Всё это тянется сорок два года. Все эти надежды и разочарования. Вся эта беспросветность – с редкими просветами. Безнадёжность, и стоическое упорство, и снова надежды. Которые опять остаются бесплодными. Сорок два года уже. У меня есть таблица, где зафиксированы все посещённые мною футбольные матчи. На данный момент накопилось 345 игр. Из них игр с участием «Динамо» – всего 138, то есть меньше половины. Это объясняется тем, что я уже довольно много лет предаюсь такому специфическому хобби, как граундхоппинг: коллекционирую посещённые стадионы и описываю эти посещения. Бывал и на «Сантьяго Бернабеу», и на парижском «Стад Шарлети», и на стадионе «Юность» во Владивостоке, и на стадионе «Знамя Труда» в Орехово-Зуево. Поэтому посещаю далеко не только динамовские матчи. Но 138 игр «Динамо» – не так уж и мало для человека, у которого футбол и боление за свою команду – это не главное дело жизни, не главный её смысл. А я именно такой человек.

138 игр «Динамо», которые я видел воочию. Плюс ещё множество – по телевизору (их я не фиксирую, но многие помню). Вот сижу, листаю эту таблицу, вспоминаю.

Я пришёл на этот матч нейтральным советским любителем футбола – болел только за сборную СССР, был поклонником «красивого футбола»: радовали интересные, с закрученным сюжетом и множеством голов игры.

А ушёл – болельщиком «Динамо».

Мне было уже 14 лет, и я ни за кого не болел. При этом все интересующиеся футболом знакомые ребята болели за какой-то клуб. Большинство, конечно, за «Спартак». Некоторые – за «Динамо». ЦСКА и «Торпедо» были в явном меньшинстве (только один парень в классе болел за армейцев). За ныне знаменитый и авторитетный «Локомотив» не болел никто; он болтался в Первой лиге, и его называли «пятым колесом московской футбольной телеги», на матчи собиралось человек по двести. Были знакомые, которые болели за могучее в восьмидесятые годы киевское «Динамо».

Я, конечно, задумывался, за кого бы мне всё-таки начать болеть. «Спартак» я отвергал сразу. Хотя он был на тот момент однозначно сильнейшей московской командой и играл в красивый футбол. Раздражало в нём – всё. И красная форма (хотя объективно она довольно красивая, с этой её белой поперечной полосой на груди, да и ромбик в принципе ничего так). И то, что в Москве за них болеет каждый второй. И этот их «красивый футбол», все эти «стеночки и забегания», весь этот балет. Уважал киевлян – за силовой, героический футбол, за их подавление соперников. А спартаковские кружева почему-то прямо вот бесили. Очень раздражали их лёгкие победы, практически без борьбы. 2:0 на 60-й минуте, мяч всё время у них, порхают, летают по полю, дело сделано. Прямо вот дико раздражало всё это.

Про «Динамо» ничего особо не думал. Знал, что это великий клуб, первый чемпион СССР, знал, что в нём играл Лев Яшин, лучший вратарь всех времён и народов. Знал, что клуб в последние годы влачит довольно жалкое существование. Ну да, знал всё это. И это знание как-то ни на что особо не влияло.

Примерно такая же история была с ЦСКА и «Торпедо». Да, великие клубы, да, Бобров и Стрельцов, да, сейчас играют бледно. Никаких эмоций. Ни симпатии, ни отторжения (как в случае со «Спартаком»).

Думаю, был шанс стать болельщиком «Локомотива», первого обладателя Кубка СССР, пребывающего в те годы в полном ничтожестве. Я в детстве очень любил, да и до сих пор люблю, железные дороги. Присматривался к несчастному клубу, но как-то не хотелось болеть за команду Первой лиги.

Болеть за команду из другого города (имеется в виду киевское «Динамо») не считал для себя возможным, как-то по определению. Хотя, должен сейчас признать, все восьмидесятые симпатизировал киевским одноклубникам в их матчах против «Спартака».

Вот таким неопределившимся «любителем футбола» я пришёл в июле 1983 года на матч «Динамо» – «Нистру».

Как я уже говорил, мне было к тому времени 14 лет. Так получилось, что меня некому было привести на футбол и передать мне по наследству боление за какой-нибудь клуб. Я рос без отца, старшего брата у меня тоже не было.

Я смотрел телевизионные репортажи о матчах, и они меня вполне устраивали. Показывают повторы лучших моментов, комментаторы комментируют. Надо сказать, что тогдашние советские комментаторы комментировали на очень примитивном уровне. Их комментарий сводился, в основном, к конструкциям вида «фамилия – технико-тактическое действие – снова фамилия – скупая эмоция». «Иванов отдал Петрову, Петров продвигается вперёд, пасует Сидорову, Сидоров теряет мяч. Эх, Сидоров, ну как же так!». Ничего общего с сегодняшней комментаторской феерией, когда ведущий обрушивает на тебя огромное количество важной и интересной информации, начиная с истории противостояния команд и заканчивая последними трансферными новостями. Нет, тогда всё было максимально скучно и бессодержательно: «Иванов отдал Петрову, и Петров потерял мяч. Удар от ворот». Правда, это помогало быстро запомнить составы главных команд.

В общем, меня эти репортажи полностью устраивали.

Но мой дворовый товарищ Вовка, занимавшийся в динамовской футбольной школе (играл крайнего защитника), всё-таки уговорил меня пойти на стадион. И я пошёл. Купил билет, и…

На трибуне (это была Восточная трибуна старого стадиона «Динамо») я сидел один: Вовка задержался, остался встречать своих приятелей, и мы разминулись. Стадион своим видом поразил меня в самое сердце: огромная бело-голубая чаша, изумрудное поле, красивые беговые дорожки, табло (примитивное, одноцветное, но тогда казавшееся шикарным), ясное небо, соответствующее цветам клуба (тогда я ещё не знал строчку из песни «нам небо дарит наших флагов цвета»). Всё было дико красиво.

Потом футболисты вышли разминаться – и это тоже было какое-то особенное зрелище, которое не увидишь по телевизору. Все эти вальяжные перебрасывания мячом (ты видишь это – и понимаешь, что скоро вальяжность исчезнет), все эти не очень сильные удары по воротам и не очень старательные прыжки голкиперов…

Потом началась игра. Поначалу я смотрел на неё глазами нейтрального зрителя – я им и был.

Тут нужно пояснить турнирную диспозицию. «Динамо» занимало 16-е место из 18 команд. Это была катастрофа – совсем рядом с зоной вылета (в Первую лигу выбывали две последние команды). А «Нистру» уверенно шёл на последнем месте. Молдавская команда только что вышла в Высшую лигу – и сразу нацелилась на возвращение обратно, в свою родную Первую. Молдаване были беспросветными аутсайдерами, за весь сезон они набрали всего десять очков: три победы, четыре ничьи и двадцать семь поражений (тогда за победу давали не три очка, как сейчас, а два, что я считаю более правильным). Играли реально плохо: ставили в каждой игре «автобус» – и всё равно пропускали, проигрывали большинство матчей с крупным счётом.

И вот эта команда сначала отбивает динамовское пенальти, а ближе к перерыву получает возможность уже самим пробить одиннадцатиметровый. Молдаване забивают – и к перерыву «Динамо» проигрывает 0:1. Проигрывает полному, безнадёжному аутсайдеру.

Надо сказать, что «Динамо» играло просто ужасно. Три подряд точных паса были удивительной редкостью. Команда ходила по полю пешком. На это было больно смотреть.

Во втором тайме «Динамо» продолжало играть вполне ужасно. Но нашим игрокам удалось в муках и судорогах затолкать два мяча в молдавские ворота, сделали это Латыш и Газзаев. И «Динамо» победило 2:1. Команда с великой историей в результате этой победы переползла с 16-го места в таблице на 15-е.

Я написал: «нашим игрокам». Изначально они для меня не были «нашими». Но я неожиданно для себя бурно радовался натужным динамовским голам. По ходу матча я начал болеть за эту нелепую команду – и хотел, чтобы она победила. Я хотел, чтобы победила команда, которая так плохо играет, но у которой такая великая история, такое красивое имя, такой прекрасный стадион, такая красивая бело-синяя форма.

Вот это сочетание нынешнего убожества и великого прошлого, великого, легендарного имени сделало своё дело. Это, знаете, как-то очень обаятельно. Как в старых книгах и фильмах было: «из знатного, но обедневшего рода» – такие персонажи всегда вызывали особую симпатию.

Ну и, конечно, стадион – я понял, что хочу здесь бывать постоянно, что мне здесь как-то особенно хорошо. Я потом побывал на самых разных стадионах – и убедился: ничего прекраснее того, старого стадиона «Динамо» не было, нет и не будет.

И стал ходить на «Динамо», стал болеть за «Динамо».

Возможно, худший по качеству игры матч «Динамо» из тех, которые я видел. Команда не бежала и даже не ходила, а просто стояла. Да даже и не стояла, а по большей части лежала, играла лёжа – сплошные бессмысленные подкаты. Каждый второй пас – в никуда или сопернику. Созидания нет, только разрушение. Никакой игры.

Запомнился эпизод – олицетворение этого, так сказать, футбола. Несильный пас из центра поля фланговому игроку. Фланговый игрок стоит и смотрит, как мяч медленно прокатывается в метре от него и выкатывается за боковую. Вот всё – примерно так.

Кажется, был ещё дождь, добавляющий унылости.

Когда игра закончилась, со своего места поднялся один из динамовских болельщиков и обратился с речью к окружающим его товарищам по несчастью (то есть к нам). Это была именно речь, а не просто реплика, брошенная соседу. Он стоял и говорил совсем рядом со мной, на пару рядов ниже. Я хорошо видел и слышал его. Это был высокий, ладный, статный мужик лет тридцати пяти с открытым, располагающим к себе русским лицом. Если нужно было бы выбрать плакатное лицо болельщика «Динамо», этот парень подошёл бы идеально. Он сказал примерно следующее: «Мужики, я болею за “Динамо” с 1963 года, за всё это время я не пропустил ни одного нашего матча в Москве, ходил на все игры. И вот сейчас я говорю вам: больше ноги моей не будет на этом стадионе! Никогда больше не приду на “Динамо”! Хватит, не могу больше на это смотреть! Они издеваются над нами! Всё, хватит, это был последний раз!». Все молча слушали, кивали.

Подумал тогда, что я, конечно, не перестану ходить на «Динамо» и болеть за эту команду. И зародилась слабая мысль, что для меня, наверное, красивая игра, красивый футбол, – это не самое главное. Можно и нужно продолжать болеть за команду, даже когда она играет вот так – безобразно, уныло, никак. Это – не главное.

А что главное, пока было не очень понятно.

Между беспомощной игрой с «Черноморцем» и блистательной исторической победой в финале Кубка над «Зенитом» прошло меньше двух недель. Это была одна и та же команда. Причину этой колоссальной разницы я не понимал тогда – и не понимаю до сих пор. Остаётся только сказать банальное: «Это футбол».

Весь сезон «Динамо» провело в зоне вылета и рядом с ней, заняло в итоге 16-е место из 18, самое низкое (на тот момент) место во всей своей долгой истории. Ужасный, беспросветный сезон в чемпионате страны. И на этом унылом, серо-чёрном фоне – яркая вспышка, выступление в Кубке СССР. По пути к финалу победили чемпионов двух последних лет, обоих в гостях – «Днепр» обыграли 2:1, минское «Динамо» 4:0, легко и непринуждённо. И в финале обыграли чемпиона будущего – через полгода «Зенит» впервые в своей истории выиграет чемпионат СССР. Почему так? Загадка.

Не пошёл на стадион, смотрел финал Кубка по телевизору. До сих пор не могу простить себе это легкомыслие. Думал, что впереди у меня как у болельщика «Динамо» много финалов и титулов.

…Знал бы я тогда, что пройдёт больше сорока лет, и я за эти годы увижу только два титула, два выигранных Кубка, – и больше ничего. Но я не знал.

Сезон 1984 года запомнился ещё сенсационным вылетом из Высшей лиги великого клуба ЦСКА.

Был на этом матче вместе с моим одноклассником Володей Крупенниковым. Володю потом покалечили армейские сослуживцы (выкинули из окна казармы, перелом позвоночника, инвалидность). Он проявил себя как крайне волевой и мужественный человек, на инвалидной коляске совершал горные восхождения, заново научился ходить, стал знаменитым человеком и депутатом Госдумы.

«Динамо» к перерыву однозначно вело 3:0. Но во втором тайме ростовчане стали забивать голы один за другим. На 76-й минуте пенальти забил великий Андреев, счёт стал 3:4. «Динамо» показывало уже привычную мне беспомощность. Безропотно проиграли.

Я уже видел катастрофический, беспомощный футбол в исполнении «Динамо». Теперь я увидел катастрофическое в сюжетном плане поражение. Проиграть, ведя после первого тайма 3:0, – это, конечно, своего рода достижение, не всякая команда так может.

Я понял в этот день, что, если ты болеешь за «Динамо», никогда нельзя быть уверенным в исходе удачно складывающегося матча. Даже когда всё идёт хорошо, наши ребята способны «переломить ход встречи».

С того времени я приобрёл вкус к несколько дурацким шуткам примерно такого вида. За десять минут до конца матча «Динамо» ведёт 3:0, и я пишу в чат моим футбольным товарищам: «Есть небольшие шансы зацепиться за ничейку».

…СКА в первой половине того сезона держались молодцами, а во второй половине стали проигрывать всем подряд, заняли последнее место и вылетели из Высшей лиги. И с тех пор так ни разу в неё и не вернулись.

Я с большой симпатией отношусь к этой команде. Их победа над «Спартаком» в московском матче 1984 года со счётом 6:1 навсегда останется в моём сердце. Жду возрождения этого великого клуба.

Это была не игра, а сплошная борьба. Смотрел, естественно, по телевизору. Кстати, немного странно, что эта битва аутсайдеров за сохранение места в Вышке была показана по тогдашнему центральному телевидению. Тогда не было никакого кабельного телевидения, только обычное, эфирное, в Москве это были четыре «программы» (как мы тогда говорили). Возможности купить подписку и смотреть все матчи чемпионата не было и в помине. Смотри, что дают. И вот, это корявое сражение включили в программную сетку одного из каналов, то ли Первого, то ли Второго.

«Динамо» для сохранения прописки в Высшей лиге надо было сыграть вничью. «Нефтчи», если я правильно помню, нужна была победа. И вот они бились. Игры как таковой не было, сплошная концентрированная борьба, подкаты, игра «в кость». Сыграли вничью, «Динамо» сохранило своё вечное (забегая вперёд – до 2016 года) место в вышке.

Когда ты – начинающий болельщик, каждая (ну, не каждая, ладно) игра чему-нибудь тебя учит. Вот эта неказистая игра с бакинцами зародила во мне мысль, которая наиболее полно выражается формулой «футбол – это война».

Не важно, красивая игра или нет. Не важно, как себя проявляют игроки. Всё – неважно.

Важен – только результат. Всё остальное – забудется.

Была ли твоя заветная победа или ничья добыта красивым футболом или некрасивым мучением – всё это неважно, через несколько лет никто не будет этого помнить. А результат – останется в веках. Будет через двести или триста лет указан в исторических таблицах.

Футбол – это война. Важна только победа (или только ничья, если нужна ничья). В данном случае была нужна ничья – и она состоялась. Наши остались в Высшей лиге, из которой не вылетали никогда.

Почему-то для меня эта игра осталась одной из самых важных в моей болельщицкой истории. До сих пор помню.

Сезон 1986 года был удивительным. «Динамо» начало привычно провально. После первых семи игр была одна победа, три ничьи и три поражения. Но потом вдруг что-то изменилось. Шесть побед подряд, в том числе над «Спартаком». Откуда-то появилась уверенность, классная игра. Я тогда ещё не был закоренелым пессимистом, «Динамо» ещё не успело намертво приучить меня к тотальному неудачничеству. И я просто, наивно радовался хорошей игре моей команды.

Надо сказать, что это был необычный сезон. Он был напрочь изуродован советской футбольной политикой. Ради подготовки к чемпионату мира в Мексике (летом 1986-го) сборную СССР на полгода заперли на «сборы». Советские спортивные начальники считали, что многомесячное сидение игроков на базе, в отрыве от своих семей и нормальной жизни, и бесконечные изнурительные тренировки, – это лучший способ подготовиться к важным международным соревнованиям.

Ещё было такое уродливое понятие, как «базовый клуб сборной», то есть клуб, игроки которого составляют большинство в национальной команде. В те годы таким клубом было киевское «Динамо». Советское футбольное руководство разработало «гениальный» план. Киевляне в первой половине сезона сыграли в чемпионате СССР минимальное количество игр, основная их часть была отложена на вторую половину сезона. Типа, надо было готовиться к выступлению за сборную страны. За это неудобство киевлянам была предоставлена важная льгота. Если на все команды распространялся абсолютно нелепый по нынешним временам «лимит ничьих» (по одному очку начисляется только за десять ничьих, дальше любая ничья, начиная с одиннадцатой, равна поражению), то киевлян это ограничение не касалось. До подобного уродства могли додуматься только советские футбольные власти.

Московским и киевским динамовцам предстояло провести две подряд встречи в самом конце сезона. Московское «Динамо» лидировало, и ему нужно было набрать два очка в очном противостоянии с киевлянами – либо просто один раз выиграть, либо два раза сыграть вничью.

И вот первый матч этого противостояния, в грандиозном московском спорткомплексе «Олимпийский». Крытый стадион вмещал 35 тысяч зрителей; столько и было на этом матче. На четвёртой минуте счёт открыл наш яркий блондин Василий Каратаев. Наше потенциальное чемпионство длилось почти весь матч, до 75-й минуты, когда Василий Рац сравнял счёт. 1:1.

Предстоял ещё матч в Киеве, где нам для чемпионства достаточно было сыграть вничью. Но я понимал, что – всё кончено, мы проиграем.

Смотрел киевский матч по телевизору. Наше «Динамо» играло хорошо, но киевляне как-то очень спокойно и деловито обыграли нас 2:1 и буднично стали чемпионами. При этом у наших команд были абсолютно одинаковые показатели побед, ничьих и поражений: 14–11–5. И по справедливости, по обычным правилам советского футбола положен был «золотой матч». Но нет. Из-за этого идиотского лимита ничьих московское «Динамо» лишилось возможности честно побороться за титул.

…Я продолжал учиться болению за «Динамо». Этот сезон научил меня, что в решающих матчах не надо полагаться на наше везение (его обычно нет), и что справедливость – это не про нас.

Это были два ничем не примечательных матча. Трудная победа и обычная ничья. Игры происходили в «Олимпийском», это было обычным для весны и осени. Я помню эти игры, потому что они были для меня последними перед уходом в армию. Что означало прерывание моего футбольного боления на два года. Впрочем, прерывание моего футбольного боления волновало меня в те дни и месяцы меньше всего. Тогда меня вполне могли направить служить, например, в Афганистан. Повезло: направили в ГДР.

Но футбол на два года закончился. Смотреть – негде. Узнавать результаты – тоже негде. Иногда попадались газеты «Правда» и «Известия». «Красная Звезда» ещё была, писавшая в основном об армейском спорте. Видел, что с «Динамо» ничего интересного не происходит. 1987 год – десятое место. 1988 год – снова десятое место. А главное – в эти два года было совершенно не до футбола.

Правда, летом 1988 года наше подразделение рассадили в коридоре и показали нам по размещённому под потолком телевизору, как сборная СССР героически проигрывает в финале чемпионата Европы голландцам. Примерно половина «болельщиков» спала сидя.

Правда, не до футбола было.

Вернулся из армии в середине мая, в начале июня пошёл на футбол, на родное «Динамо». Лёгкая, красивая, разгромная победа. Помню заголовок в «Футбол-Хоккее»: «Над “Динамо” бело-голубое небо». Было радостно, но как-то не вовлечённо. Выиграли – ну и хорошо.

Унылая, жалкая игра под холодным дождём. Нечего вспомнить, кроме этого холода и дождя. Турнирного значения игра не имела – «Динамо» играло посредственно, несмотря на сильный состав. По итогам сезона заняло восьмое место.

Только недавно узнал, что это был первый динамовский матч известного ныне спортивного журналиста, ведущего «Матч-ТВ», голоса стадиона «Динамо» и моего хорошего товарища Дмитрия Дерунца. Он пишет об этом в книге, которую вы сейчас читаете. Оказывается, мы оба были на этом матче.

А больше в этой серой игре не было ничего интересного. Унылая, жалкая игра под холодным дождём.

После этого наступил длительный период охлаждения моего интереса к «Динамо» и к футболу в целом. Появились другие интересы. Новая, невиданная до этого литература. Первые, робкие и безрезультатные писательские пробы. Новые друзья, новая жизнь, новое всё. В моём стремительном (искусственно задержанном двумя годами армейской службы) взрослении как-то не находилось места футболу.

Конечно, смотрел по телевизору игры сборной на чемпионатах мира и Европы. Смотрел отдельные матчи «Динамо». Помню игру 1994 года со всемогущим тогда «Спартаком»; долго вели 1:0, и только в конце пропустили; я сдержанно переживал.

В таком вот лайт-режиме я пережил победу в Кубке России 1995 года. На игру с «Ротором» не ходил, посмотрел по телевизору, сдержанно порадовался.

И всё.

Сейчас как-то даже страшно об этом вспоминать. Как можно было вот так равнодушно реагировать на это событие? На всего второй виденный в жизни трофей родного клуба?

А вот так.

Но вот что интересно. Совсем потерять интерес к футболу и «Динамо» – не удалось. Почти каждый день покупал в киосках «Спорт-Экспресс». Читал про «Динамо». Сдержанно радовался победам, сдержанно переживал поражения. Да, всё – сдержанно.

Сдержанно следил за чемпионской гонкой 1997 года, в которой у нас были шансы. Сдержанно переживал, что шансы эти так и не реализовались.

В блаженные нулевые годы я как-то оттаял. Понял, что от «Динамо» мне – не оторваться, начал опять следить за результатами, часто смотрел матчи команды по телевизору. Утвердился в сомнительной роли телевизионного болельщика. На стадион выбирался крайне редко. Запомнился один матч.

Это было специфическое время, когда над Россией установилась страшная, неподвижная жара. Лесных пожаров и сопутствующей гари ещё не было. Просто очень жарко и безветренно.

В один из вот таких тягостных летних дней вдруг решил пойти на футбол, на «Динамо». Команда тогда играла в Химках. Поехал на электричке, дошёл до стадиона, купил билет на трибуну «А», центральную.

Был чудесный летний вечер, над стадионом неподвижно висело красивое розовое облако. «Динамо» выиграло 3:2, сумасшедший гол забил Денис Колодин. Наверное, ничего особенного в этом матче не было, – но этот химкинский вечер как-то запомнился.

В десятые годы сначала всё продолжалось в лайт-режиме. А потом я задумал книгу. Книгу про «Динамо». Давно хотел написать что-то о футболе и о моём болении за «Динамо» – и всё никак не мог придумать, что именно написать.

Помог, как ни странно, Стивен Кинг. Случайно узнал, что он – лютый бейсбольный болельщик, фанат «Boston Red Sox». Оказывается, он написал целую книгу про бейсбол и про своё боление. Книга переведена на русский, называется по-русски просто – «Болельщик». В книге описывается сезон «Бостона» 2004 года. Это именно тот сезон, когда команда впервые за 86 лет выиграла Мировые серии (то есть стала чемпионом главной лиги мира, MLB). Многие поколения болельщиков безуспешно ждали этой победы – и вот, Стивен Кинг (со своим коллегой-писателем Стюартом О'Нэном), наконец, дождался.

Я прочитал эту книгу (нельзя сказать, что она поразила меня своими литературными достоинствами) – и понял, что мне надо написать такую же книгу о «Динамо». Взять и описать весь сезон клуба. Ходить по возможности на все домашние матчи, и на выезда тоже выезжать, когда будет получаться. Не ставить себе задачу пробить «золотой сезон» – с моим рабочим графиком это невозможно в принципе, – а просто пристально наблюдать и описывать сезон клуба.

Это был сезон 2014–2015 годов.

Итог простой: я написал книгу «Есть вещи поважнее футбола», и ко мне вернулось боление за «Динамо». Теперь уже – настоящее боление. В зрелом возрасте, 45 плюс. Первый мой выезд состоялся как раз в сорок пять лет. Это был выезд в Тулу, на матч с «Арсеналом». Невероятные эмоции, и ощущение себя в каком-то новом качестве.

Не хотел бы заново описывать тот сезон – всё уже написано в книге. Скажу только, что я стал опять нормальным, полноценным болельщиком «Динамо». Пережитые эмоции, опять-таки, есть в той книге; сейчас не хотелось бы воспроизводить их в режиме краткого пересказа. Могу только сказать, что это был крайне драматичный год моей жизни. Даже немного страшно вспоминать его.

И это был год, когда я окончательно убедился, что от «Динамо» мне – никуда не деться. Оно всегда будет со мной, и я – с ним. Будут большие победы, или их не будет, – не так важно. Главное – что-то другое.

В мае 2016 года «Динамо» впервые в своей истории вылетело из Премьер-лиги. До этого в течение 80 лет оно оставалось единственной российской командой, которая с самого зарождения профессионального футбола в стране, с весны 1936 года, всегда играло в высшем дивизионе, ни разу не опускалась рангом ниже. И «Спартак» вылетал в Первую лигу, и ЦСКА вылетал, «Зенит» ошивался там долгие годы, «Локомотив» буквально не вылезал из неё в советское время, несчастное «Торпедо» до сих пор никак не может вернуться… И только «Динамо», единственное из «больших» клубов, всегда было наверху, в элите.

И вот, вылетели. Какие-то мутные дела в клубе, кто-то из игроков в интервью сказал, что не вылететь мы в том сезоне не могли, от игроков уже ничего не зависело… Может, и так. Кто знает.

Как ни странно, я с ностальгией вспоминаю сезон 2016–2017, который «Динамо» провело в Первой лиге. Оно легко заняло первое место и вернулось обратно в вышку. Я вспоминаю атмосферу на химкинской фанатской трибуне «D». Это было какое-то бесшабашное веселье. Все переглядывались и улыбались. Такое настроение: всё самое страшное – с нами уже произошло, ничего хуже быть уже не может. Будем просто любить наше несчастное «Динамо» и поддерживать его. В этом было что-то очень хорошее. Ходил почти на все домашние матчи того сезона.

Почему-то запомнился матч с «Балтикой». Всю игру атаковали, наседали, но всё никак не могли забить решающий гол. До конца оставалось минут десять (точно не помню), счёт 1:1, любая потеря очков воспринималась как катастрофа… И вот мы – забиваем. Не припомню такого лютого восторга на наших трибунах. Разве что полтора года назад, когда обыгрывали здесь же «Андерлехт» в Лиге Европы (как же недавно это было, страшно подумать). Все дико заорали, незнакомые люди обнимали друг друга, было такое ликование, словно мы обыграли не «Балтику» в Первой лиге, а мадридский «Реал» в Лиге чемпионов.

И в электричке по дороге в Москву было такое же ликующее настроение, все поздравляли друг друга, орали: «Лишь в одну команду мы верим», это было какое-то отчаянное счастье, странное счастье людей, которым больше нечего терять.

Никогда не забуду этот вечер.

…Быстро, за один сезон, вернулись в вышку. Начались обычные заботы и разочарования. Борьба за выживание, позорнейший вылет из Лиги Европы от тбилисского «Локомотива»…

Потащился на эту игру с больной спиной. Приехал на такси, подъехать близко – невозможно, вышел примерно за километр от метро, и страшно подумать, за сколько километров от стадиона. «Лужники» – чудовищно неудобный стадион, не то что наше прекрасное «Динамо». Ни подъедешь, ни подойдёшь. Идти – долгие километры по садово-парковым просторам. Кое-как доковылял ближе к перерыву. В перерыве оказался на динамовском секторе. Стадион выглядел эпично. Три четверти – красные, одна четверть – синяя. Это было, правда, красиво.

…Когда Даня Фомин бил пенальти, многие динамовцы отвернулись. Я не отвернулся, смотрел прямо. Не забил. Красно-белое ликование. Долгое, мучительное хождение до метро, вернее, до места, откуда можно вызвать такси.

Одно из страшных разочарований. Но на том месте в душе, где находится рана от таких разочарований, давно уже нарос грубый рубец. Ничего, ничего, как-нибудь.

…И вдруг в мае 2024-го возник невероятный шанс на чемпионство. Мы играли ужасно, но наши конкуренты играли ещё ужаснее. К последнему туру мы подошли в качестве лидеров. Нужно было в гостях с «Краснодаром» сыграть всего лишь вничью. И мы – чемпионы. Впервые за 48 лет.

Поехал на эту игру. Ночной самолёт до Сочи. Странная маршрутка до Краснодара, которую я заказал заранее, переднее сиденье с левой стороны, водитель дико лихачит, мчит по серпантину, страшно. Доехали. Сто граммов виски в гостинице. На такси до стадиона. Огромная очередь динамовцев на гостевой сектор. Кричалки, оживление. На стадионе полно наших – кажется, тысячи три. Зашёл на трибуну, всё забито, встал где-то, где было свободное место. Мало что видно, да и ладно. Гол «Краснодара», не засчитанный. Перерыв. Играем, счёт 0:0. Какой-то пьяноватый динамовец говорит другому пьяноватому динамовцу: нам полчаса до чемпионства. «Краснодар» забивает. Попытки что-то сделать, как-то сравнять. Два наших удара в штангу. Добавленное время. Объявляют, что «Зенит» в матче с «Ростовом» забил, счёт у них 2:1, так что «Краснодар», побеждая «Динамо», занимает второе место. Финальный свисток. «Краснодар» побеждает «Динамо» – и ничего не получает. Второе место – это в данной ситуации ничто. Чемпионом снова, уже в шестой раз подряд, становится «Зенит». «Динамо» занимает третье место.

…Долго сидел на трибуне. Было какое-то странное, пустое ощущение. Ехал в Краснодар – не за чемпионством. Не особо верил в него. Ехал просто чтобы быть с командой в очень важном матче. Который она, скорее всего, проиграет.

Ну вот, за чем ехал, то и получил.

Всё нормально. Я выполнил свой долг.

Вышел потом с трибуны. Там были толпы болельщиков «Динамо». Все улыбались, смеялись, обнимались. Нашёл знакомых, мы тоже обнялись. Следующий сезон – точно наш!

Шёл к выходу со стадиона, навстречу – краснодарский болельщик в зелёно-чёрном шарфе. А я, соответственно, в бело-синем. Он молча протягивает мне руку, мы молча обмениваемся рукопожатием.

Через год он будет счастлив. А я, а мы, – нет.

Потом была спокойная ночь в гостинице. На следующий день – поездка на «Ласточке» в Сочи, долгое сидение в аэропорту, полёт домой, в Москву.

Это было много часов для думания. И я, кажется, понял важную для себя вещь.

Всегда думал, что важны победы, титулы. Очень хотел побед «Динамо». Чтобы «Динамо» стало чемпионом.

А сейчас, в этой краснодарской гостинице, в этой «Ласточке» до Сочи, сидя в аэропорту, – понял другое.

Не так важны титулы. Важны, конечно, но не очень. Будут – хорошо. Не будут – ну и ладно.

Главное – быть с командой. Я ехал в Краснодар – не за победой. Я каким-то скрытым чувством понимал, что мы проиграем. И я понимал, что я должен быть со своей командой. Да, она проиграет, и я должен проиграть – вместе с ней.

Как иногда бывает важно просто побыть с человеком. Не сделать что-то для него (сделать ничего нельзя), а просто побыть с ним. Посидеть, побыть рядом. Это бывает важнее, чем что-то ещё.

Вот это – важно. А всё остальное – неважно.

Чуть выше я упоминал великий бостонский бейсбольный клуб «Red Sox», который 86 лет не мог стать чемпионом MLB. Я читал, что старые деды писали письма в клуб: ну давайте, выиграйте наконец уже, и я тогда смогу спокойно умереть.

Я раньше тоже так думал. Надо обязательно дожить до динамовского чемпионства. Ну давайте, станьте чемпионами России, ну пожалуйста, ну дайте насладиться этим триумфом.

А в последние годы это как-то ушло. Станут чемпионами – хорошо. Я буду счастлив. Не станут – ну, штош (как сейчас любят писать и говорить). Дело не в этом, не в чемпионстве, – а в верности. Просто продолжать болеть за эту команду. Когда я писал книгу «Есть вещи поважнее футбола», я в какую-то минуту отчаяния назвал нашу команду «дурачками». Ну, они действительно очень часто именно так себя ведут. Я их с тех пор так и называю. Надеюсь, никто на меня за это не обидится. Это – любя.

Если наши дурачки станут вдруг чемпионами – я буду счастлив. А если нет – буду всё равно за них болеть. Буду хранить эту бессмысленную верность. Всё просто.

Некоторое время назад придумал сюжет рассказа. Главный герой – болельщик «Динамо», который никогда не видел чемпионства. Вот он болеет, болеет за «Динамо», чемпионства всё нет… И он заболевает какой-то тяжёлой болезнью. И как раз в этот период «Динамо» основательно укрепляется сильными игроками, приглашает знаменитого тренера, и им начитает, что называется, переть. Победы следуют одна за другой, «Динамо» уходит в отрыв, мчится к чемпионству. А наш главный герой продолжает болеть – во всех смыслах этого слова, – он следит за своим любимым «Динамо», которое уже оторвалось от преследователей на дикое количество очков, ещё несколько туров – и «Динамо», наконец, станет чемпионом, после всей этой мучительной, долгой засухи…

И главный герой умирает, так и не дожив до чемпионства.

…Хорошо, что не стал писать.

Мить, а вон тот – наш? – Катюш, я же уже объяснил: в белом – наши, в синем – не наши. – А почему мы в белом? Синий ведь наш цвет? – У нас два цвета. То есть… да, синий всё-таки главный. Но иногда мы играем не в первом комплекте. И потом, у наших команд почти одни и те же цвета. Только оттенки отличаются.

– А почему они тоже «Динамо» называются?

– Потому что спортивное общество «Динамо» существует в каждом городе. Иногда мы встречаемся со своими одноклубниками…

Катя достала телефон, сначала сфотографировала дремавшего через три свободных сиденья мужичка в старинном «петушке», потом развернулась к футбольному полю так, чтобы в кадре были видны её розовый шарф с буквой «Д» и табло с нулевым счётом, обиженно выпятила губы, положила подбородок на тыльную сторону ладони и сделала селфи.

– Не, я не поняла, почему тогда мы со своими одноклубниками играем?

– Кать, это просто так говорят, потому что команды одинаково называются, но мы не в одном клубе играем.

– Это как – не в одном? Ты же сам сказал, что они одноклубники. Ну, назвали бы себя по-другому…

– Кто? Мы? Мы первое «Динамо» в стране и в мире. Мы по-другому не можем называться.

– Ну, они тогда. Чего команды одинаково называть-то, фантазии нет?

– Катюш, это же вроде бренда. «Динамо» есть в каждом городе России, и в Махачкале, конечно, тоже. И в Европе, и в мире: в Дрездене, в Киеве, в Загребе, в Бухаресте, даже в Хьюстоне… Но мы как бы главные.

– Как бы…

– Не как бы, а главные. Следи за игрой.

Катя обвела скучающим взглядом чашу стадиона.

Для относительно тёплого воскресного вечера в середине ноября народу было немного.

Только за воротами москвичей почти не было свободных мест – сектор активных фанатов выделялся сплошным синим пятном. Заводящий, поставив ногу на ограду и отвернувшись спиной к полю, разгонял в мегафон очередной заряд. Рядом, с какой-то мрачной инквизиторской торжественностью, высоко поднимая локти, отбивал ритм барабанщик. «Лишь в одну команду вы верим. За неё всегда мы болеем. Никогда в беде не оставим. Только Яшин, только “Динамо”».

Весь остальной стадион был заполнен от силы на треть.

За противоположными воротами толпились махачкалинские болельщики, количеством всего человек тридцать, но на голове каждого белела пышная папаха.

– Да ну ёп твою мать, ну Данечка, ну солнышко. Почему на Бителло?! Костик открыт, Бабай открыт, почемууууууу?.. – на последнем слоге Митя замычал уже совершенно по-коровьи, так что, казалось, потяни его за невидимое кольцо в носу – и он безропотно последует.

Катю очень рассмешило, что Митя говорит, по сути, о незнакомых ему мужиках, как о туповатых подчинённых, которые опять перед ним в чём-то провинились.

Но ещё больше её рассмешило, с какой серьёзностью он относится к происходящему. Такое выражение лица у него бывало, только когда его кто-то подрезал в автомобильном потоке.

– Ой, Мить, ты такой смешной.

– Да ничего смешного. Опять офсайд.

– А это что?

– Положение вне игры. Потом объясню как-нибудь.

– Нет, давай сейчас.

– Уфф. Ну поехали. В общем, представь, наши атакуют.

– С трудом.

– Очень смешно. Ну вот, наши атакуют, и один из наших делает пас вперёд, но второй наш, то есть тот, кому адресован пас, находится ближе к их вратарю, чем их защитник.

Митя сделал рукой жест в сторону поля, как будто хотел смахнуть картинку и продемонстрировать Кате наглядный пример офсайда.

Катя почему-то вспомнила военные карты из учебников истории, на которых были изображены манёвры враждующих армий в виде стрелок с густым цветом на острие и более рассеянным в расходящемся хвосте. Потом на ум пришли пленные немцы в бабьих платках и со странными корзинами на ногах вместо обуви. Кинохроника с чёрно-белым салютом в честь победы. И дальше по ассоциации – отряды бодрых девушек-физкультурниц на Красной площади с буквой «Д» на груди. Катя сделала добрые глаза, как у санитара, который никак не возражает на бред пациента.

– Митяй, ты сам-то понял, что сказал?

– Я-то понял. Теперь ты постарайся понять.

– Как такое понять можно?

– Это положение вне игры, или офсайд.

– Или? А как понять, когда офсайд, а когда положение вне игры?

– Это одно и то же, два разных названия: по-русски и по-английски. Ты издеваешься?

– Ты чё, заяц?

– Прости, Катюш. Ещё раз: наш не должен, то есть наш должен… короче, пас вперёд нужно сделать так, чтобы тот, кому предназначен пас, не находился между их вратарём и защитником.

– Ничего не поняла. А зачем ему пас давать, заяц? Пусть сам идёт до конца.

– Да блин…

Митя подумал о том, как совсем недавно с друзьями обсуждал девушек, которые моментально глупеют, когда речь заходит о спорте. Но потом он вспомнил, как много лет назад отец, сидя за кухонным столом, объяснял ему самому, семилетнему мальчику, суть офсайда примерно теми же словами. И Митя точно так же ничего не понимал: только слёзы капали в суп и разбухали мучные буквы, среди которых почему-то не было ни одной гласной. И отец злился, и даже матюгнулся пару раз. Да и вообще, есть ли человек, который с первого раза может понять смысл офсайда?

– Катюш, это такое правило, ну, чтобы игра была интересней.

– А если бы его не было?

– Тогда нападающие просто стояли бы у ворот противника всю игру и ждали паса. Не было бы динамики в игре.

– Ой, ой!!! Это же этот… как его… этот… Бонд с кнопкой!

На огромном экране возникло лицо молодого человека: он застенчиво улыбнулся и помахал в камеру. Под изображением появилась надпись «Наши звёздные болельщики: музыкант Сергей Сироткин».

– А, точно… Не Бонд с кнопкой, это же Сироткин. Его Юля очень любит. Они с Петей ходили даже на концерт летом. А на следующий день расстались, – добавила она.

Игра шла скучно и вязко. В таких матчах кажется, что стадион зарос нескошенным бурьяном, а сами футболисты обратились в высокие остовы отцветших борщевиков.

– Заяц, а сколько до перерыва?

– Десять минут, плюс добавленное время. В общем, минут тринадцать.

– И вот вы правда такое любите?

– Любим. Просто сегодня игра так себе.

– А можно я уже пойду? Хочу по-бырому хот-дог взять, а то очередь набежит, а?

Митя наблюдал, как мяч бессмысленными и безадресными дугами планировал по полю. Посмотрел на спящего мужичка в петушке. Зачем ходить на стадион спать?

Результат встречи не имел особого значения ни для москвичей, ни для махачкалинцев, но почему-то именно сегодня, впервые за четыре месяца, что Митя встречался с Катей, он решил привести её на стадион родного клуба. В каком-то смысле это было заменой знакомства с его родителями, которые давно ушли. Впрочем, было не ясно, в чём именно заключалось знакомство. Очевидно, что если бы «Динамо» и могло произвести впечатление на Катю, к футболу совершенно равнодушную, то, например, эффектной победой.

Но победой и не пахло. До перерыва команды кое-как попинали мяч – и скрылись в подтрибунном помещении.

Митя купил Кате и себе по хот-догу и, выписывая кетчупом змейку на сосиске, думал о том, на что вообще команда могла рассчитывать до ухода на зимний перерыв? А после перерыва? За долгие годы боления Митя научился настраивать свою внутреннюю футбольную антенну так, чтобы уже после первых туров знать наверняка, что светит «Динамо» в конце сезона. И Митя знал, что в этом сезоне (так же, как и во все сезоны за последние пятьдесят лет) «Динамо» не светит ничего. Плюгавый, немощный божок российского футбола, скрипя морщинами, снова улыбнётся не «Динамо», а, скорее всего, обаятельному выскочке «Краснодару». Всё лучше, чем «Зенит».

Второй тайм москвичи начали резво. Сразу после стартового свистка в три передачи проре зали оборону соперника, и Костя Тюкавин обводящим ударом чуть было не отправил мяч в сетку: промахнулся на считаные сантиметры. Он застыл в позе девушки, натягивающей колготки, и, закрыв лицо руками, медленно повалился спиной на газон.

Стадион ухнул матом.

– Боже, заяц, ну почему мы не могли ещё куда-нибудь пойти? Тоска зелёная. Как вообще это нравиться может?

– Катюш, тут же ведь дело не только в результате…

Митя вспомнил, как впервые увидел Катю в баре на Покровке. Точнее, увидел он сначала её подругу Юлю, а потом только Катю. Вспомнил, как они напивались, как через часа три он уже смирился с тем, что Юле нравится больше его друг Петя. Вспомнил, как подумал, что Катя вроде бы тоже ничего. Но – не Юля. Но тоже ничего.

А под утро он кое-как добрался до своего подъезда – и не нашёл ключей от квартиры, а код забыл. И ему написала Катя, что ключи она нашла на полу такси, которое их по очереди развозило по домам. И он поехал за ключами к ней. И так далее.

Митя снова вспомнил детство, как впервые смотрел «Д'Артаньяна и трёх мушкетёров». Ему тогда казалось, что цвет мушкетёрских костюмов был как бы предопределён. Очевидно: синий с белой окантовкой – знак того, что остроумные и благородные мушкетёры болеют за «Динамо». И уж, конечно, одетые в красное гвардейцы кардинала, недотёпы и интриганы, болеют за «Спартак». И, разумеется, маленькому Мите не надо было объяснять, что эфесы шпаг, которых касаются Д'Артаньян и друзья во время клятвы, повторяют изгибы фирменной динамовской буквы «Д». Уже подростком Митя стал слушать «Depeche Mode», только потому что ему была очевидна эзотерическая связь заглавных букв ДМ с аббревиатурой «Динамо» Москва.

Вообще слух динамовца, как думал Митя, особенно чуток ко всякого рода таинственным совпадениям и рифмам. Старший брат папы Яша назвал своего сына Лёвой только для того, чтобы при случае на вопрос «Чей Лев?» гордо ответить «Лев Яшин».

Но, в целом, любовь Мити к «Динамо» была всё-таки – наследственной, тотемной, непроизвольной. Он не выбирал, за кого болеть, и поэтому, в отличие от глори-хантеров или прочих футбольных неофитов, был избавлен от участи приучать себя к обычаям и традициям чужого, но успешного клуба.

Каждый преданный поклонник порой испытывает соблазн наградить свою клубную фракцию каким-нибудь особым, только ей свойственным качеством: интеллигентностью, верностью, бесшабашностью. Так что объединяет Динамовцев? Недоверие к успеху? Рациональный пессимизм? Трезвый стоический взгляд на уровне горизонта? Смирение?

Митя посмотрел на Катю, которая записывала кружочек Юле – сообщала, что тут на стадионе Сироткина показывают; на её розовый шарф, на новые угги, – и подумал: да, смирение. Динамовцев объединяет смирение.

От отца, который умер молодым, дома осталось множество предметов с символикой «Динамо»: вымпелы, увешанные значками с литерой «Д», фотографии футбольных и хоккейных легенд, автографы тренеров на программках, пожелтевшие билеты на матчи, выпуски спортивных газет с обведённым победным счётом…

И – самое главное – клочок бумаги, на котором одиннадцатилетний отец написал округлым детским почерком: «Московские динамовцы чемпионы СССР по футболу 1963 г.». Для чего написал? То есть – для кого? Для себя настоящего – или для себя будущего? Или для Льва Яшина, если доведётся встретиться? (Довелось.) Или для Мити, который родится только через тридцать лет? Ни для кого. И – для всех. И для себя, и для него, и для Яшина, и для Д'Артаньяна, и для Кости Тюкавина, и для всей Махачкалы, и для мужика в петушке, и для того динамовца, который поднимет кубок Лиги чемпионов в каком-нибудь 2045 году. Митя почувствовал, что в горле что-то сжалось и стало подступать к носу, защипало в глазах.

– Так, Катюш, в общем, такое предложение: если наши выигрывают – летим на две недели в Дубай.

Катя дуплетом, дважды, посмотрела на Митю, приоткрыла рот от удивления – и вдруг, раздув ноздри и сделав дикие глаза, заревела на весь стадион:

– Бежим, спортсмены! Боремся за мяч, мужики! Вперёд, вперёд, Динамовцы Москвы!

До конца основного времени оставалось десять минут. Семь минут. За пять минут до финального свистка на стадионе раздался традиционный удар в гонг.

Катя неистово крутила в руке свой фанатский шарф на манер банщика, разгоняющего в парилке горячий воздух. Голос у неё совсем огрубел – и стал напоминать животный рык вокалиста какой-нибудь death-metal группы.

И Мите стало казаться, что Катина ворожба словно материализовалась в невидимую пыльцу, которая рассеялась над московскими Динамовцами, и те, волшебно преобразившись, заиграли с тройной отдачей. Комбинации, точные передачи, забегания: всё вместе это создавало инерцию успеха, сгущало предчувствие гола.

И гол, совсем как редкий капризный фрукт, требующий хлопотливого и тщательного ухода, наконец вызрел. На четвёртой минуте добавленного времени хозяева нахлынули на противника последней атакующей волной. Фомин перевёл на Скопинцева, тот развернулся и мягко закинул по диагонали вперёд на Тюкавина, который ложным замахом нейтрализовал сразу двух защитников гостей, сыграл в молниеносную стенку с Сергеевым – и низким бильярдным выстрелом отправил мяч в правый угол ворот.

Мите стало страшно. Не из-за внезапных трат, на которые он сам себя обрёк, не из-за того, что после совместной поездки отношения с Катей могут обрести необозримую перспективу (как, впрочем, и совсем её лишиться). Нет. Страшно стало из-за зловещей, чуть ли не мистической силы, которую в Кате он совершенно не подозревал. Как и любой шаткий атеист, Митя был суеверен, и пуглив, когда дело касалось необъяснимых совпадений и озорства судьбы.

Трибуны бесновались, проспавший всю игру мужичок встал и горделиво замер, растянув над головой в «петушке» синий шарф. Катя сперва завизжала, затем стала обмахиваться, словно обожглась чем-то, и даже прослезилась.

Но особенно Митю поразило, как Катя, словно пройдя за двадцать минут экстерном полный курс футбольного фаната, горланила без запинки все динамовские кричалки. И, наверное, тут было что-то кроме радостного предвкушения Дубая.

Катя ещё продолжала визжать, когда Митя заметил какое-то недовольное движение среди московских футболистов. Рядом с судьёй суетились, пытаясь ему что-то втолковать, несколько игроков. Оба динамовских тренера отчаянно ругались друг с другом в границах своих зон, за что получили по жёлтой карточке.

– Ой, Мить. А чего это они?

– Будут проверять гол на VAR'е.

– На какой ещё Варе? Это кто такая?

– По ходу, офсайд.

– Какой, нах, офсайд? Они чё там все? Я своими глазами мяч в воротах видела!!! Чё они придумывают?!

Шли к парковке молча. Молча ехали домой. Так же молча вошли в квартиру. Молча легли в постель. Оба, отвернувшись друг от друга, листали ленту соцсетей.

Митя слышал, как Катя пересматривает игровые моменты встречи в аккаунте «Динамо».

Потом он получил сообщение:

«Не думай только, пожалуйста, что мне этот Дубай так важен».

«Я и не думаю».

«С кем следующая игра?»

«С Зенитом».

«У нас?»

«У них».

После трёхминутной паузы пришёл ответ:

«Покупай билеты».

Боря обожал Машу, а она обожала отца. Она жила у него, хотя ей и было уже за тридцать. Несколько лет назад умерла её мать, и это ещё больше привязало Машу к отцу. «Мне важно, чтобы ты нравился папе», – прямо и резко, как умела, говорила она. Её отец, Пётр Андреич, любил рыбалку и футбол. Боря – не любил, вернее, ничего в этом не понимал.

Боря готовился сделать ей предложение осенью. Тем летом они поехали на Дон. Для Петра Андреича там было что-то вроде духовной родины – дикие места, завещанные дедом и отцом…

– Люди делятся на тех, кого Дон принимает и кого нет, – с загадочной категоричностью говорил Пётр Андреич. – Наши люди – люди Дона.

Борю пугала внезапная жёсткость этого мягкого человека, внезапный холодный блеск его глаз, то, как начинали бледнеть и перекатываться желваки на его розовом лице.

Боря кивал, и надеялся, что всё-таки окажется человеком Дона.

До этого с Петром Андреичем они виделись только в застольях. Едва Боря стал встречаться с Машей, тот сразу открыл ему свою просторную квартиру в старинном доме, где угощал и наливал.

Пётр Андреич держался просто, зевал, кряхтел, почёсывался, но во всём ощущалась порода – в его предках были помещики и даже бояре. Жениться снова он пока не спешил, Маша говорила: когда у него появится избранница, он привезёт её на Дон.

У него имелась причудливая островная лысина, при этом узкий гребень рыжеватых волос курчавился над лбом, как будто он отращивает их заново. Он носил короткошёрстую полуседую бороду. Обычно он легкомысленно улыбался. Он постоянно улыбался, аномально часто для русского человека, так, что иногда казался блаженным. Внутри его головы словно бы горела лампочка, и его голубые глаза всё время сияли.

Пётр Андреич был ректором киношного вуза, а Боря, хоть и физик, работавший в лаборатории, где выращивали алмазы, смотрел много кино – и всё хотел обсудить с ним что-нибудь из увиденного, но пока не выходило.

От аэропорта Волгограда они доехали до хутора – кирпичного дома в степи, построенного Петром Андреичем. Хотелось там задержаться, но тот поторапливал: надо успеть к вечернему клёву. Набились в «Ниву» с лодкой в прицепе, и затряслись по пыльным ухабам. Вёл машину круглоголовый киргиз, заправлявший на хуторе.

Остановились на берегу, машина заехала прицепом в реку, Пётр Андреич вывел лодку в воду.

Они помчали среди брызг и ветра, между холмистых берегов, мимо песчаных отмелей. Вода отражала знойное небо, но там, где расступалась с пеной, в разрезе была коричневата. У руля в панамке и тёмных очках возвышался Пётр Андреич.

Боря сидел на скамье рядом с Машей. Она смотрела вперёд, и её красивое породистое лицо было напряжённым и чутким, как у какого-то водоплавающего зверя. Он взял её за руку, она откликнулась пожатием, и стала поглаживать его кончиками пальцев.

У неё был трудный нрав, и это заводило. Она рисовала, и ему нравились её вкус в живописи и уверенность в суждениях. «Не забывай, я очень умная», – говорила она, и в том, наверное, была правда. Но была у неё и простота, и бытовая хватка, и что-то такое тёплое, глуповатое, в чём угадывалась будущая хорошая мать. «Если бы не Дон, я была бы другим человеком», – объясняла она. С рождения каждое лето отец брал её сюда. «Я – дочь рыбака», – говорила Маша о себе.

Но главное, она возбуждала его как самка. Первобытно волновала… Боря посматривал на лоб и подбородок Маши, розоватые пальцы и локти, крепкие груди под майкой, – и думал, почему же к ней так влечёт.

Маша с гортанным смехом, показав ровные зубы, отозвалась на какую-то реплику сестры. Варя разместилась в казанке позади них, тоже голубоглазая блондинка, только шире, с ещё более низким голосом и смехом. Рядом жадно курил её всклокоченный опухший муж Миша.

Лодка ткнулась в берег, все повылезали. Пётр Андреич подтащил её со скрежетом и привязал к колышку. Вещи передавали по цепочке, складывали у подножия склона, а затем тащили наверх. Тропка была извилистой и крутой. Боря, пытаясь доказать свою полезность, таскал больше всех – пакеты с бутылками, упаковку с банками пива, баклажки воды, канистры бензина, – хватаясь то за ветку куста, то за клок травы. Дотащив, бегом устремлялся вниз, так что из-под ног обрывался песок.

– Не осыпай! – крикнула Маша сверху.

Он молча прыгнул к воде. Его дожидался огромный тёмный арбуз со здешней бахчи, погружённый наполовину в воду, но так и не остудившийся. Обхватив двумя руками и вжимая в себя, Боря стал медленно подниматься с этой последней ношей, ничего не видя, и уже жалея, что раскурочил тропу. На вершине, у самого края, на последнем издыхании закатил арбуз, давя суетливых муравчиков, сел, свесив ноги, и стал смотреть на реку, по которой с тонким треском отдалялась казанка Петра Андреича – вечерняя поклёвка…

К Боре наклонился брат Петра Андреича, старик Иван, и приветливо замычал, обдавая спиртовым дыханием. Он приплыл сюда первым и жил здесь уже несколько дней, один. Боря встал, пытаясь разобрать напевную речь. Иван Андреич обнял его, хлопая по спине, слегка окарябав ногтями, качнулся, и стал спускаться с неожиданной проворностью, и вскоре погрёб на резиновой лодке, из которой в разные стороны торчали удочки.

…Пётр Андреич вернулся, когда вода розовела. Снизу донёсся его звонкий клич:

– Приветосики! Маш, почистить надо!

Маша выдала возлюбленному тазик и нож и подтолкнула в спину:

– Сбегай! Тебе полезно!

Он сошёл к лодке, к которой был привязан садок, опущенный в воду, и там, неглубоко, в серебристой темнице резво плескались рыбы.

– Ещё бы золы… – сказал Пётр Андреич в весёлом сомнении.

Боря поднялся обратно, чтобы спуститься с ржавой консервной банкой, которой зачерпнул на месте кострища.

В руке у Петра Андреича извивалась пятнистая рыбина. На корме лежала доска, где он распластал и придавил склизкое тело, обхватив пятернёй голову.

– Сыпь! – азарт сделал слова резкими. – Да не сюда! На него!

Боря присыпал рыбу серой, как соль и перец, золой, и рыбак принялся её втирать.

Рыба вздымала хвост, задирала его высоко и сильно… Боря, почувствовав её боль, хотел схватить мучителя за руку, но вместо этого отвёл взгляд и уставился в текучую воду.

Звенели и впивались комары, возбуждённые закатом.

Когда он снова посмотрел на происходящее, Пётр Андреич ножом соскабливал золу вместе со слизью. Он перевернул рыбину, очистил белёсое брюхо, вонзил нож между плавниками и одним непрерывным движением провёл вдоль брюха к голове.

Рыбина, продолжая вскидывать хвост, разевала розовую младенческую пасть. Пётр Андреич запустил пальцы в распоротое кровоточащее брюхо, бережно и умело вынимая внутренности, среди них – что-то светло-влажное, и гордо объявил:

– Печень налима, – так, точно это его собственная.

Он вырвал жабры, смахнул их с другими ошмётками в реку и стал промывать тушку, совершая плавательные движения туда-сюда.

– Хочешь попробовать?

Боря беспокойно взглянул на блестящую печень – но нет, ему предлагалось достать следующую рыбу из воды.

Он окунул руку в садок, пошарил среди тесной мерзости тел, схватил за хвост, который немедленно ускользнул, погнался за ним, сунул вторую руку и выхватил рыбину. Он держал её, рвавшуюся с такой упругой силой, как будто она пыталась отделаться от хвоста. Пётр Андреич крикнул, что так не держат, – а рыба уже запрыгала по корме, и слетела на песок, и, повернув не туда, от воды, запетляла по колючей травке.

Пётр Андреич поймал рыбу и шмякнул её на плаху, дёрнул за зеленоватый колючий плавник, похожий на панковский ирокез:

– У, судачок… Ты куда бежать вздумал? Бери! – кивнул на нож.

Боря взял с неохотой.

А может, и правда так лучше? Остановить страдания… Он прицелился в подсказанное место и ударил меж чёрных глаз. Нож прошёл под серебристые пластины – рыбья кровь залила выпуклые глаза, и судак вместо того, чтобы умирать, бешено заюлил, оскаливая клыки.

– Надо сильнее! – Пётр Андреич забрал нож и завершил положенное метким ударом.

Хвост ещё подымался, но с каждой конвульсией всё слабее.

– А можно я почищу? – спросил Боря заискивающе.

Он попытался скрести ближе к хвосту и против чешуи под заботливые команды. Не получалось, он возвращался к невыдернутым чешуйкам, уколол о плавник руку…

– Для первого раза очень неплохо, – Пётр Андреич ободряюще улыбнулся, посмотрел на небо, перевёл взгляд на воду, туда, где продолжались бурление и плеск, и дальше шкерил уже сам.

Некоторых рыб он оставил в тюрьме до завтра, другие, присыпанные крупной солью, легли в тазик, затем опущенный в земляную ямку, и, наконец, нарезанные кусками судаки отправились на сковороду. Она была водружена на решётку над костром из сухих веток, источавшим душистый дым.

Все говорили, как нежна рыба, ели и нахваливали. Боря не отставал, хотя ему не нравилось, когда говорят за едой о еде. Пётр Андреич обещал зажарить печень налима, ещё более нежную, и останавливал брата, порывавшегося уйти спать, суля ему это лакомство.

«Дай я тебя поцелую», – нудел Иван Андреич и тянулся к Петру Андреичу и ко всем вытянутыми в трубочку губами. Боря чувствовал себя чужим и пытался расслабиться.

Здесь, за этим дощатым столом, он впервые услышал от Петра Андреича о традиции его семьи: пить нечётное число раз. Одной стопки мало, надо выпить ещё одну, но этого недостаточно, надо ещё, чтобы получилось три, но три тоже маловато, значит, придётся пять… Так они и пили.

Осмелев от выпитого, Боря спросил Петра Андреича, знает ли он такого-то режиссёра.

– Саша? – заулыбался тот. – Конечно! Даже в баньке с ним парились.

Боря не только смотрел кино, но и много читал, а этот режиссёр экранизировал книги современных писателей; недавно, например, снял фильм по роману о стрельбе в Москве 1993 года. Боря сказал, что книга и фильм очень разные, и спросил, что думает Пётр Андреич.

– Имеет право на существование! – отчеканил тот жизнерадостно.

Боря подхихикнул, расстроенный, что разговор не клеится.

– А что вы думаете про те события?

Пётр Андреич как будто не расслышал.

– Я как раз родился в девяносто третьем, – начал Боря новый заход. – А вы, наверное, хорошо всё помните.

– Ой, так давно это всё было, – улыбка обезоруживала. – И, честно говоря, стараюсь держаться подальше от всякого… такого… – не найдя слово, он махнул рукой.

– По-моему, у нас всё время случается какая-то кровавая клоунада, – блеснул определением Боря, но никто не оценил, только лохматый хмельной Миша, грассируя, воскликнул:

– Россия – страна прикольная! А я тут прочитал «Глазами клоуна»!

С ним хотя бы можно было поговорить о некоторых книгах; они зацепились языками, и вскоре выяснили, что не помнят, кто автор. Боре казалось – Набоков, а Миша с набрякшим лицом, чья багровость была заметна даже в полутьме, начал втолковывать, что «Глазами клоуна» написал Гюнтер Грасс. Этот парень был жуткий спорщик и, споря, начинал орать. Боря предложил проверить в поисковике, но интернет тут не ловился. Тогда он пожал Мише руку и попросил Машу разбить. Она легонько стукнула по их рукопожатию ребром ладони:

– Не вещай!

– У нас правило: за столом никогда не спорить, – сказал Пётр Андреич дружелюбно, нарезая арбуз ровными ломтями.

При очередном целовальном порыве Иван Андреич сумел подняться и с оханьем, треща зарослями, убрёл к себе, в палатку под названием «Лесные дали».

Боря и сам ушёл бы, но лишь часа через три он, к тому времени хорошо набравшийся, дождался, когда Маша соблаговолит спать. Пока они добирались до своей палатки, он чуть не свалился с высокого берега в реку. Маша расстегнула палатку, они сняли куртки и штаны, залезли и улеглись на надувном матрасе.

Боря погладил девушку по ноге, потрепал круглое колено, скользнул выше…

– Не надо, – попросила она. – Я не буду здесь.

– Почему?

– Это земля предков.

– Что? – Боря опешил.

Прозвучало как нежелание делить с ним могилу. Он и обиделся, и почувствовал, что хочет её ещё сильнее. Они молчали, лёжа неподвижно; слышен был комариный писк. Маша включила фонарик в телефоне, Боря зажмурился. Через несколько минут раздался хлопок, потом ещё один, и, открыв глаза, он увидел, что желтоватый нейлон испачкан кровью – комар уже успел укусить кого-то из них.

Ночью он проснулся от беспокойного шороха – и испугался. Когда он растолкал Машу, она квёлым голосом пожелала ему спать дальше. Шорох не прекращался, что-то живое скрипело и опадало снаружи в разных местах. Маша зевнула и нехотя объяснила: мыши залезают на самую верхушку палатки – и катаются оттуда…

Следующее пробуждение случилось на заре – из-за ярких лучей. Во рту было сухо, болела голова; он сделал глоток воды из бутылочки на двоих, попытался ещё поспать, но вскоре палатка накалилась и стало душно. Маша вжикнула молнией, запуская речное веянье, – но теперь залетали осы и мухи.

Он выбрался и пошёл неровной тропой, посматривая на реку за зеленью, а когда глянул под ноги – оцепенел: тропу пересекала чёрная змея.

– Там… – начал он, подойдя к столу, но оборвал себя, и решил не говорить.

Маша, светлый пух в белоснежной подмышке, резко протянула ему тёплую баночку пива, которого на этой реке водилось больше, чем питьевой воды. Её сестра с мужем о чём-то бранились в кустах. Братья Андреичи, как оказалось, на рассвете уплыли на рыбалку.

Вернувшись, они привезли маленьких бедненьких щучек, из которых получились особо нежные котлеты. Вчерашний улов пошёл на уху.

– Под уху нельзя не выпить, – сказал Пётр Андреич привычной скороговоркой. – Иначе подумают, что собаки едят.

После еды и трёх рюмок начали играть в винт, винтиться, как радостно говорил Пётр Андреич, которому эта замысловатая карточная игра досталась от предков. Боря в ней ни черта не понимал, но его удивил Миша, сам предложивший играть и восклицавший громче всех, как будто постижение винта стало важной частью его слияния с этой семьёй. Боре хотелось пойти полежать в палатку, но тут Пётр Андреич предложил ещё по рюмашке, да так задорно, что отказать показалось кощунством, и всё же Боря тоскливо взглянул на Машу с её бокалом вина, но она ласково кивнула: соглашайся… Чтобы не обидеть, пришлось сидеть на жаре под деревьями, ронявшими слабую тень, ждать, когда будет разлито по новой, и, изображая интерес, пялиться на чужую, всё менее понятную игру. Несколько раз Боря прищёлкнул языком и даже издавал вежливый смешок, чтоб не молчать как дурак, когда все взрывались смехом.

– Ну что, начинаешь понимать? – улыбнулся будущий тесть.

Всё-таки улыбка у него была – классная.

Солнце стало мягче, и на моторке отправились на отмель, где искупались, испачкавшись в иле, и принялись босиком играть в футбол. Боря, у которого гудела голова, вызвался встать в воротах – их обозначали кривые ветки – в одной команде с Петром Андреичем, гонявшим мяч ловко и лихо, так, словно ему плевать на выпитое и жару. Варя крупно белела полуголым телом между других веток, а Маша с Мишей нападали… Иван Андреич был судьёй – сидел в мутной водице, и тихо охал, когда его покусывали рыбёшки. Маша рвалась к воротам, с хохотом боролась с отцом… Боря отбил мяч, улетевший в кусты, откуда немедленно вспорхнули чайки. Они закружили и закричали. Подбежав, он увидел смуглые пятнистые яйца, некоторые были расколоты; рядом пищали серенькие птенцы. Кажется, разбил их всё-таки не мяч, который Боря погнал обратно – и на бегу послал в сторону Петра Андреича…

Боря добежал до своих веток и встал, переводя дыхание, наблюдая бешеную борьбу со скрипом сырого песка под ногами. Мячом завладела Маша, косо вдарила, и он вдруг легко и вольно пролетел у вратаря между ног.

– Ты чё творишь? – Пётр Андреич повернулся к нему перекошенным лицом.

Дикий гомон чаек низко гремел в небе, как вопль болельщиков. Маша согнулась от смеха, держась за живот.

Вернулись на берег – и всё повторилось: водочное сидение у костра, жарка рыб, пойманных на красно-белый воблер по пути обратно, разговоры о том, как здесь коварен даже там, где мелко, любой водоворот.

– Я – счастливый человек! – звенел тост Петра Андреича. – У меня есть любимые люди и любимая река.

– Выпьем за любовь… – строчкой шлягера смутно подхватил Иван Андреич и перешёл на длинное мычание.

Теперь и Боря хотел замычать на мотив песенки. В отсвете костра этот старик казался во всём элегантным – седая щётка усов, сверканье круглых очков с треснутым стёклышком, расстёгнутая на все пуговицы мятая рубаха навыпуск. Он был похож на белого полковника, доживающего век на чужбине. И то, что он быстро напивался до бессвязности речи, тоже ему удивительно шло.

Боря встал из-за стола вместе со стариком, и когда тот, шатаясь, пошёл в «Лесные дали», пошёл тоже, к своей палатке.

– Спать уже? – раздался бодрый голосок Петра Андреича.

– Зай! Ты куда? – бросила Маша.

Но он был так пьяно чужд им, что не смог ответить.

Когда он улёгся, перед глазами побежали кругами мутные от песка волны, те, что видел за бортом лодки. И тут же с реки в палатку донёсся тревожный всплеск, к горлу прихлынула тошнота. Он успел вжикнуть застёжкой и немного переместиться по лесу – думая о змеях, но тошнота была сильнее страха, – его вывернуло, и выворачивало ещё несколько раз. Трезвея, он спустился к реке, прополоскал рот, с трудом поднялся обратно, лёг: звенели комары, которых напустил в палатку.

Назавтра после рыбалки Пётр Андреич сказал, что вечером у него футбол, он собирается на хутор смотреть телевизор.

– «Динамо»? – спросил Боря.

Пётр Андреич, не ответив, ибо и так понятно, стал рассказывать, что относится к игре суеверно. Если смотрит матч и болеет правильно, может повлиять на исход. Когда почему-либо пропускал – команда всегда проигрывала.

– А с кем играют?

– С ЦСКА.

– Боря за них! – засмеялась Маша.

Он почувствовал, что краснеет под добродушным, но пристальным взглядом болельщика, который приподнял белёсую бровку. Действительно, ничего не смысливший в футболе Боря как-то сказал Маше, что если и болеть за кого, то за коней – эти животные эстетичнее других. Но футбольные шоу волновали его не более, чем передача «В мире животных». Люди носятся за нолём, бьются за ноль, сходят с ума по нолю – чем не метафора пустоты?

Маша рассказывала, что болеет папа с детства, истово, и семья вынуждена считаться с его болезнью: после поражения лучше его не трогать – он сворачивается в позе эмбриона и может так пролежать час…

Боря выдавил улыбку:

– Почему? Я тоже за «Динамо»!

Он имел в виду, что ему неважно, за кого, и он готов поддержать то боление, которое нравится их семье, – но Пётр Андреич уже просиял:

– Хочешь – со мной? Начало в семнадцать, – и он остро глянул на свои непромокаемые квадратные часы.

– О, для Воти это особое доверие, – подала хрипловатый голос Варя.

Дочери называли отца «Вотя» за его милый животик.

Боря подумал, что хутор – это хорошо. Посидеть на диване, неспешно попивая молотый кофе и глядя в плазменный экран, да просто скользить в тапках по дому, где нет змей, а есть гладкий пол.

– Не загуляй там! – игриво сказала Маша на прощание.

Они отправились вдвоём.

В речном пути молчали. Только один раз, обернувшись, Пётр Андреич крикнул сквозь ветер и треск:

– Ну как, нравится на Дону?

У него розовел и лупился нос.

Этот улыбчивый окрик не предполагал ничего, кроме подтверждения энергичным лицемерным кивком.

Ближе к берегу мобильник стал брать, и их встретил прежний киргиз на «Ниве», заботливо повторявший, что пиво уже закуплено.

При входе в дом Пётр Андреич обронил как бы между прочим:

– Тюки не будет, жалко.

– Кого?

– Тюкавина.

Боря осторожно уточнил:

– Почему?

– Он же кресты порвал.

Прозвучало загадочно, но тут же Боря сообразил: это кто-то из команды, за которую он тоже болеет.

– Вся надежда на Леща, – Пётр Андреич хихикнул чему-то своему.

– К пиву? – отозвался Боря.

– Лещука!

– А-а-а… – Не ведая, что это за гибрид леща и щуки, Боря подошёл к включённому телевизору, в котором уже бегали и шумели, и кто-то забивал кому-то, – и догадался: показывают лучшие моменты из прошлого.

Киргиз остался за порогом дома.

До матча хватало ещё времени, Боря сказал, что примет пока душ.

Наконец-то он сел на унитаз – на берегу надо было пробираться с лопатой в гущу леса, бр-р-р, такого не хотелось, а сейчас внутри него сладостно сдвигались какие-то заслонки, и он облегчался медленно и обстоятельно. Достал телефон, нашёл Wi-Fi, стал отвечать на сообщения и листать новости, вспомнил что-то – и вбил в поисковик. Мимо! Он проспорил Мише, но ошибался и тот. «Глазами клоуна» написал не Гюнтер Грасс, а другой немец – Генрих Бёлль. Та-а-ак, а что же написал Набоков? Боря вбил «Набоков клоун», искал, искал, и обнаружил, что имел в виду «Смотри на арлекинов!».

Закончив с унитазом, он долго и с удовольствием мылил руки под горячей водой, достал необходимое из захваченного с собой пакета, побрился и почистил зубы. На берегу он брезговал водой из умывальника, потому что в нём каждую ночь тонули мышки.

Он залез в ванну и стал поливать себя всего горячей водой, почти кипятком. Он только собирался выдавить гель в ладонь, когда в дверь раздались три дробных ударчика.

– Начинается! – предупредил Пётр Андреич.

Через несколько минут, печалясь, что не помылся толком, одетый в чистые майку и шорты из того же пакета, Боря вышел в гостиную.

Пётр Андреич смотрел на экран, то ли обиженный, то ли до предела сосредоточенный. В профиль, чуть кривя мешочком щеки в прожилках, он напоминал чуткого зверька, и Боря отметил, как он всё-таки бывает похож с Машей, пусть и бородат…

На экране уже носились бело-голубые и красно-синие, одинаковые для Бори, который стал с равнодушием подсчитывать, в какой команде больше чернокожих. Зрелище то отдалялось, то увеличивалось, парни бежали наперегонки, подпрыгивали, падали, а белый, в чёрных и красных пятнах, ноль издевался над ними, крутился на поле и в воздухе – всё под рокот трибун и сопение зрителя, который только однажды, когда мяч пролетел наискось возле чьих-то ворот, выдохнул: «Ну же, ну!» – и долгим глотком отпил из кружки. Боря попивал пиво, щёлкал фисташки, и даже немного втянулся, хотя и не понял, за кого переживать. Он впервые в жизни смотрел футбол так внимательно, это надо было отметить, выпил ещё, наблюдая замедленный кадр: красный подошёл к белому, толкнул двумя руками, слегка, но тот рухнул навзничь на зелёное покрытие…

Комментаторы тараторили и хохмили, он вслушивался, пытаясь разобраться, но это были просто фамилии, не значившие ничего.

Как игроки ни пытались, забить не удавалось никому. В который раз толкучка опасно сместилась к краю.

Боря переводил взгляд с экрана на Петра Андреича.

– Давай! – выдохнул тот, подавшись к телевизору, и по тому, как хлопнул в ладоши в момент, когда в ворота залетел мяч, Боря понял, что это первая победа, и схватился за кружку:

– Ура!

Пётр Андреич хлопнул опять, себе по коленям, и хищно заглянул Боре в глаза:

– Ты за кого болеешь?

Вверху экрана загорелся счёт 1:0, и только так Боря догнал, что забил – противник, и кто в какой одежде.

– Даст бог, отыграемся, – сказал он вымученным тоном.

Пётр Андреич не ответил, подливая пива из бутылки.

Показывали замедленные кадры: мяч проносился под перекладиной, и упавший набок вратарь изумлённо оглядывался на ворота с гримасами ужаса, неверия и приятия, словно увидев свою смерть.

– А как его? – спросил Боря, решаясь на честность.

Пётр Андреич взглянул слепо, точно и сам переживал сейчас переход в мир иной:

– Что?

– Как его зовут?

Пётр Андреич пробормотал шипящую фамилию, но Боря не разобрал. Лещук?

И опять, как прежде, всё стало занудным и однообразным, и Боря засмотрелся поверх экрана на стену, изучая масляную картину в большой красноватой остроугольной раме: парк с осенними деревьями, среди которых из сизых сумерек проступала фигура в плаще и шляпе.

– Ну, ну! – несколько раз выдыхал Пётр Андреич, и досадливо махал рукой.

Мяч отскочил от головы коричневого парня-прыгуна в белой майке и залетел во вражьи ворота, опять совсем под перекладину.

– Есть! – Пётр Андреич взвился на диване и показал Боре открытую ладонь, радостно глядя ему в глаза.

Их пятерни с размаху состыковались.

– Ура! – теперь уверенно сказал Боря, и они чокнулись. – Ну что, коняшки, умыли вас? Ничё, колбасу сделаем… – Ему показалось, что он шутит как заправский болельщик, но Пётр Андреич покачал головой:

– Так не надо. Я никогда не злорадствую. Это плохая примета… – голос его задрожал, вероятно, от важности откровений.

Боря смущённо игрался черепками орешков, чувствуя себя нарушителем ритуала.

– Наши лучшие! – произнёс он, не поднимая глаз.

Он почесал затылок, и вспомнил, что так и не помыл голову. А удастся ли помыть её – или после матча они сразу потащатся обратно? Наверное, будет уже темно. Пётр Андреич рассказывал, что в прошлом году знакомый рыбак, сосед по хутору, в темноте напоролся лодкой на корягу, вылетел в воду и утонул. А сколько ещё жить на дурацком берегу? Маша говорила: всю неделю. Получается, дней пять.

Боря вновь покосился на Петра Андреича, и испытал боль от того, что уже взрослый, а вынужден сидеть с этим человеком, проводить время так, как не хочется, и имитировать футбольную страсть… А эта его вечная улыбчивость на самом деле сковывает и тяготит. Его лёгкость – мнима и навязчива, как хитрая роль. Но они играли оба, и Боря уже не мог прекратить свою игру.

– Ну, давай… – Пётр Андреич шевелил губами, почти беззвучно.

– Наши забьют, наши забьют… – так же слабо повторял Боря, настраиваясь на камлание.

Мяч загнанно заметался между фигурами, и совсем близко от вскинувшего руки вратаря закатился в ворота.

Пётр Андреич выругался матом.

– Что ты шепчешь? – вдруг спросил он подозрительно.

– Наши, говорю, забьют, – сказал Боря неожиданно для себя громко.

– Ты что, мудак?

Боря увидел, как бледнеет ветчинное лицо, даже хрящик на тонком носу побелел, и мёрзло твердеют голубые глаза, а в бороде загораются огненные нити, и, тоже злясь, но больше от страха, отвёл глаза и пихнул будущего тестя локтем в живот.

Пётр Андреич отреагировал мгновенно, с природным буйным восторгом… Он боднул Борю своей лысиной, оторвал от дивана и бросил на пол. Какая зверская сила!

Боря, чувствуя, как солонеет разбитая губа, быстро поднялся, подскочил к гремящему телевизору и толкнул с тумбы двумя руками.

Хруст – и тишина.

Жарким июльским днём 195* года три усталых человека сидели на лавочке перед входом в Кунцевские бани. Внешне они напоминали братьев, потому что многое было в них одинаково – короткие причёски, у всех усы, а на простынях, заткнутых в узел на груди, синел невесть откуда взявшийся штемпель «ноги».

Плавилась кунцевская земля, да так, что хотелось снова вернуться в парную, прихватив веник.

Но времени у троицы не было.

Звала их государева служба, поэтому, чуть остыв, принялись они наматывать портянки и вбивать распаренные ноги в сапоги.

Было три голых гражданина, а стало три милиционера в белых гимнастёрках.

Щёлкнули пряжки, сели, как птицы, на три головы фуражки.

Двинулись они в своё отделение на дежурство.

Шёл на дежурство рядовой Егорушка, за ним сержант Николай Васильевич, а младший сержант Гришаня еле поспевал за ними, потому что был тороплив, портянку намотал криво, а известное дело: одна складка на портянке – лишний километр пути.

А теперь они снова говорили о футболе, что, как сменятся, сядут в электрический поезд, и увезёт он их почти к самому стадиону «Динамо».

Гришаня ездил туда с детства. Не только потому, что отец любил футбол, но ещё и оттого, что он с детства был отравлен повестью «Вратарь республики» и довоенным рассказом «Турецкие бутсы».

Друг отца каждый день гонял на «Сокол» грузовик, и брал Гришаню с отцом. Оставив грузовик у склада, они шли к конечной троллейбуса.

Троллейбус был огромный, двухэтажный, чудо Ярославского автомобильного завода. Женщины говорили, что на втором этаже им ездить нельзя, потому что мужчины будут смотреть им под юбку. Но, может, им было просто лень забираться по лестнице.

А у отца был свой резон – вся Москва двигалась на стадион из центра, а они ехали с окраины. Тоже давка, но всё же полегче.

Но троллейбус куда-то пропал, а отец умер. Стронулся в его теле осколок немецкой стали, и пошёл Гришаня в милицию. Денег в семье стало мало, а тут форма бесплатная и проезд дармовой.

Как-то приехали в Москву немцы – играть в футбол. Это, конечно, с их стороны, дело было рисковое, но кончилось всё 3:2, в нашу, а значит, и в его, Гришанину, пользу. Он вместе со всеми вопил на трибуне, потому что ему выдали билет в награду. Словил Гришаня карманника, случайно словил, новичкам везёт, и оказалось, что ценного подарка для него нет, кроме этого билета.

А, задуматься, так он – самый ценный. Люди меняли наручные часы на такой билет, он сам видел.

Когда Ильин закатил немцам третий мяч, Гришаня чуть не заплакал. Но не от радостных чувств, а от печали, потому что вспомнил отца. На этих немцев Гришаня зла не держал, он думал о другом: отец наверняка был бы с ним, отпустили бы его в отпуск из серого мрачного небытия, чтобы он беззвучно покричал с ним рядом. Смерть – дело случайное, значения на трибунах не имеет. Она – там, а тут – жизнь.

Теперь Гришаня ездил на «Динамо» вместе с сослуживцами. Иногда их везли туда организованно – в оцепление, но и у наружной стены они чувствовали удивительное излучение человеческой массы. Оно пробивало бетон, кирпич и даже в комендатуре стадиона шевелило плакаты и инструкции на стене. Много там было всего интересного, даже помимо игры.

Однажды они видели там знаменитого комментатора. Тот разговаривал с каким-то очкастым другом у входа.

Милиционеры оробели, и не стали не то что о чём-нибудь спрашивать великого человека, но и просто подходить близко к нему.

Услышали только, как он говорит другу: «Футболистам легко бегать по полю, а ты попробуй разумно прокомментировать их действия».

Очкастый оказался рядом с ними на трибунах, и Гришаня, преодолев неловкость, спросил, кто он.

– Композитор, – сказал тот просто.

Было понятно, что он издевается, не хочет отвечать. Но волновался и кричал очкастый не хуже прочих, и милиционеры простили его за фанаберию.

Но что там смотреть, им играть хотелось.

И так-то после службы они вместе гоняли мяч с токарями с непонятного оборонного завода, но у тех был свой график, а в рабоче-крестьянской милиции – свой.

Они исправно лупили по мячу, а команды – не было. Люди на поле тасовались как колода карт у цыганок, которые милиционеры каждую субботу отнимали у гадательных женщин. Милиционеры были несуеверны, да и цыганки были не в обиде – карты у них не переводились.

Как ни крути, больше трёх футболистов не находилось, а где взять восемь недостающих – непонятно.

В отделении они снова сели на лавку, как три богатыря. Над ними висели портреты товарищей, что пали на фронте или в боях мирной жизни. Да и то – солдат, может, и пришёл с войны, а для милиционера всюду война, только держись за свой наган.

Пришёл в отделение цыганский барон выручать своих женщин, потолковал с лейтенантом, да и вывел трёх тёток в цветастых юбках, пахнущих пылью и тленом.

– Ай, соколики, чую думу вашу, а ведь то, что надо, – рядом с вами, – завела одна из них свою шарманку, но на неё цыкнули все: и милиционеры, и товарки, и сам барон.

В понедельник троица пошла на стадион попинать мяч. Но токари с фрезеровщиками утомились государственной секретной работой. Не было никого.

И тут вдруг из предвечернего сумрака сгустились люди в форме.

Знаками показали, кто станет на ворота, как поделятся в поле.

Играли молча да яростно, как не было раньше.

Егорушка было решил, что это соседи из транспортной милиции, только не с их станции, а откуда подальше.

Пришельцы сделали их всухую, хоть и сначала добавили троице своих игроков.

Но что-то знакомое было Егорушке в этих лицах. Но и правду говорят, что всякий милицейский похож на другого.

Но точно. Это их портреты он каждый раз изучал на стене.

Вот Гамулин, который сгинул в сорок втором, а вот Шамшурин, который на пожаре погиб. А этот худой – Степанов И. Е., которого застрелили бандиты в сорок девятом. Егорушка не помнил имени. Всех, всех их он видел на стене в отделении. Портреты были так себе: переснятые и увеличенные карточки с личных дел, на таких все выглядят чрезмерно сурово, будто люди перед этим выпили тазик новокаина.

Но играл-то Степанов И. Е. лучше прочих. Видать, кто-то всё же мог отпустить этих людей из мутного зазеркалья, продолжив их прерванные жизни.

Было видно, что Гришаня тоже всё понял. А уж Николай Васильевич догадался первым, недаром он был целый сержант.

Трое милиционеров сели в чайной на станции. Как знамение, над ними висела картина, изображающая рака. Он был в форме футбольного судьи, в пасти у него свисток. Рак стоял на горе, иллюстрируя известную поговорку.

Под этой картиной возник у друзей сумасшедший план.

Записали они своих мёртвых в команду; даром, что ли, поднимали пыль на стадионе? Рассуждали они просто: дело тут такое, мёртвый – не значит «неживой», а футбол всякого поднимет. Егорушка, к примеру, играл как-то с воспалением лёгких.

В следующую субботу они начисто расколошматили рабочих с оборонного завода.

Прослышав про такое, фрезеровщики с токарями послали лучших, но итог был точно такой же. Вечерняя игра была яростной, хоть рабочий класс несколько пугало, что милиционеры двигаются по полю как тени и бегают молча. Но до этого никому дела не было.

Лето катилось под горку, и милицейские обидели уже рабочих с фабрики Ногина.

На скамейках вокруг стадиона стали собираться постоянные зрители.

Как-то, сидя в чайной, мудрый Николай Васильевич объяснил товарищам, отчего так хороши их молчаливые друзья на поле.

– Видишь ли, Гришаня, всё дело в том, что иногда человек хочет понравиться публике. Был такой случай в 1948 году, когда армейцы играли с «Динамо» и Кочетков закатил гол в свои ворота. Тогда многие его хвалили, дескать, не отчаялся, после этого долго лупил в нашу динамовскую штрафную, ну потом Бобров таки забил. Всё это не так, защитник играл для трибун, а не для дела, поэтому и покинул свой пост, побежал вперёд. А у Боброва вышло только потому, что наш центрфорвард ошибся. А вот наши боевые бессмертные товарищи не для трибун играют, они – ради идеи стараются. Плевать они хотели на признание: главное дело в своей жизни они – сделали, а тут находятся – для души.

Но тут вышла странная история: кто-то из милицейского начальства похвастался районной командой в спорт-обществе.

И тут же приехало начальство из Москвы – да не на электрическом поезде, а на двух «Победах».

Оказалось, что начальство прослышало про спортивные успехи и хочет забрать лучших.

Егорушка было струхнул, но все трое решили: «В несознанку уйдём. Футбол у нас дворовый, с кем играем – не знаем, да и весь сказ. Службе не мешает – и ладно». Они несколько раз повторили вслух заготовленные речи, потому что знали: сам рассказчик верит в многократно рассказанную версию события.

Но комиссии понравилось увиденное. Ничего комиссию не смутило, люди эти много повидали и понимали толк и в службе, и в футболе. Даже слухи о том, что скоро отменят само союзное министерство внутренних дел, таких людей не могли поколебать. Министерство, может, и отменят, а вот его любимое общество «Динамо» – никогда.

Главный, что был в генеральской форме, цокал языком.

– Вот этот защитник – феномен. А вратарь просто чудо. Надо брать в Москву.

Гришаня знал, что защитник – это Санька, что уж лет пять как на кладбище лежит, и на металлической пирамидке над ним орден Красной Звезды нарисован за служебные заслуги. Только тлению не подвержен, как настоящий советский человек.

Комиссия ушла довольная. А трое живых ещё долго сидели, смотрели на поле. Там было пусто.

Каждый из троих втайне надеялся, что выберут его, но нет.

Забрали в сборную как раз не несовершенных живых игроков, а их молчаливых товарищей.

К ним-то претензий не было.

И вот три милиционера снова сидели на скамейке перед баней, как на скамейке запасных.

– А что, всё правильно, – сказал Егорушка. – Закон не нарушается, значит – можно. Вон лейтенант Смирнов в Сталинграде – и об этом справка есть, а справки о том, что он на воротах стоять не может, – такой справки нет. Значит, всё правильно. Великое дело – футбол, всякого поднимет, только воля к победе должна быть.

– Ничего не правильно, – возразил Гришаня. – Так себе он голкипер. Бегает много. Вот Кацман, которого залётные на станции убили, тот – да. У него талант от бога. А из Смирнова – что? Дырка он, а не голкипер. Хоть и человек героический.

Футбол всё по местам расставляет.

МИША – жених

НИНА – невеста

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ – отец Миши

ИРИНА ИВАНОВНА – мать Миши

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ – отец Нины

ОФИЦИАНТ – официант

НИНА: Ирина Ивановна, а что вы будете пить?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, Ниночка, знаете… Вино, наверное.

НИНА: Красное или белое?

ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка, пожалуй.

НИНА: Пожалуй что?

ИРИНА ИВАНОВНА: Пожалуй, вино.

НИНА: Красное или белое?

ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка.

МИША (шёпотом): Господи, да возьми оба! (В голос, преувеличенно бодро) Мужчины, а мы как? Беленькой?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Извините, сегодня не получится.

МИША: Бать? Поддержишь?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да я чайку…

МИША: Случилось что?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да нет…

МИША: На таблетках?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Чего ты пристал-то? Обязательно бухать, что ли?

МИША: Да нет…

НИНА: Па-а-ап? А ты чего не пьёшь?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да у меня чего-то желудок. То ли с дороги как-то растрясло, поезд этот…

НИНА: Я говорила: езжай Сапсаном.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я его терпеть не могу, никакой романтики. Бездушно это всё.

НИНА: Никакой тебе курицы, никаких тебе соседей по плацкарту?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Вот-вот!

НИНА: И выпить не с кем?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: И это тоже.

НИНА: Так сейчас выпей.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да я… Желудок…

НИНА: Ты же всегда желудок тутовой водкой лечишь.

МИША (аккуратно толкает невесту под столом коленом): Да чего ты пристала к человеку?

ОФИЦИАНТ: Пьют только дамы?

МИША: Нет, мне графин грамм на триста и три рюмки. Если вдруг кто захочет – присоединится. И две бутылки вина. Белое и красное.

ОФИЦИАНТ: Прекрасно, по еде вы готовы или подойти попозже?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, молодой человек, а вот что вы посоветуете?

ОФИЦИАНТ: А что вы любите?

ИРИНА ИВАНОВНА: Бродского.

ОФИЦИАНТ: Посоветую не выходить из комнаты.

ИРИНА ИВАНОВНА (наигранно смеется): Вы такой шутник!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ира, ты ещё не пила даже…

ИРИНА ИВАНОВНА: Не бухти! Я волнуюсь…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Мне оливье.

ОФИЦИАНТ (невозмутимо): Позвольте повторить заказ?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, напомните, пожалуйста, а кем вы работаете?

НИНА: AI-контрибутор.

ИРИНА ИВАНОВНА: Понятно.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я тоже не понимаю, что это значит.

МИША: Ну что… Наверное, надо как-то… Да чего выдумывать, давайте за знакомство!

МИША (шёпотом): Что происходит?

НИНА (шёпотом): А что происходит?

МИША: Мой батя с твоим не чокнулись. Даже чаем. Они и не поздоровались, кажется, когда мы всех знакомили. Руки не пожали. Надо как-то понять тихонько…

НИНА (в полный голос): Папа, что происходит?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А что происходит?

НИНА: Мозги мне не делай. Ты не поздоровался, не чокнулся. В чём дело?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Дочка, ну давай не будем.

НИНА: Давай не будем, действительно. Только давай тогда я, а не ты буду сидеть с таким видом, будто у меня под носом говной намазано.

МИША: Нина!

ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, ну что вы!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Подождите! Спокойно! Это наши дела, вас это не касается. Сидим спокойно, никого не трогаем.

МИША: Это какие такие ваши дела?

ИРИНА ИВАНОВНА: Ах ты… ты… (возмущённо раздувает ноздри и округляет глаза) Негодяй!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (себе под нос): Вообще, это я из Питера…

ИРИНА ИВАНОВНА: Я так и знала! Так и знала! (В три глотка выпивает бокал и зло ставит его на стол.)

МИША: Что знала? Мам?

НИНА: И что это?

МИША: «Динамо». А вы, Кирилл Петрович?

НИНА: «Зенит», и что?

МИША (со вздохом берётся за голову): Еханый бабай…

ИРИНА ИВАНОВНА: Сколько ты мне крови с этой ерундой в молодости попил! И всё мало? Детство не доиграло?! Вот сейчас это тут при чём?! Ты не на футбол приехал!

НИНА: Подождите, по-до-жди-те! Это вы в смысле за разные команды болеете – и поэтому… Даже выпить друг с другом не можете? Не разговариваете даже! Пап, ты чего, с ума сошёл, что ли?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Дочка, тут… немножко сложнее всё…

НИНА: Сложнее чем что?! А если бы я за ЦСКА, например, болела бы? Ты бы и со мной не разговаривал?!

МИША: Не нагнетай тоже!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Если за ЦСКА, то разговаривал бы.

НИНА (указывает на Павла Андреевича): А если за этих?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Нина, вы так не рубите. Вы не понимаете…

МИША: Так объясните нам! Я вот тоже не догоняю! Бать, ну ты хотя бы! Чего у вас за вражда такая, что это важнее… Свадьбы, сына.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да кто ж вам мешает?! Хотите – женитесь, хотите – ебитесь! Чё ты насел-то на меня?!

ОФИЦИАНТ: Господа! Я вынужден попросить вас чуть сбавить тон вашей беседы, чтобы она не отвлекала других гостей. Позвольте, я вытру.

МИША: Ну, в целом, вы, конечно, правы. Это дела ваши. Нас это не касается. Сами разберётесь…

НИНА: Ага. Точно. Вы сами разберётесь, и мы сами разберёмся. Не хотите знакомиться с будущей роднёй? Да и не надо! Всё, езжайте домой!

МИША: Нин, ну чего ты… Чего ты масла-то в огонь подливаешь?

НИНА: А, главное забыла! Сына решили назвать Витей!

МИША: Ну Нина!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: В каком смысле?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ты беременна?!

ИРИНА ИВАНОВНА: Чьего сына?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Почему Витя?

МИША: Мы хотели вам попозже это сообщить. Но раз уж так всё… И сразу скажу: нет, женимся мы не из-за этого, так совпало. Мы любим друг друга, ну и…

ИРИНА ИВАНОВНА (истерично): Ну и счастья вам! Ну и молодцы!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Кто решил, что… Ребёнка Витей назовёте?

НИНА: А что не так с именем Витя?

МИША (наливая себе ещё водки): Вместе решили. Но раз уж у нас такой вечер… ну… прямолинейный. Вы, может, уже расскажете, откуда вы друг друга знаете? Ну, то есть в общих-то чертах мы поняли. А по существу?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (подвигая свою рюмку к Мише): На футболе пересекались.

ИРИНА ИВАНОВНА: Знаю я, как вы пересекались! Шрам вон видите? Над левой бровью. Вот они… вот.

МИША: Мам, это третий бокал уже.

НИНА: И что? Хочет человек выпить!

ИРИНА ИВАНОВНА: Я тебе говорила! Надо было дочку рожать.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Как будто это от меня зависело!

ИРИНА ИВАНОВНА: Почему от тебя вообще никогда ничего не зависит?! Ни футбол твой этот, ни всё остальное!

МИША: Мам, ну всё, хватит!

НИНА: Ну так? Кто-то расскажет нам всю историю?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да там особо нечего рассказывать. Спросите вон у динамика, почему у них ничего святого нету.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: У нас нету?! Ир, ну ты слышала, а?!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: А баннер с Яшиным напомнить?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Лучше напомни карточки…

НИНА: Напомните! Нет, подожди, Миш, ну серьёзно. Я ничего в ваших футбольных делах не понимаю. Расскажите. Дайте мне возможность проанализировать это ваше… Чем бы оно ни было.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (драматичным отработанным тоном): Да что там рассказывать. Я детали уже плохо помню. 16 ноября 2008 года…

МИША: Ну да, детали прям стёрлись, я смотрю…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Фанаты «Зенита» пронесли на стадион и развернули баннер, на котором было написано «Сдох ваш Яшин – сдохнет “Динамо”».

НИНА: То есть… Это из-за плаката вы… как собаки друг на друга рычите?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (взрывается): А это нормально, по-вашему?!

Ирина Андреевна: Паша, ну всё, хватит, смотрят же все, ну что ты завёлся, неудобно уже перед людьми…

НИНА Мише (шёпотом): Кто такой вообще этот Яшин?

МИША (шёпотом): Господи?! Ты серьёзно?! Легендарный вратарь же!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ну вот что ты на это скажешь, а?!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да ничего. Давай…

МИША: Подождите! А в самом деле! Извините, что перебиваю, но вы ж всё равно без толку ругаться будете. Давайте попробуем обе стороны послушать? Вот представитель «Зенита». Ну, раз уж говорим, да? Мы вот с Ниной просто хотим разобраться. Мы просто слушаем и не осуждаем, всё такое…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (подвигая рюмку Мише): А надо бы осуждать такое. Надо.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Согласен! Нет, в самом деле. Я тоже думаю, что такое надо осуждать. Хотите мою версию? Пожалуйста. Сделали это какие-то дураки малолетние. Никто из наших ультрас такое бы не одобрил. Между прочим, потом были официальные извинения. Хреновый плакат? Да. Но всех тут под одну гребёнку – нельзя. Меня, кстати, вообще на том матче не было. А теперь про осуждение. Может, про карточки расскажешь, а?

НИНА Мише (шёпотом): Ультрас?

МИША Нине (шёпотом): Хрен знает.

НИНА: А что за карточки? О чём речь?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Карточки были – после плаката с Яшиным! Это какие-то малолетки дурные делали!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А когда я то же самое говорю, это другое, да?!

НИНА: Да что там было-то?!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Глупость там была. Я лично не знаю ни одного человека, который такое не осуждал бы. Никто из хулиганья такой ерундой не занимался бы.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: В двенадцатом году, заметьте, всё это было. После темы с Яшиным, в Химках играли. Наши и бомжи…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: От мусора слышу!

ИРИНА ИВАНОВНА: Бросьте это! Вы сначала расскажите нормально, а потом подерётесь!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (примирительно поднимает руки): Играли «Динамо» и «Зенит». Ну и перед матчем какие-то дурачки решили подколоть питерских. Не знаю я, в чём тут юмор, и не разделяю его. Говорю же, малолетки дурные. Нашли бы – по башке надавали бы. А мы искали тогда, между прочим…

МИША: Да что сделали-то? Бать, ну чё ты давишь рубль по копейке?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Распечатали карточки. Ну… На хлеб. Как во время блокады. Раскидали по дороге на стадион. Часть вроде бы с моста прям на фанатьё питерское побросали.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (жестом подзывая Официанта): Как там было? Слушаем и не осуждаем, а? Будьте добры, ещё триста.

ОФИЦИАНТ: Вино повторим?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Две бутылки же заказывали?

ИРИНА ИВАНОВНА: Я была взволнована. Ещё бутылочку будьте добры.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да куда тебе… (натыкается на взгляд жены) Ещё бутылочку, да… Будьте добры.

ОФИЦИАНТ: Принято.

НИНА: Ну… А в чём подкол карточек? Это вообще как относится к футболу?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Я понятия не имею! Говорю же! Это глупость! Ну всем здравомыслящим людям понятно же, что это просто бред!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А вот с Яшиным это другое, да? Не глупость, не малолетки, это спланированная акция, за которую ответственность несут все?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (задумчиво разглядывая рюмку): Может, и нет.

НИНА: Ну может на этом и договоритесь? Всё порешали?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (смеясь): Это-то не проблема. Это у нас только разминка.

МИША: Я так понимаю, ещё что-то было?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ Кирилл Петрович и (хором): Юбилейный.

НИНА (устало вздыхает): Опять какой-то баннер или ещё какая глупость?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ну… Баннер тоже был…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Тоже скажешь – малолетки? А? Глупость?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Я не знаю! Меня не было на том матче. Был бы, наверное, не дал бы развернуть. Это даже не глупость. Не знаю.

Кирилл Андреевич: А подстава на «Речном вокзале»?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Там был, знаю я все эти претензии, но справедливости ради – сыпались ваши как бабы.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ты в атаке-то не офигевай!

НИНА: Так, тормозите! Что за баннер?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Что? А, ты про Юбилейный. В две тысячи десятом году во время матча кто-то развернул баннер…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Кто-то! Кто бы это мог быть?!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да не ной ты! Кто-то из наших! Так лучше, доволен? Ну вот, кто-то из наших развернул баннер с рукой и арматурой. И надпись была.

МИША: Какая?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: «С Юбилеем, парни».

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ну вот кем надо быть, чтобы такое сделать? А? Ну вот раз мы тут сидим за одним столом…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (задумчиво смотрит перед собой): Я не знаю. Не я это делал. Я думаю, они не совсем понимали…

МИША: Я чёт никак не пойму, что с этим плакатом не так? С каким юбилеем? Что обидного?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Тут надо знать… контекст. Там слово «юбилей» в двух смыслах сразу. За десять лет до баннера, в двухтысячном году, играли «Зенит» и «Динамо». Год как наши забрали у москвичей кубок. Эти-то думали, что он вечно у них будет…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ты не отвлекайся там!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ты не плачь только! 15 апреля 2000-го это было. Погода была прям не питерская какая-то… Пасмурно, но без дождя, без ветра…

НИНА: Ты там был, что ли?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Нет, дочка! Просто историей метеорологических наблюдений интересуюсь! Мы стояли около спорткомплекса «Юбилейный». Того самого, где Талькова застрелили.

МИША Нине (шёпотом): Талькова?

НИНА Мише (шёпотом): Какой-то знаменитый певец их эпохи.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я сначала и не понял, что происходит. Мы отошли от касс, стояли ближе к проспекту, болтали что-то с пацанами, зубоскалили. Нам было-то лет по шестнадцать. Подпили ещё, по бутылке пива буквально, но нам тогда много и не надо было. Понятно, разгорячились, разошлись прям, стоим что-то, спорим, руками машем… Из-за этого поздно обратили внимание. Смотрю, а со стороны петроградской, прямо по проспекту, к нам толпа бежит. Полетели камни, бутылки. И как назло, там ещё и ремонт дороги был. Булыжников этих – хоть обкидайся. Как мы толпу раньше не увидели – я не знаю. Они же явно заряды орали, шумели. Но пока Саньку бутылка в плечо не прилетела, мы вообще не соображали. А потом уже поздно было. Мы же не хулиганьё были, ну… Не все мы. Я видел, что чуть в стороне были старшаки, но тут ближе к метро – просто кузьмичи, не фанаты. А динамки прыгнули на вот эту толпу, которая… ну, на футбол просто пришли люди, понимаете? Причём на аргументах. Камни, бутылки, арматура. Люди ломанулись, понятно. Оно им надо? Нет. Кто-то успел. Кого-то нахлобучили, кого-то потоптали, свои же причём, там в толпе-то особо разбираться не будешь. Я не побежал. Стыдно как-то было, пацаны же тут. Ну, нас всех походя и смяли. Меня конкретно мужик какой-то плечом просто сбил на землю. Не заметил даже, мне кажется. А там уже хрен встанешь. Просто над тобой масса бесконечная куда-то движется. Всё, что можешь, – скрутиться, зажаться. В целом, мне повезло, царапинами отделался. Особо драки-то не было. Почти все разбежались, а остальных в минуту положили. Там же простые люди были…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (поднимает волосы со лба, открывая огромный шрам над бровью): Конечно! Простые люди! Мирные кузьмичи! Такой вот обычный человек мне кастетом башку раскроил! Наповал, с одной подачи! Я там чуть копыта не отбросил, я реально больничку пробил!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ну так и ты туда не на чаепитие заехал!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Базару нет, только не надо мне рассказывать, что мы там на обычных людей прыгнули!

Ирина Петровна: То есть вы там и познакомились?

МИША: Да не похоже, не во время драки ж они… «Позвольте представиться!»

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да дайте вы человеку договорить!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Ну чё тут договоривать. Я сказал, мне повезло. Царапинами отделался. Не забили, не затоптали. Вите Петухову – не повезло. Мы с ним особо знакомы не были. Ну так, пересекались пару раз…

НИНА: В каком это смысле не повезло?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Может, забили, может, затоптали, может, ещё что. Не знаю.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да не стал бы никто пятнадцатилетнего пацана намеренно забивать!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А кому легче от того, что не специально? Ты потом следил за этой историей? Как мать его с мусорами судилась?

НИНА: Мусора – это же «Динамо»?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Нет. В этот раз он не нас имел в виду. Следил, конечно. Все следили. Хотя тогда я как-то… Не сказать, что совсем не думал об этом, но по-другому всё оценивал. Сейчас я бы сам за такое… Зарубился бы. Тем, кто не в курсе, поясняю. Парень погиб, не знаю, от чего именно, но менты стали исполнять… Ну, в то время и не такое исполняли… Сначала заявили, что он от передозировки умер. Потом сказали, что он эпилептик. Потом ещё версия с астмой была. Или сначала астма, потом эпилепсия… Какую херню только не несли, в общем. Дело возбуждать не хотели. Потом, насколько понимаю, при экспертизе ничего не подтвердилось.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: В итоге вроде как погиб от удара тупым предметом в основание шеи. Но вроде как его мать говорила, что и на висках следы ударов были.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Я не знаю. Я, как понимаете, в этом мероприятии очень ограниченное участие принял. Получил по башке – и чуть ласты не склеил. У меня с тех пор левый глаз дёргается. Но я знаю, что мать парня потом судилась с ГУВД. Требовала моральную компенсацию. Знаете, сколько?

МИША (разливает водку по рюмкам): Да откуда?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Не знаю, правда или нет. Слышал про 30 тысяч. По десятке за каждую версию.

МИША: А что в итоге?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да ничего. Виноватых там же не найти. Это сразу понятно было.

НИНА: А зачем вы это делали?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ничего и не делал, я же говорю, мне сразу…

НИНА: Нет, я в целом. Все эти… плакаты, драки.

МИША: Баннер! Погодите! То есть потом, через десять лет, динамовцы этим гордились? «С Юбилеем», в смысле… Напоминание о драке у Юбилейного?

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Видимо.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да не гордился этим никто! Я думаю, просто хотели в ответку за плакат с Яшиным что-то сделать… Ну, как смогли. Я – не одобряю.

МИША: Да хватит! Ну в самом деле. Вас обоих убить могли же. Это всё вообще – зачем? Почему не насрать-то вам?

ИРИНА ИВАНОВНА: Бесполезно. Я миллион раз спрашивала. Не отвечает. И не ответят. И ведь не потому, что не знают. А потому что вслух этого никогда не скажут.

МИША: Почему?

НИНА: А с чего всё началось? Ну, понятно, что у вас список претензий такой, что Палестина и Израиль позавидуют. Но начало-то – где?

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Сложно сказать. Наверное, в девяносто девятом и началось. Как Питер кубок забрал. Я не знаю.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да вроде и раньше зарубались. Старшаки рассказывали, что бывало. Хотя я слышал, что «Пэтриотс»…

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да конечно, а не «Коалиция» ли прыгала на…

МИША: То есть это до вас началось, и вы вообще не знаете, как?

НИНА: И при этом, за какие-то там футбольные команды готовы были… Чёрт с ним, плакаты, вы же убивать готовы были!

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Не перегибай. Это случайность.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Убивать – нет. Точно нет.

ИРИНА ИВАНОВНА (указывая бокалом на шрам): А умирать – пожалуйста. Было б за что, прости господи.

НИНА (весело): Хорошо! Я правильно понимаю, что это не лечится? Ну то есть мириться вы друг с другом не намерены? У вас есть большая-пребольшая драматичная история, сути которой я вообще не понимаю, и вы её отпускать не намерены?

МИША: Нина, ну ты как-то… Ладно, молчу.

НИНА: Вот и ладушки. Вот и порешили. Ваше право. А я вот сейчас подумала – и решила, что буду болеть за «Динамо». Да-да, пап. Как ты там их… Нас, теперь уже нас, называешь? Мусора? Имею же право. Вот и болею.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (сухо): Ты и игрока-то ни одного не знаешь.

НИНА: А я вот ваши истории слушала – и тоже чего-то ни одной про футбол не услышала. Ни одного игрока вы не упоминали. Так что не тебе меня упрекать. Я выучу. И игроков, и кого там ещё. И офсайды эти загадочные пойму…

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (строго): Нина!

НИНА: Не надо мне нинкать. Я взрослая девочка, сама разберусь, как мне жить.

МИША: Нин, ну в самом деле… А действительно.

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ (с тревогой): Что – действительно?

МИША: Я вот тоже надумал. За «Зенит» буду!

НИНА (даёт Мише пять): Отлично! Вместе будем разбираться в офсайдах!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ты никогда футбол-то не смотрел!

МИША: Так и ты, пап! На моей памяти, ну, пара моментов разве что. Ты же только вот этой вот… движухой интересовался.

ИРИНА ИВАНОВНА: А я тоже болеть буду!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ты-то куда?! И за кого?!

ИРИНА ИВАНОВНА: Я буду болеть… и за «Зенит», и за «Динамо»!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ Кирилл Петрович и (хором): Это вообще как?!

НИНА и Ирина Ивановна (хором): А вот так!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Фарс какой-то.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Чего вы глумитесь-то?

НИНА: Над чем? Мы просто решили, как вы, футболом интересоваться! Семейная традиция будет!

МИША: Глядишь, и внук ваш втянется!

ИРИНА ИВАНОВНА (чуть истерично): За футбол!

ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Имя Витя – окончательное?

НИНА: Да.

МИША: Нет.

КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (с усмешкой): Понеслась.

В той компании я оказалась благодаря подруге. Она обрастала знакомствами мгновенно и всюду, вот и своего футбольного фаната она подцепила невесть где и как, просто однажды пришла с ним вечером на школьный двор. Фанат в ответ ввёл её в свою тусовку – околофутбольную, они собирались между «Савёловской» и «Динамо», – а подруга потащила за собой меня. Найдём тебе парня, так она сказала. Парня я не нашла, на тот момент мне не нравился никто, но несколько пацанов стали за мной ухаживать. Среди них был и Горшок.

Первое впечатление от него было ужасающим. Бритая, как у призывника, бледно-синюшная голова, неровный череп с впадинами: две располагались ровно по бокам, над висками, как вмятины от щипцов. Всегда в бомбере и чёрной толстовке, закатанных джинсах и в высоких ботинках на шнуровке, которые визуально делали его худые ноги ещё тоньше. На шею всегда намотана бело-голубая динамовская «роза» – потасканная и пожелтевшая. Узкое лицо с упрямо выставленной челюстью, светлые серые глаза, цепкий взгляд. Передних зубов у него не было, за что его и прозвали Горшком. Сперва я думала, что к футбольным фанатам прибился панк, но нет, «КиШа» Горшок не слушал.

Прохожие на улице от него шарахались, да и в собственной компании побаивались и уважали. В мае Горшок уложил троих на выезде, сказал парень подруги. Их прессанули у вокзала – и Горшок вообще отлетел, режим берсерка, ну ты понимаешь, да, у него он как включается, там даже свои подальше держатся. Они у него «розу» отжать хотели, добавил кто-то ещё. Безбашенный Горшок. Наглухо отбитый.

– Это на выезде он зубы потерял? – спросила я.

Все посмеялись. Где остались его зубы, никто уже не помнил. А новые он не вставлял, потому что, по его же словам, в этом не было смысла – всё равно выбьют. Только мамка деньги зря потратит, говорил он.

Никто не знал, где он учился; вроде на «Проспекте Мира». Никто не знал, где он жил, – он просто появлялся у лавочек на бульваре, когда вечером собиралась компания. Иногда мы сидели и курили, иногда мотались по району, маялись без дела, как стая бродячих собак.

Пацаны гоняли на выезда. Подруга ездила с ними, после рассказывала мне о поездках в плацкартном вагоне, драках и каких-то игроках, до которых мне не было дела. Правила игры в футбол она узнала недавно, но уже рассказывала о матчах с таким жаром, будто смотрела их как минимум со скамейки запасных.

Меня же больше привлекала атмосфера. Я помню матч, на котором оказалась: крик катился по трибунам, как волна накатывает на берег. Эхо фанатских голосов множилось, приятно отзывалось в животе, и от этого мне хотелось кричать самой – неважно, что. Пацаны распивали водку, которую кто-то пронёс в грелке в штанах. Свет прожекторов был по-летнему ярок, а воздух холоден – как-никак ноябрь. Пластиковые сиденья тоже были холодны, хотя сидеть всё равно никто не собирался. То был старый центральный стадион «Динамо», который потом закрыли и снесли. Теперь на его месте высится синяя, похожая на инопланетный кокон «ВТБ Арена».

После матча мы стояли у стадиона и курили. В ноябрьском воздухе пахло холодной водой и железом, гудели машины, начался снег. Пацаны были наэлектризованы, им словно нужно было сбросить полученный заряд, да и «Динамо» проиграло. На противоположной стороне дороги собрались болельщики другой команды – их шарфы были другого цвета. Они тоже зло курили, переминались с ноги на ногу, косились на нас.

…Наши начали первыми: что-то крикнули в их сторону. Чёбля, отозвались парни через дорогу и двинулись к нам. Их было больше, в руках у нескольких я успела увидеть цепи.

Кто-то кинулся на них. Кто-то заорал «по съёбам, по съёбам», вокруг захохотали, заухали, бросились врассыпную – кто к метро, кто вниз по улице, кто просто в темноту между домами.

Горшок схватил меня за руку и потащил во дворы. Асфальт был мокрый, скользкий, усыпанный жухлыми листьями. Я еле успевала за ним и не оборачивалась, но была уверена, что за нами гонятся – звук наших шагов и плеск луж множился, отражаясь от стен. С неба сыпал первый редкий снег – мелкий, колючий, сразу тающий на коже. В горле саднило от частого дыхания, грудь жгло.

Горшок знал этот район лучше меня. Он сворачивал резко, не замедляясь, будто бежал здесь уже много раз. В одном из дворов он резко потянул меня в сторону, за котельную – низкое кирпичное строение с облупившейся белой краской. Мы вжались в стену и затаились, прислушиваясь. Где-то рядом хлопнула дверь подъезда, кто-то пронёсся, потом стало тихо. Слышно было только, как гудит что-то в котельной и ветер гоняет листья по асфальту.

Я не могла сказать, что мне было страшно. Я не видела, чтобы фанаты трогали девочек – особенно «цивильных», тех, кто сам не болел, не кричал, не лез в чужую драку. Если бы я столкнулась с группой болельщиц, это был бы уже другой разговор.

Еще я почему-то всё ждала обещанный «режим берсерка». Возможно, пересмотрела в детстве героического фэнтези, где Геракл в одиночку раскидывал воинский отряд. Горшок на Геракла, конечно, не тянул.

– А если нас догонят, будешь с ними пиздиться? – спросила я.

Горшок взглянул на меня удивлённо и даже хохотнул:

– Ты видела, их сколько? Я что, дебил?

Горшок оказался благоразумнее, чем выставлял себя на публике. Молодец, спору нет, – но я была разочарована. Столько разговоров о драках, столько дутых щёк – а всё оказалось пустой болтовнёй.

– Мне холодно, – сказала я.

Я не планировала гулять так долго, а бегать по дворам – тем более. Я думала, что после матча сяду в метро и поеду домой. Родители ждали меня к девяти, а было уже восемь.

Горшок стащил с себя «розу» и обмотал её вокруг моей шеи. Шарф пах сигаретами и кислым потом.

– Лучше? – спросил Горшок.

Я кивнула, но больше из вежливости. Кроме шеи, у меня замёрзли руки, голые колени, и ноги промокли в осенних модных ботинках.

Горшок шмыгнул носом, глянул на часы, – и повёл меня куда-то дальше во дворы, на узкую кривую улочку со старыми пятиэтажными домами. У подъезда одного из них он быстро набрал код домофона, лампочка загорелась зелёным.

– Откуда ты знаешь код? – спросила я.

Горшок сделал вид, будто не слышал вопрос. Он двинулся вверх по лестнице и остановился на четвёртом этаже, у внушительной металлической двери.

– Если что – мы вместе учимся, ясно? – сказал он, не оборачиваясь, и нажал кнопку звонка.

За дверью прошелестели шаги, щёлкнул выключатель, зазвенели ключи, и нам открыла невысокая стройная женщина лет сорока, в домашнем халате на молнии и розовых тапочках. Она внимательно осмотрела Горшка – сверху вниз, задержавшись на руках и ногах, будто пересчитав части его тела, – и только потом перевела взгляд на меня. Затем посторонилась, впустив нас внутрь.

– Это Валентина Николаевна, моя мама. Это Лена, из параллельного класса.

Валентина Николаевна тут же оттаяла, помогла мне раздеться и показала шкаф, куда повесить куртку. Внутри висели два женских пальто и пуховик – видимо, Горшка, но я никогда не видела его тепло одетым. В любую погоду Горшок щеголял в бомбере.

В шкафу пахло средством от моли и пылью, запах был сухой и резкий, щекотал в носу. В квартире же стоял другой, более густой запах – старых книг, дерева и… киселя. Из кухни тянуло теплом: на плите булькала пятилитровая кастрюля, накрытая эмалированной крышкой, и было слышно, как в ней перекатывается жидкость. На подоконнике стояли банки с крупой и сахаром, а над столом висела лампа с жёлтым абажуром, под которой всё казалось чуть темнее и теснее, чем было на самом деле.

– Ромочка, кисель будешь? – спросила Валентина Николаевна у Горшка. – Твой любимый.

Горшок мотнул головой, чуть покраснев.

– Есть ещё котлеты, могу разогреть.

– Нет, мам, я не хочу.

– Ну или чаю? Давайте я вам заварю? У меня есть варенье вишнёвое, помнишь, я летом крутила. Ещё есть эклеры, они не очень вкусные, я обычно беру в другом месте, но…

– Мам, нет. Я сам всё сделаю, – ответил Горшок, и Валентина Николаевна смиренно ушла.

Впрочем, недалеко.

– Как матч? – подала она голос уже из коридора.

– Наши выиграли, – соврал Горшок.

Он вымыл чайник, покопался за стеклянными дверцами буфета, вытащил две жестяные банки, обе с надписью «крупа». В одной был чай обычный, в другой – зелёный.

– Какой хочешь? – спросил он.

Я выбрала чёрный. Горшок взял большую кружку с названием популярной марки кофе, налил чай в неё, придвинул сахарницу.

– Эклер? – предложил он, кивнув на холодильник; я отказалась.

Судя по обстановке, кроме Горшка и его матери, в квартире больше не жил никто. Вещей было немного, и все они казались давно занявшими свои места, как будто лишние люди здесь просто не предусматривались. Горшок занимал меньшую комнату: за шкафом пряталась полутораспальная кровать, одеяло на ней было смято. В углу комнаты лежали гантели. За ними скрывались носки, свёрнутые чёрными синтетическими плюшками. На столе – компьютер; монитор был выключен, но системный блок гудел и источал тепло. На клавиатуре лежали в беспорядке учебники: физика, математический анализ, вступительные билеты и решения задач из них. «Школа 1840» было написано на тетрадке. Физико-математическая, как оказалось потом.

Под каким-то предлогом Валентина Николаевна позвала нас к себе в комнату – что-то передвинуть, телевизор не работал, – сказала она на ходу, уже открывая дверь. Комната была заметно больше и выглядела аккуратнее. У стены стояла кровать с покрывалом, натянутым ровно, без складок. На спинке стула – аккуратно перекинутая блузка. Пока Горшок возился с проводами у телевизора – экран шипел, показывая рябь, – Валентина Николаевна подвела меня к тумбочке у окна. На ней стояли награды, расставленные тщательно и симметрично, как экспонаты: медали на лентах, грамоты в тонких пластиковых рамках, небольшой кубок.

– Он идёт на золотую медаль, – с гордостью сказала Валентина Николаевна. – А это за настольный теннис, чемпионат, – пояснила она про кубок. – У них в школе секция.

Чуть дальше, в чёрной рамке стояло фото: молодая Валентина Николаевна с короткой стрижкой, рядом с ней похожий на Горшка мужчина с младенцем на руках. Узкое лицо с упрямо выставленной челюстью, светлые глаза, цепкий взгляд.

– А это его папа, царствие ему небесное. Очень любил футбол. Умер, когда Ромочке было четыре.

Она помолчала.

– Он хорошо себя ведёт с друзьями? – спросила она у меня уже тише, чтобы Горшок не слышал.

Я кивнула, и Валентине Николаевне заметно полегчало: плечи её чуть опустились.

– Ну хорошо, это хорошо. Вы точно не хотите вишнёвого варенья, Лена?

…Через два года мы закончим школу – я свою, Горшок свою. Он отрастит волосы, вставит передние зубы, поступит на мехмат. Окончив МГУ, он переедет в Швецию: ему там предложат работу. Валентина Николаевна уедет с ним, перед этим продав квартиру на узкой кривой улочке где-то между «Динамо» и «Савёловской».

А мне в дверь позвонит курьер и передаст свёрток, пластиковый пакет, перемотанный клейкой лентой – неаккуратно, в несколько слоёв. Внутри окажется бело-голубая «роза», растянутая, пожелтевшая, пахнущая средством от моли и домашней пылью.

Летом далёкого 1970 года в далёкой Мексике проходило первенство мира по футболу. Для всего прогрессивного человечества это был первый турнир, который показывали в прямом эфире по телевизору, а для меня – первый чемпионат мира. Мне исполнилось семь лет, и я уже хорошо понимал, что есть такая игра футбол, в ней играют две команды, которые стремятся забить как можно больше голов в чужие ворота и не пропустить в свои. Кроме того, я знал, что в соревновании участвуют сборные из разных стран, и в том числе из моей – самой лучшей в мире страны, которая называется СССР, и её звонкое, красивое имя наполняло мою детскую душу невероятной гордостью.

А ещё ушки у меня были на макушке, и из разговоров взрослых я понял, что в футболе важна не только игра, но и то, что её окружает. Так я узнал про угрозу бойкота чемпионата со стороны африканских стран в случае, если им не выделят отдельную квоту, про отказ Северной Кореи играть с Израилем, благодаря чему израильтяне в Мексику только чудом попали. Наконец, я услышал про войну Сальвадора и Гондураса, случившуюся из-за того, что Сальвадор победил в отборочном турнире – и в Гондурасе началась резня проживавших там сальвадорцев. Сальвадор ввёл на территорию соседнего государства войска, и в той шестидневной войне погибло свыше трёх тысяч человек с обеих сторон. И вообще, как говорили знающие люди, чемпионат проводили в столетие со дня рождения Ленина в Латинской Америке не просто так, а для того, чтобы отвлечь трудящихся пылающего континента от антиимпериалистической борьбы и затуманить им мозги. Таким образом, благодаря футболу мои познания в географии, истории, да и в целом представления о мире стремительно расширялись и прояснялись, я был политически грамотен и полностью готов к просмотру матчей.

Чемпионата ждали и все обитатели садоводческого товарищества «Труд и отдых» в подмосковной Купавне, где мы жили каждое лето нашей большой семьёй. Мой дядюшка, полковник Советской армии Николай Алексеевич, даже привёз по такому случаю на дачу телевизор «Рекорд». Тогда это была большая редкость, и кроме нас, телевизора на Зелёной улице больше не было ни у кого. Установка Т-образной антенны на крыше щитового домика, подключение к ней тяжёлого лампового ящика с мутным экраном, настройка звука и изображения – всё это делалось сложно и тщательно, и всё ради того, чтобы посмотреть футбол.

Вечерами в небольшую комнату набивалось человек двадцать соседей. Самые почтенные сидели на старых венских стульях, те, что помоложе, стояли за их спинами, а дети, сколько уж нас там было, размещались на полу перед телевизором. Я думаю, мы были лучшими ценителями игры, потому что, когда футбол был интересный, смотрели во все глаза, а когда становился скучным, начинали возиться и задирать друг друга. Взрослые на нас шикали и гнали прочь, но мы оставались, ожидая, что произойдёт чудо, и всё это чем-то напоминало рыбалку, к которой я тогда же начал проявлять неменьший интерес. Когда клюёт – интересно, не клюёт – нет, но вдруг что-то сейчас изменится, и поплавок качнётся и уйдёт под воду?

Из подгруппы, куда, кроме нашей команды, входили Мексика, Бельгия и тот самый Сальвадор, из-за которого и случилась война с Гондурасом, сборная СССР легко вышла в следующий круг, сыграв на стадионе с загадочным названием «Ацтека» с хозяевами чемпионата нулевую ничью, а двух других соперников довольно легко обыграв. Бельгийцев – эх, были времена! – раскатали со счётом 4: 1, а Сальвадор победили скромнее: 2: 0.

Дачное сообщество в Купавне торжествовало. Спорили о том, какие у нас будут медали: золотые или серебряные. Про бронзовые говорить было попросту неприлично. Мы обязаны были сыграть в финале.

Фамилии наших игроков-героев все знали наизусть: Шестернёв, Ловчев, Афонин, Мунтян, Логофет, Капличный, Хурцилава, Асатиани, Еврюжихин, а на воротах – Анзор Кавазашвили и великий Яшин в запасе. Но настоящей звездой был Анатолий Бышовец, который забил четыре мяча в трёх играх – столько же, сколько за весь чемпионат Пеле! Больше всего садоводов и огородников восхитил его гол в игре с Бельгией, когда киевский динамовец стоял спиной к воротам на углу штрафной, принял мяч и, развернувшись, отправил его в девятку. Купавна ликовала! Нашей сборной не было равных. Ну, может быть, бразильцы, но мы и тех порвём.

Поскольку СССР и Мексика набрали равное количество очков и имели одинаковую разницу забитых и пропущенных мячей, а между собой сыграли вничью, то первое и второе место в группе определила жеребьёвка. Нашим и тут повезло: мы вытащили номер один – и в четверть-финале вышли не на Италию, а на Уругвай. В том, что команду этой маленькой южноамериканской страны могучая сборная СССР обыграет так же легко, как Бельгию или Сальвадор, никто в «Труде и отдыхе» не сомневался; даром что ли тремя неделями раньше в товарищеском матче в Монтевидео мы разделали этих самых уругвайцев со счетом 3:0?

А июнь в тот год в Купавне был славный – солнечный, яркий, пахучий… Всё цвело, росло, распускалось, ночами пели соловьи и, соревнуясь с ними, до одурения орали в речке Камышовке лягушки. С начала лета стояла отличная, без единого дождя погода, что удручало садоводов и огородников – им каждый день нужно было поливать, однако детям это было на руку. Вода в Бисеровском озере быстро прогрелась, каждый день мы ездили на великах купаться и таскали на удочку карасей и пескарей, а окуней ещё проще: заходили по самые плавки в воду возле ивовых кустов, привязывали к пальцу леску с крючком, насаживали червяка, опускали эту немудрёную снасть – и через несколько секунд вытаскивали полосатую, колючую рыбку. Напрасно дядюшка Николай пытался приобщить меня с моим старшим братом и сестрой к поливу грядок и прополке сорняков; мы находили любой повод, чтоб улизнуть, и делились на трудящихся и отдыхающих.

– Вы бы хоть зарядку по утрам делали! – сказал полковник однажды в сердцах, но и зарядку нам было делать так же лень, как полоть сорняки.

Играть с уругвайцами наша сборная должна была 14 июня в полдень по Мексике, и, стало быть, в девять или в десять вечера – сейчас уже не помню, какая тогда была разница во времени, – по Москве. В тот день с утра была страшная духота, а после обеда на наше тихое дачное пространство наползла с юго-запада брюхатая сине-жёлтая туча. Мы были на озере и поспешили выскочить из воды, однако до дома доехать не успели, как началось светопреставление. Прятаться было негде, мы мчались наперегонки с ветром и дождём, и когда проезжали мимо чёрной водокачки на пересечении Бисеровского шоссе и одной из Садовых улиц возле товарищества слепых, золотая кривая молния ударила в трансформатор. Меня пронзило током, ударило электричеством от старенького велосипеда, от воздуха, воды, я потерял на мгновение сознание, а потом закрутил изо всех сил педали, забыв о том, что делать, если тебя застигнет гроза, и я помню своей поднявшейся над землёю душой, как всю дорогу, не соблюдая никакой очерёдности, разноцветные молнии лупили в высокие деревья, в зеркало воды, громоотводы, антенны, крыши, машины, две разрушенные церкви, в старенький паровоз, так что тьма не наступала ни на секунду.

Повреждённый трансформатор обещали починить через три дня. В дачных домиках зажгли свечи и керосиновые лампы, и стало понятно, что никакого футбола нам сегодня не видать. Зелёная улица приуныла, однако вечером на территорию товарищества въехал армейский грузовик, и свет через сорок минут включился. Военные коротко козырнули дядюшке и уехали, а на другом конце земного шара на поле вышли футболисты в красных и в голубых футболках. Солнце стояло прямо над их головами, и фигурки игроков на поле почти не отбрасывали тени.

Это была их четвёртая игра на турнире, и с самого начала она не задалась. На маленьком мутном экране «Рекорда» было видно, что наши нападающие вязнут в уругвайской обороне, и ничего из того, что получалось в других матчах, не удавалось теперь. Мы упускали выигрышные моменты и не забивали, Кавазашвили пару раз вытащил мёртвые мячи, но большей частью скучал у ворот, и в целом футбол был тяжёлый, муторный, какой-то несоветский.

В перерыве после первого тайма мужики вышли курить. Закатилось долгое июньское солнце, после дождя воздух был звенящим и сырым, запах озона уже выветрился, но грозовая свежесть ещё осталась. Все грустно молчали, и только мой офицер ракетных войск, который редко комментировал то, что происходит на поле, вдруг взорвался:

– Где сборная СССР? Я не вижу нашу сборную. Я вижу ЦСКА, «Динамо», «Спартак», и каждый играет за себя. Киев, Москва, Тбилиси, опять Москва, а где СССР?

Он выкрикнул это с такой болью и отчаянием, точно был пифией – и прозревал, что на этом поле происходит ужасное, что потом отзовётся в огромной стране. Впрочем, не буду спорить: может быть, теперь мне это всё так вспоминается, а тогда было просто скучно, и хотелось, чтобы игра скорее закончилась. Хотя – вот чего я точно не помню и до сих не могу понять – что было бы, если бы матч окончился вничью. Пенальти, переигровка, жребий? Говорили, что последнее, но на что тогда рассчитывали наши футболисты? Что им снова улыбнётся удача?

Началось дополнительное время. Тем, кто помнит, что было дальше, рассказывать ничего не надо. А те, кто забыли или не знают, не видели, не слышали, – может, им лучше этого и не знать. На 114-й минуте, когда играть оставалось совсем чуть-чуть, Бышовец получил пас из глубины поля, оторвался от уругвайского защитника и пробил в левый от себя угол. Го-о-о-ол! Как мы орали, как кричали, но – увы! – радость была недолгой: судья взятие ворот не засчитал. Положение вне игры, офсайд.

А потом прошло две или три минуты, и уже на нашей половине поля мяч выкатился за лицевую линию. Защитник поднял руки, наши футболисты остановились, Кавазашвили вышел из ворот, чтобы подхватить мяч и побыстрее ввести его в игру. Однако голландский арбитр то ли ничего не заметил, то ли проигнорировал – и свистка не дал. Уругвайский игрок легко отобрал мяч у нашего защитника, навесил на вратарскую площадку, и нападающий с длинной красивой фамилией Эспарраго переправил его головой в пустые ворота. Голкипер отчаянно бросился за мячом, но не дотянулся, а сволочь судья, который только что не засчитал наш справедливый, наш честный, наш советский гол, указал на середину поля.

Это был шок! Это было оскорбление и преступление в прямом эфире. Я думаю, не только Купавна, но вся огромная страна в ту минуту ахнула и вознегодовала, и сколько ругательств и проклятий обрушилось на голову злосчастного Лоренса Ван-Равенса, который, как думается мне теперь, если и подсуживал в пользу Уругвая, то не потому, что это была капиталистическая страна, а потому – что маленькая. Как и Голландия. А может быть, мяч и не пересёк лицевую линию, и были не правы наши защитник и вратарь… Во всяком случае, много лет спустя, комментируя запись той игры, восьмидесятилетний Анзор Кавазашвили сказал, что не уверен теперь, выкатился мяч за поле или нет. Однако тогда все мы верили, что он ушёл, а если бы кто в этом усомнился, его объявили бы врагом народа.

Советская делегация заявила официальный протест, и Купавна надеялась, что ФИФА пересмотрит решение нечестного арбитра, – но кто и когда нас слушал? Всё было понятно без слов, а я получил ещё один урок политграмоты: с нами поступили несправедливо, потому что мы лучшие в мире, и за это нам мстят и гадят, где только могут. Так думали все, и только мой отец, когда я горько пожаловался ему на нечестный гол, поднял на меня глаза и сухо сказал:

– Судья прав.

Я опешил. От кого угодно, но только не от своего папы, убеждённого коммуниста, я мог ожидать услышать такое.

– Судья прав всегда.

Он помолчал и добавил:

– Забивать надо было. Раньше забивать, а не валить на судью! Никогда не ищи виноватых, сын, даже если они действительно есть. Надо быть сильным самому, а не рассчитывать на слабость другого.

Поражение нашей сборной странно на меня подействовало. Наутро я облился холодной водой и побежал на озеро. Бежать было тяжело, скоро я стал задыхаться, – но всё равно бежал, и мне казалось, что своим бегом я помогаю не себе, но своей команде. Я правда в это верил тогда.

Справедливости ради, моей решимости хватило максимум на неделю, и вскоре я опять стал дрыхнуть до десяти утра, но тем не менее эта неделя в моей жизни – была.

Лето было долгим, прекрасным, но однажды кончилось и оно, и я пошёл в первый класс английской спецшколы номер 15, единственной в Пролетарском районе города Москвы, где мы тогда жили. Теперь это место возле станции метро «Автозаводская» считается едва ли не одним из самых престижных в нашей прекрасной столице, а в ту пору район полностью оправдывал своё рабочее название: пять крупных заводов, от ЗИЛа до АЗЛК, огромная ТЭЦ, бурый снег, вечный запах гари, дым, шпана, и наша интеллигентская школа как этакий высокомерный бастион посреди пролетарского царства. Была у нас в районе, кстати, и своя футбольная команда – «Торпедо», которая над нашей школой шефствовала. И одноимённый стадион, куда я ходил кататься на коньках.

Когда после уроков мы стали знакомиться, один мальчик – он отличался от нас смуглым цветом лица и лёгким акцентом – назвал себя:

– Ролан Кавазашвили.

Я изумлённо на него посмотрел.

– Твой отец случайно не…

Он с гордостью кивнул.

Да, его отец был знаменитый вратарь Анзор Кавазашвили, которого Купавна отчасти обвиняла в пропущенном мяче в матче с уругвайцами, но я не стал этого говорить.

Ролан учился не очень хорошо. По правде сказать, плохо учился. А школа была жёсткая, такая настоящая английская спецшкола, которая ни с лентяями, ни с двоечниками не церемонилась – и всех неуспевающих выгоняла; однако он доучился до конца. Может быть, из-за отца, а может быть, потому, что Кавзик, как мы его звали, был обаятельный, весёлый, красивый мальчик, многие хотели с ним дружить, и учителя прощали ему то, что не простили бы другим.

В ноябре он позвал весь класс на свой день рождения. Его семья жила в добротном сталинском доме на Велозаводской улице. Такого стола, такой мебели, таких богатых, красивых квартир я не видел никогда в жизни. Скорее всего, Кавазашвили получил её, когда играл за «Торпедо». На стенах висело множество больших фотографий, и на одной отец в форме сборной СССР вёл маленького сына за руку по футбольному полю. Сам он появился на дне рождения только в самом конце – среднего роста, обыкновенный и, как мне вспоминается теперь, обаятельный, весёлый, свободный человек.

– Ну, дети, кто-нибудь из вас смотрит футбол?

– Я, я, я, – мы заорали, как на школьном уроке, и стали тянуть руки.

– И за кого же вы болеете?

– За нашу сборную.

На его лице промелькнула лёгкая тень.

– А за какие клубы?

– За ЦСКА.

Он посмотрел на меня удивлённо.

– Почему за ЦСКА?

– У меня дядька военный. И мы станем в этом году чемпионами.

– Посмотрим, – он засмеялся и ушёл.

В чемпионате СССР по футболу в тот год было три фаворита: «Спартак», где и играл после «Торпедо» Анзор Кавазашвили, московское «Динамо» и ЦСКА. Долгое время они шли ноздря в ноздрю, но потом «Спартак» стал отставать, а «Динамо» и ЦСКА в итоге набрали и равное количество очков, и показали одинаковую разницу забитых и пропущенных мячей. А стало быть, предстоял так называемый «золотой матч», который был призван определить победителя.

Он состоялся в начале декабря в Ташкенте. В моей памяти матч был один, хотя, как оказалось, их было два. Первый я не запомнил, потому что он окончился нулевой ничьей, а вот второй… Это была воистину одна из тех фантастических, поразительных игр, которые навсегда остаются в истории футбола.

Первыми добились успеха армейцы, но динамовцы довольно быстро сравняли счёт, а потом за шесть минут забили ещё два мяча. Команды ушли на перерыв при счёте 3 1:, и всем было понятно, что «Динамо» в этом году – чемпион. Да и не просто чемпион, а у них будет дубль, потому что в августе их команда обыграла одноклубников из Тбилиси в финале Кубка СССР.

Сказать, что я был расстроен? Убит! Я хотел выключить, разломать этот чёртов телевизор и никогда больше не смотреть футбол. Я ругал себя за то, что летом бросил бегать, отжиматься и подтягиваться, и по этой причине моя команда теперь проигрывает. Первая половина второго тайма шла в очень нервной борьбе, динамовцы ещё несколько раз могли забить, но не забивали… Не знаю, что было в голове у футболистов ЦСКА, верили они хоть сколько-то в свою удачу или нет, – но потом случилось чудо, которое иногда случается хоть на рыбалке, хоть в футболе. Когда оставалось играть минут двадцать, армеец Федотов забил гол. Счёт стал 3:2. Фигурки на экране задвигались быстрее, динамовцы ушли в оборону, стараясь удержать счёт, и через несколько минут Федотова сбили в штрафной площадке «Динамо». Красавец судья, великий Тофик Бахрамов показал на одиннадцатиметровую отметку.

Федотов сам бить не стал и отвернулся, а его одноклубник Поликарпов чётко пробил по воротам. 3:3.

А ещё через несколько минут снова Федотов вколотил в ворота «Динамо» победный гол. Очень странный, кстати, гол. Мяч летел не очень сильно, и динамовский вратарь Пильгуй должен был его взять, – однако мяч проскочил мимо его рук. Как оказалось, мяч налетел на кочку и изменил траекторию. Эту кочку потом выкопал узбекский болельщик ЦСКА и подарил её Федотову в аэропорту Ташкента, когда новые чемпионы СССР улетали с золотым кубком в Москву.

Как я орал в нашей маленькой двухкомнатной квартире на Автозаводской улице! Как ликовал! Сколько пережил за эти минуты! Это было мне утешением и вознаграждением за всё. За поражение нашей сборной, за отчаяние, за веру и неверие в свою команду. Мы – чемпионы! Чемпионы!

Было немного жаль, что всё происходит не в Купавне; хотя как знать, за кого бы стали болеть наши соседи, ребята. Сборная нас всех объединяла, а клубный футбол – разъединял. Возможно, в этом заложен и какой-то другой, более глубокий смысл; не знаю.

Зато знаю, что очень скоро про эту удивительную игру стали говорить нехорошее, и слухи доходили и до меня. Что, якобы, игроки «Динамо» накануне второго матча выпили семь бутылок водки на троих. А дальше – хуже. Тогдашний тренер «Динамо», знаменитый Константин Бесков, обвинил своих игроков в том, что имел место договорняк, и они сознательно сдали игру противнику в угоду каким-то знаменитым московским картёжникам, которые поспорили с ташкентскими. То же самое говорил и Лев Яшин, но поверить в то, что в моей любимой, самой лучшей стране такое возможно – это было ужасно, и футбол стал постепенно меркнуть в моих глазах.

А правда это или нет, никто не знает до сих пор, как никому неведомо, выкатился или нет мяч за линию поля на мексиканском стадионе «Ацтека» 14 июня далёкого 1970 года…

Честно говоря, я не представляю, откуда появляются болельщики «Динамо» Москва. Есть предположение, что это врождённое свойство человека. Просто, если человек родился где-нибудь в Бурунди или на Каймановых островах, в общем, там, где нет московского «Динамо», он просто всю жизнь чувствует какую-то неправильность мира, испытывает по этому поводу непонятную тоску, но откуда-то берёт силы этой тоске и неправильности сопротивляться.

А у нас, то есть там, где московское «Динамо» есть, печаль и неправильность мира приобретают вполне конкретные очертания – очертания команды «Динамо» Москва. Ну да. Вот оно – московское «Динамо», и надо за него болеть, несмотря ни на что.

Хотя эту мою умозрительную безрадостную картину опровергает один-единственный человек – Илья Петров. Петров всегда был радостным фанатом «Динамо», и даже, как ни странно, счастливым фанатом «Динамо». Даже в альбоме к пятнадцатилетию их университетского выпуска, где все писали про себя «руководитель того-то», «главный менеджер того-то» и прочие достижения, Петров написал три слова: «Фанат московского “Динамо”». Собственно, и моя первая встреча с Петровым произошла, когда они в соседней комнате с Гошей Масляковым отмечали долгожданное чемпионство «Динамо» хоккейного.

Позже Петров рассказывал, что в детстве в Зюзино они часто ходили к фабрике глазных протезов. Там возле забора можно было набрать бракованных искусственных глаз и потом играть с этими глазами. Похоже, что эти детские игры как-то отразились на внешнем облике Петрова – глаза у него в тот день были широко раскрытые, весёлые и шальные.

А ещё Петров всех своих друзей и знакомых по умолчанию считал болельщиками московского «Динамо». Ну, вроде как не может приличный человек болеть за кого-то ещё. Меня он тоже записал в болельщики «Динамо». Как-то в коридоре общежития иду – навстречу Петров. «О! – говорит. – Поехали на “Динамо” – “Торино”!» В общем, он так это сказал, что я не мог не поехать.

«Динамо» тогда отстояло необходимые 0:0. Весь матч «Торино» грузило в штрафную, и каждый раз мяч попадал в голову Кахабера Цхададзе и вылетал из штрафной обратно далеко в поле. В конце Цхададзе надоело подставлять голову – и он выбил мяч из-за спины высоко задранной пяткой.

После матча в переходе метро на «Театральной» мы встретили дедушку-гармониста. Петров несколько раз подряд просил его сыграть «Я по свету немало хаживал…» (что-то вроде неофициального гимна «Динамо» Москва). Постепенно вокруг нас собралась куча болельщиков, тоже возвращавшихся с матча. Запрудили переход, пели хором…

Среди динамовских фанатов у Петрова была кличка «Хобот». Казалось бы – почему? Ну вот Макс Степченков мне из Пензы написал, разъяснил.

«Откуда взялась кличка Хобот? ЛДПР организовала бесплатный поезд (или несколько вагонов) до Волгограда на матч с “Ротором”. Фанаты сели в вагоны. Ехать долго. Что делать – в общем, понятно. Все нажрались, завалились на полки спать. А бельё не выдавали. Подушки-одеяла сооружали из подручных средств. Илюха замотал голову курткой. Спал беспокойно, ворочался. Куртка хитрым образом перемоталась – и при пробуждении он долго не мог понять, что у него на голове. А голова оказалась в рукаве. И, ещё не освободившись, Илья начал говорить и ругаться. Отсюда – Хобот».

Макс много историй написал про Петрова. Как Петров пообещал Божовичу (тогдашнему тренеру) подарить свою квартиру, если «Динамо» победит в чемпионате. Как в букмекерской конторе ставил против «Динамо», чтоб закон подлости тоже помогал любимой команде (ну, и чтобы в случае поражения была небольшая компенсация за моральный ущерб).

Гоша Масляков тоже вспомнил несколько эпизодов с Петровым.

Как-то Петров летал в Норильск с мини-футбольным «Динамо» на решающий матч с «Норильским Никелем». Матч был нервный. Но как-то дотерпели, выиграли 7:6. На обратном пути в самолёте Илья подходил ко всем футболистам и просил их расписаться на его паспорте. Потом в Москве гордо всем свой паспорт показывал. Только вот выяснилось, что теперь такой расписанный паспорт – паспортом служить не может, а представляет только художественную и историческую ценность. И Петров некоторое время был человеком без паспорта.

В другой раз, тоже на мини-футболе, Петров умудрился в матче, который закончился со счётом 8:5, не увидеть ни одного из тринадцати голов. Всё время ему кто-то звонил, он отходил в тишину поговорить, возвращался, – а тут опять гол забили. Но Петров нисколько не расстроился.

Пара историй, связанных с кафе «Гол» в Петровском парке.

Первая – из письма Макса Степченкова:

«Был сезон, когда за чемпионство боролись “Спартак” и “Зенит”. В последнем туре (или в одном из последних?) “Динамо” играло со “Спартаком” – и проиграло. А “Зенит” выиграл в Раменском. “Старые” фанаты “Динамо” собрались после игры в баре “Гол”. Примерно через час к бару подошла группа фанатов “Спартака”, по численности сильно превышающая количество посетителей “Гола”. Назревали серьёзные неприятности. Силы были явно неравны. Тогда Хобот вместе с ещё двумя фанатами вышли пообщаться с мясными. И им удалось убедить тех уйти. Одним из аргументов был: “К нам-то какие претензии? Мы вам уже проиграли. Идите Бомжей перехватывайте, они ещё не улетели”».

Вторая история про кафе «Гол» – от Гоши Маслякова.

Была игра с «Крыльями Советов», или с «Амкаром», или с Саранском, – в общем, с кем-то, кто ещё ниже в таблице, чем «Динамо». Нужно было выигрывать, но быстро пропустили, долго мучались – и в конце концов вымучили ничью.

В кафе «Гол» после матча настроение у всех подавленное. Произносят по очереди речи. Нет, не речи, не знаю, как сказать, не тосты, – просто слова. Сначала – самые старые, заслуженные болельщики, видевшие Яшина, помнящие чемпионство «Динамо». И у всех горечь: что вот, мол, раньше была команда… А теперь понабрали каких-то иностранцев непонятных, негров. Что им «Динамо»?

И вот один так говорит, второй, третий. И тут Петров с Гошей замечают среди всех посетителей одно выделяющееся лицо – девушку. Видимо, парень её привёл на футбол, а потом сюда – посмотреть на болельщиков. И у неё на лице – полное непонимание. Наверное, она думает, что попала в какую-то секту садомазохистов: сначала два часа наблюдали тоскливое зрелище на поле, вгоняли себя в депрессию, а теперь им этого мало – и они ещё усугубляют эту депрессию своими речами.

Но оказалось не совсем так.

Когда после очередной речи наступила пауза и тишина, девушка вдруг сказала:

– А знаете, я вашему «Динамо» завидую. Вот если бы меня так любили!..

С чего всё началось? Откуда вообще берётся и как развивается у человека вот эта болезнь, когда кровь меняет свой цвет на бело-голубой или красно-зелёный, а сердце обнаруживает свойство попадать в совместный ритм с другими, обыкновенно разделёнными сердцами, тем чаще принимаясь биться, чем ближе мяч оказывается к своим или чужим воротам?

Сама очевидность говорит, что «боление» одного корня с «болью», да и в слове «футбол» русскому уху слышится всё та же «боль». Любовь – это тоже, между прочим, болезнь, психическое отклонение, ничем не объяснимое, беспричинное чувство, ведь любят же – нипочему, ни за что – и «козлов». Любят серые избы нищей России, любят отчизну не в её победе и сиянии славы, а в её поругании и унижении. Остаются верны своей вечно проигрывающей, обречённой команде, само название которой – второе имя неудачи, неигры, необратимого и бесконечного падения в ничтожество или же прозябания на самом дне. Костерят на чём свет игроков, кривоногих, тупых, дармоедов, не знающих ни чести, ни стыда перед эмблемой у себя на груди, проклинают бездарного тренера, руководство, судью со строчной и Судью с прописной, испытывают совершенное опустошение неделя за неделей, год за годом – и смиряются с собственным выбором: быть с этой командой, болеть за «вот этот позор». Московское «Динамо». «Байер Неверкузен». А на что – изначально, по месту рождения – было надеяться болельщикам камышинского, прости господи, «Текстильщика»? Хихонского «Спортинга»? И, наконец, любительского клуба с таким чудным названием, как «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», из Лиги Западного побережья Северного Уэльса? Команды, существующей уже не по ту сторону надежды, а по ту сторону произносимости?

Итак, с чего же у меня всё началось? Не помню номер года, но мне было шесть или семь, а стало быть, дело происходило в разгар восьмидесятых, когда ещё существовал и проводился по системе «весна – осень» чемпионат СССР. Был один из тех тёмных, пустых, как бы заведомо пропащих дней, когда во всём мире не остаётся ничего, кроме отвесного падения и шума дождевой воды, всё движется будто само по себе, без твоей на то воли, и возникает странное, в одно и то же время тягостное и зачаровывающее ощущение бессмысленности жизни, её нереальности и пустоты, когда не знаешь, что с собою делать, и ничего с собою делать и не хочешь.

Я включил телевизор. На выпуклом чёрно-белом экране играли «Спартак» и «Торпедо» – естественно, под тем же безостановочным дождём, накрывшим всю Москву и Московскую область, на безобразном, ископыченном, словно колхозный выгон, поле, где мокрый дёрн при яростных подкатах летел клочьями, а вратари, бросаясь за мячом, обрушивались в настоящие грязевые болота.

Ненастье предопределяло скорости и характер игры: мяч то и дело застревал в многочисленных лужах и вообще на каждом и любом участке заливного поля, соскальзывал с кончиков бутс и прилипал к газону, как приклеенный, принадлежал не тем, кто тщился укротить его, а, в общем-то, земле, трясине, которая как будто бы высасывала из игроков все силы; пасы на ход, забросы за спину и разрезающие передачи ни у кого не получались, все идеи атак погибали в зародыше, не разбивались об оборонительные построения противной стороны, а именно что увязали в скучно-неумолимой действительности. Вдобавок к этому сквозь чёрно-белый фильтр экрана было почти неразличимо, кто есть кто, где, собственно, «спартаковцы», а где «торпедовцы»: обе команды вышли в схожих униформах – тёмный верх, светлый низ.

В какой-то момент мне представилось, что все эти промокшие насквозь и ставшие похожими до капли люди, называемые футболистами, вместе с их надрывающимися у бровки тренерами и свистящими судьями истязают себя совершенно бессмысленным делом, что нет ничего глупей и нелепее, чем двигать мяч ногами по серой и холодной заливной пустыне под таким же холодным и серым, как будто провисшим под собственной тяжестью небом, стелиться в подкатах, запаленно дышать, преодолевать плотность воздуха как плотность воды, вычерпывать друг друга и себя до дна, – только ради того, чтобы однажды поразить ворота и переполниться секундным торжеством.

Но что-то всё-таки со мной произошло. Меня заворожила пропасть между тем, по совести сказать, убогим зрелищем, которое я наблюдал, и тем футболом, каким он задуман на небесах. Я будто уже откуда-то знал или, если угодно, провидел, каким он должен быть – во всей силе своей красоты, во всей своей безукоризненно-строгой, кристальной, эфемерной геометрии, в способности большого игрока существовать и двигать мяч по законам иного, неведомого измерения, в способности целой команды достигнуть тех пределов бессловесного, мгновенного взаимопонимания, когда задуманное превращается в физическую явь и можно говорить о полном воплощении замысла – без порчи, без утечки.

Вот только сопереживать абстрактной красоте, не просто понимать ее, но и любить едва ли возможно. Всё равно что болеть за ничью – на том основании, что обе команды на поле старались красоту творить. Нет ничего страшнее – некрасивее – враждебной тебе красоты, уж коли на то пошло. Мне нужно было выбрать сторону – своих, и если в условиях настоящей войны, будь то уличный клич «Наших бьют!» или «Внимание, говорит Москва! Сегодня в четыре часа утра…», необходимость выбора мгновенно заменяется безвыборной необходимостью, то на футбольном поле битвы руководишься не инстинктом самосохранения, не чувством первобытного племенного родства, а неким, что ли, подсознательным импульсом, велением сердца, сколь непререкаемым, столь и непонятным тебе самому.

Обыкновенно этот выбор совершается сразу, вот именно с первого взгляда. Порой передаётся по наследству. Определяется районом или городом, в котором ты родился и живёшь, сословно-классовым происхождением, принадлежностью, скажем, к донецким шахтёрам или же к ЗИЛовским рабочим, провинциальной гордостью, столичной спесью, борьбой за каталонскую, басконскую и бог знает чью ещё независимость, а также нуждой в разрушении своего одиночества, что достигается причастностью к любому фанатскому братству. Ну а чаще всего, полагаю, пацаны начинают болеть просто за победителя – за именитый клуб с канонизированным великим игроком, за «Торпедо» Стрельцова, за «Спартак» Черенкова, за галактический «Реал» с целой россыпью звёзд. Из самого естественного, в общем-то, желания человеческого существа – примкнуть к большинству, вернее же, к господствующей силе. Встречаются, конечно, загадочные чудаки, которые болеют за бедные команды, где побольше местных, безымянных ввиду своей посредственности игроков, за белую форму без особых примет и за тех, кто всё время проигрывает, – и это, на мой взгляд, похоже на сильно растянувшийся во времени порыв дать нищему милостыню или купить кулёк неуродившейся кислой, мелкой смородины у смиренной старухи на полустаночном перроне. А может, я просто не понимаю, что жалость – это тоже любовь.

Культурфилософы и психоаналитики, исследующие феномен игры вообще и футбол как религию в частности, твердят о пресловутой сублимации и вытесненной мужеской агрессии, усматривая в правилах футбола половую символику и выражение животно-первобытных «агональных инстинктов». Естественный отбор, борьба самцов за самку, присущая двуногим потребность первенства и самоутверждения над себе подобными приобретают на футбольном поле форму бескровной состязательности – войны без жертв, но вместе с тем «до полной гибели, всерьёз», да и куда деваться от увечных, костоломных, порой смертельных сшибок как меж самими игроками, так и меж враждебными фанатскими полчищами. Мяч отождествляется с головой игрока – в древних ирландских сагах мы находим сообщения о страшном архаическом обычае играть с отрубленными головами или смешанными с известью мозгами побеждённых врагов. Обутая в бутсу нога рассматривается как символ мужского полового органа, ворота – как женское лоно, забитый гол – как оплодотворение, что, собственно, и отражает оргиастический, в одно дыхание, рёв стадионной толпы. Футбольное боление с этой точки зрения есть не что иное, как подглядывание: сотни тысяч мужчин, заполняющих стадионные чаши по миру, и миллионы, так сказать, пассивных, телевизионных болельщиков неотрывно следят, как голы забивают другие, чтоб причаститься духу силы и победы, воплощённому в одиннадцати игроках, чтоб ощутить свою мужскую состоятельность. Такой взгляд на природу футбольного культа мне лично представляется верным, но совершенно недостаточным – чересчур, что ли, общим или, наоборот, слишком узким. Тут нет объяснения, ни почему я болею, ни почему болею именно за тех, за кого я болею.

Футбол – это грёза. Я много раз ловил себя на ощущении, что, глядя матч по телевизору или с трибуны, практически сплю и вижу кошмарный или сказочный сон, кошмар, способный обернуться сказкой на последних секундах добавленного времени, и думаю, что это ощущение со мною разделяют многие мои единоверцы. Ибо боление, как и игра, есть полное самозабвение. Игра целиком исключает тебя из жизни-действительности. Человек, поглощённый игрой, умирает для мира всех бодрствующих – не причастных к игре. Как и двое влюблённых мертвы для всего человечества.

Я влюбился в цвета. Вскоре после того, как у нашей семьи появился цветной телевизор. Мы видим рай в определённой колористической гамме – как правило, традиционно голубой, – и футболисты каталонской (читай – неземной) «Барселоны», наверное, представились мне воинством архангелов в сине-гранатовых одеждах.

Однажды мой хороший друг сказал: «Болеть за такую команду легко». Упрекнул меня в том, что сейчас зовётся «глорихантерством». В своё оправдание могу заявить: на момент своего безоглядного и бесповоротного выбора я ничего не знал ни об истории, ни о трофеях, ни даже, в общем-то, о силе игроков круиффовской «дрим тим», не говоря уже о каталонской борьбе за независимость и вечном противостоянии с королевским Мадридом.

Ребёнок – а мне о ту пору исполнилось одиннадцать лет, – это прежде всего инстинктивный эстет, существо с поэтическим восприятием мира: он реагирует вот именно на форму, на очертания и краски. Ему неинтересны рекорды, измеряемые секундами и сантиметрами, миллионами тонн или долларов, ему важно не сколько добыто клубом чемпионских «чашек» и даже не сколько «сегодня» забито голов, а только как они забиты и в какие цвета был при этом окрашен восторг.

А во-вторых, моё боление за «Барселону» началось с её поражения – при совершеннейшей моей и всеобщей уверенности, что эти вот, в сине-гранатовом, никак не могут проиграть. Неотвратимость их победы чувствовалась в воздухе, как напряжение под линией электропередачи; Субисаррета, Куман, Гвардиола, Стоичков излучали вот эту уверенность, ступив на газон «Лужников» с властительной невозмутимостью природных царей, господская свобода сквозила в каждом их движении, в каждом прикосновении к мячу, будто даже ленивом в своей неуловимости, – а против них была сырая, молодая, с дрожащими поджилками команда ЦСКА, попасть на «Барсу» для которой было как на другую планету. Ничья в «Лужниках» и поражение на «Ноу Камп». ЦСКА прошёл дальше.

Проснувшись наутро и подключившись к выпуску «Вестей» (ответный матч по нашему телевидению не транслировался), я ощутил себя обманутым. Точнее же, понял, что соль футбольного боления – в крушении веры и, наоборот, в осуществлении несбыточной надежды, в невероятности того, чего не может быть, но что всё-таки произошло. Нас более всего и потрясает на футбольном поле – за кого б мы ни болели, за сильных или слабых, – неправильность увиденного, несправедливость, а верней, необъяснимость, нелогичность исхода, то, как мгновенно и непостижимо – волей случая, а может быть, и нашим требованием невозможного – переворачивается ход игры и некий Карсаков вдруг исполняет то, чего все до единого ждали от Стоичкова. Порядок, класс, гений не предрешают ничего. Или, вернее, предопределяют всё, но не всегда. Нельзя всё время побеждать – потому что не нужно. Иначе бы болельщики больших команд не знали, что такое горе, и сделались вовсе бесчувственными от пресыщения разгромными победами. По-настоящему любить – жалеть – можно лишь уязвимую, убиваемую красоту. Или же ждать вот этой красоты от тех, кто никогда или очень давно её не показывал, – болеть за некрасивых. Уповать на чудо.

Как старый «фирмач» – теперь уж с больше чем тридцатилетним стажем – могу заключить: топить за «Барселону» нелегко. Хотя, наверное, полегче, чем за московское «Динамо». По совести, я вообще не представляю, какими запасами верности, безжалобного стоицизма и всепрощающе-смиренного упорства необходимо обладать, чтобы годами и десятилетиями ждать от команды первого – подумать только – с 1976 года чемпионства, да и просто красивой, победоносной, доминирующей игры. Раз в десять лет оказываться в шаге, в минутах-миллиметрах от трофея – и приниматься ждать сначала. Любить команду не за то, что она есть сейчас, а за то, чем была, и за то, чем должна быть. Тут ведь можно сказать, что легендарно-историческое, изначальное «Динамо» и современная команда похожи друг на друга примерно так же, как античная Эллада на Грецию нашего времени. Величие, оставшееся в безвозвратном прошлом. Однако же надежда не бывает ни большой, ни маленькой, а просто либо ещё есть у человека, либо уже нет. Присуща нам, двуногим, от первых проблесков сознания до могилы, и если чему и равна по своей продолжительности, то не больше, не меньше, чем жизни. Всегда остаётся возможность дождаться того, чего не может быть – ни по каким логическим раскладам, основанным на самом продолжительном в своей горечи опыте. И даже если не дождёшься ни трофеев, ни игры, нельзя будет сказать, что ждал напрасно, ибо радость нам приносят даже не сбывшиеся упования, ибо пока чего-то ждёшь – жизнь твоя не пуста, а полна ожиданием.

Боление – крест. Я даже полагаю, что в применении к болельщицкому культу можно говорить о вере в самом прямом, религиозном смысле – о долготерпении многострадального Иова, о бесконечном ожидании Авраама и жены его Сарры, что забеременела в девяносто лет по запредельно неправдоподобному обетованию Господню. Боль и лёгкость по определению исключают друг друга. Нельзя же болеть понарошку. Об этом знают фаны всех команд – великих и ничтожных, богатых и бедных, столичных и провинциальных, – ибо все они видели свои возлюбленные клубы в самом жалком состоянии – растерянными и беспомощными, безвольными и безразличными, отдавшими все силы и опустошёнными несправедливостью исхода, в утрате былого господства и в кризисе столь затяжном, что он представляется уже единственно возможным состоянием вот этого «днища». Тебе и впрямь блаженно, когда твоя команда убивает красотою всех подряд, когда она равна своей высшей сути, и больно, когда убивают её, когда она на поле мучается, когда от неё остаётся одна только сине-гранатовая или бело-голубая форма и все игроки её кажутся ряжеными. Но любишь ты её от этого не меньше, а больше. Боление – это про неистощимое умение прощать.

Один недурной университетский голкипер вывел «тройную формулу человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность», и эта вот набоковская максима вполне приложима и к бытованию болельщицкому: футбол неумолим, как рок, несправедлив, как сама жизнь, и неостановим, как время. Но он и прекрасен, как жизнь, своими исключительными «не»: непредсказуемостью, непрерывностью необъяснимых неожиданностей, неповторимостью мгновения, невероятностью исхода, а главное, своей неисчерпаемостью, ибо даже тот, кто видел на футбольном поле «всё», может остолбенеть перед тем, чего он всё-таки ещё не видел. Значение имеют только стартовые нули на табло. Нет ничего скучней, чем пересматривать вчерашний матч. Нет ничего ненужнее, чем уже завоёванный кубок. Мы смотрим футбол, чтобы жить сиюсекундной, перехлёстывающей через край полнотой вожделения, уныния, отчаяния, торжества, – не тоскуя по прошлому и не гадая о будущем, не жалея о том, что уже потеряли, и не боясь того, что будет завтра. Не слыша истечения собственного времени. Сколько минут от старта ни отмерил бы секундомер, в запасе у нас ещё вечность – до самого финального свистка, как до звонка будильника. Иными словами: пока болеем за «Динамо» ли, за «Барселону ли или за этот самый «Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох», смерти для нас не существует.

В последнее время, смотря футбол по телевизору и ощущая себя спящим наяву, всего на несколько мгновений я задумываюсь: а сколько мне ещё осталось – чемпионатов мира для национальных сборных, финалов Лиги чемпионов и «Эль Классико»? Ведь всё это когда-нибудь закончится. Не вообще, а для меня. А потом забываюсь. Ору утробным, выворачивающим внутренности криком. Становлюсь только тем, что вижу своими глазами. Закрученным в угол или же посланным вразрез мячом. Кончиком бутсы, на котором умещается весь земной шар. Не имеет значения, что будет потом. Сейчас я вижу сон о том, что люблю, и опять не хочу просыпаться.

– Ди-ну, – говорит Петя. – Ди-ну. Мы идём от спорткомплекса «Динамо» пешком домой; тут рядом, три минуты ходьбы. На «Динамо» играли в волейбол клуб «Динамо» и какой-то бельгийский клуб.

– Там все люди болели за синеньких, – говорит Петя.

Мы идём. Точнее, я иду, а Петя резво катится на своём беговеле.

– Я тоже хотел, чтобы выиграли «Дину», – говорит Петя. – Но я не кричал.

Люди небольшими группками и компаниями идут к метро, слышно, как кто-то смеётся, вокруг – какое-то предновогоднее веселье… Петя говорит, наконец, довольно громко:

– Ди-ну! Ди-ну!

Вернее, даже кричит.

Сколько же тогда было Петьке? Пять? Я еду в метро и вспоминаю ту давнюю историю. Напротив, наискосок от меня, в синем динамовском шарфике сидит мальчик лет семи. Они с отцом (тоже в синем динамовском шарфике) вошли в вагон на предыдущей остановке.

Я думаю, что надо бы сделать фото мальчика. У него, кроме шарфика, на щеке нарисован синими чернилами значок «Динамо». А у меня есть друг и давний болельщик «Динамо» Дима Данилов. Можно будет скинуть ему фото.

Иду к выходу и незаметно делаю снимок. Мальчик всё это время сидел ко мне боком. Сейчас я мельком смотрю на него – и замечаю, что он спит, обхватив руками боковой поручень.

…На эскалаторе я погуглил – и выяснил, что в тот вечер «Динамо» разгромило «Крылья Советов» со счётом 4:0. Эта победа обеспечила команде выход в плей-офф Кубка России.

В повторе штрафного, с которого был забит второй гол, промелькнула спина динамовского игрока по фамилии Рубенс. В итоге я закрыл окно с хайлайтами матча и стал гуглить живопись на футбольную тему. Обнаружились целые залежи прекрасного, но настоящая жемчужина – поразительная работа Александра Дейнеки «Вратарь».

Помимо «Вратаря» и картин других художников, на глаза попался забавный мультяшный рисунок: лев в футбольной майке и шортах – нога на мяче, рука поднята. Лев этот чем-то напомнил мне волка Забиваку – талисман Чемпионата мира, который проходил в России в 2018 году.

О том чемпионате остались воспоминания как о чём-то колоссальном и почти невозможном. Москва и несколько других городов погрузились в атмосферу грандиозного праздника.

Все помнят Никольскую улицу, жившую в режиме нон-стоп, как будто ты оказался в самом центре мира. Шум, толпы людей, речь на разных языках, флаги стран и символика национальных клубов, песни и кричалки – и во всём этом нет и капли агрессии, только чистая энергия радости и единения.

Ночь. Центр города. Тьма народу. Мы гуляем с женой, детьми и крёстной нашей старшей дочки. Оказались в Камергерском переулке. Там организован уличный футбол. Вернее, его миниатюрная разновидность – панна. На крохотном пространстве примерно 2–3 метра можно посоревноваться в мастерстве финта и дриблинга. Мастера панны из разных стран показывают свои отточенные навыки и умения.

В финале одного из таких мини-турниров победившему игроку подарили мяч. Он держал его в руке – и смотрел на зрителей, всем своим видом как бы говоря, что готов отдать его любому желающему: ему-то он не нужен. Странно, но мяч никто не брал. Мы тоже не решились. Потом уже пошли к метро, но тут жена говорит: «Да пусть он Петьке его подарит!». Ну да, точно! И мы побежали обратно. Нагнали нашего чемпиона, сказали ему по-английски – мол, вот, для сына! – и показали на Петю. И тогда он широко улыбнулся и отдал нам мяч.

Мяч был классный, с символикой чемпионата. Конечно, это была дешёвая реплика настоящего турнирного мяча. Но разве в этом дело! Петя был счастлив.

Эта карнавальная, гостеприимная Москва 2018-го была непохожа на Москву моей юности, суровую и камерную. Тогда я жил в коммуналке в Марьиной Роще, а моими соседями были Ираклий и Вика, молодая семейная пара.

– Знаешь, чего мне не хватает в Москве? – спросил однажды Ираклий.

– Чего же? – спросил я.

Ираклий был родом из Тбилиси, а в Москве работал у родственника охранником в банке. Вика – из Астрахани; она беременна, и через несколько месяцев у них должен родиться ребёнок.

– Тбилиси стоит – на скале, – продолжил свою мысль Ираклий. – Там копнёшь на метр – и уже камень. А в Москве этого нет. Здесь земля мягкая. Мягкая земля, понимаешь?

Это редкое по своей тонкости наблюдение накрепко засело у меня в голове. Такое глубинное восприятие «чужбины» мне никогда до этого не встречалось.

У Ираклия и Вики – был телевизор. Тем летом 1998 года проходил чемпионат мира, и финал мы смотрели у них в комнате. Какие же страсти там кипели! Мы все болели за французов – и при каждом опасном моменте в их штрафной Вика прикрывала рот ладонью, а Ираклий издавал низкий рычащий звук. Это была замечательно драматичная игра, с двумя голами в дополнительное время и красной карточкой французскому игроку за 20 минут до конца матча.

Этот инцидент станет рифмой к удалению другого (и великого) французского игрока, которое случится через 8 лет в финале чемпионата мира в Германии. Зидана попросят с поля после удара головой в грудь Марко Матерацци за брошенную фразу, содержание которой так и останется тайной. Зидан на том чемпионате завершит свою карьеру в статусе мировой суперзвезды. А Матерацци впоследствии напишет книгу «Что я на самом деле сказал Зидану».

Как-то раз на большой перемене ко мне подошли Глотов и Древин.

– Миша, – представился Глотов.

– Серёжа, – назвался Древин.

Я поступил в пятый класс подмосковной школы совсем недавно – накануне нового, 1982 года. Папу перевели с Уральского арматурно-изоляторного завода управлять заводом в Электроуглях, и мы получили квартиру в Железнодорожном.

Это было очень хулиганское место, которое через несколько лет станет настоящим бандитским – с подпольными качалками, драками и посадками в тюрьму… Но пока это просто хулиганский подмосковный район, где в воздухе всегда искрит энергия дворовых стычек.

– За кого болеешь? – спросил Глотов.

Это был неожиданный вопрос. Я на секунду задумался.

На Урале я болел за челябинский хоккейный клуб «Трактор». В футболе я ни за кого особо не болел, но симпатизировал ЦСКА. Не помню уже, почему. Возможно, из-за красивой эмблемы. Но с эмблемами было очень хорошо у всех ведущих клубов. В общем, я сказал так:

– В хоккее болею за «Трактор», в футболе – за ЦСКА.

– «Трактор»-***яктор, – сказал Глотов спокойно, точно констатировал, что за окном идёт дождь. – А ЦСКА – наша команда!

И он улыбнулся.

– Если бы ты сказал, что болеешь за «Динамо», Мишка дал бы тебе леща, – сказал Древин, и тоже улыбнулся. – А если бы сказал, что болеешь за «Спартак», то я бы пробил тебе лося.

И они чуть ли не обняли меня по-братски.

В том же 1982 году папа нарисовал на листочке А4 турнирную таблицу – и вписал туда все команды, которые попали в групповой турнир Чемпионата мира в Испании. С этого началось моё увлечение мировыми и европейскими футбольными чемпионатами (к клубному футболу и болению я почему-то так и не пришёл).

Папа прикрепил скотчем табличку к двери – и мы стали болеть. Болели, конечно, в основном за нашу сборную. Ещё меня очень впечатлила игра Италии и мастерство её бомбардира, великого Паоло Росси. Я надолго очаровался этой командой. Итальянцы в итоге и стали чемпионами, в финале обыграв сборную ФРГ.

Пик моего увлечения футболом пришёлся на 1986 год. Это был чемпионат мира в Мексике. Было много ярких, острых матчей. Была атлетичная, техничная, бескомпромиссная игра сборной Мексики (с тех пор всегда болею за них на ЧМ). Была знаменитая «рука Бога» Марадоны. Но самое главное и незабываемое: драматичное поражение сборной СССР.

Тогда Лобановский собрал великую команду, и проигрыш был до слёз обидным. Два гола из офсайда – и в итоге Бельгия проходит в четвертьфинал, а наша команда летит домой. Вдвойне обидно, что Бельгия дошла до полуфинала – а ведь на их месте могли оказаться мы! Обида долго не отпускала. С годами она притупилась, в памяти остались только сам факт поражения и осознание того, насколько несправедлива бывает жизнь (и футбольное судейство как частное проявление этой вселенской несправедливости).

На эскалаторе увеличиваю фото и отправляю Диме Данилову.

Да, хороший снимок, и матч был хороший. Да что там – просто отличный. Не слишком частое событие для «Динамо» – выиграть, да ещё с таким крупным счётом.

Конечно, не с таким крупным, как, например, в матче Германии с Бразилией в полуфинале Чемпионата мира 2014 года (7:1). Это был чудовищный разгром. Известная фраза «порядок бьёт класс» пережила в тот вечер своё буквальное воплощение.

На бразильцев было больно смотреть. Полуфинал, у себя дома, – и такое фиаско.

Смотрел эту игру в клубе «Дача» на Покровке в компании друзей и подруг. Девушки болели за бразильцев – и к концу матча как-то приуныли. Но так бывает, что уж тут поделать.

Саша Б. – тот самый человек, благодаря которому в моей жизни случился футбол.

В детстве на Урале в футбол почему-то не играли – любили хоккей.

А в Железке, наоборот, в хоккей почти не играли, зато в футбол – в охотку.

В хоккей у меня получалось неплохо, а вот с футболом не заладилось с самого начала. С того момента, когда я подошёл к мячу, чтобы ударить по воротам. Я пнул мяч – и он даже не докатился до линии ворот. К моему изумлению, мяч оказался большим и тяжёлым. Я этого совсем не ожидал. В общем, с футболом после пары подобных попыток у меня не срослось.

…Много лет спустя я оказался на балтийском берегу в небольшой рыбацкой деревне. Туда приезжали на летний отдых наши разнообразные московские друзья. Там мы и познакомились с Сашей, который, среди прочего, организовал пляжный футбол с детьми и их родителями. Играли весело, кучей-малой. Мне очень понравилось.

Потом мы вернулись в Москву. Как-то раз мне позвонил Саша – и позвал поиграть. У них была своя компания – и это было уже всерьёз, не на пляже мяч пинать. Я помню тот день и ту игру на площадке в Миусском сквере. Придя в кедах и майке, я увидел людей в футбольной униформе, включавшей гетры и бутсы. И подумал: «О!». Это было очень по-настоящему.

Я, конечно, смущался, но для моей первой игры всё было в целом не так ужасно. На освоение футбольной техники уйдут годы, а тогда я играл просто, на отбой.

Но тогда же я понял: футбол – это надолго.

Новые впечатления не захватили даже – они оглушили. Это было так, как будто ты много лет искал дорогую сердцу потерянную вещь – и вот нашёл. И эта площадка на Миуссах, на которой я и сыграл-то лишь однажды, всегда будет для меня особенным местом.

Вот так футбол вошёл в мою жизнь (в 39 лет) и стал её важной частью. За 16 лет вживания в новую роль много раз хотелось бросить: вот играю и год, и два, и три – а всё тот же новичок, от которого мяч отскакивает, как от дерева. Ну а чего ещё ждать – старую собаку новым трюкам не научишь. Но всё же находил в себе силы и не бросал. В итоге собака кое-каким трюкам всё же научилась. Да так, что как-то раз её даже признали MVP (лучшим игроком матча).

А однажды – звонок. Вызов от незнакомого абонента. Голос в трубке: «Привет, это Слава. Не хочешь как-нибудь поиграть с нами?». Слава – из команды Sports.ru, полузащитник-левша с виртуозной техникой, которую описывают выражением «на носовом платке». И он зовёт меня в их компанию! Это фантастика. Этот звонок – как тот самый единственный в твоей карьере трансфер, который решает – всё. И я буду играть с ними – много лет.

…Момент из тех, к которым возвращаешься в памяти через годы.

Или момент, когда партнёры по команде после игры хлопают тебя по плечу, а самый бывалый и техничный говорит: «Красава, всё зачистил сегодня сзади».

Или когда игроки соперника аплодируют твоему голу (бывало и такое).

Всё это, как пела группа «Центр», навсегда.

Смотреть футбольные матчи я всегда любил, хотя по-настоящему и не втянулся – так, чтобы следить за турнирной сеткой или ездить на игры. Да и сейчас люблю: зайдёшь в бар, а там трансляция матча итальянской «Се-рии А» – и всё, пропал.

Часто мои симпатии – на стороне проигрывающей команды. Когда андердог побеждает заведомо сильного, именитого соперника, или играют равные по силам команды, но одна оказывается в меньшинстве, но не сдаётся, а, наоборот, прибавляет, – это особое чувство. Как будто вселенскую несправедливость отменили. Пусть не повсеместно и не насовсем, но и так тоже хорошо.

…Спустя 16 лет, в августе 2025 года мы с Сашей Б. повстречались на том же балтийском берегу. В один из вечеров он позвал меня посмотреть игру «Ливерпуля» – клуба, за который он болел с детства.

Мы с двумя сыновьями Саши сидели на диванчике перед плазмой. Рядом за столиком играли в маджонг его жена, дочь и друзья – словом, все, кого футбол не привлекал. Иногда кто-то из компании замирал или вздрагивал – потому что в особо драматичных эпизодах игры Саша и его сыновья отчаянно вскрикивали.

В какой-то момент Саша отошёл – и вернулся с флагом «Ливерпуля», и накрыл этим флагом себя и своих сыновей. Те знали о команде – всё, включая статистику трансферов и стоимость игроков. В общем, болели по-настоящему.

Я же отхлёбывал из стакана «Jim Beam», и втайне симпатизировал сопернику «Ливерпуля» – более слабой команде, к тому же лишившейся своего нападающего: за грубую игру его удалили с поля. Нападающий очень хотел выиграть – и в какой-то момент азартно вкатился защитнику в ногу. Мне это было понятно. Он просто очень хотел выиграть – и матч, и отдельно каждый эпизод.

…Когда судья пересматривал эпизод с нарушением, Саша эмоционально обращался к нему и кричал в телевизор: «Это красная!!! Удаляй!!!». Я было заикнулся, что команда, мол, и так слабее, зачем ещё и удалять, ну, дайте ребятам поиграть…

Саша жёстко меня пресёк: «Нам нужна победа».

Тогда я понял, что настоящий болельщик может выключать эмпатию к сопернику.

Хотя кто его знает – если бы я сам был фанатом, наверное, смотрел бы на это по-другому.

Недавно поэт, писатель и большой знаток футбола Леонид Костюков на своём литературном семинаре сказал, что лучший игрок всех времён – Зинеддин Зидан. А ещё он говорил о писателе Валерии Попове, который в своих повестях соединяет отдельные эпизоды, не подчиняя их единому связующему сюжету.

Моё эссе, кажется, именно такое. А его сюжет, если он и есть, – это история обретений и потерь.

Моя личная футбольная история – это гораздо больше, чем просто хобби. И она не только о том, как гадкий утёнок стал прекрасным лебедем.

Это и сломанный нос (неудачно постоял на воротах).

И снесённые под застройку элитной недвижимостью стадионы («Юных пионеров» рядом с «Динамо» и «Красная Пресня», где я как-то раз после ночной игры записал на телефон пение соловья).

И клуб, в котором я болел за немцев в том самом полуфинале Бразилия – Германия (уже давно не «Дача», а что-то совсем другое).

И друзья, уехавшие и оставшиеся, но завязавшие с футболом.

И дядя Коля – 70-летний ветеран, всегда с приветливой улыбкой и корректной манерой игры… Он умер прямо на нашей футбольной площадке в Краснопресненском парке. Лето, жара – вот и не выдержало сердце.

Как сказал кто-то из моих друзей-футболистов: достойный финал.

Мне нечего на это возразить.

В День Города они пошли на футбольный матч. Был 2002 год, и «Зенит» с итальянским «Миланом» на стадионе «Петровский» состязались за Кубок Санкт-Петербурга. Андрей любил футбол, а Лида первый раз в жизни оказалась на футбольном матче. Ей хотелось понять, что же такого классного в футболе.

Лиде было интересно новое для неё. Любимый человек приходил и приносил новое в жизнь. Андрей принёс в жизнь Лиды любовь, в любви было познание, в познании был опыт, в опыте – много разных удивительных дней и событий, и футбольный матч 27 мая на стадионе, со всех сторон окружённом водой.

Синие-синие трибуны, люди на которых громко кричали, вставали, махали флажками. Попасть в ритм матча было нетрудно и захватывающе. Ей понравилось чувство сопричастности, когда голоса и энергии сливались в общем потоке. Ей нравилось громко кричать вместе со всеми, это было можно, и это было легко и здорово.

Лиде говорили, что футбольные болельщики бывают жестокими, что они могут впадать в экстаз, драться, крушить витрины магазинов после матчей. Но внутри поднимающего потока Лида не чувствовала никакой угрозы. Самозабвение было, а желания крушить – не было.

Было желание победы, радость общности, День Города, светлый матч, светлый день однажды-всегда, который назван «один раз в жизни я была на футбольном матче».

В центре матча на футбольное поле выбежала кошка. Игра на несколько секунд приостановилась. И все люди поднялись со своих мест и стали скандировать: «Кошка! Кошка!».

Кошка сидела, замерев; она испугалась. Мир ревел, устремив на неё своё внимание, и она была одна – единственная кошка на этом стадионе, в центре поля, и об этом никто не написал. Написали, что «Зенит» выиграл Кубок Санкт-Петербурга со счётом 4:3.

Лишь через годы на стадионе «Петровский» – в 2015 году, во время матча «Зенит – Тосно», – на поле снова выбежала кошка, – и тогда об этом написали повсюду, а та первая кошка осталась тайной.

После Лида узнала, что весь мир написан на языке Бога, что есть имена, но нет ни людей, ни действий, и город Милан дарован вместе с Кубком Любви некой Милане, которая однажды, давным-давно долетела до центра Вселенной из сновидения жизни, и закружилась в этом центре, посреди неподвижного Космоса.

В августе наконец приехал футбольный клуб «Динамо».

Кубок любви, дарованный Андрею и Лиде, оскудел, когда любовь достигла своего зенита.

Ей было шестнадцать, ему двадцать. Они были разными. Ему стало с ней скучно, когда она наконец ему дала.

Для Лиды любовь – это было Имя на языке Бога, и оно определяло всё. Про людей просто было написано на небе: это Любовь. Не было ни психологии, ни динамики отношений. Есть двое, они приняли Благословение Любви, дальше они должны быть вместе и любить друг друга.

Андрей тоже так видел, но что-то мешало, и это вызывало стыд и вину. Он с девушкой, которую полюбил, она доступна, открыта, хочет быть рядом, – а внутри почему-то грустно и пусто, и она больше не радует. Они как будто уже полностью узнали друг друга, меньше, чем за полгода, и дальше происходило бесконечное одно и то же – вместо бесконечного узнавания.

Андрею хотелось чего-то другого. Он рассказывал про девушку, с которой встречался раньше: с ней ему было интересно, они много разговаривали. Лида читала когда-то в «Энциклопедии для подростков» про виды любви. Она подумала, что, может, Андрей больше хотел и ждал вдохновляющей любви-дружбы, с искоркой огня, основанной на общих интересах. Той любви, которую называют людус или сторге, а не той любви, что основана на чистом любовном чувстве между двумя людьми.

Лида училась в десятом классе. Андрей был студентом мехмата. Они познакомились на Чёрной речке. В Москве было Поганище, а в Питере – Чёрная речка: там тусовались неформалы, люди, которые не хотели жить так, как все.

Андрей стал по мелочам «динамить» Лиду. Именно от него она узнала, что такое «динамо». Он ей объяснил как-то раз:

– Динамо – это когда девушка не пришла на свидание.

Обещал позвонить – и не звонил. Говорил, что встретятся на выходных, а в последний момент сказывался занятым. Даже как-то раз посмеялся в открытую, когда Лида спросила его о какой-то мелочи, которую он должен был помнить:

– Ты забыл про это?

– Может, забыл, а может – забил.

Матч «Зенит – Динамо» состоялся 19 августа 2002 года.

В самой верхней точке, в зените, любовь ещё жила, но она проиграла динамо, как команда «Зенит» проиграла клубу «Динамо» со счётом 1:2.

В тот день Лида предложила Андрею встретиться, но он сказал, что занят. Тогда Лида поехала одна на тусовку неформалов, и обнаружила там Андрея. Он стремился не обращать на неё внимания. В последнее время, когда они встречались в компании, так обычно и было.

Матч закончился, и разъярённые хулы вышли со стадиона и разбрелись небольшими группами в разные стороны города.

Лида прежде слышала про питерских скинхедов, но не знала, что есть движение футбольных хулиганов – хулов, до тех пор, пока ребята вокруг не стали часто рассказывать про стычки с ними.

Хулы ненавидели «хайратых» – длинноволосых неформалов. Для хулов это были враги, и неформалы уже знали, что в дни матчей у них могут быть проблемы, и старались не болтаться лишнего по городу. Несколько раз Лиде рассказывали, что хулы приходили на Чёрную речку и разгоняли сборище.

В тот день, 19 августа, был понедельник. Тусовки на Чёрной речке не было – встречались всегда по средам. Но время разделилось на две линии: на одной из них понедельник так и остался понедельником, а на другой время ускорилось, и в понедельник наступила среда.

Кто родился в понедельник, для того жизнь – труд, у него ещё все будни впереди.

Кто родился в среду – для большой любви.

Ангел понедельника всем сказал: работайте!

Тусовки никакой не было – не среда.

Был футбольный матч.

Андрей в этот день был занят, как и сказал Лиде.

На стройке высотником.

Ангел среды всем сказал: любите!

Понедельник – это среда!

Все дни созданы для Любви и Любовью.

Когда любишь – время часто идёт невпопад.

Лида поехала на тусовку, а там Андрей.

Андрей был высокий-высокий, и носил длинные волосы. Хулы были подростки, лет четырнадцати-пятнадцати, крепкие, сбитые, бритоголовые, невысокого роста. Малышня. Они набежали и повалили Андрея на землю. Несколько раз ударили и убежали. Лида бросилась к Андрею. Он поднялся и сказал: «Они же совсем ещё дети».

Андрей с Лидой расстались, а Кубок Любви и Победы истинной, ослепительной, единственной, Благословения и Милости к людям, сияет над миром, над стадионом, над храмом и над поганищем.

Любовь изливается, прощает всё, всему верит, за всё благодарит.

Хорошо иметь длинные волосы.

Хорошо иметь голову лысую, как футбольный мяч.

Хорошо быть Солнцем, светящим высоко над миром.

Хорошо быть стадионом, домами, дорогами, деревьями, людьми, автомобилями, станциями метро.

Хорошо быть подошвами чьих-то кроссовок.

Когда падаешь быстро – не успеваешь испугаться.

Страшно бояться. Больно болеть.

Бог протянул ещё раз Андрею кубок Любви. И Лида тоже держала этот Кубок в руках ещё несколько раз в жизни.

Андрей написал роман, а Лида повесть.

«Болельщики “Зенита”, пройдите к сектору “В”. Повторяю. Болельщики “Зенита”…» Толкотня, дождь, дым. Я в очереди – самая низкая, да ещё в кашемировом платке. Мужики косятся, чего-то там шутят; под перчаткой кольца не видно, а, может, им до лампочки. Свои разговоры:

– Так куда Серый-то вчера поехал: к Люсе или к любовнице? – Да ёп, этот жук.

– Ну да.

«Ди-на-мо! Ди-на-мо!» Орут спереди, мои подхватывают, но не дружно, зато пар валит и дрожжами тянет. Где-то рядом, попутав причину и следствие, пцыклошат пивом, втихаря, из-под полы. Толпа наша организована парнями в защитной форме. Они бдят. За кого болеют, и болеют ли?

Муж, наконец, меня находит:

– Ты не могла иначе одеться?

Ну а я – белое платье, синий платок.

– В цвет же, – говорю.

У меня был динамовский шарф, я его долго-долго хранила. Об этом молчу.

Муж любит в толчее быть, как-то присоседиться, погорланить за компанию. Ему со мной скучно. Может, просто ноябрь. Дождь сменяется снегом, слепленным где-то на московских высотках, небо – самого противного цвета: изжелта-лиловое, мутное.

Хвост очереди упирается в метро. На обратном пути там выстроятся бабульки, торгующие теми самыми шарфами. На земле тележка, не то коробка, опутанная вязаным сине-белым с кистями. Продажу никто не разгонит, порядок важен лишь до начала действа, пока у всех кипит своё и футбольное. Обратно толпа пойдёт устало, на вздохе, попыхивая сигаретами.

А пока из-за забора «ВТБ Арены» тянет шашлыками, там – освещённые ларьки, напитки, чипсы… Муж приободряется, на турникете пихает бумажный штрихкод под огонёк. Я пытаюсь что-то записывать из окружной болтовни.

Спрашивала накануне знакомого: что самое главное в женском болении? А он: дайте подумать, вам же не срочно, мы вот как раз увидимся послезавтра, и тогда… Мне кажется, главное – на то и главное, что его с ходу выда-ёшь.

Сзади напирают:

– Не, ну по разнице если пройдём, то норм.

– Ну и не обязательно даже, главное, не эт самое.

– А я о чём.

Зенитовская трибуна голосит на все деньги, чётко, да ещё горит под ней: «Только Питер и “Зенит”». Под нами сидит целый ряд их болельщиков. По крайней мере, когда с пенальти забили гол, они разом вскочили-захлопали. Потом помалкивали. Хотя центральная трибуна, как говорится, но менс ленд. Кричалки наших – не разобрать, зато флаги там, справа, пляшут красиво, а под ними вспыхивает: «Страницы истории нашей приносят нам эхо побед».

Эхо побед.

Эхо побед. Я кое-что почитала. Книгу о блокадном футболе, где спорили о дате: когда же всё-таки тот матч был, 2 мая 1942 года, или, как на памятнике, – 31-го? Наверное, это важно. Важнее, чем ход игры, когда «Мёртвые играют в футбол» – газетная статья, которой не существовало. И потом, ленинградское «Динамо» с нашим не монтируется, намекнули мне тактично. А болельщиц на той игре и вовсе не было.

Другой эпизод, да что там – «страница истории» – «Динамо» (наше, укреплённое ленинградцами) сражалось с Англией в победный год. На их территории. Я представляю: туман затягивает поле. Такой густой, что в нём и потеряться, и фолить не грех. Десять «молчаливых» играют в перепасовку. Хомич из ворот бросается на мяч по звуку, как будто это зажигалка летит… Ноябрь, лондонский, сырой, 21-е. Стадион «White Hart Lane», идеально салатовый, кажется бурым. Трибуны толком не рассмотреть, но гул ровный, понимаешь: битком набиты; говорят, за пять часов до матча приехали, рассаживались, иначе бы и до сих пор на входе стояли с мокрыми билетиками и пёстрыми зонтами. На первой минуте динамовцы открыли счёт, а дымка всё напирала-укутывала. Латышеву то и дело пасовали: майка чёрная, поди разбери. Когда арбитр наконец сообразил-переоделся-побелел, отделялся от дымки, давал свисток. Он свистел, с трибун, должно быть, кричали, чтобы «Динамо» валило домой, на свои заводы, по гайкам стучать. Не со зла.

Пахнет непривычно от тумана: горелой химозой. А трава вокруг мяча – искусственная, что ли? – волосок к волоску. И не жалко её, да и кого тут жалеть, когда перебросить мяч едва успеваешь, примерно соображая, что там Бесков где-то слева должен быть, по схеме, если нет – домой приедем, убью гада… За Соловьёва Орешкин выбежал, и, наверное, опять улыбается. Боря – он довольный такой, не забыть бы спросить потом, чего он, правда, такой. На Балтике воевал.

В раздевалке сидим, сплёвываем; не топлено, у англичан всегда не топлено, и мальчишки в шортах без колгот ходят осенью. После двух стуков заходит тот тип со своей переводчицей, утянутой, как говорится, в рюмочку, в красном костюме, даже туфли красные. Тоже, что ли, болельщица? «Мистер предлагает вам прекратить матч по причине погоды». Со счетом 3:2 в пользу «Арсенала».

Ну, вышли на поле. А холодно, после перерыва всегда холоднее, потому что злость уходит, что ли, когда водички попил. Хотя по башке прилетело, и по ногам. Друри за фол удалили, а он ничего, к бровке отошёл – и снова бегает.

Туманная ничья.

Но вот Бесков отдает пас Боброву, а тот бьёт…

Хомич в раздевалку последний пришёл, его будто вбросило гулом. Хомич, который мог оттолкнуться от центра ворот и до любой штанги долететь. Хомич, которого прозвали Тигром. Хомич мог приземлиться в ноги противнику, а тот не то, что мяч терял, – дыхание у него отлетало. Так вот Лёша заходит весь красный: какая-то тётка ногтищами вцепилась в его трусы и хотела край отодрать, как на той игре с «Челси». «Не понимаю я таких… болельщиц». У Хомича мечта – с Пеле встретиться.

– Давай кричалку хотя бы! – муж снимает в семейный чат. – Не могу, мне завтра на встречу, и так замёрзла.

– Чё? Чё там? Чё встали-то? Всё повтор крутят! – голосит мужик за моей спиной. – А, вишь, это этот, питерский всё плакал, плакал – и наплакал. Штрафной!

– Питерские хамы!

Тот ряд, что болеет за «Зенит», и ухом не ведёт. Брошено – им, до поля не долетело.

– И чего ты в своём рассказе напишешь? – муж.

Ему очень интересно, что я пишу. Он никогда меня не читает.

Счёт по-прежнему 1:0 не в пользу наших. Снова флаги бело-голубых, которые на деле – бело-синие. У «Зенита» кричалка: «“Зенит” – это скорость, “Зенит” – это класс!». Дальше неразборчиво.

– Какая красивая фамилия – «Мостовой».

– Тихо! – муж считает, что я нарочно.

– Ну красивая же. Такая, на «ой».

– Лунёв игру тащит, бляха-муха, вратарь, – это уже мужик сзади втолковывает сыну.

Тот вертится, краснеет, хрумкает чипсами и не спорит. На экране вдруг появляется его лицо. Отец от радости свистит, а щёки пацана, поджатые динамовским шарфом, становятся бордовыми: ещё чуть-чуть – и спрячет голову в пакете чипсов.

«Ты, главное, помни, какая твоя любимая команда», – решил пошутить на прощание.

Он играл за «Лесной». Была такая сборная в моём посёлке. Они с грехом пополам призывали одиннадцать лбов из старшеклассников и тех, кому сильно за двадцать. Вечерами пятниц, летними вечерами, наши играли с другими командами района. Мошкара рвалась из леса прямо через футбольное поле к карьеру, огибая ржавый советский зонтик, две скамейки и указатель «Зона отдыха», которую футболисты использовали под турник. Мошкара попадала в глаза, липла на язык, всех бесила. Но ведь «Лесной».

По субботам кто-нибудь из «Лесного» – похмельный, злой, обтираясь зелёной майкой, – топал по полю с газонокосилкой. А другой, посвежее, обмотав майкой голову, полз по периметру, разметку делал.

Я приходила на карьер купаться, да не я одна. Девчонкам нравилось недалеко от поля устроиться на полотенцах. Половина встречалась с футболистами. Интереснее всего было, когда он тебя старше лет на пять.

…И вот он бежит, такой твой, такой серьёзный, – а ты стоишь на бровке, на корявой этой белой краске с навеки залипшей там божьей коровкой, и не знаешь, кричать или нет. Вдруг лучше, когда ты спокойна? Да и мама его пришла зачем-то, случилось, что ли, чего, или заняться ей нечем, стирки нет? Уселась такая на лавочке на той стороне.

Я смотрю игру, представляя, что он видит, когда бежит с мячом. Меня? Своих? Чужих? Газон? Мошкару? Каково это: играть в футбол? «Redd's», яблочное девчачье пиво, вот что я вертела в руках в том болении; в пакеты никто бутылки не кутал. Семечки, чипсы я даже не покупала – на нервах не до еды.

После матча надо было по его лицу понять: вот они проиграли, да, – но так ли это плохо? Может, там по таблице в итоге и ничего, а? Когда он хлопал дверью раздевалки и мы, обнявшись, шли к машине, я начинала: «Ну ты же забил, два забил, чего им ещё?». «Саня говорит, футбол – командная игра», – одновременно со стёбом и уважением к Сане. Мужская интонация, женщины так пожурить не умеют (сейчас вспоминаю – и соображаю; тогда думала о другом).

Знаю я этого Саню, в посёлке его окрестили – «кобелирующая личность». Зачем так усложняли фразу, не объясню. Саня вёл секцию футбола в школе – и вечно меня стыдил, что я туда не хожу, не играю.

А я не играю. Я – не командная. Даже с форвардом у нас за шесть лет «команды» не вышло…

Мама звонит:

– Майку нашла. Ну, зелёная, номер одиннадцать.

– Да.

– Чего «да»? Выкинуть?

– Нет.

Мама, наверное, выбросила; очень она на него обижена за ту историю. Больше, чем я. Наверное, хотела с ним пикироваться как тёща с зятем.

А я как узнала, что там ребёнок будет, – отпустила.

Не за что тут больше болеть. Разве что за здоровую дочку.

А потом у меня динамовский шарф появился. Он был болельщик. Верный: турнирные таблицы; куда бьёшь, кривоногий; только мы так можем: три забить и проиграть 2:1; одна жизнь – одна команда. Обрывки застревают во времени.

Ещё был тот стадион «Динамо», неудобные сидушки. Дошли мы до мест, он достаёт из сумки шарф и сам мне его наматывает, как-то отечески.

Глаза у него – синие, влюблённые. Грустные, но они у него всегда грустные: рассказал, что мать лежит много лет, что брата убили, что… да в общем, дальше и расспрашивать не будешь.

И вот хочу я уже опуститься на эту сидушку и забросать его вопросами (мужчины любят, когда на свидании их забрасывают глупостями, вроде: а это что? это уже началось, да? а наши в каких майках? – потом, в браке, всё то же самое, но уже – бесит). И тут он – хоба – пристраивает мне на сидушку поролоновый серый «поджопник». Это так меня умилило.

В перерыве мы ели хот-доги и пили кофе. Кофе был плохой, обжёг язык, горчица капала на шарф, но это всё было неважно. Прекрасно даже. Особенно когда он щетину измазал.

Расставались – сказал: «Главное, не забывай, за какую команду болеешь». Я клянусь.

Я к психологу ходила, чтобы выкинуть его – с его бело-голубыми, и синими, синими глазами, – из памяти…

Помню, наши тогда проиграли.

Но мы стояли в метро, и говорили – о нас, не о них, пропуская поезда. Мелькали осторожные «Не прислоняться | Не прислоняться».

Свисток: двое так и остались лежать на поле, один в белой майке, другой – в голубой.

– Не, ну, скажи, какая мразь! – мужик сзади собирал рюкзак, продолжая боление (обучение сына?). – Какая мразь судья!

Муж спустился на ряд ниже, к зенитовским, рассмотреть поле: чего там, травма? Я поднимаюсь по ступеням к выходу – а там…

Стоит мой болельщик.

С щетиной.

С дочкой лет десяти.

Глаза у неё – не синие.

– И что у тебя за шарф?

– Нейтральный, – говорю.

– Но наши всё равно победили.

И такое счастье в глазах. Не от встречи со мной – а от этого «всё равно победили».

Да, конечно, по разнице мячей, по общему итогу – наши победили.

Но в моменте – забили нашим, и наши – проиграли.

И игра была – всё время возле наших ворот, и владел мячом Мостовой с красивой фамилией и светлыми волосами…

– Ты рассуждаешь не как болельщик, – говорит дома муж.

Посыпались сообщения от умников: про интриги в клубах, кто кого купил и кому продался. Что раньше-то было ого-го, а теперь нет этого и в помине.

– Я – за игру. Это же красиво, когда на зелёном поле, а мы в бело-синем, и… Даже Хомич говорил: «Футбол прекрасен сам по себе».

– Я спать, – говорит муж с хрипотцой; он болел и, похоже, заболевает.

Про то турне в Англии в 1945 году писали: «“Динамо” сыграло 19:9». Две победы, две ничьи.

Переигрывать-реваншить наши не захотели. Ещё бы.

По возвращении всю команду на обложке «Огонька» напечатали: в одинаковых костюмах, при галстуках. Рассматриваю лица…

А ещё я нашла, уже ночью, фотку Хомича и Пеле. Закончив карьеру, Хомич стал фотокорреспондентом, до Олимпиады-80 – полтора месяца не дожил. Сердце.

На снимке Пеле улыбается привычно, Хомич – искренне. Я теперь умею и так и сяк, могу отличить.

Футбол содержит в себе три удовольствия: играть в него, смотреть и о нём разговаривать. Сегодня никак не меньшее удовольствие мне доставляет фантазировать на темы того, что застал я ребёнком после войны. В разговорах о футболе всегда есть место и время для сочинительства.

Так братья Старостины сочинили «Спартак».

Кто-то мне, конечно, возразит – скажет, что сочинили они лишь название, но я за названием улавливаю идеологию, мне лично не близкую.

Но с тем, что Вадим Синявский свои репортажи СОЧИНЯЛ, кто же бы стал спорить! До того момента, как футбол начали транслировать по телевидению.

Не будь сочинённых им (что там рассмотришь в лондонском тумане) репортажей из Англии, любили бы так динамовцев, как тогда их полюбили миллионы людей? Болевших и за другие команды?

И кто после этого обвинит комментатора, призванного быть нейтральным, что он и после Англии остался приверженцем «Динамо» (хотя и подозреваю, что Синявский был им и до турне с динамовцами).

Не согласен с мнением, что с появлением телевидения Синявский стал не нужен. Не нужен он стал начальству (по ряду причин, с образом жизни и характером комментатора связанным), выдвинувшему на эту роль теннисного чемпиона и артиста Художественного театра Николая Озерова.

Не сомневаюсь, что вместо репортажа Синявский предложил бы конферанс, никак бы не вредивший восприятию на футбольном экране.

В моей семье родители футболом настолько не интересовались, что могли и не знать, не слышать, что где-то там в Англии какие-то динамовцы играют, скажем, с лондонским «Арсеналом». Не помню, во всяком случае, разговоров на эту тему дома.

А я необъяснимым образом ещё до школы футболом так увлёкся, что не представлял жизни без репортажей Синявского, – и образ футбола у меня сложился приблизительно за год до того, как впервые первоклассником я попал на стадион «Динамо», причём сразу на матч «Динамо» против куйбышевских «Крыльев Советов».

Я не слышал репортажей из Англии в 1945-м (услышал много позже в записи). Но в 1946-м матчи эти ко мне вернулись через приходящую к нам домой по подписке английскую газету на русском языке «Британский союзник». До речи Черчилля в Фултоне, разумеется.

В подшивке прошлогодних номеров (отец мой был человеком осторожным, на что были у него основания, однако газеты не выбрасывал, а подшивал) я прочитал отчёт о матче с «Арсеналом» – и до сих пор помню впечатление от фразы, как рвался-бежал к лондонским воротам Бесков и ЗА НИМ Бобров.

Я не видел тогда ещё ни одной игры ЦДКА, но был всё же ребёнком. Когда в 1946 году «К» заменили на «С», для меня что-то от недавней войны – мне нравилось произносимое Синявским имя клуба – фонетически пропало. Правда, и сама команда в пятидесятые без Федотова и Боброва потускнела, но я всё равно сохранял ей верность до её расформирования в 1952-м.

Состав игроков, пришедших на смену тем, кого привык видеть на вырезанной из журнала фотографии, не впечатлял меня больше. Но тогда же и динамовский состав – возраст поджимал лидеров – начинал меняться, и к новым игрокам «Динамо» я не испытывал тех чувств, какие испытывал к соперникам лучших лет ЦДКА – вопреки всякой болельщицкой логике.

С тех пор я всегда болею за кого-то персонально – отношение моё и к мировым клубам зависит от того, кто из моих любимых игроков в данный момент за них играет. Например, я желал испанского первенства «Барселоне», когда Месси в ней играл вместе с Иньестой и Хави, а когда Зидан тренировал «Реал» – «Реалу»…

Я ничего не понимал тогда в футболе – и мне показалось оскорбительным для всего клуба ЦДКА, что мой Бобров назван в этой фразе вторым, а не первым.

И не мог же я в 1946 году предположить (а ведь, возможно, всё, что случается по ходу жизни, предопределено заранее, и от амбиций-пожеланий наших – независимо), что эти два персонажа из отчёта британского журналиста – Бесков и Бобров – задержатся и в сюжете моей жизни.

О Бескове я сочиню книгу, которая меня с ним поссорит; ссору усугубит ещё и фильм о нём, где я был соавтором сценариста, – герой фильма узнал откуда-то, что название («Невозможный Бесков») предложил я.

А за очерк, опубликованный в журнале «Юность» на смерть Боброва, меня примут в Союз писателей – вопреки правилам, не потребовав книги (изданных у меня ещё не было).

Во времена моего детства каждый ребёнок мог знать из стихотворения Агнии Львовны Барто, что нет в футболе (да и во всей городской суете) событий главнее матча между «Динамо» и ЦДКА.

Такой любви к футболу, как в первые годы после войны, на моей памяти больше не бывало – права Барто: «о футболе говорили тогда всюду».

Главный герой стихотворения, мальчик Петя, приходит на футбол с бабушкой, никогда сроду на футболе не бывавшей, но и не хотевшей из педагогических соображений слепо подчиняться вкусу внука, болельщика ЦДКА.

К огорчению внука, симпатии бабушки склонялись к «Динамо» – вероятно, повлиял на неё забитый динамовцами гол, а то чего бы внуку шептать (у Барто же сказано: «шепчет Петя»), что он верит в ответный гол ЦДКА («мы сравняем счёт»). Но Петю возмутило, что бабушка динамовцам хлопать (аплодировать, как я понял) начала. «Что ты в них нашла?» – возмутился внук.

Наверняка ремарка поэтессы «дождь как из ведра» дала бы знаменитому статистику футбола – моему другу Акселю Вартаняну – возможность установить, в каком году «Динамо» играло с ЦДКА под проливным дождём и повело в счёте.

На вопрос внука, что «нашла» она в динамовцах, бабушка ответила резко: «Взрослых не учи» – и добавила: «Разбираюсь правильно, как берут мячи»… Что-то здесь, конечно, из-за незнания футбольных правил бабушка на пару с Барто напутали. «Мячи берут» (ловят или отбивают) – только вратари. И мне легко догадаться, что бабушка, как и очень многие, полюбила динамовского вратаря Алексея Хомича.

В рассказе из послевоенного журнала «Огонёк» скромный рабочий-стахановец, отказываясь позировать журналисту-фотографу, говорит: «Я вам не Лемешев и не Хомич».

У меня с теми немногими, кто ещё жив, долгие годы остаётся паролем восклицание Синявского после очередного вратарского подвига: «Хомич на месте».

В главную свою славу Хомич вошёл поздней осенью 1945 года – после турне по Британии, где на банкете после матча он обратился к присутствующим: «Леди и Гамильтоны» (у нас фильм тогда шёл английский – «Леди Гамильтон»).

В «Динамо», правда, не считали, что выступил он на британских полях так уж здорово – ведь и от «Челси», и от «Арсенала» пропустил по три мяча, и на ноль ни одного матча не сыграл.

Но англичан восхитила его манера.

Местных голкиперов отличали высокий рост и атлетическое сложение – и на фоне тигриной акробатики невысокого Хомича, совершавшего броски за ударами и в «девятки», что особенно поражало публику, в нижние углы защищаемых им ворот, они казались неповоротливыми.

На родине Хомича ценили, но Якушин не каждый раз бывал им доволен, и к сезону 1949 года он пригласил – к очевидному неудовольствию своего вратаря – высокого красавца-грузина Вальтера Саная.

Ко времени главенства в динамовских воротах Льва Яшина (после дебютных неудач три сезона пробывшего редко допускаемым к играм дублёром сначала у Хомича, а затем и у Саная), Хомич из команды уже был отчислен. Заменившему отставленного Якушина Михаилу Семичастному – партнёру «Тигра», центральному защитнику послевоенных сезонов, они в матче с «Челси», верили у нас, справились со знаменитым центрфорвардом Томми Лоутоном (всё же два мяча «Динамо» забившим), – пришлось, видимо, согласиться с подброшенной недругами знаменитейшего вратаря бюрократической формулировкой: «отчислен за потерю прыгучести».

Хомича тут же пригласили в минский «Спартак», позднее переименованный в «Динамо». И «Спартак» с Хомичем впервые в белорусской футбольной истории завершил сезон 1954 года на третьем месте. Увидел бы когда-нибудь минский «Спартак» бронзовые медали без Хомича?

Когда в Минск приехали его вчерашние одноклубники, ставшие в тот год с возвращённым Якушиным снова чемпионами, Хомич не позволил им забить, а кто-то из вдохновлённых подвигами своего вратаря новых партнёров «Тигра» забил единственный мяч то ли Яшину, то ли очень сильному дублёру Яшина – Владимиру Беляеву (тот в списке лучших вратарей сезона занимал второе после Яшина место, и в сборной тоже Льва дублировал).

На жизнь после футбола «Тигр» зарабатывал как фотокорреспондент, присутствуя непременно на всех московских матчах у кромки поля. Иногда он, забывая про съёмку, старался помочь вратарям советами. Один из вратарей армейского клуба не послушал дельного совета ветерана (не выбрасывать мяч рукой, стоя прямо перед створом своих ворот) – и, слишком сильно размахнувшись, выронил мяч, закатившийся прямо в сетку…

Мне пришлось однажды играть в футбол против Хомича – на первенство Москвы среди журналистов. Я играл за команду Агентства печати «Новости», а он – за команду редакции «Советского спорта».

Я, конечно, мечтал забить ему гол; он был на двадцать лет меня старше, но всё равно – Хомич.

Однако, при моём прозвище с детства «Симонян», я играл в центре защиты. И не мог оставить без присмотра Витю Понедельника, тоже игравшего за «Спорт», как всегда, центр-форварда, – и не рискнул приблизиться к воротам Хомича.

Гол в тот раз Хомичу всё же забили – сделал это мой друг, сотрудник Агентства печати «Новости» и разведчик Боря Королёв.

Динамовский болельщик Евгений Евтушенко привозил однажды Хомича к себе в Переделкино – тогда в лесу на месте нынешних дач «Газпрома» было небольшое футбольное поле. Я в то лето на даче не бывал, но младший мой брат в том сельском матче играл с Хомичем в одной команде – и рассказывал мне потом, каких действий требовал от него бывший «Тигр»…

Над стадионом «Динамо» в тот день, когда впервые – семилетними глазами – увидел я футбольный матч, шёл мелкий дождь. На мокрых скамейках трибун собралось совсем немного зрителей: динамовская публика не придавала этой игре серьёзного значения. И зря: не проиграй тогда «Динамо» куйбышевским «Крыльям», быть бы им чемпионами в сезоне 1947-го. У «Динамо» было столько же очков, сколько и у ЦДКА, но по мифическому коэффициенту разницы между забитыми и пропущенными голами для счастья им не хватило – одной сотой мяча.

ЦДКА второй год подряд стал чемпионом – и обрёл уверенность, что борьба с неоднократным чемпионом «Динамо» за первое место им по силам. Победа в чемпионате досталась и в следующем сезоне, когда «Динамо» до первенства не хватило четырёх последних минут решающего матча с ЦДКА, на очко в таблице розыгрыша отстававшего.

Я был огорчён проигрышем «Динамо» – мне казалось, что проигрывать оно имеет право лишь ЦДКА. Мне не хотелось сознаваться себе, что картина игры на стадионе под дождём показалась слишком будничной – никак она не совпадала с той, что рисовалась воображением…

Из всего, что в тот день я увидел на стадионе, наибольшее впечатление произвёл на меня тоннель.

Я, правда, не знал, что «тоннелем» называется чёрный, как у Малевича, квадрат, из которого игроки вышли на поле – и в него же исчезли, когда матч закончился.

…В конце восьмидесятых мне, уже далеко не молодому тогда человеку, для съёмок фильма «Невозможный Бесков» пришлось выйти на поле «Динамо» через тот же тоннель.

Обратно через тоннель я мог не возвращаться – и выйти к воротам стадиона уже через проход в Северной трибуне, не будь я уверен, что, минуй я тоннель Малевича, не будет закольцован важный для понимания себя сюжет моей жизни.

И я вернулся через тоннель.

Да, братья Старостины сочинили «Спартак». Но чекисты с Лубянской площади свой клуб сочинили на двенадцать лет раньше – и название ему нашли сразу и навсегда.

Те же профсоюзные команды, что с тридцать пятого года стали «Спартаком», назывались куда менее романтично (я их за давностью лет и забыл) – и шеф «Динамо» Берия и в годы, когда «Спартак» на равных конкурировал с «Динамо», всё равно продолжал называть клуб Старостиных «пух-перо».

Регулярностью проведения с 1936 года чемпионатов страны в таком, какой и сегодня сохраняется, виде все клубы обязаны Николаю Старостину.

Футбольный матч на Красной площади прямо перед Мавзолеем мне хотелось бы здесь представить как первое, говоря иностранным языком, дерби, или «классико», между «Спартаком и «Динамо».

«Динамо» тоже могло поучаствовать в матче на брусчатке Красной площади. Но вот брусчатка-то и смутила большого начальника с Лубянки по фамилии Молчанов. Получается, что чекист выглядит гуманнее Николая Петровича, уверявшего, что толстый войлочный ковёр зелёного цвета, покрывший по его указанию брусчатку, – гарантия от травм.

Для подтверждения этих гарантий он попросил молодого игрока из дубля совершить на войлоке несколько прыжков, приземлений и кульбитов.

Дублёр всё указанное Николаем Петровичем – выполнил, а футбольные спартаковские одежды – скрыли синяки.

Наградой юноше за терпение стало участие в историческом матче на виду у Сталина.

Матч – в отсутствие главного соперника, который, в задуманном Старостиным зрелище, стал бы партнёром, – решили провести между основным и дублирующим составами «Спартака».

Футболистов строго предупредили: следить за сигналами одного из руководителей физкультурного парада (матч входил в его программу). Он даст знак, если футбол товарищу Сталину наскучит; тогда игру надо будет немедленно прервать.

Но вождь посмотрел почти целый тайм – не виданная прежде игра, похоже, пришлась ему по вкусу.

Через два-три года Молчанова расстреляли (скорее всего, по другому, чем футбол, поводу), а Николай Петрович сорвал банк.

Футбольным болельщиком он Сталина не сделал, но на стадионе «Динамо» в дни физкультурных парадов, туда перенесённых, вождь несколько раз побывал.

И видел товарищеский матч между «Динамо» и ЦДКА.

Слышал апокриф, что крупный проигрыш ЦДКА в 1946 году огорчил его – и он попенял директору стадиона: нельзя, мол, унижать таким проигрышем армию-победительницу в лице её команды.

«Спартак», напоминаю, возник в 1935 году, но уже в 1937 был награждён – одновременно с «Динамо», что немаловажно для будущих отношений между клубами, – орденом Ленина (следующий орден Ленина, вкупе с Золотой звездой, Старостин-старший получит – от Горбачёва).

«Динамо» могло с тех уже пор иметь на «Спартак» зуб, но зуб прорезался – персонально у шефа команды Берии – только перед войной.

Берия и во время войны, в не лучшем для страны 1942-м, нашёл-таки возможность расквитаться со Старостиными.

Арестовать их ему – удалось; не удалось другое – пришить им «политическую» статью. Сталин посчитал политически более правильным судить братьев-футболистов по статье хозяйственной: за расхищение народной собственности (злые языки говорили, что и не без известных оснований).

Старостин-старший – и до всех с ними случившихся неприятностей – подавал себя ДИНАМОФОБОМ (на этот счёт существует масса апокрифов).

Как-то я услышал от футбольных людей, что в разговоре с одним из них Николай Петрович назвал меня «прожжённым динамовцем».

При встрече с ним и за кулисами стадиона я сказал ему, что никакой я не динамовец, но весьма польщён, что он вообще знает о моём существовании.

Мне всё хотелось спросить Николая Петровича, какое спортивное общество представляли команды, которые тренировал он в заключении.

Он засмеялся и хлопнул меня по плечу.

Позднее он признавался и в том, что, затевая «Спартак», структуру своего общества скопировал с динамовской, уже успешно существовавшей.

Но здесь он, по-моему, поскромничал.

При очевидных ведомственных возможностях у руководства «Динамо» не было такой фантазии, как у Старостиных, захотевших, используя покровительство дружившего с братьями вождя комсомола Косарева, создать в Советском Союзе, по сути, частный клуб на буржуазно-иностранный манер.

Мечтам их не дано было сбыться в полной мере – поскольку Косарев разделил расстрельную судьбу с Молчановым.

Николай Петрович поучаствовал в тоже историческом дерби – на двенадцать сезонов растянувшемся: дерби Старостина-старшего и динамовца из динамовцев Константина Бескова.

Динамовские топ-тренеры Борис Аркадьев (не все знают-помнят, что до ЦДКА он тренировал «Динамо») и Михаил Якушин побеждали в чемпионатах (Якушин – шесть раз, Аркадьев – один; остальные пять он выиграл с ЦДКА).

Бесков близок бывал к чемпионству с «Динамо», но только дважды выиграл Кубок. Первенство он выигрывал только тренером «Спартака» – тоже два раза. Из топ-тренеров (а он несомненный топ-тренер) Бесков побеждал в турнирах – реже всех.

В предвоенных чемпионатах «Динамо» и «Спартак» побеждали поочерёдно, но, когда «Спартак» в двух подряд сезонах (1938-го и 1939-го) взял и первенство, и Кубок (а Кубок, как и первенство, учредили – в 1936-м), встревоженные динамовские руководители немедленно стали искать себе «кризисного», как это потом стали называть, тренера.

И остановились – на Борисе Аркадьеве, тренировавшем скромный «Металлург», где у него играли Федотов и Бесков.

Бескова он привёл за собой в «Динамо», а Григорий Федотов, ещё до войны прославившийся (именно им усилили «Спартак» ради единственной победы над басками в 1937-м), стал у Аркадьева лидером, когда в 1944-м тот принял ЦДКА.

Якушин и при Аркадьеве оставался тем же, кем был, – правым инсайдом, самым искусным и смыслообразующим из динамовских форвардов.

Новому тренеру очень важно было найти понимание у лидера – и он довольно легко это понимание нашёл, конфликтов между ними не возникало.

Главным из новшеств, сразу спутавших карты соперникам, стала тактика, журналистами сформулированная как «организованный беспорядок». Соперники «Динамо» не могли уследить за перемещениями всей пятёрки, непрерывно менявших позиции. Каждый форвард не только свой манёвр точно знал, но и манёвр каждого из четырёх партнёров по атаке.

…Пройдёт пять лет – и английские газетчики отметят, что их соотечественникам из всех четырёх клубов не угадать, на какой из атакующих позиций сыграет по ходу матча тот или иной форвард «Динамо».

Торжеством тактики динамовцев в чемпионате 1940 года стал матч против «Спартака», выигранный со счётом 5 1:. Знатоки потом долго смаковали гол, забитый Сергеем Ильиным. Но гол «Спартаку» Ильин забил с подачи Якушина – Михей (или Хитрый Михей, как называли его не только партнёры, но и противники) отдал ему пас пяткой. И я смело могу сказать, что через много-много лет видел гол, забитый в год моего рождения.

…Якушин жил на Верхней улице позади Белорусского вокзала, я пришёл к нему по какому-то делу – и, когда пустился в непременные для подобных разговоров воспоминания, спросил про матч со «Спартаком», знаменитый пас пяткой Ильину и про этот гол. И Якушин, тяжело поднявшись со стула, огромный, грузный, изобразил мне этот пас – и я сразу увидел его худым и длинным. Как на старых снимках: лучшего во всей истории «Динамо» тренера в качестве лучшего его игрока довоенных сезонов.

Аркадьев понимал, что знаменитое своим составом «Динамо» переживало самый неприятный момент расставания с постаревшими звёздами – и ему, человеку в команде новому, непросто будет убедить именитое руководство, что тянуть с приглашением талантливых молодых – значит лишать себя перспективы.

Из Питера он пригласил сразу двух форвардов – центра нападения Сергея Соловьёва и (на место левого инсайда) Николая Дементьева.

Судьба новобранцев сложилась в «Динамо» по-разному.

Сергей Соловьёв до начала пятидесятых годов был ведущим игроком основного состава команды – и в Англии сыграл во всех четырёх матчах.

Дементьева же в 1945-м перестало устраивать его положение.

Он и в Англии сыграл очень мало – заменил лишь однажды Боброва во втором тайме матча с «Глазго Рейнджерс». Дементьев и вообще в том сезоне мало играл, новый тренер Якушин стал всё чаще предпочитать ему Малявкина.

Тем не менее, отпускать из команды Дементьева «Динамо» не хотелось – и когда он написал заявление об уходе, его отправили служить в пограничные войска, откуда позже его вызволили влиятельные болельщики «Спартака». (Якушин потом жалел, что Николая не удержали.)

В «Спартаке» Дементьев играл почти до сорока лет – и незадолго до смерти Никита Павлович Симонян сказал мне, что Николай был для него любимым партнёром и наиболее полезным из спартаковских форвардов на всём веку…

Николай Дементьев был младшим братом Петра Дементьева. Пётр Дементьев – все называли его Пека – совершенно особая фигура в отечественном футболе, и единственный до сих пор футболист, ставший героем художественного произведения. Причём под собственными именем и фамилией.

Рассказ о нём Лев Кассиль и начинает фразой: «Пека Дементьев очень знаменит…». Есть в рассказе и персонаж, в котором угадывается Якушин (его и зовут, как звали все футболисты Якушина, – Михеем), высокий и с большим размером ноги.

У Боброва, который родом из Сестрорецка и воспитывался на образцах питерского футбола, я однажды поинтересовался: любимым ли игроком был у него в ранней юности Пека? Он ответил, что нет: эффектная игра Петра Дементьева казалась ему малоэффективной. Ему нравился Михаил Якушин, много забивавший, как и сам Бобров впоследствии.

Бобров оказался равнодушен к тому, что в тридцатые годы восхищало всех ценителей футбола – искусство обращения с мячом, техника, какая и бразильцам не снилась (это я слышал и от тех, кто видел уже бразильцев).

Отношение в московском «Динамо» к Всеволоду Боброву многое (если не всё) объясняет в эстетике того «Динамо», которым, сохраняя верность ЦДКА, впечатлён я был во второй половине сороковых – начале пятидесятых.

Для довоенного тренера «Динамо» Бориса Аркадьева Бобров стал любимейшим игроком с того момента, как пришёл Всеволод к нему в ЦДКА.

Он восхищался его мышечной, как говорил он без обиняков, гениальностью.

Я не рассказал ещё, как оказался в ЦДКА сам Аркадьев в конце сезона 1944-го.

Обыкновенная история с тренерами топ-клубов: приучив руководство к частоте побед в чемпионатах, они мгновенно теряют их расположение, когда ожидаемая победа задерживается.

«Меня и за второе место снимали с работы», – не раз слышали от Якушина.

Тренером «Динамо» он стал в 34 года, когда Аркадьева принесли в жертву за проигрыш в четвертьфинале Кубка (в тот предпоследний военный год чемпионат страны не разыгрывался) питерскому «Зениту», победившему затем и «Спартак», и ЦДКА, и взявшему Кубок.

В красной футболке ЦДКА Бобров возник на поле не с первых туров чемпионата 1845 года – Аркадьев приберегал своё новое оружие.

Вышел Всеволод на замену в матче с «Локомотивом» на поле стадиона «Сталинец» в Черкизово, который и близко не вмещал столько зрителей, сколько собирал динамовский стадион.

Но слух о дебюте с двумя забитыми голами сразу же распространился по Москве – и все теперь нетерпеливо ждали следующего выступления Боброва. Эти ожидания он более чем оправдал – забивал в первом своём сезоне больше всех.

Знаменитый тренер Николай Эпштейн, сделавший подмосковный Воскресенск одной из хоккейных столиц, играл в том черкизовском матче за «Локомотив» – как правый полузащитник против левого инсайда Боброва. Бобров оба гола забил, что называется, «из-под» него. Обожавший Боброва Эпштейн потом шутил, что теми двумя голами от Севы он и останется в футбольной истории.

При том, что Григорий Федотов был ещё в расцвете сил, именно Бобров стал самым популярным игроком своего первого сезона (хотя первенство сохранило за собой «Динамо» Якушина).

Редактировавший тогда журнал «Искусство кино» режиссёр Иван Пырьев, футболом не увлекавшийся, послал всё же сотрудника взять у новой звезды интервью в новогодний номер.

В Англии прибывший туда с «Динамо» Бобров забил шесть голов, но настаивал, что – семь.

Второй мяч, забитый им «Арсеналу», отскочил от металлической сетки ворот в поле – и Сергей Соловьёв тут же добил его до верного, а рефери в тумане гола Боброва не разглядел.

Динамовцы по возвращении в Москву уверяли, что не до такой уж степени нужен им был в турне Севка (как называли они Боброва). Он, по их общему мнению, выпадал из динамовского стиля. Мол, будь у них тогда в строю заболевший инсайд Малявкин, не говоря уж о правом крае Трофимове…

(Приехавший в Англию с травмой Трофимов сыграл одну лишь игру с «Арсеналом», и ту – не целиком.)

Я как-то спросил у Якушина: правда ли, что он называл Боброва «забивалой»? Великий тренер уточнил: «ДОбивалой».

Лучший на все времена, как Якушин для «Динамо», тренер московского «Торпедо» Виктор Маслов, поучая своих игроков, говорил: «На поле надо делать то, что умеешь, – и никогда не делать того, что не умеешь».

Эту сентенцию он подкреплял литературной параллелью: «Вот смотрите, Маяковский пишет “лесенкой”, Есенин – душевно, напевно, а Пушкин может и так, и так, – но это уже Гарринча!».

Когда сразу же после чемпионата мира 1958 года побывавших там специалистов спрашивали, что же представляет из себя Гарринча, они объясняли: «Ну это вроде нашего Трофимова…».

Так вот, Трофимов сказал о Боброве: «Севка – странный человек. Ему пас отдашь, а он тебе мяч назад – никогда. Всё сам…».

В общем, у «Динамо» с Бобровым – как у Андрея Синявского с властью – были эстетические расхождения.

Правда, у самого достойного из динамовских болельщиков – Дмитрия Дмитриевича Шостаковича – к Боброву были и претензии этического порядка.

На стадионе Шостакович держался совсем по-иному, чем где-либо. На футболе он воспринимал людей близкими себе по общему интересу. Хотя именно на Северной трибуне, куда он всегда покупал билеты, не могли не присутствовать, и в значительном количестве, деятели того ведомства, в сотрудничестве с которым он нередко подозревал граждан, особенно стремившихся к тесному с ним общению.

В первом из сочинённых Шостаковичем балетов герои – футболисты. Он и гимн футболу, по выражению его биографа Хентовой, собирался сочинить. Но не сочинил – и радовался маршу, сочинённому композитором Матвеем Блантером, с которым сдружился на почве футбола (они вместе на стадион ходили): «Вот что наш Мотя сочинил!».

В декабре 1957 года Шостакович вкладывает в письмо к другу-музыковеду Гликману вырезку из газеты «Советский спорт» с некрологом Григорию Федотову, огорчённый тем, что о смерти великого футболиста сообщает только сугубо спортивное издание.

После победы бразильцев в чемпионате 1958 года более всего говорили о принёсшей им успех тактической схеме 4-2-4, предполагавшей сдвоенность: двое центральных защитников и двое центральных нападающих.

И никто почему-то не вспомнил, что после появления в атаке ЦДКА Боброва Аркадьев и Якушин строили на этом игру, ничего специально не придумывая, просто исходя из практики своих матчей.

Киевские защитники травмировали, выводя из строя, сначала Федотова, а потом и Боброва. Можно сказать, что после сезона 1946 года Бобров на протяжении девяти сезонов выходил на поле инвалидом – и первую половину сезона, как правило, не играл, а лечился.

Но в 1945-м оба были во всей своей силе; однако Бобров был моложе – и быстрее.

По настоянию Аркадьева Федотов занимал позицию позади Боброва, но, видевший поле, названный Евтушенко в стихах «гением паса», находил безошибочно своими передачами Боброва – и тот уж осуществлял свои знаменитые прорывы («врезался словно финка», как писал о нём в том же стихотворении всё тот же Евтушенко).

Якушин немедленно откликнулся на сдвоенный центр атаки ЦДКА тем, что соединил в защите стоппера Семичастного с полузащитником Леонидом Соловьёвым – вот вам в ответ и сдвоенный центр защиты.

Большую часть жизни прожил я неподалёку от стадиона «Динамо». Стадион этот для меня всё детство-отрочество становился местом для одиноких прогулок в те зимние дни, когда на его территории можно было никого и не встретить.

Но каких-то неожиданных встреч с кем-нибудь из мира большого спорта я всегда ждал. Я считал когда-то, что спортсмены и живут – на стадионе, в помещениях за кулисами трибун или под трибунами. Ведь и вправду на Масловке, в нескольких шагах от входа на Малую арену, существовал динамовский дом с жильцами – спортивными знаменитостями. (С некоторыми из них я позднее близко познакомился – и бывал у них в гостях.)

Свою любимую в детстве газету «Советский спорт» я предпочитал читать на прикреплённом к ограде стадиона стенде.

И сколько же фильмов увидел я именно в узком зале кинотеатра «Динамо», встроенном в Южную трибуну! Потолок зала казался ступенчатым, он располагался непосредственно под рядами для зрителей футбола.

Был внутри Южной трибуны и ресторан «Динамо».

Стадион становился для меня в одиноких прогулках пространством для самых смелых мечтаний.

Сочиняя через десятилетия фильм про «невозможного Бескова», мы с Алексеем Габриловичем, режиссёром и болельщиком «Динамо», ежедневно совершали вечерний променад вокруг динамовского стадиона.

Что же произошло – почему не тянет меня больше на стадион времён моих детства, отрочества и замедленного взросления?

Когда еду – очень редко теперь – мимо Западной трибуны, сохранившей прежний облик, и вижу огромные буквы «ДИНАМО», девичье имя некогда главного стадиона моей жизни, – что-то ещё может во мне и всколыхнуться.

Смотрю на трибуну с буквами краем глаза, стараюсь вообразить себе былое небо над Петровским парком – и не видеть сплюснутую подушку крыши, защищающую болельщиков и футбольное поле от непогод.

И вспоминаю сразу песенку из детства: «Но упрямо едет прямо на “Динамо” вся Москва, позабыв о дожде».

Теперь Москве привычнее сидеть перед телевизором – вместимость трибун после перестройки стадиона вдвое меньше. Прежде динамовские трибуны – на пятьдесят пять тысяч зрителей, но мы-то надеялись, что и восемьдесят тысяч они выдержат, когда «Динамо» играет с ЦДКА.

Ветераны – мои сверстники и постарше – глухо роптали, заслышав разговоры о возможном присвоении стадиону второго имени.

Имя, конечно, знаменитое, великому спортсмену принадлежащее.

Но никакой личной судьбой-славой судьбу-славу всего динамовского клуба – не затмить.

(Динамовские стадионы на Украине и в Грузии носили некогда имена партийных начальников – Хрущёва и Берии, а в Москве ограничились огромным памятником Сталину перед Северной трибуной.)

Ветераны следующего призыва оказались сговорчивее – и сейчас из нового имени не поймёшь: стадион ли имени Яшина – или вообще всего «Динамо»?

Впервые футбол по телевизору транслировали 2 мая 1949 года – в день открытия сезона на стадионе «Динамо» встречались ЦДКА с «Динамо».

В 1949 году телевизоры были дома у немногих. В моей, например, семье телевизора ещё не было – и единственное, что меня утешило: не увидел воочию позора ЦДКА. «Динамо» рассчиталось за неудачи двух прошлых лет – команда победила со счётом 3:1.

Ставших в 1949 году чемпионами динамовцев основного состава (и тренера Якушина, разумеется), кроме золотых медалей и солидных премиальных, наградили ещё и телеприёмниками КВН-49 с крошечным экраном (смотрели на этот экран – через толстую линзу).

Третьему вратарю команды, рядовому Льву Яшину, телевизора не полагалось. Но судьба ему была – стать вратарём телевизионной эпохи.

С чемпионата мира в Чили трансляции на Советский Союз не было – и миллионы советских людей поверили на слово единственному корреспонденту, туда командированному, что виновником нашей неудачи в турнире стал вратарь.

Такой обструкции, какой подвергли 33-летнего Льва Яшина, олимпийского чемпиона и заслуженного мастера спорта, не раз признававшегося лучшим в стране вратарём, – никогда никто из спортсменов не подвергался.

Но и года не прошло, как он отыграл для многомиллионной аудитории, включая неблагодарных болельщиков нашей страны, матч в Лондоне, посвящённый столетию английского футбола, с участием всех мировых звёзд (кроме Пеле; тот почему-то не смог).

В том же 1963 году, ещё не прощённый своей публикой, и, тем не менее, возвращённый в сборную на игру против итальянцев в Милане (на московский матч первенства Европы с теми же итальянцами тренер, зная отношение к нему трибун, его не поставил), Яшин провёл выдающийся матч, отразив пенальти от знаменитого Маццолы, объяснившего журналистам свою неудачу так: «Яшин лучше играет в футбол, чем я».

Матч закончился вничью 1:1, но я сам слышал от Валентина Иванова: «Если бы не Лёва – проиграли бы…».

Не в том ли долгосрочные беды «Динамо», что Якушин из его тренеров РАНО ушёл (не по своей воле), а Бесков (тоже не по своей) пришёл СЛИШКОМ ПОЗДНО?

В 44 года Бескова – с позором – прогнали из тренеров сборной.

А позвали его – за год до этого – с телевидения, где, за неимением тренерской работы, руководил он спортивной редакцией.

Пойти на сборную он согласился с условием, что результата от его работы (но результата, прежде никем у нас не достигнутого!) до 1966 года (года чемпионата мира в Лондоне) требовать не будут.

Но уже на следующий год Бесков привёл команду к финалу первенства Европы.

При других бы обстоятельствах европейское серебро сочли бы – достижением.

Только на беду Бескова – и всего, добавлю, отечественного футбола, – матч из Испании мало что транслировали на Советский Союз, но и показали диктатора Франко – на трибуне стадиона «Сантьяго Бернабеу».

Хрущёв матча не смотрел, но зять Аджубей проинформировал тестя о присутствии на неудачном для нашей сборной матче Франко.

Хрущёв, как всегда, отреагировал импульсивно. Вроде бы свой вклад в развитие футбола в подвластной себе стране он уже в сезоне 1958-го сделал, посадив Стрельцова, и не оставив этим тогдашней сборной шансов на призовое место. Теперь же сборная лишилась самого на тот момент перспективного тренера.

В следующий раз Бескова в сборную пригласят уже в пенсионном возрасте.

Говорить о футболе можно бесконечно, пока не остановят и пока не иссякнет терпение слушателей-собеседников.

Я и сам чувствую, что пора уступить место авторуроманисту.

Романисту я бы подарил фразу для начала или для конца романа. А может, взять её эпиграфом?

Мой покойный приятель – левый инсайд Борис Батанов – один из главных героев сезона 1960 года. «Торпедо» тогда выиграло и первенство, и Кубок.

Борис Батанов все свободные вечера любил проводить (что на продолжительности карьеры не смогло не сказаться) в ресторане Дома актёра, где артисты мучили футболиста расспросами о футболе.

И как-то после привычной для него дозы коньяка он тихим голосом произнёс:

– Весь сюжет футбола в том, что, – он поднял ногу в иностранном мокасине, – мяч попал тебе не сюда, – он показал на подъём, – а сюда, – и показал на рант.

Я пил коньяк с ним вместе – и не все подробности запомнил.

Но смысл, считаю, усвоил.

К утру воскресенья 12 августа 1945 года всю брусчатку на Красной площади устелили травяным ковром, и когда кремлёвские куранты на Спасской башне пробили 12, начался физкультурный парад – марш победителей, театрализованная демонстрация «силы и молодости». Тысячи молодых людей шли и шли по площади, которая преображалась, словно в мультфильме: диво дивное – то на ней расцветали цветы, то бил водою тёплый, летний фонтан, то мимо Мавзолея проезжал, укреплённый на грузовике, зимний каток с фигуристами. Сталин, члены советского правительства и американский генерал Дуайт Эйзенхауэр, командующий союзными войсками в Европе, аплодировали с трибуны Мавзолея.

После парада маршал Жуков потащил почётного гостя на футбол. То ли 70, то ли все 80 тысяч зрителей, собравшихся на стадионе «Динамо», устроили им бурную овацию – два героя, два символа общей Победы стояли вместе, и казалось, что теперь, когда страшный враг повержен, так будет всегда – вместе будем строить новый, прочный мир, мы и они.

На глазах Жукова и Эйзенхауэра московское «Динамо» выиграло у «Торпедо». Автозаводцы дважды попали в штангу. Динамовцы Сергей Соловьёв и Василий Карцев забили по мячу – 2:0. Это была одиннадцатая подряд победа «Динамо» в первом послевоенном чемпионате СССР.

Неделей раньше американский бомбардировщик сбросил на Хиросиму атомную бомбу, ласково названную «Малыш». 9 августа вторая бомба – «Толстяк» – упала на другой японский город, Нагасаки. Вскоре Япония капитулировала. 2 сентября Вторая мировая война, длившаяся шесть лет, закончилась. Ещё в Тегеране-43 лидеры трёх держав, Сталин, Черчилль и Рузвельт, начали договариваться о новом, послевоенном мироустройстве; сейчас же пришла пора делить этот праздничный пирог.

К 11 сентября в Лондоне собрались министры иностранных дел стран-победительниц – СССР, США, Великобритании, Франции и примкнувшего к ним Китая; решалась судьба стран – бывших гитлеровских союзников. Спор шёл об итальянских колониях, о том, в чью «сферу влияния» попадут Болгария, Румыния, Венгрия, Финляндия, кто и как будет их контролировать, «мы» или «они». Или – всё-таки вместе?

15 сентября, на пятый день обсуждений, новый премьер-министр Великобритании, лейборист Клемент Эттли пригласил советского министра иностранных дел Вячеслава Молотова на обед в свою загородную резиденцию «Chequers Court». Вернувшись в посольство, Молотов отправил в Москву зашифрованную телеграмму («строго секретно, снятие копий воспрещается»), в которой докладывал Сталину: «Обед и послеобеденная беседа – всего часа три – прошли в сравнительно непринуждённой атмосфере. Я дал понять, что если с консерваторами мы имели хорошие отношения, то тем более это должно иметь место теперь с лейбористами».

Июльские выборы в парламент Великобритании принесли разгромное поражение Уинстону Черчиллю. Лейбористская партия забрала в два раза больше мест, чем консерваторы, и сформировала преимущественно левое, социал-демократически настроенное правительство. Обедневшая, истерзанная за войну Англия требовала перемен, еды, рабочих мест и хороших отношений с Советским Союзом.

В сентябре премьер Эттли, выступая перед «товарищами по профсоюзному движению», предупреждал о трудных, холодных временах.

Впрочем, как писал английский исследователь Дэвид Даунинг в своей книге «Пассовочка», посвящённой легендарному турне московского «Динамо», «в 1945 году большинство британцев желало два раза есть один и тот же пирог: социализм дома и империя за рубежом»: в Индии, Ост-Индии, Палестине, Китае.

Неожиданно для Молотова премьер Эттли и министр иностранных дел Эрнест Бевин, тоже лейборист, заговорили с ним за обедом о футболе, предложив «развить неофициальные встречи между русскими и англичанами». «Они очень советовали прислать в Лондон советских футболистов, а также оперно-балетную группу»[1], – сообщал в Москву Молотов. Сам он считал, что «и то, и другое следует сделать», но запросил у Сталина его мнения, «определённый ответ по обоим этим вопросам». Сталин тем же вечером подтвердил («строго секретно, снятие копий воспрещается»): «Можешь ответить англичанам, что их пожелание относительно приезда наших футболистов, а также оперно-балетной группы не встречает возражений».

Спортивная дипломатия не была чем-то новым для Советского Союза. «Первое в мире государство рабочих и крестьян» до войны принципиально не участвовало в «буржуазных» соревнованиях, Олимпиадах, чемпионатах мира и кубках, но иногда разрешало отдельным спортсменам и командам встречаться с соперниками из капиталистических стран в неофициальных, «товарищеских» встречах – если это сулило стране политическую выгоду.

Так, например, военно-политическое сотрудничество СССР с Францией, наметившееся в середине 1930-х, укреплялось через лёгкую атлетику, теннис, бокс и, конечно, футбол. 1 января 1936 года сборная Москвы, составленная напополам из игроков московских «Динамо» и «Спартака», сыграла в Париже против «Расинга», одного из сильнейших[2] и богатейших клубов Европы. Уступили 1:2, но оставили по себе благожелательную, даже восторженную прессу.

В том же 1936-м чуть не случилось чудо: Сталин одобрил идею турне по Советскому Союзу британского футбольного клуба. Рассматривались[3] разные варианты – «Манчестер Сити», «Челси» или шотландский «Рейнджерс» из Глазго. Однако знакомство не состоялось из-за угрозы санкций – хотя ни СССР, ни четыре нации, входящие в Соединённое Королевство (Англия, Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия) не состояли в то время в ФИФА, Международной федерации футбола, матчи с «коммунистами» всё равно могли принести британским профессионалам неприятности.

В отличие от СССР, футбольная самоизоляция Великобритании была вызвана не идеологическими, а иными причинами: родоначальники, отказываясь участвовать в официальных турнирах, просто с пренебрежением относились ко всему остальному миру. Сборная Англии и отдельные её команды иногда пересекали Ла-Манш (и крайне редко приглашали кого-то к себе в гости), чтобы сыграть один-два-три товарищеских матча на континенте и доказать своё непререкаемое превосходство. В 1934-м Англия демонстративно вызвала к себе действующих чемпионов мира – Италию, и победила 3:2. И даже регулярно случавшиеся поражения (в 1939-м – от Югославии, в 1938-м – от Швейцарии, в 1936-м – от Австрии и Бельгии) нисколько не меняли этого высокомерного взгляда, будто футбольную Англию и прочую Европу разделяли не Ла-Манш, а пропасть.

Ах, Англия, Англия, владычица мячей… Сыграть против британских профессионалов было недостижимой мечтой советских футболистов довоенного поколения. Красиво рассказывают, что в 1937-м, после матча «Спартака» со сборной революционной, «красной» Басконии, выигранного 6:2, капитан москвичей Андрей Старостин сказал в раздевалке: «Ну всё, теперь осталось сыграть против Дрейка – и умереть». Эренбурга Старостин читал, в Париже уже бывал (см. матч против «Расинга»), басков победил, играя против лучшего бомбардира чемпионата Испании Лангары, – оставалось встретиться на поле лицом к лицу с Тедом Дрейком из лондонского «Арсенала», «самым совершенным центрфорвардом современности», то есть 1930-х, о котором Андрей Петрович знал лишь из советских газет, впрочем, писавших об английском и шотландском футболе часто и почтительно.

Не могло быть ничего важнее в футбольной жизни, чем матч против родоначальников – если не сборной, то против «Арсенала» – лучшего клуба Англии, а значит, и всего мира[4]. Эх, да пусть бы даже не «Арсенала», а сыграть бы с «Манчестер Сити», «Болтоном» или «Чарльтоном»… Имя любой британской команды сияло, как звёзды в небе, – и было не ближе, чем они.

В романе «Вратарь республики», вышедшем в начале 1937-го, писатель Лев Кассиль, страстный футбольный болельщик, «привозит» в СССР «прославленный европейский клуб профессионалов кожаного мяча, известный в футбольных кругах под именем “Королевских буйволов”», подразумевая, видимо, не болгар или бельгийцев, а подданных короля Великобритании и Северной Ирландии Эдуарда VIII. «Команда ехала с особого разрешения Международной футбольной лиги, – фантазировал Кассиль. – Политические соображения заставили блюстителей международных законов футбола согласиться на матч с командой, не входящей в ассоциацию. Непобедимая команда была послана, чтобы раз и навсегда доказать, как отстали советские футболисты от европейского класса игры. Болельщики боялись поверить… Шутка ли сказать – “Королевские буйволы”! Это была легендарная команда».

Только так – в искусстве – казалось, и можно преодолеть эту идеологическую пропасть. Потребовалась война, огромная, кровопролитная война, в которой СССР, Великобритания и США стали союзниками по борьбе с фашизмом, чтобы сказка стала былью.

В сентябре 1945-го СССР и США скрепили победные узы через матч своих лучших шахматистов, прошедший по радиосвязи; советские победили американских со счётом 15 ½ на 4 ½.

Британцы настойчиво предлагали нашим сыграть в футбол.

В 1945-м СССР по-прежнему не состоял в междуна-родных спортивных федерациях, однако ситуация в корне изменилась. Популярность страны, победившей фашизм, была огромна. Президент ФИФА француз Жюль Риме сам приглашал, просил, настаивал, чтобы советские друзья как можно скорее написали заявление о приёме в фут-больную федерацию.

Какие ещё могут быть санкции из-за контактов двух стран-победительниц?

Руководитель английской ассоциации футбола Стэнли Роуз ещё с 1943 года мечтал, писал, предлагал организовать встречу между советскими и английскими командами. В апреле 1945-го он передал через Клементину Черчилль, супругу премьера, приехавшую в Москву, очередное приглашение. Оно было отвергнуто; советское руководство сочло, что ещё не время[5].

В сентябре уже новый премьер, Эттли, повторил предложение. С намеченными гастролями «оперно-балетной группы» быстро не вышло – Большой театр впервые приедет в Лондон спустя одиннадцать лет, в 1956-м, – а проработка футбольных братских встреч на Темзе началась теперь безотлагательно. Надо было только понять, кто и с кем будет играть.

Роуз, конечно, хотел московское «Динамо» – широко, уверенно прошагавшее весь сезон, и за тур до финиша ставшее чемпионом СССР. Лишь в последней и ничего уже турнирно не решавшей игре блистательная команда тренера-новичка Михаила Якушина уступила второму призёру, ЦДКА, – 0:2, а до того не знала поражений: 19 2 21 побед и ничьи в матче с фантастической разницей мячей 73:11. То есть почти 3,5 гола за игру.

Теперь оставалось понять – с кем играть.

По той осени на футбольных матчах в Лондоне, на стадионах «Стэмфорд Бридж» и «White Hart Lane» (стадион «Арсенала» «Хайбери» был повреждён при немецкой бомбардировке), часто можно было заметить русские группы – посольских сотрудников, командировочных. Местные болельщики легко опознавали их по тёмным костюмам и широкополым шляпам, а ещё по характерно-резкому запаху папирос – дым отечества вился по чужим трибунам, будоража британские носы. Так что никто не обратил внимания, когда 13 октября на матче между «Челси» и «Вест Хэмом» появился очередной русский, офицер, подполковник авиации Павел Митрофанович Ревенко. В гражданской, послевоенной жизни он занимал пост заместителя председателя спорткомитета СССР, и был прислан разведать обстановку на местности. Ревенко сидел в директорской ложе «Стэмфорд Бридж» (где шесть десятилетий спустя будут гостить много-много разных русских) вместе со Стэнли Роузом. После беседы, сообщал ТАСС, они вместе «смотрели матч между командой Челси и командой Уэстхэма, который закончился счётом 2:1 в пользу Уэстхэма».

В Государственном архиве Российской Федерации содержится машинописная копия отчёта, отправленного в октябре из Англии в Москву, в ЦК ВЛКСМ. Экземпляр этот не подписан, но справедливо предположить, что автором отчёта о разговоре с «мистером Раусом» был тот самый Ревенко. Он пересказывал содержание беседы: «По ряду причин мы не могли с вами <раньше, в мае 1945-го> встречаться, но теперь время настало, когда встречу по футболу, видимо, можно осуществить. Время для встречи желательно предусмотреть в конце этого месяца или в начале ноября, аргументируя тем, что сезон по футболу у нас окончен и футбольные команды в связи с наступлением зимы прекращают игру в футбол и переключаются на хоккей <с мячом>»[6].

Ревенко аккуратно предположил, что с советской стороны могла бы сыграть «наша клубная команда “Торпедо” или другие клубы по усмотрению сторон».

Роуз настаивал на «Динамо».

Ревенко самым желательным для нас другом-соперником назвал лондонский «Арсенал».

Возможно, он напомнил в тот день Роузу, что ещё летом 1942-го директор «Арсенала» Джордж Аллисон обещал сыграть с советскими футболистами. Обращение Аллисона тогда напечатала на первой полосе газета «Красный спорт»: «В качестве главного руководителя футбольного клуба “Арсенал” я особенно рад приветствовать наших футбольных друзей в Советском Союзе. Я жду с нетерпением того дня, когда смогу отправиться с командой в Советский Союз во исполнение давно данного обещания. <..> Прежде, чем побрататься в дружеском соперничестве на арене спорта, нам предстоит ещё большая работа на поле брани».

Своему боссу тем летом вторил капитан «Арсенала» защитник Эдди Хэпгуд: «Мне 35 лет, я провел 36 международных матчей – и всё-таки надеюсь, что именно мне выпадет честь приветствовать лучших русских футболистов в Лондоне в качестве капитана сборной Англии».

Кандидатура «Арсенала» у Роуза возражений не вызывала. Он ещё рекомендовал «Челси», команду, не имевшую ни одного титула, кроме «военного», но богатую и популярную, со своим стадионом[7].

На следующий день после разговора Ревенко и Роуза в Москве игрался финал Кубка СССР, где снова встретились лучшие команды страны – «Динамо» и ЦДКА.

«Улица Горького в этот час перешла в безраздельную власть ревнителей футбола, – писала «Вечерняя Москва». – Движение стало односторонним – и на тротуарах, и на мостовых всё стремилось в сторону Ленинградского шоссе», к стадиону «Динамо».

Плотными, как на демонстрации, рядами двигались по улице Горького (ныне снова Тверской) советские «эмки» и ЗИСы, трофейные «опели», ленд-лизовские «виллисы», а «на заднем буфере каждой машины обязательно сидел мальчик, вцепившийся руками и ногами в стенку автомобиля».

«Горе тем, кто, направляясь к стадиону, вышел из дома всего лишь за полчаса до начала матча. Они не смогли уже пробиться ни к вагонам метро, ни к автобусам, ни к трамваям, и плелись – нет, мчались, бежали, неслись! – в нервно настроенной толпе пешеходов».

Писатель Лев Кассиль ехал на метро, по дороге запоминая предматчевые сценки:

– Граждане, отойдите от края перрона, поезд отправляется!

– Пропихивайтесь в вагон, ребята!

– Полегче, ногу пустите, сломаете!

– Ничего, вам ведь не играть, смотреть и с одной ногой можно!

– Братва, приготовиться! Сейчас двинем!

Определённо, советские люди любили футбол не меньше англичан!

Стадион «Динамо» трещал, как печка, раздувался, как огонь, – 80 тысяч болельщиков еле втиснулись на его трибуны.

Уже на девятой минуте Сергей Соловьёв забил первый гол – «Динамо» повело в счёте. На 45-й минуте, когда эстонский судья Эльмар Саар уже был готов отправить команды на перерыв, молодой нападающий, дебютант ЦДКА Бобров сильно пробил по воротам; вратарь «Динамо» Хомич тигром метнулся за мячом, но поскользнулся на мокром осеннем поле, – и мяч, рикошетом от подставленной Николаевым бутсы, медленно, будто в кошмарном сне, вкатился в другой угол ворот… 1:1.

Считается – всегда пишется – что с «тигром» Алексея Хомича впервые сравнили в Лондоне во время матча с «Челси», когда он своими кошачьими прыжками потряс падких на сравнения британских журналистов… Но нет. Вот она, передо мною, газета «Вечерняя Москва» от 15 октября 1945 года, репортаж «Кубок – у команды ЦДКА» журналистов И. Дорохова и Г. Колодного: «Бобров бьёт хорошо, Николаев незаметно подправляет, Хомич готов тигром прыгнуть на мяч».

Во втором тайме «Динамо» не реализовало пенальти: удар Леонида Соловьёва отразила звонкая штанга (как и через месяц – в игре с «Челси»), а удар его однофамильца Сергея Соловьёва, первым успевшего на добивание, парировал армейский вратарь Никоноров.

Через десять минут ЦДКА забил победный мяч. У ворот Хомича возникла нервная, как в метро, толчея, из которой неожиданно вылетел мяч, сильно, низом пущенный полузащитником армейцев Виноградовым. Бобров на радостях ещё трижды, изо всех сил, пнул мяч, отскочивший от сетки: гол, гол, гол!

На финише сезона ЦДКА оказался чуть сильнее «Динамо», но молодую, дерзкую команду, прозванную тогда же «командой лейтенантов», отправить в Англию не решились, хотя разговоры такие и были. Возможное поражение – пусть даже на футбольном поле, пусть даже союзникам, братьям по оружию, – команды, носящей имя Красной армии, вызвало бы ненужные ассоциации.

В качестве «утешительного приза» армейцам досталось турне по Югославии. Впрочем, тоже политически важное – Югославия вставала на социалистический путь развития. Московское «Торпедо» (3-е место в чемпионате-1945) той осенью отправилось укреплять международные отношения в Румынию, тбилисское «Динамо» (4-е место) – в Болгарию, то есть в страны, воевавшие против СССР заодно с Гитлером, а в скором будущем – страны «социалистического лагеря», который начал строить Сталин.

А московское «Динамо», усиленное Бобровым и тремя игроками из «Динамо» ленинградского, 4 ноября приземлилось в Кройдонском аэропорту Южного Лондона. «Прыжком в неизвестность» назовёт этот полёт в своих воспоминаниях главный тренер команды Михаил Иосифович Якушин.

Из двух ленд-лизовских самолётов «Дуглас» вышли 38 мужчин, одетых преимущественно одинаково – в синие двубортные пальто, пошитые специально к этой поездке, и одна миниатюрная женщина – в голубом шерстяном костюме и тёмной шляпке с ленточками – переводчица ВОКС (Всесоюзного общества культурных связей с заграницей) Александра Георгиевна Елисеева, свободно владевшая немецким, французским и английским языками. На неё и на её помощника, переводчика Александра Макарова, была возложена миссия ограждать футболистов, тут же прозванных в Англии «молчаливыми мужчинами в синих пальто», от ненужных вопросов прессы. Тем более, что все остальные 37 членов советской делегации иностранными языками не владели; даже судья Николай Латышев, которому предстояло отработать матч против «Арсенала», знал лишь несколько фраз по-немецки.

На британскую прессу, слетевшуюся в аэропорт встречать чужестранцев, особое впечатление произвели задрапированные чёрной тканью ящики с продуктами, выгружаемые из самолётов. Не понимая, что в них, журналисты родили шутку про атомную бомбу, которую русские привезли в Лондон; хотя той осенью – после Хиросимы и Нагасаки – было совсем не до дурацких шуток. Должна ли атомная бомба принадлежать на эксклюзиве американцам – или стать общим достоянием стран, бывших союзников по борьбе с фашизмом? Авторитетная «Times» в редакционной статье от 9 октября призывала доверить все секреты атомной бомбы только что созданной ООН, поставив это новое, чудовищное оружие под международный контроль. Газета «Daily Express» 31 октября агитировала – ради мира во всём мире: «Передайте секреты атомной бомбы России!».

«Редко, очень редко какое-либо спортивное событие настолько зримо сопрягалось с политикой и имело такое большое значение», – писал английский исследователь динамовского турне Дэвид Даунинг. Чью сторону примет Великобритания в нарастающем споре СССР и США, Сталина и нового американского президента Трумэна? Не обернётся ли хрупкий, как первый ледок, мир – новой войной?

Премьер-лейборист Эттли ещё в сентябре предупреждал об опасности возникшего дисбаланса: «Мы живём в новом мире. Научное развитие в области войны, примером чего является атомная бомба, обогнало рост морального сознания человечества». И обращался к нации: «Новый мировой порядок не может быть установлен правительствами, он может быть установлен народами. Я обращаюсь к вам сегодня с призывом: всегда помните о том, что народы, и только народы, могут спасти цивилизацию от уничтожения».

Мир – это равновесие, мир – это способность слышать друг друга и договариваться.

Сержант британской армии Дуглас Лайтвуд, приветствуя динамовских футболистов, писал тогда в советское посольство, вторя своему премьеру: «Я думаю, такие матчи сделают больше в деле хорошего понимания между нашими народами, чем могут сделать за всё время все разговоры политических деятелей. А рядовые люди хотят сломать барьеры неправильного понимания и подозрения, и действительно хотят узнать друг друга. Спорт – одно из лучших средств добиться этого».

В ноябре, пока «Динамо» играло на полях Британии, – казалось, что такой мир возможен.

Советских футболистов встречали восторженно – как героев, как родных людей.

Письма дружбы, письма надежд мешками приходили на адрес советского посольства в Лондоне (13 Kensington Palace Gardens), либо в отель «Империал», где поселилась наша делегация. Восхищались, благодарили, слали стихи и приглашали в гости, просили помочь и, чаще всего, просили автографы. Совсем малая часть из них хранится сейчас в Государственном архиве Российской Федерации[8]. Адресовались они на имя посла СССР Фёдора Тарасовича Гусева, главного тренера «Динамо» Михаила Иосифовича Якушина, капитана команды Михаила Семичастного (и в советской, и в английской прессе тогда его писали то с «т», то без «т»), вратаря Алексея Хомича, а также переводчицы Александры Елисеевой.

Далее в этом издании мы приводим самые характерные из них – в том переводе, какой был сделан для руководства сотрудниками посольства и спорткомитета в 1945 году, за исключением особо оговоренных случаев.

Премьер Эттли, инициировавший турне, сам на матчи – не попадёт: в том же ноябре он улетит в США на переговоры с президентом Трумэном – просить о кредите, чтобы поддержать экономику страны, разрушенную войной.

А 5 марта следующего 1946 года отставной премьер Уинстон Черчилль произнесёт в Фултоне (штат Миссури, США) свою знаменитую речь, первоначально называвшуюся «Мир во всём мире». Именно с этого выступления принято отсчитывать начало новой, «холодной», как назвал её сам Черчилль, войны.

…А футбольные итоги динамовского турне хорошо известны и многажды описаны. 4 матча, 2 победы, 2 ничьи, общий счёт мячей – 19:9 в пользу советских футболистов[9].

На десятилетие вперёд «Динамо» станет самой популярной в мире футбольной командой из СССР. Динамовцев будут приглашать на матчи в Норвегию и Швецию, Швейцарию и Голландию, придёт вызов даже из Италии, довоенных чемпионов мира (постарается «Ассоциация итальянских партизан»).

В 1947-м Советский Союз будет принят в ФИФА.

Англия вернётся в международную федерацию футбола – к чемпионату мира 1950 года, первому после войны. И там – не сможет выйти из группы, проиграв не только Испании, но даже сборной США.

Именно «Динамо» наглядно показало родоначальникам, как отстал их футбол от лучших мировых образцов, и помогло тем самым покончить с самоизоляцией. Именно поэтому те четыре матча, сыгранные в 1945-м, в Англии вспоминают до сих пор с благодарностью.

Руководитель

Константин Александрович Андрианов, заместитель Председателя Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта, член ВКП(б)

Заместитель руководителя по политической части:

Дмитрий Яковлевич Филимонов, сотрудник НКГБ СССР, член ВКП(б)[32]

Члены делегации:

Михаил Давыдович Товаровский, государственный тренер по футболу и хоккею Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта, беспартийный

Дмитрий Павлович Ионов-Пугачёв, начальник отдела легкой атлетики Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта, член ВКП(б)

Дмитрий Иванович Синюков, сотрудник Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта, беспартийный

Николай Гаврилович Латышев, судья по футболу, беспартийный

Вадим Святославович Синявский, радиокомментатор, корреспондент «Последних известий» Всесоюзного радиокомитета, член ВКП(б)

Кинооператоры Центральной студии документальных фильмов:

Владимир Семёнович Ешурин, член ВКП(б)

Леонид Петрович Зайцев, беспартийный Абрам Львович Хавчин, беспартийный

Переводчики:

Александра Георгиевна Елисеева, заведующая курсами иностранных языков Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, беспартийная

Александр Николаевич Макаров, референт иностранного отдела Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта, беспартийный

Вратари:

Борис Кочетов, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Николай Медведев, сотрудник НКВД СССР, кандидат в члены ВКП(б)

Евгений Фокин, сотрудник НКГБ СССР, член ВКП(б)

Алексей Хомич, военнослужащий войск НКВД СССР, член ВЛКСМ

Защитники:

Сергей Никульцев, мастер спорта по футболу спортивного общества «Динамо», член ВЛКСМ

Александр Петров, военнослужащий войск НКВД СССР, беспартийный

Всеволод Радикорский, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Михаил Семичастный, сотрудник НКВД СССР, беспартийный

Иван Станкевич, сотрудник НКВД СССР, беспартийный

Полузащитники:

Валерий Бехтенев, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Всеволод Блинков, сотрудник НКГБ СССР, член ВЛКСМ

Владимир Лемешев, сотрудник УНКВД Ленинградской области, беспартийный

Александр Назаров, сотрудник НКГБ СССР, кандидат в члены ВКП(б)

Борис Орешкин, мастер спорта по футболу спортивного общества «Динамо», г. Ленинград, беспартийный

Леонид Соловьёв, сотрудник НКВД СССР, член ВЛКСМ

Нападающие:

Евгений Архангельский, мастер спорта по футболу спортивного общества «Динамо», г. Ленинград, беспартийный

Константин Бесков, сотрудник НКВД СССР, член ВЛКСМ

Всеволод Бобров, военнослужащий Центрального дома Красной армии, беспартийный

Николай Дементьев, военнослужащий войск НКВД СССР, беспартийный

Сергей Ильин, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Василий Карцев, сотрудник НКВД СССР, беспартийный

Александр Малявкин, мастер спорта по футболу спортивного общества «Динамо», член ВЛКСМ

Владимир Савдунин, военнослужащий войск НКВД СССР, член ВКП(б)

Сергей Соловьёв, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Василий Трофимов, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Тренер

Михаил Иосифович Якушин, сотрудник НКГБ СССР, беспартийный

Врач

Алексей Семёнович Найдёнышев, врач спортивного общества «Динамо», беспартийный

Прежде, чем говорить о начале моей болельщицкой судьбы, – небольшая предыстория. Я родился в Москве. Мой отец окончил Военно-инженерную академию имени Куйбышева. Он был уже в зрелом возрасте: тогда тех, кто учился в академии, не называли ни курсантами, ни студентами, – их называли слушателями. Академию он окончил в 37 лет. До этого он окончил физмат МГУ. Принимая во внимание уровень его образования, его оставили работать в академии на кафедре железобетона. В 1941 году академию срочно эвакуировали в Архангельск, и наша семья переехала туда. Бытовые подробности нашей жизни на Севере я помню плохо, но знаю, что папа регулярно писал рапорты с просьбой отправить его в действующую армию. За это он даже получил два выговора по партийной линии: мол, все рвутся на фронт, – а кто будет ковать кадры?

Заведующим кафедрой тогда был генерал-лейтенант Всеволод Михайлович Келдыш, отец будущего академика Мстислава Всеволодовича, сподвижника великого космического конструктора Сергея Павловича Королёва. Очень интеллигентный человек. Я его помню: несколько раз общался с ним, ещё совсем маленьким. И он сказал отцу: “Если твоя совесть так тебя мучает, я дам своё согласие”. В 1942 году папа ушёл на фронт, а мы вернулись в Москву. Мама была врачом. Врачи тогда либо подлежали мобилизации, либо имели бронь. Мама как жена военнослужащего имела бронь, но обязана была работать врачом буквально от зари до зари. Поэтому мы, пацаньё, оказались предоставлены сами себе. Мы жили в городке Военно-инженерной академии на Шоссе Энтузиастов, в районе Первой и Второй Владимирских улиц. Там было три городка – НКВД, Химической академии и Военно-инженерной академии имени Куйбышева. Примерно по двадцать домов каждый, временной постройки. Эти “времянки” стояли там долго: война затянулась. В этих домах жили тысячи ребятишек.

1942 год я почти не помню, а вот 1943-й помню уже хорошо – мне тогда было восемь лет. И у нас была одна жизнь – футбол. Больше ничего, только футбол.

Футбольный сезон тогда был ограничен периодом с декабря по март. Потому что вся Москва в местах, где был немощёный грунт, газоны и любые свободные участки, засевалась картошкой, капустой, морковкой. Всё – вскапывалось, вся Москва была перекопана. Плюс всех пацанов летом отправляли в пионерские лагеря. Потом осенью все возвращались, урожай убирали.

Как только выпадал первый снежок, всё это укатывалось – и вся жизнь уходила на улицу. Гоняли мяч. Сначала это были не мячи, а американские консервные банки: они для этого отлично подходили, особенно если играешь в валенках – вообще ничего не чувствуешь. Потом эти банки вдруг исчезли, и мячи начали шить из подручного материала. А в конце 1944-го и в 1945-м появились кирзовые мячи.

Гоняли с утра до вечера. Приходишь домой – и сразу на улицу, играть в футбол. Темнеет – идёшь делать уроки. И так каждый день.

Футбол был настоящим культом: все жили на улице, все играли. Ребята оттачивали мастерство, среди нас были настоящие жонглёры. И именно это поколение потом выиграло Олимпийские игры в Мельбурне. Тем пацанам тогда было по десять лет, а в 1956-м – уже по 25–26. Вот это было их поколение.

И вдруг в 1945 году объявляют первый послевоенный чемпионат СССР. Многие пацаны тянулись к ЦДКА: престиж армии был крайне высок. Для меня тогда “Динамо”, “Спартак”, ЦДКА были чем-то условным, почти одинаковым, непонятным. И вот в октябре 1945 года чемпионат заканчивается, московское “Динамо” стало чемпионом. Мы за этим особо не следили, на футбол не ходили. Стадион был один – “Динамо”, а добираться до него от нас нужно было почти два часа: трамвай до Лубянки, до площади Дзержинского, потом пересадка… Очень долго. Да и билеты было не достать. Нужно было пройти целую “полосу препятствий”: сначала конная милиция, потом обычная милиция, потом ещё через забор перелезть – целая история. Но не в этом дело. Просто как-то не было принято у нас, среди ребят, болеть за какой-то конкретный клуб, хотя, как я уже говорил, у ЦДКА был авторитет как у армейской команды.

И вдруг новость: московское “Динамо” едет в Англию! Это было примерно как сегодня сказать: человек полетел в космос. Это казалось чем-то невероятным. А потом вдруг объявляют: сегодня ночью будет репортаж из Англии, будут транслировать матч. При этом в то время у всех были конфискованы радиоприёмники и охотничье оружие. Зато в каждой комнате коммунальной квартиры висел репродуктор – чёрный динамик, такой круглый. Разница во времени с Британией была часа три: там восемь вечера, а в Москве уже одиннадцать. Все прильнули к этим репродукторам.

И вот то ощущение – на всю жизнь. Я не знаю, как объяснить… Дрожь вызывало: «Внимание, внимание! Микрофон Всесоюзного радио установлен в Лондоне. Говорит Лондон, стадион “Стэмфорд Бридж”. Сегодня здесь играет лондонская команда “Челси”, которая принимает чемпиона Советского Союза – московское “Динамо”…» – помню почти наизусть.

И дальше: первый удар по мячу, передача, проход по флангу, прострел в центр, удар – ах, выше ворот… И ты подпрыгиваешь, всё это слушаешь, буквально живёшь этим.

Короче говоря, когда турне закончилось, «Динамо» не проиграло ни одного матча. Две победы, две ничьи. Забили 19, пропустили 9, разница мячей – 19:9. Вопросов нет.

Все, кто ещё не был идеологически завербован ЦДКА, стали болельщиками «Динамо». Все. «Спартак» был где-то в стороне. И тут уже, конечно, надо было ходить на футбол, смотреть, поддерживать.

Я помню, как попал на свой первый матч в 1950 году. Напротив нас жил милиционер, который стоял в оцеплении на футбольных матчах. И вот он говорит, что сегодня играют «Динамо» и «Спартак». К тому моменту «Спартак» тоже шёл среди лидеров. И я впервые пошёл на футбол – сразу на такой культовый матч, на хорошие места. И запомнил ещё один эпизод, который потом получил для меня важное продолжение.

В воротах стоял Алексей Хомич. Было видно, что ему тяжеловато: он небольшого роста, довольно косолапенький. Но стоял… И вдруг во втором тайме объявляют: «Замена в команде “Динамо”». Все вокруг сразу: о, Хомича заменили. И все ожидали, что вместо Хомича выйдет Вальтер Саная. Именно он был тогда вторым вратарём. Красавец-мужчина, с великолепной реакцией, прыгучий.

И вдруг в воротах появляется Лев Яшин. Какой ещё Лев Яшин? Встаёт такой долговязый, чуть нескладный. Проходит буквально несколько минут – он даже не успел адаптироваться, – и ему забивают гол. Все вокруг загудели: кто такой, что это вообще?! И, помню, рядом сидел мужик, который сказал: «Ребята, всякое бывает. Вы зря. Это непробиваемый вратарь. Я вчера был на дубле – что с ним только ни делали, так и не смогли забить». В итоге «Динамо» отыгралось, матч закончился 1:1. Но Яшина тогда вывели из основы на три года.

Потом, уже в 1953 году, я снова оказался на стадионе «Динамо». Я тогда учился в институте, а до этого стал мастером спорта по самбо. У нас проходили сборы по общей физической подготовке прямо на поле «Динамо». Поле большое: в одном месте занималась команда мастеров, где-то отдельно – запасные, а мы тренировались на другом участке. И так мы с Яшиным познакомились. Не сказать, что дружили, но были хорошо знакомы.

Потом жизнь сложилась так, что я жил на даче в Подрезково, а он стал приезжать туда ловить форель. Там было форелевое хозяйство и небольшая речка, куда форель просачивалась. Он шутил, называл себя «официальным браконьером»: в прудах ловить нельзя, а в речке – можно. Так мы иногда общались, вместе рыбачили… Встречались и на сборах, просто: «О, привет!», «Привет!». Такое шапочное, но приятное знакомство.

Но главное, что с 1953 года, когда он встал в ворота «Динамо» и позже сборной, он встал как бесспорный, всеми признанный основной вратарь. До тех пор, пока сборная не сыграла неудачно на чемпионате мира в Чили в 1962-м. Яшина сделали тогда козлом отпущения, объявили главным виновником поражения, что было несправедливо. А до этого он был абсолютно непробиваемым. Высокий – значит, все верховые мячи его. Били низом, в угол, под штангу – ему было всё равно. Это был непробиваемый вратарь! И мне, конечно, просто повезло это видеть.

Последний раз мы пересекались на московской Олимпиаде 1980 года, на матче СССР – ГДР. Это был полуфинал, в котором мы обидно проиграли. И я иду вдоль Западной трибуны, а Яшин идёт своей угловатой походкой, один. Народу было немного, и никто его не замечал, вообще никто. Даже не помню, он меня сам окликнул, или я его, – неважно. Мы остановились, постояли, поговорили. Сфотографироваться на память мы не могли – телефонов мобильных тогда не было, а фотоаппарат ведь не будешь с собой носить. И я ему говорю: «Лёва, огромное тебе спасибо». А он отвечает: «Валер, сколько лет знакомы, а у нас даже ни одной фотографии нет. Давай я тебе билеты подпишу. Ручка есть?» Я отвечаю: «Лев, у меня “Паркер”». – «О, тем более, давай». Я ему протягиваю «Паркер». И он не успел даже взять его, как вокруг него моментально собрался народ – прямо снежный ком. И он был выше всех, возвышался над этой толпой. Он говорит мне: «Валер, забери свой “Паркер”, а то без него останешься». И тут же говорит людям: «Ребята, ручки нет, всё, забрали ручку». Вот так мы и разошлись. А билет с его подписью у меня до сих пор хранится.

У меня с «Динамо» связана и чисто профессиональная история. В 1958 году я как инженер-строитель участвовал в разработке проекта перекрытия стадиона «Динамо». Была такая идея – построить над чашей стадиона крышу. Это был правительственный заказ. Выбрали шесть авторских коллективов, которым поручили проект полного перекрытия стадиона «Динамо» – и трибуны, и футбольное поле. Всего было сделано шесть таких проектов. Но, конечно, сама по себе крыша не могла просто «висеть в воздухе». И были разные предложения. Тогда американцы увлекались большепролётными конструкциями. Они тогда перекрыли у себя «коровий стадион», где проходили выставки сельскохозяйственных животных. Это были вантовые конструкции, подвесные. По этому принципу позже делались и другие объекты, например, московский спорткомплекс «Олимпийский».

Наш проект предполагал сферическую крышу, он был признан перспективным. Но в какой-то момент у государства, так сказать, кишка оказалась тонка – посчитали, что слишком дорого, и вся эта история заглохла. Вернулись к этой идее уже гораздо позже, когда решили перекрывать «Лужники» – ведь их тоже планировали полностью накрыть крышей. Но в итоге решили сохранить общую архитектурную идею, а крышей накрыли только трибуны. Дальше инициативу подхватил Питер, и появился стадион «Зенита», который продемонстрировал такую степень сложности, что, по-моему, больше ни у кого не возникло желания повторять подобное. В итоге из стадионов, построенных к чемпионату мира 2018 года, ни один полностью не перекрыт. А перекрытие стадиона «Динамо» тогда было очень громким проектом. И я на нём, можно сказать, отметился.

В связи с этим проектом мне вспоминается ситуация с посещаемостью матчей на «Динамо» в пятидесятые годы. Если вы возьмёте прессу тех лет, две главные газеты – «Правду» и «Известия», то вы увидите там репортажи о культовых матчах той эпохи. Сначала это было послевоенное противостояние «Динамо» – ЦДКА. Потом, после Олимпийских игр 1952 года, Сталин распорядился расформировать армейскую команду (они тогда назывались уже ЦДСА), базовую команду сборной, в наказание за поражение от югославов. Армейцы отсутствовали в чемпионате два сезона, и главным противостоянием стало «Динамо» – «Спартак». И вот вы берёте прессу того времени – и репортажи о матчах начинались примерно одинаково: «Состоялся матч. Стадион был забит до отказа – 80 тысяч зрителей». Эти «80 тысяч зрителей» так и укоренились в сознании советского человека: все думали, что «Динамо» официально вмещает 80 тысяч. А потом, когда я начал заниматься проектом перекрытия стадиона «Динамо», мы получили официальную документацию со всеми техническими характеристиками. И там чёрным по белому было написано: 54 тысячи.

Понятно, что 54 тысячи – это только сидячие места. А дальше, если вы приходили на стадион в те годы, – вы не видели ни одного свободного прохода. На «Динамо» сидели на ступенях, всё было заполнено, проходов просто не было видно. Плюс сверху была большая, широкая прогулочная галерея – метров пятнадцать. Я там ни разу не сидел, поэтому врать не буду и точно не скажу, как именно её заполняли. Но она тоже была вся забита. И если всё это заполнялось, то цифра посещаемости вполне могла быть 80 тысяч. Но официальная посещаемость была 54 тысячи.

Если уж рассказывать о нашем легендарном стадионе, то нельзя не отметить такой факт: это был единственный в мире стадион, где солнце заходило на «севере», за Северной трибуной. Я работал с человеком, который проектировал одну из трибун этого стадиона, и он рассказал мне такую историю.

Проектирование стадиона курировал уже упомянутый мною корифей строительной индустрии Всеволод Михайлович Келдыш, ведущий специалист того времени по бетону. У проектировщиков возник вопрос: как именно «посадить» стадион, разместить его в Петровском парке? Как он там должен стоять? Нужна же ось, ориентация, привязка к генплану. Сам Келдыш был уже большим мэтром, к нему так просто не подойдёшь. И тогда он говорит: «У меня есть управляющий делами, он живёт в Малаховке. Поезжайте к нему, он вам на все вопросы ответит». Ребята были молодые, лет по тридцать. Приехали в Малаховку. Выходит такой мужчина – молодой пижон: смокинг, бабочка. Старорежимный такой. Спрашивает: «Ну что, молодые люди, с чем пожаловали, какие вопросы?». Они говорят: «Есть вопросы по Петровскому парку, по стадиону. Нужна ось, нужно понять, как его посадить на генплан, как он должен стоять, чтобы мы от этого могли дальше работать». Он говорит: «Вопрос понятный и решаемый. Прошу в соседнюю комнату – сейчас всё решим». Заходят в соседнюю комнату. Там стоит кульман – такие чертёжные доски раньше были. Он говорит: «Давайте геоподоснову, план». Ему дают. Он прикнопливает его к кульману, остро заточенный карандаш. И – раз! – проводит линию, буквально наобум. Потом расписывается, ставит дату и говорит: «Вот вам документ. Подпись есть – вперёд, ребята». И в итоге стадион встал, в общем-то, криво. Солнце стало заходить не на западе, а на севере. Вот такая забавная история.

Все эти годы, начиная с пятидесятых, я постоянно хожу на игры «Динамо». Раньше ходил почти на все домашние матчи; тем более, что мне от работы очень удобно добираться, можно пешком дойти. Сейчас уже поздней осенью, в холодное время обычно не хожу: всё-таки здоровье надо беречь.

Зато хожу на все хоккейные матчи «Динамо». Хоккей я тоже люблю.

Но футбол для меня всегда был и остаётся на первом месте, с большим отрывом. Футбол – это другая жизнь, другое ощущение, другое всё.

В пятидесятые и шестидесятые годы совершенно по-другому, нежели сейчас, складывались отношения между болельщиками разных команд. Не было никаких стычек. Конечно, не было и какого-то братания, но отношение друг к другу было нейтральным. Никто не подчёркивал громогласно, где «мы», где «они», кто за кого. Это было не принято. Вражды не было никакой. Не было разговоров: вот «мы», а вот «вы», кто кого. Это всё появилось гораздо позже, уже в семидесятые годы. А тогда всё было как-то мирно: кто лучше – матч покажет. Вот и играли.

Когда в 1952 году расформировали ЦДСА, у болельщиков всех команд было огромное сочувствие к армейцам. Все за них переживали, поддерживали: «ну не дрейфь», «ничего, всё ещё будет». Это и во дворах было, и вообще повсюду. Было ощущение настоящего футбольного братства.

Футбол тогда в стране был, конечно, культовым видом спорта. А динамовские болельщики считались самыми интеллигентными и самыми скромными. Настолько, что можно было много лет проработать с человеком в одной комнате – и даже не знать, что он болеет за «Динамо».

Мне кажется, это и до сих пор так. Например, когда мы с сыном ходим на игры хоккейного «Динамо» с ЦСКА в гостях, в их Дворце спорта рядом с ЗИЛом, сразу чувствуешь: дух совсем другой. Более вульгарный, нежели на «ВТБ Арене». А если попадаешь к «Спартаку», то ещё хуже. Из динамовского окружения туда попадаешь – и сразу ощущение, что это вообще не твоё. Но это – сейчас. А раньше, повторюсь, такого не было.

Помню случай из пятидесятых. Мы с пацанами пошли на матч «Динамо» со сталинградским «Трактором». Сидим, много ребят вокруг, а рядом с нами взрослый мужик. И он совершенно открыто заявляет, что болеет за ЦДКА. Ну, ЦДКА так ЦДКА, никто не против. А мы тогда шли на первом месте, по-моему, в тот год и стали чемпионами. А армейцы были нашими главными преследователями. Но бывают такие матчи: вчера всё было отлично, а сегодня – будто подменили. «Динамо» проигрывает 0:1, ЦДКА может нас догнать… И этот мужик говорит: «Ну ладно, кажется, я своим присутствием помог любимой команде. Теперь, – говорит, – можно достать…» – и спокойно вытаскивает бутылку, какую-то сосиску – закусывает и выпивает. Да, тогда такое вполне могло быть на трибунах. Идёт уже 89-я или 90-я минута, самый конец. Мы сидим грустные, нас человек пять, ребята постарше меня. «Динамо» жмётся к своим воротам, счёт по-прежнему 0:1, надежды тают… А «Трактор» всё лезет, лезет, вот-вот сейчас второй забьют. И вдруг, не помню точно, по-моему, Савдунин, «Дуня», получает мяч. Вратарь «Трактора» уже почти у центра поля. И тут он как шарахнет! Мяч летит, вратарь отступает, бежит, бежит – и за его спиной мяч оказывается в воротах. И тут же звучит финальный свисток.

Я рад, что мне удалось повлиять на то, что наш клуб отпраздновал 80-летие британского турне. Дело было так.

У меня есть свой личный официальный бланк. Там написано: Острецов Валерий Митрофанович, академик архитектуры, профессор и так далее. Хотя я нигде не пишу самые главные для себя достижения – мастер спорта СССР по самбо и трижды Лауреат Государственной премии. Пользуюсь бланком редко, только в каких-то совсем исключительных случаях. И вот я подумал: это как раз тот самый случай. А то вдруг забудут в родном клубе отметить 80-летний юбилей в истории клуба. Это было в начале ноября 2025 года.

Я сел и написал в адрес динамовского руководства: «Дорогие динамовцы! Я человек, которому исполнилось 90 80 лет, и из них я болею за клуб “Динамо”. Думаю, что я один из последних, если не последний, кто слушал живой репортаж Вадима Синявского о британском турне нашей команды в 1945 году. И в связи с этим хочу напомнить вам о том, что 13 ноября этого года исполнится ровно 80 лет со дня первого динамовского матча с “Челси” во время того самого турне. Если вы соберётесь это отметить, я готов приехать и сказать вам несколько живых слов».

Сначала была пауза. А потом обрушился шквал звонков. Говорят: «Мы вас ждём, и жену, и сына. Приезжайте на встречу». Приехали, и меня усадили в президиум. Там были игроки «Динамо» – Лещук, Лунёв, Тюкавин. Вёл встречу известный комментатор Виктор Гусев. Он представил меня – и вдруг добавил: «Валерий Митрофанович написал нам письмо, в результате которого и состоялся этот сбор. Если бы он не написал, мы бы, к сожалению, сегодня не собрались. Так что давайте скажем ему спасибо, он нас всех собрал». Письмо было зачитано вслух. Рад, что получилось это сделать.

Если вспоминать лучших динамовцев на моей памяти, то среди тренеров это для меня, безусловно, Михаил Якушин. Я даже не знаю, кто вообще может с ним сравниться. Не понимаю, почему у нас в динамовской иерархии его так подпирают, ставят в очерёдность, именно как тренера.

С игроками, конечно, сложнее. Но если всё же кого-то называть, то назову Бескова и Яшина. Хотя не могу не упомянуть Васю Карцева… Он был на вид невзрачный: грудь впалая, худой. Но футболист умнейший. И удар у него был удивительный – «хлыст», так его называли. Удар бешеной силы: мяч летел, как сухой лист, по какой-то странной, закрученной траектории. Но играл он недолго.

Лучшее на моей памяти «Динамо» – послевоенное, до 1950 года. Особенная команда. Тогда играли Карцев, Бесков, Сергей Соловьёв, Трофимов, Семичастный, Леонид Соловьёв, Дуня (Савдунин). Конечно, и потом были команды достойного уровня, но вот такого ряда имён, когда начинаешь перечислять – и остановиться трудно, – потом уже не было. Такая была команда! А потом уровень стал более средним. Исчезла вот эта звёздность – не отдельная, а коллективная, когда в каждой линии свои звёзды. Это всё как-то сошло, снивелировалось. Но послевоенное «Динамо» было особенным. Не зря мы до сих пор вспоминаем Англию 1945 года и всё, что с этим связано. Это было великое событие – и до сих пор таким остаётся.

Я с огромной горечью переживаю наш затянувшийся период неудач. Особенно в моём возрасте это чувствуется. Ты всё веришь и веришь, а годы – уходят. Всё время кажется, что вот сейчас, вот оно… И пока никак. Конечно, кто-то может сказать: да ладно, брось ты это, не верь. Но у меня по-другому не получается. Я должен и буду верить в «Динамо», ведь я посвятил этой команде 80 лет моей жизни.

13 октября 1989 года – самый памятный день детства внутри обычной позднесоветской московской жизни ребёнка. Марьина Роща. Однушка в пятиэтажке. Мама и бабушка. Детский сад. Футбол в моей жизни на тот момент – это игры в детсадовской группе на прогулках. Помню, стоял на воротах, и так прилетело мячом в живот… Валялся, корчился, терпел и не плакал.

Единственный мужчина в жизни – дядя Вова, который наездами в Москве. Болельщик «Торпедо». В ту октябрьскую пятницу 13-го он зашёл к нам в гости.

Я катаю машинки на диване. Слышу разговор.

– Лен, я на футбол собираюсь. Может, взять Митьку-то?

– Ну, возьми, хотя холодно. Пойдёт ли? Ми-и-ить, пойдёшь?

– Пойду.

Дядя не то что бы был кумиром, но мужского общения – категорически не хватало. О походах на футбол никогда и подумать не мог, но новое – привлекало.

На улице действительно холодно, меня закутали по полной. Невероятно холодно для середины октября. Проверить достоверно невозможно, но память печатает ассоциации с температурой около нуля.

Мы выходим на Сущёвский вал, идём на остановку, садимся в троллейбус номер 42. Удобно – никаких пересадок, ехать до конечной.

Момент лингвистической магии, который почему-то зацепил, – предпоследняя остановка. Тогда она называлась «Восточные трибуны». Детское сознание рисовало несколько отвесных громадин, расположенных с одной, восточной, стороны. Так ведь, исходя из названия? Но Восточная трибуна на деле была одна. А громадными были – мачты освещения, которые попадали в поле зрения, когда троллейбус взбирался на Савёловскую эстакаду. В более сознательном возрасте я очень ждал этого момента, когда ехал на «Динамо» 42-м маршрутом. Сердце сразу начинало биться чаще, матч, который вот-вот начнётся, как будто можно было потрогать. Особенно, если мачты уже горели. Но это позже, позже. А тогда…

А тогда – холод. Мы с дядей заходим в чашу стадиона, поднимаемся почти на самый верх, кажется, Южной трибуны ближе к Западу. Холодно. Очень холодно.

– Ну что, Мить, за кого болеешь?

– А ты за кого?

– Я за «Торпедо».

– Я тогда тоже.

Это сейчас мой сын, когда смотрим любой вид спорта, болеет против моих команд/спортсменов. Я же бунтарём не рос – и старался быть заодно с дядей.

Не получилось. Я очень старался, но, начав смотреть на поле, я видел только одну команду. В смысле, форму команды. Ту, у которой цвета – синие с белым. Я влюбился. Я не мог оторвать глаз.

Футбол был ужасным. 0:0, почти без моментов. Слегка запомнил шевелюру Добровольского и какой-то его резкий проход в штрафную. Обстановка вокруг – никакая. Народу мало, электронное табло – на реконструкции. Вместо него – картонные нули, как на архивном видео пятидесятых. Спустя годы я усмехался: зловещая дата, морозец не по времени года, качество игры и атмосфера, – сговорились, чтобы я не ступил на скользкую дорожку любви к футболу.

И только динамовская форма была против.

Мы с дядей вернулись домой.

Я вернулся – болельщиком «Динамо».

Через восемь лет школьник Митя Дерунец начнёт обманывать маму, нарушая договор «один поход на футбол / один поход в театр в месяц». Она в разговорах с дядей на повышенных тонах будет припоминать ту инициативу в октябре 1989-го. Дядя только разведёт руками – кто ж знал…

Но в возрасте 5–6 лет моя динамовская любовь – робкая и себя ещё до конца не осознающая. Есть листок бумаги, есть фломастеры. Руки у меня растут не из того места, литеру «Д» – попробуй выпиши нормально! Но всё-таки подобие бумажных флагов – получалось. Во время матчей галерея выставлялась напротив телевизора на фортепиано.

В детстве откуда-то у меня был красный, типа советский, флаг на красном древке. Полотнище было со временем сорвано, а к древку кнопками прилеплен кусок белой простыни, заботливо вырезанный бабушкой по итогам отправки постельного белья в утиль. На простыне я сделал фломастерами синюю окантовку, а в центр бабушка пришила маленький динамовский герб, который мне подарили. Какое же это было счастье! ЭТО БЫЛ НАСТОЯЩИЙ ФЛАГ, И ИМ МОЖНО БЫЛО РАЗМАХИВАТЬ.

С этим произведением фанатского искусства я заявился в декабре 1994-го к дверям ЛДС ЦСКА. Тут важно сказать: в футболе мы с дядей одноклубниками не стали, но в хоккее он болел именно за «Динамо», и это мне сильно помогло. В частности, тогда, во время первого похода на хоккей (дядя потащил ещё и на «Русских Пингвинов», гремевший тогда в Москве американо-армейский проект). С моим орудием/флагом на трибуну пускать не хотели, но я вцепился, дядя зарубился с охранником, и мы прошли. Хоккейное «Динамо» в середине девяностых – команда-победитель, но в тот день мы проиграли 1:3. Помню чувство… злости. На охранника, на людей вокруг, сошедших с ума в этой пингвиновой эйфории, на поражение.

Пройдёт несколько месяцев – и я в своей флаговой домашней галерее буду скакать и прыгать перед телевизором «Рекорд». Пятый матч финала, и просто безумные 6:0 в Тольятти! «Динамо» – чемпион!

Ещё два месяца долой, и посреди июня на даче у крестной под Ногинском я окажусь перед дилеммой. Смотреть финал Кубка с «Ротором» – или идти встречать маму, открывать ей общую калитку-вход в садовое товарищество. Встреча у калитки – трогательный ритуал тех времён. Телефонов не было, я знал лишь примерное время, когда мама должна была приехать… Но основное время финала истекло, настало дополнительное…

Мама и зашла, и дошла до дачи с сумками – сама. Я, виноватый, дёрганно досмотрел серию пенальти; радость от Кубка оказалась скомканной, да и никто её со мной не разделил.

Хотя к тому моменту мама уже вполне использовала политику кнута и пряника в отношении моей динамовской любви. Так, ещё в 1990-м я получил пижаму в сине-белую полоску. Обычно дети пижамы недолюбливают, но тот комплект был для меня произведением искусства. Настоящая реплика динамовской формы (я так считал)! В ней я отчаянно прыгал на кровати в сентябре 1991-го, когда Кобелев с пенальти сравнял счёт в Лужниках со «Спартаком». А потом в динамовские ворота влетели шесть безответных мячей.

Плакал? Нет. Не понимал, не верил, не думал, что такое возможно. Вот она, первая прививка стойкости. Зато проще было пережить октябрь 1993-го, когда случились 0:6 от «Айнтрахта».

Первая «роза» – «ДИНАМО» с литерами и российскими флагами по краям – куплена в магазине «Динамо». Помните такие? Они, советские по сути, некоторое время держались на плаву в российское время. Один из магазинов располагался в сухаревских переулках. Я мечтал, чтобы первый шарф был куплен именно там, а не с рук у стадиона. Он стоил слегка дороже, зато завернули в магазинную бумагу. Прожил – года три, пока не сняли спартачи. Переходить на чётную сторону проспекта Мира после Крестовского моста в конце девяностых – опасное дело, если ты в шарфе «Динамо» или ЦСКА, и ты один.

Одному ходить не хотелось, а в классе динамовских болельщиков не было. Фанатский бум накрывал московские школы, и я стал вербовать соратников. Школьные кликухи штука переменчивая, за мной тогда закрепился «Бабай» почему-то. Вот у нас и сформировалась тройка КГБ – Кондрат, Гога, Бабай. В таком составе и с детскими билетами в руках мы заявились на Южную трибуну стадиона «Динамо» в апреле 1997-го на «Ростсельмаш». Снежок, заучивание песен и лютейший выстрел Андрея Островского, чуть ли не с центра поля… 1:0.

Терехин, Кобелев, Островский – и любимый парк Петровский…

Тогда казалось, что «Динамо» – главный конкурент «Спартака» на долгие годы. И если не в этом сезоне, то в следующем чемпионство удастся умыкнуть. Сейчас оборачиваюсь назад – и с досадой сжимаю кулаки. Обыгрывай дома «Ротор», забивай второй «Спартаку», Куценко, я тебя умоляю…

По-настоящему умная, мощная команда с лидерами во всех линиях.

Не хватило. Не смогли. Пик близости к золоту, после которого начался серьёзный спад.

Летом 1998-го расклад был уже совершенно иной. В июле я впервые поехал в пионерский лагерь – куда-то под Балашиху. Все нормальные люди, жившие в футбольной лихорадке, ждали решающих матчей чемпионата мира во Франции. Роналдо, Зидан и прочие Бекхемы.

Я ждал матчей «Динамо» с «Балтикой» и «Тюменью». Ведь лето динамовцы встретили в зоне вылета, причём застряв в ней крепко, обеими ногами. Вожатый соседнего отряда оказался динамовским болельщиком, и у него было радио. Каким-то образом из выпусков новостей мы выуживали крохи информации.

Обыграли! Тюмень!! ИЗИБОР!!!

Разве это не счастье?

Счастьем был и первый выезд через месяц. На автобусе в Ярославль.

Причём из пяти автобусов к началу матча доехали лишь два, наш – среди них. Тоже ведь – счастье.

Головской и Гусев, 2:0! Спасительное 14-е место всё ближе.

Ровно через год эта же парочка за минуту перевернёт матч в Лужниках со «Спартаком». Нас было мало, нам даже не выделили трибуну за воротами. Но какое единение было на С-3 и С-5!

А на обратном пути из Ярославля-98 старшие товарищи раздавали погоняло тем, у кого первый выезд. Когда дошли до меня, на радио заиграл «Владивосток-2000». «Будешь фан Мумий Тролль», – торжественно сообщили мне. Я, в общем, не был против, потому что от творчества группы был в полном восторге. Вот только с тех пор никто меня так не называл, да и не знал об этом. Теперь – вы знаете.

Детство заканчивалось; контуры будущего, журфак, стали прорисовываться всё четче. 13 февраля 1999-го я послушно остаюсь после финальной сирены во Дворце спорта в Лужниках. Бабушка уборщица застыдила: зачем же я с ногами вскочил на кресла? А как не вскочить, если в полуфинале хоккейной Евролиги мы вырываем победу у ТПС на последних минутах! Помогаю ей убираться, чтобы через сутки вновь на те же кресла вскарабкаться и полететь с них на несколько рядов вниз. Гол от своих ворот в финале такого турнира при 0:1 за несколько секунд до конца!

Итоговое поражение в овертайме, очередное в европейском финале, многих прибило напрочь. Через несколько дней на игру регулярки с «Амуром» не соберётся и тысяча человек. Несмотря на дикий контраст в антураже, динамовцы раскатают соперника 6:0; я на матче – уже как стажёр-газетчик. После финальной сирены мучаю неразговорчивого Андрея Маркова, автора этой сумасшедшей шайбы через всю площадку. «А вы тренировали? А вы будете бросать теперь так чаще?». Смешно!

Дальше начнёт складываться другой образ жизни, в котором поболеть и поработать иногда синонимы, иногда – параллельные прямые.

У этой истории не будет конца. Ведь каждый новый день мы просыпаемся с надеждой одной и верой твёрдой. А чем грустнее поражения, чем больнее насмешки, тем яростнее тот мальчик из 1994-го сжимает самодельный флаг. Он его не отпустит никогда.

Дорогой русский читатель, вероятно, ты удивишься, узнав, что перед тобой рассказ о любви одного испанца к московскому «Динамо». Однако не волнуйся: моя задача как раз будет состоять в том, чтобы объяснить, как это произошло. Мою историю с московским «Динамо» можно описать лишь путём изложения не всегда прослеживаемой череды принятых решений и случайностей. Во всех них кроется страсть к футболу, которую я впитывал из семьи с тех самых пор, как овладел рассудком.

В Испании немногим удаётся избежать вакцинации футбольной зависимостью, будь то по доброй воле или насильно. Я хорошо помню, что в моём случае это был именно второй вариант. И вот кратко, как это было.

Однажды, в начале 2000-х, матери не было дома. Отец смотрел по телевизору матч, и тогда я решил признаться ему, что болею за «Барсу». Мой родитель не отличался многословием, а потому предпочёл ответить мне действием: с какой-то враждебной мягкостью он взял меня за руку и повёл в комнату. Не произнося ни слова, он взял чемодан и принялся набивать его одеждой. Затем он залез на верх шкафа и рылся там, пока не откопал старую туристическую палатку. С чемоданом в одной руке и палаткой в другой он выпроводил меня к порогу и суровым голосом произнёс:

– В этом доме не место тому, кто болеет за «Барселону». Пока ты не вернёшься в ряды болельщиков Мадрида, будешь жить в парке напротив.

Думаю, нет необходимости пояснять, за какой клуб болеет мой отец, как и то, что с тех пор я был безоговорочно предан «Реалу».

Возможно, подобные методы воспитания в применении к ребёнку, едва достигшему пяти или шести лет, покажутся тебе слишком жестокими. Особенно, если бы обещание действительно было исполнено. Однако спешу тебя уверить, что это не так. Отнюдь не так. Представь, что твои дети приходят к тебе и говорят, что они – фанаты одного малопочтенного клуба. Думаю, ты прекрасно понимаешь какого. Понимаешь ли ты теперь, что такая форма поведения представляет собой не что иное, как моральный императив? Осознаёшь ли ты всю ту бездну страдания, которую придётся испить тем несчастным детям, которые не будут вовремя направлены на путь истинный? Не поступить так, как поступил мой отец, было бы вопиющей халатностью в отношении моего образовательного процесса.

Терпение, дорогой читатель. Я помню, что это история любви к московскому «Динамо». Позволь мне уточнить, что в испанской глубинке, откуда я родом, – а родом я из Альмандрехо, небольшого городка в самом что ни на есть затерянном уголке Эстремадуры, – чтобы наслаждаться футболом высшего уровня, мы так или иначе вынуждены выбирать команду из первого дивизиона. Обычно выбор совершается между «Реал» Мадрид и «Барселоной», исходя из интеллектуальных способностей каждого. Не берусь судить о том, как обстоят дела у вас в России, однако готов поспорить, что в вашей стране едва ли может случиться нечто похожее на мою историю. И здесь снова возникает вопрос: каким же образом я стал фанатом «Динамо»?

Когда я решил переехать в Москву, о российском футболе мне было известно немногое. Помню, как на чемпионате мира 2018 года Россия обыграла Испанию в серии пенальти. Помню несколько матчей, на которые испанские команды должны были ехать в Россию, чтобы принять участие в еврокубках. Помню и кое-что ещё, однако всё это не имеет никакого значения для нашего повествования. Что я знал наверняка – так это то, что, если я еду в другую страну с намерением в ней обосноваться, я должен найти команду, которая бы меня представляла.

Возможно, ты спросишь, милый читатель: и что же, тебя представляет «Динамо»? Я задал себе тот же вопрос. С какой командой я себя ассоциирую? Как я буду болеть за клуб, каким бы он ни был, если о нём мне неизвестно ничего, кроме названия? И тогда я начал своё расследование. Я искал информацию. Читал статьи (одни интереснее других). Передо мной всплывали имена (одни значительнее других). Вдруг поверх всего проявилось имя Льва Яшина. Однажды я спросил у дедушки:

– Дед, а ты когда-нибудь видел в эфире Яшина?

– Яшина? Конечно, видел. Мы его победили в финале чемпионата Европы 1964 года…

Я обратил внимание, что для него победа была одержана не над СССР, а именно над Яшиным. Невероятно выразительный, полный меланхолии взгляд деда подтвердил мои предположения. Он устремил глаза ввысь, пытаясь вспомнить ощущения молодости и заново испытать гордость победы над футбольной легендой в том финале, непревзойдённой легендой «Динамо». И тогда я понял, почему именно «Динамо» должно быть моей российской командой.

Прибытие в Москву, говоря футбольным языком, стало стечением череды удачных обстоятельств. Провидение распорядилось так, что я нашёл одного хорошего друга, большого фаната «Динамо», который открыл для меня истинное значение клуба. И если ты в данный момент читаешь эти строки, то именно благодаря ему.

Моим первым сезоном в России стал сезон 2023–2024. Мой друг пригласил меня на стадион, и мы вместе пережили многообещающее начало «Динамо», открывшее нам борьбу за первые места. Шесть побед подряд выдвинули команду в лидеры за тур до окончания чемпионата. Рядом с моим другом и тысячами других голосов мне посчастливилось радоваться нашей последней домашней победе. Решительный разгром «Крыльев Советов» со счётом 4:1 оставил нас в шаге от чемпионского титула сорок восемь лет спустя… Ты помнишь, читатель? Нам остался решающий матч против Краснодара. Мы должны были сражаться. Должны были биться до конца. Должны были сыграть хотя бы вничью – и мы чемпионы. И всё же…

Призна юсь, что в какой-то момент мне показалось, что именно я – главный герой всего происходящего. Мне казалось, что всё складывается для эпического финала. В моих фантазиях футбольный бог решил преподнести мне подарок в честь моего первого года жизни в Москве. Воздушные замки лишь усилили боль поражения. Уверен, что тебе, дорогой читатель, хорошо знакомо это чувство. Полагаю, что ты, как и я, тем летним вечером отправился спать выжатым до предела, с гудящей от напряжения головой, силясь сдержать горечь разочарования. Но той бессонной летней ночью мне всё стало ясно.

Сначала я не мог понять, что это. В голове стучал вопрос: видит ли это кто-то, кроме меня? Мою спальню заполнила густая бело-синеватая дымка. Я подумал, что то же, должно быть, происходит в комнате каждого болельщика «Динамо». «Не может быть!» – вырвалось у меня. Однако я решил поверить в то, что всё это было взаправду и что то же самое видят все фанаты клуба. Дымка наполнялась светящимися всполохами, и понемногу из неё начали проступать живые образы. Всё происходило одновременно. Картинки сменялись одна за другой. Это была история «Динамо»: его прошлого и будущего.

Бурные овации болельщиков приветствовали команду на стадионе в центре Москвы. Игроки, словно белые стрелы, упорно преследовали противников. Весной 1936 года мы стали первыми чемпионами СССР. А потом – в 1937-м, 1940 1945 1949-м, – м, – м… Победа за победой клуб «Динамо» двигался вперёд. В пятидесятых Яшин останавливал всё, что к нему приближалось, и заставлял детей плакать от эмоций и счастья. Яшин хранил ворота нетронутыми, останавливал пенальти и приносил нам победы в чемпионате и Кубке.

Я понял: в «Динамо» мы наши легенды помним и чтим, нашу историю гордо храним, выбор – сделан, вера – тверда.

Затем появились другие образы – картины славного будущего. Историческая серия голов, которая принесёт нам чемпионский титул! Мы будем чемпионами лиги и обладателями Кубка! Охватившее меня чувство было слишком восхитительным, слишком прекрасным, чтобы упустить его. Я понял: дух – не разрушен, мы всё равно сильней, мы – победим.

Улицы Москвы наполнялись белыми футболками и голубыми шарфами. Ленинградский проспект был переполнен, а люди всё прибывали и прибывали. Красная площадь окрашивалась в бело-голубые цвета. Вся Москва была бело-голубой.

Как хотелось бы мне, чтобы этот сон продолжался до сих пор! Этот сон настолько прекрасен, что не заслуживает того, чтобы его прерывали. Почему же я должен просыпаться?

Дорогой читатель, мы можем ждать. У нас одна жизнь и одна команда, которая нуждается в нашей поддержке. Мы – «Динамо», и это – навсегда.

Когда мне было семь лет, папа в первый раз взял меня на футбол. Это был 2014 год, стадион в Химках, «Динамо» играло с «Рубином». Помню, мы взяли какой-то бутерброд на стадионе, я сижу, ем его – и вообще ничего не понимаю. По-моему, счёт был 0:0. Я думала: зачем папа меня сюда притащил? Что ему вообще здесь нравится? Ну, пинают мяч кое-как, никто его даже в ворота не может затолкать. Скучно как-то.

Папа потом спрашивает: «Ну что, понравилось?». А мне футбол тогда вообще не понравился. Но папу это не остановило. Он продолжал меня брать с собой на матчи – и я постепенно втянулась, и в какой-то момент поймала себя на том, что переживаю за «Динамо» и желаю ребятам победы.

Но активно я начала болеть уже после чемпионата мира. Я тогда подумала: так, чемпионат мира закончился, а теперь чем вообще надо заниматься? Ну и решила начать смотреть футбол уже постоянно. Первый матч, который я смотрела осознанно, был против «Арсенала» в Туле. Я смотрела онлайн, потому что тогда была в Испании.

Вот с этого матча и началось моё активное боление за «Динамо». Стала часто ездить в Химки. Один из самых ярких матчей, который я помню, – это игра против «Зенита». Мы тогда выиграли 1:0. У меня было ощущение, что я талисман для «Динамо». Потому что каждый раз, когда я была на матче, мы не проигрывали. Я, конечно, не на всех матчах бывала. Но когда приходила – поражений не было. Я реально думала, что я талисман, и целый сезон так продолжалось. А потом потихоньку начали проигрывать. Началось с матча с «Рубином» летом 2019-го – я была на стадионе, но «Динамо» проиграло 0:1. Я тогда очень расстроилась.

Но худший матч «Динамо», который я видела, – это финальный матч Кубка России 2022 года со «Спартаком». Худший не в плане футбола, а самый, наверное, тяжёлый в психологическом плане. Обиднейшее поражение от самого принципиального соперника.

Мы тогда жили рядом с Лужниками, и мы с папой пошли на стадион пешком. И я помню этот день: мы идём, и вокруг почти все – спартаковцы, это понятно. А после игры мы пошли на Усачёвский рынок – и там тоже все спартаковцы! Мне тогда было просто физически тяжело это выдержать. Очень больно.

Ещё была очень некрасивая сцена на трибуне. Даня Фомин только что не забил пенальти. Я реально плачу – вся в слезах и в динамовской экипировке. И тут ко мне подходит спартаковец, в шарфе, такой довольный, и говорит: «Давай сфоткаемся». А я стою и рыдаю. Это было какое-то издевательство. Ну как так можно?!

Это был очень тяжёлый для меня день. Да и вся концовка того сезона была неудачной. Сандро Шварц, при котором команда нашла, наконец, свою игру, объявил об уходе. Весь сезон мы шли вторыми, а в последнем матче проиграли дома «Сочи» 1:5 и откатились на третье место. Тоже, конечно, успех, но обидно было вот так в самом конце уступить «серебро».

А самый любимый наш матч с папой – это когда мы ездили в 2021 году в Краснодар. Это был мой первый выезд за «Динамо». До этого я, конечно, была на гостевых матчах, но в Москве, а первый настоящий выезд с командой, в другой город, был в Краснодар. Это вообще был для меня другой мир, очень красивый стадион…

Я помню, мы приехали на матч за три часа до начала, потому что нам говорили, что в Краснодаре в день матча жуткие пробки. Мы приехали – а там стадион пустой, просто красота! И мы увидели футболистов, они нам даже помахали. Кто-то из них потом даже выложил наши фотографии в соцсети. Потому что болельщиков «Динамо» тогда приехало совсем мало, и мы были очень заметны.

Наша ложа была сбоку от основной трибуны, почти ничего не видно. Я, как всегда, очень громко поддерживала «Динамо», все оборачивались. И папа мне тогда говорит: «Маш, слушай, мы в гостях, давай вести себя поспокойнее. Всё-таки мы на выезде. Представь, если бы к тебе на трибуну пришла какая-нибудь неадекватная болельщица и начала бы орать и болеть за другую команду. Давай в гостях болеть прилично». Ну ладно, болеем прилично.

И вот мы сидим, первый тайм. Мы уже проигрываем 0 2:. Понятное дело, настроение ужасное. Рядом с нами сидели две девочки примерно моего возраста, болельщицы «Краснодара». И они над нами откровенно издевались. Ну, понятно: я в динамовском шарфе, вся в динамовской экипировке. Я плакала: было очень обидно за команду. Но всё-таки это был мой первый выезд, я очень хотела, чтобы мы победили, и не теряла надежду. И вдруг Даня Фомин забивает просто красивейший гол в девятку! Он воспитанник «Краснодара», поэтому не праздновал гол в ворота родной команды. А потом забивает второй мяч Тюкавин. И папа мне говорит: «Ладно, Маш, давай, кричи». И мы начинаем кричать! Просто дикие эмоции были!

В той же ложе сидел спортивный директор «Динамо» Желько Бувач, и он после Костиного гола перескочил через барьер и побежал через всю трибуну к полю, к тренерскому штабу, что-то подсказывать. Он очень эмоциональный.

А потом Тюкавин забивает третий. Я очень хорошо помню этот момент: он как-то корпусом забил, необычно. Мы потом минут пять ждали: судьи смотрели VAR, обсуждали, был ли там гол, не был ли… Но там всё чисто было: он никого не сбивал, просто корпусом сыграл. И мы – выиграли!!! Это была, конечно, феерия.

Было у меня ещё два выезда весной 2022 года – в Тулу, где мы выиграли 4:1 (Смолов тогда забил смешной гол, папа над ним очень потешался), и в Нижний Новгород. Там играли не очень, но тоже выиграли, за счёт автогола под конец матча. И ещё было несколько гостевых матчей в Москве – на «ВЭБ Арене», «Локомотиве», «Открытии»… Я, конечно, не объективна, но спартаковский стадион мне совсем не понравился. Обилие красного цвета действует на меня крайне угнетающе. Ещё этот гладиатор ужасный… Вот эти гостевые матчи в Москве убедили меня, что стадион «Динамо» – однозначно лучший в Москве. Самый удобный, уютный, родной.

Яркие динамовские впечатления связаны у меня не только с футболом – я два раза пела на стадионе. С детства я серьёзно занималась вокалом, но потом решила, что это не будет моей профессией. Весной 2021 года мне доверили исполнить перед матчем с «Тамбовом» наш клубный гимн.

А первый раз – в октябре 2020 года; это был первый матч Сандро Шварца, «Динамо» тогда выиграло у «Сочи» 3 1:. Тогда отмечали день рождения Льва Ивановича Яшина, и меня попросили спеть песню про него. Я пела соло на стадионе: «О Яшине легенды живут немало лет. И стадионов стенды хранят его портрет. Воспоминания наши оставим детворе, чтоб Лев Иваныч Яшин, наш Лев Иваныч Яшин, – жил в каждом вратаре». Я очень волновалась: там на стадионе, когда ты поёшь, происходит странная вещь – сначала ты слышишь себя, а потом через пару секунд твой голос разносится по всему стадиону. С такой акустикой и при таком стрессе петь было непросто. Объявлял моё выступление мой кумир Дмитрий Дерунец, это для меня было большой радостью: его голос всегда казался таким родным. Наверное, это один из самых запоминающихся дней в моей жизни.

Папа несколько месяцев назад прислал мне видео с Кириллом Панченко – он там в экипировке «Химок», где заканчивал свою карьеру. Говорит с экрана: «Маш, привет!». Это папа его случайно встретил на парковке – и попросил мне привет передать. Я чуть не расплакалась: он был моим первым любимым динамовским игроком.

Ещё Антон Шунин вызывает большую симпатию тем, что хранил верность клубу. Не ушёл, когда «Динамо» вылетело в ФНЛ, хотя у него были предложения. Однажды он давал большое интервью Нобелю Арустамяну – и рассказал, что «Локомотив» сделал ему предложение, а он ответил: «Нет, я с “Динамо” до конца». Сейчас это вообще большая редкость, чтобы человек был так верен родному клубу.

Недавно была возможность познакомиться и пообщаться с Даниилом Фоминым, капитаном «Динамо». Он очень скромный – и настоящий. Мне кажется, мы, когда смотрим футбол, часто забываем, что там – живые люди. С настоящими эмоциями, со своими переживаниями. А мы просто орём на них: «Ну вот, опять вы что-то не так сделали». А он – переживающий, любящий «Динамо». И это чувствуется.

Но самый любимый мой динамовский игрок за всё время моего боления – это Арсен Захарян. Он невероятно талантливый и яркий, постоянно создавал супер-моменты и забивал супер-голы. Я помню, какой красивейший гол он забил «Локомотиву», когда мы сыграли 3:3. Когда Тюкавин и Захарян играли вместе, за ними было приятно наблюдать даже вне поля, в соцсетях, как они подкалывали друг друга. Когда он ушёл, мне было очень грустно. Хочу, чтобы у него всё получилось за границей. Пока не складывается что-то… Но я всё равно верю, что у него всё получится.

У меня много друзей-иностранцев, и они надо мной смеются и спрашивают: почему тебе вообще нравится русский футбол? У меня есть друг, он болел за «Спартак», у него даже дедушка играл за этот клуб. И он говорит: «Я уже не могу это смотреть, они все так плохо играют, я только расстраиваюсь». В итоге сейчас он болеет за «Манчестер Юнайтед» и смотрит в основном международный футбол. Получается, бросил свою родную команду.

Я много раз пыталась, и сейчас иногда пытаюсь следить за Лигой чемпионов, смотреть, что там происходит. И вот друзья меня спрашивают: «Маша, ну что ты, почему ты не болеешь за “Челси” или за какой-нибудь другой зарубежный клуб?» А я отвечаю: «Мне ближе “Динамо”. Я выросла на любви к клубу, и папа его очень любит. Ни за какую другую команду болеть – не могу».

Да, «Динамо» часто не везёт. Мы не были чемпионами уже 50 лет. В силу возраста я не видела в своей жизни ни одного динамовского трофея.

Но, с другой стороны, в этом есть своя прелесть. Мне кажется, легко болеть за команду, которая постоянно показывает отличный результат. А «Динамо» мне приносит кучу эмоций. Они бывают как хорошими, так и плохими. И я это всё – принимаю. Для меня очень важно вот это чувство: как бы ни было плохо, мы всё равно – за «Динамо». Как бы мы ни страдали, даже когда вылетали в первую лигу, всё равно я всегда буду с командой до конца.

Надо верить. Очень легко сказать: «Всё, я больше не хочу болеть». Но нет. Это тоже работа, только внутренняя, эмоциональная. Моя любимая кричалка – «Лишь в одну команду мы верим». И это – на всю жизнь.

Сейчас я живу и учусь очень далеко от Москвы. Но я продолжаю болеть за «Динамо», смотреть по возможности все матчи, хотя приходится это делать в непривычное время – то ночью, то рано утром… Но мне это даже нравится, мне это в удовольствие.

«Динамо» – это моя душа, это моя любовь. Это не просто клуб. «Динамо» – это часть моей жизни.

Сейчас я вдали от дома – и футбол как будто напоминает мне о том, что дом – всё равно есть. И от этого становится тепло.

Я всегда знаю: если я смотрю футбол, то и папа тоже смотрит футбол. Эта связь – никогда не угаснет. Футбол – это семейная штука.

Для меня «Динамо» – это мой дом. Я очень люблю «Динамо».

Первый матч «Динамо», который я помню, – знаменитый финал Кубка Кубков 1972 года, когда наши проиграли «Рейнджерс». Тогда в конце игры при счёте 2: 3 шотландские болельщики выбежали на поле, и матч так и не был доигран. Хотя, конечно, тот матч запомнился фрагментами, всё-таки я был маленький. Но, наверное, тут надо благодарить моего папу: он с самого раннего детства приучал меня к болению за «Динамо». Поэтому какие-то вещи я хорошо помню именно через его реакцию – он реагировал, а я, соответственно, смотрел на него. Он сам занимался спортом, был велосипедистом, выступал за «Динамо», болел за клуб.

Мы в те годы жили в Ереване, там была тогда очень сильная команда «Арарат», чемпион и обладатель Кубка страны 1973 года, тренером был Никита Павлович Симонян. Город буквально жил футболом.

Помню наше чемпионство весной 1976 года, когда всё решалось в домашнем матче как раз с «Араратом», это был практически «золотой матч». Мы смотрели эту игру по телевизору. «Динамо» победило, а «Арарат» занял второе место. У нас тогда был шикарный состав – Гершкович, Минаев, Долматов, Гонтарь…

В 1984 году я приехал в Москву поступать в институт. В том же году я впервые оказался на стадионе «Динамо». Наши играли то ли с «Шахтёром», то ли с «Днепром», сыграли, кажется, 1:1. К сожалению, я не всё помню. Ранние детские впечатления у меня очень яркие, а вот юношеские уже как-то перемешались, подстёрлись.

Потом я служил в армии и тоже периодически ходил на стадион, когда удавалось вырваться в увольнительную. Жаль, что не удалось вырваться на «золотой матч» с Киевом осенью 1986-го. Ближе к концу армейской службы стал ходить на футбол уже регулярно. У нас играли талантливые молодые ребята – Добровольский, Колыванов, Кирьяков. Олимпийский чемпион Сеула Лосев играл.

После армии я до начала 2000-х жил на Севере, но продолжал болеть за команду, смотрел матчи по телевизору. А потом вернулся в Москву и стал снова ходить на стадион. Я не слишком активный болельщик, хожу на стадион по возможности, когда работа позволяет. Никогда не ездил на гостевые матчи; может быть, стану ездить, когда выйду на пенсию и станет больше свободного времени.

Мой любимый динамовский игрок – Игорь Добровольский. Потому что мне нравится интеллектуальный футбол, а он был очень умным футболистом. А из тренеров – Сандро Шварц и Марцел Личка. Потому что самое весёлое «Динамо» было именно при них – задорное, живое.

И ещё очень яркое впечатление – это старый стадион «Динамо». Ещё с юности. Я никогда не сидел за воротами, на фанатке, – старался брать места так, чтобы всё поле было видно. И там всегда сидели деды, которые отлично разбирались в футбольной теме. Они умудрялись в тот момент, когда на поле наступала тишина, что-нибудь прокомментировать так, что вся трибуна начинала ржать. Обычно их было несколько, они сидели рассредоточенно – и вели такой параллельный репортаж. Вот такое – только на стадионе «Динамо» было. На других матчах я такого не встречал. Это – динамовский стиль.

История моего боления за «Динамо» довольно скромна. Я понимаю, что я никогда не стану таким болельщиком, как люди, которые болеют с детства. Но, мне кажется, на моём примере можно увидеть, что и во взрослом возрасте можно «заболеть» командой.

У меня это вышло случайно. Я никогда не болела ни за какие клубы, только за нашу сборную на чемпионатах мира и Европы. А клубный футбол как-то мимо меня прошёл. И наш, и зарубежный.

Мы с моим мужем Ромой долгое время жили рядом со стадионом «Динамо», у нас там и офис рядом. Мы видели, как люди массово идут на футбол в дни матчей – в шарфах, с атрибутикой, с флагами… Смотрели и думали: круто, что люди приходят, болеют за свою команду. Но нас самих это как-то не затрагивало.

Однажды мой коллега продюсировал предматчевую программу для «Динамо», съёмки были в стадионной студии. И у них слетел какой-то гость, срочно нужно было найти замену. У меня уже была медийная известность, и меня попросили заменить выбывшего гостя. Я пыталась отказаться, говорила, что не очень разбираюсь в футболе, – но мой товарищ меня уговорил: мол, там ничего сложного, обычные разговоры, ничего особенного. Говорит: бери Рому с собой, и потом останетесь на матч, мы вам билеты сделаем. Так я впервые оказалась на «ВТБ Арене». Это было в 2021 году.

Мы посидели на трибуне, посмотрели матч. Было довольно много болельщиков. Поначалу я ничего особого не чувствовала, но люди вокруг как-то заражают своими эмоциями: когда они радуются или расстраиваются, ты тоже немного подключаешься.

Не могу сказать, что мы сразу стали болеть за «Динамо». Но что-то хорошее во всём этом было.

Потом мы ещё раз пошли, уже по своей инициативе – почему бы не пойти на футбол рядом с домом в свободный вечер? Потом ещё раз, и ещё. И так постепенно втянулись.

Было приятно, интересно, но без больших эмоций. Мы хлопали, кричали вместе со всеми, – но понимали, что это больше похоже на самозаклинание. Мне с самого начала очень нравился стадион «Динамо», атмосфера, активности для болельщиков, нравился вообще весь процесс похода на футбол. Но какой-то страсти, пожалуй, не было.

Но однажды всё изменилось. Мы очень обидно проиграли – сейчас уже не помню, кому именно, но это была не топовая команда, и все ожидали победы «Динамо». И вот – такое обидное поражение. Мы с Ромой вышли со стадиона, и нам обоим было буквально плохо. Если раньше мы выходили с лёгким настроением: ну, не получилось сегодня, получится в следующий раз, – то сейчас мы оба расстроились по-настоящему. Мы долго гуляли по городу, обсуждали эту новую для нас эмоцию.

Мы поняли, почувствовали, что теперь победа «Динамо» – это наша победа, а проигрыш «Динамо» – это наш проигрыш. Интересные, конечно, ощущения.

Казалось бы, эта команда, эти футболисты – не твои родственники, не друзья – по сути, это чужие люди. Но то, что с ними происходит, ты берёшь на себя – и проживаешь, как будто сам в этом участвовал, как будто ты сам проиграл или сам выиграл.

И ещё у меня появилось чувство общности с другими болельщиками «Динамо». Мне часто пишут с просьбами записать поздравления – никогда не отказываю, если есть время. С удовольствием фотографируюсь на матчах с болельщиками, которые меня узнают. Это всегда очень приятно.

Стараюсь ходить на матчи «Динамо» регулярно, но не всегда удаётся из-за занятости. Правда, должна признаться: есть матчи, на которые я принципиально не хожу. Например, с «Зенитом». Мы сходили один раз, и мне больше не хочется. Мне было очень дискомфортно из-за питерских болельщиков. Может быть, я слишком чувствительный человек. Когда я вышла после матча, я поняла, что просто не хочу слышать обидные, оскорбительные кричалки нон-стопом два часа. Лучше я посмотрю такую игру дома. Кстати, динамовские болельщики кажутся мне гораздо более интеллигентными.

Считается, что «Динамо» – несчастливый клуб. Действительно, уже очень давно не было чемпионства; я за время своего боления, пусть и недолгое, не видела ни одного выигранного трофея. Но это не отвращает меня от команды.

Я думаю, тут как в отношениях с человеком. Сначала ты влюбляешься, а потом проходит какое-то время – и ты начинаешь понимать, что человек не идеален, он совершает ошибки, у него есть свои привычки, какие-то заколдованные паттерны, круги, по которым он ходит… И если ты этого человека любишь – ты принимаешь, что с этим нужно работать вам обоим, с этим нужно жить.

Я вообще достаточно лояльный человек и не люблю что-то менять. Если я во что-то вкладываю душу, я не могу в какой-то момент сказать: «Ну ладно, вы не выигрываете, тогда я буду болеть за тех, кто выигрывает сейчас».

Матч с «Краснодаром» в мае 2024 года, когда мы могли стать чемпионами, а в итоге заняли третье место, был для меня очень тяжёлым переживанием. Мы с Ромой были на нашей хоккейной арене, смотрели матч вместе со другими динамовскими болельщиками; было ожидание, что сейчас вместе с этой большой толпой мы будем праздновать. А в итоге выходили со стадиона, как собаки побитые. Да, это было тяжело. Но нельзя терять надежду. На ней всё держится у болельщиков.

Я раз и навсегда влюбился в московское «Динамо» из-за Льва Яшина. Мне пятый год от роду (теперь я точно знаю, что это был конец мая 1967 года). Отец мой болел за ЦСКА, его любимая команда играла с «Динамо». Он сидел у телевизора. Я – рядом.

Совершенно не помню игры и счёта (потом узнал из интернета, что «Динамо» выиграло тогда 2:0), помню только, что я глаз не мог оторвать от этого небожителя в чёрном, который прыгал, как лев, своей могучей лапой зашвыривал мячи куда-то ближе к воротам соперника (так мне казалось), – кто там впереди, подставь только ногу, голову и забей. И вообще, у меня было полное ощущение, что Он и есть то, что называется словом «футбол».

Немного позже я узнал, что не один я такой. Мамина подруга тётя Люся болела за «Динамо» и за сборную Советского Союза истово. Так, что в минуты гениальных вратарских спасений взахлёб, путая имя и фамилию, повторяла: «Яша Лёвин! Яша Лёвин!».

Ну и, конечно, 1971 год. Уход Яшина из большого спорта. Матч сборной «Динамо» и сборной мира. Первый тайм заканчивается со счетом 2:0 в пользу сборной «Динамо». Лев Иванович передаёт свои перчатки молодому Владимиру Пильгую и на плечах своих товарищей (по-моему, из обеих сборных) проплывает вокруг стадиона под рёв трибун. Игра, к слову, закончилась вничью, 2:2.

Мне тогда, помню, стало грустно. А с 1976 года и по сей день мне не только грустно, но и больно. Причина этой боли понятна всем болельщикам моей любимой команды.

Но никакая сила не сможет сломить нашу святую веру в грядущие победы родного клуба. Почему так? Всё просто: память о великих победах даёт нам надежду и полное право на эту веру. Память о великих динамовцах. О тех, кто сподвиг когда-то нас, пацанов, на эту веру, эту надежду и эту любовь.

Вперёд, «Динамо», мы с тобой!

Только Яшин! Только «Динамо»!

Ну, в общем, кто с нами, тот в курсе.

Из недавнего: телефонный диалог-переписка с моим товарищем, тоже «динамовцем». Он, в отличие от меня, на стадионе. Наши пропускают первый гол, за ним второй.

Я: «Слушай, я тебя не понимаю! Сколько можно?!»

Он: «Я далеко сижу, не могу докричаться!»

Я: «А энергетический посыл? Давай меняй игру! Ты же не какой-то…» (фамилию тренера оставим за кадром)

Он: «Тут никакой тренер не виноват. Они просто не могут ничего!»

Наши проиграли.

Я: «Тренера в шею! А ты не оправдал моих надежд!»

Он: «Ну… извини!»

Я: «Последний раз!»

Он: «Не шмогла».

Я: «Надо тренироваться!»

Совсем скоро тренер был уволен. А товарища своего я, естественно, простил.

Сейчас уже трудно вспомнить, с чего началась моя любовь к «Динамо». Папа мой был военным. После войны мы жили в Калининграде, и отец болел за ЦДКА, там был вратарь Никоноров. И я случайно услышал, что есть другой очень хороший вратарь – Алексей Хомич, в «Динамо».

И мне захотелось увидеть, посмотреть его игру. Но телевизоров тогда не было, это было начало пятидесятых. Папа болел за ЦДКА, а я из-за вот этой заочной симпатии к Хомичу стал болеть за «Динамо». «Спартак» меня никогда не интересовал – я знал, что это наши соперники на поле. Хотя хороших друзей из «Спартака» у меня было много.

Во второй половине пятидесятых мы переехали в подмосковный Чехов, я учился в Индустриальном техникуме в Подольске. Тогда я впервые увидел Хомича в игре – в наш город приехала команда динамовских ветеранов, играли на маленьком стадиончике. Потом я поступил в музыкальное училище в Москве и стал постоянно ходить на стадион «Динамо». По-настоящему начал болеть за нашу команду – уже в шестидесятые годы.

В том, что я стал болельщиком «Динамо», заслуга не только Хомича. В команде того времени были великие игроки – Савдунин, Кесарев, Крижевский, Кузнецов. И, конечно, Яшин, который стал олимпийским чемпионом Мельбурна в 1956-м.

Большую роль в моей привязанности к «Динамо» сыграло знаменитое британское турне 1945 года. Конечно, я его не мог помнить, мне было тогда всего два года. Но потом, когда я подрос, я узнал, прочитал об этом турне. Мне кажется, эта поездка придала клубу какую-то особую уверенность в себе.

В самом начале семидесятых мы с друзьями создали группу «Самоцветы», и наш ансамбль быстро обрёл популярность. Её максимума мы достигли, наверное, в середине семидесятых, как раз тогда, когда «Динамо» в последний на сегодня раз стало чемпионом. Помню наши концерты на динамовском стадионе – два года подряд, в сентябре 1974 и 1975 годов, с 1 по 10 сентября. По десять концертов перед Западной трибуной. Были сплошные аншлаги, невероятный успех. Это был пик нашей славы. Когда мы приезжали на стадион готовиться к концертам, иногда видели, как тренируются наши динамовские футболисты.

Стадион «Динамо» я всегда воспринимал как родной. Помню, как перед входом на главную, Северную трибуну собирался такой импровизированный клуб болельщиков, его называли «брехаловка». Люди стояли группами и обсуждали футбол, последние новости, слухи, матчи и игроков. Это были очень интересные разговоры. Причём право голоса имели только динамовцы. Если в разговор включался какой-нибудь спартаковец, его не прогоняли, но давали понять, что ему лучше просто послушать.

Мне посчастливилось быть знакомым со Львом Ивановичем Яшиным. В конце семидесятых или начале восьмидесятых была программа «Прекрасное содружество». Это был совместный проект спортсменов и артистов-музыкантов. Лев Яшин отвечал за спорт, а я за музыку. Мы с ним много общались, репетировали два или три дня, а потом проводили концерты. Он был невероятно обаятельным человеком. Просто пожать ему руку уже было большим счастьем. У меня с ним было очень тёплое, приятное общение.

Я продолжаю регулярно ходить на игры «Динамо». К сожалению, не всегда, получается выбраться на стадион примерно раз в месяц. Иногда вместе со мной приходит мой сын Дмитрий с внуком Марком. Тогда болеем втроём. Правда, Марк пока ещё не столько болеет, сколько вертится и мешает мне смотреть игру. Встаёт передо мной и загораживает поле! Сейчас ему уже восемь, стал поспокойнее, а когда было пять-шесть лет – это вообще было невозможно. Ну что с этим поделаешь!

На нашей трибуне собирается целая артистическая компания. Александр Лазарев, Камиль Ларин, Наташа Королёва иногда бывает. Многие другие известные люди.

Есть популярный среди болельщиков ролик, видеоряд взят из американского фильма, сейчас точно не помню, какого именно. Маленькая девочка говорит главному герою: «Ты болеешь за “Динамо”, и ты всю жизнь будешь страдать». Герой отвечает: «Я знаю. Но в следующем сезоне мы будем чемпионами!». Да, каждый год так. Но мы не теряем надежды. Наша динамовская жизнь продолжается.

Я футбол всегда любила, смотрела – с самого раннего детства. В основном – матчи сборной России. Я, может быть, не все правила понимала, но саму игру – любила. Я вообще в детстве выбегала на поле. Папа играл за заводскую команду. Мне было, наверное, меньше шести лет, это где-то конец восьмидесятых. Маленький городок, заводской стадион, три трибуны вокруг поля. Тамбовская область. И я в какой-то момент решила: «Папочка, я тебе помогу», – и побежала через поле. Меня, конечно, сразу оттуда убрали. Папа не был профессиональным футболистом, но в советское время это же как было устроено: если на заводе есть хор – ты поёшь в хоре; если есть футбольная команда – ты играешь.

…Когда я уже училась в университете в Тамбове, там играли Дима Сычёв, а позже и Юрий Жирков. Поэтому мы следили не только за матчами тамбовской команды, но и за сборной страны.

Любовь к футболу мне в буквальном смысле помогла закончить университет. На первом курсе у нас была органическая химия. И преподавательница, легендарная Марья Ивановна (по слухам: ей никто ничего не сдаст). Накануне экзамена сборная сыграла какой-то ужасный матч. Мы пришли на консультацию, и она говорит: «Я вчера смотрела этот футбол…». И мы с ней зацепились, начали обсуждать игру, результаты… Она такая: «Надо это исправлять.

Сейчас кому-нибудь автомат поставлю». Я даю зачётку – и она ставит мне автоматом пятёрку по органической химии, на которую вообще невозможно было сдать. Все мечтали хотя бы на тройку: «Марья Ивановна, отпустите нас». И когда недавно была возможность пообщаться с Дмитрием Сычёвым, я ему так и сказала: «Вы знаете, благодаря вам я, возможно, вообще университет закончила».

Я не могла представить, что когда-то буду работать на стадионе. Но так вышло, что год назад первый раз попала на стадионный концерт, и стало интересно, как всё устроено; а потом попала работать и на хоккей, на «ВТБ Арену».

…И вот когда открывается дверь в чашу стадиона, ты заходишь – а там свет, сидят десять тысяч человек, все кричат, орут… С поля тянет холодом. И ты просто думаешь: вау! Ощущение праздника сразу накрывает. И вдруг понимаешь, что можешь быть частью этого праздника! Это очень классное чувство.

Работать стюардом я начала с февраля. КХЛ очень плотно ставит матчи, поэтому здесь можно бывать по несколько раз в неделю. Потом начался футбольный сезон. И каждый раз и футбол, и хоккей на этом стадионе приносили огромное удовольствие. Чаще всего я работаю на седьмом входе – это гейт справа от стадиона. И я – тот человек, который встречает болельщиков, один из первых, кого они видят. В этом есть особое удовольствие: видеть людей, которые только идут на матч, с этим ощущением предвкушения праздника, – и это для меня каждый раз отдельная радость.

Потом я могу попасть в чашу. И особенно на футболе это ощущается: ты сначала всех встретил, а потом оказался внутри – внизу, у кромки поля. И ты снова видишь эти лица: семьи, которых ты запускала, взрослых, пары… Кто-то впервые привёл девушку – и видно, как он волнуется, как это важно… Люди смотрят на поле, а ты смотришь на людей. И вот их эмоции, как они реагируют на забитые шайбы и голы, – на самом деле гораздо интереснее любого кино и любого сериала. Потому что это невозможно сыграть, невозможно специально придумать или отрепетировать! Это – живое, настоящее. И радость, и разочарование – всё сразу.

Особенно это чувствуется на хоккее: весь стадион выходит на перекур, ты стоишь где-нибудь на эскалаторе – и не знаешь, что происходит в чаше арены. Но видишь лица – серые, потухшие… И сразу понимаешь: «Динамо» влетает. Или наоборот: все сияют, восхищённые, каждый готов тебя чуть ли не подбросить. Так всё хорошо!

В этом есть особый кайф. Это какая-то другая сторона матчей.

Да, понятно, нас часто ругают, иногда обижают, иногда кричат что-то неприятное… Но ты понимаешь, зачем ты это делаешь. Ты видишь результат: сколько людей прошло, как всё работает, сколько проблем удалось предотвратить. К тому же динамовские болельщики – одни из самых интеллигентных, культурных и приятных. Мне приходилось работать на домашних матчах других команд, так что мне есть, с чем сравнивать. С динамовскими болельщиками работать – приятно.

Если говорить именно о первом знакомстве с футболом, о первом походе, – то я бы рекомендовала именно этот стадион. Плюс «Динамо» как клуб очень много делает для болельщиков, которые пришли сюда впервые. Билеты с низкой стоимостью, программы для «Московского долголетия» – для них, например, проводят специальные лекции до начала матча на трибуне «B». Есть квесты по стадиону, отдельная детская зона – удобная, тёплая, внутри стадиона, без всяких шатров на улице. Всё сделано для того, чтобы человек пришёл первый раз, познакомился – и понял: а) это прикольно; б) это безопасно; в) это интересно; г) тут можно два часа просто поорать в удовольствие, и тебе за это ничего не будет. Я всегда советую ходить на футбол с детьми. И своих детей я тоже вожу. Для детей это вообще легальный способ поорать. Я сама, например, почему эти два года так активно ходила на футбол, пока работала учителем? Потому что это была возможность просто проораться. Я даже в стендапе про это рассказывала: люди на стадионе орут, потому что гол не забили. А я ору, потому что дети плохо написали диктант. И ты вот так – выпускаешь пар.

И, мне кажется, для мужчин это особенно важно. Женщины могут сходить к психологу, встретиться с подругами, проговориться. А мужчины – чтобы собраться, пойти на футбол, поорать, позлиться, обматерить судью, вратаря, игроков, всех подряд. А потом вроде полегчало, и хорошо. Экономия на психологе – колоссальная. А у кого абонемент – так вообще регулярная терапия. Мне кажется, в том стрессе, в котором мы живём последние годы, это вообще нужно продвигать на уровне страны. Потому что психологическая составляющая у футбола и хоккея – огромная.

И динамовский стадион, конечно, очень удобный. Но любой стадион без зрителей – всего лишь архитектурное сооружение. А вот трибуны, заполненные зрителями, – то, ради чего и строят стадионы.

И как приятно в день матча, ещё за много часов до него, встречать в метро или в магазинах болельщиков с символикой клуба. «Подмигивая», понимая, какие у них планы на продолжение дня, предвкушая эти планы вместе с ними. Ожидать вместе с болельщиками разрешения на запуск на стадион, отвечая на бесконечное «когда уже?», «почему ещё не открыли?». Видеть, как спешат к трибунам первые гости, хотя до матча – ещё пара часов. Наблюдать, как трибуна, которая ещё недавно была пустой и холодной, наполняется семьями, друзьями, компаниями – и оживает.

И тогда стадион обретает дыхание.

Для того, чтобы его почувствовать, не обязательно даже быть внутри, в чаше.

Даже находясь на «внешке», около входных групп, в особенно яркие матчи ты слышишь и чувствуешь эти эмоции.

Для меня одним из таких матчей был «Динамо» – «Локомотив» 4 октября 2025 года. Я ни минуты не была внутри чаши – но каким же эхом раздавались эмоции стадиона!

«Динамо» проиграло 3:5. Но проиграла – команда на поле, а зрители в тот вечер, несомненно, выиграли, потому что столько впечатлений, столько возможностей, надежд, поводов для радости и грусти…

Игру нельзя спланировать, срежиссировать. Да, есть тренерская тактика, расстановка, подготовка команд. Но результат – его угадать нельзя. И в этом и есть удовольствие от футбола.

Ты не знаешь, чем закончится матч. Есть мяч, поле, игроки, судьи… Два по 45. Свисток. И поехали!

У меня есть мечта, связанная с футболом. Кто-то хочет автограф, майку, фото любимого футболиста, выйти на поле, ввести мяч в игру…

А я – мечтаю спеть на стадионе со своим хором. Я работаю в «Нескучном хоре». Это любительский хор из обычных женщин, которые просто любят петь и получают от этого удовольствие. Ведь так круто, когда весь стадион поёт с тобой хором. Мы даже уже выучили неформальный футбольный гимн «Free from desire» (там, где знаменитое фанатское «на-на-на-на» в припеве).

И недавно мы были близки к осуществлению этой мечты, выступали в концертном зале Академии «Динамо». Тоже, считайте, часть стадиона. Но мечтаю выйти на сцену на трибуне «Д» – и зарядить на весь стадион!

Я родился и вырос в Волгограде. И в нашем городе всегда относились к «Динамо» с уважением. У нас было сильное местное общество «Динамо» – там занимались пловцы, дзюдоисты, ватерполисты, представители других видов спорта. Мой двоюродный брат-милиционер занимался там тяжёлой атлетикой.

Естественно, с детства я слышал о великом, легендарном вратаре Льве Яшине. Плюс я сам зимой занимался хоккеем, а летом футболом. Сначала играл в поле, а потом начал пробовать себя в воротах. И мне это дело очень понравилось, потому что вратарь – это серьёзная ответственность. Ты как часовой на посту. Это последняя линия обороны: дальше уже только сетка ворот. И быть ответственным за всю команду, конечно, очень почётно. Когда стоял в воротах, я прямо ощущал эту ответственность. Футбол в моей жизни, пожалуй, был на первом месте из всех видов спорта. Хотя чем я только ни занимался: и тяжёлой атлетикой, и боксом, и гимнастикой, и карате, и дзюдо, и вольной борьбой, и так далее. В шахматную секцию, кстати, тоже однажды сходил, правда, всего на один день.

Так вот, возвращаясь к «Динамо»: я знал об этом клубе с самого детства. И у меня, по сути, не было вариантов болеть не за «Динамо»: я родился 10 ноября, а это, как известно, День милиции. Так что где-то там, ещё при рождении, во мне уже было заложено боление за «Динамо».

А уже здесь, в Москве, меня, так сказать, ангажировали – и сейчас я не пропускаю практически ни одного матча на «ВТБ Арене». Ну, если только в этот день нет съёмок или спектаклей.

Серьёзное знакомство с «Динамо» у меня произошло, когда я посмотрел хронику 1945 года – тот самый выезд «Динамо» в Англию, где они играли с четырьмя командами. Цель приглашающей страны была в том, чтобы «научить» русских футболистов играть в футбол. И вот эти четыре команды не смогли ни разу выиграть у «Динамо». Наши футболисты обыграли «Арсенал», а «Кардифф Сити» и вовсе разгромили 10 1:. И два раза сыграли вничью – с «Челси» и «Глазго Рейнджерс». Это, конечно, были невероятные игры.

Помню, как поучаствовал в вечном противостоянии «Динамо» и «Спартака». Было очередное дерби, и мы тогда делали такой ролик-фильм в поддержку клуба. Снимали его на стадионе, вокруг стадиона, с историческими сюжетами – как назывались клубы, как они создавались, как вообще всё это зарождалось.

Из динамовских тренеров я считаю самым великим Михаила Якушина. Под его руководством играли многие прекрасные игроки и были завоёваны многие трофеи. Где-то рядом стоит Константин Бесков. Из тренеров современной эпохи я бы отметил Станислава Черчесова за его прекрасную работу в сезоне 2014–2015 годов (концовка, к сожалению, была смазана) и Марцела Личку. Он мне очень нравился. Команда впервые за много лет реально была близка к чемпионству. Несмотря на то, что заняли третье место, это был своего рода прорыв. За это я благодарен Марцелу.

Если говорить о любимых игроках, то я, наверное, не буду называть всем известных легенд прошлого. А из нынешних футболистов – однозначно Константин Тюкавин. Это гордость «Динамо»: он надёжный, очень талантливый игрок. Очень нравится игра Гладышева и Фомина. Из легионеров я бы отдельно отметил Бителло.

Да, наш клуб не назовёшь особо удачливым. Но мы же любим человека не за то, что ему всё время везёт. Так и команду настоящие болельщики любят не за то, что она всё время выигрывает. Тут либо любишь, либо нет. А если любишь, то переживаешь вместе с ней все трудности, все невзгоды и неудачи.

И было много «валидольных» матчей – когда уже идут дополнительные минуты, и команда вырывает победу… Это, конечно, счастье, настоящий праздник для всех болельщиков.

Я бы пожелал нашей команде побольше думать о красивой игре. Или просто играть и не думать о том, что сегодня нужно сделать. Это как с ребёнком в школе: если ему постоянно говорить, мол, носи одни пятёрки, иначе будешь наказан, – ничего хорошего не выйдет. Надо создавать условия, чтобы игра получалась. И тогда она обязательно – получится.

Более сорока лет я болею за Спартак. Но к «Динамо» Москва особенное чувство, вне логики, какая работает, скажем, с «Динамо» киевским, – и о нём я попробую рассказать. Любовью к футболу я обязана своему папе и его ораторскому искусству.

Мои родители – литературоведы, поэтому с детства я была окружена книгами, которые главенствовали во всём и заполняли дом. Я научилась читать очень рано, в три года, и с тех пор проглатывала всё, до чего могла дотянуться. Среди книг, однако, встречались совершенно скучные, неинтересные и непонятные для маленькой девочки вещи: многочисленные футбольные справочники, старые программы матчей, еженедельники «Футбол-хоккей», календарики с эмблемами команд…

Футбол я не смотрела, ничего о нём, собственно, и не знала – у нас в доме не было телевизора, потому что родители, скептически, скажем так, настроенные по отношению к советскому образу жизни, не желали, чтобы ребёнок с детства впитывал риторику тогдашних средств массовой информации.

Жили мы в Новгороде, где никакой приличной футбольной команды, очевидно, не было, но у папы имелся приёмник ВЭФ, который сквозь хрипы и повизгивания ловил «голоса» – запретные зарубежные радиостанции. А по основным каналам папа зачастую слушал футбольные трансляции – и наши, и временами международные.

Сейчас у меня сложилось впечатление, что ни за какую команду папа особенно не болел, хотя испытывал симпатию к «Зениту» – просто оттого, что был очень привязан к Ленинграду. Впрочем, много позже, когда сам футбол смотреть уже не мог из-за потери зрения, всегда спрашивал меня: «Ну, как там “Спартачок”?».

Жизнь моя совершенно поменялась буквально за четверть часа, когда мама затеяла мыть полы в квартире – и поставила нас с папой на коврик у входной двери, чтобы мы не оставляли следов на мокром и вообще не болтались под ногами. Таким образом, волей-неволей мне пришлось слушать, когда папа внезапно решил рассказать о только что закончившемся футбольном чемпионате мира 1982 года. Не помню, с чего он начал, – но история невзрачной, казалось, Италии, переигравшей вальяжных чемпионов – бразильцев, затем аргентинцев и немцев, и главного бомбардира итальянцев – Паоло Росси, вышедшего прямо перед турниром из тюрьмы, – всё во мне перевернула.

Мне было 13 лет. С тех самых пор все папины футбольные журналы перекочевали в мою комнату, а ещё я заставила родителей купить мне телевизор – чёрно-белый «Рекорд».

Конечно, я неправильный болельщик. То, что я превратилась в оголтелую фанатку, будучи ещё девчонкой, – этим никого не удивишь. Но тогда было не так. Мальчики болели со старшими у телевизора или на стадионе, компанией гоняли мяч во дворе и, может быть, равнялись на тех, кто жил по соседству: на кого-нибудь из великих торпедовцев или армейцев. Я же в своём увлечении футболом по большей части была одна.

Сейчас я понимаю, что мой футбол и всё, с ним связанное, было совершенно фантастическим, во многом надуманным. Ведь информации было катастрофически мало. Я до дыр зачитывала «Футбол-Хоккей» и «Советский спорт». «Футбольное обозрение» с Владимиром Перетуриным невозможно было пропустить. Фотографии любимых футболистов теснились под оргстеклом на моём письменном столе. Довольно быстро я стала разбираться в игре и в том, что происходило на поле и вне его, даже лучше моего папы.

Впервые на футбольный стадион я попала в конце восьмидесятых годов. Матч «Динамо» – «Спартак»; сыграли вничью. Я тогда сдавала вступительные экзамены в Тимирязевскую академию. Папа, прибыв в Москву по каким-то делам, наверное, на конференцию, сговорился со своими приятелями, видными литературоведами Сергеем Георгиевичем Бочаровым и Владимиром Николаевичем Топоровым – оба были «спартачами», – сходить на футбол. В академической среде, надо сказать, почти все за кого-то болели в то время. Позвал и меня. Два пожилых филолога моим присутствием были в известной степени заинтригованы. Мы приехали на старый стадион «Динамо», расположились по центру на деревянных скамейках. Я ужасно переживала: видеть своих кумиров Сергея Родионова, Фёдора Черенкова, Рината Дасаева вживую – было чем-то невообразимым.

В тот период «Динамо» было отлично укомплектовано и показывало отменную, внятную игру. Игра была равна. И тут произошёл казус, который, конечно, никогда не случился бы с нормальным болельщиком. В некий момент мяч попал к динамовцу Добровольскому, и я, вскочив, заорала: «Игорь! Игорь!..». Мои пожилые спутники были в шоке. «Как! Вы болеете за “Динамо”?» – несколько брезгливо спросили они. Пришлось мяться и оправдываться, я блеяла что-то вроде «да нет, просто нравится мне, как играет Добровольский… кажется, что это вполне спартаковский игрок по стилю… надо бы его переманить…». Кажется, я их не убедила. На самом деле суть заключалась в том, что я всегда пыталась смотреть на игру – с тренерской колокольни, даже представляла себя, как ни смешно, в роли агента, который высматривает для «Спартака» таланты, хоть бы и у конкурентов вроде «Динамо». Также не прочь я была прихватить вратаря Дмитрия Харина; но – не Кирьякова с Колывановым.

В академию я не поступила – им требовался двухлетний стаж работы – и вернулась в Новосибирск, куда тогда уже переехали родители и где я закончила школу. Но история «Динамо» (как, безусловно, и «Спартака») осталась для меня очень и очень московской.

Когда я выбирала себе команду, а было именно так, всё было для меня почти абстракцией. Что такое футбол для ребёнка семидесятых? Какие-то смешные ребята в нелепой форме из тридцатых годов. Некие героические футболисты, победившие немцев во время войны. И, конечно же, динамовский тур по Англии: что там случилось, неясно, но точно, что мы дали родоначальникам футбола просраться.

А ещё почему-то голос комментатора Синявского (я же не могла его тогда слышать?!), фотообразы: стадион, сплошные кепки, кепки, кепки и простоволосые мальчишки, Яшин, тоже в кепке, странно разлапившийся в воротах. Песенка «И упрямо едет прямо на “Динамо” вся Москва, позабыв о дожде».

Повесть Виктора Некрасова «В родном городе» – там персонажи в послевоенной Москве сидят в ресторане «Динамо» после футбольного матча.

…С самого детства для меня важен был в команде именно стиль игры, по сути – я всегда следила за тренерами, и вот что главное, за что мы все, спартачи, должны быть благодарны московскому «Динамо». За Бескова. Да, во все времена «Спартак» тренировали только свои ребята, позвать человека в погонах – то, что сделал Николай Петрович Старостин, – было не просто риском, это был вызов; но это повернуло кардинально всю историю нашего клуба. Казалось бы, совсем чужеродный «Спартаку» персонаж поставил игру такого свойства, которую по сей день ищешь в современных командах – вроде недавней «Барселоны», например. Могу ошибаться, но Бесков был солдафон – и в то же время привил «Спартаку» этот неповторимый, умный, тончайше-кружевной стиль, иногда даже досадным образом переходивший в игру ради игры, а не ради победы. Помню, как тайно от родителей не спала ночью (в Новосибирске было уже за полночь), шёл матч, я то ликовала, то рыдала, и помню вот это очень частое: разыгрывают, разыгрывают без конца, пока не потеряют мяч, а удара так и нет…

В каком-то смысле «Динамо» поучаствовало и в моей судьбе; не в одиночку, конечно. Однажды у меня на пороге возникла группа «Гражданская Оборона» в полном составе. Их привёл мой приятель, который зажал для них гостиницу и попросил пустить их перекантоваться. Первые слова, которые я услышала, касались последнего тура чемпионата России: «Ну что, как прошло, что там было?» – спрашивал кто-то. «Кульчий сделал хеттрик, Штанюк назван лучшим футболистом тура», – заливаясь смехом, ответил Егор Летов, мой будущий муж.

Так я узнала, что в составе Г. О. каждый, кроме барабанщика, за кого-то болеет; за «Динамо» болел гитарист, Игорь «Джефф» Жевтун, поскольку служил срочную в войсках МВД. Жаль это говорить, но всё время, пока мы играли вместе (боюсь, и до меня) ему доставались лишь хорошие порции разного рода насмешек. Можно было, например, демонстративно вынести мусор на гастролях в день дерби. Хотя такого драматизма, как в поединках с «конями» или «Аланией», не ощущалось: возможно, тот самый взаимный пиетет, вообще величие такой встречи срабатывало – на моей памяти между нашими командами постоянно случались ничьи. Пока Егор был жив, «в Петровском парке было всё по-прежнему», цитируя известный баннер.

Так футбол привёл меня в рок-группу: наше общение с этой компанией началось с разговора, в который я вклинилась, спросив, о каком именно Овчинникове идёт речь – о вратаре, тренере или судье? Все эти парни воззрились на меня с недоумением. Никто из них никогда не сталкивался с девушками, которые что-то реально понимали в игре, а не смотрели матч просто за компанию.

Мы с Егором тогда проговорили про футбол всю ночь – про всевозможные клубы, сборные, про тренеров и тактику, и буквально поняли, что нашли друг друга, потому что относились к футболу не как к зрелищу, а как к некой модели мира. И богом в этом мире для нас обоих был – тренер. Для меня – Романцев, человек, во многом воспитанный Бесковым. Егор же обожал Лобановского, а в нашем чемпионате непостижимым образом стал поклонником Валерия Газзаева. Газзаева я помню ещё игроком «Динамо»: смешно бежал на кривоватых ножках, ругался, дрался, кричал, совершал бешеные рывки. Таким же он был и во главе команды – увы, не «Динамо».

…Для нынешнего поколения фанатов это всё только имена – но для тех, кто болел, начиная с тридцатых, как мой папа, – громадная параллельная жизнь. И «Динамо» в ней – центральная фигура. Так что мы, кто пришёл потом, каким-то чудом впитали это ощущение, тень того прошлого, что стояло за этим значком с литерой «Д».

Теперь даже жутчайшая несправедливость, сотворённая Берией со Старостиными, подёрнулась патиной и почти не играет роли в нынешних наших отношениях.

Для меня эта команда – легенда, миф, и мне кажется, что любому фанату на самом деле хочется, чтобы «Динамо» вернулось, стало реальным монстром. Сбудется ли мой ностальгический прогноз, станет ли снова «Динамо» нашим главным визави? Будем ждать.

Началось всё с того, что папа в 2000 году отвёл нас с сестрой на матч хоккейного «Динамо». В Лужники, на Малую Спортивную арену. Мой папа – профессор, доктор наук; и вот он с работы, в костюме, идёт на хоккей – болеть за «Динамо». Это был тот самый матч, когда «Динамо» стало чемпионом России по хоккею. Эти эмоции, впечатления – конечно, это было невероятно.

Мне было тогда десять лет. И всё, с тех пор я прямо подсела. Я следила за выступлениями команды, и мы с папой, когда могли, ходили на матчи. Правда, стадион далековато от нас был. Мы в Марьино жили, через всю Москву надо было ехать. И плюс ещё далеко идти от метро.

Потом стали ходить и на футбол. Но я – не фанат. Я различаю фанатов и болельщиков, и я не фанат совершенно. Мне нравится атмосфера на стадионе в последние годы. Мне спокойнее, когда видишь вокруг себя нормальных, адекватных людей, не каких-то отпетых хулиганов. И дочь у меня ходит вместе со мной, и подружек своих увлекла.

В 2025 году мы, кажется, посещали вообще все домашние матчи футбольной команды. На хоккей реже получается ходить, они всё время в будни играют, а на футбол постоянно выбираемся.

Очень люблю наш динамовский стадион. Удобный, прямо рядом с метро, как домой сюда ходим.

Был некоторый перерыв в активном болении, когда у меня в 2010 году родился ребёнок. Я, конечно, следила за тем, что происходит вокруг команды, но выбиралась на футбол редко.

А вновь интерес вспыхнул – с ещё большей силой – после того, как в 2013 году умер папа. Потому что он был по-настоящему преданным болельщиком. Ещё со времён Яшина – он 1955 года рождения, и когда он впервые увидел игру «Динамо», сказал себе: «Всё, только “Динамо” и больше ничего». И для меня футбол теперь создаёт связь с папой.

Все очень удивляются, когда узнаю т, что я вообще интересуюсь футболом, хоккеем, что я в этом разбираюсь. Я школьный учитель. Когда ребята узнаю т, что я хожу на матчи, они в полном удивлении: «Вы ходите на футбол? Ого!».

У меня есть знакомые болельщики ЦСКА. В принципе, клубы братские. Мы с ними даже ходили вместе на «Динамо» – ЦСКА. Они сейчас вообще не ходят на РПЛ, они противники Fan ID. Ну, это их дело. У них там своё фанатское сообщество, друзья. Мне, наоборот, нравится, что сейчас нет на трибунах агрессивных людей. Ты приходишь и спокойно смотришь матч. Да, эмоции есть, переживания есть, но без всей этой агрессивной среды. Вот это мне очень нравится.

С другой стороны, могу сказать, что с уходом настоящих фанатов ушло что-то важное. Нынешние фанаты стали слишком спокойными. Того драйва, который раньше задавал фанатский сектор, немного не хватает.

Когда твоё увлечение, страсть, хобби (называйте, как хотите) предопределяет большинство событий в твоей жизни – становится страшно… Страшно от того, как тебе повезло! Хотя многие из нас с вами тысячу раз бы подумали, какое слово брать в кавычки – «повезло» или «Динамо»…

Да, я уже 40 лет жду чемпионства, которого не было полвека, да, попади к вам в руки эта заметка через несколько лет, вряд ли что-то поменяется… Как в случае с дорогами и дураками (которые, конечно же, болеют за другие клубы).

Мне повезло, что не я выбрал любимую команду, а она выбрала меня. «Динамо» в моём случае – это наследственное, хроническое, перешедшее от отца к сыну (а теперь уже и к внукам моего отца). В клубе я встретил свою жену (кстати, первую ведущую «Динамо ТВ»), в день нашей свадьбы в дерби был разгромлен «Спартак» 5:1, ну а в другие дни и года был оформлен золотой дубль – дочь и сын, за которого, в момент написания этого текста, мы едем болеть в Минск на детский турнир. Играть он там будет, конечно же, за школу «Динамо»…

«Динамо» – это и моя школа. Школа жизни профессиональной. Пальцев руки хватит, чтобы посчитать людей, которые проработали в клубе больше 15 лет. Любовь к «Динамо» всё это время я выражаю в виде сюжетов, роликов, трансляций, программ на «Динамо ТВ», которые с удовольствием сочиняю, веду, продюсирую. И здесь хочется сказать огромное спасибо клубу за возможность жить и творить далеко за рамками жанра «очков, голов и секунд», что было отмечено в индустрии. Наш медиа-коллектив гремел, гремит и, уверен, всегда будет греметь на всю страну, получать премии и призы.

Мне повезло застать великих динамовцев – Виктора Царёва, Владимира Кесарева, Валерия Маслова, общение с которым было большой наградой. Увы, вживую не видел Михаила Якушина и Льва Яшина, но о главных легендах удалось создать много достойного контента.

Если спросить меня, что я сделал хорошего для «Динамо» за время работы, я бы выделил несколько проектов. Документальный фильм «Якушин. Первый среди первых» показали в системе спортивных каналов, включая и общедоступный федеральный «Матч ТВ», больше 100 раз! Музыкальные работы – видеопосвящения Льву Яшину (вместе со звёздными болельщиками «Динамо» мы реанимировали песню и сняли клип) и победе в Великой Отечественной войне (ролик на песню группы «Модем»).

«Динамо» – это прежде всего люди и личности.

Ты можешь выиграть десятки титулов, но ты никогда не станешь Львом Яшиным.

«Динамо» всегда выбирали лучшие в своём деле, будь это футбол или искусство. За клуб болели Юрий Никулин, Евгений Леонов, говорят, что и Андрей Миронов. А, например, автор гимна сочинской Олимпиады, знаменитый блюзмен Николай Арутюнов, написал и гимн «Динамо». С Николаем о динамовском футболе мы могли говорить часами. Во время одного телефонного звонка я и уговорил его написать гимн. Сначала это был музыкальный набросок на пианино, который воплотился в произведение с симфонической аранжировкой. Именно так масштабно мы представили гимн на матче открытия «ВТБ Арены», где мне довелось быть режиссёром пред-матчевой церемонии.

«Динамо» дало возможность общаться, дружить и творить с великими, помогло найти любовь – и ответить клубу взаимностью. Вот что такое быть чемпионом!

АРТУР. Я болельщик с совсем небольшим стажем. Регулярно хожу на матчи и поддерживаю «Динамо» – последние два года. Я до недавнего времени не болел ни за какой клуб, но под влиянием Андрея проникся любовью к «Динамо». Во многом это произошло через моего сына. Он увлекается футболом, а перенять клубное боление ему было не от кого, потому что я был в этом плане неопределившимся. При этом сын знал, что мой близкий друг Андрей – болельщик «Динамо».

И сын, в результате, выбрал правильную команду.

И я вслед за ним.

А вот у Андрея всё гораздо серьёзнее. Он болельщик уже в третьем или в четвёртом поколении.

АНДРЕЙ. Я болельщик «Динамо» в третьем поколении, после деда и отца. А мои сын и дочери – уже в четвёртом. У нас вся семья болеет за «Динамо». Хотя удивительный болельщик – это скорее Артур: начать болеть за команду, которая уже 50 лет не видела больших побед, – это, конечно, круто. У меня же всё было проще и, наверное, привычнее. Отец болел за «Динамо», он и привёл меня на стадион. Это был, если не ошибаюсь, 1985 или 1986 год. Первый матч, к сожалению, я не помню. Зато хорошо помню более поздние походы – например, матч, когда Колыванов уезжал за границу, кажется, в итальянскую «Фоджу». Мы тогда обыграли «Днепр» 5:1. Это было в конце восьмидесятых. Так что я болею уже давно. И пока ни разу не видел чемпионства. Так и живу всю жизнь с этой болью.

В общем, отец меня к «Динамо» приучил. Но, к сожалению, его уже давно нет. А вот с моим дядей, его старшим братом, 1939 года рождения, мы иногда вместе выбираемся на стадион. Он уже в возрасте, здоровье не всегда позволяет, но он по-настоящему преданный болельщик «Динамо». И, в отличие от меня, он видел последнее чемпионство клуба в 1976 году. Отец тоже его застал. Вообще это был интересный год. Тогда сезон был разбит на две части – весеннюю и осеннюю, два чемпионата за календарный год. «Динамо» выиграло весенний чемпионат. Поэтому некоторые до сих пор спорят, считать ли это полноценным чемпионством, но формально последний на данный момент чемпионский титул клуба был завоёван именно в 1976 году.

Сначала мы ходили на футбол вместе с отцом, но потом, с возрастом, он стал выбираться на стадион всё реже, и я ходил уже, в основном, один. И тогда уже ездил на фанатку, на «Старый Запад».

АРТУР. Меня по жизни всегда окружали болельщики «Спартака» – почти все мои друзья и знакомые были красно-белыми. Когда я спрашивал, почему они болеют именно за этот клуб, все ответы сводились в итоге к тому, что они – побеждают.

А вот у «Динамо» всё иначе. Когда я впервые попал на стадион – мы пришли вместе с Андреем, – я сразу почувствовал, что здесь собрались люди, которые приходят сюда – ради идеи. Потому что, если подумать, то зачем сюда ходить? Команда долгое время ничего не выигрывает. Но каждый матч здесь проживается не формально, это как отдельная история, как большой сериал, и ты не знаешь, чем всё закончится. И не факт, что всё будет хорошо. Мы ждём нового сезона. Верим, что он будет нашим. И вся эта история очень цепляет честностью. Люди ходят абсолютно бескорыстно. У кого-то папа болел за «Динамо», у кого-то своя личная история, – но это не про «мы болеем за сильнейших».

АНДРЕЙ. За долгие годы боления за «Динамо» накопилось много ярких воспоминаний. И хороших, и плохих. Из плохого – невозможно забыть поражение от «Спартака» в Лужниках 1:7 в 1991-м. Конечно, разгром от «Айнтрахта» 0:6 в 1993-м, совсем беззубый футбол тогда был. Поражение 3:9 в Петербурге. Из недавнего – безвольное поражение от Сочи со счётом 1:5 в 2022-м, проигрыш серебряных медалей. Это было тяжело пережить. Финал Кубка 2022 года. Когда Фомин бил пенальти, я закрыл глаза и отвернулся. Слышу – дальние трибуны заорали, а на нашей, динамовской, все молчат. И сразу понял, что мы опять проиграли. Но, если честно, таких жутких матчей было много, все не перечислишь.

А из хорошего – конечно, победа в Кубке в 1995-м. Победа над «Зенитом» 7:1 в 2003-м. Это был прекрасный матч, один из тех, что действительно остаётся в памяти. Вспоминаю тогдашнего нашего тренера Прокопенко. Он был мега-крутым мужиком. Его вклад в «Динамо» был – колоссальным. Есть один матч, которым я действительно горжусь: со «Спартаком», когда мы выиграли 4:3 на стадионе «Динамо» в 2008 году; в том сезоне мы взяли бронзу. Это был классный матч, сильная команда. Настоящее «золотое время» Кобелева. Данни, Семшов тогда был просто красавчик. Да и в целом был период, когда мы три года подряд вообще не проигрывали «Спартаку».

Ещё, конечно, светлым пятном остался в памяти 2014 год, особенно выступление в Лиге Европы с шестью победами из шести в группе. Ярчайшее воспоминание – поездка в Брюссель на матч с «Андерлехтом». Тогда у нас была потрясающая команда.

Если уж пошли воспоминания, то был ещё вот такой случай из девяностых, когда тренером у нас был Бесков. Это был какой-то еврокубковый матч. Наша доблестная милиция пришла на трибуну и начала запрещать фанатскому сектору фанатеть. Просто встали перед нами и сказали: «А теперь всем молчать!». И после первого тайма вся наша трибуна вышла под песню «Подмосковные вечера», но, скажем так, в немножко другой интерпретации… Мы вышли с трибуны и пели её у стадиона. А потом пришёл главный милиционер и говорит: «Ребята, возвращайтесь обратно. Главный тренер Бесков просит, чтобы фанатский сектор был. Мы вас трогать не будем».

АРТУР. Худший матч на моей памяти – это ничья в Грозном 1:1, когда ответный гол забил Лещук каким-то совершенно непостижимым образом. Игра была совершенно позорной. «Динамо» не должно добиваться ничьей такими случайными голами. Такая игра – не уровень клуба. А лучший – недавний первый кубковый матч с «Зенитом», когда «Динамо» выиграло в гостях 3:1. Для меня это был крутейший матч. В том тяжёлом психологическом состоянии, в котором находилась команда, она смогла показать характер и добиться результата.

АНДРЕЙ. Мне нравится эта наша с Артуром история. Перед вами – два взрослых человека. Один болеет за «Динамо» с детства, у меня, по сути, выбора не было. А Артур пришёл к бело-синей банде недавно, уже в зрелом, осознанном возрасте. Его не трофеи привлекли и не отдельные игроки, а атмосфера, понимание того, за какую команду он болеет и почему. У наших болельщиков сохранилась искренность.

Моё боление за «Динамо» я унаследовал от отца. Он меня впервые привёл на футбол, на наш старый динамовский стадион, когда мне было четыре года. Это был 1973 год. Мы тогда жили на Беговой, рядом с Ипподромом, так что до стадиона добираться было недалеко. Был полный стадион, играли с ЦСКА.

Я сразу понял, что надо поддерживать своих, то есть – «Динамо». Изучил составы команд по программке, и начал иронично покрикивать на игроков соперника. «Копейкин! Ты копеечку потерял!», или «Уткин, ты уточка, не боишься на сковородку попасть?». Смешно, конечно, об этом вспоминать, но у меня до сих пор сохранилась такая манера боления. На матчах всё время стараюсь что-то подсказать, крикнуть, выкрикнуть. В адрес своих футболистов, соперников, судьи. Когда хожу на матчи «Динамо-2» в Новогорске, сижу вместе со всеми на трибуне за воротами, всегда что-нибудь кричу вратарю соперников, подтруниваю над ним, отвлекаю. Ну вот такой у меня стиль боления, хочу чем-то помочь команде, почувствовать себя двенадцатым игроком.

Я с того самого первого для меня матча с ЦСКА стал ощущать себя болельщиком «Динамо».

Но в детстве боление было нерегулярным. Иногда с отцом ходил на игры, иногда смотрел по телевизору, но какой-то системности – не было. Так, например, я совсем не помню наше чемпионство весной 1976 года. Зато прекрасно помню победу в Кубке в 1984-м. Я был тогда на даче, смотрел финал с «Зенитом» по телевизору. И вот в дополнительное время сначала забивает Газзаев, а за четыре минуты до конца Бородюк делает счёт 2:0. Уже понятно, что мы выиграли Кубок. Я выскакиваю на улицу, прыгаю на велосипед и начинаю нареза ть круги по дачному участку с бешеной скоростью, до полной потери сил, – такие были сильные эмоции.

В школьные годы постоянно ходить на матчи не получалось – всё-таки нужны были деньги на билеты, и не всегда они были.

А дальше был вынужденный период охлаждения моего боления за «Динамо» – выпускной класс в школе, поступление в «Бауманку»… А потом – армия. У нас в вузе была военная кафедра, в армию не должны были брать, но вот именно ребят нашего 1969 года рождения всех призвали в армию. Поэтому период 1987–1989 годов у меня в плане поддержки команды совсем выпал.

Дальше тоже было трудно – с начала девяностых занялся бизнесом, розничной торговлей… Палатки, магазинчики… Круглосуточно этим занимался, было немного не до футбола.

Но про «Динамо» я, конечно, не забывал. Оставался болельщиком. Потом бизнес встал на ноги, появились у нас уже серьёзные магазины, создали управляющую компанию. По-прежнему была большая занятость, но уже появилась возможность вырываться на матчи. Бывало, доделаешь срочные дела, полчаса до начала матча, выбегаю из дома (я жил тогда в Люблино), ловлю на улице такси и долетаю до нашего родного стадиона. У меня и сейчас так бывает. Бизнес требует постоянного внимания, родителям пожилым надо помогать, в общем, много забот. А сегодня – очередная игра. И думаешь: ну, никак не получается. Но в последний момент бросаю всё, на такси лечу на стадион, ничего не могу с собой поделать.

Для меня футбол однозначно на первом месте. Но я и за всеми остальными видами спорта, где участвует «Динамо», слежу и болею за наши команды. Очень переживаю, что водного поло у нас не стало. Был титулованный клуб. Разговаривал с людьми из динамовского руководства о возможностях восстановления клуба, но пока ничего не получается. Зато очень радуют регбисты. В прошедшем сезоне прыгнули выше головы, прошли в полуфинале чемпионата страны непобедимый «Енисей-СТМ», чуть чемпионами не стали, совсем немного не хватило. И стали чемпионами страны по регби-7, это тоже большое достижение.

Пристально слежу и за нашей Академией. В этом году наши ребята выиграли ЮФЛ-2[34]. Серьёзный успех. Мы хорошо общаемся с директором нашей динамовской Академии Александром Юрьевичем Кузнецовым. Это сын знаменитого футболиста «Динамо» пятидесятых, трёхкратного чемпиона страны Юрия Кузнецова.

Если говорить о любимых игроках «Динамо», то этот разговор я бы разделил на три части.

Сначала о тех, кого я на поле не видел, о динамовских футболистах далёкого прошлого. Это Игорь Численко и Владимир Козлов. Я каждый год приезжаю 4 января, в день рождения Игоря Леонидовича, на его могилу на Ваганьковском кладбище. А с Владимиром Владимировичем Козловым я хорошо знаком, мы встречаемся, общаемся на наших динамовских мероприятиях. Он один из любимых футболистов моего отца. Недавно на дне рождения Льва Яшина поговорили с ним, и он мне сказал: «Серёж, я, наверное, работаю до Нового года и дальше ухожу». То есть, он до сих пор работает тренером в Академии, в свои 80 лет! Вот такое служение клубу на протяжении многих десятилетий.

Теперь о ребятах, которых я застал, чью игру я видел. Это и Василий Каратаев, и Валерий Матюнин, и Юрий Ментюков, и Андрей Кобелев. Но, наверное, любимым игроком для меня был и остаётся Валерий Газзаев. Он делал игру, он делал голы, он зарабатывал пенальти. Я, как человек с трибун, помогающий команде, всегда, в каждой игре, когда он заходил в штрафную, не мог сдержаться и начинал орать: «Валера, падай! Валера, падай!». Ну, потому что, когда он падал, всегда пенальти давали.

Если говорить о современной эпохе, то моим любимцем был Саша Кокорин. Я за него переживал, я понимал, что это талант, я знал, что этот человек может что-то сотворить и много забить.

А потом уже, наверное, с возрастом я пришел к пониманию, что моя любовь к «Динамо» сводится к принципу «любить не себя в “Динамо”, а “Динамо” в себе». Не ставить на первое место себя: «да, а вот я хочу, чтобы стали чемпионами, да, а сколько лет-то уже ждать, да что же вы творите, да вас всех разогнать, да меняйте полкоманды, выгоняйте дуболомов». Вот я так не могу, да. Любить не себя в «Динамо», а «Динамо» в себе. С возрастом пришёл к пониманию, что наши динамовские футболисты – это дети наши, наших болельщиков, патриотов, оптимистов. Это наши дети. Как я могу кого-то ругать, критиковать? Я их всех люблю, я их всех поддерживаю.

Я уже много лет активно участвую в жизни объединения болельщиков «Легион чести». Началось всё с общения на форуме сайта динамовских болельщиков Fcdin. com. Когда-то я стал там писать, высказывать мысли. Были, конечно, споры, как надо болеть за команду, кто прав, кто неправ. И у нас там постепенно сложилась группа с общими ценностями, общим пониманием боления за «Динамо». И в какой-то момент прозвучало предложение создать какое-то сообщество динамовцев-единомышленников. Мы договорились, собрались лично, чтобы увидеть друг друга. Это было на «Планерной», году примерно в 2018-м. Думали над названием нашего объединения, и в разговоре возник вариант «Легион чести». На том и порешили.

Но мы обсудили не только название. Самое главное было – понять, чем мы будем заниматься. Для начала решили, что будем организовывать акции в память ушедших ветеранов клуба, будем приходить на Ваганьковское кладбище, оказывать почести нашим ушедшим динамовским героям.

«Легион чести» ежегодно вручает приз лучшему динамовцу в сезоне. Он называется «Возрождение “Динамо” Москва». Лауреатами за три последних сезона становились Константин Тюкавин, Марцел Личка и Ярослав Гладышев. Недавно разработали, создали и вручили приз Косте Тюкавину, забившему 50 голов за родной клуб.

И, конечно, все вместе болеем на стадионе, на трибуне. В нашем объединении состоят люди взрослые, серьёзные, состоявшиеся. Средний возраст – лет, наверное, шестьдесят.

ФК «Динамо» 50 лет не был чемпионом. Но я к этому спокойно отношусь. Общество создавалось для массовой спортивной подготовки простых людей.

Стать чемпионами, а там хоть трава не расти – такой подход не для меня. Нам нужна третья звезда на нашу эмблему, как глобальная, значимая и основная Цель. Это будет соответствовать 15 чемпионствам. Нам нужны ещё четыре чемпионства, а не одно! Цель должна быть намного круче и больше, тогда проще будет достичь промежуточные цели.

Нужно обозначить Цель и идти к Третьей Звезде, совершенствовать клубную стратегию, привлекать молодых, и обязательно патриотов, динамовцев в руководство клуба. Огромное, даже, может быть, главное внимание уделять академии имени Яшина, нашим воспитанникам и современным технологиям побед в спорте. Посмотрите на Галицкого: лет семь-восемь назад он заявлял о том, что хочет стать чемпионом силами своих воспитанников. Уделил большое внимание академии Краснодара, инфраструктуре, людям в клубе как главному ресурсу. Что произошло потом? Да, в первой команде есть легионеры, однако чемпионами они стали, имея костяк из игроков, выросших в клубе. Я верю, что и у нас всё получится!

Я часто прихожу на Ваганьковское кладбище. У нас здесь покоится столько легенд, столько великих динамовцев, ковавших нашу славу. Для меня это свято, это – в сердце.

Здесь, в общении с ветеранами, в поклонении великим, я подпитываюсь победным духом и каким-то спокойствием, уверенностью. Великая история команды, клуб как стержневое спортивное общество страны и общность болельщиков – общность в поддержке, конкретных делах и нашей безусловной любви – вот что для меня важно! Не «я хочу», чтобы кто-то что-то купил, создал и выиграл, а «сделаем сами». Ведь «Динамо» – это мы. Так – победим.

Одна жизнь – одна команда!

Болельщиком московского «Динамо» я помню себя с 1962 года, с 10 лет. Помню, как 18 ноября слушал радиорепортаж о матче последнего тура чемпионата из Ростова-на-Дону. Почему я в столь юном возрасте сделал правильный выбор, не знаю. В 1961 году, когда я уже следил за концовкой чемпионата СССР, «Динамо» заняло самое низкое место за все годы – 11-е. Значит, я выбрал для себя не команду-чемпиона. И Льва Яшина я ещё тогда не видел в игре. Более того, и папа, и брат, на год младше меня, – спартаковцы, у папы был довоенный билет общества «Спартак» с наклеенными марками членских взносов.

В молодости мы с братом ходили на матчи «Динамо» – «Спартак» на разные трибуны, хотя в те годы болельщиков команд-соперников не разводили по секторам. Он уже давно не ходит на футбол, но продолжает играть с друзьями на большом поле. Я – наоборот: хожу на футбол, но сам уже не играю.

Первый матч «Динамо» (и Льва Яшина), который я увидел с трибуны, – полуфинал Кубка СССР со «Спартаком», сыгранный на Центральном стадионе имени В. И. Ленина (нынешние «Лужники») 6 августа 1963 года; мы проиграли 0:2. С того года я стал настоящим болельщиком – и не только футбольным.

Регулярно ходить на матчи «Динамо» я стал в 1967-м – и с тех пор стараюсь их не пропускать. Посещение матчей любимой команды стало жизненной потребностью. Любимыми футболистами на всю жизнь остались Лев Яшин и Эдуард Стрельцов. 27 мая 1971 года я был на прощальном матче Яшина в Лужниках.

Для меня главным нашим соперником был, есть и будет «Спартак». Никогда не забуду матч в «Лужниках» 3 октября 1969 года. «Динамо», дважды уступая в счёте по ходу встречи, одержало победу над лидером чемпионата и будущим чемпионом страны – 3:2. Тогда первый и третий мячи в ворота Анзора Кавазашвили пушечными ударами из-за штрафной площади забил Владимир Ларин, а второй мяч – Геннадий Еврюжихин от угла штрафной ударом в дальний верхний угол.

Много радостных переживаний принесли победы «Динамо» в финалах Кубка СССР – в 1967 году над ЦСКА, в 1970-м – над тбилисским «Динамо», в 1977-м – над московским «Торпедо», и особенно победы в матчах, где мы не были фаворитами: в 1984 году над будущим чемпионом, ленинградским «Зенитом», и в 1995-м в Кубке России над «Ротором».

Навсегда осталась в памяти и победа над «Араратом» (1:0) 6 июля 1976 года с голом Анатолия Шепеля на 88-й минуте: после неё «Динамо» за два тура до конца весеннего первенства страны вышло на первое место – и в итоге стало чемпионом.

Как известно, были у нас не только победы. В 1978 году «Динамо» упустило возможность выйти в финал Кубка обладателей кубков, проиграв по пенальти «Аустрии» в Вене. В 1979 году мы обидно проиграли финальный матч Кубка СССР тбилисскому «Динамо», после 0:0 не забив три пенальти в послематчевой серии. «Динамо» не смогло победить в четырёх подряд финалах Кубка России – в 1997, 1999, 2012 и 2022 годах.

А тяжелее всего я пережил (нет – продолжаю переживать) поражение «Динамо» во втором дополнительном матче с ЦСКА за золотые медали, состоявшемся в Ташкенте 6 декабря 1970 года. Выигрывать за 20 минут до конца такой игры со счётом 3:1, большую часть матча играть лучше соперника, не использовать во втором тайме две верные возможности забить четвёртый гол – и вдруг пропустить три мяча за 14 минут и проиграть 3:4! Произошедшее в тот день казалось мне нереальным. Много лет я мысленно возвращался к этому матчу. Мне было трудно смириться с несправедливостью такого исхода, осознать, что ничего уже не поправить. Годы спустя мама напомнила мне, что я (18-летний!) плакал и говорил ей: «Как дальше жить?».

Сегодня я знаю об этом матче больше, чем тогда, и для меня очевидно: вина за то, что случилось во втором тайме (как и за поражение в финальном матче Кубка обладателей кубков 24 мая 1972 года в Барселоне с «Глазго Рейнджерс» – 2:3), лежит не на футболистах, а на старшем тренере Константине Ивановиче Бескове.

В марте 1971 года я, тогда студент, пришёл в общественный пресс-центр, созданный в 1964 году в рамках Клуба болельщиков «Динамо». Так я реализовал своё желание быть полезным любимой команде.

Общественный пресс-центр к каждому матчу выпускал программки. Много лет они официально признавались лучшими в стране. Были выпущены несколько ежегодников, содержащих полную информацию о команде мастеров, дублирующем составе, футбольной школе, о памятных датах и исторических событиях, связанных с московским «Динамо». Ничего равного этим изданиям по полноте информации не выпускал и до сих пор не выпускает ни один отечественный клуб. Виктор Осипов, Игорь Добронравов, Олег Кузнецов, Аркадий Комаров, Борис Злобин, Григорий Глориозов, Хамит Агишев, Юрий Сидоров, Владимир Соловьёв, мастер дружеских шаржей художник Владимир Шелушков, фотографы Валентин Евстигнеев и Сергей Колганов, сотрудничавшие со спортивными изданиями, будущие известные журналисты Павел Алёшин, Михаил Щеглов, Сергей Чуев – вот лишь несколько имён тех, кто входил в общественный пресс-центр.

Кстати, Олег Кузнецов привёл в «Динамо» молодого вратаря Александра Уварова из Орехово-Зуево, ставшего со временем основным вратарём команды и сборной СССР, а благодаря настойчивости Павла Алёшина игроком «Динамо» стал будущий заслуженный мастер спорта России Юрий Гаврилов.

Необычный случай произошёл со мной в 1985 году. Для программы к матчу «Динамо» с воронежским «Факелом» я решил взять интервью у Дмитрия Шаповалова, который родился в Воронеже и начинал там свою карьеру футболиста, а затем стал двукратным чемпионом СССР в составе московского «Динамо». В 1985-м ему исполнялось 50 лет. Предположив, что он может жить в Москве, я обратился за его адресом в центральное отделение Мосгорсправки. Ко мне вышел человек. Я проследовал за ним в отдельную комнату. Он поинтересовался, зачем мне нужен Шаповалов. Я пояснил – сначала устно, потом письменно. Когда – не сразу – ему стало понятно, что столь неординарное объяснение, по-видимому, правда, мне было сказано (без объяснения причины), чтобы я больше не интересовался Шаповаловым. Много лет спустя я узнал, что Дмитрий Васильевич погиб в заключении при невыясненных обстоятельствах. В энциклопедическом справочнике «Российский футбол за 100 лет», изданном Российским футбольным союзом в 1997 году, говорится, что Шаповалов «трагически погиб» в 1970 году, причём «место смерти неизвестно».

Помню, как мы помогали тренерам, отслеживая действия футболистов во время матча (сейчас это делают специальные компьютерные программы). Не было возможности следить за игрой – каждый внимательно наблюдал за «своим» футболистом и фиксировал на бумажной схеме футбольного поля его действия. Нелёгкая была работа: игру толком ты не видел, а чуть отвлечёшься – и пропустишь какой-то манёвр своего «подопечного».

У нас в пресс-центре, конечно, образовалась своя футбольная команда, и мы иногда играли с ветеранами «Динамо»; эти матчи проходили в динамовском манеже. Сейчас уже трудно поверить, а ведь я выходил на поле против капитана довоенного «Динамо» Сергея Сергеевича Ильина и Алекпера Мамедова, который в 1955 году на «Сан-Сиро» забил четыре мяча в ворота «Милана»! Для динамовских ветеранов это был праздник: им было приятно повидаться друг с другом, сыграть в футбол, оказаться среди людей, которые помнили их молодыми, любили и уважали их, восхищались их мастерством.

Моя счастливая семейная жизнь всегда шла параллельно с главным увлечением – футболом. На символическом уровне это проявилось с самого начала: 27 сентября 1975 года я женился, и на моём свадебном костюме, естественно, был динамовский значок.

Приходилось, конечно, жертвовать футболом в интересах семьи (правда, нечасто). Так, 5 июля 1977 года я решил не идти на матч с «Шахтёром» – и, как вскоре выяснилось, правильно сделал: в те минуты, когда шёл матч, я повёз жену в роддом. Без меня «Динамо» сыграло вничью – 1:1.

Мой старший сын Семён футболом не интересуется. А младший, Андрей, стал болельщиком. С матча против киевского «Динамо», состоявшегося 29 ноября 1986 года в московском спорткомплексе «Олимпийский», когда нам не хватило 15 минут до золота чемпионата СССР, на футбол мы ходим вместе – Андрей давно такой же преданный болельщик «Динамо», как и я.

Жена была на официальном футбольном матче один раз – с «Томью» 22 ноября 2008 года: мы с Андреем уговорили её пойти на последнюю игру на стадионе «Динамо» перед его сносом, чтобы она увидела, где её муж и сын годами проводили лучшие часы своей жизни. На стадион мы пришли вчетвером, с нами был папа, которому шёл 85-й год.

В 2000-е я побывал – один или с сыном Андреем – на нескольких матчах «Динамо» в других городах: Нижнем Новгороде, Туле, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге. Работающему человеку трудно «пробить» «золотой сезон», поэтому о том, чтобы побывать на всех матчах «Динамо», я не думал. Но после выхода на пенсию в конце 2016-го это стало возможным.

Я решил, что сезон-2019/2020 идеально подходит для первого «золотого сезона»: Премьер-лигу ещё не расширили до 18 команд, клуб из Красноярска выбыл в ФНЛ, мы не участвуем в еврокубках… Кто же знал, что в сентябре нашим первым соперником в Кубке России станет команда из Владивостока?

Жена была рада, что мне предстоит получить столько удовольствия.

В том сезоне «Динамо» сыграло 31 официальный матч в 14 городах. Авиабилеты в Краснодар пришлось покупать трижды – мартовский матч отменили из-за коронавируса заранее, а о переносе июньского матча на июль было объявлено в день игры, когда болельщики «Динамо», в том числе и я, уже прилетели в этот город.

Поскольку в Краснодаре был последний выездной матч, для тех, кто шёл на «золотой сезон», было ясно: если попасть на эту игру, поставленная задача будет выполнена. Однако сделать это оказалось непросто: билеты на матч продавались только владельцам сезонных абонементов. У нашего клуба, который помогал нам с проходом на стадион на некоторых выездных матчах, на этот раз такой возможности не было. 21 июня я прилетел в Краснодар с плакатом: «Я из Москвы. Куплю билет». 19 июля риск надо было свести к минимуму. Меня выручил Андрей: он через интернет нашёл в Краснодаре нужного человека, списался с ним и получил билет по электронной почте.

Теперь надо было пройти по этому билету на стадион. Меня несколько беспокоило, что имя владельца абонемента было… женское. Но всё обошлось. За полчаса до запуска зрителей на трибуны я уже стоял у стадиона. По-дружески поговорил о коронавирусе и футболе со стюардами, а когда проход разрешили, прошёл первым. Стадион в Краснодаре действительно великолепный, спасибо Сергею Галицкому!

Сейчас на моём счету шесть «золотых сезонов», в том числе пять подряд. Для сравнения: Сергей Масликов (Находка) «пробил» 16 «золотых сезонов», из них 15 подряд! Награждение «золотников» проходит в торжественной обстановке, клуб дарит каждому из нас именную динамовскую футболку с 12-м номером и словами «ЗОЛОТОЙ СЕЗОН», а также абонемент на все домашние матчи команды в следующем сезоне на выбранные нами места.

15 2022 99 апреля года – за три дня до – летия «Динамо» и за пять дней до моего 70-летия – мне было предоставлено право сделать первый удар по мячу перед матчем «Динамо» – «Ахмат». А в день юбилея семья подарила мне торт, поверхность которого представляла съедобную копию уникальной фотографии табло старого стадиона «Динамо», сделанной Андреем 10 мая 2003 года во время матча «Динамо» – «Зенит» при счёте 7:0, с фамилиями авторов всех голов и с указанием минут, когда они были забиты.

21 2025 сентября года в Оренбурге мы с Андреем и друзьями отметили мой 100-й выезд на матчи «Динамо», причём от стадиона до места, где это происходило, меня отвезли на «Мазде», подаренной в 1989 году Льву Ивановичу Яшину, годы спустя выкупленной и восстановленной болельщиками «Динамо».

Надеюсь, что оформив первый «золотой сезон» в 68 лет 3 2 месяца и дня, я переписал на «Динамо» российский рекорд в этой номинации. Возможно, что «Динамо» в моём лице принадлежит и возрастной рекорд – по крайней мере, про то, чтобы кто-то из болельщиков других российских клубов стал «золотником» в 74 года, я не слышал.

За это время я не только приобрёл много друзей, но и познакомился с новыми для себя городами, в которых до того не бывал – Владивосток, Воронеж, Казань, Калининград, Каспийск, Краснодар, Махачкала, Оренбург, Ростов-на-Дону, Самара, Саранск, Ставрополь, Уфа… В Грозном я был как журналист в 1995 и 2000 годах, но, конечно, сейчас это уже другой город. Теперь я лучше знаю свою страну.

Я желаю динамовским болельщикам дожить до тех времён, когда болельщики других команд опять будут нам завидовать, как завидовали летом и осенью 2011 года – тогда СМИ после победы «Динамо» над ЦСКА 4:0 назвали «Динамо» «Барселоной».

Более точного девиза, чем наш «Одна жизнь – одна команда!», нет ни у кого в мире. Такой девиз наверняка хотели бы иметь болельщики «Реала» и «Барселоны», «Ливерпуля» и «Манчестер Юнайтед», «Ювентуса», «Милана» и «Интера», «Баварии», ЦСКА и «Спартака». Но такой девиз есть только у московского «Динамо». Им и надо руководствоваться. Надо всегда поддерживать команду, что бы ни происходило. Критиковать, но поддерживать. Так всегда было, и так должно быть впредь.

Настоящий динамовский болельщик – терпеливый оптимист. Давайте всегда оставаться оптимистами!

На смену чёрной полосе обязательно придёт бело-голубая.

Я родился и вырос – в Мелеузе, маленьком городе на юге Башкирии. Когда в середине нулевых ребёнком потихоньку начал вникать, что такое футбол: рассматривать журналы с друзьями, смотреть с дедушкой матчи по телевизору, – сам собой встал вопрос, за кого начать болеть. До основания ФК «Уфа» оставалось ещё много времени, «Содовик» из Стерлитамака, наоборот, был на грани исчезновения, поэтому ни о каком support your local team говорить не приходилось.

Друзья носили футболки Титова и Павлюченко – первый мне уже тогда казался стариком, а Рома нравился, как позже и Питер Крауч, но к «Спартаку» душа как-то не лежала. Зажигал Билялетдинов в «Локо», но почему-то мне категорически не нравились красно-зелёные цвета. А ещё только перешёл в «Арсенал» Шава, и на местном рынке появились модные бордовые майки. В общем, вариантов была масса, но почему-то уже в раннем возрасте я больше тяготел к бело-голубым футболкам с загадочным именем Дерлей на спине и ещё более загадочной надписью «XEROX» красными буквами на груди.

Помню, как на летних каникулах после 5-го класса переключал каналы на телевизоре – и случайно наткнулся на матч «Динамо» против «Штутгарта». Это была ответная игра в квалификации Лиги Европы 28 августа 2012 года. Матч, который особо ничего не решал – первая игра в Германии закончилась 0:2, и шансов пройти дальше было немного. Но почему-то мне было так интересно наблюдать за матчем, переживать за игроков, видеть, как стараются молодые Гранат, Кокорин и Чичерин, как пашут ветераны Фернандес, Семшов и Кураньи… А ещё эта красивая форма с выверенной литерой «Д»!

Всё это вместе, с подростковым нонконформизмом – болеть за андердогов, вечных неудачников, – зародило во мне любовь к клубу.

Получается, я начал болеть за «Динамо» – издалека: смотря матчи по телевизору, обновляя страницы текстовой трансляции на «Чемпионате», чтобы узнать результаты игр, которые не показывали. Невозможность посмотреть игры вживую, поболеть на стадионе, добрым словом поддержать игроков, подходящих после матча к «бровке», – только укрепляла во мне привязанность к команде, как укрепляет чувства долгая разлука с любимой.

Так уж вышло, что последний значимый трофей «Динамо» выиграло за 5 лет до моего рождения. Несмотря на это, здорово вспоминать и грустные, и радостные моменты, которые удалось пережить вместе с клубом.

Помню, как негодовал, когда в Шунина бросили петарду. Ещё больше – когда во время другого матча, с «Зенитом», Володю Граната ударил Гулливер. А какой тогда был матч! Если и засчитывать техническое поражение, то точно не в такой игре.

Помню, как «Динамо» поставило рекорд в Лиге Европы, бойца Губочана, маленького гения Вальбуэна, старательного Ионова… Ходил и хвалился дедушке и одноклассникам.

Помню, как вылетели в ФНЛ, хотя хотелось бы забыть. Как играли на «Арене Химки» против «СКА-Хабаровска» и «Енисея». Любимца Панченко, смешных Хольмена и Бечирая, Сапету, «жарившего шашлыки»…

Помню, как посетил первый матч на домашнем стадионе 7 марта 2021 года. Команда принимала «Тамбов» на холодном заснеженном поле. Запомнил голевую Захаряна, гол Грулёва, кричалки болельщиков, к которым потихоньку начал привыкать вживую.

Помню, как Фомин неудачно пробил пенальти в финале Кубка России, как ёрзал на стуле в этот момент. Как опустил голову на руки и завернулся в шарф. «Обидно, досадно, но ладно, ладно, ладно».

Наконец, помню сезон, когда чуть не стали чемпионами. Сезон, когда я смог посетить большое количество домашних матчей и даже один гостевой в Петербурге. Помню безумную игру с «Сочи», которая закончилась голом Нгамалё и всеобщим ликованием на стадионе. Помню сырники и пятки Тюкавина. А ещё розовые свитера Лички.

После матча с «Крыльями Советов» 18 мая 2024 года, за один тур до конца чемпионата, я проходил мимо дома – и увидел, как отец с сыном пинают мяч. Мужчина обратил внимание на мой шарф и спросил:

– Как сыграли? 3:1?

– 4:1, – ответил я с широченной улыбкой.

– Мы на первом месте? – спросил он, улыбнувшись в ответ.

– Пока да. Надеюсь, так и останемся.

Даже этим ответом тогда боялся сглазить. Хотелось бы, очень хотелось тогда стать чемпионами. Уверен: футбольному богу понравился бы такой исход – чтоб «Динамо» выиграло чемпионство именно в тот злополучный сезон, когда все фавориты только и делали, что теряли очки. Это было бы очень символично.

На самом деле, я счастлив, что болею за «Динамо». И что все разочарования и радости можно пережить – вместе, стоя в сцепке с другими болельщиками на стадионе и подпрыгивая под кричалки.

«Лишь в од-ну ко-ман-ду мы ве-рим!»

В первые матч «Динамо» я увидел по телевизору у дяди в гостях. Именно благодаря ему я узнал и полюбил футбол. Но привить любовь к «Динамо» мне он не мог, потому что болел за совсем другую команду, за нашего главного соперника – «Спартак».

Детали этого матча стёрлись из памяти. Это был 2001 год, кто был соперником, я уже не помню. Запомнилась только довольно унылая ничья 1:1. И вот то ли из какого-то детского чувства противоречия, то ли цвета формы понравились, – но я тогда решил: теперь я болею – за «Динамо». И так это и остаётся с той ранней весны 2001 года.

Ещё в детстве, когда я смотрел «Динамо» только по телевизору, я проникся симпатией к Ролану Гусеву, который был в то время одним из ведущих игроков клуба. Нравилась его игра. Он для меня был главным динамовцем тогда. Конечно, обидно было, когда он ушёл в ЦСКА, – но я до сих пор сохраняю к нему симпатию.

А на стадион меня впервые привёл мой отец. На легендарную Западную трибуну. Но привёл он меня тогда – не на футбол, а в клубный магазин, чтобы купить мне мою первую динамовскую майку. Увидел майку с братьями Комбаровыми – и раздумывал над ней; хорошо, что выбрал в итоге пустую, без номера. До сих пор она у меня лежит. Надо сказать, что мой отец никогда не болел ни за одну российскую команду, он по сей день – верный поклонник «Ливерпуля».

На саму трибуну я попал чуть позже. Мне было 16 лет. Это был апрель 2008 года, знаменитый матч с нашими вечными соперниками, который потом окрестили «Триллер в Петровском парке». Мы тогда выиграли 4:3. На поле блистал Данни, и мы впервые за много лет победили в дерби. Это был мой первый матч за «Динамо» – и сразу такой яркий, вошедший в историю клуба. Такое везение.

Потом было ещё много всякого. Я стал постоянно ходить на «Динамо», ездил на выезда … Их у меня пока 13. Но есть, что вспомнить.

Выезд в Махачкалу весной 2011 года. Володя Рыков тогда дальним ударом принёс нам победу. Спустя годы, ещё более дальним и филигранным ударом, он огорчит наших соседей из Тушино. И на том матче я тоже был и видел тот гол.

В 2012 году ехал на до отказа забитом динамовскими фанатами поезде в Екатеринбург на кубковый финал с «Рубином». Матч был бездарно проигран. Я, как и многие, после финального свистка выбежал на поле. Хотелось что-то сказать игрокам или тренеру. Сказать плохое. Но пока я добежал до динамовской скамейки, вся злость улетучилась, а осталась только благодарность. Благодарность за такие эмоции и за такой удивительный и трагичный одновременно сезон. Поэтому я просто пожал руку нашему тренеру Сергею Николаевичу Силкину.

Выезд на Дальний Восток на игру с командой, которой сегодня уже нет, – с владивостокским «Лучом». На ресепшн гостиницы меня, почти не спавшего и впервые страдающего от джетлага, свела судьба с двумя датчанами. Им нужно было помочь и проводить их до полиции, чтобы там им выдали какую-то миграционную бумагу. Я был в качестве переводчика. Ничего в итоге у нас не вышло – но, после всего пары часов знакомства, я потащил этих парней на стадион. К слову, они были необычные ребята. Во Владивостоке они оказались, проехав перед этим всю Россию по Транссибу. И вот они стоят на динамовской выездной трибуне – и отвечают на вопросы фанатов. Потом оказалось, что наш тогда Слай – это бывший игрок их родного клуба «Мидтьюлланн». Вот такие переплетения судеб! Парням я тогда подарил на память динамовский полосатый шарф, после чего мы попрощались. «Динамо» тот матч проиграло. Но это, как водится, не главное, а главное на выездах – это вот такие истории, которые без боления за наш великий клуб были бы невозможны.

А ещё у меня есть действующий проект «Пассовочка» (https://t.me/passovotchka1923), посвящённый «Динамо». Рисую и публикую работы, связанные с нашим клубом. Для меня в этом проекте сочетаются два больших моих интереса – «Динамо» и иллюстрация. Это про память о наших великих игроках. Напоминание как себе, так и тем людям, для кого важна история «Динамо».

Конечно, неудачи клуба, многолетнее отсутствие трофеев – очень огорчают. Такие матчи, как проигрыш «Зениту» в 2016-м и вылет в ФНЛ, как финал Кубка 2022 года или так и не ставший «золотым» матч с «Краснодаром», – это больно. Хочется забиться куда-нибудь, максимально абстрагироваться от всего. Мне после такого неделя нужна, чтобы прийти в себя. Но это – проходит, и ты продолжаешь идти своим путём, болеть за наш клуб.

А ещё очень помогает наша коллективная динамовская самоирония, когда мы даже самые болезненные неудачи переносим, не прекращая подтрунивать над собой, – все эти шутки про «дно», про то, что «хорошо, что не вылетели в пердив», что «следующий сезон наш». Это помогает подпитываться каким-то оптимизмом, несмотря ни на что.

У меня отец всю жизнь болеет за «Динамо». И я только пару лет назад узнал, как он вообще начал ходить на стадион. Он всегда был таким спокойным болельщиком: сидит на центральной трибуне, может поговорить с кем-то рядом, без фанатизма. Оказалось, что сначала он болел за «Динамо» в хоккее. Иногда ходил с друзьями ещё в армейское время. А потом начал ходить и на футбол – и почему-то ему понравилось именно «Динамо». Он сам толком не может объяснить почему, просто понравилось.

И он начал водить меня на стадион, мне было тогда лет восемь. С первым матчем, увиденным с трибуны стадиона, мне повезло – это была легендарная игра 2003 года, когда «Динамо» разгромило «Зенит» 7:1.

Но для меня этот матч запомнился не только нашей исторической победой. Папа купил мне дурацкую дудку-«вувузелу», невероятно популярную в те годы. Я дудел в неё не переставая, с первых же минут, полностью отдавшись общему азарту. И вот на 25-й минуте произошло то, что навсегда врезалось в память. Сидевший рядом мужчина, с которым мой папа всё это время оживлённо обсуждал игру, аккуратно наклонился ко мне и сказал: «Молодой человек, давай в неё дуть будем, только когда наши забивают? Так будет даже громче». Я, конечно, расстроился, но послушался – взрослый ведь говорит.

А на следующее утро за завтраком, за просмотром телепрограммы «Смак» по Первому каналу, папа неожиданно спросил: «Узнаёшь вчерашнего соседа?». Им оказался телеведущий Борис Крюк из игры «Что? Где? Когда?». Это именно он вежливо попросил меня не мешать наслаждаться игрой.

Теперь, с высоты лет, я понимаю, как был прав мой папа, приведя меня тогда на стадион. Он открыл мне не только мир футбола, но и мир удивительных случайностей. Этот вечер подарил мне не только триумф «Динамо», но и урок уважения к окружающим – от человека-легенды.

С первых лет жизни я знал чётко две вещи: что «Динамо» – чемпион, и что лучшие вертолёты в мире – камовские. Первое я знал от папы, болельщика с 1945 года, второе – от папы и мамы, инженеров. Есть смутные воспоминания о финале Кубка 1984 года, но тогда мне ещё не было и пяти лет, и особых эмоций от победы, скорее всего, не было.

Эмоции начались в ужасном 1985 году. Помню, что плакал и спрашивал у старшего брата: можно ли начать болеть за другую команду?

Уже более осознанно переживал 1986 год, хотя и не мог уложить в голове историю с лимитом ничьих и принципом его работы. Из-за этого самого лимита ничьих мы не стали чемпионами, хотя у нас с киевскими динамовцами по итогам сезона было одинаковое количество побед, ничьих и поражений. Врезалось в память словосочетание «судья из Йошкар-Олы Хохряков» и вроде как произнесённая им фраза «извините, ребята, запарился!», которую потом любил повторять мой папа. Из того практически чемпионского состава любимые игроки – Василий Каратаев и Сергей Стукашов. А теневым фаворитом был не так часто выходивший в основе Сергей Силкин, ибо он, как и конструкторское бюро им. Камова, был из Люберец.

Первый матч, на котором я побывал, – «Динамо» – «Жальгирис» в первом круге сезона 1987 года. Был март, играли в зале, но это не притупило остроту ощущений, скорее наоборот – «Олимпийский» меня сразил ярким цветом ковра и рекламных бортов. Забил Добровольский, «Динамо» выиграло 1:0.

Первый вживую увиденный матч еврокубков – кажется, «Кан» в 1991 году. Нам тогда забил камерунец Омам-Бийик, автор первого сенсационного гола на ЧМ-1990. «Динамо» отыгралось с пенальти и прошло дальше, «Кану» не помог даже поздний выход молодого перспективного игрока, которого в программке к матчу назвали Язид-Зинеддин Зидан.

1994 год, лето. Мне почти 15, я уже не тот добрый ребёнок, я знаю о футболе – всё, и лучше всех разбираюсь в тактике, составе и так далее. Матч с ЦСКА. «Динамо» тренирует Константин Бесков, он, как обычно, смотрит игру с трибуны. Проиграли 2:4, бредём на выход. Проходим в нескольких метрах от Бескова, я саркастически аплодирую (господи, какой же стыд!). Наверное, я был уверен, что Бесков просто не обратит на это никакого внимания, а я выпущу пар, и все останутся при своих. Но Бесков, на удивление, обратил, и спросил меня неприязненно: «Это ты, значит, мне аплодируешь?». За меня ответил папа: «Ничего, Константин Иваныч, мы им всем ещё покажем!». И ещё какие-то слова поддержки.

«Какой дриблинг!» – под восхищённый комментарий Владимира Перетурина и дурацкую версию песни «Satisfaction» мяч в следующем кадре оказывался в сетке. Затем дриблёр, Игорь Добровольский, надкусывал в раздевалке шоколадный батончик (это была реклама «сникерса») и утверждал, что «теперь совсем другое дело». По-другому было всё и в жизни: после действительно умопомрачительного дриблинга Добровольского мяч попал не в сетку, а в штангу ворот ЦСКА. Проход Добровольского с трибуны смотрелся как что-то не вполне настоящее: как будто у нас на глазах снимают кино про спорт, где герой обводит нелепо разбегающихся в стороны защитников и забивает решающий гол на последней добавленной минуте.

В жизни гола не было. Трибуна выдохнула, мой пожилой сосед по скамейке произнёс: «Да-а, показал нам Игорёк кусочек классного футбола…». Так, в моём представлении, говорили люди в пальто из чёрно-белой хроники, которые хватались за головы и бросали вверх шапки. Видимо, поэтому случайная фраза врезалась мне в память целиком. А сейчас так, наверное, уже никто не говорит.

Первая и единственная победа на моей твёрдой и ясной памяти, как и у тысяч других динамовцев, – Кубок 1995 года. Выигранный, надо сказать, вопреки, а не благодаря. Динамовского шарфа у меня ещё не было, но был шарф нужных цветов – клуба «Sheffield Wednesday», в котором я на следующее утро гордо поехал в школу. Не могу сказать, что последовавшее многолетнее отсутствие титулов и медалей меня так уж сильно беспокоило. Болельщик «Динамо» умеет ценить малое, а порадоваться в случае чего можно было и за хоккей.

Помню, как в 2009 году истошным криком напугал маленького сына, когда в отборе к Лиге чемпионов Кокорин в Глазго забил «Селтику». Конечно, «Динамо» никуда не вышло…

Сейчас таких эмоций, откровенно говоря, уже нет, с течением лет и событий менялось восприятие, менялись приоритеты. Наверное, это прозвучит банально, но боление за «Динамо», толком не принося счастья, делает человека философом – а это уже немало.

Интерес к «Динамо» у меня развивался в несколько этапов. Сначала был интерес к стадиону. В детстве я фанател от Майкла Джексона, и в 1996 году, когда мне было восемь лет, он приезжал и выступал там, на старом «Динамо». Жили мы совсем рядом, через Ходынское поле от него. Родители тогда меня не повели на концерт, как я ни просил, но мне казалось, что я его слышу, если выйти на балкон. Тогда стадион впервые привлёк мой интерес как что-то притягательное, но недоступное.

Дальше в школе я стал интересоваться футболом, играл в него всё свободное время с одноклассниками и с друзьями во дворе, а в какой-то момент записался в секцию. Она находилась ровно через дорогу от «Динамо» – на стадионе «Юных Пионеров», место которого занимает теперь новый дорогой ЖК. А тогда это было футбольное поле с искусственным газоном, которое дети делили на много частей, ставили небольшие ворота – и играли. Я не помню, как звали нашего тренера, но помню, что тренировал он нас очень условно, иногда даже забывал приходить на «тренировки». А я, конечно, очень хотел попасть в секцию «Динамо», потому что всерьёз хотел быть футболистом. Но родители не поддерживали моего интереса, отец вообще предлагал отдать меня на водное поло, потому что плавание полезнее для здоровья и духа.

Постепенно интерес к футболу сменился интересом к велосипедам и музыке, я перестал не только играть, но даже смотреть футбол по телевизору. Пока уже в институте не подружился с однокурсником Федей. Он был увлечённым футбольным фанатом – прямо с выездами и «выяснением отношений» с фанатами других команд. И именно за компанию с Федей, а потом и другими друзьями с района, я стал иногда ходить на матчи. Один раз даже ездил в Раменское. Но и это увлечение к последним курсам сошло на нет и уступило место музыке.

Новый виток боления я переживаю прямо сейчас. По мере того, как наша группа набирала популярность, нас стали приглашать на футбол. Причём в первый раз позвала команда «Спартак». Мы сходили и посмотрели, попили пиво и поели в вип-секторе, но что-то в этом чувствовалось неправильное: не было сопричастности, цвета и настроения казались чужими. А потом мы пошли на «Динамо», впервые на новый стадион после реконструкции, – и тут что-то внутри щёлкнуло.

Мы вместе с нашим гитаристом Максом и моей женой Карлой сначала очень мало знали и понимали о команде, но с интересом наблюдали. И очень боялись любых интервью или вопросов от других болельщиков, потому что велик был риск позора. А потом стали обрастать знаниями и мнениями: о составе, тренерах, положении в таблице, проблемах и чаяниях болельщиков.

Позже повезло познакомиться с капитаном «Динамо» – Даней Фоминым. У него мы стали расспрашивать, как всё это ощущается изнутри, как устроена жизнь футболиста, что их роднит, а что отличает от нас, музыкантов.

И теперь мы следим и болеем так, как я, наверное, раньше не болел и не переживал: как за своих друзей, пусть и знакомы мы на самом деле только с Даней.

У меня никогда не возникало желания болеть за более успешный, более уверенный и правильный клуб.

В музыке нас причисляют к жанру «инди». Сейчас вся эта тема с жанрами уже очень размыта и изжила себя, но изначально инди-музыка – это независимая музыка. Независимая от лейблов, бюджетов и, соответственно, условий для записи и требований к звуку. Сейчас сделать чистую и выверенную запись стало довольно легко даже на ноутбуке у себя дома. Поэтому часто приходится одёргивать себя: получается слишком ровно, слишком правильно, слишком красиво. И в других областях я тоже всегда любил несовершенство и препятствия: в них есть какая-то настоящесть. Конечно, это не значит, что на трибунах я не кусаю себя за руку и не матерюсь про себя… Очень хотелось бы увидеть и долгую серию побед, и чемпионство. Но я нахожу определённую энергию и красоту и в той ситуации, что есть.