Сделав глубокий вдох, я снова обернулась к продавщице.

– Мы покупаем кроватку для нашей подруги, – уверенным тоном объяснила я.

– А… Понятно. Ну, у нас вон там есть очень милые кроватки в традиционном стиле, – ответила она, жестом показав на соседнюю секцию.

– Мы покупаем кроватку? – прошептал мне на ухо Мак, пока мы послушно следовали за продавщицей.

– Похоже на то, – прошептала я в ответ.

Кроватка, которую мы присмотрели, была великолепна, и я успела совершенно позабыть, что выбираю ее для маленького человечка, которого, возможно, никогда не увижу. На миг я позволила себе вообразить, что выбираю ее вместе с любимым человеком для собственной детской – комнаты, которая мне, скорее всего, никогда не понадобится. Родить ребенка после пересадки сердца, в принципе, вполне возможно. Но видя, как потеря Лизы сказалась на Конноре, разве я могла рисковать поступить так же с собственным ребенком?

– Я бы такую купила, – решительно сказала я, поглаживая резное дерево.

Мак стоял по другую сторону от кроватки. Мы встретились взглядами, и на мгновение… Я покачала головой, и реальность окатила меня холодным душем.

– Мы возьмем ее, – неожиданно сказал он.

Только тут я додумалась посмотреть на висящий на кроватке ценник.

– Вы видели, сколько она стоит? – прошипела я, когда мы шли к кассе следом за довольной продавщицей.

Он странно поглядел на меня и отмахнулся. Мак собирался расстаться со значительной суммой, и я не могла понять, хотел ли он этим порадовать меня или Энди. И какой из этих двух вариантов вызывал у меня бо́льшую тревогу.

Два часа спустя мы почти покончили с покупками. Я выбрала два превосходных шарфа: голубой кашемировый для Ди и узорчатый шелковый для Барбары, а еще купила для Мэйзи куклу, которая ревела, как сирена воздушной тревоги.

– Вы уверены? – осторожно спросил Мак после того, как я продемонстрировала ему этот вой банши.

– У меня инсайдерская информация, – ответила я. – У половины девочек в моем классе эта кукла есть в списке подарков на Рождество.

Мак добродушно пожал плечами.

– Мне явно еще многое предстоит узнать о детях. Сегодняшний урок – многие из их игрушек должны продаваться в комплекте с берушами.

Я улыбнулась, принимая у продавщицы подарочную сумку с покупками.

– А вы сами не думаете ими обзавестись? – спросила я, размашистым шагом пересекая границу между вежливым разговором и фривольностью.

Мак вдруг остановился прямо посреди отдела с игрушками. Едва ли место было подходящее для подобных вопросов, учитывая кружащие над головами вертолеты на дистанционном управлении и деловито снующих покупателей вокруг.

– Полагаю, вы о детях, а не о берушах?

Он был похож на меня больше, чем я думала. В неловкие моменты я всегда искала опору в юморе, и, судя по всему, Мак поступал точно так же. Но, на удивление, он предпочел ответить честно.

– Да. Надеюсь, что однажды у меня будет семья. К этому все и шло, пока… – он неосознанно поднял руку и потер уголок глаза, чем тронул меня до глубины души. – Когда я потерял зрение, все изменилось. Закрылись двери, которые, как я считал, будут всегда для меня открыты.

То же можно было сказать и обо мне, и я вдруг ощутила себя намного ближе к нему. К тому же я вспомнила, что Энди рассказывала о его бывшей подружке, Кэрри.

Моя голова была занята этими мыслями, пока вдруг не возник футбольный мяч, летящий прямо мне в лицо и грозящий выбить их. Мак молниеносно перехватил мяч за доли секунды до того, как тот попал в меня.

– Простите! Я говорила ему не трогать! – суетливо подбежала издерганная женщина, держащая за руку хмурого мальчугана.

За ее многословными извинениям момент близости с Маком потерялся, и когда парочка снова скрылась в толпе, уже невозможно было подобрать оборванную нить разговора.

– Я думал купить что-нибудь высокотехнологичное для Джейми. Может, фитнес-браслет? – произнес Мак, разглядывая витрину с похожими на часы устройствами, способными фиксировать все, от частоты дыхания до того, что было съедено за завтраком. – Он говорил о том, чтобы снова привести себя в форму, а я, кажется, не видел, чтобы он носил такие. А вы?

В последний раз, когда я видела Джейми, он печально выходил из ломбарда. Вполне вероятно, что и щедрый подарок Мака закончит свой путь там же, но я не имела права выдавать эту тайну.

– Уверена, ему понравится.

Единственными подарками, с которыми моя помощь Маку не понадобилась, были две бутылки дорогого выдержанного солодового виски для Алекса и Тодда и конструктор, который он выбрал для Коннора.

– Мне в детстве такие нравились, – сказал он, оттаскивая огромную коробку к прилавку. – Наверное, мне всегда хотелось что-нибудь строить.

К тому времени, когда мы снова вышли на улицу, погода ухудшилась. Небо было цвета олова, а снежинки – такие огромные и стойкие, что оседали даже на движущихся машинах.

– Может, на этом и закончим день? – предложила я, не обращая внимания на урчащий от голода желудок.

– Это было бы досадно, – ответил Мак. – Мне удалось на обед заказать столик в «Эдмондсе».

Я безуспешно попыталась скрыть, что это произвело на меня впечатление. «Эдмондс» славился отличной кухней, превосходным вином и длинной очередью желающих забронировать столик. За фасадом городской усадьбы восемнадцатого века скрывался уютный зал с простыми столиками, на которых всегда, даже посреди дня, горели свечи. Неудивительно, что это было популярное место для романтических свиданий и предложений руки и сердца.

– Я думала, что мы просто перехватим по сэндвичу где-нибудь, – пролепетала я, с виноватым видом оглядывая свои джинсы и джемпер. – Я не одета для таких шикарных мест.

Мак окинул меня обжигающим взглядом.

– Вы неплохо выглядите. Даже более чем неплохо, – поправился он. – Вы выглядите просто изумительно. – И, прежде чем ситуация стала совсем неловкой, он развернул ход разговора на сто восемьдесят градусов: – И я не думаю, что сэндвич – подобающий способ отблагодарить вас за сегодняшнюю помощь.

Ресторан был всего в нескольких кварталах, и, хотя Мак предлагал поймать такси, я заверила его, что с удовольствием прогуляюсь под снегом. Полоска открытой кожи между натянутой на лоб шапкой и поднятым на нос шарфом была совсем узкой. И все же ветер умудрялся швырять крошечные льдинки мне в лицо, несомненно, убивая макияж, который я так тщательно наносила утром.

Мы были в квартале от ресторана, когда я заметила кое-что, заставившее меня дернуть Мака за руку, за которую я без стеснения держалась всю дорогу. Жалеть о выборе обуви было уже поздно, а на булыжных улочках из-за каблуков я стояла на ногах не тверже новорожденного Бэмби.

– Мы успеваем забежать еще сюда? – спросила я, кивая в сторону трехэтажного здания эпохи Тюдоров, в котором размещался один из крупнейших книжных магазинов города.

– Конечно, – спокойно ответил он. – Ищете что-то конкретное?

Он придержал дверь магазина для меня, одновременно отряхивая снег со своих волос, под действием стихии приобретших цвет красного дерева. Несколько особо настойчивых снежинок упали на его ресницы и сияли, словно осколки бриллиантов. Я ощутила тревожно сильное желание протянуть руку и убрать их.

– Я пыталась найти книгу, которую читала в детстве, – пояснила я, уже направляясь к внушительной деревянной лестнице. – Там рассказывается о маленьком мальчике, который улетел зайцем на ракете на Луну, а когда оказался там, встретил своего дедушку, который умер еще до его рождения. Я подумала, что это будет отличный подарок…

– Для Коннора, – договорил за меня Мак с теплом в голосе.

Мы понимающе переглянулись. Связь между нами казалась по-прежнему прочной.

– Книгу уже давно не переиздавали, а те экземпляры, которые мне удалось найти в Сети, стоили абсурдно дорого. Поэтому я принялась обшаривать все букинистические лавки, которые попадаются мне на пути. Такое чувство, что мне суждено найти эту книгу и подарить ему.

Мы остановились на изгибе лестницы, и собственные слова донеслись до меня, словно сказанные чужим голосом.

– Звучит куда безумнее, чем я думала, – нервно рассмеялась я.

Вместо ответа Мак взял меня за руку и повел к следующему пролету, следуя по указателям к отделу книг, бывших в употреблении.

– Для меня это звучит совершенно разумно, – тихо сказал он.

В этот момент я поняла, как сильно мне хочется его поцеловать.

Запах старых книг стоит того, чтобы разливать его по бутылкам. Он в одно мгновение вернул меня в детство, к долгим школьным каникулам, которые я проводила в пыльном чулане местной библиотеки, где работала мама. Это было место, где иногда одинокая, застенчивая маленькая девочка могла обрести друзей в школе волшебников и путешествовать во времени, попивая имбирное пиво и разгадывая тайны с пятеркой воображаемых друзей.

Неудивительно, что книги играли большую роль в той работе, которую выбрала я. Время историй было и всегда будет моей любимой частью учебного дня.

Я оставила Мака рассматривать полки с книгами по истории архитектуры и пообещала, что не задержусь. Понимание, что оптимизм был излишним, пришло, когда оказалось, что полки с детскими книгами не были отсортированы по алфавиту. Столько названий из детства взывали ко мне, что было трудно не обращать на них внимания. Среди них было много книг, которые я раньше любила перечитывать, но той, которую я искала, нигде не было. В конце концов я обреченно вздохнула. Это точно была рискованная затея.

Проверяя полки по дороге, я зигзагами двинулась туда, где оставила Мака. Примерно в четырех стеллажах от него я вдруг обнаружила, что он с кем-то разговаривает. Сначала я не могла различить слов, но было в его голосе что-то, заставившее меня застыть на месте. Голос был напряжен, словно перетянутая гитарная струна, которая вот-вот лопнет. Я прислушалась.

– Не знал, что был обязан это сделать, – услышала я его слова.

– Было бы мило, если бы ты меня пригласил. В конце концов, я была с тобой все то время, пока ты работал над проектом.

– А потом тебя вдруг рядом не стало, – выразительно добавил Мак.

Не нужно было быть гением, чтобы понять, кто эта невидимая женщина. Должно быть, это его бывшая подружка, Кэрри. И, судя по всему, она считала, что заслуживала приглашения на недавнюю церемонию открытия. Это привело меня в негодование – а ведь я ее даже не знала.

– Ты сама четко дала понять, что хочешь полного разрыва, Кэрри, – спокойным и ровным тоном произнес Мак.

Последовало долгое молчание, и я испугалась, что они услышат мое дыхание. Это явно был разговор из тех, которые не стоило подслушивать. Он был личный и болезненный. Возможно, не для нее, но в голосе Мака я это слышала.

– Мы ведь так долго были вместе, – напомнила ему женщина мурлычущим тихим голосом.

– Теперь все по-другому, – Мак предпочел пресечь эту линию развития разговора на корню.

– Ты здорово выглядишь, Мак. Просто отлично.

Я услышала стук каблуков по деревянному полу и поняла, что она, должно быть, сократила дистанцию между ними. Любопытство – ужасная штука. Оно убивает кошек и заставляет в остальном разумных школьных учительниц пытаться выглянуть из-за высокой стопки книг, которая кажется сложенной столь надежно… Стопка игриво покачнулась на полке, а потом обрушилась, и книги посыпались на пол с глухим стуком, поднимая облачка пыли.

Оставалось только выйти из-за книжных полок и притвориться, что я вовсе даже и не подслушивала их очень личный разговор.

Когда я вышла на видное место, их головы уже были повернуты в мою сторону, и взгляды буравили меня, словно тюремные прожектора – заключенного, пойманного при попытке побега.

– Молли… – выдохнул Мак, и весь его голос изменился, когда он произносил мое имя.

Я комично пожала плечами – «а кто ж еще?» – и виновато улыбнулась.

Изо всех сил я старалась не смотреть на женщину, которая разбила сердце Мака, но это было трудно. Она была настолько красива, что даже Кира выглядела бы простушкой на ее фоне. У нее были длинные волосы, отливавшие таким глянцем, который я прежде видела только в рекламе кондиционеров для волос. Я обратила внимание на огромные миндалевидной формы глаза и губы, накрашенные сверкающей алой помадой, прежде чем заставила себя смотреть только на Мака.

В его глазах что-то было. Какое-то сообщение, которое он пытался донести. Я ошеломленно моргнула. Я все правильно поняла? Если нет, то должна была вот-вот выставить себя полной дурой. Глубоко вдохнув, я решила положиться на инстинкты.

С широкой улыбкой я поспешила к нему.

– Прости, милый, – ласково сказала я, беря его под локоть и заглядывая снизу вверх в его лицо. – Понадобилось больше времени, чем я ожидала. Мы не опоздаем на обед?

На миг мне показалось, что я ошиблась, но мышцы на его руке напряглись, прижимая меня еще крепче к его боку.

– Вовсе нет. Мы успеваем, – сказал он, наклонившись ко мне.

Запах старых книг растворился в аромате его лосьона после бритья. Это был тот же самый аромат, который я почувствовала в тот вечер, когда он вез меня домой из планетария. Видимо, мое подсознание решило сохранить запах в памяти.

Словно только заметив, что мы не одни, я обернулась к стоявшей перед нами женщине.

– Привет, – сказала я, стараясь говорить весело и беззаботно.

Она чуть прищурилась и явно желала объяснений. Это я с удовольствием предоставила Маку.

– Кэрри, это моя девушка – Молли. Молли, это Кэрри, – к ее имени никакого описания не прилагалось, и было видно, что ей это не понравилось.

Если бы взгляды могли убивать – мне бы тут же пришел конец. Но это мое новое сердце было куда смелее прежнего. Я протянула руку. Прошло ужасно много времени, прежде чем Кэрри ответила на рукопожатие.

– Рада знакомству, – соврала я.

Она была в замешательстве – этого было трудно не заметить. Не обращая внимания на меня, она обернулась к Маку.

– Я и не знала, что ты с кем-то встречаешься.

В ответ Мак обнял меня за плечи. Я ощутила тепло его тела. Один из нас слегка дрожал, и уверена, что это была я.

– Мы с Молли уже некоторое время вместе, – сказал он.

Огромные коньячного цвета глаза вперились в меня.

– И как же вы познакомились?

Рука на моих плечах напряглась, и это сказало мне все, что нужно. Мак не хотел, чтобы Кэрри знала о нашей связи с Лизой или Алексом. Меня это полностью устраивало.

– Мак едва не переехал меня, когда я собирала…

– …Каштаны, – закончили мы в один голос, поглядели друг на друга и рассмеялись, словно и в самом деле были парой.

Кэрри не нашлась, что ответить, и Мак воспользовался моментом. Взглянув на часы, он состроил виноватую мину.

– Нам пора, милая, если хотим успеть.

Он убрал руку с моих плеч, но тут же схватил за пальцы, когда мы повернулись к лестнице.

– Ох, неужели уже так поздно? – воскликнула Кэрри так несуразно, как это бывает с людьми, которые только что посмотрели на часы.

Она демонстративно оттянула рукав жакета, чтобы показать очень дорогие наручные часы. Глаза Мака блеснули, и я с абсолютной уверенностью могла сказать – это был его подарок.

Он повел меня к лестнице, и я охотно пошла, с радостью оставив Кэрри стоять у балюстрады. Мы уже спустились до середины пролета, когда она решила хоть что-то сказать на прощание.

– Позвони мне как-нибудь, Мак, чтобы можно было нормально поговорить.

Пусть я и была всего лишь временной, притворной подружкой, но это взбесило меня сильнее, чем я ожидала. «Эй, я здесь, рядом. Я здесь».

Метель усилилась, поэтому я остановилась, чтобы снова надеть шапку и шарф. Мак взглянул наверх, и я представила себе, как его бывшая все еще смотрит на нас. Поэтому я не сопротивлялась, когда он протянул руки, чтобы потуже завязать шарф и убрать пару прядей, выбившихся из-под шапки. Его ладони легли на свободные концы шарфа, и, ухватившись за них, он нежно привлек меня к себе. Его мягкие губы коснулись моего лба. Я улыбнулась ему снизу вверх, продолжая играть роль так, как, по моему мнению, ему бы хотелось. Когда он отвернулся, чтобы открыть дверь, я мельком глянула через плечо на балкон. Кэрри там не было.

– Мне нужно перед вами извиниться, – произнес Мак, едва официант, проводивший нас к столику, исчез вместе с нашими пальто.

Я наклонилась поближе к нему, не забывая о мерцающей свече в покрытой потеками воска бутылочке, стоявшей между нами. Учитывая мою прошлую неловкость, едва ли можно было винить Мака в том, что он отодвинул свечу подальше от меня. Я улыбнулась. За что бы Мак ни хотел извиниться, это точно не относилось к месту, которое он выбрал для нашего обеда. Ресторан был полон диккенсовского очарования: выскобленный начисто деревянный пол, низкий потолок с массивными балками и стены, наобум увешанные старинными гравюрами. К тому же наш столик, уютно пристроившийся у эркера с видом на улицу, наверняка был одним из лучших в ресторане. Снаружи бушевала буря, но через стекла в старинных резных рамах казалось, будто смотришь в снежный шар, который только что энергично встряхнули.

Пока мы торопливо шагали по булыжным улицам из книжного магазина, говорить было почти невозможно. Ветер подхватывал и уносил слова в сторону, словно конфетти. Только теперь, в тепле и уединении ресторана, можно было обсудить произошедшее в книжном.

– Я вел себя как полный идиот. Повел себя невероятно инфантильно и неуважительно. Простите, что втянул вас в это, Молли.

Он сгорал от стыда, словно тем, что предложил мне изобразить его подружку на несколько минут, совершил непростительный поступок. Я быстро воспроизвела в голове все произошедшее, но не увидела никаких оснований для такого раскаяния.

– Все в порядке. Я с удовольствием подыграла.

«Да еще с каким удовольствием», – тихо напомнил голос в голове.

– Ведь это я виноват в том, что вам пришлось это делать, – Мак приложился к стакану с водой так, словно что-то оставило на языке дурное послевкусие. – Вот так вот думаешь, что уже стал выше всяких обид и упреков, – продолжал он. – Что повзрослел и научился разбираться в себе, – в его смешке прозвучала неприкрытая ирония. – А потом тебя застают врасплох, и ты начинаешь действовать как подросток, из кожи вон лезущий, чтобы заработать очки, и, более того, рискуешь угробить хорошую дружбу.

– Мак, в самом деле, ничего страшного не произошло, – заверила я его, подумав, не будет ли слишком, если я возьму его за руку.

Я порадовалась, что не стала делать ничего подобного, потому что он, по-прежнему глядя на меня с сожалением, продолжил:

– Между нами четверыми существует связь, которую я не могу объяснить. Она сложна и удивительна. Мы – наследие женщины, которую никогда не встречали, и я не знаю, насколько уместно будет усложнять все это еще больше.

Дальнейших объяснений мне не требовалось. Дверь, которую, как я сама только что поняла, мне хотелось открыть, с треском захлопнулась. Слова Мака произвели впечатление разорвавшейся бомбы, и был только один способ смягчить последствия.

– Ну, надеюсь, Барбару вы будете отшивать более аккуратно, потому что я уверена, что она планирует либо выйти за вас замуж, либо усыновить.

Хохот Мака был громким и искренним. Он привлек к нам внимание, и выражения лиц посетителей смягчались при виде нас. Люди делали тысячи выводов по нашему поводу, и все они ошибались.

В глубине души я поняла, что при иных обстоятельствах мы могли бы стать намного ближе. Но судьба заточила нас в границах френдзоны и, можно сказать, залила бетоном. Мысли о том, чтобы поцеловать Мака, о том, как естественно казалось держать его за руку, были опасны и неподобающи, и мне нужно работать усерднее над тем, чтобы их сдерживать. Отныне они будут той постыдной тайной, которую я не поведаю никому, кроме собственной совести.

Три вкусных блюда и бокальчик сливочного ликера спустя – Рождество все-таки! – Мак незаметно попросил официанта принести счет.

Он смахнул бумажку с серебряного подноса с ловкостью волшебника, слегка покачав головой, когда я решительно потянулась за кошельком.

– Я обещал обед, – с улыбкой напомнил он.

Я бы могла с ним поспорить, но тут он застал меня врасплох неожиданным вопросом:

– Вы часто видитесь со своим бывшим, Томом?

Меня удивило, что он запомнил имя Тома. Впрочем, наверное, после случайной встречи с Кэрри вопрос был не таким уж и неожиданным.

– Нет. Я желаю ему всего самого лучшего, но мы теперь совсем не те люди, какими были, когда начали встречаться. Вообще, моя хорошая подруга недавно видела его анкету на сайте знакомств, так что он явно не сильно переживает.

Мак внимательно смотрел на меня, словно прошлые обиды могли оставить следы на моем лице. Я выдержала этот взгляд спокойно, потому что и в самом деле больше не горевала. Да если совсем честно, то и никогда не горевала.

– Возможно, мне стоит над этим подумать. То, что произошло сегодня с Кэрри, вовремя напомнило мне, что не стоит неосмотрительно сдавать назад.

«В смысле, как тогда на стоянке у больницы?»

На тревожное мгновение мне показалось, что я произнесла это вслух, но, судя по тому, что Мак все еще беззаботно улыбался, глядя на меня, этого не произошло.

– Наверное, стоит зарегистрироваться на сайте знакомств, – сказал он.

Все, на что я была способна, это допить ликер, не поперхнувшись в панике. Невозможно было себе представить, чтобы кто-то, наткнувшись на анкету Мака, отклонил ее, вместо того чтобы принять. Это не должно было иметь для меня большого значения… Но все же имело.

Все и должно было ощущаться так дерьмово. Алекс это знал. Он достаточно читал о том, что случается после тяжелой утраты, чтобы понимать, что первые двенадцать месяцев будут одной бесконечной чередой ужасных «первых». Первое Рождество без Лизы не выбивалось из этой последовательности и были именно таким ужасным, как он себе и представлял.

Как и в прежние годы, они с Коннором провели день в компании Тодда и Ди. Но пустое место за праздничным столом лишило его аппетита. Под елкой в гостиной лежала обычная гора подарков для детей. Мэйзи вскрывала свои с такой энергией, словно готовилась к участию в Олимпийских играх, и, почти не разглядывая полученный подарок, сразу тянулась к следующему. Коннор работал намного медленнее, старательно снимая скотч и ленты и изображая радость при виде горы игрушек, но никого не мог этим обмануть.

Алекс наблюдал за сыном, сидя на диване с глинтвейном в руке и печалью в глазах. Он потратил на подарки для Коннора больше обычного, понимая между тем, что не в силах дать сыну то, чего он желал больше всего на свете.

Эту истину до него донесли неделю назад. Коннор провел день с Ди и Мэйзи, чтобы у Алекса была возможность провести несколько совещаний в офисе. Ди деловито нарезала овощи на ужин, когда Алекс вошел на кухню, чтобы забрать сына. Она подняла голову, чтобы поздороваться, и Алекс увидел, что ее глаза покраснели и почти сравнялись цветом с волосами.

– Лук? – спросил он, выхватывая из кучки на доске кусочек моркови, и только тут заметил, что луковицы еще не были даже очищены.

Ди покачала головой, утирая ладонью щеку. В глубине души Алекс догадался, почему она плакала, даже без объяснений.

– Я сегодня водила детей в садоводческий магазин. Ну, тот, что на другой стороне города. Помнишь? Там еще устроена красивая «Рождественская пещера».

Алекс кивнул, понимая, к чему ведет это вступление, и это ему не понравилось.

– Мэйзи, как всегда, перечисляла Санта-Клаусу свои желания вдвое дольше остальных детей, – улыбнулась Ди, хотя глаза ее снова наполнились слезами. – А потом пришла очередь Коннора.

Алекс прислонился к кухонному шкафу. Хотя он изо всех сил старался выглядеть расслабленным, все гудело от напряжения, словно высоковольтные провода. Ладони сами собой сжались в кулаки.

– Пока говорила Мэйзи, собралась очередь. Думаю, все надеялись, что Коннор управится быстрее, чем она.

Алекс представил себе происходившее так же отчетливо, как если бы сам присутствовал при этом. Он едва не сказал Ди, что не обязательно договаривать – он уже понял, чем закончится рассказ.

– Коннор был так серьезен, когда подошла его очередь. И когда Санта спросил его, чего он хочет на Рождество, Коннор ответил… ответил… – Ди никак не могла произнести эти слова сквозь ком в горле.

– Что хочет, чтобы вернулась мама, – закончил за нее Алекс.

Ди кивнула и потянулась за бумажными салфетками, лежавшими в коробке на столе.

– Санта еще более или менее сдержался, но оба эльфа расплакались, а с ними и половина мам, стоявших в очереди, – она громко высморкалась. – Просто катастрофа в пещере.

Алекс в два быстрых шага пересек кухню и крепко обнял невестку – это было нужно не только ей, но и ему самому.

– Он все еще думает, что она вернется, – печально прошептала Ди, уткнувшись ему в плечо.

– Я знаю, – ответил Алекс во взъерошенный затылок. – Лиза обещала ему перед тем, как в то утро выйти из дома.

– Насчет того, чтобы взять его на Астрономическую выставку?

– Да. Пока мы не переживем этот день, думаю, он так и не примет того, что она не вернется.

Два дня минуло после Рождества, тянулось пустое время до Нового года – еще одной даты, которой Алекс боялся заранее. В воспоминаниях проносились прежние праздники – от разгульных вечеринок во времена, когда Коннор еще не родился, до тихих вечеров у камина с бутылочкой вина и долгим поцелуем, пока один год сменялся следующим. Алекс закрыл глаза, отсекая яркий свет кухни, и почти ощущал, как тепла была кожа Лизы, как перемешивалось их дыхание, как ее сердце билось в унисон с его собственным. «До последнего удара сердца». Он тихо застонал.

Стук в дверь раздался очень своевременно. Алекс ускорил шаги, разглядев сквозь покрытое инеем стекло невысокую фигуру. Последние несколько недель он старательно гнал от себя все мысли о Молли, но просто поразительно, как ее образ сразу же возник в его голове. Он все еще думал о ней, открывая дверь, и был ошарашен, увидев, что на пороге стоит не она. Понадобилось мгновение, чтобы придать лицу более приличествующее случаю выражение.

– Барбара! Вот это удивительный сюрприз! – воскликнул он, поцеловав ее в мягкую напудренную щеку.

Ее фирменный аромат ландыша наполнил воздух, когда она обняла Алекса.

– Заходите! На улице холодно, – он шагнул назад, приглашая ее в дом, но она не спешила.

– Что-то не так? – спросил он, чувствуя, как сердце заходится в панике. – С вами все в порядке? Что-то случилось?

Он сразу же подумал о четырех жизнях, которые изменила Лиза. Перед глазами промелькнуло видение будущего, и он понял, что теперь всегда будет о них беспокоиться. Не просто потому, что в них продолжает жить Лиза, а потому, что они действительно стали ему дороги.

– Пока ничего не случилось, – ответила Барбара, определенно чувствуя неловкость. – Хотя меня немного тревожит ваша возможная реакция. У меня такое чувство, что вы будете не совсем довольны мной.

Алекс рассмеялся. Было невозможно представить себе, чтобы эта милая старушка совершила поступок, который он бы не одобрил.

– Что же вы натворили? Ограбили банк? – пошутил он.

Барбара смотрела на него лишь вполглаза. Остальное ее внимание было уделено чему-то скрытому от глаз Алекса за дверным косяком.

– Если бы все было так просто, – таинственно произнесла она и прикусила губу.

Вот теперь Алекс начал тревожиться.

– Барбара, что бы там ни было, я вас не брошу. Вы это знаете. Если возникла какая-то проблема, если вас что-то тревожит, мы сможем во всем разобраться.

Слова ободрения вернули улыбку на ее встревоженное лицо.

– Хорошо. Очень надеюсь, что вы сами запомнили эти слова, милый Алекс, потому что я кое-что вам принесла.

Она наклонилась, чтобы поднять это «кое-что», но еще до того, как оно пересекло порог, раздавшееся мяуканье сказало Алексу все, что ему было нужно знать.

– О нет, – выдохнул он, глядя на картонную переноску, которую Барбара поставила на коврик.

Из коробки раздалось решительное царапанье. Переноска задрожала, отчего огромный красный бант, повязанный на ручку, закачался вверх-вниз.

– Нет, Барбара, – повторил Алекс, качая головой и стараясь, чтобы его голос не походил на худшую версию диккенсовского Скруджа. – Нам ни в коем случае не нужен котенок.

Ему всегда казалось, что ее глаза были мягкого цвета весенних колокольчиков, но сейчас, когда она посмотрела прямо на него, во взгляде блеснула оружейная сталь.

– А это не вам, Алекс. Это для Коннора, – выразительно произнесла она.

Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что Коннора нет поблизости. К счастью, мальчик был наверху и играл в своей комнате. Алекс открыл рот, чтобы заговорить, заготовив целую обойму возражений. Но Барбара предусмотрительно подстрелила его на взлете.

– Может быть, я все же войду, Алекс, милый? На улице холодновато для моих старых костей.

Алексом манипулировали. Он это понимал, но никак не хотел допустить, чтобы Барбара победила. В жизни творился постоянный кавардак, и забота о Конноре и самом себе отнимала все его силы. У него просто не было моральных сил взять на себя ответственность за еще одно живое существо.

Барбара сняла пальто и протянула ему. Она загнала Алекса в тупик и знала это. Он повесил пальто на вешалку и понял, что старушка, наверное, уже давно планировала этот сюрприз.

– Давайте пройдем на кухню, поговорим, – тихо предложил он, снова взглянув в сторону лестницы.

Она кротко согласилась. «Ну да. Просто само смирение», – подумал он, наклоняясь, чтобы задвинуть переноску на менее видное место под вешалкой.

Барбара ждала его за кухонным столом. Алекс открыл рот, чтобы заговорить, но она жестом прервала его.

– Я вовсе не придурочная старуха.

Алекс хотел уже возразить, что он вовсе этого и не говорил, но она продолжала, не давая ему вставить и слова.

– Я – ответственная владелица домашних животных, и в жизни мне слишком часто приходилось заботиться о выброшенных на улицу зверях, чтобы навязывать животное семье, где его не хотят… или где в нем не нуждаются.

– Ну, все бывает в первый раз, – перебил ее Алекс, словно выпуская ракету, пока она остановилась перевести дыхание. – Спасибо, что подумали о нас, Барбара, но, боюсь, эта кошка будет очень даже нежеланной.

– Кошки – не игрушки. Их нельзя просто отдать, словно коробку конфет или букет цветов. У них есть чувства. Они нуждаются в любви, заботе и внимании.

Алекс уже собирался сказать, что его запасы именно этих качеств уже практически исчерпаны, но Барбара заговорила снова, на этот раз – с заметной дрожью в голосе.

– Но иногда, Алекс, случается так, что мы и сами не осознаем, что нам это нужно. Коннору нужен этот котенок. Он нужен, чтобы помочь мальчику выйти из ужасной темноты, в которой он сейчас оказался, потому что потерял маму. Малыш очень растерян, Алекс.

Алекс сконфуженно понял, что к глазам подступают слезы.

– Я понимаю. Конечно, понимаю, – хрипло прошептал он.

– Понимаю, что это звучит бредово, но что-то внутри меня, что-то, чего я просто не могу объяснить, говорит, что это абсолютно правильный поступок, который поможет Коннору. Я доверяю этому ощущению, этому голосу и надеюсь и молюсь, что и вы к нему прислушаетесь.

Она говорила убедительно, но Алекс еще не собирался сдаваться.

– Просто не думаю, что сейчас подходящее время, чтобы…

Он вдруг умолк, увидев, как дверь на кухню открылась и вошел Коннор с белоснежным комочком меха в руках. Алекс узнал котенка, к которому Коннор привязался, когда они были в гостях у Барбары.

– Чей это котенок? – выдохнул Коннор.

В его голосе Алекс услышал то, чего не слышал уже очень давно. Нотку надежды.

Все решила не убедительная и прочувствованная речь Барбары и даже не безвыходная ситуация, в которую она поставила Алекса. Все решило выражение лица Коннора, когда он поднял голову и с отчаянной мольбой посмотрел на отца.

Алекс подошел к сыну и нежно положил ладонь на его плечо.

– Твой, Коннор. Это твой котенок, – хрипло произнес он.

Спустя сорок пять минут, после самого быстрого в мире ускоренного курса по уходу за кошками, Барбара готовилась попрощаться. Посреди кухни была свалена гора припасов, которые Алекс помог Барбаре перенести из багажника машины ее соседа.

– Терри очень любезно согласился подвезти меня, – чирикала Барбара, пока они шли к дому с лежанкой для кошки, лотком для туалета и целым набором кошачьего корма.

– Он точно не хочет зайти? – с тревогой спросил Алекс, оглядываясь на машину.

– О нет. Он сказал, что лучше послушает спортивную передачу по радио, – она понизила голос, словно собираясь сказать о человеке неприятную вещь: – Кажется, Терри не слишком любит кошек.

Алекс едва не сказал, что вполне его понимает, но Барбара была столь довольна тем, как обернулось дело, что он не решился портить ей настроение. К тому же и Коннор стоял на коленях на полу в кухне, помахивая перед котенком игрушкой с перышком на конце с таким восторгом, которого не вызвал ни один из дорогих рождественских подарков Алекса.

– Ты уже решил, как назовешь кошечку? – спросила Барбара, наклоняясь к Коннору и довольно наблюдая, как он с бесконечной нежностью играет с новоселом.

Коннор поднял голову и посмотрел на отца, ища одобрения у него, а не у Барбары.

– Я назову ее Луна, потому что она белая, как Луна, и потому что, думаю, маме понравилось бы это имя.

Алекс впервые услышал, чтобы Коннор говорил о Лизе в прошедшем времени, и от неожиданности его голос прозвучал чуть сипло.

– Думаю, ей бы очень понравилось. Значит, Луна.

Вскоре Барбара уехала, на прощание крепко обняв Алекса у входной двери.

– Вы сегодня совершили замечательный поступок, Алекс. Я вами очень горжусь.

Он так же тепло обнял ее в ответ, вдруг почувствовав, что не хочет, чтобы она уезжала. Дело было не в том, что он не знал, как заботиться о новом члене семьи. Он был тронут ее словами и тоже немного гордился собой. Но, что важнее, он был уверен, что сегодня Лиза тоже гордилась бы им.

«Новый год – время праздника», – напоминала я себе, блуждая по проходам местного супермаркета, выглядевшего так, словно он только что подвергся нашествию саранчи. Полки были так же пусты, как и в моем холодильнике, что, собственно, и заставило меня выйти за покупками, пока остальной город готовился веселиться.

Год назад я совершенно серьезно думала, что мне уже больше никогда не придется петь хором рождественские песни, поэтому в глубине души я была твердо намерена отпраздновать то, что я еще здесь и опять здорова. И что с того, что мне не с кем встречать Новый год? Для этого по телевизору и показывают каждый год новогоднее шоу с Джулсом Холландом – «Хутенанни». Старое шотландское слово, означавшее «праздник», заставило меня улыбнуться и странным образом напомнило о Маке. Пытаясь докопаться, в чем же тут связь, я вспомнила, что Мак как-то признался, что любит встречать Новый год в Шотландии. Интересно, он поехал в Эдинбург, чтобы провести праздники с Энди? По спине пробежал холодок, и не только потому, что я в этот момент стояла рядом с холодильным шкафом.

Что ж, я тоже собиралась праздновать. Решительно кивнув, достала из холодильника пакет с готовой праздничной едой и бросила его в корзину к бутылке шампанского и коробке конфет.

У меня мелькала мысль спросить у Алекса, чем он собирается заниматься после встречи Нового года, но здравый смысл возобладал раньше, чем я собралась позвонить. Сегодня Алекс, естественно, будет много думать о Лизе, и ему меньше всего хотелось бы провести вечер с человеком, который был жив только потому, что его любимой женщины не стало.

Противень с едой стоял на столе, дожидаясь, пока прогреется духовка, а шампанское уютно устроилось на полке в холодильнике. Пока бытовая техника делала свое дело, я набрала глубокую пенистую ванну и шагнула в ароматизированную воду, убеждая себя в том, что с радостью проведу последние пять часов уходящего года в одиночестве.

Погружаясь в пену, я подумала, что есть друзья, которым можно было бы позвонить, но я почти не виделась с прежней компанией уже больше года. Когда мы с Томом разошлись, я с удивлением обнаружила, что наши друзья разделились на «его» и «ее». Словно тостер, лавовая лампа, которую мы оба терпеть не могли, и безумно дорогой винный стеллаж, наши общие друзья разделились, когда каждый из нас пошел своей дорогой. Было больно понимать, что с ним ушло больше людей, чем осталось со мной. «Ну, хоть лампа осталась при мне», – напомнила я себе, погружаясь в пену с головой. «И чувство юмора», – добавила я с улыбкой, стряхивая пену с ушей.

Вода начала остывать, и подушечки пальцев стали морщиться, когда я вышла из ванны, ступая все еще скользкими от пены ногами. Я взяла банный халат и, чуть помедлив, накинула его. Немного пены осталось на груди, практически скрывая шрам. Посмотрев в зеркало, я смахнула ее, обнажая черту, рассекавшую мою грудь. В задумчивости я провела пальцем вдоль нее, словно это была рельефная карта моего путешествия.

Новогодняя ночь – время решений, и, хотя оставалось еще пять часов, одно из таких решений я приняла немедленно. Отныне я не буду стесняться недостатков своего тела. Слишком много времени и сил я потратила, пытаясь скрыть свой шрам, не задумываясь о том, что он – знак произошедшего чуда. А еще он служил напоминанием, что женщина, которую я никогда не знала, преподнесла мне величайший дар в моей жизни.

Решительным шагом я прошла в спальню и взяла цветастую косметичку с тональными кремами, под которыми я каждый день пыталась спрятать то, что должна была носить с гордостью. «Хватит», – пообещала я себе и перевернула косметичку. Когда тюбики с шумом посыпались в мусорное ведро, звук напомнил мне звук лопающихся звеньев цепи.

Благодушная улыбка не покидала моего лица, пока я расчесывала и сушила волосы, что удалось сделать идеально, как случалось лишь тогда, когда мне никуда не нужно было идти.

Только когда я решила положить в карман телефон, оказалось, что я пропустила два звонка. Оба были от Мака. «Наверное, просто решил поздравить меня с Новым годом, пока не началось самое веселье и он не забыл», – подумала я. Хотя даже предположение о том, что Мак может упустить ситуацию из-под контроля, казалось слишком большой натяжкой. Я присела на край кровати и уставилась на его имя на экране, словно ожидая, что сумею догадаться, чего он хотел, если буду смотреть достаточно долго.

Я все еще продолжала раздумывать, когда телефон в руке завибрировал. От удивления я выронила трубку. «Третий звонок за час?! Похоже, что-то случилось». Я подобрала телефон и ткнула в галочку, чтобы ответить на звонок. От тревоги из моего голоса исчезла привычная приветливость.

– Алло?

– Э… Привет, Молли. Это Мак.

Я напряженно прислушалась, пытаясь различить в трубке шум вечеринки, но ничего не услышала.

– Что-то случилось? Я только что заметила, что пропустила пару звонков от вас.

В его голосе прозвучала незнакомая нотка, и мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что это. Смущение. Которое он безуспешно попытался скрыть неуверенным смешком.

– Нет. Все в порядке. Просто… Просто я кое о чем хотел вас спросить… – он замолчал, и ожидание, пока он закончит предложение, казалось сущей пыткой. – Только я уверен, что вопрос прозвучит совершенно бредово. И чем больше я об этом думаю, тем больше уверен, что вы ответите отказом.

– Так о чем вы хотели спросить?

Опустив глаза, я увидела, что неосознанно скрестила пальцы. Как глупо я буду себя чувствовать, если вопрос Мака окажется именно таким, на который я надеялась? Но, как это ни удивительно, именно этот вопрос я и услышала.

– Я просто подумал, есть ли у вас планы на этот вечер. Теперь, когда я произнес это вслух, вопрос кажется нелепым. Конечно же, у вас есть планы. С чего бы им не быть?

Было так непривычно слышать его хоть немного растерянным, что я промедлила с ответом.

– Простите. Глупо было предполагать, что вы сегодня свободны.

– Нет, – ответила я, чуть дыша.

– Нет, вы не свободны?

– Нет, у меня нет планов на вечер, – ответила я, даже не пытаясь изобразить спокойствие. – Я вообще собиралась провести вечер наедине с телевизором.

Теперь он улыбался. Я чувствовала по его голосу.

– А вы не хотели бы пересмотреть эти планы? Если да, то я очень хотел бы проводить старый год в компании нового друга.

«Ладно», – подумала я с печальной усмешкой. Смысл послания, не слишком тонко замаскированного в приглашении, был понятен, но от этого мой пульс не замедлился. Видимо, первоначальные планы Мака на вечер рухнули, и запасной план состоял в том, чтобы пригласить меня. Наверное, в списке звонков я стояла всего на ступеньку выше Барбары или Джейми. Но мне было все равно.

Стоя перед открытым шкафом и выбирая, что бы надеть, я поняла, как мало меня привлекала перспектива провести вечер в одиночестве. Хотя я и понимала, что это будет исключительно платоническое свидание, меня охватил трепет. Рука перебирала вешалки, отвергая наряды одним за другим, пока я не остановилась на платье, скрытом под пластиковым чехлом. Я купила его больше года назад, но так и не нашла случая его надеть. В последнее время мне не хватало для этого еще и уверенности. Ткань была мягкая, из тех, что находили изгибы моего тела и уверенно их облегали. Платье было того оттенка красного, который привлекает всеобщее внимание, с длинными узкими рукавами и вырезом, начинавшимся от плеч и уходившим в глубокое V-образное декольте. Надев платье, я придирчиво осмотрела отражение в зеркале. Показалось, что открыто слишком много молочно-белой кожи, и на секунду я с тоской посмотрела на груду тональников в мусорном ведре. Но тут же покачала головой. Я и представить себе не могла, что мое новое решение подвергнется испытанию так быстро, но заключила, что не стоит нарушать его, когда еще и полночь-то не наступила.

Быстро нанеся дымчато-серые тени на веки и алую – в тон платью – помаду на губы, я покончила с приготовлениями. Мне уже давно не приходилось видеть эту девушку в зеркале, и, по правде сказать, было приятно встретиться с ней снова.

Всю дорогу до квартиры Мака таксист болтал без умолку, что, к счастью, отвлекло меня от размышлений о предстоящем вечере. Когда машина остановилась у тротуара рядом с впечатляющего вида новостройкой, у меня совершенно неживописно отвисла челюсть. Густые кусты, залитые светом, тянулись по обе стороны от портика, на котором в черной гранитной плите было вырезано название здания.

Я вышла из машины, держа в руках бутылку шампанского, извлеченную из холодильника, и задрала голову, рассматривая дом. В каждой квартире был большой панорамный балкон, и мой взгляд остановился на том, что был на самом верхнем этаже. Из квартиры Мака лился приветливый желтый свет. С трепещущим сердцем я пересекла тротуар и нажала на кнопку возле стеклянной двери.

Каблуки отстучали отрывистый ритм по полированному камню фойе, и со стенок лифта на меня уставились четыре безумно нервничающих Молли. Все они разом были ошарашены при виде Мака, ожидавшего в коридоре верхнего этажа. Мог ли он не заметить, как я отрабатывала «расслабленную» улыбку, когда открывались двери? Судя по выразительному изгибу его губ, вряд ли.

Он наклонился и по-дружески чмокнул меня в щеку, а прикосновение ладони к моему плечу казалось насмешкой над зарождавшимися фантазиями, которые я позволяла себе по пути сюда.

Дом Мака словно сошел со страниц роскошного журнала, одного из тех престижных изданий, что я могла полистать только в ожидании приема у стоматолога. С первого взгляда было ясно, что шведский мебельный гигант, где я закупала большую часть обстановки для своих комнат, имел мало отношения к дизайну квартиры Мака. Один только диван с кремовой кожаной обивкой, наверное, стоил больше моей зарплаты за полгода, а ореховый пол явно был обязан благородным глянцем вовсе не ламинату. И все же, несмотря на роскошь и изысканность, квартира оставалась уютной, во всяком случае, для мужчины. Если Кэрри и приложила руку к ее интерьеру, то Мак, должно быть, убрал все свидетельства этого после разрыва. «Вот и хорошо», – немного по-детски подумала я.

– Позволите ваше пальто?

Хотя ответ «нет» и не был приемлем, именно так мне и захотелось ответить. Выбранное мною платье просто вопило о свидании, а не об уютном вечере в компании друга, и эта оплошность стала бы очевидна, стоило мне снять пальто. Черные джинсы и мягкая серая меланжевая футболка Мака больше соответствовали случаю, хотя то, как ткань подчеркивала его бицепсы при каждом движении, вызывало неожиданно тревожное чувство.

Он терпеливо ждал с протянутой рукой, и, если не считать ответа, что я замерзла и хотела бы остаться в пальто, у меня не оставалось других вариантов, кроме как снять его. Дрожащими пальцами я с трудом проталкивала пуговицы через петли, которые, казалось, резко уменьшились в размерах после того, как я вышла из дома. Я внимательно наблюдала за лицом Мака в тот момент, когда пальто соскользнуло с моих плеч. Он моргнул, но трудно было сказать, от глубины ли выреза или от вида шрама, который тянулся вдоль него. Я заставила себя выпрямиться во весь рост, чтобы показать, что теперь я буду такой.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал он.

На мгновение на его лице промелькнуло восхищение, которое он, наверное, не хотел бы мне показывать. Оно было столь мимолетно, что я не успела его осознать, прежде чем Мак спрятал его за нейтральной улыбкой.

– Спасибо.

Он принял из моих рук бутылку скромного шампанского из супермаркета с таким восторгом, словно я принесла «Дом Периньон».

– Оставим его до полуночи? – спросил он и ушел на кухню, полную шкафчиков с глянцевыми дверцами, чтобы убрать бутылку в холодильник.

Я кивнула, окидывая взглядом место, которое он называл своим домом.

Студия была настолько просторна, что ее не загромождал даже стоявший в углу кабинетный рояль. Стена из раздвижных стеклянных дверей вела на балкон, и было нетрудно представить себе городские закаты теплыми летними вечерами с бокальчиком вина в руке. Единственное, что тревожило в этом образе, это призрак Кэрри, от которого я никак не могла избавиться.

– У вас из окон потрясающий вид, – произнесла я, зачарованно глядя на огни города, мерцающие внизу, словно лазерное шоу.

– Это была главная причина, почему я выбрал это место, – ответил Мак и рассмеялся. – Хотя по иронии половину прожитого здесь времени я не мог им наслаждаться. Подобный вид не производит впечатления на человека, медленно теряющего зрение.

Мак редко говорил о тех временах, когда падающее зрение постепенно лишала его привычной жизни, отобрав работу, независимость и в конечном итоге девушку. Даже сейчас, когда все это осталось в прошлом, я слышала волнение в его голосе.

Мне никогда и никого не хотелось обнять с такой силой, как Мака в этот момент. На случай, если желание вдруг станет неодолимым, я ушла на другой конец комнаты и остановилась перед современным газовым камином с очень реалистичным пламенем. Мак, должно быть, последовал за мной с бесшумностью вора, потому что я понятия не имела, что он стоит прямо за моей спиной, пока не сделала шаг назад и не умудрилась наступить ему на ногу очень острым каблуком-шпилькой.

– Господи! Мак! Простите! – засуетилась я, услышав, как он приглушенно и не вполне печатно вскрикнул. – Все в порядке? Я вас не ранила?

Инстинктивно я опустилась на колени, чтобы осмотреть рану, словно это был мой ученик, упавший на игровой площадке.

К счастью, следов крови на его сером носке не было видно, но это не значило, что мои каблуки, которые вполне могли сойти за оружие, не оцарапали ему кожу.

– Все в порядке, – ответил он, протягивая мне руку. – Пустяки.

Я взяла его за руку и позволила поднять меня на ноги. В результате мы оказались так близко, что я ощутила тепло его тела под футболкой. С виноватым видом я поспешила отступить за пределы его личного пространства.

– Понятия не имею, почему со мной такое творится, когда вы рядом, – растерянно рассмеялась я. – Хотите верьте, хотите нет, но обычно я не настолько неуклюжая.

– Может быть, из-за меня вы начинаете нервничать?

– Нет. Думаю, не в этом дело, – с трудом ответила я.

Он добродушно пожал плечами и сменил тему, хотя выбранное им направление было почти столь же неловким.

– Что ж, несмотря на пораненную ногу, я хочу сказать, что очень рад, что вы сегодня пришли. Это был очень необычный год, и я не могу себе представить другого человека, вместе с которым я хотел бы его проводить.

Я покраснела и с прямодушием, о котором, наверное, впоследствии мне было суждено пожалеть, ответила:

– Я тоже.

Он прикусил губу, словно пытаясь сдержать следующую фразу, но она все равно сорвалась.

– Я был уверен, что Алекс успеет раньше.

Его замечание оглушило меня, словно взрыв, и я стояла, хватая ртом воздух, как золотая рыбка, пытаясь подобрать ответ и отвергая их один за другим. Я ни на шаг не приблизилась к цели, когда зазвонивший телефон Мака дал мне отсрочку.

Он посмотрел на экран и виновато улыбнулся.

– Извините, Молли. Вы не против, если я отвечу?

Я покачала головой, даже обрадованная этой передышкой.

– Энди! – воскликнул он с такой теплотой в голосе, что я практически ощутила, как температура в комнате поднялась на несколько градусов.

Не желая, чтобы он подумал, будто я подслушиваю, я отошла к окнам и попыталась отвлечься видом на город.

Слова Мака об Алексе прозвучали тревожно сразу по нескольким причинам. Неужели все видели одно и то же? Становилось все труднее скрывать подозрение, что Алекс продолжал искать во мне свою жену. Меня бросило в дрожь, хотя в комнате было тепло. Если это и в самом деле так, то, конечно же, лучшее, что я могла сделать, это просто уйти.

Но поступить так означало утратить контакт не только с Алексом, но и с Коннором. Мысль о том, что я могу больше никогда их не увидеть, наполнила меня иррациональным ужасом. Я прижалась лбом к прохладному оконному стеклу, словно мне понадобился компресс, чтобы унять начинающуюся мигрень.

– С вами все в порядке? – подошел ко мне Мак.

Я изобразила на лице улыбку, прежде чем повернуться к нему.

– Все хорошо.

– Энди передавала привет, – непринужденно сказал он.

– Очень мило с ее стороны, – ответила я, а потом, словно утратив всякую способность фильтровать собственные мысли, ляпнула: – Вообще-то, я думала, что вы будете встречать Новый год вместе.

Мак озадаченно посмотрел на меня.

– Правда? Думаю, это последнее, чего они бы хотели, да и не по мне это – быть третьим лишним.

– Третьим лишним?

– Скотт, ее жених, приехал домой на праздники, и, пока его работа в Японии не завершится, я бы не рискнул посягать на то время, которое они могут провести вместе.

– А… – протянула я, еле скрыв улыбку.

– К тому же, – добавил Мак, – я уже сказал, что именно с вами хотел бы проводить этот год.

На этот раз скрыть улыбку было уже невозможно, поэтому я даже и не пыталась.

– Как насчет того, чтобы помочь мне с ужином? – спросил он, беря в руки большой нож и глядя на него с притворной тревогой. – Насколько безопасен он будет в ваших руках?

Это было как раз то противоядие, в котором я нуждалась.

– Вот и проверим, – ответила я с улыбкой и пошла к нему на кухню. – За дело!

Давно я уже не готовила вместе с кем-то и успела позабыть, как это приятно. Кухня имела удобную планировку, но была компактной, и мы двигались на ней в плавном и непринужденном танце, словно и прежде не раз готовили вдвоем.

Спустя двадцать минут Мак поставил на стол две исходящие паром тарелки пасты, а я следом за ним вынесла вино и бокалы.

– Выглядит чудесно! – объявила я.

Я чувствовала себя членом жюри кулинарного шоу, когда он наблюдал, как я набираю на вилку его фирменное блюдо, спагетти карбонара, в ожидании вердикта. Обычно у меня не возникает проблем с тем, чтобы глотать пищу, но это оказалось на удивление трудно, когда его глаза не отрываясь смотрели на мой рот.

Взяв в руку бокал с вином, я приветственно подняла его.

– Восхитительно!

– В следующий раз будет мой бефстроганов, – объявил он с очень довольным видом.

«В следующий раз». Слова повисли в воздухе. Они звучали как обещание, но я не могла себе представить, чтобы это когда-нибудь сбылось.

Хозяин из Мака был не хуже, чем повар, и, когда от пасты мы перешли к десерту и кофе, разговор лился рекой. Особенно уморительны были его рассказы о студенческих выходках, хоть и трудно было представить ответственного человека, которого я знала, безумным хулиганом, каким он, судя по всему, был пятнадцать лет назад. А еще у меня возникло ощущение, что я попусту растратила многие свои университетские дни в аудиториях и библиотеке.

– Думаю, вам так было суждено, – сказал Мак с веселым блеском в глазах, вставая и начиная собирать тарелки.

– Зато теперь я кажусь такой занудой, – ответила я.

Он был уже на полпути к кухне с целой стопкой посуды, но все же остановился и оглянулся на меня через плечо.

– Уж кем-кем, а занудой вас точно не назвать, Молли Кендалл.

– Может, выберете, какую музыку будем слушать? – предложил Мак, загружая посудомоечную машину.

С бокалом вина в руке я направилась к роскошному музыкальному центру, но необходимость обойти при этом рояль подкинула мне идею получше.

– А может, вы лучше сыграете что-нибудь?

– Сибелиуса? – спросил он с усмешкой, отрываясь от дела. – Его музыка не слишком подходит для праздников.

Я посмотрела на ноты, лежавшие на рояле.

– Может быть, что-нибудь чуть более веселое?

Он улыбнулся в ответ.

– В тумбочке рядом с роялем лежат нотные сборники. Там должно быть несколько джазовых, с песнями, которые, наверное, понравились бы вашему отцу.

У меня вдруг зачесались глаза. Мак помнил о том, что папа любил джаз. Это была такая мелочь, которая не должна была иметь значения… но имела.

Я опустилась на колени перед тумбочкой и начала перебирать разношерстную коллекцию нотных сборников Мака. Мои пальцы ухватились за том со словом «Джаз» на обложке, и тут я заметила кое-что, угнездившееся рядом с книгой. И этому здесь явно было не место.

Судя по лязгу кастрюль и перезвону столовых приборов, Мак был занят на кухне, но это никак не оправдывало того, что я вынула из тумбочки альбом для рисования. В нем явно были не ноты, и меня это совершенно не должно было касаться. И все же желание заглянуть в него было непреодолимым. Я поставила бокал с вином и положила альбом на колени.

«Положи на место. Это личное», – прошептал в голове голос совести. Но что-то не давало мне этого сделать, и это было больше чем просто любопытство.

Едва перевернув первую страницу, я попалась на крючок. Можно было предположить, что Мак, будучи архитектором, умел рисовать, но я и представить себе не могла, что он рисует так хорошо, что у меня перехватило дыхание при виде первого же наброска.

Он был подробен и точен, как фотография… Нет, даже глубже. Никакое количество пикселей не способно было передать выражение глаз Коннора так, как карандаш Мака. Мальчик смотрел на кого-то или на что-то вдалеке с робким намеком на улыбку на губах. Портрет был настолько реалистичен, что я быстро перевернула страницу, словно это был комикс, и на следующей странице улыбка уже проявится вовсю.

Но следующая страница была иной. На ней было изображено множество лиц. Заметнее всего были Джейми и Барбара, но здесь были и Ди с Тоддом, и даже Мэйзи. Не было нужды спрашивать – никто из изображенных не позировал для этих портретов. Они были нарисованы по памяти и с пугающей степенью подробности. У Мака был невероятно острый глаз. Во всяком случае, теперь.

Перевернув следующую страницу, я почувствовала, как участилось дыхание. На этом портрете не было и следа улыбки, но Мак изобразил Алекса искусными штрихами, с душераздирающей остротой передав затравленный вид, который Алекс надеялся скрыть от других. Мои пальцы невольно коснулись контуров его лица, словно поглаживая его.

Я не заметила, что какофония лязгающей посуды смолкла, и понятия не имела, что Мак вышел из кухни и стоит прямо за моей спиной, пока его тень не упала на страницу, с которой смотрело на меня лицо Алекса. Я отдернула руку от рисунка, словно обожглась.

– Я и забыл, что он там лежит.

Голос Мака звучал странно – напряженно, как никогда прежде. Неужели его смутило то, что я нашла альбом?

– Очень хорошие рисунки.

Мак пожал плечами, странно прикрыв глаза.

– А еще есть? – спросила я и перевернула страницу, не дожидаясь ответа.

Показалось, что больше всего на свете Маку хотелось бы вырвать альбом из моих рук, если бы только он мог придумать, как это сделать.

Я понятия не имела, почему это меня так потрясло. Разве не стоило этого ожидать? Особенно если учесть, что все остальные члены нашей группы уже были изображены.

Он изобразил меня такой красавицей, какой, судя по отражению в зеркале, мне никогда не быть. В отличие от остальных, меня Мак рисовал в разных стилях. Меланхоличнее всего я выглядела на рисунках, сделанных углем. Карандашные наброски были точнее и настолько подробны, что на одном из них, где мои глаза были прищурены от солнца, можно было разглядеть каждую ресничку. Я выглядела поистине умиротворенной.

Рисунков со мной было раз в пять больше, чем с остальными, и все же до меня ужасно долго доходило, насколько это странно.

– А почему меня так много? – наивно спросила я, и только увидев, как он стиснул зубы, поняла, что не стоило задавать этот вопрос.

– Ваше лицо очень хорошо подходит для портретов. Углы, линии, черты лица… – Казалось, Маку в этот момент очень хотелось оказаться где-нибудь подальше от этого места. – Вас очень легко рисовать, – заключил он.

Что-то в его взгляде подсказало мне, что не стоит продолжать расспросы, и я не стала.

Я неуклюже попыталась убрать альбом в тумбочку, но он выскользнул из неловких пальцев и упал, открывшись на последней странице. Мак издал странный звук – не совсем смешок, но в нем определенно прозвучала нотка ироничного веселья. На этом рисунке людей не было, но от этого он не казался менее драматичным. Рисунок изображал причал в окружении штормовых волн.

– Где это? – спросила я.

– Как это ни странно, я не знаю, как называется это место, хотя много раз там бывал, – криво усмехнулся Мак.

Я наклонилась, чтобы получше рассмотреть набросок. С одной стороны от причала я различила небольшой парк аттракционов. Мак даже изобразил шпалы миниатюрной железной дороги с одиноким вагоном. Но в центре рисунка был длинный причал, который захлестывали волны, сметавшие все на своем пути.

– Ну и бурю вы нарисовали, – заметила я, перелистнув несколько страниц назад и увидев, что одна и та же сцена изображена несколько раз.

В каждой версии темно-серое небо было расколото иззубренными росчерками молний.

– Самое странное, что всякий раз, когда я там бывал, погода была теплая и спокойная. Сюда я и приезжал во время ночных поездок, когда прошлым летом страдал от бессонницы, – он протянул руку за альбомом, и в этот раз я не стала сопротивляться. – Но в реальности я никогда не видел этот причал таким. Сам не знаю, почему постоянно рисовал шторм.

Я никогда не была из тех девочек, что в школе ходят на свидания с гитаристами. В подростковом возрасте мои парни скорее бы оказались членами математического клуба, чем рок-группы. Даже Том, обожавший петь в ду́ше, никогда не попадал в нужную ноту. Прежде никогда не случалось, чтобы кто-то играл для меня одной. Я понятия не имела, что это может быть так душевно и пронзительно.

Слово «серенада» никогда прежде не появлялось в моем лексиконе, но я не могла придумать другого определения, чтобы описать свои ощущения, когда Мак играл для меня, пока стрелки часов приближались к полуночи. Когда он сел за рояль, я удобно устроилась на диванчике и сбросила туфли. Диван был мягким, как замша, и я свернулась на нем, подогнув под себя ноги, словно довольная кошка.

Лучшее в живой музыке – то, что она волей-неволей прекращает все разговоры, а это было как раз то, что нужно, после неловких моментов, связанных с альбомом, чтобы вечер вернулся в свою колею. И все равно, пока комнату наполняли ритмичные джазовые мелодии, мои мысли все время возвращались к моим портретам. От этих мыслей было трудно избавиться. Неужели я вижу в этом больше, чем есть на самом деле? Может быть, меня и в самом деле проще рисовать, чем остальных?

Где-то между песнями, которые любил папа, и песнями, с которыми Мак познакомил меня в этот вечер, я снова начала расслабляться. Мак играл песни из сборника по очереди, плавно переходя от одной к другой, словно на выступлении в клубе. Я сидела тихо и не прерывала его, пока не затихли последние ноты последней песни, и тогда я, как бы убого это ни выглядело, начала хлопать.

Он улыбнулся и покачал головой, словно говоря, что это были пустяки, но было заметно, что моя реакция его обрадовала. Этот импровизированный концерт продлился почти до двенадцати, и я не могла поверить, что наш совместный вечер почти подошел к концу.

– Хочется крикнуть «Бис!», – сказала я, вставая. – Но это, пожалуй, было бы эгоизмом с моей стороны. Вы, наверное, уже устали играть.

– Пожалуй, я еще могу осилить пару песен, – с улыбкой ответил он, и его пальцы снова с легкостью забегали по клавишам.

Теперь он играл по памяти, без нот, плавно переходя от классики к популярным песням последних десятилетий. Я облокотилась о рояль, зачарованно наблюдая за его руками, на которые он даже не глядел.

– Спасибо, что сыграли для меня, – сказала я, когда он наконец сделал паузу. – Трудно придумать более приятное завершение года, который оказалось так непросто пережить.

Это было довольно значительное преуменьшение.

– Да, в этом году есть свои плюсы и минусы, – согласился Мак, рассеянно наигрывая мелодию и глядя при этом на меня. – Но я не стал бы ничего менять. Хотя… – он замялся. – Хотя временами я жалею, что встретил вас…

Я открыла рот от удивления. Уж таких слов я от него точно не ожидала.

– …Таким вот образом, – быстро добавил он. – Мне жаль, что наше знакомство произошло именно так. Думаю, при иных обстоятельствах все могло бы пойти совсем по-другому.

Было бы нечестно спрашивать, как именно. Казалось, что этот вечер давал шанс поговорить о вещах, о которых мы больше никогда не будем говорить. Я всегда находила взгляд Мака неотразимым, но сколько бы раз ни заглядывала ему в глаза, он ни разу прежде не позволял мне видеть в них то, что могло бы быть. Но теперь я это видела – видела все, чего никогда не будет, и это меня ошеломило.

С бледной улыбкой я отошла от рояля.

– Я воспользуюсь туалетом, с вашего позволения?

Ничто так не убивает красоту момента, как высказанная потребность сходить в туалет. Только я такой потребности не испытывала. Но мне нужно было уединиться в чистом помещении, выложенном белой плиткой, чтобы привести в порядок лихорадочно мечущиеся мысли. Большое зеркало с подсветкой над раковиной показывало, что мои щеки залиты подобающим румянцем. И не из-за вина – из-за Мака. Впервые я позволила себе признать, как сильно он мне нравится. Глядя в сверкающие глаза в зеркале, я медленно покачала головой. Мак провел незыблемую черту дружбы и не собирался ее пересекать.

Я посмотрела на часы. До полуночи оставалось всего десять минут. Мак обещал, что с его балкона откроется лучший вид на городской праздничный фейерверк, но если я задержусь в туалете, то все пропущу.

Когда я вернулась, он все еще сидел за роялем. Услышав мои шаги, он поднял голову, и пальцы тут же перестали наигрывать мелодию. Она была мне смутно знакома, но я успела уловить всего несколько нот. Мелодия предназначалась для него, не для меня. Только когда он раздвинул двери, ведущие на балкон, и вывел меня на прохладный ночной воздух, я узнала песню. «Женщина в красном».

Он принес мое шампанское, с хлопком откупорил его и разлил по бокалам. Снизу до нас доносился шум толпы, собравшейся посмотреть фейерверк.

– Я не хотел поставить вас в неловкое положение своими словами.

– Этого не случилось, – повернулась я к нему.

– Я просто хотел, чтобы вы знали: если бы все было иначе, если бы не было людей, которым мои действия могут причинить боль…

Я кивнула. Я это понимала. В самом деле понимала.

– Теперь нам трудно будет поддерживать отношения? – тихо спросил Мак.

Я улыбнулась, желая стереть с его лица тревогу.

– Нет. Что происходит на балконе, остается на балконе.

Он улыбнулся мне с такой нежностью, что холодный декабрьский воздух, казалось, перестал пощипывать мои голые плечи.

– В таком случае, – хрипло ответил он, – сейчас я скажу то, чего, наверное, не должен говорить.

Голоса на улице становились все более взволнованными.

– Я хочу поцеловать вас, Молли. Кажется, никогда в жизни я никого так сильно не хотел поцеловать. Но это нечестно. И я даже не знаю, хотите ли вы этого, – он посмотрел на часы. – Уже почти полночь. Поэтому, если вы этого не хотите, скажите прежде, чем пробьют часы.

Секунды улетали одна за другой, и все же, как это ни странно, казалось, что время замерло. На улице и на балконах под нами хор голосов начал отсчет: «Десять! Девять! Восемь!..»

Когда они дошли до семи, я больше не могла сдержаться. В поразившим меня саму пылом я вскинула руки и притянула его лицо к своему.

Я так и не увидела фейерверка. Во всяком случае, того, который озарил полуночное небо. Но он все равно не шел ни в какое сравнение с тем, который озарил мое новое сердце.

– Кажется, это ваше.

Алекс автоматически протянул руку, ожидая, что пожилой сосед передаст ему доставленное по ошибке письмо или посылку, но замер, увидев свисающий с артритного пальца Гордона Графтона маленький пластиковый пакетик.

– Э… Не думаю, что это мое, – с любезной улыбкой произнес Алекс.

В ответ Гордон шагнул вперед, переступив порог открытой двери.

– Полагаю, все же ваше.

Чтобы ублажить старика, Алекс наклонился пониже, чтобы рассмотреть пакетик.

– Нет, это точно не мое. Кстати, что это?

Вечно хмурое выражение, не сходившее с лица соседа последние два года, стало еще более мрачным.

– Это фекалии, молодой человек. Экскременты, какашки, гов…

– Довольно, – прервал его Алекс, предостерегающе подняв руку и беспокойно оглянувшись через плечо.

Он был обеими руками за расширение словарного запаса Коннора, но не таким же образом!

Алекс посмотрел на пакетик с куда большим отвращением, когда узнал о его содержимом.

– И почему вы считаете, что это имеет к нам какое-то отношение?

– У вас ведь есть кошка, верно? Вы ее недавно завели.

Алекс недоверчиво покачал головой. «Будь добрее к нему, – представил он себе голос Лизы. – Это просто одинокий старик, сам не свой с тех пор, как умерла Элси». Он перевел дух. Лиза всегда относилась к брюзгливому соседу намного терпимее, чем он сам. Но все же, в каком-то смысле, он стал лучше понимать Гордона с тех пор, как сам оказался в его положении. Почти. Но пышущие яростью слезящиеся глаза Гордона давали Алексу ясно понять, что сейчас явно неподходящий момент, чтобы завязывать дружбу.

– Верно, мы недавно завели котенка… – подтвердил он, задавшись вопросом, не доходит ли стремление Гордона заботиться о благополучии соседей до того, чтобы шпионить за ними в подзорную трубу.

– Ну вот и держите, – торжествующе перебил его Гордон, роняя пакетик на коврик прямо к босым ногам Алекса.

Алекс услышал звук открывающейся кухонной двери и понял, что Коннор вот-вот присоединится к нему. Поэтому ответил намного мягче, чем собирался.

– Хотя у нас и есть кошечка, Гордон, боюсь, содержимое этого прекрасного пакетика не имеет к ней никакого отношения. Она еще слишком мала, чтобы выходить на улицу, и пользуется лотком у задней двери.

Ноздри Гордона раздулись с такой силой, что количество лопнувших капилляров, окружавших их, рисковало вырасти многократно.

– Как бы не так! Вы ведь открываете окна, верно? Даже зимой?

Алекс подумал, что старику не помешало бы увлечься картами, или боулингом, или еще чем-нибудь. У него явно было чересчур много свободного времени, которое ему не на что было тратить, кроме слежки за соседями. И сейчас старика понесло.

– Все же яснее ясного! Ваше животное удрало через окно, перебежало дорогу и нагадило в мои цикламены, а потом снова убежало домой.

– Луна бы этого не сделала, – тихо ответил детский голос из-за бедра Алекса. – Она бы слишком испугалась дороги.

Алекс положил ладонь на плечо Коннора и прижал его поближе к себе. Мальчик дрожал.

– Я все же уверен, что это была другая кошка, Гордон, – сказал Алекс, стараясь быть по-соседски дружелюбным, как того хотела бы Лиза, и наклонился, чтобы поднять пакетик с пола. – Но я с радостью выкину это в свое мусорное ведро, раз вы об этом просите.

Гордон Графтон недовольно фыркнул.

– Это ваша кошка. Больше на нашей улице их ни у кого нет.

Алекс не видел смысла говорить о том, что кошки любят бродить, где им вздумается. Пушистая задница вполне могла обитать за много кварталов от них.

– А вы когда-нибудь видели Луну в своем саду? – задал он резонный вопрос.

Гордон рыкнул, словно разъяренный бульдог, что Алекс воспринял как отрицательный ответ.

– Полагаю, мне просто придется вам это доказать, – проворчал сосед. – Я установлю камеру и поймаю ваше животное за осквернением моих клумб. А пока прошу вас присматривать за ним как следует.

Алекс чувствовал, что последние ниточки терпения грозят вот-вот лопнуть.

– Гордон, поступайте, как считаете нужным, – произнес он с улыбкой, которая не могла выглядеть более натянутой.

С этими словами он шагнул назад и решительно закрыл дверь.

– Почему мистер Графтон так злится на Луну? Она же ничего не сделала.

Алекс присел на корточки и с ужасом увидел слезы в глазах Коннора. Его сын явно испугался, что ворчливый сосед что-нибудь сделает с его любимицей. «Только через мой труп!» – решительно сказал себе Алекс, вдруг превратившись в самого рьяного кошатника на Земле.

– Я знаю, что она не виновата, чемпион. Мистер Графтон просто…

«Жалкий старый ублюдок?» – при этой немилосердной мысли Алекс прикусил губу.

– …Он просто растерян и опечален. Он скучает по своей жене. Ты ведь помнишь Элси? Она пекла те вкусные шоколадные пирожные, которые ты так любил.

Коннор печально кивнул.

– Так вот, Гордон печалится, что Элси умерла. И из-за тоски по жене он стал несчастным и немного злым.

Они ходили по самому краешку темы, которой обычно избегали в своих разговорах. Алекс затаил дыхание, ожидая, что Коннор скажет что-нибудь о Лизе.

– Луна ходит только в лоток, – упрямо повторил Коннор.

Алекс выпрямился и взъерошил волосы сына, понимая: только что он мог упустить очень важную возможность. Он подумал, можно ли еще повернуть разговор в другом направлении, когда снова раздался звонок в дверь. Он вздохнул, готовясь к новой перепалке с соседом, который, наверное, вспомнил еще какую-нибудь обиду.

– Да, Гордон? – спросил он, распахнув дверь, и обнаружил, что на этот раз на его пороге стоит не Гордон, а почтальон.

Улыбка на губах Алекса стала более искренней.

– У меня тут в ваш почтовый ящик все не влезет, – бодро объявил почтальон, передавая целую охапку почты.

– Спасибо! – ответил Алекс, принимая эту передачу с большей охотой, чем предыдущую.

Он стоял на коврике перед дверью, просматривая почту. По большей части это были счета или рекламные проспекты, за исключением послания, оказавшегося в самом низу стопки. «Вот так всегда – стоит тебе снова начать жить, собирая себя по кусочкам, как одно-единственное дурацкое, сгенерированное компьютером послание снова отправляет тебя в бездну скорби», – подумал он.

Сколько лет должно пройти, чтобы письмо, адресованное Лизе, не отзывалось в нем резкой болью, словно от удара ножом в живот? И это была не какая-нибудь старая рекламная листовка. Разве никто в организации не знал о произошедшем? Должен же был кто-то сообщить им о трагедии, произошедшей с одним из основных докладчиков по пути на это же самое мероприятие год назад? Он с горечью уставился на цветастое приглашение, не подозревая, что Коннор разглядывает его с интересом.

– Что это? – спросил он у Алекса, не сводя глаз с потрясающего изображения солнечного затмения, которое организаторы решили использовать в этом году для рекламы своего мероприятия.

– Ерунда, – ответил Алекс, морщась от боли при виде открытки, приглашавшей его погибшую жену на ежегодную Астрономическую выставку. – Просто реклама…

Он смял кусочек картона одной рукой и швырнул его в мусорную корзину.

Если бы он знал, как все обернется, то лучше бы этого не делал.

Держать его за руку казалось так естественно. Хотя его хватка была чересчур крепкой, словно он боялся меня потерять. Я поклялась, что этого никогда не случится.

– Тебе весело?

Коннор робко улыбнулся. Он не был уверен, что это вообще разрешено, не говоря уже о том, чтобы самому признаться в этом.

– Думаю, да, – осторожно ответил он.

Пока и этого было достаточно.

– Что хочешь делать дальше?

Он поглядел по сторонам, не задержав взгляда ни на машинках, которые бы, уверена, выбрали все дети в моем классе, ни на причудливой карусели, кружившей под завлекающую музыку.

– Не знаю.

Несмотря на предчувствие приближающегося снегопада, в парке аттракционов было на удивление людно. Это было популярное место отдыха во время февральских каникул, хотя я и не планировала здесь быть.

Ветер был кусачий, и я дрожала, несмотря на толстое пальто и пышный шерстяной шарф. Эффект выпитого утром парацетамола постепенно ослабевал, и начала возвращаться мстительная боль. Подхватить болячку на каникулах – вот и все, что нужно знать о моей везучести.

Я бы ответила сегодня отказом, зная, что Алекс не оценит, если я заражу простудой или гриппом его или Коннора. Но вчера он позвонил в таком отчаянии, что я не могла и подумать о том, чтобы отказать.

– Это всего на несколько часов, – обещал он по телефону. – На четыре – максимум.

– Конечно, не беспокойтесь. У меня все равно не было никаких планов на завтра.

«Если не считать плана свернуться калачиком под одеялом на диване, запасшись средствами от простуды», – про себя добавила я.

– Вы меня спасаете, Молли! Тодд и Ди уехали в отпуск, и я не знаю, кого еще попросить. Даже выразить не могу, насколько я вам благодарен.

Он продолжал благодарить меня и тогда, когда сегодня я появилась на его пороге с полной сумкой книг и игр, которые, как мне казалось, могли понравиться Коннору. Не прошло и нескольких минут, как стало ясно, что это не понадобится. Едва за мной закрылась дверь, как Коннор настойчиво потянул меня за руку, отчаянно желая поскорее познакомить с комочком белого пуха, свернувшимся на лежанке в углу кухни. Крошечная кошечка сумела совершить чудо, не удававшееся никому: она снова сделала Коннора счастливым. Когда он опустился на пол и начал нежно гладить котенка, я впервые увидела обыкновенного маленького мальчика, а не измученную душу, несущую на своих плечах всю тяжесть бытия. Я про себя возблагодарила Барбару, оказавшуюся мудрейшей из женщин.

– О… Вижу, вы уже познакомились с новым членом нашего семейства, – заметил Алекс, входя на кухню с пальто, перекинутым через руку.

В деловом костюме он выглядел совсем иначе. «Красавец. Просто красавец, – сказала я себе. – Ладно, уж думать-то так тебе никто не запрещает».

– Выглядите очень… нарядно, – в последний момент я заменила слово и внутренне содрогнулась.

Нарядно? Прозвучало так, будто я сошла со страниц романа Джейн Остин. Судя по блеску в глазах, Алекс тоже так решил. Мы встретились впервые за почти восемь недель, и, что бы я ни чувствовала по отношению к Маку, я ощутила некое… притяжение, увидев Алекса в темно-сером костюме и при галстуке. Да и мои ли это чувства? Сердце странно затрепетало, и меня охватило ощущение дежавю. Ненадежная память подсказала, что я уже видела Алекса таким, в этой самой кухне, хотя я точно знала, что этого никогда не было.

– Сегодняшний день может стать очень важным для нашей компании. Я обхаживал этого клиента несколько месяцев, и вдруг они согласились встретиться со мной, но только если встреча состоится сегодня.

– Все в порядке, Алекс, – я посмотрела на Коннора и подмигнула ему. – Вообще-то, я даже рада, что вы обратились ко мне, потому что Барбара уже давно рассказала мне о Луне, и мне не терпелось ее увидеть.

– Что ж вы раньше не сказали? Вы всегда желанный гость в нашем доме.

Мы встретились взглядами поверх склоненной головы Коннора, молча подтверждая, что это не совсем так. Неделями мы оба робко пытались заделать пробоину в нашей дружбе, ни разу не упомянув о неосмотрительном поступке, который к этому привел. После поцелуя-которого-не-было прошла уже целая вечность, но он все еще отбрасывал гнетущую тень. Он должен был позабыться, вытесненный самым настоящим поцелуем с Маком в новогоднюю ночь. Тайные поцелуи – краткие мгновения безумия, угрожающие дружбе, но никак не идущие из памяти.

Поцеловала бы я Мака в тот миг, когда один год сменялся другим, если бы знала, что это ничего не изменит? Если была бы без тени сомнения уверена, что, каким бы сильным ни было влечение, его мотивы сохранить чисто платонические отношения сильнее?

«Может быть, он не хочет рисковать связываться с человеком, который может не состариться вместе с ним?» – предположила я в разговоре с Кирой.

«Если этот тип настолько мелочен, то тебе и не нужен», – с пылом и негодованием ответила она.

Вот только он был мне нужен. Очень нужен.

Я переставала набирать его номер на последней цифре чаще, чем хотела бы признать. Я даже больше не знала, что меня удерживает. Это была не гордость, потому что ею я бы пожертвовала, не моргнув и глазом. Нет, я скорее боялась, что, если начну слишком сильно наседать на Мака, он полностью отстранится, и не только от меня, но и от Алекса и остальных. Я не хотела оказаться виноватой в разрыве нашей связи, особенно зная, как много она для всех значит.

Но хотя бы, наконец, мы с Алексом вернулись к тому состоянию, в котором находились, пока едва все не угробили. Я была так рада снова увидеть его и Коннора, что еще сильнее преисполнилась решимости никогда больше не ставить под угрозу наши взаимоотношения. Именно эта решимость заставила меня сразу же ответить «да», когда он попросил меня сегодня присмотреть за Коннором, хоть я и неважно себя чувствовала.

– Мы сегодня собирались пойти в парк аттракционов, – пробормотал Коннор, обращаясь к кошечке, которой, судя по виду, не было до этого никакого дела.

Никто так не умеет давить на чувство вины, как семилетки.

– Я помню, что обещал, – горько ответил Алекс. – Но, боюсь, я не успею вовремя вернуться.

– Может быть, в другой день сходите? – прощебетала я.

Уничтожающий взгляд – еще одно оружие, которым маленькие дети владеют мастерски.

– Сегодня – последний день работы парка.

– Тогда… У меня есть идея. Почему бы нам с тобой не пойти вместе, а твой папа встретится там с нами, когда освободится?

Отец и сын повернулись ко мне так синхронно, что это выглядело почти смешно.

Неужели я переступила черту? Наверное, стоило сначала поговорить с Алексом, прежде чем перекраивать его день так, будто имею на это полное право.

– Я не осмелился бы вас об этом просить, Молли.

Из Алекса, наверное, получился бы отличный игрок в покер, потому что я понятия не имела, счел ли он мое предложение отличным или ужасным. Его лицо не выдавало ничего.

– Вы и не просили. Я сама вызвалась, – напомнила я. – Я уже несколько лет не бывала на аттракционах. Думаю, будет весело.

И было весело. Во всяком случае, до тех пор, пока я опять не почувствовала себя плохо. В тот день в парке аттракционов я узнала несколько новых вещей. Я обнаружила, что сбить кокос с деревянного шеста намного сложнее, чем кажется. Их что, на суперклей приклеивают? Я выяснила, что неважно, сколько лотерейных билетов ты покупаешь, – призом всегда окажется дешевая пластиковая игрушка. Но самое важное: я узнала, насколько это иное ощущение – отвечать за одного малыша, а не за целый класс.

Я так и не поняла, когда это произошло. Наверное, когда я смотрела, как он поглощает облако розовой сахарной ваты, или когда почувствовала, как он дергает меня за рукав, потому что не поспевает за мной, или когда он развернул последний приз, выигранный в лотерею, и с застенчивой улыбкой протянул его мне. Из всех моментов, которые запомнились мне в тот день, именно тогда, когда он надел мне на запястье дешевый пластмассовый браслет с цветочками, я наконец призналась себе самой: я влюбилась. И не в Алекса, и даже не в Мака. В Коннора. Мои чувства к нему были так сильны, что казалось, будто они всегда были со мной, дремали в глубине души и ждали возможности вырваться на свободу.

Осознание тревожило меня не меньше, чем удивляло. Это был не мой ребенок, хотя сердце мучительно оспаривало этот факт. Мое место могло быть разве что на периферии его жизни, но вдруг этого оказалось недостаточно. Слишком мало.

Я стояла рядом с каруселькой, на которой Коннор счастливо катался медленными кругами, и ощутила холодок, никак не связанный со снижением температуры. Я была неотличима от родителей. Махала рукой, когда махали они, улыбалась и радостно кричала, когда наши маленькие подопечные подъезжали поближе, но все же оставалась лишь самозванкой, прикидывающейся другим человеком, которого никогда не смогу заменить.

– Держись крепче! – кричала стоявшая рядом мамочка маленькому сыну всякий раз, когда он проезжал мимо.

– Ну как можно за них не беспокоиться? – обратилась она ко мне с нервным смешком, словно я могла ее за это осуждать.

Она вполне естественно полагала, что мы с ней принадлежим к одному множеству. Мне даже не пришло в голову ее поправить.

– Да, это невозможно.

Коннор снова оказался рядом. Его кулачки вцепились в ярко-синюю гриву единорога. Он смеялся, и этот звук был настолько непривычен, что мне сразу захотелось сохранить его на память.

– Сколько вашему? – спросила незнакомка, стоявшая рядом.

Грудь как-то не по-хорошему сдавило. Мне никогда не нравилось врать.

– Семь. Коннору семь.

– О! Какое милое имя! Ирландское, да?

Я кивнула и отвернулась чуть в сторону от женщины, похоже, решившей сделать из меня патологическую лгунью. Катание на карусели неожиданно затянулось.

– Молли! – крикнул Коннор, соскальзывая со спины своего волшебного скакуна и бросаясь ко мне.

Я раскрыла объятия, чтобы поймать его, и он снова выкрикнул мое имя. Из-за ветра, криков других пассажиров карусели и громкой музыки прозвучало почти похоже на «Мама».

Я купила пару хот-догов в киоске, но смогла откусить лишь кусочек, прежде чем желудок протестующе заурчал от порции жирного лука. Коннор даже не заметил, как я тайком отправила остальное в мусорный бак.

– Пойдем поглядим на каток? – спросила его, когда он в три укуса поглотил свой обед.

Он осторожно кивнул.

– Все в порядке. Кататься не обязательно, если не хочется. Можем просто посмотреть.

Каток оказался просто удивительным. Он был намного больше, чем я ожидала, и уже полон катающихся, от тех, кто, казалось, вот-вот навернется, до тех, кто запросто мог представить себя восходящей звездой Олимпиады. Подростком я часто ходила на каток недалеко от дома, но, надо признать, не выходила на лед уже больше пятнадцати лет. Удивительно, как шелест коньков по льду пробудил во мне желание присоединиться к катающимся.

Коннор потягивал горячий шоколад, который я ему купила, и увлеченно наблюдал за тем, как дети намного младше него выходят на лед в сопровождении родителей. Я видела, что ему очень хочется попробовать.

Достав из кармана телефон, я перечитала сообщение от Алекса, полученное минут десять назад.

«Совещание еще не закончилось. Прошу прощения. Должен быть с вами примерно через час. Надеюсь, ничего страшного? А.»

В глубине души я понимала, что не следует даже и думать о том, чтобы вывести Коннора на лед без разрешения Алекса. Но захочет ли он, чтобы его отрывали от важного делового совещания вопросом, на который он наверняка ответит согласием? Разве не будет он рад просто узнать, что Коннор заинтересовался чем-то чуть более авантюрным?

Я быстро приняла решение, стараясь не перемудрить, и убрала телефон обратно в карман, так и не набрав сообщение, которое мысленно уже сочинила.

– Хочешь попробовать? – спросила я, кивнув в сторону катка.

Глаза Коннора расширились от удивления, но в них не было страха – только доверие. Сердце чуть сжалось.

– Ты ведь меня не отпустишь, да?

– Никогда, – сказала я. – Обещаю от всего сердца.

При этом я изобразила пальцем невидимый крест на груди.

Нужно было заметить, как он при этом побледнел, но я уже отвернулась, чтобы отыскать взглядом прокат коньков.

Как хорошо все начиналось! Крепко держа Коннора за руки, облаченные в рукавицы, я вывела его на лед.

Мышечная память взялась за дело, едва коньки коснулись льда. Колени сразу чуть согнулись, спина выпрямилась, и я медленно откатилась от края катка. Коннор схватывал на лету, похоже, обладая бо́льшими природными способностями, чем я ожидала. Понадобилась всего пара кругов по катку, чтобы он ослабил хватку, а еще после нескольких кругов он уже держался за меня только одной рукой.

Каток явно был популярным аттракционом, и на нем становилось все многолюднее.

– Еще один кружок, хорошо? – предложила я, с тревогой оглядываясь на большую компанию шумных подростков, вывалившую на лед.

Когда эта компания начала отчаянно носиться среди катающихся, петляя между ними на скорости, которую едва были способны контролировать, взрослые вокруг неодобрительно зацокали. Я взяла Коннора покрепче за руку и прибавила скорости, стараясь найти ближайший выход.

Из громкоговорителей гремела музыка. Наверное, поэтому подростки не слышали тревожных свистков смотрителей катка.

– Эй, помедленнее! – крикнул мужской голос где-то за моей спиной.

Я подтянула Коннора поближе к себе. До ближайшего выхода оставалось всего несколько метров, когда прямо на нас вылетела фигура в черном. Перед глазами все замедлилось, хотя ноги набрали скорость. Но убраться с дороги мы уже никак не успевали, а подросток явно не мог остановиться. Он был уже совсем рядом, надвигаясь с неумолимостью атакующего носорога. Инстинктивно я схватила Коннора за плечи и резко оттолкнула его с дороги. Спустя доли секунды я потеряла равновесие, когда разошедшийся конькобежец влетел мне в ноги.

Я грохнулась на лед, приняв основной удар плечом и бедром. Тут же попыталась встать, но забыла, как меня учили подниматься после падения, и тут же упала, снова приземлившись на бедро. От боли в глазах выступили слезы, но, смахнув их, я принялась оглядываться в поисках Коннора. Сердце замерло на мгновение, когда я не смогла обнаружить мальчика сразу, но потом я увидела, что пара катающихся уже помогла ему подняться и увела со льда.

Сердце, зашедшееся в панике при воспоминании о всевозможных травмах черепа или переломанных позвоночниках, начало потихоньку успокаиваться. Если не считать бледности от потрясения, Коннор на вид совсем не пострадал. Не обращая внимания на боль в бедре, которое, как я предполагала, в этот момент уже начало приобретать интересный оттенок фиолетового, я наконец-то вспомнила, как нужно подниматься на льду. Сначала – на оба колена, потом – на одно, и встать. Юнца, который вызвал столкновение, уже отчитывали смотрители катка, но, как бы мне ни хотелось к ним присоединиться, у меня были другие приоритеты.

– С вами все в порядке? – спросила смотрительница, поспешившая ко мне.

Она положила ладонь на мою руку, но я ее стряхнула.

– Все в порядке. Я просто упала, – сказала я, пытаясь проехать мимо нее.

К моей досаде, она преградила мне путь.

– У нас организован медпункт. Вам нужно пройти осмотр. Вы довольно жестко приложились о лед.

– Со мной все в порядке, – продолжала настаивать я голосом, который звучал на пару градусов холоднее поверхности, на которой мы стояли.

– Да. Но наша страховка предусматривает…

Я попыталась пробиться мимо нее, что было совсем на меня не похоже, и это поразило даже меня саму.

– Я не собираюсь судиться ни с вами, ни с парком, ни с кем-либо еще. В худшем случае там всего парочка синяков.

Эти слова ее все равно не убедили, и тут последние ниточки моего терпения лопнули, словно кусок резины. Мой голос достиг уровня громкости, которого достигал крайне редко.

– Дайте мне уже пройти! Пустите меня к сыну!

Мы обе были в шоке. Она – от моей реакции, я – от того, что только что сказала.

Она выразительно пожала плечами и отъехала в сторону. Было слышно, как она что-то недовольно бормотала за моей спиной, но меня интересовало только одно.

– С тобой все в порядке, Коннор? Не ушибся при падении?

Добрая пара, которая помогала ему подняться, отошла, и Коннор устремился ко мне, словно ракета. Он вскинул руку и обхватил меня, прижавшись изо всех сил к ушибленному бедру. Я даже почти и не почувствовала.

– Я думал, ты умерла! – его вскрик перешел в душераздирающий плач.

Помогшая ему пара рассмеялась, но тут же умолкла, заметив, что я к ним не присоединилась. Я заметила, как они удивленно переглянулись, но меня интересовал только Коннор.

– Просто упала немного, – сказала я, намеренно сводя к пустяку самое жесткое падение на льду, которое только со мной случалось. – Такое случается, когда катаешься на коньках. Нужно просто встать на ноги и не брать в голову. Иначе больше никогда не выйдешь на лед.

– Нам ведь не обязательно снова выходить? – опасливо спросил Коннор.

На этот раз я рассмеялась.

– Нет, не обязательно. На сегодня хватит, малыш.

Я не забыла поблагодарить пару, которая помогла Коннору, а они продолжили играть роль добрых самаритян, вернув за нас коньки в прокат и принеся обувь. Мне едва хватило сил наклониться и застегнуть сапоги, и к тому времени, когда с этим было покончено, я снова взмокла и еле стояла на ногах. С тоской я подумала о пачке парацетамола, лежащей в бардачке машины, куда я сейчас добраться не могла.

Я медленно распрямилась, морщась от боли, и с удивлением увидела, что Коннор, хоть и надел кроссовки на ноги, не завязал шнурки.

– Ты мне не поможешь?

Нахмурившись, я присела перед ним. Он что, не умеет сам? Большинство детей в его возрасте уже должны обладать необходимыми навыками. Пожав плечами, я надежно завязала шнурки, прервавшись на половине, чтобы утереть со лба липкий пот. Меня бросило в жар.

– Может, вернемся в машину и подождем твоего папу? – предложила я.

Судя по бледному усталому лицу Коннора, ему тоже хватило аттракционов на сегодня. Значит, нас уже двое.

В парке стало более людно. Семьи с маленькими детьми начали уходить, и им на смену быстро являлись компании подростков. Крепко держа Коннора за руку, я притянула его поближе, морщась всякий раз, когда он на ходу врезался в мое ушибленное бедро. Мы остановились и поменялись местами, чтобы он мог идти с другой стороны, но, когда я взяла его за другую руку, мальчик вскрикнул от боли.

– Что такое? Что случилось? – спросила я, ощутив панику в собственном голосе.

– Рука болит, – признался он.

Мы вышли из быстрого потока пешеходов, и я протянула ему руку ладонью вверх.

– Покажешь?

Он еще не успел медленно поднять руку, как я поняла: что-то сломано. Я попыталась не показать, что потрясена, но он, кажется, все равно заметил.

– Коннор… Что же ты сразу не сказал?

– Прости, – пролепетал он сквозь слезы. – Я не хотел, чтобы ты ругалась. Не хотел, чтобы ты сказала, что мы больше не сможем вместе гулять.

Я покачала головой, на мгновение лишившись дара речи. Неужели он в самом деле так боялся потерять еще кого-нибудь в своей жизни, что был скорее готов молча терпеть перелом, чем рискнуть? Какие же муки пришлось вытерпеть этому чудесному малышу, чтобы дойти до такого?

Он был напуган, и теперь, зная причину, я понимала, почему он так бледен. Присев на корточки перед ним, я не стала его обнимать только из страха задеть травмированную руку.

Протянув руку, я очень осторожно утерла слезы с его щек.

– Во-первых, ты не можешь сказать или сделать ничего такого, чтобы потерять меня. Я всегда буду рядом, всегда буду твоим другом, пока ты этого хочешь, – при этих словах его взгляд стал чуть менее тревожным. – А во-вторых, ты должен говорить взрослым, когда у тебя болит. Здесь… – я указала на его запястье. – Или здесь… – я слегка коснулась его лба. – Или здесь, – закончила я, указав пальцем на его сердце.

Его медленный кивок был полон страдания, которого не должен познать ни один ребенок.

– Извини, – снова сказал он.

– Ничего страшного, милый. Но нужно отвезти тебя в больницу, чтобы тебе вылечили руку.

И без того бледный как привидение Коннор вдруг побелел еще сильнее и энергично замотал головой, и мне понадобилось больше времени, чем следовало, чтобы понять, что именно слово «больница» вызвало такую реакцию. О больницах Коннор знал только то, что его мать однажды попала в нее и больше не вышла.

Помня о его травме и не обращая внимания на собственные, я наклонилась и подняла его на руки. Он вцепился в меня, словно детеныш обезьяны, обхватив ногами талию, а здоровой рукой обвив шею. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но выпустить его из рук я смогла бы только в том случае, если бы колени подогнулись и я рухнула на землю. Постепенно, черпая силы из запасов, о которых и сама не подозревала, я быстро пошла, а потом и побежала в сторону стоянки.

За несколько часов, прошедших с нашего приезда, стоянка заполнилась. В быстро сгущающихся сумерках я видела лишь море машин. Рассматривая ряды автомобилей и силясь вспомнить, где припарковалась, я почувствовала первые признаки паники. Коннор тихонько хныкал мне в шею, и я чувствовала, как его слезы стекают по ключице.

Я всегда считала, что неплохо справляюсь с критическими ситуациями, но отсроченный шок превратил меня в совершенно неловкое и бесполезное создание. Я поняла, что не должна никуда везти Коннора, не рассказав сначала Алексу, что случилось.

Стараясь не причинить мальчику боль, я высвободила одну руку и полезла в задний карман джинсов за телефоном. Мой разочарованный стон на секунду заглушил плач Коннора. Экран не просто треснул. Он был разбит вдребезги, словно по нему потоптался какой-то злой великан. Включать его было бесполезно, но я все равно попыталась. Ничего. Хотя в голове и звучал успокаивающий голос, призывающий не паниковать, я, похоже, вполне успешно его игнорировала.

– Что случилось? – закричал Коннор, которому мое отчаяние передалось словно вирус.

– Ничего страшного, милый. Просто придется позвонить твоему папе уже после того, как мы приедем в больницу. Ничего страшного, – добавила я, снова принимаясь за поиски машины.

Под тихие всхлипы Коннора я быстрым шагом обходила один ряд машин за другим. Шов на боку натер кожу так, что казалось, будто меня ударили ножом. Жгучие соленые слезы затуманивали взгляд. Где же, черт возьми, моя машина?! И тут в двух рядах я увидела наконец фары, моргнувшие в ответ на нажатие кнопки брелока. Не раздумывая я бросилась к машине, и вдруг меня ослепил свет других фар. Я замерла в их лучах, словно перепуганный кролик, и стоянка наполнилась визгом тормозов. Меня так колотило от осознания, что мы чуть не попали под машину, что я не сразу поняла, что водитель выскочил и побежал к нам.

– Молли! Что случилось? Что с вами?

Голос Алекса звенел от тревоги, и я никак не могла его в этом винить. Он доверил свое бесценное чадо мне, а через несколько часов застал меня с раненым малышом на руках, бегающей по стоянке, как сумасшедшая. Мне и золотую рыбку нельзя доверить, не то что ребенка!

– Молли? – снова спросил Алекс, уже направляя нас к своей машине.

Я быстро объяснила, что произошло на катке, и приготовилась к заслуженной выволочке.

– Садитесь в машину, – только и сказал он напряженно, но сдержанно.

Я осторожно села на заднее сиденье вместе с Коннором, словно прилипшим ко мне. Алекс каким-то образом умудрился пристегнуть ремнем нас обоих. Хотя он и был осторожен, Коннор неизбежно вскрикнул от боли. Запоздало я вспомнила уроки первой медицинской помощи: не перемещай пострадавшего.

– Может, скорую вызвать? – с тревогой спросила я.

Лицо Алекса превратилось в маску, не показывающую ни малейших признаков эмоций.

– Нет. Я быстрее довезу.

Он запрыгнул обратно в машину с ловкостью водителя, покидающего место преступления, и завел двигатель, еще не успев захлопнуть дверь.

– Только держи его крепче, пожалуйста. Береги его.

Я кивнула и увидела собственное бледное, заплаканное отражение в зеркале заднего вида. Меня не нужно было просить дважды.

Я вовсе не собиралась вводить в заблуждение работников больницы, но, словно актер, постоянно забывающий текст, всякий раз забывала поправить ошибочное предположение, что я – мать Коннора.

Нужно было сказать об этом женщине в регистратуре, которая была очень удивлена, когда я не смогла ответить почти ни на один вопрос о предыдущих медицинских проблемах Коннора. После пятого повтора фраза «отец должен знать» стала звучать совсем неубедительно.

Мне определенно нужно было сказать об этом врачу приемного отделения, которая успокаивала меня словами: «Родителям всегда тяжелее, чем детям». Но, поскольку Алекс еще не успел к нам присоединиться, я побоялась, что руку Коннора не станут осматривать в отсутствие родителей. Я подумала, будет ли считаться ложью, если я просто не стану ничего говорить, и решила, что даже если и так, то от этого обмана я не умру.

Нас попросили вернуться в приемную и ждать, когда нас вызовут на рентген. Коннор сидел рядом со мной, словно раненый солдат с рукой на временной перевязи. Я постоянно косилась в сторону входной двери. Где же Алекс? Как можно так долго ставить машину на стоянку? Я потянулась к телефону, но вспомнила, что падение превратило его в бесполезный хлам.

Я привыкла к больницам, сбившись со счета, сколько раз приходилось там бывать с тех пор, как я заболела. Но я и не думала, что в больнице может быть так жарко. Даже без пальто казалось, что я вот-вот сварюсь, сидя на неудобном пластмассовом стуле. Пот стекал по спине быстрее, чем дождевые капли по стеклу, и было невозможно понять, дрожу ли я от тревоги или от лихорадки.

– Коннор Стивенс? – вызвала женщина, читая имя по карточке, которую держала в руках.

Я вскочила слишком быстро. Закружилась голова, и показалось, что я сейчас упаду в обморок. «Даже не думай», – предупредила я собственное коварное тело.

– Здесь, – ответила я женщине в коротком халате с надписью «Рентгенология».

Мы последовали за ней к лифтам после того, как регистратор заверила меня, что направит «мужа» следом, как только он придет. Я нервно покосилась на Коннора, который наверняка слышал каждый раз, когда я не исправляла ошибку. Он тревожно посмотрел на меня и протянул здоровую руку, когда мы вошли в лифт.

– Твоя мама сможет зайти в кабинет вместе с тобой, когда мы будем делать снимок твоей бедной ручки, – мягко сказала женщина из рентгенологии.

Взгляд Коннора заметался между мной и нею. Я затаила дыхание, ожидая, что он поправит ее, но мальчик ничего не сказал.

Очередной ряд стульев в очередном больничном коридоре. Хоть это и казалось невозможным, но здесь было даже жарче, чем в предыдущем. Дверь перед нами открылась, и вышел врач. Он держал в руках свинцовый фартук, предположительно предназначавшийся мне. Я заметила, как Коннор вытянул шею, пытаясь заглянуть за его спину и рассмотреть аппаратуру в кабинете. Страх покидал его ощутимыми волнами. Моя рука, лежавшая на его плечиках, автоматически напряглась, и я удивилась, обнаружив, что дрожь бьет его даже сильнее, чем меня.

– Можно нам минутку… – начала я, и тут раздался звонок прибывшего лифта.

Алекс вылетел из кабины так, словно нужно было тушить пожар.

– Слава богу! – облегченно выдохнула я. – Где тебя носило?

Даже для моих собственных ушей это было слишком похоже на реакцию рассерженной супруги.

– Какой-то идиот на стоянке въехал прямо в мою машину, – ответил он.

Глаза Коннора расширились от ужаса.

– Со мной все в порядке, – заверил его Алекс, глядя с тревогой на перевязь, на которой висела рука Коннора.

– Боюсь, с пациентом может пройти только один из родителей, – сказал рентгенолог, протягивая защитный фартук в нашу сторону. – Кого ты хочешь взять с собой, юноша? Папу или маму?

Для Коннора это оказалось уже слишком. И кто бы мог его в этом винить? Весь в слезах он посмотрел на меня, потом – на Алекса, а потом выкрикнул слова, резанувшие меня по сердцу, словно нож.

– Она – не моя мама! Я не знаю, куда делась моя мама!

Понадобилось добрых десять минут, прежде чем мы совместными усилиями сумели успокоить Коннора, чтобы отвести его в кабинет. Внутрь с ним пошел Алекс, поскольку, как совершенно точно заметил Коннор, мне там было не место. Пока они вставали, чтобы войти в кабинет, я успела привлечь внимание рентгенолога.

– Здесь есть где-нибудь питьевой фонтанчик? – тихо спросила я.

Напряжение последних нескольких минут ничуть не сбило высокую температуру.

– Вон там, чуть дальше по коридору.

Дождавшись, пока Алекс и Коннор скроются за дверью, я встала. Комната завертелась вокруг меня, словно я оказалась в центрифуге, и лишь через некоторое время все успокоилось. Опираясь одной рукой о стену, чтобы удержать равновесие, я медленно побрела по коридору. Линолеум под ногами, казалось, пузырился и ходил ходуном, словно при землетрясении.

Я сбрызнула лицо водой, и это немного помогло. Потом стала жадно пить из бумажного стаканчика. Издали, словно за несколько миль, донесся плач Коннора. Я обернулась слишком быстро, понимая, что они с Алексом вышли из кабинета, но перед глазами были лишь их расплывчатые очертания, словно в тумане. Я сделала пару нетвердых шагов, и туман нахлынул, окутав меня полностью.

Второй раз за день я упала. Но на этот раз уже не смогла подняться.

Порядок, в котором он совершал телефонные звонки, говорил о многом. Словно в глубине души он понимал, еще до звонка, что последний будет самым важным и трудным. Джейми был в шоке, Барбара впала в панику. Но Мак… Мак… Алекс мог только вспомнить тот ужасный день годом раньше в другой больнице. Он понял, что Мак отреагировал точно так же, как он сам, когда узнал о случившемся с Лизой.

Телефон звонил так долго, что Алекс был уверен: вот-вот включится голосовая почта. Он закрыл глаза и снова увидел тот ужасный миг, когда упала Молли. Хоть он и понимал, что никак не успеет вовремя, но все равно со всех ног бросился к ней по коридору. Она потеряла сознание еще до того, как он успел добежать. Двое врачей, случайно шедших навстречу, уже склонились рядом с ней.

На нетвердых ногах он отошел в сторону, чтобы дать им место, но никак не мог отвести взгляда от ужасающе бледного лица Молли. Врачи забросали его вопросами, но он видел лишь тревогу в их глазах, пока они пытались нащупать пульс. На кошмарное мгновение ему показалось, что пульса нет. Колени начали подгибаться при виде тревожно переглядывающихся врачей.

– Есть! Слабый, нитевидный, но есть…

По коридору уже бежал санитар с каталкой, и Алекс прижался к стене, чтобы пропустить его.

– Вы что-нибудь еще можете нам рассказать? – спросил один из врачей.

– Ее зовут Молли Кендалл, ей тридцать два года. И в апреле прошлого года у нее была пересадка сердца.

– Привет, Алекс. Что стряслось? – Голос Мака рывком вернул его в настоящее.

– Я… Я звоню из больницы…

Алексу показалось, что он услышал, как собеседник резко втянул в себя воздух. Правильно ли он поступает? Тут он решил довериться своей интуиции – Лиза нашла бы это невообразимо смешным.

– Что случилось? – резко переспросил Мак.

В его голосе уже слышался страх, и Алекс по собственному опыту знал, что это означает. Этот страх говорит о неравнодушии к человеку, без которого не представляешь свою жизнь.

– С Молли беда, – сказал Алекс.

– Какая больница?

Алексу показалось, что Мак задавал вопрос уже на бегу. Он постарался как можно более связно сообщить все детали.

– Ее отвезли в реанимацию. Встретимся там.

Они оба повесили трубку, даже не попрощавшись, не желая терять ни секунды.

Алекс не мог мысленно не возвращаться в прошлое, расхаживая по коридору возле палаты интенсивной терапии. В прошлый раз, когда он был в подобном месте и жизнь любимой женщины висела на волоске, все закончилось худшим из кошмаров. Неужели история вот-вот повторится?

Он без сил опустился на ближайший пластмассовый стул и закрыл лицо ладонями. На этот раз все было иначе. Он действительно любил Молли, но это была не та любовь, которая была между ним и Лизой. Почему же он так долго не мог наконец признать, что, хоть сердце женщины, которую он любил, и продолжало биться, эта женщина – не Лиза и никогда не могла ею быть? И что сердце, которое когда-то любило его, теперь принадлежало другому мужчине. Мужчине, который – и Алекс это отчетливо себе представлял – сейчас нарушает все ограничения скорости, чтобы побыстрее оказаться рядом с Молли.

Как же долго Алекс считал, что сердце Лизы вернулось к нему! Но теперь он понял, что это не так. Он осознал, наконец, что оно выжило, чтобы найти новую любовь. Он тихо застонал, потому что все, что он делал прежде, лишь мешало этому случиться. Он видел взаимное влечение между Молли и Маком. Он видел, как Мак смотрит на нее, замечал, как слегка меняется его голос всякий раз, когда он невзначай спрашивал Алекса о Молли. Все признаки были написаны на лице Мака огромными буквами, но Алекс все равно отказывался их замечать. Что-то мешало им соединиться, и Алекс слишком запоздало осознал, что этим «чем-то», скорее всего, был он сам.

Он тревожно посмотрел на часы. Наверное, добрую женщину из рентгенологии, вызвавшуюся немного посидеть с Коннором, уже давно пора сменить. Она позволила Алексу сопроводить Молли в реанимацию, но у него были и другие обязанности, и требовалось расставить приоритеты.

«Еще пять минут, – пообещал он себе. – Если Мак к тому времени не приедет, прости, Молли, но мне придется тебя покинуть». Да и знала ли она, что он здесь? Что он беспокойно расхаживает по коридору у дверей палаты, всякий раз загораясь надеждой при виде выходящего врача, чтобы снова поникнуть, узнав, что новостей нет.

Он услышал Мака раньше, чем увидел. Торопливый топот ног по коридору, вопрос, заданный второпях раскатистым голосом, а потом вдруг резкий скрип двери, открывающейся, чтобы впустить человека, который беспокоился за Молли, наверное, даже больше, чем он сам.

Ни тот ни другой не любили объятий, но на этот раз обнялись по-братски. Когда они наконец расступились, было не совсем ясно, кто из них кого поддерживает.

– Расскажи, что произошло, – попросил Мак.

Он время от времени кивал, слушая, как Алекс делится скудной информацией, которой располагал сам.

– Она считала, что заболевает, – пояснил Алекс, чувствуя себя полным идиотом при виде того, как мрачно кивает Мак.

Он явно знал об отторжении органов больше, чем Алекс.

– Лихорадка и озноб – классические симптомы отторжения. Молли должна была это знать.

Алекс задумался, не хотел ли Мак тем самым сказать, что и он должен был это знать. Если да, то Мак был прав. Он ввел этих четверых в свою жизнь и подружился с каждым из них, но так и не смог переступить через то, почему они встретились. Если бы они были ему так небезразличны, как он утверждал, он должен был заботиться о них так же, как Лиза всегда заботилась о своих друзьях. Он подвел их, их всех, а значит, подвел и Лизу.

– Они говорили, что будут делать? – спросил Мак, указав взглядом на закрытые двери палаты.

Алекс покачал головой.

– Они могут обратить процесс вспять, – сказал Мак. – Если процесс отторжения застать достаточно рано, его можно обратить.

Улыбка Алекса была слишком слаба, чтобы продержаться дольше пары секунд. Судя по виду Молли, когда ее везли в реанимацию, это окно возможностей уже могло закрыться.

– Это я виноват, – с несчастным видом произнес Коннор; его васильковые глаза были полны слез. – Я закричал на Молли, что она не моя мама, и она так расстроилась, что упала.

Алекс проглотил ком размером с мяч для гольфа.

– Нет, милый. Это никак не связано с тем, что ты сказал или сделал. Молли заболела, поэтому и упала. Но сейчас доктора дают ей самое сильное лекарство, чтобы ей снова стало лучше.

Он лгал Коннору и прекрасно понимал возможные последствия этой лжи.

– Мы можем повидать ее? – умолял Коннор. – Я хочу извиниться перед ней.

Алекс прижал Коннора к груди, не забывая о его сломанном запястье, теперь защищенном лонгетом.

– Извини, чемпион, но там, где сейчас лежит Молли, очень строгие правила насчет посещения пациентов детьми.

И даже если бы этих правил не было, он ни за что не позволил бы Коннору увидеть то, что видел он сам, выходя из палаты интенсивной терапии. Полминуты, которые он провел у койки Молли, слишком живо напомнили ему первое посещение Лизы после катастрофы. Он бы никогда не смог подвергнуть этому собственного сына.

– К тому же нам нужно домой, чтобы проведать Луну. Она еще никогда не оставалась одна так надолго.

Алекс с горечью подумал, что нет ничего хорошего в том, чтобы использовать подобный козырь. Но он хотел отвезти Коннора домой, подальше от этого места, где жизнь иногда чудесным образом спасали, а иногда трагически теряли.

Алекс разглядывал противень со сгоревшими дотла кусочками курицы, решая, можно ли что-то из этого спасти. Он был уже на полпути к мусорному ведру, когда раздался звонок в дверь.

На первый взгляд Барбара казалась полностью собранной и спокойной. Но когда она вошла на кухню, Алекс заметил, что ее кардиган застегнут неправильно, а на ногах – разные туфли.

– Надеюсь, вы еще не поели, – сказала она, выставляя на стол накрытое чайным полотенцем блюдо, которое привезла с собой на такси.

– Еще нет, – ответил Алекс, горестно глядя на обугленные останки на противне.

– Вот и хорошо, потому что по какой-то необъяснимой причине я сегодня приготовила просто огромную картофельную запеканку. На одну меня ее слишком много, – она нежно коснулась руки Алекса. – Как чувствовала, – тихо добавила она.

– Спасибо, что так быстро приехали, – улыбнулся он в ответ. – Я вам очень благодарен.

– А где мне еще быть в такой момент? – отмахнулась Барбара.

У Алекса сдавило горло, и он отвернулся к мусорному ведру. Потратив намного больше времени, чем требовалось, чтобы отправить туда остатки курицы, Алекс вновь обернулся.

– Мне казалось, Маку не помешала бы компания в больнице. Или, может быть, мы могли бы сидеть с Молли по очереди.

Барбара кивнула и, даже не спрашивая разрешения, включила духовку и поставила туда блюдо.

– Кто-нибудь уже связался с матерью Молли? Да и как можно отправить сообщение человеку на круизном лайнере?

Алекс тревожно покачал головой.

– Придется сначала узнать детали у Молли, когда она очнется.

Они с Барбарой встретились взглядами, понимая, что в этот момент оба мысленно заменили «когда» на «если».

Алекс потянулся за ключами от машины, лежавшими на кухонном столе, лишь для того, чтобы обнаружить, что Барбара куда расторопнее и сильнее, чем он ожидал от женщины ее возраста.

– И куда это вы собрались? – с вызовом спросила она.

На мгновение Алекс подумал, что, пожалуй, не стоит доверять ей присматривать за Коннором. Разве она забыла, что минуту назад они говорили о том, что он поедет в больницу?

Барбара укоризненно покачала головой.

– Никуда вы не поедете, молодой человек, пока как следует не поедите.

Алекс, который в этот момент чувствовал себя ближе к возрасту Барбары, чем к собственному, все же сумел улыбнуться, услышав обращение «молодой человек». Для женщины, которая никогда не была ни матерью, ни бабушкой, Барбара на удивление легко вжилась в обе роли.

Алекс не отрываясь смотрел на духовку, словно его взгляд мог чуть быстрее разогреть запеканку. Хоть он и ненавидел больницы, ему не терпелось поскорее вернуться.

Тем временем Барбара устроилась как дома, деловито накрывая стол к ужину, а потом подошла к Алексу.

– Уверена, с Молли все будет в порядке, – сказала она, нежно положив ладонь ему на плечо. – Она – боевая девчонка, да и Мак сейчас с ней.

Алекс заморгал, подумав, кто же из них был слепцом на самом деле – он или тот мужчина, что сейчас сидел с Молли.

– Я очень удивился, увидев, как был напуган Мак, когда приехал в больницу, – осторожно произнес он.

– В самом деле? – всего три слова, произнесенные с такой нежностью, пронзили броню Алекса.

Он медленно повернулся к Барбаре.

– Я неправильно его оценил? Я ошибся в Маке?

– Это только тебе знать, Алекс, дорогуша, – сказала Барбара с той мудростью, которой Алекс боялся не достичь никогда. – Мак – тихоня, он не привык показывать свои чувства, как ты.

– Просто всегда казалось, что он ведет себя немного отстраненно, и я никак не мог понять почему.

Голубые глаза Барбары неотрывно смотрели на него в ожидании, что он сам придет к нужному заключению.

– Кажется, я ошибался… Не только насчет Мака. Насчет многих вещей.

Барбара протянула руку и тепло потрепала плечо Алекса.

– Не вини себя так сильно, Алекс. Тебе через многое пришлось пройти.

Чувство вины камнем сдавило грудь.

– Нам всем пришлось, – печально сказал он.

Койка была пуста. Алекс стоял, раскачиваясь на пятках, и резиновые подошвы скрипели по линолеуму. Он огляделся по сторонам, стараясь не поддаваться панике. Это ведь была та самая палата, верно? Да, он запомнил эту пробковую доску с фотографиями пациентов и благодарственными открытками. Это была та самая палата, но койка, которую всего три часа назад занимала Молли, была пуста. Это означало… Неужели она?.. Он был просто не в силах закончить мысль.

Услышав звук открывающейся двери, он обернулся так резко, что закружилась голова.

– Простите… Молодая женщина, которая была здесь, Молли Кендалл… Вы можете сказать, где она?

Сестра посмотрела на него обескураженно, и, заметив собственное отражение в зеркале над раковиной в углу, Алекс понял причину. Он походил на умалишенного. Он постарался замедлить речь и успокоить дыхание. Тревожно колотящееся сердце было ему неподвластно.

– Сегодня здесь лежала Молли Кендалл, а теперь койка пуста. Вы знаете, где она?

– Простите, – виновато посмотрела на него медсестра. – Я только заступила на смену. Сейчас выясню. Подождите здесь, пожалуйста.

Алекс точно знал, почему его попросили остаться в опустевшей палате. Именно так и поступали в подобных местах, когда собирались сообщить дурную весть. Он невольно содрогнулся. Правильно он всю жизнь ненавидел больницы – ничего хорошего здесь никогда не происходит.

Лицо вернувшейся медсестры было до ужаса непроницаемым.

– Молли Кендалл перевели в другую палату отделения.

– Почему?

Сестра наконец улыбнулась.

– Потому что ее состояние улучшилось. Недавно она пришла в сознание, и, хотя она еще очень слаба, врачи довольны первичной реакцией на лечение. Отвести вас к ней?

Он проследовал за медсестрой по коридору, улыбаясь так широко, что, наверное, казалось, что у него все еще не все дома.

– Дверь в конце коридора, – сообщила медсестра и извинилась, откликаясь на зов коллеги.

Из палаты доносился тихий рокот голоса, в котором Алекс узнал голос Мака. Он остановился у входа, скрытый распахнутой дверью. Уже сжав кулак, чтобы постучать по косяку, он замер. Хотя и невозможно было разобрать слова Мака, Алекс слышал тон его голоса. Это звучало интимно, это походило на исповедь, и… Алексу нечего было там делать.

В щель между дверью и косяком он увидел двух человек, которых нечаянно свела друг с другом Лиза. Мак придвинулся как можно ближе к койке Молли. Его голос звучал хрипло, почти неузнаваемо, и было очевидно, что он еле сдерживает слезы. Тут Алекс увидел бледную белую руку с канюлей и трубками. Рука медленно поднялась и погладила Мака по щеке.

Алекс замер, представив, что где-то далеко-далеко одобрительно улыбается Лиза. Он молча развернулся и ушел.

Крик Коннора разнесся по всему дому. Коробка с кошачьим кормом, который Алекс как раз насыпал в миску, выскользнула из его пальцев. Крошечные треугольные гранулы градом застучали по плитке пола.

– Коннор, что случилось?! – крикнул Алекс и выскочил в коридор, не замечая хруста кошачьего корма под ногами.

Ответом послужил лишь новый страдальческий вопль.

Алекс с громким топотом взлетел по лестнице в комнату Коннора, опасаясь худшего. Неужели он упал и снова повредил руку? Днем они ходили на прием к травматологу, и врач заверил, что Коннор на пути к выздоровлению. Но это не спасло Алекса от тревоги по поводу множества возможных осложнений, о которых он имел неосторожность прочитать в Сети.

Вечерело, и в коридоре наверху было темно, но Алекс не стал останавливаться, чтобы включить свет. На миг он решил, что кто-то вломился в дом. В комнате Коннора царил беспорядок. Книги были сброшены с полок и раскиданы по ковру, словно здесь похозяйничал какой-то злой дух. Алекс поспешил перешагнуть через них и подойти к Коннору, стоявшему в печали у окна. Плач перешел в сдавленные всхлипы.

– Что с тобой? Что случилось? – спросил Алекс, оглядывая сына в поисках новых травм. – Все хорошо. Я с тобой, – сказал он, ничего не обнаружив. – Успокойся и скажи, что случилось.

Он присел на корточки перед Коннором – он тысячу раз видел, как это делала Лиза. В ее объятия сын бросился бы сам, но Алексу казалось, что он обнимает крошечный грустный манекен. Лицо Коннора было мокро от слез, и Алекс начал рыться в карманах в поисках платка, который и не рассчитывал там обнаружить.

– Я не могу ее найти, – произнес Коннор в перерыве между всхлипами. – Я везде искал, но не мог найти.

Паника, охватившая Алекса, начала отступать, словно стрелка барометра.

– Что ты потерял? – спросил он, оглядывая комнату, словно место преступления. – Скажи мне, и мы вместе поищем. Я умею находить вещи.

Это была откровенная ложь, которая, несомненно, позабавила бы Лизу. Именно она обычно находила в доме потерявшиеся вещи.

– Красную звезду. Ту, со смешным названием. Мама раньше показывала мне, как ее найти, но теперь я сам не могу вспомнить.

У Алекса все перевернулось внутри.

– Все хорошо. Не расстраивайся. Я помогу тебе ее найти, – сказал он с уверенностью, которую совсем не ощущал.

– Но ты же не знаешь о звездах столько, сколько мама.

Алекс почувствовал, что сдавливает горло.

– Знаю, вы с мамой занимались этим вдвоем, но я могу тебе помочь. Действительно могу. Мама многому меня научила за эти годы.

Коннор с сомнением смотрел, как Алекс раздергивает шторы и открывает окно спальни. На ночном небе не было ни облачка, и Алекс знал, что это хорошо для наблюдения за звездами. Впрочем, по правде говоря, больше он почти ничего и не знал. Он разглядывал мир, в котором чувствовал себя так уютно рядом с Лизой, и чувствовал, что расстояние до нее измеряется в световых годах.

– Нам нужен мамин телескоп, чтобы увидеть эту красную звезду? – спросил Алекс, уже паникуя из-за того, что оказался на полпути к провалу, даже не приступив к делу.

– Нет. Мама просто показывала мне, где искать ее на небе. Но без мамы я не знаю, где ее искать. Я ничего не знаю без мамы.

Беспомощно разглядывая ночное небо, Алекс понимал, что речь шла не просто о том, чтобы найти какую-то звезду со странным названием. Речь шла о том, чтобы не упасть в глазах Коннора. В очередной раз.

Он множество раз пытался гуглить и даже листал книги по астрономии, которые Коннор в расстройстве раскидал по полу.

– Она должна быть где-то здесь, – бормотал он скорее себе самому, чем Коннору. – Ты точно не помнишь, как она называется?

Коннор, безмолвно сидевший в углу комнаты с Луной на руках, печально покачал головой. Алекс сходил в кабинет на верхнем этаже, который они делили с Лизой, и вернулся с охапкой ее учебников по астрономии, но их содержание было так же непостижимо для его ума, как были недостижимы сами звезды. Алекс упорно продирался через текст, время от времени подбегая к окну с открытой книгой или смартфоном в руке, чтобы свериться. Всякий раз Коннор с надеждой поднимал голову лишь для того, чтобы уныло отвернуться, когда Алексу в очередной раз не удавалось отыскать таинственную звезду со «смешным» названием.

– Я найду ее, Коннор. Обязательно найду, – пообещал он, чувствуя в голосе необычную хрипотцу, словно горло стянули колючей проволокой.

Только увидев слезу, упавшую на страницу, которую он пытался расшифровать, Алекс понял, что плачет.

В углу комнаты громко зевнул Коннор, и Алекс, посмотрев на часы, с удивлением обнаружил, что Коннору уже скоро пора спать, а он еще даже не приготовил ужин. Как родитель он потерпел уже столько неудач, что начал сбиваться со счета.

– Прости, чемпион, – сказал он, поднимаясь с пола под протестующий хруст коленей. – Наверное, понадобится больше времени, чем я думал. Но я ее найду.

Коннор, сидевший в углу, скрестив ноги, легко вскочил.

– Мама знает, – сказал он по-прежнему отчаявшимся тоном. – Я попрошу ее снова показать мне, когда она вернется. Это неважно.

Но для Алекса это было важно. Очень важно.

Это оставалось для него важным, пока он наспех готовил ужин из спагетти с каким-то томатным соусом из банки. Это было важно, пока он набирал ванну для Коннора и укладывал его спать с новой порцией извинений. Это было так важно, что на середине автомобильного шоу, которое обычно ему нравилось, он выключил телевизор и решительно поднялся по лестнице.

Он на секунду заглянул к Коннору, который мирно спал под движущейся проекцией звезд из ночника, который он так и не выключил. Алекс посмотрел на галактику на потолке, а потом вернулся к книгам Лизы, которые сложил на ее столе.

То, что ему было нужно, он обнаружил на страницах замусоленной книги, принадлежавшей Лизе, наверное, со времен учебы в университете. Его пульс участился при виде ее почерка на внутренней стороне обложки. Он провел пальцами по выцветшим чернилам фамилии, которую она носила до замужества, а потом просмотрел оглавление книги. На странице его внимание привлекло одно-единственное слово.

– Битлджус – Бетельгейзе… – вырвался из его горла не то смешок, не то всхлип. – Звезда со смешным названием.

Он открыл нужную страницу, на которой оказался не призрак из голливудского фильма, а огненно-красная звезда в тысячу раз больше Солнца. Он прочитал параграф и почувствовал, как в груди облегченно бьется сердце.

Неподготовленному взгляду потребовалось некоторое время, чтобы найти на ночном небе Венеру, которая была отправной точкой. Но, словно она была по-прежнему здесь, помогая ему, Алекс вспомнил, как на одном из первых свиданий попросил Лизу помочь ему найти планету, названную в честь богини любви. Она рассмеялась и поддразнила его, а он просто пожал плечами и поцеловал ее, влюбляясь в нее все сильнее с каждой секундой.

Коннор слишком крепко спал, чтобы тревожить его этим открытием. Это могло подождать. Алекс отбрасывал одинокую тень, стоя у открытого окна, и на губах заиграла легкая улыбка, когда он сумел отыскать сияющую красную точку в небе. Прохладный ветер взъерошил волосы Алекса, и на мгновение у него возникло чувство, что он стоит не один.

– Как думаешь, лучше надеть красивое платье или джинсы с рубашкой? – спросила я, поворачиваясь с вешалками в обеих руках.

Он вальяжно улыбнулся.

– Кажется, ты не у того человека решила спросить. Я бы проголосовал за то, что на тебе прямо сейчас.

Зеркало в спальне отразило мою улыбку, а заодно и наряд. Розовый кружевной лифчик и трусики в тон были откровенными, без малейшей претензии на практичность. Мои отношения с Маком все еще были скорее на стадии сексуального белья, чем трусов в духе Бриджет Джонс.

– Больше тебе скажу, – добавил он, вставая с кровати, чтобы подойти ко мне сзади и обнять за талию. – На мой взгляд, ты даже слишком одета, – он бросил взгляд на часы на туалетном столике. – Как думаешь, у нас еще есть время это как-нибудь исправить?

Желание ленивой змеей медленно разворачивалось внутри меня. Я тоже глянула на часы и покачала головой.

Вздох Мака полностью соответствовал моему разочарованию.

– Значит, потом, – прошептал он мне на ухо и отошел.

Я еле удержалась от соблазна снова прижаться к его телу.

– Приму-ка я душ, – произнес он, направляясь к двери, и, остановившись, с улыбкой добавил: – Пожалуй, холодный.

С улыбкой я села к туалетному столику, чтобы поправить прическу и макияж. Прошло всего семь недель с того дня в больнице, когда между нами все изменилось. Бо́льшую часть этого времени я провела в состоянии изумления от того, как нечто столь новое уже казалось настолько устоявшимся и правильным.

Его лицо было первым, что я увидела, очнувшись в больнице, и, как бы дурацки это ни звучало, в тот момент я поняла, что именно его лицо я хочу видеть всякий раз, открывая глаза в начале нового дня.

– Больше не пугай меня так, – сказал он, и я была потрясена, увидев блестевшие в его глазах слезы. – Прямо сейчас я хочу только одного – чтобы ты сосредоточилась на выздоровлении. Но я хочу, чтобы ты знала – я тебя не покину.

И он сдержал слово. Все пять дней, пока я оставалась в больнице, он приходил всегда, когда были разрешены посещения. Он первым входил в двери, когда они открывались, и его последним выгоняли в конце каждого вечера.

На второй день, когда я почувствовала себя лучше, он взял меня за руку, теперь уже освободившуюся от капельницы, и нежно сжал мою ладонь своими.

– Знаешь, в той старой песне пелось неправильно. Поцелуй – это не просто поцелуй. Иногда это сигнал, показывающий то, что ты слишком боялся признать, – он поднес мою ладонь к своим губам и нежно поцеловал мои пальцы. – С самого новогоднего вечера я пытался держать дистанцию, стараясь дать тебе свободу маневра.

– Знаю, – печально ответила я. – Я думала, это потому, что ты пожалел о произошедшем на балконе.

Он медленно покачал головой, но мне все равно нужно было услышать его слова.

– Я пытался убедить себя, что между нами ничего нет, но с самого начала знал, что лгу самому себе, – сказал он.

– Я думала, ты видишь во мне только друга, – призналась я, не решаясь первой совершить этот прыжок.

– К друзьям не чувствуют того, что я чувствую к тебе, – ответил он, и его замечательные синие глаза уставились на меня. – Я целыми днями пытался доказать себе, что должен отойти в сторону ради Алекса. Вечером я ложился спать, думая, что все сумел обосновать, но по утрам… – его голос затих, и мне вдруг стало трудно дышать. – Но по утрам я всегда просыпался влюбленным в тебя.

– Ты… Ты любишь меня? – спросила я, не веря своим ушам.

Мак пересел на край койки, наклонившись так близко, что, наверное, все мониторы должны были сойти с ума. В любую минуту кто-нибудь мог вбежать в палату с каталкой.

– Я влюбляюсь в тебя, Молли Кендалл. Я влюбляюсь и влюбляюсь в тебя с того самого дня, когда мы познакомились, и знаю, что это будет продолжаться до последнего дня моей жизни. Моя любовь к тебе так сильна, что я представить себе не могу, чтобы когда-нибудь она перестала расти.

Он посмотрел на меня, и все только что сказанное было написано у него на лице. И все равно это никак не укладывалось в моей голове.

– Ничего страшного, если ты этого не чувствуешь… или даже никогда не почувствуешь, – он печально улыбнулся. – Хотя я очень надеюсь, что однажды это случится.

Он умолк, открыв мне свое сердце и душу.

Я очень медленно улыбнулась и кивнула.

– Уже чувствую, – прошептала я. – Мы уже дошли до того момента, когда ты меня поцелуешь?

– Дошли, – ответил он, наклоняясь ко мне.

И вот так все изменилось к лучшему.

– Очень мило, – довольно сказал Мак, когда я спустилась по лестнице сорок минут спустя, одетая в джинсы цвета индиго и строгой белой блузке. Три верхние пуговицы я не стала застегивать, открывая шрам, который больше не было нужды скрывать. Теперь всякий раз при виде него я вспоминала только нежный взгляд Мака в первый раз, когда я лежала обнаженной в его объятиях. Он нагнул голову к длинной красной черте и поцеловал ее едва ли не с благоговением.

– Без этого не было бы тебя, – хрипло сказал он. – Это постоянное напоминание о том, как мне повезло.

Наступил момент озвучить свои опасения.

– Ты же знаешь, что врачи не могут сказать, сколько времени дало мне новое сердце. Если повезет, может быть, лет двадцать пять…

– Кажется, по статистике это тридцать четыре года, – перебил меня Мак; он явно подготовился к разговору. – Я понимаю риски, Молли. Но риски есть во всем, – печально улыбнулся он. – Даже такая невинная мелочь, как поездка в поезде, может быть опасна, – он коснулся обеими ладонями моего лица. – Если все произошедшее чему-то и научило меня, так это тому, что никто из нас не в силах предсказать будущее. Но в одном я точно уверен: лучше я проведу двадцать пять лет с тобой, чем пятьдесят или больше с кем-нибудь другим. Если ты, конечно, на это согласна.

В жизни моей не было вопроса, на который было бы так легко ответить. Мое сердце забилось, словно выражая согласие, и, притянув Мака к себе, я поцеловала его.

То же сердце привычно екнуло, когда я увидела его, терпеливо дожидавшегося меня в прихожей с моей курткой в руке.

– Тебе она определенно понадобится, – сказал он, протягивая куртку мне.

Я открыла входную дверь и сразу поняла, что он имел в виду. Все утро лило как из ведра – ливень был из тех, при которых в домах бывает темновато даже при включенном свете. Это была буря, о которой уже неделю предупреждали прогнозы погоды, и казалось, что она может оказаться даже сильнее, чем ожидалось.

Мы бросились к машине Мака, припаркованной у тротуара, словно под артиллерийским обстрелом в окопах. Черная рубашка облепила его спину и плечи к тому времени, как он устроился на водительском сиденье. Я постаралась не отвлекаться, обратив внимание на дождь, хлеставший в лобовое стекло.

– Думаешь, в такую погоду можно ездить? – спросила я, радуясь, что мы решили поехать на его машине, а не на моей.

У нас на глазах из садика перед соседним домом выкатился мусорный бак и заскользил по тротуару, словно увлекаемый огромной невидимой рукой.

– Да, – заверил меня Мак. – Но я поеду медленно. Опоздаем так опоздаем. Алекс поймет.

Большую часть пути я молчала, позволив Маку сосредоточиться на коварных дорожных условиях. Неудивительно, что мои мысли крутились вокруг таинственного мероприятия, на которое мы ехали.

– Я бы хотел отметить год, прошедший после… после всего случившегося, – сказал Алекс, когда звонил, чтобы пригласить на встречу реципиентов органов Лизы.

Хотя мы все регулярно общались между собой, собраться вместе нам предстояло впервые после той вечеринки на «ночь Гая Фокса».

– Я хочу – нет, должен – кое-что сказать всем вам.

Я пыталась выудить из него хоть что-то, но он вел себя необыкновенно скрытно.

– Расскажу все на следующей неделе, – вот и все, чего я от него добилась.

– Ты, случайно, не увидишься с Маком до этого времени? Не передашь ему приглашение? – добавил он с неожиданной неуверенностью в голосе.

Поскольку Мак в этот момент лежал, погрузившись в пахнущую жасмином воду в моей ванне, на этот вопрос легко было ответить утвердительно.

– Как думаешь, зачем Алекс хочет собрать нас всех вместе? – спросила я у Мака, едва скользнув к нему в ароматную воду.

– Не знаю. Наверное, на следующей неделе выясним, – спокойно ответил Мак, подтверждая мое подозрение, что отсутствие любопытства на самом деле может быть генетическим дефектом мужчин.

– Значит, сначала ставишь в духовку киш, потом – сосиски в тесте, а через десять минут можно поставить разогреваться противень с луковыми бхаджи.

– Понял, – ответил Алекс с незаслуженной уверенностью человека, у которого никогда в жизни ничего не подгорало.

– Думаешь, я спятил? – добавил он.

– Нет. Многие до сих пор подают на стол киш, когда приглашают гостей. Ретро сейчас в моде.

Алекс чувствовал, что многого не понимает в этом мире, но только не то, почему его брат полюбил Ди.

– Ты считаешь эту вечеринку плохой затеей, – настаивал он. – Думаешь, я просто поставлю всех в неловкое положение.

– Это возможно, – вдруг совершенно серьезно ответила Ди. – Положение может создаться предельно неловким. Полагаю, ты готов пойти на этот риск.

– Просто мне кажется, что уже пора. Все как будто поставлено на паузу, даже скорбь, – печально признался он. – Все это время я ждал, чтобы что-то случилось – какой-то знак, откровение, что-то, что придаст наконец смысл всему балагану, который творился последний год.

– Сразу было понятно, что будет нелегко прожить этот первый год, – сказала Ди.

«Или остаток жизни», – добавил про себя Алекс. Но что-то изменилось в нем, когда он сидел на мокрой траве возле могилы Лизы на годовщину ее смерти. Его поведение не помогало ни Коннору, ни ему самому жить дальше. Теперь он понимал это с ясностью, которой не было прежде.

Любовь всей его жизни погибла в трагическом и бессмысленном происшествии. Люди, которых спасла ее смерть, не были «избраны», чтобы войти в их с Коннором жизнь ради какой-то таинственной высшей целы. Они не были «выбраны», если не считать случайности, связанной с тем, что они оказались в нужной строчке списков министерства здравоохранения. Они оказались в нужном месте в нужное время точно так же, как Лиза оказалась не в том месте и не в то время.

Нужно было извиниться перед всеми ними.

– Ты понимаешь, почему я сегодня не пригласил тебя и Тодда? – с тревогой спросил он.

– Прекрасно понимаю. Мы оба на дух не выносим киш.

Он повесил трубку с громким хохотом, чего и добивалась его невестка.

Приветствия Барбары и Джейми были диаметрально противоположны по стилю. Барбара встала с дивана в гостиной Алекса, широко улыбаясь и раскрыв объятия. Она обняла сначала меня, потом Мака с такой силой, что стало трудно дышать.

Джейми был более вальяжен и спокоен. Он отложил в сторону телефон и приветственно поднял руку, словно здороваясь на расстоянии намного большем, чем ширина гостиной.

– Йоу, Молли! – поздоровался он.

Я улыбнулась, не зная, как и ответить, поскольку была в полной уверенности, что минимум лет на десять старше, чем нужно, чтобы сказать «йоу».

– Выглядишь куда лучше, чем в больнице. Меньше похожа на зомби.

– Спасибо, – ответила я, решив принять сомнительный комплимент за чистую монету.

– Прекрасно выглядишь, – сказала Барбара, аккуратно взяв меня за руку. – Просто сияешь, я бы сказала, – добавила она, озорно переводя взгляд с меня на Мака.

Я беззвучно застонала. Мы и нескольких минут не провели здесь, а все попытки не привлекать внимания к нашим отношениям уже грозили провалиться. К счастью, Алекс был слишком занят развешиванием наших курток и приготовлением напитков, чтобы услышать разговор.

Передавая мне колу, а Маку – бутылку пива, он выглядел беспокойным и взвинченным. В его собственном стакане была какая-то янтарного цвета жидкость, которую он выпил одним нервным глотком. Он пересек комнату и остановился у камина, все еще держа в руке пустой стакан. Все это напоминало сцену из какого-нибудь фильма по Агате Кристи, в которой детектив – Алекс – собирался обратиться к полной комнате подозреваемых, то есть к нам. Я задумчиво взболтала в руке стакан с колой, внезапно пожалев, что не выбрала что-нибудь покрепче.

– Я… э… не собирался сразу заводить об этом речь. Думал оставить это на потом, когда мы все поедим, – Алекс поднес стакан к губам и, похоже, искренне удивился, обнаружив, что он пуст. – Но, раз Коннор пока играет наверху с Луной… – При этих словах Барбара улыбнулась, будто Чеширский Кот. – Я решил, что сейчас – самое время, чтобы снять с души этот камень.

Тревожные взгляды разбежались по комнате, словно вирус.

Алекс откашлялся.

– Кажется, так сильно я не нервничал с тех пор, как произносил речь на нашей свадьбе…

Его взгляд устремился на красивую фотографию их с Лизой в тот день, оправленную в серебряную рамочку. Кажется, это помогло ему успокоиться.

– Я записал все, что хотел сказать сегодня… На шести листах.

Мы все вчетвером попытались скрыть охватившее нас смятение – кто-то лучше, кто-то хуже.

Алекс рассмеялся.

– Не бойтесь. Я их порвал еще до вашего приезда. Потому что то, что я должен сказать, можно уместить всего в нескольких предложениях.

Я с гордостью осознала, что никто при этом не вздохнул с облегчением.

– В первую очередь я хочу извиниться. Никому из вас я не был хорошим другом. Более того, я повел себя непорядочно.

Комната наполнилась дружным хором отрицаний.

Алекс печально покачал головой.

– Это так. Я привел вас в нашу с Коннором жизнь, но мои мотивы были… в лучшем случае сомнительны.

Он неловко переступил с ноги на ногу, вдруг проявив интерес к своим рыжевато-коричневым туфлям.

– Я был с вами недостаточно честен. Я искал Лизу, надеясь увидеть ее в каждом из вас.

Его слова были адресованы всем нам, но глаза смотрели на меня. На какое-то время показалось, что мы все затаили дыхание. Такая тишина воцарилась в доме.

– Я наблюдал за вами, но толком вас не видел. Я вслушивался, но не слышал, что вы говорили.

– Нет-нет, Алекс! – запротестовала Барбара; она, похоже, искренне расстроилась. – Ты дал нам так много… И я говорю не о твоем согласии на трансплантацию. Думаю, жизнь каждого из нас теперь стала лучше, чем была раньше. Моя – уж точно. Эта почка… – она неопределенно взмахнула рукой, указывая на собственное тело. – Я могла получить ее от кого угодно. Но эту семью, частью которой я теперь себя ощущаю…

Она сунула руку в карман кардигана и достала вышитый носовой платок, чтобы аккуратно промокнуть глаза.

– …Эту семью мог мне подарить только ты.

– Да, чувак. Не бери в голову. Ладно, иногда ты вел себя странно. – На этих словах я проглотила ком в горле и увидела, что то же самое сделал и Мак. – Но это было понятно. Мы просекли. И мы не против, верно? – Джейми, наш новый самоназначенный спикер, обернулся к тем, кому помогла Лиза, и мы все утвердительно кивнули.

В глазах Алекса блестели слезы.

– Спасибо… Спасибо всем вам. Вы отнеслись ко мне добрее, чем я того заслуживаю. Хотя теперь я принимаю тот факт, что нас свела вместе совершенная случайность без какого-либо умысла, причины или цели, я очень надеюсь, что мы останемся в жизни друг друга на долгие и долгие годы.

– Я выглядел полным болваном, да?

Покачав головой, я улыбнулась. Очень своевременно пискнул таймер духовки, и Алекс поспешил на кухню. Я последовала за ним, чтобы посмотреть, не нужна ли помощь.

– Ты выглядел человеком, который встал на путь исцеления и начинает жизнь заново. В этом нет ничего глупого.

Алекс вынул противень с едой из духовки, и, не дожидаясь, пока он попросит, я сразу подошла к шкафчику и вынула блюдо. Несмотря на все только что сказанное, Алекс удивленно посмотрел на меня.

– Запомнила, где оно лежит, когда помогала готовить пряничных человечков, – объяснила я.

– Понадобится какое-то время, чтобы перестать искать знаки, которых не существует, – печально признался Алекс с неловким смешком.

– Э… Простите, что перебиваю…

Мы оба обернулись и увидели голову, просунувшуюся в дверь.

– Ничего, если я схожу наверх к Коннору? Я загрузил в свой телефон игру, которая ему понравится.

– Конечно, – ответил Алекс. – Ты знаешь, куда идти.

Должно быть, он увидел удивленное выражение на моем лице, когда Джейми скрылся и затопал наверх по лестнице.

– Джейми тебе разве не сказал, что он делает для меня кое-какую работу?

На этот раз от удивления раскрылись уже мои глаза.

– Тебе понадобился рабочий сцены или спасатель?

Алекс тихо рассмеялся, вспомнив некоторые из самых колоритных утверждений Джейми.

– Нет. Вообще-то, он помогает мне с компьютерами для переезда офиса. Последние пару недель он довольно часто у меня бывает. Коннор его просто боготворит.

В словах Алекса многое читалось между строк.

– Здорово, что ты дал ему работу.

Мы понимающе переглянулись.

– Пришлось очень осторожно подбирать слова. Не хотелось его обидеть. Сказал, что понимаю, что деньги ему не нужны, но я должен платить ему зарплату, чтобы отчитываться перед страховой.

На мгновение я подумала, насколько все было бы проще, если бы сердце Лизы снова влюбилось в этого мужчину. Но потом я подумала о Маке, который терпеливо ждал меня в соседней комнате, и поняла, что все сложилось именно так, как и должно было.

Шаги Джейми на лестнице гремели намного громче, когда через минуту он побежал обратно. Он влетел на кухню с такой скоростью, что дверь еще не успела за ним закрыться, когда он объявил:

– Коннора там нет!

Алекс как раз перекладывал большой киш на блюдо. Оторвавшись от этого занятия, он нахмурился.

– Ты искал его в нужной комнате?

Джейми ответил уничтожающим взглядом.

– Наверное, он в туалете, – спокойно сказал Алекс, но я заметила, что киш по-прежнему застыл на полпути к блюду.

– Я так и подумал, что он решил отлить. Но в туалете никого не было. А когда я его позвал, он не откликнулся.

Киш шлепнулся на блюдо – Алекс перестал изображать спокойствие. Он вышел в коридор и, еще не дойдя до лестницы, трижды выкрикнул имя Коннора так громко, что мальчик услышал бы его из любой части дома. Из открытой двери гостиной высунулся Мак. На его лице отчетливо читался вопрос: «Что происходит?» Я покачала головой, потому что хотела верить, что все в порядке, несмотря на то что внутри все переворачивалось, будто кто-то складывал из моих внутренних органов оригами.

Алекс взлетел по лестнице, словно барьерист, перемахивая разом через две ступеньки.

– Коннор! – крикнул он, влетая в его комнату.

Мы с Джейми, отставшие всего на несколько шагов, тревожно переглянулись.

Словно торнадо, Алекс развернулся, вылетел мимо нас из пустой комнаты сына и принялся распахивать двери других спален.

– Коннор, выходи! Это не смешно!

Каким-то образом я уже начала понимать, что все куда серьезнее, чем затянувшаяся игра в прятки.

Алекс выскочил из последней комнаты верхнего этажа. В глазах полыхала паника.

– Успокойся. Давай еще раз поищем как следует, – предложила я, положив ладонь на его плечо.

Это было все равно что прикоснуться к генератору. Все его тело пульсировало от напряжения.

– Пойду поищу внизу, – сказал Джейми, уже направляясь к лестнице. – Может, он проскочил мимо нас, а мы и не заметили.

Мак уже ждал внизу у лестницы, и, судя по выражению лица, он осознавал всю серьезность положения.

– Посмотрю в саду, – объявил он.

Я вернулась в комнату Коннора, встала на колени у его кровати, словно для молитвы, и легла на живот. Под кроватью я нашла несколько деталек от конструктора, один беглый носок и полдюжины мелков, но никаких следов мальчика, который зашел в своей шалости слишком далеко.

Алекс был уже на той стадии паники, когда начинаешь искать в совершенно невообразимых местах. Проверив все шкафы, он начал выдвигать ящики комодов, словно его сын мог незаметно научиться трюкам циркового акробата. Я следовала за ним, осматривая каждую комнату более методично на случай, если Алекс забыл посмотреть под старым столом Лизы или за дверью туалета. Ни там, ни там мальчика не было.

Алекс раза три или четыре бегал вверх-вниз по лестнице, не в силах поверить Джейми, что на первом этаже тоже нет и следа Коннора.

– Я посмотрел снаружи, перед домом и во дворе, заглянул в сарай и в машину, но его нигде нет, – сказал Мак, снова облепленный промокшей рубашкой.

В тревоге я выглянула в окно. Дождь продолжал колотить по земле с такой силой, словно вода лилась из брандспойта. Едва ли Коннор рискнул бы выйти на улицу, чтобы поиграть в такую погоду. «Да, он не такой ребенок», – подтвердил голос в моей голове, почему-то совсем не похожий на мой собственный.

Стоя в дверях пустой комнаты Коннора, я заметила, что за каждым моим движением следит пара сердитых изумрудных глаз. Я медленно обернулась и посмотрела на любимицу Коннора, свернувшуюся в клубок посреди кровати.

– Куда же он подевался, Луна? Не поможешь нам его найти?

В фильме вроде «Лэсси» в ответ на эту просьбу нас бы привели в ближайшей шахте. Но мы были не в кино, да и кошки ведут себя совсем не так, как собаки. И все же… Неужели Коннор мог куда-то уйти и бросить Луну? Разве Алекс не говорил, что его сын практически не отходит от кошки?

Я слышала, как на первом этаже Алекс продолжает звать своего сына. Еще до меня доносился низкий раскатистый голос, который я полюбила. Мак, похоже, задавал простые вопросы, которые должны были задавать мы все.

– Давай рассмотрим ситуацию спокойно. – предложил Мак. – Его явно нет в доме. Значит, куда он мог пойти один?

– Никуда. Мы никогда не отпускаем его без кого-то из нас, – в тревоге Алекс снова начал говорить о Лизе в настоящем времени.

– А к Тодду и Ди? Он мог попытаться самостоятельно добраться до них?

– Слишком далеко. Он не знает дороги.

С бесконечным терпением Мак продолжал задавать нужные вопросы.

– Хорошо. Значит, будем думать о местах поближе к дому. Общается ли он с кем-то из соседей? Не живет ли поблизости кто-нибудь из его школьных друзей? Как насчет парка или игровой площадки, куда вы ходите гулять?

– Нет. Он на такое неспособен, – огрызнулся Алекс, и паника в его голосе была неотличима от злости.

За моей спиной раздалось протяжное жалобное «мяу», словно кошка устала от суматохи в доме, мешавшей ей спать. Я уже собиралась выйти из комнаты, когда краем глаза заметила нечто, заставившее меня замереть на месте. Затаив дыхание, я вернулась к кровати, чувствуя, как сердце колотится быстро и беспорядочно, будто пытаясь мне что-то сказать. На кровати точно что-то лежало. Я видела самый краешек, выглядывавший из-под свернутого в клубочек тела Луны. Осторожно отодвинув кошку в сторону, я взяла в руки то, на чем она устроилась.

Прочитав и перечитав записку, оказавшуюся в моей руке, я шумно проглотила ком в горле. Меня трясло так, что крупный детский почерк стало трудно разобрать.

– Алекс! Сюда! Я что-то нашла! – закричала я.

Через считаные секунды записка была уже в руке Алекса, которая дрожала еще сильнее, чем моя.

– Черт! – воскликнул он, схватившись за голову с видом одержимого, вполне соответствовавшим выражению его глаз.

– Что там написано? – спросила Барбара, которая вместе с Маком и Джейми поднялась на мой крик следом за Алексом.

Алекс уставился на листок бумаги, словно там было написано требование выкупа. Его взгляд метался по выведенным мелком буквам словно в поисках скрытого смысла.

– «Ушел к маме», – прочитала я вслух неестественно высоким голосом.

– Что это значит? – спросила Барбара, озадаченная, как и все мы, кроме Алекса.

Он пролетел мимо нас и бросился вниз по лестнице. Мы последовали, словно крысы за звуком дудочки.

– Где мои ключи?! – заорал он, бросившись сначала на кухню, потом в гостиную, будто мы специально их спрятали. – Где, черт возьми, ключи от моей машины?!

Пока остальные кинулись искать ключи, я схватила Алекса за руки. В таком состоянии пускать его за руль следовало в последнюю очередь.

– Молли, пожалуйста, отпусти! – Он вырвался с такой силой, что сломал мне ноготь, но я этого даже не почувствовала.

– Сначала скажи, куда ты собрался.

Его искаженное ужасом лицо, наверное, еще долго будет являться мне в кошмарах.

– Разве не ясно? Я знаю, куда пошел Коннор!

Все на секунду бросили поиски ключей и обернулись к нему.

– Это же очевидно! Он сказал, что «ушел к маме». Ему надоело ждать, пока я его сам туда отведу.

– Куда? – спросила Барбара.

– На кладбище. К могиле Лизы. Я никогда не позволял ему туда ходить.

Его слова нас обескуражили, и в последовавшем унынии Алекс наконец обнаружил ключи в маленькой керамической вазочке, где, как я подозревала, они всегда и хранились.

– Алекс, пожалуйста, подожди. Давай подумаем, – попросила я, пытаясь ухватить его сзади за рубашку, чтобы притормозить.

Ткань выскользнула из пальцев, но это хотя бы заставило его остановиться на пороге открытой двери. Его было почти не слышно сквозь громкий шум дождя и завывание ветра, требовавшего поспешить.

– Коннор знает, где находится кладбище? – спросила я.

– Мы проезжали мимо. Он, наверное, думает, что знает, как туда добраться.

– Но оно ведь в нескольких милях отсюда? – предположил Джейми, явно расстроенный не меньше остальных.

– Да! – надтреснутым голосом крикнул Алекс. – Поэтому чем быстрее я поеду его искать, тем меньше вероятность, что он выскочит на дорогу или попадется в лапы какому-нибудь извращенцу!

Его слова заставили нас замолчать, и этого хватило, чтобы Алекс выскочил из дома. Он остановился лишь однажды, перед тем как сесть в машину.

– Вы все оставайтесь здесь на случай, если он вернется. Я позвоню, как только его найду.

Визг шин по мокрому асфальту напоминал крик банши, от которого у меня кровь застыла в жилах, и я еще долго стояла под дождем, когда огни машины Алекса скрылись за завесой дождя.

Рука легла на мою талию и осторожно отодвинула меня от открытой двери, плотно закрывшейся за моей спиной.

– Мы с Джейми посмотрим на ближайших улицах. Коннор мог выйти из дома и где-нибудь укрыться от дождя.

Это было разумное предложение, но по глазам Мака было видно, что он не особо рассчитывает найти мальчика.

– Если Алекс позвонит и скажет, что нашел его где-нибудь по дороге, просто позвоните мне.

– Он не позвонит, – произнес Джейми где-то за нашими спинами.

Мы обернулись и увидели, как он выходит из кухни с каким-то плоским металлическим предметом в руках.

– Алекс так торопился, что забыл телефон. Он не может с нами связаться, и мы с ним – тоже.

Я бездумно уставилась на телефон Алекса, словно эта новая проблема окончательно лишила меня сил. К счастью, мужчина, которого я полюбила, был сделан из более крепкого материала.

– Это ничего не меняет. Алекс все равно поедет на кладбище искать Коннора, а мы поищем мальчика ближе к дому.

– Может… Может, в полицию позвоним? – спросила я, морщась от мысли, что тем самым Коннор из заблудившегося ребенка превратится в пропавшего без вести.

– Не все сразу. Мы еще можем найти его прячущимся от дождя в чьем-нибудь саду в паре кварталов отсюда, – сказал он.

Притянув меня к себе, он крепко поцеловал меня и добавил:

– Оставайся здесь с Барбарой. Вдруг он сам вернется.

– Я приготовлю чай, – произнесла Барбара звенящим от тревоги голосом и ушла на кухню.

Для ее поколения это было панацеей, и если такая деятельность ее успокаивала, то я была готова пить чай галлонами.

– Хорошо. А я пока еще раз по-быстрому осмотрю комнату Коннора, – сказала я, не в силах избавиться от ощущения, что что-то упустила.

Я еще раз оглядела комнату мальчика, но было заметно лишь то, что он любил астрономию, Луну… и свою маму. По обе стороны от его кровати стояли фотографии, на которых они были вместе. На обеих фотографиях они смеялись: в одной – на снегу, а на другой – на пляже, жмурясь от солнца перед камерой. Мне понравилось, что Алекс сделал так, чтобы лицо Лизы было первым, что Коннор видел каждый день.

Она продолжала жить не только в виде органов, которые пожертвовала. Она определенно была здесь, на этих полках, хранивших любимые вещи Коннора, – я это поняла, коснувшись шкафа, битком набитого книгами, моделями и игрушками, связанными с космосом. Мой взгляд задержался на двух красноречивых проплешинах в тонком слое пыли на полке. Одна была круглая, другая – овальная. Интересно, что здесь стояло?

Убедившись, что в этой комнате ответов не найти, я направилась к двери, но остановилась и взяла в руки фотографию Лизы с Коннором на пляже.

– Помоги мне! – попросила я улыбающуюся женщину на фотографии. – Я пытаюсь найти его ради тебя.

С первого этажа меня позвала Барбара. Наверное, чай был готов. Я наклонилась, чтобы поставить фотографию обратно на прикроватный столик, но рамка никак не хотела вставать прямо. Нахмурившись, я перевернула ее и сразу увидела, в чем проблема. Сзади в рамку был вставлен небольшой бумажный квадратик, который я сдвинула с места, и он тут же упал на ковер.

Дрожащими пальцами я подняла его, словно уже понимая, что это важно. Я осторожно развернула бумажку, обратив внимание на складки, указывавшие, что когда-то этот листок был просто скомкан. К моему стыду, я даже не подумала, что могу каким-то образом нарушить личное пространство Коннора. Меня беспокоило только то, что где-то там, среди страшнейшей бури за многие годы, потерялся маленький мальчик, и, чтобы найти его, я была готова на все. На все.

Несмотря на складки, изображение солнечного затмения все равно поражало. Я понимала, почему Коннор захотел его сохранить. Но причина, почему он хотел скрыть этот листок, была на обратной стороне. Я тихонько охнула, когда поняла, что держу в руках приглашение для Лизы принять участие в Астрономической выставке этого года, а потом охнула уже громче, прочитав дату мероприятия. Сегодня. Астрономическая выставка была назначена на сегодня. Не туда ли отправился Коннор?

Сквозь шум ветра, бьющего прямо в окно, я расслышала эхо разговора, который состоялся у нас с Алексом несколько месяцев назад: «Это было последнее, что Лиза сказала Коннору в день своей смерти. Она пообещала, что на следующий год они вместе поедут на поезде на Астрономическую выставку. Думаю, поэтому он и не может никак принять, что она не вернется. Потому что она дала обещание. А она никогда не нарушала обещаний, данных ему».

Я была не из тех, кто верит в знаки, пророчества и знамения, но была уверена, что была причина в том, что меня тянуло в комнату Коннора. И теперь я была вполне уверена, что держу эту причину в руках.

Сбежав по лестнице намного быстрее, чем следовало, я едва не врезалась в Барбару, которая уже собралась подниматься за мной.

– Я знаю, как мы можем выяснить, в каком направлении пошел Коннор, когда вышел из дома! – возбужденно протараторила она.

Ее откровение было намного важнее моего.

– Как?

– Нам может помочь Гордон, – сказала она, снимая наши куртки с вешалки.

– Отлично! Э… А кто такой Гордон? – спросила я, уже просовывая руки в рукава.

– Старый брюзга, который, увы, недолюбливает кошек. И слава богу! – таинственно добавила она.

Я вышла за ней из дома под дождь, хотя все еще не могла сообразить, что происходит. Ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум дождя, пока мы перебегали дорогу, петляя между глубокими лужами.

– Сосед Алекса жаловался на кошку Коннора, поэтому я навестила его и высказала все, что думаю, – смущенно сказала Барбара. – Он не такой уж и дурной старикан. Наверное, просто одинокий, – ее улыбка показала, что сосед Алекса мог понравиться ей чуть больше, чем она хотела признать. – Впрочем, переубедить его мне не удалось. Кажется, оно и к лучшему.

Она остановилась возле ухоженного садика перед домом на углу улицы.

– Переубедить насчет чего? – спросила я, пытаясь угнаться за ней по дорожке.

Она подошла и энергично постучала в дверь.

– Насчет этого, – сказала Барбара и указала на устройство, закрепленное над крыльцом.

Я сразу узнала камеру наблюдения. Она была направлена не только на цветочные клумбы вдоль края сада, но и захватывала перекресток за ним.

– Толку, наверное, не будет. Я ее не для того устанавливал. Да и картинка нечеткая. Дорогие модели мне не по карману.

Гордон Графтон принялся ворчать и причитать, едва открыв дверь. Он был просто милновским осликом Иа-Иа в человеческом обличье – сплошная меланхолия и уныние. И все же мне показалось, что в его глазах блеснул огонек, когда он узнал женщину, стоявшую на пороге. Нежные чувства, которые, как я подозревала, Барбара испытывала к пожилому соседу Алекса, похоже, были взаимны.

– Вот! – я возбужденно ткнула пальцем в зернистое изображение на экране допотопного ноутбука.

Мы все наклонились поближе к экрану, на котором показалась маленькая фигурка в ярко-желтом дождевике. Мы с Барбарой дружно застонали, когда к перекрестку вдруг подъехал большой темный фургон, заслонивший Коннора и противоположную сторону дороги.

Я сидела буквально на самом краю стула, с нетерпением ожидая, пока фургон повернет направо и скроется из вида. К тому времени, когда это случилось, Коннор уже почти вышел из поля зрения камеры.

– А можно приблизить изображение или увеличить резкость? – попросила я.

Суровые седые брови Гордона поднялись вверх, словно пара левитирующих мышек.

– Ну, знаете… Это вам не детективный сериал… – раздраженно ответил он, но все же нажал несколько клавиш, пока не нашел ту, которая останавливает запись.

– Что это у него в руках? – спросила Барбара, вглядываясь в экран так внимательно, что едва не касалась его носом.

– Похоже на бейсбольную биту и футбольный мяч. Парнишка не в парк, случайно, пошел? – предположил Гордон.

Я покачала головой, мысленно возвращаясь к отпечаткам на полке в комнате Коннора. Теперь стало понятно, чего там не хватало.

– Он несет телескоп и модель Луны из папье-маше, – тихо сказала я.

Это подтверждало мои подозрения. Коннор пытался самостоятельно попасть на Астрономическую выставку. Он пошел искать маму.

Сказать, что Мак и Джейми вымокли до нитки, было бы большим преуменьшением. Их одежда облепила тела, а волосы липли к голове так, будто оба только что окунулись в бассейн. Я отыскала в шкафчике полотенца, а Барбара пошла заваривать свежий чай.

– Но если Коннор и в самом деле пытается попасть на железнодорожную станцию, разве она не в другой стороне? – удивился Джейми и принялся вытирать голову, пока волосы не встали дыбом на манер игл дикобраза. – Если, конечно, вы все правильно разглядели на видео у этого старого чудака.

Я нахмурилась, потому что Джейми был прав. Коннор действительно шел в противоположном направлении и от станции, и от кладбища.

– Думаю, мы можем смело предположить, что Коннор понятия не имеет, куда ему идти, – произнес Мак, с благодарной улыбкой принимая из рук Барбары кружку с чаем. – Если нам это о чем и говорит, так это о том, что Алекс едва ли встретит его по пути к кладбищу.

– Тогда мы должны сами отправиться за ним! – воскликнула я, вскакивая со стула. – Если мы поедем по дороге, по которой пошел Коннор, мы найдем его скорее, чем Алекс.

– Согласен, – сказал Мак. – А если…

Его прервал звонок мобильного телефона. Мы посмотрели друг на друга, но никто не спешил ответить.

– Это не мой, – сказал Джейми.

– И не мой, – добавила Барбара.

Мы с Маком переглянулись – на наших телефонах тоже была другая мелодия.

– Это телефон Алекса! – воскликнул Джейми и вскочил, оглядываясь вокруг. – Куда я его положил?

Он бросился в коридор, но звонок прекратился еще до того, как Джейми успел покинуть кухню.

Спустя несколько секунд он вернулся с телефоном Алекса в руке. Я засмотрелась на мобильник и не сразу заметила, что здоровый цвет лица Джейми сменился мертвенной бледностью.

– Что случилось? Что-то не так?

Череда дурных вестей уже начинала напоминать расставленные костяшки домино, которые были готовы посыпаться от малейшего движения.

В ответ Джейми робко положил телефон на кухонный стол, чтобы мы все смогли увидеть сообщение на экране:

«Пропущенный звонок. Лиза».

Последовало долгое молчание – мы не могли поверить собственным глазам.

– Вы же не думаете, что она… что она нашла способ… – голос Джейми был полон неподдельного ужаса.

К счастью, Мак был более прагматичен.

– Этому должно быть логическое объяснение, – уверенно сказал он. – Здесь нет ничего сверхъестественного.

Я неуверенно потянулась к телефону.

– Есть одно объяснение, хотя оно все равно не вполне разумно.

Три пары глаз уставились на меня.

– Алекс дал Коннору старый мобильник Лизы. Мальчик использует его, чтобы общаться с ней – изображает разговоры, – последнее я поспешила добавить, увидев широко раскрытые глаза Джейми. – Но Алекс говорил, что телефон не заряжали с тех пор, как погибла Лиза. Батарейка уже давным-давно должна была сесть.

Щеки Джейми снова порозовели.

– Э… Ну, это не совсем так. Я вроде как немного подзарядил его на прошлой неделе, чтобы парень мог поиграть на телефоне в игру.

Понадобилось несколько секунд, чтобы до нас дошло, а потом четыре пары рук разом устремились к телефону, словно того, кто схватит его первым, ожидал приз. Мак успел первым и быстро нажал на кнопку ответа на последний звонок.

– Возьми трубку… Возьми трубку… – бормотала я себе под нос. – Пожалуйста, Коннор, возьми телефон…

Мак покачал головой и положил телефон на стол.

– То ли выключен, то ли снова села батарейка, – сказал он и разочарованно вздохнул.

– Но он же только что звонил! – воскликнула я, чувствуя, что от огорчения готова расплакаться. – Он пытался до нас дозвониться.

– Минуточку… – произнес Джейми, глядя на телефон. – Кажется, он оставил сообщение.

Я не знала, как долго еще мое новое сердце сможет выдерживать эти эмоциональные качели. Казалось, что нас каждые двадцать секунд швыряет от отчаяния к надежде.

Прослушав сообщение в четвертый раз, я не могла не согласиться с заключением Джейми.

– Это задница звонила, – мрачно произнес он, когда мы в очередной раз прослушали мешанину неразборчивых случайных звуков.

Барбара посмотрела на него в замешательстве, пытаясь представить себе анатомически невозможное.

– Это значит, что звонок получился случайно, – пояснила я. – Коннор, наверное, прижался телефоном к чему-нибудь и сам этого не заметил, а телефон позвонил на последний набранный номер. Мальчик, скорее всего, даже не понял, что произошло.

Мак допил чай и встал.

– Надо ехать. На машине мы успеем объехать больше, чем обойти пешком, а три пары глаз лучше, чем две, – он осторожно положил ладонь на плечо Барбары. – Ничего, если мы попросим вас остаться на страже в одиночестве на случай, если Алекс позвонит или вернется?

– Или вернется Коннор, – с надеждой добавила она.

Должно быть, улыбка Мака ее убедила, хотя я видела, что он вовсе в этом не уверен.

– Конечно.

Барбара кивнула.

– Ладно, тогда поехали.

Две бутылки пива, выпитые натощак, означали, что за руль было лучше сесть мне, чем Маку. Он бросил мне ключи через капот, и я поймала их одной рукой. Джейми сел сзади. Хоть дворники и работали на полную мощность, они едва справлялись с дождем, заливавшим лобовое стекло. Пусть мы и смотрели в три пары глаз, в таких условиях разглядеть маленького заблудившегося мальчика было бы трудно.

Я задумалась, прежде чем отъехать от перекрестка, где Коннор в последний раз попал в объектив камеры. Может быть, мы совершаем огромную ошибку, не сообщив в полицию о его исчезновении? Вдруг сбылись худшие опасения Алекса и кто-нибудь предложил его подвезти? Достаточно ли он взрослый, чтобы знать, что нужно отказаться? Я тряхнула головой, когда воображение представило мне заголовки, способные нагнать страху на любого родителя. «У тебя нет детей», – прилежно напомнил мне внутренний голос. Я предпочла не обратить на него внимания.

– Джейми, может, возьмешь на себя правую сторону дороги, а я – левую? – предложил Мак, который, как оказалось, в критической ситуации действовал намного лучше остальных.

– А я буду смотреть прямо, – вызвалась я.

И тут же потерпела в этом неудачу, едва не разбив машину Мака об автобус, отъехавший от остановки перед нами. На мгновение мне показалось, что тормоза не сработают на мокром асфальте, но они с протестующим визгом остановили нас в сантиметрах от кормы автобуса. Я и не думала, что уровень тревожности у меня может подскочить еще выше, но это все же случилось.

– Простите! – дрожащим голосом извинилась я перед обоими пассажирами.

Мак положил ладонь поверх моей, лежавшей на руле.

– Он отъехал от остановки, не посмотрев в зеркало и не включив поворотник. Ты не виновата, Молли.

Его голос прозвучал на удивление спокойно для человека, чью очень дорогую машину только что едва не отправили на свалку.

Я обернулась к нему с тревожной улыбкой.

– Ты уверен, что все еще хочешь, чтобы за рулем была я?

– У меня алкоголя, скорее всего, больше нормы, а у Джейми нет прав. Поэтому нашим водителем остаешься ты.

Я влилась в поток машин, теперь уже четко понимая, что автобусы здесь ездят часто. Мы ползли со скоростью на добрых десять миль ниже установленного ограничения отчасти из-за дождя, но в основном – чтобы Маку и Джейми было легче заметить Коннора. Мое черепашье вождение вызвало какофонию протестующих гудков и несколько колоритных замечаний через опущенные окна. Джейми с особым удовольствием отвечал на них жестами, которые явно не значатся в правилах дорожного движения.

За пять миль пути мы так и не увидели маленького мальчика в канареечно-желтом дождевике.

– Разве мы не должны были его уже догнать? – спросила я. – Как далеко мог уйти пешком семилетний ребенок?

– Чуть меньше трех миль за час – я загуглил, – отозвался Джейми. – Но раз мы не знаем точно, когда он ушел, то и не можем точно сказать, сколько он прошел.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как на пассажирском сиденье напрягся Мак.

– Останови, – скомандовал он.

– Ты его заметил?! – воскликнула я и затормозила так резко, что машина едва не заглохла.

Мак покачал головой, когда я остановила машину у тротуара.

– Выключи двигатель, – сказал он.

В зеркале заднего вида я заметила, что Джейми озадачен не меньше, чем я.

– И дворники тоже, – добавил Мак. – Мне нужна максимальная тишина.

Я прикусила язык и сделала все, что было сказано.

С непроницаемым выражением лица Мак потянулся к телефону Алекса, который мы взяли с собой.

– А теперь просто немного помолчите, – попросил он.

Пролистав экран телефона, он нашел иконку для прослушивания сообщения, которое Коннор случайно оставил в телефоне отца. Каждый щелчок часов на приборной панели казался невероятно громким, пока я наблюдала, как Мак полдюжины раз прослушивает сообщение, но на этот раз не на громкой связи, а плотно прижав трубку к уху.

После последнего прослушивания он положил телефон обратно на приборную доску. Довольный вид Мака подарил мне лучик надежды.

– Не думаю, что мы увидим Коннора идущим по этой дороге, – начал он.

– Но это же явно…

– Это нужная дорога, – перебил он меня. – Но мне кажется, что он больше не идет пешком.

Ужасные заголовки снова возникли у меня в голове, мешая сосредоточиться на следующих словах.

– Думаю, он едет на автобусе. Или, во всяком случае, ехал.

– Да? И как ты это определил?

– Слушай, – сказал Мак, снова включая сообщение и поднося телефон к моему уху.

Несмотря на все усилия, мне так и не удалось выловить в этой мешанине звуков ничего, что подтвердило бы подозрения Мака. Даже Джейми, который был моложе и, соответственно, должен был слышать лучше, оказался не в состоянии различить то, что смог услышать Мак.

– То, что слепые могут слышать лучше, чем зрячие, вовсе не миф, – объяснил он. – Потеряв зрение, я заметил разницу. Каждый звук стал острее, четче, иногда даже громче. И даже после пересадки роговицы это не исчезло. Кажется, я слышу на записи очень слабый звук звонка, похожий на сигнал, когда ты нажимаешь кнопку, чтобы водитель остановил автобус.

Мы с Джейми по очереди еще раз прослушали запись, но, даже зная, что искать, ничего не услышали.

– Еще я, кажется, смутно различил птичьи крики вдалеке. Кажется, это чайки.

– То есть Коннор едет в автобусе? – вопрос Джейми прозвучал так, словно наша миссия уже провалилась. – Тогда нам его никогда не найти.

– Он был в автобусе, – поправил его Мак. – Но, думаю, звуки на записи указывают момент, когда он вышел.

– Даже если предположить, что ему удалось самостоятельно сесть в автобус, у него нашлись деньги на проезд и это не вызвало вопросов у водителя, куда он вообще мог отправиться? Если бы он попросил отвезти его на станцию, ему бы сказали, что он едет не в ту сторону.

Мак тяжело вздохнул.

– Не знаю. Но, кажется, он считает, что движется в нужном направлении. Что-то мне подсказывает, что нам нужно ехать дальше той же дорогой и надеяться на везение.

План был так себе, но другого все равно не было. Я снова завела двигатель. Следующие минут двадцать никто не проронил ни слова, и я все крепче держалась за руль с каждой пройденной милей. Не мог же Коннор уехать так далеко от дома? Я уже была готова предложить развернуться и поехать обратно, когда Мак вдруг вздрогнул на соседнем сиденье, словно его ударило током.

– Поверни здесь налево, – вдруг сказал он.

Я едва не опоздала с выполнением его команды и, наверное, оставила на асфальте немало резины, резко вывернув руль влево. Машину повело, она дернулась, и только после того, как удалось ее выровнять, я посмотрела на Мака. Он наклонился вперед, насколько позволял ремень безопасности, и уперся в приборную доску, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь ливень.

– Кажется, в паре сотен метров отсюда должна быть круговая развязка. Если это так, то с нее сразу поворачивай направо.

– Ты знаешь эти места?

– Не совсем, – покачал головой Мак. – Точнее, и да и нет.

Его ответ совершенно ничего мне не сказал, но я не успела уточнить – из завесы дождя вынырнула та самая развязка, как он и предсказывал. Я моргнула поворотником и свернула направо.

– Здесь дорога идет сильно под уклон, не разгоняйся, – посоветовал он. – Внизу будет развилка, по левую руку – церковь. Там поверни направо.

Как и круговая развязка, церковь с развилкой послушно материализовались перед нами.

– Ничего не понимаю, – произнес Джейми, просунув голову между передними сиденьями. – Если ты не знаешь этих мест, то откуда знаешь, где что?

Мак тревожно вздохнул. Происходящее явно никак не укладывалось у него в голове.

– Дальше дорога раздваивается. Нам – налево, – произнес он, все еще качая головой, словно не веря в то, что собирается сказать. – Я никогда не бывал здесь при свете дня. Но прошлым летом, после пересадки, у меня был период бессонницы, которую я пытался лечить, катаясь на машине посреди ночи.

Я резко выдохнула, вдруг вспомнив наш разговор.

– Ты говорил мне, что все время приезжал в одно и то же место. Это было возле причала, верно?

У Мака был вид человека, который больше не может доверять тому, что прежде считал истиной.

– Те рисунки в твоей квартире – с причалом посреди бушующего шторма, – тихо сказала я, косясь на облака над головой и молнии, рассекающие небо. – На них – сегодняшний день, да?

В ответ Мак просто покачал головой, но не отрицательно, а растерянно.

– Мак! – выдохнула я, когда мы проехали поворот, потому что, хоть я и никогда здесь не бывала, это место я сразу узнала по рисункам Мака. – Вот оно! То место, которое ты рисовал!

– Официально заявляю, что ни хрена не понимаю, – провозгласил Джейми. – Что за срань здесь творится?

Мак покачал головой. Похоже, это был его рефлекс по умолчанию.

– Думаю, сюда и мог направиться Коннор, – признался он. – Хотя и ума не приложу, откуда я это знал девять месяцев назад.

Я припарковала машину на маленькой стоянке, поставив ее по диагонали сразу на два места. Это не имело никакого значения – больше там никого не было. День был не самый подходящий для прогулок по берегу.

Мы выскочили из машины и быстро зашагали в сторону причала. Наверное, летом это было популярное место среди туристов, и мы прошли мимо вывески небольшого парка аттракционов, который в это время года был явно закрыт. Дорожка к причалу тоже была перегорожена желто-черной лентой. Рядом на столбе красовалось уведомление местных властей на случай, если кому-то ленты было недостаточно:

«Внимание! Причал закрыт по погодным условиям!»

Мы остановились и переглянулись. Потом удивительно синхронно поднырнули под ленту и пошли по дорожке. Чуть дальше впереди показался парк аттракционов. Я остановилась и схватила Мака за руку, вспомнив важную деталь из его рисунка.

– Вон там! – я старалась перекричать ветер, норовивший унести мои слова в сторону. – Кажется, возле причала была миниатюрная железная дорога?

Мы все сообразили одновременно. Не туда ли направился Коннор?

– Наверное, он раньше бывал здесь с Лизой и решил, что она говорила именно об этом поезде.

Это было до ужаса резонно. Ни слова не говоря, мы сменили направление и поспешили к железной дороге. На этот раз преграда оказалась более серьезной – стальные ворота и надежный висячий замок.

– Он же не мог здесь пройти, верно? – спросил Джейми, попробовав налечь на ворота плечом, но они не поддались.

«Где же он? – мысленно обратилась я к божеству, которое отвечало за заблудившихся маленьких мальчиков, отчаянно пытавшихся отыскать маму. – Если Коннор увидел, что дорога закрыта, куда он мог пойти?» Я попыталась представить себя на месте ребенка его возраста и пришла к выводу, от которого кровь сразу застыла в жилах.

– А может быть, он пошел на причал?

Новая вспышка молнии вспорола небо, и никто даже не подумал отвечать. Словно по сигналу стартового пистолета, мы направились к причалу, а через несколько секунд перешли на бег.

Причал, построенный в викторианские времена, представлял собой длинный деревянный настил, предназначенный для швартовки небольших лодок. Сегодня здесь ничего не было, а если и было, то, наверное, все уже давно унесло в море. Волна за волной разбивались об опоры причала, отправляя в воздух исполинские фонтаны брызг.

– Что это там?! – крик Мака перекрыл визг ветра.

Я прищурилась, вглядываясь сквозь дождь. Но его новообретенное зрение позволило увидеть то, чего я не заметила: что-то маленькое и желтое в самом конце причала.

– Коннор! – впервые в жизни я завизжала во все горло, но это было напрасно.

Он был слишком далеко и не услышал меня. Мак и Джейми начали кричать вместе со мной, но крошечная фигурка в желтом все не поворачивалась в нашу сторону.

Похоже, он шел по дальнему краю причала. Бежать и кричать одновременно оказалось трудно, но я пыталась. Шов на боку царапал кожу, словно нож, но я не обращала на него внимания, продолжая бежать к мальчику. И тут мои тревожные крики перешли в вопль ужаса, когда эпических размеров волна ударила в причал, залив его водой. Когда вода схлынула, причал опустел. Коннора не было видно.

Никогда в жизни я не бегала с такой скоростью, еле замечая расплывчатые очертания справа от меня. Джейми обогнал меня – его ноги работали размеренно, словно поршни. Он обогнал Мака, который уже довольно далеко оторвался от меня. Я совершенно выдохлась, но у Джейми еще хватало воздуха в легких – легких Лизы, чтобы на бегу выкрикивать имя Коннора. Даже не замедляя шаг, он стряхнул с себя куртку, бросив ее на доски причала. За ней последовали кроссовки, живописно разлетевшиеся в стороны на бегу. Он задержался на самом краю причала, борясь с инерцией, чтобы удержать равновесие. Глянув в бушующее море, он чуть согнул колени и ласточкой нырнул в воду.

Мы с Маком добежали до края причала с разницей в несколько секунд. Я вцепилась в его руку, не столько чтобы удержать равновесие, сколько от ужаса при виде кипящей бездны. Ни Коннора, ни Джейми не было видно. Мак уже стаскивал с себя куртку, не скрывая намерений. Как бы я ни боялась за него, было понятно, что, если нырнет он, то и я последую через несколько секунд.

И тут среди пены и волн я разглядела голову, темную и лоснящуюся, словно тюлений бок. Это был Джейми. Вода бурлила так, что, казалось, невозможно вообще удержаться на плаву, но все же он умудрялся плавать без особых затруднений. Он совершил полный оборот, а потом, сделав глубокий вдох, снова скрылся под водой.

– Я ныряю! – крикнул Мак, уже разувшись.

– Погоди! – хрипло крикнула я. – Кажется, я что-то вижу! Гляди!

Я заметила среди волн что-то желтое, всплывшее, точно пробка. Предмет так же быстро скрылся из вида, но через пару секунд появился вновь. Даже с такого расстояния на лице Джейми можно было увидеть мрачную решительность, когда он всплыл на поверхность, одной рукой крепко удерживая Коннора за талию. Сражаясь с хлещущими волнами, он поплыл к причалу.

– Он его спас! – крикнула я, падая на колени и чувствуя, как по лицу текут слезы, смешиваясь с каплями дождя.

Но, наблюдая за медленным движением Джейми, я поняла, что ребенок в его руках не шевелится. Нет! Этого не может быть! Мы не могли приехать сюда лишь для того, чтобы не успеть его спасти!

Мака рядом со мной уже не было. Он перемахнул через край причала и спустился по трапу, который вел к воде. Обхватив одной рукой опору причала, он вытянул другую как можно дальше, чтобы сократить дистанцию между Джейми и сушей. Морские волны захлестывали их обоих, словно преисполнившись решимости забрать в этот день хоть кого-то, но нечеловеческими усилиями Джейми продолжал плыть к лестнице, а Мак протянул руку достаточно далеко, чтобы выловить Коннора из воды.

Мак взлетел по лестнице с ловкостью пожарного, неся Коннора на плече. Когда Мак опустил мальчика на доски настила, тот напоминал безвольную куклу.

– С ним все в порядке? Он дышит? – крикнул Джейми, вскарабкавшись по лестнице, и тут же исторгнул из желудка невероятное количество морской воды.

Я подползла на коленках к Коннору, пытаясь сдержать бушующий во мне ужас. Меня учили оказывать первую помощь – это было одним из профессиональных требований. Но есть огромная разница между искусственным дыханием рот-в-рот на пластмассовой кукле и реанимацией настоящего ребенка. А это был Коннор – ребенок, которого я любила.

Кожа Коннора приобрела неестественный оттенок – словно это была статуя, сделанная из алебастра, а когда я наклонилась к посиневшим губам, то не почувствовала даже легкого дыхания. Сбывался мой худший кошмар.

Вдруг откуда-то из глубины его горла донесся нечеловеческий булькающий звук.

– Давай, Коннор! – взмолилась я. – Дыши! Ты можешь! Дыши, пожалуйста, малыш!

Джейми все еще откашливался соленой водой, а Мак тревожно говорил по телефону, вызывая экстренные службы.

Ветер и буря, казалось, утихли, когда я наклонилась над неподвижным телом Коннора, умоляя его вернуться ко мне. И случилось чудо – он вернулся!

Он зашелся в кашле, и, когда я повернула его голову набок, изо рта полилась литрами грязная морская вода. Когда вытекло все, я прижала дрожащего малыша к себе.

Только теперь я заплакала. Подняв голову, я увидела, что Мак и Джейми тоже плачут, не стесняясь слез.

– Мама? – заплакал Коннор.

– Нет, милый. Это Молли.

Он заворочался в моих объятиях, стараясь заглянуть мне за спину, в сторону моря.

– А куда делась мама? Она была со мной в воде. Она выталкивала меня.

Я сжала его покрепче.

– Нет, милый. Это Джейми был с тобой в воде. Он спас тебя.

Я повернулась к Джейми, не в силах сдержать трепет и восхищение.

– Ты – просто чудо, Джейми! Настоящий герой!

– Я ведь говорил, что когда-то был спасателем? – пробормотал он с беспечностью, не вполне вязавшейся с дрожью, которая его била.

– Скорая уже в пути, – объявил Мак, опускаясь рядом со мной на доски и накидывая свою куртку на меня и Коннора.

Куртка уже промокла и почти ни от чего не защищала, но я все равно оценила жест.

Ветер свистел так громко, что мы, наверное, даже не услышали бы сирен. Он хлестал нас и словно отчаянно кричал. Не сразу до меня дошло, что я и в самом деле слышу крик, причем голос был мне знаком. Хотя никогда прежде я не слышала в нем такого отчаяния.

– Коннор! Коннор! Коннор!

Подняв голову, я увидела бегущего к нам по причалу Алекса.

– Я еще по дороге отправил Барбаре сообщение из машины, – объяснил Джейми. – Сказал ей, что мы едем к причалу.

– Папа! – закричал Коннор в моих руках, и я не сразу решилась отпустить его к отцу.

Слова Алекса звучали невнятной мешаниной облегчения и благодарственной молитвы, когда он прижал Коннора к себе. Когда тонкие ручки малыша поднялись и уцепились за спину отца, я приготовилась встать и увидела руку помощи, которую протянул Мак. Я поняла, что эта рука всегда будет рядом, сколько бы лет нам ни было отпущено вместе.

– Прости, папа… Ты на меня злишься? – спросил Коннор.

Из глотки Алекса вырвался всхлип.

– Нет-нет-нет! – воскликнул он, укачивая сына на руках, и я представила, как он делал это, когда Коннор был совсем маленьким. – Ни за что! Это я на себя злюсь. Это я во всем виноват.

– Я просто хотел снова увидеть маму. И увидел. Она сказала, что будет сегодня здесь, и она была.

Алекс с недоверчивым видом поднял голову.

– Он решил, что видел ее, когда был в воде, – одними губами произнесла я.

Алекс мрачно кивнул, а потом напрягся, когда Коннор добавил:

– Но теперь она ушла. Я ее больше не вижу. Папа, думаю, она действительно могла умереть.

Теперь он плакал. И не только он.

– Твоя мама действительно ушла, Коннор. Но это не значит, что она когда-нибудь перестанет любить тебя. И хотя ее больше нет с нами, мы остаемся друг с другом. Я рядом, сынок. И всегда буду рядом.

Где-то вдалеке наконец послышались переливы сирен.

– Я люблю тебя, Коннор, – продолжал Алекс. – И прости, что я в последнее время не мог тебе этого показать. Но обещаю – с этого момента я исправлюсь.

– Я тебя тоже люблю, папа, – ответил Коннор, бросив последний взгляд на бушующее море. – До самого неба.

Пять месяцев спустя

– Со стороны жениха или невесты?

– Э… Обоих? – смущенно пожал плечами Алекс.

– Не вопрос, – заверил церемониймейстер с густым шотландским акцентом. – Садитесь где хотите.

Он протянул Алексу отпечатанную на толстой плотной бумаге свадебную программу из стопки, которую держал в руках, и повернулся к следующим гостям.

После пары шагов по проходу Алекс остановился, почувствовав, как его тихонько потянули за рукав.

– А обязательно говорить им, кто тебе нравится больше? Потому что мне больше нравится Молли.

Алекс еле сдержал улыбку. Наклонившись пониже, он прошептал на ухо Коннору:

– Мне тоже.

Он ласково провел ладонью по волосам Коннора, рассеянно отметив, что теперь уже почти нечего ерошить. Стать хорошим отцом значило и заниматься некоторыми вещами, которые Коннор предпочел бы, наверное, упустить, включая походы к стоматологу и в парикмахерскую.

– Мы можем сесть здесь? – спросил Коннор, указывая на скамью в самом конце церкви.

Вид на церемонию отсюда был бы не лучший, но Алекс понимал притягательность этого места. Потоки солнечного света, бившие через окно с искусным витражом, заливали скамью психоделическими оттенками зеленого и голубого.

– Как хочешь, – ответил Алекс.

Коннор с радостью забрался на скамью, устроившись под аркой света. Незнакомая женщина обернулась со своей скамьи, наблюдая за детским восторгом его сына. Ее улыбка чуть дрогнула, когда Коннор заметил:

– Похоже на северное сияние, правда?

Алекс тихо рассмеялся, чувствуя, что Лизе очень понравилось бы это замечание и выражение лица незнакомки. Коннор все равно оставался похожим на мать.

Церковь, которую выбрали для венчания Мак и Молли, была старая и совершенно английская. В ней все было идеально, от прохода, выложенного каменными плитами, за столетия отполированными ногами прихожан, до цветочных гирлянд, развешанных на скамьях. Алекс вдохнул их аромат, и чувства унесли его в прошлое, в другую церковь, где цветы были не собраны в гирлянды, а сплетены в венки.

В голове прозвучал озабоченный голос Тодда.

– Ты уверен, что готов к этому? – спросил брат, глядя на отпечатанное серебристыми буквами приглашение, пришедшее Алексу.

– Рано или поздно я рассчитываю снова войти в церковь, – ответил Алекс.

– Вообще-то, я имею в виду, готов ли ты увидеть, как Молли выходит замуж за другого. Я ведь знаю, что у тебя… были к ней чувства.

– Это было не совсем так, – покачал головой Алекс. – Теперь я это понимаю. Просто ненадолго растерялся. Но сердце Молли само нашло дорогу. Они с Маком – отличная пара.

На лице брата так и было написано: «Я же говорил».

– Ну, слава богу, ты наконец-то опомнился и забросил всякую потустороннюю чушь.

Алекс кивнул, понимая, что только так сможет успокоить Тодда. Но на самом деле Алекс думал иначе. Во всяком случае, со дня бури.

Теперь тот день стал реже ему сниться. Но он все равно оставался где-то в самом темном, страшном уголке памяти. В те ночи, когда он возвращался, Алекс резко просыпался, путаясь ногами в простынях. В кошмарах он всегда бежал, но немного не успевал добраться до конца причала. Он вечно не успевал оказаться рядом с Коннором. Не нужно было быть психоаналитиком, чтобы истолковать значение этих снов.

– Ой! Барбара! – воскликнул Коннор, возвращая Алекса к действительности.

Сын встал на скамью и замахал руками, словно показывая самолету место для посадки. Такое, не вполне уместное в церкви, поведение было вполне объяснимым для семилетнего мальчика. Однако Алекс вознес про себя благодарственную молитву, оценив преимущество места, которое они выбрали.

Барбара заняла скамью поближе к алтарю, и даже издали ее костюм цвета фуксии выделялся ярким пятном в полумраке церкви. По такому случаю она приоделась, и ее шляпка, украшенная перьями и цветами, неплохо смотрелась бы где-нибудь на скачках в Аскоте, хотя и могла бы вполне буквально вырвать глаз кому-нибудь из соседей. Алекс не мог разобрать, кто сидит рядом с ней, но тут Барбара похлопала соседа по руке и показала в сторону Алекса и Коннора.

У Алекса от удивления отвисла челюсть, когда он узнал своего соседа. Гордон Графтон приветствовал его по-военному, и, как ни нелепо это выглядело, Алекс ответил тем же, хотя у него это получилось скорее по-бойскаутски. «Кто бы мог подумать», – с улыбкой произнес он про себя.

Церковь начала наполняться людьми, и через головы незнакомцев Алекс увидел еще одно знакомое лицо, хотя, надо сказать, в строгом костюме и при галстуке Джейми был почти неузнаваем. Он помахал рукой Коннору и Алексу и принялся устанавливать штатив для цифровой камеры – судя по виду, профессиональной и недешевой. Неужели в его трудовой биографии была и профессия свадебного фотографа? После произошедшего на причале Алекс решил, что больше не будет сомневаться в его словах.

Продолжая скользить взглядом по рядам гостей, Алекс растерялся, когда Коннор вдруг радостно воскликнул:

– Гляди! Мама!

К собственному смущению, Алекс сначала посмотрел в сторону входа и лишь потом понял, что Коннор смотрит на оборот свадебной программы. Ничего не понимая и чувствуя себя очень глупо, он взял брошюрку из рук Коннора. На последней странице были две черно-белые фотографии. На одной был изображен пожилой мужчина, которого Алекс не знал, а на втором снимке Ди запечатлела Лизу в последнее их совместное семейное Рождество. Вверху страницы витиеватым шрифтом было написано: «Любимые, которые не смогли сегодня быть с нами». Под первой фотографией была подпись: «Генри – отец невесты». Надпись под второй гласила: «Лиза – подруга, благодаря которой мы вместе».

Это был очень милый жест, и Алекс долго смотрел на фотографию. Эта свадьба с самого начала обещала стать необыкновенной. Со стороны Мака за шафера была его старая университетская подруга Энди, закатившая такой мальчишник, что, наверное, все участники получили весомый удар по печени на всю оставшуюся жизнь. Вместо традиционных церковных гимнов для церемонии Молли и Мак выбрали классический джаз. Это была очаровательная дань памяти отцу Молли, и хотя Алекс и не видел переднего ряда, он знал, что на месте, где сидел бы ее отец, лежала свадебная программа вместе с его старыми очками для чтения, «потому что без них он ничего не видел».

«Наверное, так и должно быть, – подумал Алекс. – Мы всегда должны включать тех, кого потеряли, в свою повседневную жизнь». Именно это он и старался делать последние пять месяцев. Теперь они с Коннором по очереди носили старый фартук Лизы, когда готовили ужин. Они постоянно слушали ее любимую музыку, и Алекс старался почаще упоминать ее в разговорах. Теперь Коннор разделял любовь к астрономии со своим отцом, и они вместе сидели в саду, заглядывая в бесценный телескоп Лизы.

– Мама теперь там, – не раз говорил ему Коннор.

– Она смотрит на нас со звезд, – соглашался Алекс.

И это помогло ему, когда наконец пришло время отвезти Коннора туда, где покоилась Лиза.

– Здравствуй, мама. Это я, – прошептал Коннор, проводя пальцем по надписи, высеченной на мраморном надгробье: «Жена и мама».

– Прости, что так долго, милая, – извинился Алекс, когда Коннор отошел, чтобы нарвать диких маргариток для матери. – Ты же меня знаешь: у меня не всегда все получается сразу, – он с улыбкой посмотрел на Коннора, бежавшего обратно с охапкой цветов. – Но я теперь справляюсь лучше. Мы оба справляемся. Ты можешь отдыхать. Кажется, я научился.

Он проделал долгий путь с того дня, как трясущейся рукой подписал согласие на трансплантацию органов. Он потерял слишком много времени на поиски ответов там, где никогда бы их не нашел. И все же, как он ни искал, он так и не мог понять, почему же Лиза спасла именно этих четверых. Словно разглядывая образец абстрактного искусства, он стоял слишком близко, чтобы разобрать, что же это означает. Только отступив назад, взглянув на расстоянии, он наконец понял.

Все вело к дню бури – дню, когда они едва не потеряли Коннора.

Если бы Барбара не получила новую почку, их пути никогда бы не пересеклись. Она никогда не подарила бы Коннору котенка. Котенка, который так взбесил их соседа, что тот установил камеру наблюдения. Камеру, которая оказала бесценную помощь в поисках Коннора.

Если бы Мак не получил роговицы Лизы, он не оказался бы в машине в тот день, вслушиваясь в звуки на записи, которые никто другой не смог бы различить. И не заметил бы Коннора в конце причала.

И если бы легкие Лизы достались кому-то другому, юноша, склонный к преувеличениям, но все же иногда говоривший правду, не смог бы пробежать через весь причал и нырнуть в море, чтобы спасти Коннора.

– В каком-то смысле они все спасли мальчика, – сказала Ди, расчувствовавшись из-за того, как близко они оказались к потере еще одного члена своей маленькой семьи.

– Отличная мысль, но есть один изъян, – возразил Тодд. – Какую роль во всем этом играет Молли? Кого спасла она?

Алекс промолчал, потому что в глубине души понимал, что Ди права лишь отчасти. Это не группа людей спасла его сына. Это заслуга женщины, чья смерть позволила им это сделать. Человеком, который спас Коннора, на самом деле была Лиза, его мама.

Смолкли последние ноты «Feeling Good», и в церкви наступила тишина. Все взгляды были обращены на закрытые двери в ожидании, когда Молли выйдет и двинется по проходу рука об руку с матерью, которая выдавала ее замуж.

– Вот черт! Чуть не опоздала! – произнес запыхавшийся голос рядом с ним.

Алекс обернулся, на мгновение ослепленный светом, лившимся в витражное окно. Сквозь разноцветную радугу он разглядел высокую светловолосую молодую женщину, стоявшую возле их скамьи. Она была прекрасна и в свете из окна казалась почти бесплотной, словно не принадлежащей этому миру.

В душе шевельнулось какое-то неопределенное чувство.

– Еле успела. Пришлось бежать на шпильках от самой парковки. Молли бы меня убила, если бы я опоздала на ее свадьбу.

– Вы как раз вовремя, – прошептал Алекс, и ему странным образом показалось, что говорит он не только о церемонии.

– Не против, если я тут, с краешка, втиснусь? – спросила она и сразу приступила к выполнению этого плана.

По правде говоря, Алекс не возражал. Совершенно не возражал. Он чуть сдвинулся в сторону, и она села рядом.

Церковь наполнилась возбужденным гулом, и по толчее, возникшей у дверей, Алекс догадался, что вот-вот должна появиться Молли. Все головы были обращены к задней части церкви, но Алекс не мог отвести взгляда от женщины, сидевшей рядом с ним. Ее улыбка была ослепительна, и где-то в глубине души Алекса вспыхнула крошечная искра.

– Наверное, мне следует представиться, – произнесла женщина, когда заиграла мелодия, которую Молли выбрала для своего выхода.

Она протянула Алексу загорелую руку с тонкими пальцами.

Дверь распахнулась, и неподражаемый голос Этты Джеймс наполнил церковь первыми словами ее величайшего хита: «Вот и пришла любовь…»

– Я – Кира, – прошептала женщина.

– Алекс, – ответил он.

Писать благодарности всегда трудно. Во-первых, всегда боишься кого-нибудь забыть. Но еще труднее понимать, что пришло время распрощаться с людьми, которые так долго жили в твоей голове.

Поэтому немного необычно, но я начну с благодарности Алексу, Лизе, Коннору, Молли, Маку, Барбаре и Джейми за те часы, которые мы провели вместе, за сон, который я утратила, и за слезы и смех. Пусть я и не всегда была уверена в том, куда приведет нас дорога, но очень рада, к чему мы пришли. Я буду по вам скучать.

Мне казалось, что именно в этом году очень важно написать книгу, в которой говорится о донорстве органов. В мае 2020 года было изменено законодательство Англии о донорстве органов, и появилась система, предусматривающая отказ от донорства органов вместо согласия на него, призванная помочь сохранить больше жизней и улучшить их качество. Подробности можно узнать на сайте Национальной системы здравоохранения, посвященном переливаниям крови и трансплантации органов. Именно к нему я обращалась, чтобы собрать информацию и прочитать множество вдохновляющих рассказов как реципиентов, так и семей доноров. Здесь мне хотелось бы выразить благодарность каждой семье, которая дала согласие на донорство органов их любимых. Доноры и их семьи – настоящие герои.

2020 год был странным для всех нас. Когда все казалось безрадостным и почти невероятным, к счастью, оставались книги, дававшие убежище от этого безумия. Уверена, не я одна в этом году читала больше, чем когда-либо. И к их чести, книгоиздатели не прекращали работы ни на минуту. Поэтому мне хотелось бы поблагодарить все издательства – не только мое – за то, что книги выходили бесперебойно и служили нам виртуальным путем к спасению.

Издательство Head of Zeus оказало мне невероятную поддержку, и эта книга не вышла бы такой без бесценных советов моего редактора, Лоры Палмер, и ее великолепной команды. Также спасибо всему персоналу отделов рекламы, маркетинга и продаж.

Кейт Берк из агентства Blake Friedmann была моим агентом с первых дней писательской карьеры, и я просто не могу себе представить, как бы справлялась без нее. Мы уже так давно вместе, Кейт!

У меня множество чудесных друзей в издательском мире – всех и не перечислить, но есть среди них небольшая группа, без которой раздел благодарностей был бы неполным. Я хочу поблагодарить Кейт Томпсон, Фиону Форд, Сашу Вагстафф и Фэйт Блисдейл. Я очень скучала по нашим встречам в офисе, и как бы ни хороши были виртуальные встречи, я с нетерпением жду, когда жизнь вернется в привычную колею.

За этот год я соскучилась по стольким авторам, что, когда все это наконец закончится, сомневаюсь, что у нас будет время писать книги – мы будем слишком заняты, наверстывая упущенное. Пейдж Тун, Кейт Риордан, Холли Хепберн, Кэтрин Айзек, Хейди Суэйн, Милли Джонсон, Элис Питерсон, Кейт Фернивалл, Джулиет Эштон, Пенни Паркс, Энсти Харрис, Айона Грей, Исабель Брум, Джилл Пол – я очень надеюсь скоро со всеми вами увидеться!

Спасибо моим двум лучшим подругам – Хейзел Дэвис и Дебби Кейворт – за то, что стали первыми читателями этой книги (и, предупреждаю заранее, не последней, которую я собираюсь написать). Всех своих друзей, которые были со мной на этом пути, благодарю за любовь и поддержку, и в особенности я благодарна Шейле, Ким, Кристин и Барб.

Также я хочу поблагодарить маму моей хорошей подруги Бев. Бев как-то призналась, что ее мама, прочитав все мои книги, хотела бы, чтобы в следующей один из персонажей носил ее имя. Спасибо, Барбара, что одолжила свое имя. Надеюсь, тебе твоя тезка из этой книги понравится так же сильно, как и мне.

Спасибо всем, кто прочитал какую-нибудь из моих книг и потратил время, чтобы сделать обзор или написать мне, что она вам понравилась. Это дает мне силы написать следующую.

И лично от себя я хотела бы выразить особую благодарность нашим героическим врачам. Через несколько недель после завершения этой книги у меня возникли проблемы со здоровьем. Начинало казаться, что жизнь повторяет книгу, когда меня с мигалкой и сиреной доставили в кардиологическое отделение. Благодаря профессиональному лечению вскоре я вернулась домой. И хотя этот случай может никогда не попасть в мои книги, он запомнится мне надолго. Спасибо вам, медики!

И наконец, я хотела бы поблагодарить тех, кто олицетворяет для меня весь мир: Ральф, Кимберли и Люк, без вас у меня бы ничего не получилось.

Английская писательница, автор популярного готического романа «Франкенштейн, или Современный Прометей».