В первый раз это началось зимой, когда спустя много лет молчания отец вместо «привет» написал: «Свечку поставишь за меня? Я твоей матери говорил, чтобы на моих похоронах играл Led Zeppelin». Я позвонила маме и дрожащим голосом спросила, что ему сказать. На что она спокойно ответила: «А кто ему сказал, что мы будем его хоронить?»

Я представила себе, как отпрашиваюсь с работы по туманным семейным обстоятельствам, детали которых в европейском стартапе лучше не озвучивать. Мой начальник понимающе кивнет головой и скажет: «Конечно». Сутки я проведу в дороге из Берлина в Москву, чтобы найти его – где? Ни адреса, ни его новой фамилии, которую, кажется, он недавно менял в последнем браке, ни места работы я не знаю. Я даже не знаю, на каком кладбище лежат наши родственники. И с какой именно песни Led Zeppelin мне надо будет начать.

Я звонила отцу несколько раз, но вместо его голоса, который мог бы меня успокоить, слышала только длинные гудки. Спустя два дня он прислал фото спортивного велосипеда: «Купил вчера. Когда приедешь, покатаемся?»

Ни слова о Led Zeppelin. Как будто бы мне это приснилось.

В середине рабочего дня я вышла из офиса до ближайшей аптеки. Последние пару недель были наполнены тошнотой, волнением и недосыпом, как будто в день перед экзаменом мне надо с утра съесть несколько холодных яиц, сваренных вкрутую. Согласно гороскопу, я знаю ответы на все вопросы. Согласно календарю, у меня задержка уже седьмой день. Районная терапевтка, слушая мои сбивчивые жалобы, задумчиво нахмурилась и велела провериться на ковид и на беременность.

Пока я бродила между стеллажами в поисках нужной полки, телефон завибрировал. Мне пришло голосовое сообщение от моего двоюродного брата Гриши.

«Саша, привет. Слушай, у меня плохие новости. Мне только что звонила моя мама, и она сказала, что… твой папа, он, кажется, умирает. Лежит в больнице, там все плохо. Может, тебе дать ее номер, чтобы ты могла с ним попрощаться?»

Я подняла глаза и взяла два теста.

«Давай, спасибо».

Пока касса самообслуживания печатала чек, я подумала, что мой отец заигрывал со смертью, как с очередной понравившейся женщиной. До этого он мог очаровать практически любую – от будущей жены до судьи на собственном разводе, от проводницы поезда до случайной соседки по столику в кафе. Жизнь без присутствия смерти казалась ему пресной. Он уходил в горы с минимумом снаряжения, катался по шоссе на велосипеде, ломая себе руки и ребра, запирался в квартире с бутылкой водки, зная, что какая-нибудь из очарованных им женщин обязательно придет, чтобы в очередной раз его спасти.

Спустя несколько звонков оказалось, что отец не в районной больнице, а в частном подмосковном рехабе за высоким забором, где не работает двадцать седьмая статья Конституции. А еще – что он уже почти здоров, весел и просится на волю.

Тошнота отступила. Тесты на ковид и на беременность оказались отрицательными.

Я написала отцу: «Ты когда-нибудь был у деда на кладбище?»

Он долго печатал, но прислал только: «Никогда там не был, но примерно знаю». Телефон снова завибрировал. Я сняла трубку. Отец сказал, что не знает, почему за двадцать лет ни разу к нему не съездил. «Сначала в горах был, потом попал в аварию. Не пускает меня туда что-то, хотя они оба снятся мне, и отец, и мать».

«Давай съездим к нему и поговорим с ним. Думаю, что он нас услышит и простит».

В мае я прилетела в Москву и предложила отцу встретиться, но не чтобы покататься на велосипеде и даже не чтобы поесть мороженого в парке Горького, как в детстве. «Мы ему обещали, – написала я. – Ты ему обещал». Отец нехотя согласился на кладбище. Мы сели в поезд, вверх до конечной. По зеленой ветке ходили только старые, самые шумные поезда, и мы, перекрикивая грохот, выясняли, чем каждый из нас занимается и чем живет.

Вслушиваясь в обрывки слов, я посмотрела на его жилистые, темные от солнца руки, свободные от обязательств, и вспомнила, что ровно девять лет назад я ждала отца у станции метро «Третьяковская».

Тогда отец тоже выглядел веселым, много курил, приехал на велосипеде. Почти сразу он объявил, что на прошлой неделе снова был в загсе, потряс правой ладонью с широким серебряным кольцом на безымянном. «Это в пятый или в шестой? – поинтересовалась я. – Со счету сбилась уже». Ее звали Полина. И, кажется, это все-таки была пятая папина жена.

«Я послезавтра уезжаю».

«Куда?»

«В Малайзию», – сказал он и посмотрел на меня как будто в ожидании реакции.

Я опустила взгляд. «Когда теперь увидимся?»

«Не знаю… Может быть, никогда».

Это «никогда» вспыхнуло во мне, как будто он сказал, что кто-то умер. Вот он сидит передо мой, трясет короткими, слегка кудрявыми волосами, выглядит спокойным, почти счастливым. И говорит, что, возможно, мы видимся в последний раз.

Глядя на асфальт, я представила себе игровой автомат, показывающий правильные слова в такой ситуации, и дернула за рукоятку.

«Какого черта, папа?»

Нет, не то.

«Я люблю тебя?»

Да, но не сейчас.

«Зачем тебе уезжать?» – сказала я вслух.

«Понимаешь ли, детка, – так отец говорил мне, только когда вставал на место человека, знающего, как лучше, – ну не могу я здесь. Не мое это все, хоть и я люблю». Он указал подбородком на площадь и станцию метро. «Скучно мне… А там яхту купим, уже выбрали».

Я молчала.

«Свободы хочу».

Он торопился и старался незаметно поглядывать на часы, но и мне тоже было пора идти. Мы обнялись на прощание. Я села в машину к другу, выкрутила радио погромче и только тогда заплакала. Бабушка в этот день отмечала юбилей, мне предстояло ехать за цветами, идти за вином, резать салаты. В голове звенело – никогда. Никогда. Ни-ког-да. Как это вообще возможно?

Дома, уже в середине застолья, я шепнула маме, что отец уезжает. «Ну и пусть едет», – сказала мама, слегка качнув головой в сторону.

«Но он сказал, что мы, возможно, никогда не увидимся», – я заплетала бахрому скатерти в косички.

«Да он всегда так говорил, – ответила мама. – И ничего. Возвращался».

«Ваш паспорт, пожалуйста, и чемодан на ленту». На красном табло высветилось «26.4». Чтобы не платить за перевес, я поддержала чемодан коленкой – вышло дрожащих двадцать три. Девушка за стойкой посмотрела на меня, хмыкнула и наклеила бирку на ручку.

«Выход 17А. Приятного полета».

Через три часа двадцать минут я окажусь в берлинском аэропорту Тегель и начну жизнь в городе, где даже ни разу не бывала. Когда-то я собиралась поехать туда автостопом, пока жила год по обмену в Нидерландах, но не успела. Месяц назад я подписала контракт на практику в кинокомпании и получила рабочую визу на полгода.

Самолет кряхтел и гудел, щелкали ремни безопасности, пассажиры занимали места. Я прижалась лбом к пластику иллюминатора. Это уже третий раз, когда я переезжаю в новую страну и начинаю все сначала. И почему-то в этот раз уже не так страшно.

Уезжать мне не хотелось. В Москве, где я толком после школы никогда и не жила, я оставляла лучшее лето в моей жизни – первую настоящую влюбленность длиной в пять недель, три работы, ощущение легкости, свободы и разрешенной глупости.

На первую работу я вставала к пяти утра – сортировала вещи в подсобке магазина, наклеивала цены, общалась с угрюмыми коллегами. К трем часам моя смена заканчивалась. Я шла в частный университет, где получила место дежурного секретаря, и бессовестно засыпала у всех на виду. Меня пересадили вглубь офиса и дали стол с видом на электрички Курского направления. От меня ждали заполненных отчетов и ведомостей, но вместо этого я смотрела на проезжающие поезда и в полусне представляла, как еду на дачу, ем черешню и качаюсь в гамаке. Электрички уезжали без меня. Я утопала в офисном кресле.

Вечером я гуляла по июньской Москве, и времени на сон уже не оставалось. Город нагревался до +35, ночью спасала прохлада. Я возвращалась в торговый зал, где не работали кондиционеры. Уговорить себя проснуться в пять утра, чтобы пойти сортировать вещи за 152 рубля в час, становилось все сложнее. Из-за жары сотрудники магазина начали увольняться. Я понимала их, один час лета стоит намного дороже 152 рублей. Работать стало некому, меня поставили на кассу. Как в тумане я пробила последние вещи с несуществующей скидкой и уволилась сама.

Родители молча уехали на дачу. Я купила черешни, пошла в университет, открыла Excel и задремала.

Мне предложили работать по субботам. Я бродила по пустым аудиториям, как кот, загорала, лежа на столе, читала книжки и гуляла по Берлину на Google Street View, чтобы чуть-чуть привыкнуть к городу, который вот-вот станет моим новым домом. Но самое главное – у меня появилось чувство, что у меня есть первая, настоящая работа и за нее платят настоящие деньги.

Получив первую зарплату, я купила в студенческом кафе кофе и морковный торт. «Гамак – это, конечно, хорошо, – подумала я, – но морковный пирог на первую зарплату намного круче». Я отламывала по пористому сладкому кусочку с кремом и понимала, что теперь я вроде как взрослая. Вчера я ела гречку с тунцом, а сегодня у меня есть деньги, и вот они пахнут сладким кремом, бисквитом и грецким орехом.

Тем летом мама еще заставляла меня приходить домой к десяти. Я протестовала – до этого уже три года жила отдельно, в Финляндии и Голландии, но мама отказывалась идти на компромисс. По пятницам родители уезжали на дачу, и я, сидя в кроссовках, ждала их позднего звонка, уверяла, что ложусь спать, а сама бежала на последний поезд метро, чтобы гулять до утра. Деньги пахли кремом, свобода – горячим асфальтом, маминым парфюмом и липой.

Моей третьей работой стал «Циферблат», антикафе, где я научилась делать неплохой кофе и разговорить любого. Нам платили сто рублей в час, но важнее были не деньги, а возможность находиться с такими же юными и глупыми, как я.

Мы катались на мопедах, пели под проливным дождем на концертах. Все очень разные – кто-то бросил институт на последнем курсе, кто-то жил в «Циферблате», поругавшись с родителями, кто-то принес блохастого котенка, мы назвали его Захаром и поселили дома у мамы нашего друга. Мы писали тексты, кормили собой муравьев на бульварных газонах, влюблялись друг в друга на день, танцевали – счастливые, потные, под стробоскопом в «Кризисе Жанра», пили вино из чайника и закусывали копеечными чебуреками. Про дачу и гамак я больше не вспоминала. Мы и так находились в подвешенном состоянии, нас качало из стороны в сторону. Нам все было одинаково – и по плечу, и по колено.

За пять недель до моего самолета в Берлин я пошла на концерт в парк «Музеон», и там со мной случилось то, что обычно случается по закону подлости. Я познакомилась с другом моих друзей и поняла, что домой сегодня не приду. Мы проговорили до утра и разошлись с обещанием встретиться.

На следующий день я уезжала в Петербург. Друзья, у которых я спала на диване, одели меня по погоде, выдали мужские ботинки сорок второго размера, приготовили на вечер рижский бальзам и отправили гулять.

В Петербурге выспаться не удалось. Я гуляла двое суток подряд: каталась на «шестерке» Жигулей, и в салоне, и в багажнике, танцевала босиком у Инженерного замка, встречала рассвет на крыше многоэтажки у залива. Утром я пошла топтать паркет в Эрмитаж. Ноги отказывались ходить. Окситоцин заливал глаза.

В полном забвении я вернулась обратно в Москву. Боковушка плацкарта укачивала меня, как колыбель. Мне казалось, что я одновременно смотрю кино и читаю книжку про кого-то очень похожего на меня. Это лето не кончалось, хотя должно было бы.

Если в начале лета меня пьянила свобода, а в Петербурге рижский бальзам, то теперь я еще и влюбилась. Я перестала приходить домой в десять и объяснять родителям, что происходит. Заявилась в полночь с подсолнухом и дорожным знаком «Объезд слева» под мышкой. Мама отчитала меня за нарушение комендантского часа, отчим пробурчал что-то про административный кодекс. Я не слушала их – нет никаких запретов, тем более родительских, особенно когда через пару недель все и так закончится.

Это лето дало мне все то, чего у меня не было последние три года, – я говорила, влюблялась и пела на своем языке, я вырвалась из маленького европейского города, где все затихает в девять, я чувствовала себя настоящей и молодой. Я любила места, где я училась, но в Москве со мной случилась настоящая жизнь, пусть даже на пару месяцев. И мне ужасно не хотелось уезжать.

На визу в Германию я фотографировалась с траурным лицом, я хоронила это лето. Я призналась мальчику, что я в него влюбилась, а еще что через неделю я буду жить в Берлине и не знаю, останусь ли там. Я впервые призналась в любви, и это оказалось взаимно. Мы договорились, что никто никому ничего не должен. Конечно, мы все уже влюблялись за это лето, но в этот раз как будто по-настоящему.

Самолет вез меня в неизвестность – я летела в город, где знала только двух человек: своего начальника и приятеля Женю, обещавшего приютить меня на ночь. Если бы на паспортном контроле меня спросили: «Цель поездки?», я бы ответила, что еду за собой. Ни мама, ни бабушка толком не доверяли мне, ограждали от поздних вечеринок, создавали правила, которые нельзя нарушать, давали советы, подкармливали. После детства в Москве и трех лет в небольших университетских городках, где из развлечений только тихие пьянки, учебные проекты и спортивные эстафеты, я соглашалась на Берлин с восторгом и неуверенностью, потому что там меня точно ждут соблазны, безденежье и, скорее всего, одиночество. Мой отъезд казался мне авантюрой, на которую легко можно согласиться только в двадцать один год.

Провожая меня в аэропорт, мама сохраняла привычное хладнокровие, как будто ей все равно, коротко прижала к себе на прощание, мол, иди, что стоишь, а бабушка сжимала мои плечи и все повторяла: «Сашенька, ну как же ты там будешь совсем одна, ты же там никого не знаешь». Мама отпускала меня в Берлин, как собаку отпускают с поводка в лес, не заблудится и, если что, – найдет дорогу домой. Бабушка смотрела на меня неуверенно, будто я одна иду в Изумрудный город и при себе у меня только чуть-чуть мозгов и немного смелости. Свое сердце я оставляла в Москве, с ними. Я уезжала в Берлин, чтобы убедить маму, что пусть я и убегаю в лес, но возвращаться не хочу. Возможно, мне нужно одичать, и я попробую прожить без их опеки, хотя и не смогу прожить без их любви.

Полицейский ни о чем меня не спросил и вернул мне паспорт. «Проходите». Я забрала свой тяжеленный чемодан с ленты, вышла из дверей аэропорта и оказалась там, где уже бывала трижды – в новом городе, одна.

Утром я поехала на Александр-платц забирать ключи от квартиры, которую я сняла на первый месяц. Мы договорились встретиться с моим новым соседом Паулем под «Часами мира» в двенадцать, но кроме меня, я насчитала на площади еще трех девочек с чемоданами, а все взрослые мужчины с темными волосами в радиусе километра могли оказаться Паулем. Я подошла к парню, курившему неподалеку, и сделала жест, которым просят зажигалку. Он посмотрел на меня, на мой чемодан, затушил сигарету об асфальт и спросил:

«Ты – Саша?»

От неожиданности я потеряла голос, поэтому кивнула.

Его лицо осветилось улыбкой. «А, ну супер, – сказал он. – Я – Пауль».

«О, а я тебе как раз пишу в мессенджере».

«А у меня вот», – сказал Пауль и достал кнопочный телефон.

Он повел за собой в сторону девятиэтажек, от московских они отличались только плиточной облицовкой. Мы прошли во дворы с гаражами-ракушками и оказались как будто бы не в центре Берлина, а в спальном районе. Мы вошли в подъезд одного из таких домов, в нос ударил знакомый запах линолеума, дерматиновых дверей и дешевой краски для стен. Как и в Москве, они тоже были выкрашены в цвет влюбленной жабы.

За первую неделю мы успели подружиться. Он рассказал, что ему двадцать семь, родился в Берлине – как оказалось, коренных берлинцев в городе живет немного. По воскресеньям он ездил на обед к родителям, живущим в небольшом доме на границе с городом, недалеко от аэропорта Шенефельд. В эту квартиру он переехал лет шесть назад, чтобы наконец-то начать самостоятельную жизнь.

Пауль на долгое время стал единственным человеком в моем окружении, который не работал в офисе – закончил училище на механика и посменно работал на фабрике, собирал какие-то батареи. К креативному классу он относился скорее с недоумением, не понимая, зачем девушка из Москвы поехала в другую страну работать за пятьсот евро в месяц в каком-то кинопродакшене.

Как-то раз он не выдержал и спросил – для чего мне это нужно? «Неужели в Москве нет компаний, где можно зарабатывать больше? Тебя не пугают сложности или то, что ты будешь одна?» Я оторопела от бестактности и точности его вопросов и ответила, что, конечно, это все авантюра, но когда еще, если не в двадцать один, разбивать коленки о первые трудности вместо того, чтобы спать в наколенниках под родительским крылом. Я оказалась в Берлине, потому что дала себе обещание поехать куда угодно и ни от чего не отказываться, посмотреть, как живут другие люди, понять, чего я хочу, что могу. В Москву всегда можно вернуться, но я не хочу жить, чувствуя, как мою талию оттягивает страховочный трос.

Я спросила его, жил ли он когда-нибудь в другом городе. Он сжал губы и покачал головой.

«Домой пошли, сегодня „Герта“ играет».

Первый переезд – это прыжок в воду, когда не умеешь плавать. Я очень часто слышала от немецких коллег выражение jemanden ins kalte Wasser werfen[1], что значит поручить сложное задание непрофессионалу или неопытному человеку, подвергнуть кого-то испытанию. После школы я уезжала из Москвы, будучи домашним цветком в горшке. Когда родители посадили меня в поезд, мама сдержанно волновалась и говорила, что я как Юрий Гагарин, первый человек, покоривший космос, имея в виду, что я первая в нашей семье, кто покорит заграницу. Я чувствовала себя не как Гагарин, а как Лайка, запертая в космическом корабле без возможности вернуться назад, воющая в иллюминатор от ужаса и неизвестности. Конечно, я могла бы вернуться обратно в Москву, пойти в вуз на год позже моих одноклассников, но это означало оказаться позади, не справиться с первыми трудностями. Когда в свою первую снежную финскую зиму я приходила домой из института и пялилась в потолок, я много думала, что и как скажет мама. Я боялась, что она не разозлится или расстроится, а разочаруется во мне. Злость и грусть временны, а разочарование, как винное пятно, можно вывести, но след все равно останется.

В холодной воде мне пришлось многому научиться – конвертировать рубли в евро, думать на иностранном языке и сразу же отвечать на нем, освоить сослагательное наклонение и прочие вежливые тонкости, чтобы моментально не прослыть хамкой, запоминать имена и новые маршруты. Не все получилось сразу – первые полгода я онемела и общалась с однокурсниками только письменно, находила убежище в своей комнате, Москве и книгах. К весне ко мне вернулся голос, пропали желание исчезнуть и страх переспрашивать, если что-то неясно. Снова выглянуло солнце. На поезде в Москву я теперь ехала без желания остаться. Мне хотелось доказать себе, что смогу пройти этот путь сама. Я бросила себе этот вызов, и я же его приняла.

Во второй раз вода оказалась чуть теплее. Уехав в Нидерланды по обмену, я сразу после заселения в квартиру купила велосипед, сим-карту, съездила в «Икею» и посетила барахолку. Знала, сколько примерно денег у меня останется до конца недели, подучила словечки на английском, чтобы освоиться в компании таких же студентов по обмену, обзавелась друзьями и абонементом в библиотеку.

В третий раз я действовала, как во второй. Поехала на блошиный рынок в Мауэрпарке, нашла черный блестящий велосипед с гравировкой «Амстердам» и, влюбленная в него, даже не стала торговаться, отдала шестьдесят евро. Мне показалось, что это знак – предыдущий велосипед тоже был стареньким голландцем, может, он принесет мне удачу? Я не подумала о том, что он может быть краденым или сломанным, просто положилась на знак, который сама себе придумала. Счастливая, я вышла из парка, держа его за руль, села на пружинистое кожаное сиденье. Спустя несколько перекрестков стало ясно, что у велосипеда плохо схватываются тормоза. Когда я вернулась, рынок уже закрывался, и на месте, где я его купила, уже никого не было.

По дороге домой внутренний голос ругал меня за непроницательность и наивность, за желание довериться знакам вместо того, чтобы выяснить, что нужно знать, если покупаешь велосипед с рук. Еще мне нужно было объявить Паулю, что через несколько дней ко мне приедет бабушка и что она будет жить с нами неделю. Я предложила ей навестить меня попозже, через месяц-два, как только найду постоянную квартиру, но она была непреклонна – «Сашенька, ну как ты там одна, в большом городе, я тебя так не оставлю».

Пауль сидел на кухне, пил копеечное пиво «Штерни» из бутылки и снова курил за столом.

«Слушай, ко мне приедет бабушка, она поживет у нас? Неделю».

«Что, прямо здесь?» – спросил Пауль.

«Нуда, а что?»

«Да ничего. Ну ладно», – сказал Пауль. А потом переспросил: «Что, прямо из Москвы?»

Меня всегда поражало, что европейцы считали, что Москва – это где-то очень далеко, хотя лететь было столько же, сколько, допустим, в Мадрид, два с половиной часа. Иногда дорога от дома до аэропорта могла занять столько, а то и больше. Пишешь кому-то, что вылетаешь, а встречающий говорит: «Ладно, буду выезжать».

«Прямо из Москвы».

«Cheers», – Пауль поднял вверх бутылку «Штерни».

«Спасибо, я не хочу. Но cheers».

«Точно, это не тебе».

Я легла в кровать и размышляла, где ремонтировать велосипед и во сколько это обойдется. На общественный транспорт денег не было, ездить зайцем я побаивалась, поэтому выбор стоял между ходить везде пешком, ездить на велосипеде со сломанными тормозами и копить на новые. Пока зарплата не пришла, я решила рисковать.

У меня оставалось чуть больше трех недель, чтобы придумать, куда съехать. Я встретила бабушку в аэропорту, мы крепко обнялись, как будто не виделись не десять дней, а целую вечность. Бабушка постоянно спрашивала меня, куда мы едем, как я живу, чем я питаюсь, а главное – чем мы будем заниматься. Я ответила, что с ее приездом питаться я буду лучше, а что мы будем делать – я не знаю. Хотя, конечно же, я знала.

Галину Борисовну, мою бабуленьку, было сложно удивить студенческим бытом – она двадцать лет проработала в Театре оперетты и объездила весь Восточный блок с гастролями, от вахтовых поселков в тайге до Чехословакии. Бабушка поздоровалась с Паулем своим отработанным «Хэллоу», потом потребовала пива и чипсов и весь день мы провели дома, валяясь на жесткой кровати из палет. Это было почти как на даче, когда за окном тает лето, а ночи становятся глубже и холоднее. Больше бабушка не заставит меня провести день за синтезатором, разучивая новую программу для музыкальной школы, и не скажет мне приходить домой до наступления темноты. Я приду сама, прижмусь к ее маленькому, сухому телу, обниму ее как можно крепче и прошепчу, как сильно я ее люблю, и как я рада, что она здесь, со мной, в другой стране, но мы все также близки, как и прежде.

Утром я объявила, что мне нужно искать новое жилье, а это значит – ходить на просмотры.

«Но я не уверена, что нам стоит ходить вместе», – сказала я, опустив глаза.

Бабушка поджала губы. «Почему это мы не сможем? А что я тогда буду делать?»

Ее расстроенный голос пристыдил меня.

«Ладно, давай смотреть вместе. Только говорить буду только я, а ты будешь производить хорошее впечатление».

Так моя восьмидесятилетняя бабуленька и я начали ходить на просмотры квартир, на берлинском сленге «кастинги». Потенциальным соседям я писала о том, что я young professional, легкая на подъем, общительная, уважаю порядок и личное пространство. О зарплате практикантки и о том, что я приду не одна, умалчивала.

Мы ходили знакомиться с людьми, которые никогда не станут моими соседями, и весело тратили свое и чужое время. Я знала, что это все безнадежно, но не могла обидеть мою бабуленьку. В конце концов, она приехала сюда развлекаться. Когда мы заходили в очередную квартиру, она стояла за мной с понимающим видом, улыбалась и изо всех сил производила хорошее впечатление. Я, в свою очередь, как будто играла в театре, не зная слов. Не извиняться же, что я пришла не одна, и стоит ли объяснять, почему не предупредила заранее. Не знаю, что я бы сказала, приди моя будущая соседка на просмотр с бабушкой. В конце «кастинга» мне говорили, что у них есть еще кандидаты и что они непременно со мной свяжутся. Мы спускались вниз по лестнице, бабушка брала меня за руку и утешала: «Все будет хорошо, тебя выберут», – но я знала, что стану не соседкой, а смешной историей, рассказанной на новоселье.

Производить впечатление молча бабуленьке быстро надоело, ей хотелось общаться. С Паулем они разговаривали жестами. Он знал два слова по-русски, она три по-английски, я в эту дипломатию не вмешивалась. Как-то она залезла в холодильник и спросила:

«Сашенька, а где молоко? Мы же его вчера покупали».

«Ну, его, наверное, Пауль выпил. Мы вчера купили молоко, он сегодня принесет».

Бабушка нахмурилась и покачала головой.

«Сашенька, девочка моя. Я уже видела одну попытку построить коммунизм, но ничего хорошего не получилось. Так что пусть он купит свое молоко, а наше не трогает».

Я сбегала в магазин и купила три пакета молока, чтобы не разжигать классовую войну. И взяла два пива у Пауля, чтобы потушить гнев моей бабули.

Бабуля уехала, оставив после себя две кастрюли котлет. Я ела их три дня подряд, на завтрак, обед и ужин. Начались дожди, на велосипеде ездить стало сложнее. Тем временем в моей компьютерной игре открывались новые районы и новые персонажи.

Пока я ехала по последнему адресу, дождь ненадолго прекратился. Уже неважно, какая будет квартира, есть ли там ремонт и что за человек моя соседка. Если ей безразличны мои взгляды на философию, а в комнате хотя бы есть относительно чистые стены и стиральная машина, пусть эта квартира будет моей, ну пожалуйста.

Я посылала Вселенной тысячу сообщений, как если бы писала смски бывшему возлюбленному после бутылки вина.

Хозяйку звали Анна, она провела мне тур. Квартира – обычная, комнаты три, одна будет гостиной. Я спросила ее, приходил ли кроме меня кто-то еще. Она покачала головой.

«Тогда, – спросила я. – Как насчет того, чтобы я въехала в сентябре?»

Вселенная снова пожалела меня. Пока я пересекала Шпрее, я шептала, что не подведу ее, не догадываясь, что Вселенной все равно, где, на что и с кем я буду жить. Нужно не подвести себя, а Вселенная как-нибудь справится.

На кухне было накурено больше, чем обычно.

«Я, блядь, не понимаю, что мне делать со своей жизнью», – сказал Пауль.

«Попробуй начать со слова привет», – улыбнулась я.

«Пфф, ну, привет».

«Что случилось?»

«Делаю налоговую декларацию. Хочу уволиться с работы. А твои как дела?»

«Замечательно, – сказала я. – Комнату нашла, так что съеду к концу месяца».

«Geil. Ну и где, сколько?»

«В Нойкёльне, 430 евро».

Пауль театрально подавился сигаретным дымом.

«Это что, мало или много?» – спросила я.

«Mein Gott, конечно, это много, вы откуда это берете вообще. В Нойкёльне!»

Пауль не догадывался, как сильно устарели его знания о рынке жилья в Берлине. Он жил в пузыре коренного берлинца, где квартиру все еще можно было снять за копейки или, в худшем случае, переехать обратно к родителям. Сидя на прокуренной кухне в блочной девятиэтажке, я слушала, как Пауль сокрушается, во что превратился его город и как даже пару лет назад было дешевле.

«Нойкёльн, твою мать…»

Так я впервые узнала, что Берлин уже не тот, что раньше. Теперь это знаете и вы.

Тридцать первого августа я снова взяла свой огромный чемодан и отвезла к Анне. Почему-то эта квартира перестала быть подарком судьбы, теперь мне казалось, что я совершаю ошибку. У Пауля я чувствовала себя еще немного туристкой, а здесь я подписала бессрочный контракт, и это обязательство навсегда. Комната сдавалась без мебели. Я стояла посередине четырнадцати метров гулкой пустоты. «У меня ничего нет, и неизвестно, когда будет» – эта мысль ударила хлестко, как пощечина. Я оказалась не готова к самостоятельной жизни.

У Вселенной я ничего нового просить не стала, только подзаработать немного денег. Через пару недель я нашла маленький фриланс бильд-редактором, открыла банковский счет, прописалась в квартире и съездила с начальником в «Икею». Я доверилась себе и Берлину, вопреки страху неизвестности, и решила, что надо принять этот вызов – попробовать осесть, никуда не сбегая.

С новой зарплаты я купила себе горчичное мужское пальто и сводила себя в Пергамский музей. На следующий день он закрывался на многолетнюю реконструкцию. Спускаясь по его ступенькам, я посмотрела на здание, уже затканное строительной паутиной, и сказала: – «Давай встретимся через пять лет. Посмотрим, как мы будем выглядеть».

Большую часть времени я проводила на работе – мы готовились к съемкам нашего фильма про разные арт-коллективы, очищающие помещения и людей от негативных воспоминаний. Мои коллеги вот-вот должны были отправиться в Москву снимать одну из таких групп, и я организовывала эту поездку. Они спрашивали меня – а это точно нормальная авиакомпания? Нормальная гостиница? Россия пугала их своей неизвестностью. Я успокаивала их и говорила, что они проведут лучшее время в своей жизни. Как только я забрала их паспорта с визами, менеджер арт-группы сообщила, что у ее лидера в момент подписания контракта закончились чернила в ручке…

Продюсер откинулся на своем офисном стуле и сказал: «Не могу, середина дня, а уже так хочется напиться».

Я прошептала: «Ну, супермаркет открыт…»

«Александра, найди нам кого-нибудь еще. Может просто какую-нибудь арт-группу, которая изобразит обряд экзорцизма? У тебя есть креативные друзья?»

«Настолько креативных нет».

«Тогда попробуй хотя бы сдать наши билеты».

В ноябре выпал снег – коллеги сказали, такого почти никогда не бывает, и электрички начали ходить с перебоями. По дороге я зачиталась новостями: евро вырос до ста рублей. Теперь считать в магазине станет гораздо удобнее и больнее. Моя новая подруга Павлина, филологическая дива, учила меня немецкому языку в обмен на кофе и булочки. Два раза в неделю мы встречались в фойе библиотеки на Фридрих-штрассе. Я зашла через вращающуюся дверь и заметила ее. Мы сняли верхнюю одежду, я отряхнула волосы от снега, и, не сговариваясь, мы сказали: «Бля». Денег ни у нее, ни у меня не было – Павушка получала стипендию от московского университета, а я зарплату и стипендию, получалось примерно одинаково.

Павушка выглядела загадочно, будто обзавелась каким-то секретом. «Ты так хорошо выглядишь, ты что, с кем-то переспала?» – спросила я. А Павушка посмотрела на свои туфли и, улыбнувшись, сказала: «Да».

В этот вечер урока немецкого не получилось. Сначала мы хоронили рубль, потом купили маленькую бутылочку просекко, чтобы отметить ее интрижку с соседом. На прощание мы обнялись на морозе, но внутри было тепло – каждая из нас убедила другую, что мы справимся, а как иначе.

На работе я решила давить на жалость – попросила купить мне проездной под предлогом поездок в библиотеку. Мой начальник вскинул брови, но через два дня передал мне билет. Позже я пошла в его офис и объявила, что собираюсь поехать в Россию, но деньги есть только на билет в один конец. На самом деле мне просто не хотелось лезть и в и так похудевшую заначку. «Ну ладно», – сквозь зубы пробурчал продюсер. Все-таки моя рабочая сила стоит дешевле одного билета.

В моей жизни все было нормально, и это стало надоедать. Ни любви, ни приключений – снег, библиотека, офис. Коллега на работе отдал мне несколько билетов на концерт техногруппы, только почему-то места оказались сидячими. Новыми знакомыми я так и не обросла, поэтому позвала с собой Женю, с которым я познакомилась этим летом в Петербурге.

Женя несколько лет провел в относительно большом немецком городе, где, как он говорил, «увяз, поведшись на слишком легкие деньги», и работал в огромном айти концерне. Жизнь в городе Ш. в выходные замирала после восьми вечера. «От моего дома двадцать минут пешком до леса, где Шиллер читал друзьям своих „Разбойников“, хотя я жил в центре», – сказал он при нашей первой встрече. Он уговорил свою компанию перевести его в берлинский офис и, как и я, переехал сюда этим летом.

В день нашего знакомства, когда мы ехали в шестерке «Жигулей», я заметила, что он так витиевато говорит, как будто начитывает аудиокнигу.

Мы часто виделись – первые месяцы, таскали то мои, то его вещи с одной временной квартиры на другую, ходили на джаз-вечеринки в прокуренные клубы без вывесок, и иногда он брал меня в гости к своим друзьям. Как и Женя, они все были лет на пять-десять старше меня, жили в светлых квартирах со свежим ремонтом и скрипучим паркетом и приносили к столу вино дороже десяти евро за бутылку. В такие вечера я в основном молчала, опасаясь проговориться, что бывшая съемщица моей комнаты забрала свою кровать и теперь я сплю на полу на матрасе, а десять евро для меня – цена не гостинца, а продуктовой корзины на день.

Наши встречи давались мне тяжело, потому что других мужчин в моем окружении не было, и влюбляться в единственного друга, убеждала себя я, просто неразумно, но это не помогало. Он держал меня на вежливом приятельском расстоянии, отвечая на бытовые вопросы, но и не подчеркивал, что между нами ничего не может быть. Когда мы оказывались рядом, мое бессовестное сердце билось как сумасшедшее, лицо и уши вспыхивали без разрешения. Переписываться с ним стало мучением, я размышляла над каждым предложением, пока оно не становилось выверенным и деревянным. Я записывала наши прогулки в памяти, чтобы потом несколько дней подряд сгорать от стыда за то, какая я зажатая, душная и теперь уже совершенно непривлекательная. К моему облегчению, мы виделись все реже, потому что скрывать свои бестолковые чувства стало практически невозможно. В последний раз, когда он позвал меня гулять, с ним была девочка из Москвы, с которой он познакомился в тиндере. Мы провели вместе часа три, потанцевали в клубе, выпили по пиву, и возвращаясь домой, оглушенная этой встречей, я думала: «Интересно, почему он думает, что так можно?»

А с другой стороны, почему нельзя?

Набирая сообщение, я отчитывала себя за то, что до сих пор не могу успокоиться, и не хотела его звать. Но пригласила – билеты же пропадут.

После концерта Женя вызвал такси, оно почему-то оказалось грузовым. Женя сел спереди, остальные сзади, а я держалась рукой за кузов между передней и задней дверью и о чем-то задумалась. Женя сказал: «Поехали» и захлопнул дверь.

С моей ладонью внутри.

Руку прожгла дикая боль, но вместо того, чтобы заорать, я почему-то очень спокойно сказала: «Открой дверь, пожалуйста». «Какую дверь?» – переспросил Женя. «Вот эту дверь», – сказал таксист по-русски и перегнулся через него, чтобы ее открыть.

«Пошевели пальцами», – сказал Женя. Я пошевелила. Он выдохнул, вроде не сломано. «Ты че, хирург?» – подключился таксист. «Нет, – ответил Женя, – я просто Ремарка начитался».

Рука и особенно мизинец начали ныть так, что захотелось заплакать, а ситуация была смешная, и улыбаться тоже хотелось. Но нельзя. Мы вышли из машины, и Женя сказал, что я заслужила коктейль. Лучше бы я как-нибудь по-другому его заслужила.

Мы зашли в бар, и я спряталась в коридоре между двумя залами. Электрический ток в пальце усилился, и мне стало не только больно, но и жалко себя. Какая же ты идиотка, подумала я. Женя принес мне коктейль, я отпила из него и засунула в лед палец, чтобы холод заглушил боль. Через день я сделала рентген – трещина. Мне выдали пластиковый чехол для мизинца, как для мини-банана, и посоветовали ездить на метро.

Дома меня ждала незнакомка неопределенного возраста – может быть, лет шестидесяти. Она представилась Сабиной и на ломаном английском сказала, что поживет со мной вместо Анны пару недель. Сабина работала режиссером в театре, пила только травяные чаи, ходила исключительно с прямой спиной, и когда я горбилась, она хлопала меня по спине и говорила: «Mein Schatz, du bist Karaleeva»[2], с таким выражением, что только совсем дурочки, вроде меня, не могут понять таких очевидных вещей. Она спросила, что у меня с пальцем, я ответила что-то вроде: «побочный эффект несчастной любви». Думала, что она что-то скажет, но она промолчала – заварила чайник мятного чая и поставила Генделя через колонку на кухне. Мы пили чай при свете одной свечи, снаружи падал мокрый снег, и во всем мире ничего не происходило.

За пару недель до Нового года Женя написал мне смс с приглашением потанцевать. Я погладила палец и написала: «Денег нет». «Деньги не проблема, просто приходи». Я долго скакала перед зеркалом, мучаясь с выбором платья, и в итоге пошла в самом простом. У клуба Lido Женя стоял не один, с ним была пара улыбчивых незнакомцев, я даже не запомнила их имен. Как только мы вышли на танцпол, похожий на зал в провинциальном ДК, его приятели исчезли в толпе, и мы остались одни. Неожиданно, что в городе, где танцуют практически только техно, столько людей пришли плясать под блюз.

Танцевать при Жене было все равно, что говорить по-английски с носителем. Нет никаких четких правил, но я все время думала о том, как глупо выгляжу, что делать с руками, как двигаться ногам. Будто, оказавшись в воде, я разучилась плавать. Несмотря на платье и зимние колготки я ощущала себя голой. Можно ли танцевать так, чтобы тебя полюбили? Что вообще нужно сделать, чтобы тебя полюбили? Он потянул меня к себе и сказал, что научит меня делать волну.

Почему в детстве я не боялась танцевать? Да, все видят, но им все равно. Каждый думает о своем и про себя, и какая разница, как я танцую.

Женя похвалил меня и предложил выпить. На баре заказал две водки. Веселые люди пьют водку? В моей семье водку пили только грустные мужчины.

Мы стояли очень близко друг к другу, и эту близость надо выдержать. Как говорят психологи, «побудьте с этим», – а мне очень хотелось исчезнуть. Из клуба, из Берлина, из своего тела, – я влюбилась в человека, потому что толком ничего про него не знаю, потому что он не подпускает меня к себе, это и сводит меня с ума, заставляет дрожать, краснеть и млеть перед любым человеком, который ничего ко мне не испытывает.

Я сказала, что мне нужно пойти подышать, потому что знала: в этом клубе есть курилка. Вышла в одном платье, а там декабрьская берлинская ночь. Подняла глаза вверх, увидела звездное небо и надпись на соседнем доме – Fickt Euch Alle – буквально «ебись все конем».

Голос со спины спросил, как дела. Женя принес еще две стопки водки, как он выразился, чтобы согреться. Нормально дела, сказала я, и выпила оба шота из его рук. Женя крепко обнял меня и пропел на ухо: «Girl, don't fall in love, it could be dangerous».

Он предложил поговорить. Я уже знала, о чем, и поэтому перехватила инициативу.

«Если я тебе сейчас кое-что скажу, я больше не смогу с тобой общаться».

«Сможешь».

«Ну я это, влюбилась в тебя». Села на корточки, и с этой перспективы он казался еще более недосягаемым. Он тоже опустился на пол и на мой уровень откровенности и начал говорить такие правильные и нужные слова, очевидно, прописанные в методичке по ликвидации последствий неуместных признаний в любви.

Мы сидели под звездной декабрьской ночью на мокром дощатом полу, а сверху серебряной краской сияла надпись «Ебись все конем». Женя еще не знал, что мне не впервой прибиваться к скучающим молодым мужчинам, проявлявшим ко мне любой интерес кроме романтического, за это я их и любила. За то, что давали мне надежду и ничего от меня не хотели, кроме дружбы. Они давали мне трепет внутри и ухающее сердце, сами того не зная, ничего для этого не делая. Эти влюбленности – как учебные тревоги, без пожара, только его репетиции, где нет ни чувства, ни обязательств, ни ожиданий. Единственное условие – не надо взаимности или отвержения, нужно просто все оставить как есть. Если бы он сказал «Да, я тоже тебя люблю», я была бы как те люди, что звонят в входную дверь и предлагают поговорить о Боге. Они привыкли, что им отказывают – «Спасибо, нет», – а если кто-то соглашается, уверена, они удивлены, что кому-то это интересно.

Он помог мне подняться и отвел к себе. Следующие шестнадцать часов мы смотрели клипы на проекторе, с перерывами на поспать и поплакать, ели быстрорастворимую лапшу и вареные яйца, пили вино.

В семь вечера следующего дня я собралась ехать домой. Мы попрощались, как будто этого разговора и не было, но я знала, что все, что могло случиться, уже случилось. Меня разочаровал не его отказ, а что меня раскрыли. Он не виноват – это я облажалась. Это я подошла к нему слишком близко.

Поезд вез меня из тьмы в тьму, от Жениного дома к моей станции. Я заметила молодую пару – оба в пушистых дубленках, тепло одетые, похожие на воробьев. Девушка в грубых ботинках дремала на плече у взъерошенного молодого человека, и его рука касалась ее руки. Взглянув на них, я подумала, что когда-нибудь такое может произойти и со мной. Вдруг я полюблю, все же нуждаясь в ответном чувстве.

Выходя из вагона, я решила, что пора разрешить себе сходить на свидание и посмотреть, что из этого может получиться.

Осторожно, двери закрываются. На этой станции я еще никогда не выходила.

Моя первая зима в Берлине оказалась гораздо мрачнее и холоднее, чем я ожидала. Матово-стальное небо, набухшее от влажных облаков, и скупой свет газовых фонарей, часто включающихся уже после заката воображаемого солнца, задавали депрессивный тон всему городу. Вместо снега, неспособного удержаться на улице дольше дня, шел мелкий ледяной дождь, утягивающий за собой в ливневые решетки все насыщенные цвета. В Финляндии пусть темнело и рано, но несколько дневных часов город заливало солнце, а ночью метель кутала его в пелену. Берлин же стоял продрогший, хмурый и нагой.

Коллеги на работе сказали, что хоть так и будет всегда, но пережить первые два месяца – уже победа. «Каждый спасается, как может, – сказал мне режиссер, когда мы пили кофе в перерыве, – кто-то предпочитает суп из мухоморов, а кто-то – витамин D». «А ты что предпочитаешь?» – спросила я. Он ответил, что пьет антидепрессанты и уезжает на море под Новый год. «Десять дней смотришь на море впрок, – сказал режиссер. – Потом в почтовом отделении берешь открытки с красочным видом, закрепляешь эффект, и жить становится легче».

Вместо моря и открыток я выбрала свидания. Я скачала тиндер, загрузила пару фотографий и свайпнула Тома вправо. Через несколько дней мы сходили на свидание в бар, и вот встретились еще раз.

После моего нелепого объяснения в чувствах к Жене я не рисковала ходить на свидания во второй раз, я их саботировала – то не оставил чаевых, то улыбка, как у маньяка, то ниже меня ростом. Я убеждала себя в том, что хочу влюбиться, но оказавшись перед новым молодым человеком, сочиняла повод, чтобы уйти – соседка забыла ключи, надо покормить кота, мне завтра рано вставать. Но Том оставил щедрые чаевые, скромно улыбался, и я была ему по плечо. А еще он как будто ничего про себя не придумывал, и мне пришлось следовать его примеру. Я поймала себя на желании увидеть его еще раз, и, может быть, еще раз? В Берлине не принято признаваться, что ты хотел бы новой встречи, и тем более, что ищешь любви. Писать об этом в приложении для знакомств – черная метка. Том в Берлине год, я шесть месяцев, и вот мы сидим напротив друг друга, он мне нравится, и я его боюсь, и, кажется, он боится меня тоже. Вдруг мы влюбимся, но в разных людей? Ни он, ни я не знаем, сколько таких свиданий у нас запланировано до конца недели.

Мы потягивали джин-тоник, и после второго я поймала себя на мысли, что у него красивые, длинные ресницы. Том пригласил к себе выпить чаю, сказав, что живет недалеко. Возвращаться домой пешком не хотелось. Мы шли по набережной Ландверканала, по самой дорогой части восточного Кройцберга.

Крыши старых домов уже начинали застраиваться пентхаусами, а стоимость аренды расти. Я задала ему самый важный берлинский вопрос – сколько он платит за квартиру. Он назвал цифру в три раза больше моей. «Это налог на роскошный вид?» – спросила я. Проходя мимо кустов, я услышала шорох, а у воды кто-то громко рыгнул. «Нам сюда, за калитку», – Том тронул меня за плечо и повел в сад.

Если на первом свидании Том излучал легкость, то на втором в его красивом голосе появились нотки безысходности. Большую часть времени Том проводил дома, днем работая сисадмином, а по вечерам записывая музыку. «Клубная тусовка, – сказал он, – не располагает к близким отношениям. Я всегда поражался тому, как люди знакомятся в клубе, и потом у них что-то завязывается. Это как сходить в кино на свидании, или в музей. Вы почти не разговариваете и изучаете друг друга по шагам, пройденным от картины до картины, по вздохам в кинотеатре, по сжатой ладони в твоей руке».

Я не знала, что ответить, потому что на меня всегда шикали смотрители в музеях. Том продолжил:

«Мне нравится смотреть, как люди меняются в танце и как я могу изменить их движения, создать ритм. Ты сразу же видишь отклик и понимаешь, говно твой трек или нет. На моей основной работе нет отдачи. Ну настроил ты ноутбук дизайнеру, ну глава отдела маркетинга не может что-то распечатать. Они относятся к тебе вежливо, но приходят к тебе только с проблемами. На танцпол люди приходят не за этим, а за свободой. И я могу эту свободу им дать, даже если мой сет длится всего час».

Он спросил меня, люблю ли я техно. Я смутилась, но честно ответила, что нет, не люблю, и, чтобы сменить тему, попросила долить мне кипятка в кружку. Пока он суетился на кухне, я разглядывала его книги – «Glamour of Grammar» для писателей, селф-хэлп литература «The Art of Not Giving a Fuck» и энциклопедия по уличному граффити. Я подумала, что тоже не представляю, где люди завязывают близкие отношения в реальной жизни. Не на работе, не в клубе, не в музее – но где-то же должны собираться те, кто не нашел своих людей.

Мы сидели на полу почти напротив друг друга, пили чай. Я прислушивалась к его квартире – в коридоре стрекотала лампа, трубы, уходящие от батареи в потолок, гудели, играла спокойная музыка. Том включил плейлист «Звуки для растений» – наши чашки бесшумно приземлялись на ковролин. Обнявшись, мы еще долго лежали на полу. Он прикрыл глаза, но не приставал ко мне, что тоже было удивительно для Берлина. Чем дольше я с ним находилась, тем больше понимала, что не хочу с ним спать. Вряд ли я умру с ним от скуки. Я просто его не заслуживаю и не хочу втягивать его в игру, где он будет для меня привлекательным, только если будет дружить со мной, изредка заигрывая и сводя меня с ума.

Когда я проснулась на полу, мы оба были в одежде. Ночь расступилась, сад за окном посветлел. Том лежал, повернувшись ко мне спиной, мою руку он выпустил. Я постаралась бесшумно встать, оглядела его комнату, не забыла ли я чего, и заметила на полу валяющуюся визитку с его именем и фамилией. На обратной стороне я написала «спасибо за чай», тихо закрыла входную дверь и все равно пешком пошла домой.

В мою дверь постучала Анна. «Ты спишь? – спросила она. – У нас будет гость. Сабина, кстати, тоже здесь. Приходи завтракать».

Раздался звонок домофона, шаги, щелкнул замок, через открытую дверь загудел лифт, послышался мужской голос. Я замерла, но когда звуки переместились на кухню, вышла в ванную, кое-как причесалась и умылась. Кажется, порядок.

Я открыла дверь, и все замолчали. На месте, которое обычно занимала я, спиной к окну, сидел мужчина лет тридцати пяти, с прямой спиной и темными волосами. На нем была голубая рубашка, а шею обвивал летний шарфик. «Немец», – подумала я. Сабина и Анна махнули рукой, мол, садись к нам.

«Здрасьте», – сказала я по-немецки.

«Привет», – ответил мужчина.

На нашем кухонном столе, где в основном Анна и я ели макароны или гречку с соусом, появились блины, белая спаржа и открытая жестяная банка с непонятным мясом, напоминающим что-то среднее между тушенкой и паштетом.

Я осторожно потрогала содержимое банки ножом, как будто проверяя, живое ли оно. Гость перехватил мой сомневающийся взгляд. «Это леберкезе, вкусная штука, – сказал он. – Меня Питер зовут».

«А меня Саша», – ответила я, не отрывая взгляда от банки.

Анна пояснила, что Питер пришел в гости, так как ему нужно срочно съезжать с мастерской и он хочет снять у нас комнату.

«О, мастерская, прикольно, – сказала я. – Вы чем занимаетесь?»

«Я – художник».

По моему лицу невольно проскользнула улыбка. «Как каждый третий в этом городе. Смотрите, из нас только Сабина не живет в Берлине, вы как раз третий получаетесь».

Питер вежливо улыбнулся и спросил, чем занимаюсь я.

«Я – ассистент продюсера».

«Совсем другое дело, – отозвался Питер и иронично покачал головой. – Хотите чаю?»

Леберкезе оказалось съедобным, блины – фантастическими. Не знаю, какой он художник, но готовит отменно, подумала я.

«Извините, я сегодня еще не ложилась, – сказала я, вставая. – Пойду».

«Танцевали до утра?»

«Нет, молчала с техно-диджеем, – ответила я. – Приятно было познакомиться».

Следующую вылазку на кухню я совершила в районе четырех дня. На кухне сидела Анна. Она спросила меня, как я отнесусь к тому, что Питер у нас поживет.

«Пусть тогда переедет в мою комнату, а я перееду в гостиную, там есть балкон», – сказала я.

«Но Питер как раз туда хотел», – ответила Анна.

«Если он платежеспособный, пусть возьмет мою комнату, она побольше».

«То есть ты за?»

«Наконец-то мужик в доме будет. Лампочку в коридоре вкрутит».

Стоит ли говорить, что все время, пока Питер жил с нами, лампочка в коридоре так ни разу и не зажглась.

Меня разбудил грохот. На часах – семь утра. Я проползла от матраса до двери, чтобы посмотреть, что происходит – неужели Анна вернулась из отпуска? – и увидела Питера. Он открыл дверь своими ключами и заносил коробки в мою бывшую комнату. Я оделась и вышла, чтобы поздороваться. Питер начал быстро говорить по-немецки, не давая вставить ни слова, я ждала, пока он договорит, и утвердительно кивала головой. Не поднимать же руку, как в школе. Когда он замолчал, я сказала: «Ты знаешь, Питер, это все было очень интересно, но я, к сожалению, ничего не поняла, потому что у меня плохой немецкий. Переведи, пожалуйста». Он улыбнулся и сказал, что ему жаль, что он приехал так рано и, судя по всему, меня разбудил. «Я перееду сам только через две недели, вещи пока тут побудут, без меня». Окей, ответила я и пошла собираться на работу.

Чем он занимался, оставалось загадкой: уходил засветло, на кухне появлялся редко, в основном сидел в своей комнате за приоткрытой дверью. Как-то раз мы столкнулись с ним у раковины, и он слегка возмущенно спросил, почему у нас такой беспорядок, мы же девочки. Я ответила, что если ему не нравится, он может убраться сам. Питер хмыкнул и ушел.

Утром я вскипятила чайник и налила себе воды в чашку. Сделав первый глоток, я почувствовала химозный вкус лимона. Как герой чеховского рассказа, который по ошибке выпил керосин, я представила себе, как моя могила покрывается зеленью, а над ней щебечут птички…

«Есть кто дома?» – закричала я в панике.

Питер высунул голову из своей комнаты.

«Можешь понюхать ЭТО?» – дрожащим голосом спросила я.

«Ой, я забыл вылить лимонную кислоту из чайника, это от накипи», – сказал Питер.

«Какого черта? – заорала я. – И что, это ядовито?»

«Нет, но дальше я бы это пить не стал, – сказал Питер. – Ты сказала убраться – я убрался».

«Вот козел, – подумала я. – Но порядок навел хорошо».

Про Первое мая в Берлине я слышала много легенд, будто это праздник непослушания, но в рамках умеренной вседозволенности. Говорили, что ежегодный протестный марш из глубины района Нойкёльна до Кройцберга всегда заканчивается дракой с полицейскими и бесконтактным обменом стеклянных бутылок на слезоточивый газ. Отделения банков и ювелирных магазинов на улице, где идет шествие, на всякий случай забивают фанерой витрины – выйдет дешевле, чем ставить новое стекло или оттирать граффити. Местные жители увозят машины в соседние районы, создавая парковочный коллапс – если автомобиль подороже, он легко станет жертвой, принесенной на костер революции. Весь конец апреля город и активисты соревнуются в первомайских плакатах – управа зовет всех на уличный фестиваль с домашней едой и концертами, а организаторы марша требуют выходить на улицы в знак солидарности со всеми, кто выйти за себя не может. Коллеги, мои основные путеводители в городском досуге, посоветовали либо прибиться к какой-нибудь веселой компании, которая если не позовет на рейв, то сама его организует, либо провести этот день в лесу, что они и планируют.

Желающих пойти со мной не нашлось – Женя не взял трубку, Павлина сказала, что вместо революции выбирает наконец-то опустевшую библиотеку. Я поехала к станции Хермпанн-платц, где через несколько часов марш должен был завернуть из Нойкёльна в Кройцберг и где, по моим ощущениям, происходило все самое интересное.

Улица Коттбусер-штрассе, уходящая от Херманн-платц к одному из центров города, а в Берлине их как будто бы несколько, всегда полна злых людей – водители ненавидят велосипедистов, велосипедисты ненавидят всех. Но в этот день сюда пришли молодые люди: они стояли, сидели, танцевали на проезжей части. У каждого пятого за спиной была переносная музыкальная колонка. В основном все пили из горла игристое вино Rotkäppchen с отчетливой ноткой этилового спирта, очень напоминающее «Советское шампанское», которое продавщица тайком продавала нам перед школьной дискотекой, или самое популярное среди панков пиво «Штерни». Изредка раздавались крики: «Скажем капитализму – нет!», но для настоящего протеста было еще слишком рано.

Я прошла мимо очереди к пожилой турчанке, торгующей лахмаджуном и бёреками. Сзади нее висел плакат «Никакой революции на голодный желудок». Из подъезда выходили молодые ребята с железными подносами и собирали мусор вокруг столика.

Побродив между захмелевших и как будто бы счастливых прохожих, я думала, что, наверное, мне стоит поехать домой – в одиночестве становилось неуютно, как будто бы я пришла на вечеринку без приглашения. К тому же, едва солнце скрывалось за тучами, резко начинало холодать. Я почувствовала чью-то руку на плече и увидела Эйлин, мою бывшую однокурсницу из Финляндии. «О боже, это ты?!» – не сдержавшись, крикнула я. Мы обнялись, и она представила меня своим друзьям – молодые, приветливые люди, чьи слегка раскрасневшиеся лица украшали блестки.

«Ты чего, одна тут?» – спросила Эйлин. Пока я лихорадочно думала, признаться ли ей, что я не нашла себе никакой компании, она снова приобняла меня и сказала: «Да и неважно. Хочешь с нами погулять?»

Я была так счастлива и удивлена ее появлением, как будто она фея-крестная, которая зовет меня на настоящий панк-бал. «Да, я очень хочу! Но мне надо зайти домой переодеться. Напиши, где вы будете через час».

Транспорт уже не работал, и домой я шла пешком, окрыленная своим случайным избавлением от одиночества. В уверенности, что дома никого нет, я распахнула входную дверь, распевая «Take me out», и осеклась, заметив фигуру Питера за письменным столом. Он сидел в сумерках, не включая свет.

Я надела зимнее песочное пальто и поставила турку с кофе на плиту, чтобы взбодриться перед выходом. Может быть, у соседа есть что-то покрепче, подумала я, он ведь выглядит взрослым. У взрослых всегда есть что выпить.

Мы с Питером почти не разговаривали, не из-за неприязни, просто и он, и я приходили домой с работы в разное время и почти не пересекались в общих пространствах. Я видела, что он покупает продукты в турецком супермаркете, и после него на кухне всегда оставался приятный запах чеснока, лука и оливкового масла.

Я постучала в приоткрытую дверь. Питер сидел спиной к двери и сказал: «Ага», не прекращая печатать. Я выдержала паузу, чтобы посмотреть, какой стала моя комната – в ней появилось столько вещей, сколько я, наверное, не успела бы нажить за годы. Серые коробки из строительного магазина, подрамники, бумаги стояли у стен. Через несколько секунд Питер повернулся ко мне, посмотрел на меня рассеянным взглядом, и я пожалела, что потревожила его, таким он выглядел серьезным и уютным. Человек занимался делом, а я пришла спросить про выпить.

«Привет, – сказала я. – Не помешаю?»

«Нет», – Питер улыбнулся.

«Что дома сидишь?»

«Даже не знаю, нет настроения куда-то идти».

«Может прозвучать странно, но у тебя нет чего-нибудь выпить?»

«Выпить есть, – сказал Питер. – Вот тут», – и указал на серый пластмассовый ящик из строительного магазина.

Он встал и загремел бутылками. «Виски устроит?» – спросил Питер, не поворачиваясь.

«Вполне», – ответила я и услышала шипение кофе на плите.

В детстве, когда мама по утрам собиралась на работу, она всегда варила кофе. Молола зерна на визгливой электрической кофемолке, ставила турку на плиту и уходила сушить волосы или одеваться. Каждый раз, услышав шипение кофе на плите и характерный запах сгоревшей гущи, она в три прыжка преодолевала расстояние от самой дальней комнаты до кухни, чтобы убрать его с конфорки.

В старших классах я начала варить себе кофе сама и только тогда поняла, что он должен не убегать, а только слегка приподняться над поверхностью турки. Это стало моим первым открытием во взрослой жизни.

Питер принес бутылку и две рюмки на кухню.

«Колы нет».

«Ладно, давай так. Ты будешь?»

«Уф, без колы? Ну давай».

Мы чокнулись, глядя друг другу в глаза. Удивительно, что когда весь город танцует и кутит, Питер сидит дома за письменным столом, как будто сегодня обычный рабочий день. Я хотела спросить его, чем он занимается, но постеснялась. На мгновение мне захотелось остаться дома и поболтать с ним, таким уютным и серьезным он показался, в отличие от всех, кто праздновал Первомай. Но меня уже ждали мои новые приятели, поэтому я сказала себе, что нужно познакомиться с ним по-человечески. Я осушила виски, долила холодной воды в кофе, чтобы выпить его быстрее, и пошла собираться. Питер стоял в дверном проеме своей комнаты и смотрел, как я суечусь, а я бормотала себе под нос – губная помада, где кошелек, где ключи.

«Удачи на поприще революции», – улыбнулся Питер и закрыл за мной дверь.

Стопка виски приятно разлилась по телу, от горла до конечностей.

Следующие шесть часов я провела в компании Эйлин и ее друзей, которых я чудом снова нашла, несмотря на неработающую связь. Неожиданно посередине прогулки мы встали в очередь около какого-то сквота, и я с легким ужасом поняла, что мы вот-вот попадем на технорейв. Идти так рано домой мне не хотелось, не могут же чудеса так быстро заканчиваться. Но больше техно я ненавидела только лук.

Пока новые знакомые уходили в отрыв под стучащую электронику, я достала звукоизолирующие наушники и включила Дэвида Боуи. Наверное, слушая свою музыку в потной толпе, я могла бы претендовать на звание самого одинокого человека на этой вечеринке и в этом городе. Но, закрыв глаза и чувствуя тепло, исходящее от моих соседей по рейву, я впервые почувствовала себя пронзительно счастливой, принятой именно такой, какая есть, собственной героиней одного-единственного дня.

На прощание меня попросили одолжить билетик на метро для самокрутки, и вместо использованного я случайно дала новый. Когда я добралась до станции, поняла, что ни денег, ни проездного у меня нет. Я шла домой пешком, одурманенная звуками, крепленым вином и знакомством с людьми, с которыми у меня, кажется, есть что-то общее, хотя бы прекарная профессия и молодость. На светофоре я стояла чуть покачиваясь, будто готовясь взлететь над перекрестком, районом, городом и над неизвестностью, которая ждала меня через пару месяцев после окончания моего контракта. Где-то вдали звенели бутылки и шумел голос из громкоговорителя.

Когда я открыла дверь в квартиру, свет в комнате Питера не горел. Турка была помыта.

Наконец мы столкнулись на кухне, я одновременно жарила кабачки и варила гречку. Я уже знала, что на вкус будет не очень, но ничего другого в холодильнике не нашлось.

«Если хочешь, там еще есть», – я кивнула в сторону плиты.

Он опасливо посмотрел в мою тарелку и спросил: «И как, вкусно?»

«Ну… Пойдет», – ответила я.

«Хочешь, я что-нибудь нормальное приготовлю?» – спросил Питер.

Он сварил белую спаржу, запек картошку и сам сделал соус холландез.

Ели мы молча.

Гречку я выкинула вместе с кабачками.

Питер курил табак Pueblo в желтой упаковке, в семь утра исчезал из квартиры, а возвращался около пяти вечера в сером рабочем костюме с пятнами белой краски. Покупал оливки в турецком магазине – я украла у него пару штук из большой банки. Знал толк в вине – в холодильнике стоял рислинг не из районного супермаркета. Дверь в свою комнату, бывшую мою, он оставлял открытой, так принято в основном в немецких коммуналках. Это одновременно и означает доверие к соседям, и создает ощущение более открытого пространства. Как-то раз я что-то у него спросила, и он пригласил меня войти. Пока он искал то ли скотч, то ли ручку, я рассмотрела его комнату повнимательнее, чем в прошлый раз. Кроме подрамников и холстов, я заметила картонные коробки, раскрашенные под немецкий аналог хрущевок, стопку модного журнала про искусство Monopol, книги по психологии, маленького Будду, пристроившегося рядом с бутылкой безалкогольного пива, рубашки всех оттенков голубого и две пары ботинок – одни, видимо, для работы, тоже в краске, а другие, будапештеры, – парадные, почти новые.

Мой берлинский быт – несколько книг, все на русском языке, платья из секондов, три пары обуви, все по берлинским меркам парадные, а по московским – на каждый день. У меня нет шкафа, и моя жизнь на виду у каждого, кто проходит по моей комнате от двери до балкона. Я не обросла вещами, только впечатлениями и тревогами, сложенными в воображаемый рюкзак, который все время ношу с собой. Отсутствие барахла дарит легкость, но не дает мне осесть. Я могу хоть завтра переехать в другую комнату, квартиру, страну. С этой квартирой меня мало что связывает, ну, может, кроме новых воспоминаний и контракта.

Питер возил всю свою жизнь с собой, и даже пять минут, проведенных среди его вещей, рассказали о нем больше, чем он сам за все то время, что мы были знакомы.

По вечерам он сидел перед ноутбуком или читал газету на балконе. Как все немцы, Питер постоянно пил чай с мятой или с фенхелем, иногда доставал вино и приглашал Анну и меня. В один из таких вечеров мы наконец-то разговорились. Я узнала, что он вырос в маленьком городке на юге Германии, там же открыл свой ресторан, а еще учился на искусствоведа и скульптора. Питер упомянул, что он получил диплом с отличием. Через семь лет ежедневной работы на кухне он решил, что с него хватит, продал все имущество, кроме винтажных тарелок, и переехал в Берлин.

Я смотрела на него и пыталась измерить его историю в годах. По немецким мужчинам невозможно определить возраст. Как будто на тридцатилетие государство присылает им волшебную таблетку, замедляющую любые признаки старения, и непонятно, тридцать два ему или сорок два.

Питер спросил меня, чем я занимаюсь. Я ответила, что готовлюсь к невнятному будущему, но не стала утомлять его лишними подробностями. Работаю в кино девочкой на побегушках, пишу пресс-релизы, стою между продюсером и режиссером, чтобы они не убили друг друга. Транскрибирую тексты. Рассказываю истории за еду.

Он улыбнулся и сказал, что раз только за еду, то он что-нибудь приготовит. Истории требовать не стал.

Питер резал овощи на одинаковые ломтики, на кухне не суетился, у него, в отличие от меня, ничего не горело и не убегало. Вода в рисе испарялась как по кулинарной книге, мясо покрывалось образцовой корочкой, соус из кокосового молока довольно булькал в кастрюльке. На кухне все подчинялось его движениям, было под его контролем. Я восхитилась, настолько талантливо он со всем управлялся и спросила, как у него так получается. Питер ответил, что это результат шестнадцати часов на кухне каждый день семь лет подряд. А еще, сказал он, еду нужно любить.

Так я поняла, что разница между нами не только в мастерстве, но и в отношении. Я воспринимала еду как средство, а он – как искусство.

Каждое утро птицы начинали сплетничать с рассветом все раньше. Это значит, что дата премьеры нашего фильма и вместе с тем конец моей практики становились все ближе. В офисе меня никто не замечал. Я приходила туда без пятнадцати десять, встраивалась в интерьер, как интерактивная кукла, в обед исчезала, а потом так же незаметно возвращалась и сидела до конца рабочего дня.

За три недели до этого я набралась смелости и прогулялась со своим режиссером, Симоном, до метро. Я сделала вид, что мне по пути, и спросила его про мои перспективы. «Ну… – начал он, слегка ускоряя шаг, как будто убегая от моего вопроса. – Шансов немного.

Но ты ведь молодая, сколько тебе лет, у тебя все будет хорошо».

Это звучало так, как будто молодость решает все проблемы, но на самом деле она лишь немного упрощает мне жизнь – у меня никого и ничего нет, мне не за что держаться и поэтому нечего терять.

Все знали, что я ухожу, но никто не говорил об этом вслух. Как-то уже вечером меня позвали в переговорку, где сидели мой косматый рыжий продюсер, Марко, Йенс, другой продюсер, вечно занятой и горящий на трех проектах, и глава нашей кинокомпании, Никлас, наверное, самый непроницаемый человек, которого я когда-либо знала.

«Ragno del cazzo»[3], – зло шепнул Марко.

Я посмотрела наверх – угол был заткан паутиной. Подумала, что вряд ли мне еще есть что терять, глубоко вдохнула и…

«У вас еще будут проекты, на которых я смогу поработать?» – выпалила я.

«Что?» – спросил Йенс, оторвавшись от экрана.

«Спрашивает, – меланхолично сказал Никлас, – Может ли она у нас еще на каких-то проектах поработать».

«А, – выдохнул Йенс. – Нет, таких нет».

«Да сейчас вообще непонятно, что с кино будет», – сказал итальянец.

«Да и не женская это профессия», – добавил Никлас.

Итальянец поперхнулся кофе.

«Ну… – сказал Йенс. – Нам правда нечего тебе предложить. Финансирования ждем».

«Попробуй, может, найти работу в рекламе… поработаешь в рекламе, опыта наберешься…» – сказал итальянец.

Я подумала: «Попробуйте сходить нахуй с моим российским паспортом».

Но вместо этого сказала: «Спасибо за честность. За опыт тоже спасибо».

«Да у тебя все будет хорошо, – сказал Марко. – Ты ведь молодая».

Жаль, что как строчка в резюме это не выглядит солидно.

Из офиса я пошла домой пешком. Духота, запах офисной мебели и наконец-то озвученного решения навалились на меня, будто я несла за спиной мешок с булыжниками, и теперь он будет со мной, где бы я ни находилась – когда завтра вернусь на работу, когда пойду на вечеринку, когда буду разговаривать с Питером на балконе.

Мое будущее стало уравнением со всеми неизвестными. Задачкой, где главным условием стало продлить себе вид на жительство. Всю мою школьную жизнь мы ругались с мамой по поводу моей тупости в математике, и иногда, не выдержав, она кричала: «Как ты не можешь понимать таких простых вещей?» Теперь я не могла огорчить маму своей глупостью, она бы стала волноваться. Я не стала спрашивать у нее, как решить эту новую задачку. Я должна решить ее сама.

Дома никого не было, я проверила. Дала себе полчаса на истерику, чтобы как следует прорыдаться. Потом открыла дверь на балкон, птицы уже уснули. Оказывается, и воробьи, и дрозды, и еще какие-то птички – жаворонки, сплетничают только по утру. Подумала, что мне делать дальше. Жить пока есть где, я попросила маму выслать триста евро, чтобы заплатить за квартиру. Объяснять всю ситуацию мне не хотелось, мама могла поддержать меня деньгами, но любые советы от моих женщин здесь бы не работали. И мама, и бабушка в свои молодые годы неплохо справлялись с внешними обстоятельствами – в двадцать один мама уже родила ребенка, обменяла квартиру и развелась с моим отцом, а бабушка не побоялась бросить престижную в то время работу учительницей и поступила в музыкальное училище на эстрадный вокал. Меня ждали временная безработица и нелегальное положение. Спрашивать у них, что делать, мне не хотелось, потому что они не могли ничего посоветовать, а я не хотела, чтобы они чувствовали себя бессильными.

На следующий день я пришла в офис и сразу отправилась в кабинет к Никласу, чтобы попросить два билета на премьеру фильма. Кого приглашать, я не знала. С Женей мы не общались. Моя близкая подруга Галя жила в Амстердаме, Павлина уехала в Россию на лето.

«Два билета – это много», – сказал Никлас, глядя в стол.

«А 450 евро зарплаты за сорокачасовую рабочую неделю, как вам кажется, много?» – спросила я.

Никлас цокнул языком и слегка покачал головой.

«Я могу на ступеньках посидеть, я уже видела этот фильм».

Он перевел взгляд со стола на меня.

«Ладно. Два найду».

Когда я пришла домой, Питер снова сидел на балконе. «Может, его?» – подумала я. Заварила чай, походила кругами по кухне, пока никто не видел, и спросила его, хотел бы он пойти. Хотя бы потому, что он выглядит как человек, знающий, как общаться с богемой.

«Спасибо за приглашение, но честно, я не то чтобы фанат документального кино. А когда?»

«Фанатом быть не обязательно. Можно быть дилетантом. Через четверг».

«Кажется, я работаю в этот день. Но, наверное, смогу».

«Буду рада», – сказала я.

После того, как позвать Питера, я предложила Гале приехать в Берлин, все-таки окончание ясного периода жизни и премьера фильма – это неплохие поводы, чтобы снова повидаться с близким человеком.

Мы пришли предпоследними. Все уже стояли в фойе и галдели, как маленькие птички в нашем дворе. На диване, развалившись сидел итальянец в белом льняном костюме, делал селфи и допивал бокал вина.

Всех позвали в зрительный зал. Питер не пришел. Но я все равно, как договаривались, села на ступеньки.

И через двадцать минут я вышла, потому что больше не могла смотреть этот фильм.

Из зрительного зала послышались звуки скворчания, как будто мама накрыла крышкой жареную картошку. Сто сорок восемь пар рук аплодировали после титров. Итальянец снова махнул рукой официанту, теперь он брал белое. Двери открылись, и через несколько секунд фойе наполнилось людьми, они, даже не останавливаясь, текли вниз по лестнице во двор, чтобы покурить и обменяться впечатлениями.

Галя и я встретились глазами. Мы взялись за руки и последовали за толпой.

Во дворе стояли красивые, молодые, хохочущие зрители, по-берлински одетые либо в черное, либо в темное. В своем платье с журавлями и на каблуках я выглядела немного смешно. В Москве я никогда не боялась наряжаться, потому что там сложно переборщить с роскошью. В Берлине принято одеваться так, как будто надел первое, что лежало в шкафу, и образ сложился сам собой, без твоих усилий. Подчеркивать, что ты старался перед выходом из дома, считается моветоном.

У ворот я заметила Питера, заглядывающего во двор. Он как будто бы тоже отличался от зрителей, хотя был и молод, и красив. Питер надел светлую рубашку, а его чистые ботинки коньячного цвета, казалось, сияли в темноте. Я отвела взгляд и потеряла его из виду, а он вынырнул из толпы в паре метров от меня.

«Погоди», – я успела схватить его за плечо.

«Аааа, привет! – сказал он, и немного смутился. – Извини, что на фильм не пришел. Не рассчитал время».

«Ничего, – ответила я. – Тут планируются танцы».

«Знал бы я, на что иду, нарядился бы поприличнее».

«Чистое, по берлинским меркам, это уже приличное».

Желающих потанцевать осталось немного. Продюсеры танцевали как стеснительные старшеклассники на дискотеке – очень хочется, но вроде бы как несолидно. Итальянец, весь в белом, походил на перевернутый костер – он извивался, а сверху упруго болталась копна волос.

Захотелось снять туфли на неуместно высоком каблуке, украсть из бара бутылку просекко и уехать отсюда подальше. Для меня время школьных дискотек и нетрезвых кинопродюсеров закончилось. Меня ждали разговоры на кухне или на балконе, музыка из переносной колонки и просекко если не из бара, то из ночного магазина.

На прощание я подошла к коллегам, чтобы обняться в последний раз. Каждый из них шепнул что-то вроде «у тебя все получится».

Да, ребята, только какие разные у нас с вами понятия о «все».

Домой мы шли втроем. Я пересказывала Питеру фильм и как мы его снимали. По дороге (а самые ясные мысли приходят ко мне на ходу) я подумала, что это еще не конец – да, у меня были работа и налаженная жизнь, с обязательствами и расписанием, но теперь все только начинается. Что еще есть два месяца лета, которые можно провести с удовольствием, без того, чтобы добывать из них пользу. Что еще осталось несколько дней до солнцестояния, когда ночи станут незаметными, а дни бесконечными. Вряд ли Берлин может предложить что-то лучше этого времени, ради которого мы терпим мерзкую, влажную, бесснежную зиму длиной в пять месяцев. На лето всегда высоченные ставки, и его мы вспоминаем целый год, когда не можем встать с кровати. За эти девяносто два дня хочется успеть все, чего не успел сделать за другие девять месяцев. Лето чувствует тяжесть возложенных на него ожиданий, и стоит только бессовестно начать у него что-то выпрашивать, становится безразличным и скучным. Но если сказать себе «будь что будет», может произойти что-то, что мы и представить себе не могли.

Впервые в жизни я проснулась официально безработной. Снаружи пискляво ругались дети – иди за мячом, да пошел ты, мудак, иди сам за мячом. Каждый раз, когда в твоем конкретном мире что-то происходит, нужно посмотреть за его пределы, чтобы понять, что в остальном мире не изменилось ни-че-го.

Галя и я бродили по городу, загорали на газонах, катались на велосипедах, говорили обо всем на свете, кроме будущего. Сидели на балконе, пили кофе, кроме нас в квартире никого не было. Питер уехал со своей подругой в Нидерланды и прислал фотографию булки с селедкой на фоне моря.

«Красиво жить не запретишь», – написала я.

Все признаки предательского волнения снова начали проявляться. Когда я получала от него смски, мне на секунду становилось сложнее дышать, однажды он мне даже приснился, мы гуляли по Трептов-парку, но он со стороны воды, а я по аллее. Его постоянно закрывали влюбленные, велосипедисты, женщины с колясками. Потом я отвернулась, и он появился передо мной. «Ну сколько можно уже?» – спросил Питер.

И я проснулась.

В наш последний день вместе я была беспокойной – грудная клетка горела, меня тошнило, я никак не могла избавиться от этого ощущения, и катала его на велосипеде, и залила бокалом вина, и прогулялась с ним еще десять километров. Любому чувству надо дать имя. Это не изжога. Кажется, я пропала.

«Кажется, я влюбилась».

«Ну здорово же», – искренне ответила Галя.

Теперь у этого есть имя, но, кажется, я не знаю, как теперь с этим жить.

Следующие пару дней я просыпалась, открывала документ с дипломом, вставала, чтобы походить по углам, варила кофе, рычала на компьютер и снова садилась печатать. У меня было двадцать страниц коряво написанного текста и еще столько же пустых.

Моя научная, насколько это возможно в университете прикладных наук, руководительница писала мне сочувственные емейлы, что я могу лучше, но никаких четких ориентиров не давала.

В центральной библиотеке Гумбольдского университета, единственной, куда я могла доехать бесплатно, то есть на велосипеде, книжных данных о том, как проходит финансирование документальных фильмов в Германии, практически не было. К тому же мне постоянно приходилось прятаться от смотрительниц, выгоняющих посетителей без студенческого билета.

Научница ждала от меня академических успехов. Евро уверенно держался в районе ста. Мама спрашивала, не нашла ли я себе работу. «Я не могу работать легально», – написала я. Она парировала: «Ну, найди нелегальную».

Вы бы не хотели оказаться на моем месте, думала я.

Питер вернулся так же неожиданно, как и исчез. Из сумки он достал карамельные вафли и сувенирную упаковку табака. Ему нравилось все натуральное, органическое, и даже несмотря на то, что курил он редко, очень радовался своей покупке. «Хочешь попробовать?» – спросил он. «Можно, но давай посмотрим какой-нибудь фильм». «Ты знаешь какую-нибудь комедию?»

Я ответила, что слышала про фильм «Залечь на дно в Брюгге», говорили, что он смешной.

Мы по очереди сделали пару затяжек. «Ну и удобрения на этих органических фермах», – подумала я, чувствуя, как в глазах заискрилось, а веки потяжелели. Мысли крутились, как в центрифуге. Я не очень любила эти спецэффекты, но разделила с ним остаток самокрутки из вежливости. Все-таки Питер так радовался.

Я открыла глаза, когда пошли титры.

«Это, по-твоему, комедия?» – спросил Питер, его голос доносился как будто бы с потолка.

Я хотела что-то ответить, но вместо этого закрыла глаза. А утром тихонько ушла к себе в комнату.

Через неделю Питер позвал меня в один бар, где играли музыку с винила. Не техно, не электронику, а что-то простое и любимое, типа фанка.

Долго мы в баре не задержались, там даже никто не танцевал. Мы решили поехать в клуб, где тоже играли фанк. Все было прилично. Мы пили шоты и танцевали, не разговаривая. Я чувствовала себя на своем месте, оторванной от письменного стола, от страха оказаться нелегалкой, живущей на улице. Все стало неважным. Мне двадцать один год, я умеренно пьяна, и все, что у меня есть, – это пятнадцать евро и немного сил, чтобы танцевать до конца вечеринки.

Когда мы, потные и уставшие, выпали из дверей клуба, на улице уже светало. Домой мы поехали на такси. Я почувствовала его руку едва касающейся моей коленки, но ничего говорить не стала. За окном мелькали районы, которые я исследовала только на велосипеде, машина везла нас на восток. Солнце аккуратно поднималось из-за домов, но этот день как будто бы еще не кончился.

Я предложила пятнадцать минут посидеть на мосту Ландверканала. Мы взяли по утреннему, точно лишнему пиву и смотрели, как под нами парами плывут лебеди.

«Типа моногамные», – отметил Питер.

Обсуждали отношения, моногамные и полиаморные, он сказал, что относится скорее ко второму типу. Я рассказала, что была влюблена в своего друга, и что уже столько времени прошло, мы даже не целовались.

«Это сколько же ты мужчин отшила, пока живешь в Берлине?»

Я промолчала.

«Список надо было вести?»

«Если кто-то тебя не любит, то глупо для них меняться. Так они никогда не полюбят тебя, только то, что ты пытаешься им продать».

Он отпил пива и сказал: «Ты мне сразу понравилась. Но я сомневался, что это взаимно. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться произвести первое впечатление».

«Согласна. Но в этом городе все равно каждый третий художник. А ты выглядел так прилично для наших мест, что это было даже подозрительно».

«И ты мне тоже понравился», – добавила я.

«Интересно, а через двадцать лет здесь будут плыть лебеди?» – спросил Питер.

«Встретимся вот здесь, в 2035 году, 12 июня на этом же мосту, пивка попьем. Посмотрим».

«Посмотрим».

С каждым днем я чувствовала нарастающее напряжение, какое бывает между влюбленными людьми. Я спрашивала себя, почему не могу быть равнодушно вежливой, встречая его в коридоре, и почему, когда я его вижу, мое сердце снова меня предает. Он не был похож на мужчин, в которых я привыкла влюбляться – спокойный, взрослый, занятой. Мы жили в одной квартире, и когда он позвал меня поужинать в ресторане внизу, я не могла найти ни одной отговорки, чтобы не провести с ним время. Меня бы спас его переезд, но, кажется, он не спешил искать квартиру. Меня вот-вот раскроют, но бежать некуда, его комната прямо у входной двери.

Как-то он сказал, что поедет на Балтийское море, чтобы помочь другу построить небольшой домик. Я пожелала ему хорошей дороги, пока он шарил в поисках ключей, и перед выходом мы оба замялись, не понимая, стоит ли нам обниматься на прощание. Питер махнул рукой и сказал: «До скорого!»

Дверь закрылась.

Внизу на улице лаяли собаки, в баре на углу звенели бокалы, кричали дети. Я сварила последнюю пачку макарон и написала Никласу: мол, не могли бы вы, пожалуйста, если вас не затруднит, составить мне, мммм, фейковый договор о том, что я буду бесплатно работать у вас три месяца.

Следующие два дня я провела в квартире и в полном ужасе.

Звякнул телефон.

Дыши. Ух. Дыши.

Дверь открылась около часа ночи. Питер снял свою униформу, оставив в коридоре облако строительной пыли, прошел через мою комнату, не включая свет, и стал скручивать самокрутку в темноте. Я не знала, что сказать, и смотрела на него, стоя в дверном проеме. Через затяжек пять я увидела искры от потушенной сигареты. В этот раз табак был не органический. Питер подошел ко мне и спросил – пойдем?

Мы зашли в бар, куда ходили в прошлый раз. Взяли по вину. Питер спрашивал меня про мое будущее. Про прошлое спрашивать не стал.

Коснулся рукой моей коленки.

«Случайно, наверное», – подумала я.

И спросила: «Я уже месяц никак не могу набраться смелости спросить тебя, сколько тебе лет?»

«Тридцать девять, – ответил Питер. – А тебе? Неприлично спрашивать, но ты первая начала».

«Двадцать один».

«Oh, shit».

Из бара мы вышли в районе четырех утра.

Питер и я пошатывались, то ли от алкоголя, то ли от волнения или усталости. Стало совсем светло, мы шли по пустым улицам, как будто больше никого в Берлине нет, кроме чирикающих птиц.

«Зайдем еще в один?» – предложил Питер.

Силы для еще одного пива уже закончились, но я не хотела идти домой, ложиться спать и просыпаться завтра. Сегодня все было настоящим и имело значение. Завтра неизбежно наступит, что-то упростит и сгладит. Жгучее сделает привычным, важное – обыкновенным. Сегодня заканчивалось, но это все еще сегодня, и я не хотела с этим расставаться.

«Зайдем».

Наскребла мелочи на пиво. Питер закатил глаза, денег не взял и пошел на бар. Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза – а зря, потому что мгновенно начала проваливаться в сон.

Несколько минут мы молчали, по чуть-чуть пили пиво и слушали, что происходит вокруг нас. За стойкой мыли посуду и считали чаевые. У нашего стола появился мужик, такой сухонький чернокожий дед. Он спросил:

«Я присяду?»

Мы оглянулись вокруг. Никого нет.

«Садитесь, конечно».

«Как ваш вечер?» – спросил дед.

«Прекрасно», – ответила я.

Он обратился к Питеру. «Это что, твоя девушка?» – спросил дед.

«Нет», – замялся Питер, не глядя на меня.

«А че так?» – поинтересовался дед, откинувшись на спинку стула, и отхлебнул из фляжки.

За окном начали чирикать воробьи.

«Посмотри на нее, ты ей нужен», – сказал дед, кивнув головой в мою сторону.

«Нужен же?» – обратился он ко мне.

Как тут отрицать, когда меня фактически вселенная к стенке приперла и сказала – время сознаться.

Я кивнула головой и сделала еще глоток.

«То-то же. Разбежаться всегда успеете, а сойтись… Это еще постараться надо», – с философским видом сказал дед и икнул.

Я поймала взгляд Питера и едва заметно кивнула головой в сторону выхода. Он медленно моргнул, что на кошачьем языке значит, что волноваться не о чем, а на человеческом «я понял, уходим».

«А я сейчас не одна это видела?» – спросила я.

«Не одна. Я тоже видел».

Последний отрезок дороги до дома – одну улицу и два перекрестка – мы шли молча. Больше всего было неловко молчать на перекрестках.

Я разулась, швырнула босоножки в угол. «Ну что, позавтракаем? Будем слушать музыку?»

«Музыку послушаем, – улыбнулся Питер. – У меня».

Приобняв, он мягко направил меня в сторону своей комнаты вместо кухни, и сказал: «Komm», что в немецком значит и «да ладно тебе», и «иди сюда».

Воробьи замолчали. Весь мир замолчал.

На следующий день Питер сказал мне:

«У меня к тебе есть несерьезный разговор. Ты мне нравишься. Я хотел бы с тобой переспать, но есть один момент. Я не хочу отношений и еще сплю с другой женщиной. Поэтому у тебя есть выбор – можем сейчас попить кофе, чтобы ты подумала, или просто приходи ко мне».

Вот это нормальный утилитарный подход. Я подсчитала все разы, когда я могла переспать с кем-то, но не делала этого.

«Ну ладно, – ответила я. – Начнем с кофе, наверное».

Пока вода закипала в турке, я обдумывала это предложение, как договор. Две стороны, далее именуемые… Приложение один, приложение два, я буду приложением три. Все равно он когда-нибудь съедет, и лучше, если бы он съехал прямо завтра.

Чтобы немного отстраниться от своих чувств, я решила звать его «сосед».

Но договор внутри себя все-таки подписала.

Питер нашел квартиру в трех улицах от нашей, и сказал, что переедет туда в конце месяца.

Следующие три недели мы прожили втроем и в молчании. Если раньше мы могли вместе поужинать или выпить вина на балконе, то теперь каждый сидел в своей комнате и выходил из нее, убедившись, что на кухне или в коридоре никого нет. Если же мы все-таки сталкивались, то Анна вела себя приветливо и пугающе нейтрально, как будто мы обе стоим у раковины в офисном туалете. Мы говорили о погоде и планах на выходные, и неловкость висела в воздухе, как когда одна из вас выдавливает мыло, моет руки и сушит их, а другая делает все то же самое, но нарочито медленно, чтобы не столкнуться в ожидании одного и того же полотенца.

Я знала, что она догадывается, что между мной и Питером что-то есть, но спрашивать ее вслух я стеснялась. Почему-то именно ее мнение меня тревожило – что она обо мне подумает, нам еще жить вместе. Я хотела знать, что она меня не осуждает, но на самом деле ей было все равно, что я делаю и с кем сплю.

Днем Питер и я почти не общались, а вечером я забиралась к нему в кровать, чтобы просто поспать рядом и проснуться подальше от солнца. Мои окна выходили на юг, его – на север. Утром он уходил на работу, вечером он вызванивал меня у подъезда, не поднимаясь наверх, и мы шли на выставки берлинских художников.

Они выставлялись в любых пространствах со свободными и более-менее чистыми стенами: лофтах, галереях, ателье, гаражах, переделанных в мастерские, старых фабриках, церквах и помещениях для детских художественных кружков. Я смотрела, чем он живет, как будто заглядывала в окна жителей района, где я никогда раньше не бывала. По выходным мы ехали в парк, играли в бадминтон, читали под березами и целовались, как школьники. Как и в первый раз, я с трудом верила, что это все по-настоящему, будто мне дали счастье в аванс, пока не произошло ничего плохого.

Я не понимала, зачем такому внешне нормальному, взрослому мужику такая девушка, как я. Мы думали на разных языках и общались на неродном для нас обоих. Питер на несколько лет младше моей мамы. В год моего рождения он получил водительские права и стал жить со своей первой девушкой. Он выписывал газеты, подавал декларацию с налоговым консультантом, подписывал контракт на новую, отдельную квартиру, и у него оставались деньги к концу месяца.

С ним я начала говорить по-немецки. Он научил меня паре смешных фраз и немного помог с произношением. Он показал мне, как это вообще бывает, когда мужчина к тебе относится с нежностью и как будто бы с любовью, когда он тебя приручает. До Питера мне всегда казалось, что объятия – это трата времени. Кому захочется полдня лежать в кровати, обнявшись, просто так, ничего не делая? Я не могла себе этого представить. В мире отношений я была Маугли, в любви я была неандертальцем, хотя немного и выпрямилась. В моей семье обнимались украдкой, как будто нежность – это контрабандный товар, от которого надо избавляться по чуть-чуть и незаметно. Мои родители прятались от нас с братом по углам, как старшеклассники от строгого завуча. А мне хотелось видеть, что они любят друг друга, и я не понимала, почему объятья – это что-то неприличное, но если это так, то и спрашивать неудобно.

В конце июля Питер все-таки собрал свои вещи и выехал.

Сказал: «Приходи ко мне в любое время. Я буду всегда рад тебя видеть».

Я подумала: «Интересное предложение для любовницы второго плана», но сказала: «Спасибо, приду».

Впервые за три недели я легла спать на матрас в своей комнате и долго ворочалась, пытаясь уснуть. Меня разбудило безжалостное летнее солнце и звонок в дверь – Анна нашла нам новую соседку.

Стас и я договорились встретиться в Митте. От жары не хотелось ни есть, ни думать, ни говорить. Все живое притворилось мертвым, чтобы пережить эти две недели солнечного удара, и весь город изнемогал в преддверии ливня, обещанного к выходным.

«Кофе будешь?» – спросил Стас.

«Буду».

Он поймал официанта взглядом и жестами с ним объяснился. Потом серьезно посмотрел на меня и сказал: «Давай выкладывай, что у тебя там».

Я призналась, что не знаю, что делать, – на халтуру меня брали охотно до тех пор, пока не попросили заполнить бумаги с указанием номера налогоплательщика, а на офисную работу меня не брали, потому что требовалось отдельное разрешение.

«Жопа, конечно, – резюмировал Стас. – Но что-то, может быть, придумаем».

Мы познакомились на дне рождения, куда меня взял с собой Женя несмотря на то, что именинника я не знала. Там всем было слегка за тридцать, они выглядели так, будто у них в жизни все если не хорошо, то хотя бы нормально. У Стаса была лукавая улыбка, как у кота, и виски, чуть тронутые сединой. Думаю, ему слегка за сорок. Он переехал из России в Германию в середине девяностых, сначала халтурил, как я, потом начал учиться на кинооператора. Уехал в Нью-Йорк на неделю и остался на десять лет. Заработав денег, грин-карту и нью-йоркский тягучий акцент, Стас вернулся в Берлин и теперь работает на берлинском телевидении.

В моем представлении Стас входил в мою личную категорию «относительно взрослых» – тех, кто знает, как примерно устроена жизнь. Конечно, он не знал, как решить мои проблемы, но мне просто хотелось послушать человека, который мог бы мне сказать, что у меня все будет хорошо.

«Не отчаивайся, что-нибудь придумается. Что-нибудь найдется», – сказал Стас.

Мы крепко обнялись на прощание. И он снова улыбнулся искренне и сочувственно, но без жалости, отчего мне ненадолго, но стало легче.

Домой я возвращалась на велосипеде, и ехать нужно было через весь Берлин. Я не знала названий улиц, но руки сами поворачивали руль в нужном месте, я как будто бы жила в городе, где мне уже все знакомо. Когда встречаешься с человеком, думала я, наверное, ощущения схожие: ты знаешь, чего от него ожидать, знаешь, как он улыбнется или захохочет.

Но таких интуитивных знаний мне не хватало, чтобы ориентироваться в новой жизни. Четыре года самостоятельной жизни, учеба в институте, практика в кинокомпании, три страны позади казались мне не такими сложными, как то, во что я ввязывалась сейчас. Работа и стипендия давали мне чувство безопасности, пусть даже зыбкое, но я могла на них положиться. Сейчас положиться стало не на что.

В Россию возвращаться мне не хотелось. Родители оставили мне кровать, на которой я спала на каникулах, ключи от квартиры, по одной полке в платяном шкафу и книжном, немного рублей на «черный» день, которые тратились за первые два в Москве. Когда сейчас в Берлине все сложности приближались к грани неразрешимых, я думала, что мой отъезд был ошибкой. Возможно, я могла бы жить в России, пойти в институт, завести кучу друзей и работать сейчас на классной креативной работе.

Сомнения укачивали меня, как страницы книг в долгой поездке. Москва казалась мне слишком просторной, дающей слишком много выбора вместо ориентиров, и от этого выбор вместо облегчения становился испытанием. Одноклассники и друзья обросли студенческими друзьями, будущими коллегами и ввязывались в романтические отношения, и те годы, которые я считала важными, как будто бы уже закончились. Многие из них «пристроились» на нормальную офисную работу, начали делать карьеру, а те, кто выбрали менее конформистский путь, занимались чем хотели – кино, литературой, журналистикой, жили небогато, но в удовольствие. Я знала, что в Москве мне придется начинать жизнь сначала уже в четвертый раз. Находить общий язык со старыми друзьями, учиться жить с ними в одном городе, заводить новые отношения и много работать, потому что все мои друзья жаловались в основном на отсутствие свободного времени.

Я смотрела на недописанный диплом и думала, куда бы еще устроиться, потому что мама настойчиво просила меня выйти на самообеспечение. Признаться Питеру, что деньги закончились, я не могла, но думаю, что он догадывался. Я ехала до ближайшей большой улицы с барами и ресторанами и по дороге репетировала: итак, меня зовут Саша, может быть, вам нужны бариста или официанты? Дома закончились даже макароны, а в кафе, я слышала, иногда еще и кормят.

Меня не взяли: в индийский ресторан, пекарню с артизанским хлебом, спешалти кофейню с ободранными стенами, где нельзя пользоваться компьютерами, и в кафе с сэндвичами по десять евро. Минус пять баров, один из них любимый, никогда в них больше не пойду.

Только строгая женщина из кафе на углу, где меню было только на немецком, почему-то сказала мне: «Завтра в двенадцать, приходи в удобной обуви и принеси копию паспорта».

Итак, через два часа поисков я нашла свою первую работу официанткой.

Мне пришла смс от Стаса.

«Я нашел тебе юриста по визовым вопросам. Приезжай в кафе, где мы были позавчера, я тебе все расскажу».

При встрече Стас протянул мне конверт.

В нем лежала записка:

И зеленая купюра в сто евро.

«Это хороший иммиграционный адвокат, – сказал Стас. – Вдруг что-то дельное подскажет, хотя бы на первой консультации».

«А деньги? Я не знаю, когда смогу отдать».

«Не возвращай, – сказал Стас. – Я сам был в такой ситуации, и мне тоже так когда-то помогли».

Я бросилась его обнимать, так, что чуть не опрокинула стол.

«Ну чего ты, – засмеялся Стас. – Смотри, кофе разольешь».

Офис адвоката был в Шарлоттенбурге. За столом сидел мужчина с кучерявыми усами, перед ним лежали две стопки бумаги. Когда я заходила, он как раз их разбирал, вытащил лист, поднес его поближе к лицу, прищурился, чтобы прочитать, вздохнул и отложил в другую стопку.

Я поздоровалась. Мужчина поздоровался в ответ, и я услышала у него легкий немецкий акцент в русском. Так и не понять, Йоханнес он или притворяется.

Йоханнес поднес следующий лист к лицу, разочарованно сказал: «Та нет…» и перевел взгляд на меня.

«Как могу быть вам полезен?»

Это был тот редкий случай, когда я сделала домашнее задание – прочитала иммиграционный закон и выписала параграфы, которые могли бы мне помочь остаться. Я изложила свою ситуацию – диплома на руках нет, вида на жительство тоже, есть легальный документ, чтобы находиться в Европе, но сами понимаете, это…

«…как посмотреть, – ответил юрист. – С одной стороны вы вроде как легальны, с другой, я бы лишний раз на глаза властям не попадался бы».

Я начала перечислять параграфы, которые, как мне казалось, могли исправить мою ситуацию. Юрист слушал меня молча, постукивал ручкой по левой стопке бумаг и, судя по лицу, ждал, пока я закончу отвечать у доски.

«Давайте честно. Вы кто по профессии?»

«Скажем, продюсер».

Юрист вздохнул так тяжело, как будто бы я сказала ему, что у меня диплом религиоведа. Такие редкие специальности называются «орхидейными», потому что не всегда выживают на рынке труда.

«Ну вот ко мне такие творческие личности, как вы, по пять человек в неделю приходят, и все спрашивают, как им получить разрешение на работу. Шансы ваши небольшие. Они есть, но они настолько небольшие, что я даже не стал бы их рассматривать всерьез. Вы молодая, красивая… Я бы вам посоветовал выписаться из квартиры, где вы сейчас зарегистрированы, и исчезнуть из поля зрения немецких властей».

«А визу рабочую возможно получить вообще?»

«Вы знаете, возможно все. В вашем случае я бы рассмотрел альтернативные варианты».

«Это какие?»

«Ну вот у вас парень есть?»

Я задумалась. «Ну вроде есть».

«Вот ваши шансы выйти замуж более реалистичные, чем рабочая виза без диплома. В Германии замуж без диплома берут, а на работу нет».

Я почувствовала, как по мне пробежала предслезная дрожь. Я вцепилась ногтями в указательный палец левой руки, чтобы переключить внимание со слов юриста на физический дискомфорт.

«Да не расстраивайтесь вы. Посидите замужем года три, найдете работу, разведетесь и заживете нормально».

«Вы говорите как человек со знанием дела».

«Да, я тоже развелся», – улыбнулся он и указал взглядом на свою правую руку.

«Поздравить вас?» – спросила я.

«Сам не решил пока. С вас сто евро. Касса на выходе. До свидания, Саша».

Перед тем, как выйти из его кабинета, я не выдержала и спросила, русский он или немец. Юрист оторвался от стола и сказал: «Я русский еврей».

«Прикол, – не сдержалась я. – Как вы Йоханнесом стали?»

«Меня Константин зовут, – ответил юрист. – А Йоханнес в суде сейчас».

На пути к кассе показалось, что паркет скрипел еще жалобнее, чем когда я шла к Йоханнесу за советом. Мне хотелось подтверждения, что все может выправиться, но уходила с убеждением, что с молодостью, красотой и небольшим трудовым опытом гожусь только замуж, куда меня еще никто не звал.

Вечером я в третий раз вышла на работу в кафе. За предыдущие две смены я успела подружиться с поваром Хасаном. Немец в первом поколении, он смешно шутил и размахивал руками, когда просил побыстрее забрать заказ. В первую смену мы что-то заболтались, и он принес мне сэндвич, а во вторую обматывали тросами мебель на летней веранде.

Петра, управляющая нашим кафе, дала мне анкету и попросила заполнить к концу дня. Ей требовался мой номер социального страхования и реквизиты счета для зарплаты. Я сложила листочек в карман фартука, уже зная, что эта смена будет последней, потому что написать в этой анкете мне нечего.

В середине смены Хасан попросил сварить ему эспрессо. «Ты чего такая задумчивая?» – спросил он, прикладывая руку к сердцу, благодаря меня за кофе.

«Да, как бы… Мне надо Петре сказать, что я, эээ, не могу легально работать».

«А ты что, правда не можешь?» – искренне удивился он.

«Правда», – ответила я и покраснела.

«Вот говно, – Хасан цокнул языком. – Сочувствую!»

Летом берлинцы стараются провести как можно больше времени на улице. Три столика под зонтиком уже пили лимонад или даже пиво, доедали сэндвичи. Кто-то взмахом руки просил счет. Вентилятор гонял воздух по помещению, я стояла в белом переднике у барной стойки и чувствовала, как бумажка прожигает мне карман, а от жары намокают виски.

Для официанта важны три качества – дружелюбие, что редкость в большинстве недорогих заведений, ловкость и навык считать в уме. Я была милой, как котенок, но не могла посчитать сдачу без калькулятора, а когда брала поднос в руки, у меня начинали потеть ладони. Когда заказ делали на немецком, я от волнения мгновенно забывала язык, краснела, извинялась, просила повторить помедленнее и шла к бару, заучивая услышанное, как стихотворение.

Перед уходом Петра спросила, заполнила ли я то, что она просила. «Нет», – ответила я. Она выжидающе посмотрела на меня. «Не получится…»

«Ах вот оно что… Но я не смогу оставить тебя тут работать, – слегка сочувственно сказала она, поправляя очки. Правда не могу».

Петра отсчитала мне деньги за три смены из кассы ниже минимальной ставки и сказала, что если я решу свои проблемы с документами, то могу вернуться. Мне ничего не оставалось, кроме как поблагодарить ее и постараться не расплакаться.

В этот раз Хасан и я снова закрывали кафе. Уже стемнело, и наступала самая приятная часть летнего дня, когда не так жарко и никуда не надо торопиться. Мы сидели на ступеньках перед входом в кафе, Хасан курил, я разглядывала улицу. Питер написал смс с вопросом, приду ли я сегодня. Мне не хотелось никуда идти, тем более рассказывать ему о своих проблемах.

«Хочешь в субботу покататься на лодке в Потсдаме?» – неожиданно спросил Хасан.

«Ой, я, кажется, работаю, – соврала я. – Я в еще одном кафе смены беру».

«Ммм, а в воскресенье?»

«В воскресенье, наверное, буду после нее отсыпаться».

Хасан хмыкнул, засунул бычок между камнями на мостовой и ушел за своими вещами. Ноги гудели так, что я решила поехать домой на такси.

В то лето я часто ходила мимо кафе, но по другую сторону улицы. Хасан вспомнил про предложение покататься на лодке, но я вежливо отказалась. Он написал еще и еще раз. Я перестала отвечать, тогда он позвонил. Тогда я сказала, что у меня есть парень, что, наверное, технически было правдой, и Хасан написал что-то вроде «Сука».

Вскоре кафе закрылось на ремонт, потом исчезла вывеска, и на двери появилась большая надпись: «Сдается помещение».

Так закончилась моя карьера официантки.

Питер и я собирались на день рождения его коллеги. Мы проводили вместе много времени, но никогда не говорили, как это назвать. Я не знала, спит ли он с кем-то из своих подруг, которых он упоминал, видится ли он с ними или теперь мы с ним вместе, просто мне об этом никто не сказал. Перед выходом он спросил, можно ли ему переночевать у меня на выходных. «Неожиданно», – подумала я и ответила: «Конечно, можно». После переезда Питер не появлялся в нашей старой квартире и отказывался подниматься, когда провожал меня. Я задумалась, стоит ли спрашивать, почему, или умные женщины не задают вопросов, на которые не хотят знать ответов.

«А почему?»

«Ну тут… Вера приехала на пару дней и остановится у меня. А я у тебя…»

Вера – это девушка или женщина, с которой он встречался до меня и даже немного в то же время, как раз пока мы были в фазе «свободных отношений».

«Окей».

А что тут еще скажешь?

Я думала – может, спросить его, что все это значит? Но в Берлине все избегают разговоров об обязательствах и отношениях, и я тоже боялась спрашивать, хотя неизвестность меня чуть-чуть расшатывала. Могу ли я ходить на свидания? Спал ли он с кем-то вчера, когда не взял трубку? Считаюсь ли я до сих пор свободной? Хочу ли я ей считаться?

Я накрасила губы и сказала, что готова выходить.

На вечеринке было не протолкнуться. Все проходило в архитектурном бюро, судя по чертежам и грамотам в рамке. Все курили, пахло пролитым алкоголем, подошвы босоножек липли к полу. Как только мы вошли, Питер сказал, что сейчас вернется. Я огляделась, налила себе вина в пластиковый стаканчик и заняла место у окна.

Ко мне обратился парень лет тридцати пяти, с короткими взъерошенными волосами. «Привет», – сказал он по-немецки дружелюбным тоном. – «Привет», – ответила я.

Возникла неловкая пауза.

«Давно знаешь Клауса?»

«А кто это?»

«Это именинник», – улыбнулся парень.

Я смутилась и невольно увела глаза в пол.

«Но ты здесь не одна, верно?»

«Да, меня, ээээ, – замялась я, – сосед по квартире пригласил. Они работают вместе».

«О, он тоже архитектор?»

«Нет, художник, – ответила я. – А вот и он».

Питер подошел к нам и позвал меня представиться имениннику. «Приятно было познакомиться, – сказала я. – Пусть даже я не знаю твоего имени». Питер потянул меня за руку.

«Меня зовут Вольфганг!» – крикнул мне парень.

«Саша!» – крикнула я в ответ.

Вольфганг очень хотел познакомиться поближе, а я – исчезнуть с этой шумной и бессмысленной для меня вечеринки. Я стояла чуть позади Питера, защищаясь им от всего мира, как охранной грамотой, и украдкой разглядывала ногти, потому что почти ничего не понимала из их разговоров.

Вино отдавало спиртом и кислило, музыка казалась слишком громкой, одежда уже пропиталась запахом табака. Я подошла к Питеру и сказала, что, кажется, готова идти домой. Он попросил пятнадцать минут. Я указала на деревянный платяной шкаф и сказала, что буду там. Спрятавшись в нем, я достала наушники, включила музыку и допила остатки рислинга.

Ровно через пятнадцать минут он постучал в дверцу. Когда мы шли домой, он спросил меня: «А вот этот парень, с которым ты разговаривала, можно полюбопытствую, о чем вы говорили?»

«Какой-то чел спросил меня, откуда я знаю Клауса. Я сказала, что через тебя и что мы бывшие соседи по квартире».

«Так и сказала?» – прищурился Питер.

«Ну да», – я пожала плечами.

Он помолчал несколько секунд. «Блин, я тоже с ним разговаривал», – сказал Питер.

«И что?»

«Только я сказал ему, что ты моя девушка. Потому что он спросил, свободна ли ты».

Я сдержалась, чтобы не расхохотаться.

«И что, я свободна?»

Питер посмотрел на меня так, как будто я не понимаю очевидных вещей. Остаток пути до дома мы шли молча.

Деньги снова кончились. Я нашла пару учеников, чтобы преподавать им английский, и подработку в джаз-баре – на другом конце города, поэтому заработанные пять евро в час ушли на проезд туда и обратно. Владелец бара хамил посетителям и ходил за мной тенью с хмурым видом, особенно когда я отдавала сдачу, поэтому я решила туда больше не возвращаться. Я покрасила знакомым окна и пару раз выгуляла спаниеля, пока его хозяева танцевали на рейве в лесу. Перевела статью, и мне неплохо за нее заплатили. Пришла после концерта легендарной советской группы и помогла организатору свернуть кабель для аппаратуры, получила двадцать евро и меня бесплатно подвезли до дома. Лето заканчивалось, и я тратила его бережливо, как заработанные деньги, но почему-то грустно от этого не было. Я каталась на велосипеде, приезжала ночевать к Питеру и писала знакомым, спрашивая, нет ли у них для меня какой-нибудь халтуры. Наконец-то я обрела свободу, но не знала, как ей правильно распорядиться.

Организатор концерта, с которым я сворачивала кабель, вспомнил про меня и сказал, что клуб в Митте ищет гардеробщицу, работать надо раз в две недели. Я согласилась. Приятель Боря ответил на одно сообщение из отчаянных трех и велел позвонить в бар, где, может быть, я могу пригодиться. Меня взяли в помощницы на самые занятые дни, пятницу и субботу. Раз у меня появилась работа, решила я, надо в остальное время тоже заняться делом. Каждый день, с десяти до пяти, я проводила в библиотеке. Теперь моя жизнь подчинялась расписанию и рутине, появились какие-то регулярные деньги, и мне, на удивление, начало это нравиться.

По выходным мы иногда завтракали втроем: Питер, его соседка Таша и я. В этот раз к ней приехали друзья, и все в основном говорили на немецком. Каждый из нас должен был что-то принести к столу, с нашей стороны Питер выложил сыр, хлеб и яйца. На другом краю стола на тарелке лежали две половинки авокадо, в одном не хватало четверти, а другой оставался нетронутый. И мне так его захотелось, как будто бы я никогда не ела его до этого. Мне даже не очень нравился вкус, но авокадо, как красная рыба, казались мне предметами роскоши, которые я, возможно, смогу себе позволить в будущей жизни. В этот момент я не могла себе представить, что куплю хоть что-то подобное. Смущаясь, я попросила одну дольку и, когда намазала его на хлеб, пообещала себе, что куплю себе авокадо, и этот момент наступит очень скоро.

Мы не говорили друг другу «Я тебя люблю», но как-то раз Питер сказал: «Ich hab dich lieb». Я в ответ промолчала – не открывать же у него перед носом переводчик, а переспрашивать как-то неловко. Через час я ушла на работу в клуб на смену в гардеробе, оставив эту фразу висеть в воздухе. Компанию мне составлял охранник Михаэль, урожденный берлинец, редкий вид, выглядел как лютый мужик, но оказался очень милым. Мы с ним общались на смеси английского и немецкого и подружились. Пока посетители рубились под дабстеп, выбегая покурить, Михаэль рассказал мне про свое детство в Восточном Берлине и про день падения стены, как плакала его мама и как они пошли смотреть на толпу, которую мы все видели на фотографиях. К концу смены Михаэль делился любовными переживаниями, его девушку звали Матильда, странное имя для молодой женщины, но он ласково называл ее Мотти, – что она живет в Дрездене и скоро приедет к нему, чтобы решить их будущее. Последние две смены про Мотти он ничего не говорил, и тогда я решила узнать у него кое-что сама.

«Михаэль, а что такое „Ich hab dich lieb“?» – по-детски спросила я.

«Это кто тебе сказал?»

«Мой, ээээ, парень».

Михаэль улыбнулся, как я, когда вижу первый снег.

«Ну это, как бы, – он перешел на английский. – Первая стадия любви».

То есть не любит, но подлюбливает, подумала я.

Пока я ждала конца смены под глухой стук бочки, я задумалась, люблю ли я Питера, или для этого слишком рано, и как вообще понять, что ты кого-то любишь?

Подлюбивать – хороший глагол, чтобы описать неосязаемое, нетвердое чувство, которого я боялась, и, кажется, не только я. У влюбленности, как у простуды, могут быть разные симптомы, но процесс заболевания и излечения всегда одинаковый. Вот оно случается в первый раз, и как понять, что в первый, настоящий, это сейчас, а не в шестнадцать, восемнадцать и двадцать лет?

Хочется найти знаки и подтверждения снаружи, но приборная панель, как в машине, должна мигать изнутри.

Один француз попросил меня спродюсировать съемки его малобюджетного клипа. Ему было нужно, чтобы все выглядело, как Париж, но снимать он хотел в Минске. Я никогда до этого не бывала в Минске, поэтому искала натуру вслепую.

Питеру предстояло ехать на юг Германии к отцу. Немного суматошно собирал, написал кучу списков, собрал два чемодана вещей, как будто бы не на две недели едет, а навсегда. Я наблюдала за его суетой, и в это же время обзванивала операторов в Минске. Питер разговаривал сам с собой.

«Бритва. Носки. Книга!»

Мне было жаль, что он уезжает. Моя новая соседка училась в модной берлинской киношколе, и в нашей квартире постоянно тусовались ее однокурсники и им сочувствующие.

Мне нравилось проводить с ними время, но сил на общение с ними у меня не хватало. В основном они курили на балконе, через окна в пол видели меня, я их. Поэтому я ходила работать к Питеру – за его огромным столом мог бы расположиться небольшой офис.

За день мы могли сказать друг другу слов десять, четыре из них «кофе», а два «хочешь».

Как выяснилось позже, молчать Питеру, в отличие от меня, нравилось не очень. Как-то он сказал: «Ты говоришь несколько слов за весь день, я хочу знать, что происходит».

Но внутри меня ничего не происходило, и я не знала, как это выразить. Я спросила: «Хочешь кофе?» и ушла на кухню.

К нам приходили его друзья-художники и их друзья, не художники. Иногда они спрашивали меня, чем я занимаюсь. Я честно отвечала, что варю кофе три раза в день. В девять, двенадцать и в четыре, когда это уже последний шанс его выпить, чтобы к ночи все-таки уснуть.

Они все говорили по-немецки, и я потихоньку начала что-то понимать. Больше всего мне нравилось, когда по-немецки говорил сам Питер: его речь становилась живой, и мне казалось, что высшее искусство владения иностранным языком – когда ты смеешься вместо того, чтобы закончить предложение, и тебя все всё равно понимают. Я попросила его говорить со мной по-немецки, потому что мне нравилось, как звучит его голос.

«Если бы ты начала мне отвечать на любом языке, это бы мне реально помогло».

Я говорила с ним внутри себя голосом своей мамы: «Да тут и так все понятно». Но обычно так говорят, когда вообще ничего не понятно.

В ночь перед его отъездом мы лежали в обнимку и долго не могли уснуть. Я рассматривала его брови и ресницы и думала – интересно, это все мое или я до сих пор делю его с кем-то? Наверное, я его люблю, но первая ни за что не скажу. Питер заметил мой взгляд и спросил: «О чем думаешь?»

Я покраснела, как будто он поймал меня с поличным.

«Ну я… думаю… о том, что ты сказал мне, когда мы только познакомились. Что ты не хочешь отношений, но что я могу приходить к тебе в любое время. И когда приехала Вера, ты ночевал у меня. Мы больше вроде как не соседи, не друзья, а кто?»

Он приподнялся с подушки. «Ну как кто?»

«Кто?»

«Мы пара. Я же сказал – ich hab dich lieb!»

Я помолчала.

«Ich hab dich auch lieb»[4], – еле слышно прошептала я. «И, может быть, чуточку больше».

Питер поцеловал меня и сказал, что скоро вернется. Сунул мне в ноутбук конверт с пятьюдесятью евро и подписал: «Не забывай есть». Сначала я возмутилась, подумала, что я содержанка какая-то, а потом решила, что в этой ситуации мне лучше не выебываться.

Тем же вечером я сходила в магазин и впервые за долгое время купила себе авокадо, сыр и оливки. Потому что могу. Я чувствовала себя невероятно богатой. «Вот это жиииизнь», – подумала я.

Мне пришло сообщение. Наконец-то мне ответил один из двадцати шести минских операторов, и он был готов со мной работать.

Я написала ему, что он меня осчастливил, и пошла собираться на смену в бар.

Питер звонил мне каждый день, поэтому мне все-таки приходилось разговаривать. Я перестала видеться с друзьями, потому что не знала, что им сказать. Они все время участливо спрашивали меня, как мои дела, как продвигаются поиски работы, а мне не хотелось отвечать на эти вопросы. У меня были прекрасные друзья: всем около тридцати, внешне счастливые, образованные, с прекрасной работой и квартирами с деревянным полом. Я приходила к ним поесть, посмеяться, поболтать. Они искренне давали мне советы, желали не сдаваться и продолжать искать. И в разговорах с ними я как будто пыталась найти оправдание, что ищу работу, а не просто ничего не делаю.

Питер звонил, что-то рассказывал, перескакивая с немецкого на английский, и переспрашивал: «Ты меня понимаешь?» Я отвечала: «Да».

Он знал, что я не все понимаю. Через пару дней он сказал: «Приезжай сюда. Я куплю тебе билет».

Если честно, мне уже было все равно. Какая разница, откуда искать Париж в Минске, если я никогда не была ни в одном из этих городов. Через двенадцать часов в автобусе меня встретили Питер и его отец. У деревни не было названия, и я бы предположила, что она называется Нигде.

Я как будто приехала на каникулы, но к незнакомым людям. В дом я вошла, как кошка впервые входит в дом, на полусогнутых ногах – после дня в автобусе их было невозможно разогнуть, – и сразу же завалилась спать.

Утром я нашла Питера под брезентом, он копался в машине. Его отец не сразу понял, что я не говорю по-немецки, и начал со скрипом вспоминать английский. До того как переехать в деревню Нигде, он двадцать лет жил на севере Англии, но потом вернулся на родину, уединился на краю села и почти ни с кем, кроме Питера, не общался. Мы пили чай, и он наконец-то вспомнил и сказал с королевским британским акцентом: «Хорошо, что ты приехала».

Через пару дней Питер уехал в какую-то мастерскую, мы с его отцом остались одни. Он показал мне свою коллекцию фонариков, первую модель макбука и три альбома детских фотографий. Я спросила его, как это – жить столько лет в одиночестве и в глуши.

«Здесь вечеринки проходят только когда кто-то умирает», – сказал отец.

Мне нужно было дописывать диплом, я зависала в документе вместе с интернетом. Файлы застревали в облаке, я буксовала в середине предложения. Я знала, что нужно написать, но у меня как будто забрали все слова. Глаголы на немецкий манер убегали в конец предложения, я отлавливала их и возвращала обратно, как полагается в английской грамматике.

Мне пришла рецензия от научной руководительницы, и она была неутешительна.

Каждый день Питер уезжал на работу, отец перебирался из спальни к телевизору, я отползала на кукурузное поле недалеко от дома. По дороге к полю я не встречала ни одного человека – дворовые собаки, птицы, мыши, снующие в сухой траве. Ростки кукурузы достигали моего пояса. После дождей, а лето выдалось дождливое, вода стояла в канавах, туда падали яблоки и бродили там. Канавы пахли сырой землей и сидром. Я ходила плакать под яблоню и дочитывать книжку Ирвинга «Правила Дома сидра».

Конец лета – это пустота вечера воскресенья, когда нужно на работу, в институт или в школу. Это была освежающая пустота: ничего нет и никуда не надо, кроме как к яблоне у кукурузного поля.

Через пару дней Питер предложил съездить в горы. «Ты Stadtkind[5], поехали, хотя бы на горы посмотришь. Заодно заедем к моим родственникам». На горы мне посмотреть хотелось, на родственников не очень, но это все в одной туристической путевке, так что почему бы и да, поехали.

Перед тем как знакомить меня с теткой, Питер смущенно сказал: «Давай скажем, что тебе двадцать семь».

Кажется, его это сильно беспокоило. С другой стороны, в его возрасте Иисус уже семь лет как воскрес, ну и что теперь?

Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Я, конечно, порядком заебалась, но хорошо, что в 21 я не выгляжу на 27», и сказала: «Можно, но надеюсь, нам никто не поверит».

По дороге в Баварию мы заехали к его тетке и ее мужу. Она внимательно посмотрела на меня и спросила Питера, сколько мне лет.

«Она сама скажет», – буркнул Питер.

«Двадцать ш-шесть», – пискнула я.

«Ты такая юная», – сказала его тетка.

«Извините», – смутилась я.

Мы сели пить чай. Тетка говорила на швабском диалекте, ее муж тоже, Питер говорил на обычном немецком, я разглядывала свои ногти под столом. В упражнении «побыть кошкой» я брала новую высоту.

Мы сели в машину, и Питер спросил: «Скажи мне, после сегодняшнего дня, после того, как я тебя с ними познакомил, ты все еще хочешь со мной встречаться?»

Я подумала: «Это ты еще с моими родственниками не познакомился».

Дальше были горы. Нас как будто пустили на съемочную площадку рекламы «Милка» с идеально зеленой травой, с нарисованными объемными домиками, обнятыми горами. На проселочную дорогу выбегали бычки и разглядывали нашу машину. После Нойкёльна и выцветших кукурузных полей картинка выглядела явно отредактированной. Реальность как будто бы подкрасили и выкрутили яркость и контраст.

Мы ночевали в кемпинге в его минивэне, а утром пошли в горы в уличной обуви, и все, кто шел нам навстречу, говорили нам, что в такой обуви на тропу нельзя и мы ебанулись. Питер просто махал на них рукой, и мы шли дальше. Расстояния казались бесконечными. Мы выпили пива в какой-то туристической хижине, потом пошли обратно, удерживая равновесие после литра на нос. Я подумала, что неплохо было бы это все запомнить и возвращаться к этому воспоминанию, когда не знаешь внутри себя, куда идти. Иди сюда, тут всегда красиво.

Мы нашли место прямо у Боденского озера, это был последний кемпинг из четырех, куда мы заезжали и куда нас наконец-то пустили. Питер принес кофе из местной столовки, мы ели бутерброды и смотрели на Швейцарию из кузова. Оказалось, что Питер жил неподалеку в школе-интернате и поэтому ненавидит маленький немецкий городок, около которого мы остановились. Так я узнала о нем что-то помимо его фотографий.

Через пять дней нас ждало возвращение в Берлин, и от этого было немного страшно. Я не очень понимала, как буду жить дальше, а главное – на что.

Питеру позвонила его бывшая возлюбленная Вера. Она явно была не в восторге от моего существования, но попросила его дать мне трубку.

«Мне надо отъехать на пару дней, ты хочешь посидеть с моими детьми? Я заплачу».

Я не хотела, но у меня что, был выбор?

И согласилась.

Обратно мы ехали через всю Германию, покупали на заправках обветренные бутерброды, запивали их дорогим дешевым кофе, слушали оперу и какую-то попсу. Я пополнила свой словарный запас Эллочки-людоедки еще на несколько изысканных матерных выражений на немецком, пока мы стояли в пробке.

Я уже пережила знакомство с чужими родителями, теперь осталось пережить знакомство с чужими детьми. К Вере мы поехали вместе. Вечером их надо было уложить, а утром отвести в школу. Она проинструктировала меня, чем их кормить, как включать газ, и показала меня учительницам из начальной школы, чтобы они знали, кому отдать детей.

Детям было пять, семь, одиннадцать. Самая старшая худо-бедно говорила по-английски, остальные клокотали на детском немецком. Я не очень понимала, что они говорят, но научилась делать вид, что понимаю все.

Они были милые, но хитрые. Я люблю детей, с ними, в отличие от взрослых, легко договориться, и они не умеют притворяться. Я для них пришелец, они для меня – граната с выдернутой чекой. Мы поиграли на пианино, я почитала им сказку с ужасным акцентом, показала иллюстрации и почистила домик для Барби. В моей нойкёльнской комнате стоял жуткий бардак, а убираться в чужом доме почему-то всегда намного приятнее, чем в своем. Особенно если он кукольный.

Дети наконец-то уснули, а я пыталась найти удобное место в кровати женщины, с которой долгие годы спал мой мужчина. Все казалось сюрреалистичным – за стеной чужие дети, и на день я живу чьей-то жизнью.

Мои тревоги по поводу работы и того дня, когда истечет виза, растворились.

Только страх проспать школу стал настоящим.

После отказа с очередной работы я пошла к Питеру пешком, чтобы не оставалось физических сил поплакать. Это правило работает в любой ситуации: не знаешь, что делать, – надевай кроссовки и иди через весь город пешком. Конечно, я могла бы пойти домой, но в холодильнике ничего нет, и соседки спросили бы меня, как дела. Что бы я им ответила?

Потом я улыбнулась и сказала бы: девки, вы что. Смотрите, какая прекрасная осень и замечательная жизнь нас ждет.

И умолчала бы про все остальное.

Я открыла дверь в квартиру Питера парой ключей, отданной мне на хранение, заглянула на кухню – на немецком шептало радио, на плите булькали и скворчали сковородки и кастрюли, так же, как у бабушки, когда я приходила домой из школы.

В моей берлинской квартире до такого уюта было далеко – соседки и я появлялись на кухне только для того, чтобы сделать бутерброд и приготовить что-то на скорую руку. Питер вышел из своей комнаты и подскочил к плите. Как мои дела, спрашивать не стал, думаю, по мне и так было понятно. Он накрыл на стол, выложил котлеты с пюре, самую комфортную еду, которую только можно представить, но есть не хотелось. Я подырявила вилкой крахмальное желтое облако, извинилась и сказала, что очень устала. У меня было бы пять минут, если бы Питер загрузил посудомойку, но он сразу же пошел за мной в комнату и спросил, как я.

Врать не хотелось, правду говорить тоже. Вот и что тут скажешь?

Я отчиталась перед ним, как перед юристом, – столько-то сделано, резюме отправлено, на собеседование сходила. Остался месяц, чтобы найти работу. Глаза стали горячими, я спрятала голову в одеяло.

«И если ничего не выйдет, то что?» – спросил Питер.

«Ну сразу я не уеду, конечно, еще можно будет какую-нибудь визу добыть, может, туристическую».

«Ну… есть еще один вариант», – Питер смутился.

Не произноси его вслух. Пожалуйста.

«Мы можем пожениться, – сказал Питер. – А то я не смогу каждый вечер ездить в Москву».

За пару месяцев до этого я рассказала маме, что у меня появился парень. Ну, окей, мужчина.

Первый вопрос, который она задала – «Он женат?»

«Нет, он вообще отрицает брак как социальный конструкт. Он придерживается свободных взглядов, понимаешь?»

«Не понимаю, – ответила мама. – Но вот увидишь, до конца года он позовет тебя замуж».

Я отмахнулась, да нет, ну какой замуж, мать, ты чего. Питер производил впечатление человека, который не хочет обыкновенную семью. В его комнате стояли книги про полигамию и другие концепции свободных отношений, явно зачитанные. Допустим, я поднялась из любовницы второго плана в его девушку, но это ничего не значит.

Мама тогда хмыкнула, мол, поговорим чуть позже. Кажется, она была бы не против, чтобы я сходила замуж, но вслух говорить это не стала.

И позже наступило быстрее, чем я ожидала.

Высунув голову из-под одеяла, я сказала: «Спасибо за предложение», но понять, всерьез он говорит или шутит, не смогла. Питер ушел поставить чайник, а я достала телефон и ввела в поиске «сколько стоит развод в Германии».

Открыв несколько вкладок, я увидела расценки с четырехзначными суммами и спряталась обратно под одеяло. Под ним было душно, снаружи страшно.

Я вспомнила юриста, сказавшего, что самый рабочий вариант для меня – замужество. Питер крикнул, что сходит за табаком, я вышла, чтобы помыть посуду, и, пока намыливала тарелки, поняла, что, кажется, не готова к такому решению проблем. Можно представить себе, что люди женятся, потому что им так велит что-то изнутри, просто потому что хочется, а не надо. Или заключают брак ради уменьшения налоговой ставки, детей, документов. Но все равно это делается по зрелой любви, а не в состоянии аффекта, когда вы только-только влюбились друг в друга. Возможно, это попадание, но не факт, что мы не промахнемся.

Спустя четыре месяца после того, как мы стали парой, мне было страшно загадывать, как долго Питер и я будем вместе. Мы только начали притираться – его бесил мой бардак, меня его привычка добавлять везде трюфельное масло. Я даже не могла вспомнить, говорила ли я «я тебя люблю» за все это время. Мыльная вода с бульканьем утекала из раковины в трубу. Наверное, говорила.

Я перезвонила маме. Впервые она может дать мне экспертное мнение, ведь замужем она уже дважды. «Я за твоего отца замуж вышла, потому что мама, твоя бабушка, сказала, что тогда квартиру больше дадут», – сказала она.

«Я вообще думала, что родилась по большой любви».

«Ну родилась ты по любви, а замуж я выходила по расчету», – ответила мама.

Мы помолчали.

«Ты его любишь вообще, ну вот если прямо сейчас?»

«Ты полегче вопрос задай мне», – вздохнула я.

«Если ты не уверена, то не иди, – сказала мама. – Не предавай себя».

Положив трубку, я осталась в своей ситуации совсем одна. Мама всегда знает как лучше, но поступать как надо все равно придется мне.

До переезда я часто слышала от знакомых, что Берлин – город свободы. Но если тебя в чем-то пытаются убедить, хочется из принципа поставить это под сомнение.

Мои берлинские знакомые: начинающие рок-звезды, матереющие диджеи и осунувшиеся художники – на разных языках говорили мне, что здесь возможно все. Основными гарантами этих возможностей были «подождать», «потерпеть» и будущее время. Мы откроем свою галерею. Сколотим группу. Снимем мастерскую по дешевке. И вот тогда мы точно заживем.

Я слушала их монологи о том, что в Берлине можно стать кем угодно и заниматься чем угодно. Свобода в их устах казалась реальной и иллюзорной одновременно. Стать тем, кем бы мне хотелось, просто так я не могла, потому что будущее одновременно упиралось в российский паспорт без вида на жительство и деньги.

Берлин – не Германия, и, несмотря на повсеместную безалаберность, это город, бунтующий против порядка, но подчиняющийся ему. Младенцы получают налоговый номер сразу после рождения. Виды на жительство выдаются, только если для этого есть предпосылки. В супермаркетах пользуются деньгами. Чтобы снять квартиру, нужно иметь чистую кредитную историю и пакет документов.

Диджеи, художники и рок-звезды повторяли фразу Mach Dein Ding, как мантру. Она переводится как «найди себе дело по душе и занимайся им». Это важнее, чем зарабатывать деньги. В Берлине никто не говорит о том, кем они работают, все говорят о том, что они делают вне работы. У каждого второго есть «свой проект». Офисные работники превращаются в творческие единицы. Они сбиваются в объединения и образуют сложные числа.

Десять лет назад делать бизнес в Берлине было неприлично. Квартиру купить тоже считалось зазорным – об этом лучше никому не рассказывать и говорить, что снимаешь ее по старому контракту. Уметь жить дешево и при этом не раскрывать своих источников дохода, упоминая только творческие проекты, – вот это настоящее искусство. Каждый говорит не о том, сколько у них денег, а о том, что их нет. Берлин настолько поверил в то, что он город-банкрот, что стал первой столицей, живущей на дотации федерального бюджета.

Несмотря на свою внешнюю открытость, Берлин – это город-дед. Он сопротивляется любым изменениям, дребезжит над каждым новым законом, ругается на стройки и новые стартапы и, сплевывая на асфальт, бубнит – «раньше было лучше». Берлин исписан граффити, местами заблеван, где-то отреставрирован. Город-банкрот был бедным и сексуальным, а теперь отрастил бока, застроил пустыри, и сексуальность стала не так важна. Он говорит: ладно, приезжайте. Не знаю, как вы тут устроитесь, Бог в помощь. Это город, который любит туристов больше, чем своих жителей. Туристы здесь забывают про все, что оставили дома, – они чувствуют себя свободными. Горожане проходят первый круг – прописка, банк, поиск квартиры, и выходят на второй, бесконечный – зима, хочу уехать; лето, я остаюсь.

После первых трех «медовых» месяцев (счастье, если они выпадут на период с апреля по октябрь), берлинцы приходят в себя, начинают решать проблемы, придумывать их и создавать, потом снова решать, и снова погружаются в поиски, как и в любом большом городе, – жилье, работа, любовь. Это обязательно произойдет. Это не может не произойти.

В Берлине можно быть собой, одеваться как угодно, заниматься своим делом, вообще ничем не заниматься, но говорить всем, что чем-то занимаешься, сибаритствовать, вести себя асоциально или очень социально, просто потому что мало кому есть дело до того, как именно у каждого из нас отъезжает крыша. Все заняты собой, и поэтому можно танцевать так, как будто бы никто не видит. Возможно, кто-то поглядывает и восхищается, кто-то хочет научиться так же, но никто не будет выходить и показывать, как надо, и не станет учить жизни. Все заняты тем, чтобы не уронить свою гирю себе на лодыжку. Вы делайте что хотите. Если будете кричать – мы, конечно, поможем из солидарности. С кем не бывает.

Мне казалось, что я переехала в Берлин в лучшее время, но потом подумала, что лучше переезжать не в двадцать один год, а чуть-чуть попозже, когда жизненные ориентиры сформированы лучше, чем детские кости, и не так быстро ломаются о первые трудности. Мне не хватало ни спокойствия, ни мужества, ни мудрости, а еще мне тупо не хватало денег.

Чтобы понять, кем я хочу стать, и найти то, что мне подходит, нужно спокойствие, чтобы зацепиться за это и удержаться, не соблазняясь бесконечным количеством вариантов, нужна мудрость. А чтобы решиться на любую авантюру и выдержать ее до конца, нужно не только мужество, но еще и дисциплина. Чтобы выжить в Берлине, мне нужно было приехать сюда чуть более устойчивой и быть себе другом, сестрой и матерью, а я стала себе заклятой подружкой, которая пользовалась любой возможностью дать себе пинка.

Но кое-чему Берлин меня все-таки научил. Что «свое дело» не должно быть успешным в социальном или финансовом плане. Достаточно, чтобы оно тебе нравилось и ты получал удовольствие от процесса. Каждый, кто пишет тексты, картины, музыку, делает это в первую очередь для себя и, может быть, тайком надеется, что это выстрелит. Вернисажи, выставки, концерты и чтения случаются ради людей, которые на них приходят, а не ради искусства.

Я бы начала поиски свободы не извне, а изнутри: понять, как мне поудобнее устроиться в своем теле и в той жизни, которая у меня уже есть, чтобы понять, чего мне на самом деле хочется. Мне постоянно хотелось есть, плакать и денег, чтобы знать, что мое будущее будет хотя бы немного безопасным. Со стороны, наверное, это казалось странным – у меня есть макбук, айфон, и я живу на триста евро в месяц. Меня пугала не бедность, а физическая невозможность заработать. Моя свобода начиналась и заканчивалась в одних и тех же местах: в супермаркете и в ведомстве по делам иностранцев. Обретение всех остальных свобод было впереди.

Каждый день нарастала тревога о моем ближайшем будущем, вместе со мной мрачнела и погода. Темнело рано, по улицам плевался холодный ветер, взявший уверенный курс на зиму, но на окружающий мир как будто бы навели резкость. Все углы – тротуаров, домов, наземных линий метро – визуально заострились, деревья скинули листья и стали похожи на чернильные линии в блокноте. В Ландверканал вернулись лебеди и утки, они переругивались в прозрачной воде. Я ходила по улицам и мое беспокойство нарастало, когда я смотрела на этот мир в новой оптике, – он завораживал меня своей ледяной сыростью и наготой, и я чувствовала, что наступает конец всему – лету, осени и, возможно, той жизни, которую я успела себе выстроить.

Под небрежно распахнутое пальто я стала надевать три слоя одежды, а на оставшиеся сорок евро сводила себя в парикмахерскую. Парикмахер спросил, как будем стричь. Я показала желаемую длину, убрала очки в карман, чтобы не мешались.

Обычно тут как-то принято говорить с парикмахерами, но я не знала, что сказать. Сил на обычный смол-ток у меня не было, а услуги психотерапевта в цену стрижки явно не входят. Я думала, о чем с ним заговорить. О жизни? О погоде? О структуре волос? О перхоти, появившейся от нервов? О шишке, которую я позавчера набила себе на затылке, когда пыталась достать заколку из-под кровати? Даже в лифте общаться проще, чем с парикмахером. Как минимум, вам ехать около пятнадцати секунд, а здесь молчать сорок пять минут.

Парикмахер стоял за моей спиной и наклонился к моему уху. «Вот так?» – спросил он. Я кивнула головой. Он еще раз сверил длину с обеих сторон и сдул с меня кончики волос.

Когда я надела очки, поняла, что он отстриг на четыре сантиметра выше, но было уже поздно.

Я заплатила, сказала «спасибо», вышла на улицу и не успела замотаться в шарф, как мою шею обжег ветер. Посмотрела на себя в зеркало витрины салона. На меня смотрела моя печальная заклятая подружка, и выглядела она так, как будто ее уже кто-то бросил, вот она и отрезала себе каре.

Подмигнула ей и пошла домой.

Я заварила себе кофе и услышала сигнал нового письма в электронной почте. Некая Нелли, исполнительный продюсер, звала меня на собеседование. Я не могла вспомнить, когда им писала, но потом посмотрела, и да, это какая-то компания, занимающаяся video-on-demand, то есть делающая рекламные и развлекательные ролики для ютуба и всяких корпоративных компаний. Собеседование она назначила в понедельник, у меня как раз день рождения. Посмотрела на Линкедине, у нас есть один общий друг, это Стас, помогавший мне с юристом.

Позвонила ему. Спросила: «Стас, ты знаешь, кто такая Нелли?»

«Знаю, конечно», – ответил Стас.

«Она позвала меня на собеседование, а ты знаешь, что за компания, в которой она работает?»

«Ага, там не то чтобы супер, но, кажется, кста-а-ати, – он задумчиво протянул это слово, – они делают разрешение на работу».

«У меня собеседование в день рождения, может быть, перенести?»

«Да ты что, ты знаешь, сколько у тебя еще будет этих дней рождений. Иди, конечно же, соглашайся. Все получится. Я надеюсь, что у тебя все получится!»

Это был такой момент, когда фраза «у тебя все получится» имела какую-то новую, не номинальную, а настоящую силу. Если кто-то, кто меня совсем не знает, считает, что у меня все получится, значит, так оно и будет.

Но магический эффект длился недолго. Осень – утомительное время года. Это весной ты чувствуешь себя, как молодой щенок, хочется жить, все интересно и любопытно, а осенью чувствуешь себя старой, продрогшей псиной, которая только хочет лечь. Мне казалось, что я смотрю очень долгий фильм с собой в главной роли, но уже больше не могу следить за происходящим на экране. Мне стало все равно, что будет дальше.

В детстве я услышала фразу, что нельзя радоваться за что-то заранее, иначе это не произойдет. Я была готова поверить в любое суеверие, как в детстве прыгала по плитке, чтобы никто не умер. Если от меня мало что зависит, как можно задобрить высшие силы? Кто вообще решил, что они берут плату прыганьем по плитке? Почему они обязательно должны наказать, если дать себе порадоваться в момент, когда больше нечему?

В понедельник, через три дня, мне исполнялось двадцать два и приезжала моя подруга Галя, жившая в Амстердаме. Галя уже прошла через неизвестность, тревогу за будущее, поиски работы, оформление рабочей визы, а я была только на середине пути. Я не знала, с кем еще можно про это поговорить. С Питером – возможно, но он никогда не жил за границей и не был сомневающейся девушкой, и я не знала, с чего начать, это все звучало как нытье с первых минут. Две молодые женщины, проходящие через похожий опыт эмиграции, одиночества, безденежья и отсутствия стабильности в будущем, умеющие и пожалеть друг друга, и посмеяться над этим, лучше понимают друг друга. Даже наше восприятие года изменилось: мир живет от января к январю, раньше мы жили от сентября до середины мая, с небольшой передышкой на родную речь и привычную обстановку, а теперь основными датами стали даты выдачи вида на жительство и окончание его действия.

Наша с Галей встреча началась с крепких объятий. Мы давно не виделись, но даже когда мы виделись часто, обнять близкого человека – это как выиграть в эмоциональную лотерею. Счастье – знать, что где-то на свете есть твой человек. Видеться с ним раз в два-три месяца – еще и большая удача.

Моя смена в баре начиналась через полтора часа. Мы лежали на моем матрасе в одежде, и усталость этих дней по чуть-чуть покидала мое тело.

«Задам тебе глупый вопрос», – сказала я.

«Давай».

«Как ты думаешь, – осторожно начала я, – все же будет хорошо?»

«Думаю, что да».

Я не стала ничего говорить, просто сжала ее руку. Мне хотелось, чтобы это «думаю, что да» поднялось над нами, повисело чуть-чуть, как облако, и пролилось на меня осадками.

Для каждого «все будет хорошо» нужны какие-то гарантии. Мне хотелось встретить себя лет так в двадцать восемь и посмотреть, как я там, все ли у меня в порядке? Стоит ли все это того, чтобы в будущем у меня все было хорошо? Как я могла бы утешить себя нынешнюю, едва двадцатидвухлетнюю, с заячьим сердцем, закутанным в песочного цвета пальто?

Саша из будущего сказала бы: да, тебе страшно, да, тебе есть, чего бояться. Страх, как лень, – это и вечный двигатель, и средство ступора, нужно научиться им пользоваться. В свой день рождения нужно танцевать и постараться побыть с собой в хороших отношениях хотя бы пять минут – в танце или завтра, когда мы еще пойдем гулять.

Я бы спрашивала себя, пойдут ли мне красные волосы, появится ли у меня кот, найду ли я работу, выйду ли я замуж, как там с отдельной квартирой в Берлине, найдется? Смогу ли я подружиться с собой или долго буду с собой бороться?

Мне бы хотелось определиться с любимым делом и заняться бы им наконец. Не быть свидетельницей войн и предательств. Читать много книг, крепче держаться за важные связи. Почаще звонить своим любимым и признаваться им в любви. Побольше высыпаться. Увидеть свои – мамины – глаза и знать, что я могу со всем справиться.

Я представила себя в двадцать восемь, и казалось, что это очень далеко. В каком-то бесконечном году, где я буду и что я буду делать? Вряд ли я смогу избавиться от страха за будущее, но, наверное, получится его приручить. Надеюсь, что там всё в порядке.

На ресепшене меня встретила улыбчивая женщина. Когда я зашла к ней в кабинет, страх отступил, и осталось только желание остаться здесь и работать, а дальше уже неважно. Говорила в основном она, пересказывая мое резюме, а я утвердительно кивала головой. В моментах, где я понимала, что надо соврать, старалась быть как можно убедительнее. Мне мерещилось, что от меня пахнет алкоголем, но я не могла понять, фантазии ли это или так и есть на самом деле, так что я старалась на нее не дышать.

Она проводила меня к лифту и сказала, что свяжется со мной в ближайшие дни.

Я посмотрела на часы и подумала, что, наверное, успею на вокзал, проводить Галю на ее поезд. Увидела, что через два перекрестка от меня едет мой автобус, и побежала на остановку. Когда я прошла во второй отсек, я увидела Галю и пустое место рядом с ней. Подсела к ней. «Ну, привет», – я постучала ее по плечу.

Она улыбнулась. Это было еще одно чудо. На перроне мы долго не могли расстаться. Я сказала себе, что плакать не буду.

Перед тем, как зайти в вагон, Галя сказала: «Не плакай, котик».

Когда я выходила с вокзала, мне позвонила моя подруга Павлина. Оказалось, что у нее поднялось давление в глазу, но немецкие врачи не восприняли это всерьез. Ей пришлось шесть часов ждать в отделении скорой помощи, а потом просто прописали капли и отправили домой. Ее врач в Москве сказал срочно прилетать, чтобы сделать операцию.

«Как-то мне страшновато», – сказала Павлина.

Я научилась угадывать все полутона в голосе своих друзей. Некоторые говорят «пиздец» на микрокатастрофу, а кто-то говорит беспечным голосом «я волнуюсь», и это значит, что дела действительно не очень.

Мы, как и всегда, встретились в библиотеке братьев Гримм на Фридрих-штрассе. Павлина уже с вещами заехала туда, чтобы распечатать билет на самолет. Рейс был в семь часов вечера.

«Волнуешься?» – глупо спросила я.

«Ну так, да, – ответила она. – На самом деле очень. И мне очень больно».

И мы еще раз обнялись. «Все будет хорошо», – процитировала я Галино предсказание нашего будущего.

«Ну, я надеюсь», – сказала Павлина. Я проводила ее до экспресса в аэропорт.

Поезд тронулся, и я как будто бы осталась в этом городе совсем одна.

Питер был у отца на юге.

Мне приходили смски с поздравлениями. Кто-то писал «с днем рождения», кто-то добавлял «не грусти». Я не представляла, что мне делать в этом городе в остаток дня, когда должно свершиться какое-то чудо.

Хотелось подарить его Павлине, ей удача сегодня нужнее. «Можно, у нас все будет хорошо?» – сказала я вслух. Ну или хотя бы неплохо?

Питер позвонил и сказал «Alles Gute zum Geburstag». Это немецкое пожелание всего самого лучшего пришлось как раз вовремя.

Этот день казался бесконечным и должен был закончиться. Вчера я праздновала жизнь и танцевала в атласном костюме, а сегодня хочу исчезнуть со всех радаров и спрятаться от себя, потому что близкому человеку больно и страшно, и я ничего не могу с этим поделать.

По дороге я зашла в какой-то бар и заказала стопку водки. Позвонила родителям, они собирались отмечать мой день рождения и прислали мне фотографию. Это уже который день рождения без них, но, когда вроде как твой праздник отмечают без тебя, по-прежнему как-то странно. Как отмечать день полета Гагарина в космос или день бухгалтера. С другой стороны, в Европе же отмечают Рождество всей семьей, и ничего, никакое присутствие Христа им для этого не нужно. Отчим спросил, как дела, я соврала, что все хорошо. Что-то голос грустный, сказала бабушка. Нормальный, ответила я. Обычный голос. На морозе осип немного. Ну ладно, сказали из трубки. Пьем за тебя! С днем рождения!

После моего неудачного признания мы с Женей снова начали общаться. Я надеялась поваляться у него на кухонном диване и дотянуть хотя бы до девяти вечера, чтобы потом поехать домой и поспать. Он принимал гостей – девочка Катя, похожая на скандинавскую принцессу, и ее друг, выглядящий как петербургский интеллектуал, в которых я влюблялась с десятого класса по третий курс. Я зашла в квартиру, разулась и сразу легла на свободное место.

Их голоса звучали, как из радиоприемника, они спорили о музыке и о пластинках, и о том, когда им лучше всего пойти в клуб, завтра вечером или через день. Мы существовали с ними в одном пространстве, как в офисном опенспейсе, – они обсуждали какие-то свои дела, а я просто молчала и разглядывала лепнину на потолке.

Когда стрелки часов сдвинулись к девяти, я обулась, попрощалась и растворилась в темноте лестничной клетки.

Не раздеваясь, я легла на матрас. И сказала себе вслух: «Если чудеса случаются, не могли бы они, пожалуйста, случиться прямо сейчас».

Пожелала себе спокойной ночи. Обняла подушку и уснула.

В девять утра я проснулась, голова немного гудела. Я взяла телефон, увидела, что мне пришло письмо от Нелли, которая меня вчера собеседовала.

Гудение переросло в глухой стук сердца, как будто в мое тело вживили огромный метроном.

Письмо долго не открывалось.

Что.

Что?

Что???

Перечитав письмо, я все еще не могла поверить в то, что оно настоящее и точно от нее. Открыла приложение – в нем действительно был контракт.

Мое тело, отдельно от меня, начало прыгать по деревянному полу, а мои глаза как будто бы отдельно наблюдали за происходящим.

Впервые, если не в жизни, то за время, которое я себя помнила, у меня получилось наконец-то взять свою жизнь в руки. И это чувство того, что я хоть на что-то могу повлиять или что-то изменить, обжигало изнутри. Это было похоже на стыд, когда изнутри мы все горим, но в этом ощущении себя мне наконец-то стало очень комфортно. Это сделали эти руки, ноги и голова. Эта гудящая голова и пересохший рот. Мы наконец-то стали кем-то одним, у кого получилось решить свою самую большую проблему – без замужества, без протекции и даже, на удивление, без знакомств.

Я подошла к зеркалу и сказала себе: «Поздравляю».

На меня посмотрела двадцатидвухлетняя девушка со слегка опухшими глазами. И улыбнулась мне. В какой-то момент мне показалось, что это не я вовсе, а кто-то совсем другой, похожий на меня, но не я.

Ну да, ведь я видела себя последний раз только двадцатиоднолетней.

Взяла телефон в руки и начала писать.

«Дорогая Нелли…»

Как-то я спросила у бабушки, что она помнит из своей долгой жизни. Она сказала, что молодость и зрелость похожи на растягивающийся мех аккордеона, а в старости видно только уголки – самые важные воспоминания.

Я вышла из чужой квартиры рано утром и включила альбом «Радио Африка» группы «Аквариум». Кожаная куртка, как первая в моей жизни, за спиной рюкзак, и мне будто бы снова семнадцать. В голове освежающая пустота, и я начинаю прогуливать школу по субботам в пользу первой осознанной весны в жизни, новых друзей и первокурсника Андрея, который мне ужасно нравится. Я убегаю из школы после третьего урока и иду вверх по Бульварному кольцу от Тверского до Покровского, и все четыре километра вызываю Капитана Африку.

В семнадцать лет я ничего не боюсь, потому что еще не знаю, чего следует бояться, но ужасно переживаю из-за поступления. Все, кроме будущего, кажется мне легким, а взрослая жизнь представляется новым временем, без запретов и правил. Андрей перестает мне звонить, и я рассказываю об этом отцу на одной из наших протокольных воскресных встреч. «Знаешь, сколько у тебя еще таких будет?» – произносит он как будто со знанием дела. По дороге домой я слышу в голове голос отца, наставляющего меня, что надо быть хитрее и недоступнее. Я так не умею, поэтому мир тяжелеет от моих девичьих, бесхитростных слез.

Когда я поступила в университет, а потом увидела фотографию Андрея с другой девушкой, я сказала себе, что во взрослую жизнь возьму с собой легкость и бесстрашие, как сережки, подаренные мне на выпускной. Пусть я не всегда могу их найти, но знаю, где их искать.

В почтовом ящике я нашла плотный конверт, в нем прощупывалась карточка – мой новый годовой вид на жительство. Больше не надо рассылать резюме или выходить замуж. Пока я поднималась по лестнице, я насмешливо спросила себя: «И о чем мы теперь будем беспокоиться?»

И честно себе ответила – пока не знаю.

Я потрогала карточку – будущее оказалось пластмассовым, у него есть срок истечения, мое имя и фотография. У этого года есть подпись, штамп и правила – разрешено работать только в этой компании. Интересно, это мне повезло, или я его заслужила? Может быть, Вселенная заметила мои старания или, наоборот, устала смотреть на мои попытки остаться в Берлине и подумала: «Ладно, дам Сашке шанс, посмотрим, что у нее получится».

Прошлым летом, когда все показалось совсем безысходным, я пошла в церковь. Тогда я решила, что нужно проявить ко Вселенной некоторое уважение. Но у нее нет храма, а бабушка и мама крестили меня в православной церкви. Поэтому я спустилась в метро, купила билетик, чтобы не злить Вселенную лишний раз, и поехала вниз, на юго-запад, в единственную православную церковь, которую я нашла на Google Maps. Поезд вынырнул из туннеля и оказался на улице, за окном замелькали аккуратные домики, и я начала придумывать, как именно я буду просить чуда. Сразу просить работу или помощи в поиске? Помощи в нахождении? Или простого человеческого – чтобы все было нормально? Нужно быть аккуратной и точной в формулировках.

Церковь стояла в отдалении от домов, небольшая и аккуратная. Внутри уже выстроилась очередь из верующих, и, судя по задумчивым лицам, они придумывали свою просьбу, как именники загадывают желание перед тем, как задуть свечи на торте. Когда подходил их черед, они целовали икону в руках у священника, словно скрепляя свое желание, как восковой печатью, оставляя следы губ на стекле. Я тоже встала за последним человеком, хотя и не знала, чего именно они просят и за что ответственна именно эта святая или святой – за деторождение, удачу в любви или финансовое благополучие.

Свет лился через окошки в куполе и попадал мне на лицо. Я зажмурилась, все стало малиновым, и когда я подошла к иконе, послание пришло ко мне само: «Найти приличную работу и получить вид на жительство».

Несправедливо просить о чем-то Вселенную, она же Бог, просто так, поэтому я купила несколько свечек в церковном магазине и зажгла их от соседних, мысленно извиняясь за потребительское отношение к высшим силам. Вместо поиска работы я съездила на другой конец города, чтобы попросить удачи в обмен на несколько евро. Прижигаемая стыдом и августовским солнцем, я шла обратно к метро и думала, что теперь я буду искать работу в два раза усерднее, чтобы не разочаровать Вселенную, Бога и себя.

Ответ на вопрос: «О чем мы теперь будем беспокоиться?» появился сам собой. Моя комната стала мне тесной, а зимой еще и холодной. Я написала всем знакомым, что ищу новое жилье. Приятель переслал мне объявление своего друга о временной сдаче квартиры на год. Мы договорились о просмотре на следующий вечер.

Даниэль, нынешний жилец квартиры, по профессии юрист, выглядел серьезно, но доброжелательно. Он собирался поехать в Швейцарию на год, но насовсем от недорогой квартиры отказываться не хотел, поэтому решил ее подсдать в хорошие руки. Я бывала в таких однушках – неровные стены на кухне, узкий санузел шириной с дверной проем, самодельные антресоли, темно-красный дощатый пол, на берлинском диалекте oxiblut. Мебель, сказал Даниель, я заберу с собой, но тебе оставлю стиральную машину и холодильник. На секунду я задумалась, потому что ничего своего, кроме матраса и письменного стола, у меня не было, но я напомнила себе стоимость квартиры и прибавила к ней свободу жить без соседей, и согласилась. Мы скрепили наш договор рукопожатием, и я напружиненными шагами дошла до квартиры, мгновенно ставшей для меня «старой». Теперь меня ждали новые заботы – планирование новой жизни, теперь со сметой.

В день, когда мы договорились встретиться, чтобы подписать контракт, меня затошнило. Снимать комнату в квартире, где чужое имя вписано в контракт, было нестрашно. А подпись – это обязательства, как брак. Просто так уже не соскочишь и не убежишь. Что делать, если сломается кран? Кто принесет туалетной бумаги, если я забуду ее купить?

«Ты справишься с этим», – подумала я и расчеркнула свою фамилию кириллицей. Я еще не осознавала масштабов своего везения, потому что Даниель не спросил у меня никаких документов с работы или кредитную историю. Вселенная поцеловала меня в темечко, намекнув, что пришло время стать самостоятельной.

Когда я занесла последние вещи в квартиру, оказалось, что в квартире нет даже плафона, чтобы вкрутить лампочку. Я не представляла, где купить плафон и тем более что с ним делать. Поэтому я зажгла напольную лампу, развернула матрас и погрузилась в ужас. Эйфория от самостоятельной жизни закончилась. Теперь началась сама жизнь.

Когда я жила с соседями, то есть последние три года, я привыкла, что за дверью, в коридоре, на кухне, в ванной кто-то есть. Мои соседи и соседки ворочались во сне и храпели, слушали музыку, занимались любовью, кипятили чайник и говорили по телефону. Теперь на всех тридцати восьми квадратных метрах стояла тишина, прерываемая гудением холодильника. Я слушала его дребезжание, и меня начало тихонько потрясывать вместе с ним. Тело бил озноб. Я простудилась.

Температура держалась трое суток. Я вспомнила, что мама в детстве растирала меня водкой, и спустилась в ночной магазин. Долго стояла, выбирая марку водки, как будто бы я ее собиралась пить, и остановилась на чекушке с надписью Gorbachev. Взяла еще пачку мармелада и зачем-то сказала продавцу, что это не то, что он думает, хотя уверена, что ему было все равно.

Вечер съедал день быстрее, чем я успевала прийти в себя. Ночь казалась мне бесконечной и несла с собой пытку тишиной и ознобом. Холодильник продолжал недовольно гудеть. В температурном бэдтрипе мне снилось, что я отравляюсь угарным газом; что по дороге из комнаты на кухню моя голова разбивается под тяжестью падающей антресоли, что душ качается подо мной и я голая проваливаюсь к соседям снизу, и что я единственная, кто будет в этом всем виновата. На следующий день я оформила страховку на случай, если я что-то здесь сломаю или испорчу, и долго лежала, уговаривая тело выздороветь.

Я проснулась засветло. Простынь и одеяло были мокрыми от пота. На кухне я погладила холодильник и сказала ему: «Не ворчи». Он продолжил гудеть, но я перестала его бояться. За окном шел пушистый плотный снег и, кажется, был в шоке от своего существования, поэтому снежинки летели не вниз, а иногда вверх. Оглянув кухню, я поняла, что у меня нет даже занавесок, но и денег на них у меня тоже нет. Я написала пост в онлайн-группе, что мне нужно примерно все – от половника до крючков в ванную. Вдруг у кого-то есть ненужные?

Через неделю в моей квартире появился новый матрас с рейками, две пары занавесок, рейл для одежды и даже маленький диван. В «Икее» я приложила карточку к терминалу с закрытыми глазами, чтобы не знать, сколько денег потратила с кредитки. Новые вещи встраивались в мой быт, как будто всегда находились на своих местах, и у меня появилось место, которое я могла назвать домом.

Тридцать первого декабря моя смена на работе закончилась в одиннадцать часов вечера, и я бежала до метро, закрывая руками лицо от взрывающихся вокруг петард. В вагоне не было ни одного трезвого существа, кроме меня и собаки, дрожащей от грохота и вспышек света. Мне удалось забежать в гости до полуночи, написать желание на клочке бумаги и высыпать пепел в бокал. Я почувствовала себя как в церкви, где каждый из нас сочинял свое послание к Вселенной-Богу и надеялся, что в какой-нибудь форме оно сбудется. Мы пили шампанское и слушали музыку, и эта пятикомнатная квартира с высокими потолками на одну ночь стала нашим храмом жизни, куда мы пришли пить, танцевать и по-своему молиться. Я сказала Вселенной только «спасибо» и ничего больше просить не стала.

Самолет отрывается от взлетной полосы и набирает высоту до тех пор, пока не упрется в чистое небо. Обычно он разрезает облака секунд за десять, может, двадцать, прежде чем выпорхнуть в безоблачную зону. В самолете всегда слышно гудение, ремни остаются пристегнутыми, свет приглушенным. У меня эти десять-двадцать секунд растянулись почти на полтора года. Я не набирала высоту, не падала вниз и не запрашивала аварийную посадку. Мягкие облака облепили мой самолет, как приклеенная вата детскую поделку. Из иллюминатора не разобрать – что там на земле и будущий маршрут нашего полета. Все датчики работали в штатном режиме. Но куда мы летим и зачем и когда облака расступятся, командир корабля не знал, и когда я дернула ручку кабины и распахнула дверь, там никого не было.

Каждый день я монтировала от двух до пяти видео, чтобы пользователь в соцсетях один раз его увидел, возможно, лайкнул и забыл. По сути я продюсировала информационный мусор, на который люди натыкаются, пока скроллят ленту. Мои коллеги и я как будто работали в пекарне, выпекая белые сдобные булки, приносящие мимолетное удовольствие, и делали это в три смены.

Нас нанимали в основном не за навыки или знания монтажа, а за молодость, любознательность и работоспособность. Часто мы работали по ночам, и я могла выйти на пять смен с десяти вечера до шести утра, за день сломать режим и снова к раннему часу быть в офисе. Моим коллегам старше тридцати такое уже давалось с трудом. Как метко подметил юрист, к которому я ходила за консультацией, и как подтвердили мои бывшие коллеги из кинокомпании, молодость – это суперспособность, открывающая двери там, где она готова тебе простить и низкую зарплату, и хронический недосып.

К весне энергии у всех становилось меньше, и все европейские друзья на вопрос «Как дела?» отвечали, что они устали. Меня всегда поражал этот ответ от молодых людей, чьи соцсети похожи на справочник по гедонизму. Я представляла себя кем-то вроде медиапролетария, потому что приятели с творческими работами зарабатывали хотя бы чуть больше денег и делали вид, что получают чуть больше удовольствия. У меня же начали появляться к себе вопросы, не про смысл жизни, но хотя бы про пользу. Приношу ли я вообще какую-нибудь пользу? Желание быть полезным часто обсуждалось в предрассветных разговорах с друзьями на вечеринках, и мы сходились на том, что мы хотя бы не причиняем вреда. Когда я уговаривала себя уснуть, мысли крутились в голове, как барабан стиральной машинки на финальных минутах отжима. Польза и смысл не объявлялись, не заходили попить чаю, они бесследно исчезли, как идеальные преступники. Раньше мне не приходилось задаваться такими вопросами, и я прекрасно себя чувствовала. То есть жила и без пользы, и без смысла. Почему сейчас мне без них так неспокойно живется, скажи, Саша? Сейчас-то с чего вдруг?

Мои прекрасные друзья, многие из них с великолепным гуманитарным образованием, уже давно все знали всё про смысл и его отсутствие с первых курсов университета. Я купила себе несколько книг, чтобы все понять, но дальше десяти страниц не продвинулась. Буквы издевательски танцевали и сыпались вниз. На каждое светское «читала ли я…?», мой взгляд устремлялся в пол, а губы шептали «еще не успела».

Питера стали больше приглашать в ателье посмотреть на чьи-нибудь работы, на выставки и вернисажи, и он просил меня пойти с ним. Для него, начинающего художника в Берлине, это была возможность завязать знакомства, поговорить об искусстве, договориться о новых встречах, но по-берлински, без конкретных дат. Я выполняла скорее декоративную функцию и большую часть времени молчала. Вместо картин и скульптур я рассматривала хозяев мастерских, галеристов и просто случайно попавших туда людей вроде меня и изредка осмеливалась с ними заговорить. Они казались мне свободными и влюбленными в жизнь. Признаться им, что я работаю на скучной и прекарной работе и, тем более, что все это искусство кажется мне чересчур сложным и непонятным, было стыдно.

Наверное, утешала себя я, мне просто это все не очень интересно.

Я мыла посуду, разгружала стирку, ехала на работу и ловила себя на зависти к этим художникам – к их легкому отношению к жизни. Моя мечта – остаться в Берлине, чтобы жить самостоятельно, – свершилась наполовину. Я осталась, чтобы обменять лучшие годы на жизнь, где я не могу найти себе места, и не знала, как теперь это исправить.

Питер часто говорил мне, что не понимает, как я выдерживаю по сорок часов в офисе, и что для себя он такой жизни не представляет. «Ты такая молодая, – говорил он, – тебе хорошо пойти бы учиться, а не работать». Я соглашалась с ним и одновременно злилась, как будто бы он не понимал, ради чего я это делаю. Как-то раз я осмелилась ему об этом напомнить. Питер сказал, что если я продолжу жить, как сейчас, то через несколько лет буду жить в спальном районе вроде Марцана, рожу ребенка от кого-нибудь и так же буду ездить в офис на работу.

Его слова прозвучали так хлестко, что я даже не нашлась, чем парировать. «Мне надо побыть одной», – выдохнула я, и уже по дороге к уборной из глаз потекли горячие, предательские слезы.

Я села на краешек ванной и подумала, что надо продержаться еще три года. Три года, чтобы решить, чем я буду заниматься, когда разберусь с документами. Придумать себе жизнь, в которой мне захочется просыпаться каждый день и делать то, что мне нравится. Не вести жалкую мещанскую жизнь, нарисованную Питером, не воспитывать ребенка от кого-то. Он не сказал «от меня», значит, себя он в Марцане тоже не видит. А вдруг я как раз там буду счастливей, чем сейчас в своей нойкёльнской квартире.

«Домой пойду», – сказала я, выходя из ванной.

«Ты чего?» – спросил Питер.

«Ничего», – сказала я и мгновенно пожалела об этом. Мне так много хотелось ему сказать – про Марцан, ребенка, мещанство и накатывающее отчаяние. Про то, что, наверное, классно быть взрослым и знать, как и кому поступать. Для других мы всегда почему-то знаем, как лучше.

Что я делала весь следующий год? Опаздывала на самолеты, ходила на вечеринки, улыбалась на фотографиях, всхлипывала по ночам, ходила на собеседования, потела в спортзале, красилась перед работой, не узнавала себя в зеркале, хотела проснуться, ужасно хотела проснуться, в другом теле, в другой жизни, на другой планете, а другой не было, и приходилось жить ту, что есть. Обрастала ненужными вещами, целовала незнакомцев, записывалась к психиатру, орала в лесу, плавала в море, занималась сексом, а не любовью, разбивала коленки, катаясь на велосипеде, и ничего не чувствовала, совсем ничего не чувствовала.

Однажды утром я поняла, что готова со всем этим покончить. Что я так больше не могу, и это все не имеет смысла.

Все вообще никогда не будет иметь смысла.

За пару дней до этого Питер осторожно спросил меня, не планирую ли я наделать глупостей. «Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Ну… ты понимаешь», – ответил он.

Я понимала. Мне казалось, что у меня отлично получается скрывать свою пустоту, как пьяному кажется, что он хорошо танцует.

В день, когда я поняла, что смысл утерян навсегда, Питер сказал, что сегодня мы поедем в приемный покой психиатрической клиники Вайсензее. Я кивнула головой, окей, поехали. Всю дорогу мы молчали. «Ну ты же меня там не оставишь?» – спросила я. «Нет», – сказал Питер и для убедительности добавил: «Конечно».

«Пообещай мне, – попросила я. – Меня ведь уволят с работы, если меня долго не будет. И я не хочу ни замуж, ни в психушку, ни в Россию».

Мне казалось, что люди, приезжающие в приемный покой, должны быть похожими на безумных, ну как если приехать в травмпункт, то сразу видно, что у человека сломана рука или нога. Мои соседи по очереди выглядели как обыкновенные берлинцы, как я, как Питер. Я могла представить, как каждый из них варит себе кофе с утра, едет на работу в желтом вагоне метро, долго стоит в супермаркете, выбирая между шведским сыром и немецким, бронирует отпуск на сайте горящих путевок и читает отзывы к утюгам на «Амазоне». На их лицах, как и на моем, не было печати депрессии, гипомании или алкоголизма. Мы просто немного устали, и в очереди к дежурному психиатру мы все были равны.

«А что говорить-то?» – спросила я Питера.

«Ну, расскажи, как ты чувствуешь себя в последнее время».

В приемном покое нас предупредили, что ждать придется долго. Я рассматривала узорчатый плиточный пол, высокие потолки, куда поместился бы еще один этаж, и наблюдала, как такие же нормальные люди, как я, молча курят в саду. Клиника выглядела как сказочный замок. Подстриженный газон, тишина, прерываемая пением птиц. Ни криков, ни всхлипов. Как будто в городе с самым высоким процентом людей, посещающих психиатров, больше никого не осталось, и всех отпустили домой. Кроме тех, кто только что потушил сигарету.

Наконец нас позвали. Питер зашел со мной и сказал, что сейчас объяснит ситуацию со своей перспективы. Он говорил быстро и на немецком, и я многого не понимала, но полностью ему доверяла. Что бы он им ни сказал, это будет для моего же блага, для нашего блага. Потом он ушел ждать снаружи, и со мной начала разговаривать женщина-врач. Она говорила по-английски, мягким, профессиональным тоном, задавала мне вопросы про настроение, про бессонницу, про работу. Как давно это у меня, помню ли я, что приносит мне удовольствие? Где я работаю? Сама ли я решила сюда приехать?

Я объяснила, что это была не моя идея, но я была не против. Точнее, что мне было все равно. Женщина-врач начала записывать мои слова. В это же время к ней подошла другая и стала что-то ей говорить про кого-то, что он или она «выпивает по две бутылки вина в день», услышала я, «делириум», «не спит по две ночи». Мне стало ужасно стыдно, что мои проблемы не настоящие, а тут кто-то, кому действительно нужна помощь.

Я знала, что этот прием мало что изменит, потому что мои предыдущие походы ко врачам напоминали сеансы разоблачения фокусника-дилетанта. Поэтому я отвечала на вопросы откровенно, но малоэмоциально, как будто бы не у врача сижу, а на встрече с юристом.

«У вас депрессия средней тяжести, как по учебнику, – сказала она, обратившись ко мне. – Амбулаторно мы вам помочь не можем, вы не живете в нашем районе. Мы можем либо вас госпитализировать, либо дать вам список психиатров, к кому вы можете обратиться».

Я затрясла головой: нет, нет, ложиться я не буду, ни в коем случае. Она дала мне листок со именами и номерами телефонов и сказала: «Вот там есть русскоговорящая. Попробуйте».

По дороге домой я решила, что подожду с желанием все закончить. Наконец-то мне сказали, что это я сломалась, а не мир вокруг меня, а значит, можно попробовать починить.

Впервые за долгое время я легла спать с желанием проснуться.

Вход в офис психиатра был между школой такси, около которой курил скучающий турецкий дед, и окнами похоронного бюро. Реклама за стеклом говорила: «Если начать откладывать на похороны прямо сейчас, то вашим близким не придется об этом беспокоиться». Рядом фотографии счастливых, улыбающихся людей, вложившихся в свое будущее. «Я знаю, что я не одна, что Бернд ждет меня там», – такая была одна из подписей, к фотографии пожилой, ухоженной женщины со взглядом, устремленным мимо объектива.

В приемной сидели и стояли люди, им всем было назначено на одно и то же время. Обладатели талонов сидели на пластмассовых стульях, как победители, а на входе в регистратуру стояли человек пять и вместо того, чтобы ругаться, говорили так, как будто произносят реплики в театре: «я пришел первый»; «а я уже час жду, вы знаете»; «за той девушкой встаньте». Девушкой оказалась женщина, похожая на героиню с фотографии рекламы похоронного бюро. Бернду придется подождать.

Спустя полтора часа меня вызвали в кабинет. Психиатр выглядела как завуч из моей школы: крупная, в строгих очках, серьезная. Я передала ей направление, она внимательно посмотрела в него и спросила: «А от меня вы чего хотите?»

«Не знаю, – ответила я, – наверное, антидепрессантов, чтобы жить хотелось, без поисков смысла».

«И что, думаете, одна волшебная таблетка все исправит?»

Я сказала, что, наверное, все не исправит, но, может быть, даст силы, чтобы помыться с утра.

Наверное, нет смысла ходить к психиатру как к юристу и спокойно описывать свое состояние. Поэтому я разрешила себе выйти из себя.

«Как вы думаете, мне нравится ходить от одного врача к другому, чтобы каждый меня спрашивал, надеюсь ли я на волшебное решение своих проблем или рассказывал мне, что я придумываю? Да, я пойду к терапевту, но жить так, как сейчас, я больше не могу».

Психиатр как будто бы даже заинтересовалась. Как продюсер отвлекается от потока плохих актеров, услышав талантливый монолог.

«Слышу, вы wütend. У вас очень много Wüt фнутри», – сказала врач. Я не знала этого слова, но запомнила, чтобы посмотреть попозже. «Допустим», – сказала я.

«Я понимаю вашу фрустрацию. Ну давайте попробуем. Вот вам рецепт. Приходите через пять недель, посмотрим, полегчало ли вам».

Я пошла к арабскому супермаркету и подумала, что надо понять, чего мне хочется прямо сейчас. Долго гипнотизировала взглядом нектарины, персики, щупала авокадо, в итоге купила персики, йогурт и пахлаву.

Я думала, что испытываю уникальное чувство, для которого нет слова.

Один из смертных грехов – гнев. Другой, неназванный, но живущий во мне, – уныние. Раньше с этим ходили в церковь, а теперь я иду к психиатру исповедоваться. Только врачи не отпускают грехи, они выписывают для них рецепты.

По телевизору я видела, как люди катятся вниз с горы в прозрачном пластиковом шаре, зорбе, заполненном воздухом, и мне ужасно захотелось попробовать. За две недели приема антидепрессантов Саша внутри меня уменьшилась, как кэрролловская Алиса, съевшая пирожок, а прозрачный воздушный шар заполнил мое высокое, гибкое тело до ногтевых пластин.

Я не понимала, сейчас мне должно быть смешно или грустно, следует обидеться или рассмеяться, поэтому выбрала безопасную стратегию молчания. Заводик по производству слез встал. Слезы не катились. Облегчение не наступало. Крошечная Саша теперь была запаяна искусственным серотонином из мутной полиуретановой пленки, и ее было не слышно, не видно.

Берлинское лето никак не заканчивалось. Светлые и короткие ночи казались мне бесконечными, мое юное и упругое тело, набитое булыжниками, слонялось по городу, как по топи, подгибаясь на ходу.

Так прошло три недели. В какой-то июльский день я пошла в парк, сделала несколько кругов, и у меня перехватило дыхание.

Нет никаких смыслов. Мне просто стало чуточку легче дышать.

Я не помню, когда мы познакомились, наверное, я увидела Аню в ленте соцсетей и добавила в друзья, так делали все. Берлин казался, а может быть, и правда был очень маленьким, поэтому создавалось впечатление, что и так все друг друга знают. На Аниной страничке было написано, что она работает в кинокомпании. Уже полгода я пыталась понять, как мне устроиться хоть куда-нибудь, чтобы начать работать в кино. Я спросила ее что-то незначительное, чтобы завязать разговор. Через несколько сообщений мы договорились встретиться на неделе и попить вина в Шёнеберге.

Бар только что начал работать, и когда я вошла, Аня расстегивала пальто и стряхивала с него прозрачные капельки от растаявшего снега. Она заметила меня, и мы обнялись, как будто уже были знакомы. Текст, набранный в переписке, обрел жест, тембр и интонацию. Ее образ сложился как пазл и совпал с моим представлением о ней – смешливая, приятная и открытая. Ей хотелось довериться.

Мы заказали по бокалу вина и оливки. Аня сидела напротив меня и натягивала рукава синего вязаного свитера на запястья, как будто чуть-чуть мерзла. Мы начали говорить о кино, и мне хотелось ее расспросить – как она туда попала? Аня чуть смущенно ответила, что долго работала над одним большим проектом в России, а потом переехала в Берлин, по большой любви к искусству и к одному человеку.

Несколько раз мы выбегали покурить на улицу. И мне, и ей было лень надевать пальто, тем более что оно рисковало намокнуть еще больше, поэтому мы обе заворачивались в шарфы. Снег падал на ее длинные волосы, и при свете скромного берлинского газового фонаря мне казалось, что она сошла с одной из картин Уотерхауса, которую я как-то раз видела в Пушкинском музее. Когда мы забегали обратно, на ее бледном лице, какое часто бывает у людей, редко выходящих зимой из дома, проступал аккуратный живой румянец. В ее глазах, немного лукавых, но парадоксально честных, я считывала, что она меня понимает. Мы молча соприкоснулись бокалами, и она посмотрела на меня, словно теперь настала моя очередь делиться историей.

Итак, мне двадцать три года. Два из них я живу в Берлине, работала монтажером, что обеспечивало мне рабочую визу и небольшую зарплату. Я нарезала рекламные корпоративные ролики, соблюдала дедлайны, подменяла коллег, когда требовалось. Но мне хотелось большего: учиться у лучших и прикоснуться к созданию большого кино, чтобы, когда люди выходили из кинотеатра, они думали об увиденном и не могли его разгадать, как магию. Так мне представлялось искусство.

От всех творческих людей исходил драйв, они обсуждали новые идеи и создавали смыслы. Я смотрела на своих друзей с легкой завистью и думала – как им удается одновременно делать и деньги, и смыслы, и почему у меня толком не получается ни того, ни другого?

Мои московские знакомые делали карьеру в рекламе, снимали клипы музыкантам, приезжали в Берлин и, попивая со мной пиво, рассказывали, как они счастливы заниматься любимым делом. Работы много, деньги вроде бы есть, и Москва отличный город, не отвергающий тебя, а наоборот – дающий возможности. Я снова задумалась: на что я обмениваю свое право жить в Берлине? На работу? На будущее? Ну не на деньги, это точно. Я написала, наверное, во все берлинские продакшены и предлагала им себя в качестве младшего продюсера или монтажера. Мне вежливо отвечали, что ставок нет. До того момента, где ставка будет не важна, а я получу постоянный вид на жительство, оставалось еще два года. Я уговаривала себя не сдаваться и уж точно не возвращаться в Москву. Смыслы и кино еще будут, главное – дожить до своего «Юрьева дня».

Ничего из этого я вслух не произнесла, только сказала, что работала в компании документальных фильмов, а сейчас занимаюсь монтажом, и что мне очень хочется работать в большом кино.

Аня молча выслушала меня и заказала еще вина. «Это может прозвучать странно, но я знаю кое-кого, кто мог бы тебе помочь. У этого режиссера сотрудники прачками работали, а потом управляли большими проектами».

Фраза про прачку меня ничуть не смутила. За год в кинопроизводстве я усвоила главную идею – что это тяжелый, неблагодарный, малооплачиваемый труд. В кино работают за идею, за смыслы и за то, чтобы однажды увидеть свою фамилию в титрах, а не ради денег. Моя фамилия в титрах стоила 450 евро в месяц на протяжении одиннадцати месяцев. Так что ради искусства я могла бы поработать и прачкой.

«На днях он приедет в Берлин, – сказала Аня, – и тогда я вас обязательно познакомлю. Возможно, уже в следующий понедельник; да, наверное, так и будет». Я слушала ее как зачарованная. «У меня не решен вопрос с разрешением на работу», – сказала я. Аня махнула рукой и отпила вина. «Главное – это ему понравиться, тогда все будет. Деньги, разрешение, работа, само собой. Главное, чтобы было кино! Иначе ради чего это все».

Она взяла счет первой, расплатилась, и мы вышли на улицу. На прощание мы крепко обнялись, и внутри стало хорошо, как после встречи со старым другом. Аня посмотрела на меня внимательно, почти не мигая, и показалось, что она все про меня поняла, даже то, о чем я умолчала. Она просто все поняла. Мы разошлись в разные стороны, и я не могла идти ровно. Во мне плескались два бокала белого и ощущение, что все сложится, как надо.

Утром я шла на работу, из грязно-белого неба валился снег. Он падал на меня узорчатыми снежинками, как в детстве, и настроение из просто хорошего стало замечательным. В офис я пришла улыбаясь, как будто бы влюбилась. Сидела перед компьютером и, пока светлел экран, думала, что моя жизнь в шаге от больших изменений. Никаких тупых задач, идиотских правок, бесконечных скучных роликов.

С того момента, как я устроилась в офис, сил на то, чтобы тусоваться в рядах богемы, оставалось все меньше. Меня зачислили в безликую рабочую партию, где глубина беседы достигала обсуждения осадков на улице и планов на выходные. Я выучила: в понедельник и вторник нужно спрашивать, как провел выходные, а в четверг и пятницу – как проведешь выходные. По средам я старалась ни с кем у кофемашины не встречаться, но, если приходилось, спрашивала – о, что у тебя сегодня на обед?

В субботу я затеяла генеральную уборку. Изгнала пыль из-под кровати, куда никогда не залезала, потому что всегда лень, и прошлась по шкафам, чтобы освободить место. Свалила в одну кучу вещи, устаревшие за год, перебрала книги, сбросив их на пол, и резко устала. На следующий день я убирала за собой бардак, наведенный вчера, и ужасно вымоталась от самой себя за два дня, проведенных в ожидании.

За полночь мне пришло сообщение от Ани.

«Он в городе. Рассказала ему про тебя, очень заинтересован. Хочет встретиться».

«Завтра я работаю допоздна, у меня смена до 22:00. Это проблема?»

«Не думаю. Приезжай, как сможешь. Мы будем здесь».

Бар, где они меня ждали, находился в центре Западного Берлина. На бульваре Курфюрстендамм деревья светились тепло-желтыми огоньками. Реклама на щитах звала покупать подарки. Берлин готовился к Рождеству по привычке, а не по любви. Городу, где треть жителей – иностранцы, праздник навязали муниципальные рекламные бюджеты, и к двадцать пятому декабря по центральным улицам гулял только ветер и изредка снег.

Я прошла мимо искусственной елки у магазина Rolex и свернула на маленькую улочку, сверяясь с адресом, который прислала мне Аня. Вывески не было, но изнутри доносился шум. Толкнув дверь, я оказалась в очень тесном душном пространстве. Посетители, лет на двадцать-тридцать меня старше, пытались перегалдеть друг друга, а за барной стойкой стояла строгая женщина с глубокими морщинами на лице и наливала пиво. Она как будто просканировала меня, и ее взгляд из заинтересованного стал равнодушным. Когда я заходила в такие места, а они называются Eckkneipe, или «кабак на углу», я замечала, что в них всегда очень накурено, состав посетителей всегда один и тот же, а на чужаков смотрят с недоверием и осторожностью, как на новичков в районной школе. Я встала около двери и написала смс Ане.

«Где вас искать?»

«Сейчас приду».

Она вышла из второго зала и указала мне на единственный пустой столик, мол, садись. «Ничему не удивляйся, – сказала Аня. – Он сложный человек, и, возможно, какие-то его вопросы могут быть неожиданными или неприятными. Но бояться и стесняться нечего».

Равнодушная барменша поставила на стол два бокала вина.

Аня кивнула ей, взяла один и сказала, чтобы я шла за ней.

Зал напоминал съемочную площадку, где режиссер играл роль единственного посетителя. Над его столиком склонилась лампа, он выпускал в ее свет дым от сигареты. Кроме него ничего не освещалось, но у дальней стенки можно было различить беспорядочно расставленную мебель. Режиссер отхлебывал вино и говорил по телефону, и когда мы вошли, он не обратил на нас внимания и продолжил кивать невидимому собеседнику.

Раньше я уже работала с режиссерами, но они выглядели по-другому. Как нормальные люди – они носили джинсы и свитера и создавали впечатление творческих, умных людей. Если представить себе хрестоматийного представителя любой профессии, например, гадалку, я бы подумала о женщине неопределенного возраста, с сиреневой шалью на плечах. Она бы носила на каждом пальце по кольцу, а на запястье у нее перестукивались бы браслеты, и она умела бы посмотреть на собеседника так, чтобы он понял, что его видят насквозь.

Как выглядит классический деятель искусства? А маньяк-интеллектуал? Он будет носить черный костюм, его шею обовьет аккуратный, дорогой шарф, а очки сформируют взгляд и дополнят образ. Режиссер молча затушил сигарету и только потом поднял глаза.

«Ну что же вы, – сказал режиссер. – Садитесь».

Я послушалась. Между нами лежала пачка российских сигарет «Собрание», два айфона и стоял неполный бокал вина с прозрачным отпечатком губ.

«Меня зовут Игорь. А вас?»

Он смотрел на меня с интересом, но чуть насмешливо.

«Саша».

«Ну, расскажите о себе», – сказал Игорь и всем телом откинулся к стене.

«Раньше я работала в кино ассистентом продюсера в документальном фильме, чем я там только не занималась: пыталась организовать фанатскую встречу Берты Мюллер с безумными российскими художниками, чтобы они согласились с нами работать; искала локации в местах, где никогда раньше не была; умоляла героя дать разрешение на съемку, после того, как ему в переписке показалось, что мы не верим в его способности энергопрактика, и он передумал; держала пять часов подряд палку с микрофоном на морозе. Единственное, что я не делала – не приносила никому…»

«Пользы?»

Я смутилась.

«Кофе».

«Это все ужасно скучно, – сказал Игорь. – Чудооооовищно скучно. – и зевнул, как выспавшийся кот. – Почему вы такая скучная, Саша?»

Этот вопрос срезонировал во мне, как удар гонга. Приглашение на битву. Перчатка в лицо. Я считала себя какой угодно, может быть, не всегда умной или образованной, но скучной я не была. С какой стати он так говорит?

«Ну, вот вы работали в кино, да? – Игорь произнес последнее слово почти жеманно. – Вы молодец. Но мне-то что с этого?»

«Вы вроде помощника продюсера искали?» – спросила я.

«Ну дааа, – его голос ушел вниз, – но понимаете, ваш опыт, ну вот что он мне даст? Я хочу узнать вас получше, – он сделал паузу, – как человека, а не вот это все. Вы мне про свои травмы расскажите. Я хочу узнать, что у вас за душой».

Мне захотелось обернуться, чтобы попросить у кого-нибудь правильный ответ на этот вопрос. Игорь постучал пачкой по столу, из нее выпала сигарета, он закурил.

«Нуууу, депрессия была как-то».

Я соврала. Депрессия была в зените. Думаю, ее можно было увидеть отовсюду.

«Мммм, депрессия… – покачал головой Игорь. – Ну хоть что-то… А еще что-то у вас есть такое? Может быть, вас мама не любила? Может быть, над вами надругались в детстве?»

«Не было такого», – тихо ответила я и отпила вина.

Режиссер поджался и наклонился прямо к моему лицу. При низком свете лампы его взгляд стал безумным.

«Я не понимаю, почему я должен брать вас на работу, если вы такая скучная. А вы скучная. В вас ничего нет».

Игорь смотрел на меня, как на уцененную игрушку в магазине, с интересом и искренним сочувствием. Мол, вот симпатичный заяц, но с оторванным ухом. Стоит ли покупать?

Я посмотрела на него и на секунду подумала – вдруг я и правда скучная. Захотелось разозлиться и доказать обратное, но его лицо говорило, что он уже все про меня решил.

Не покупать.

Под столом я ногтем нащупала заусенец на безымянном пальце. Слова Игоря обожгли меня своей несправедливостью. Я ухватилась за кусочек большим и указательным и потянула. Заусенец оторвался. Я на секунду почувствовала облегчение, но потом меня охватила паника. Если я сейчас не докажу ему обратное, я уже ничего не добьюсь, так и буду клеить видео про стратегический менеджмент. Чем еще заниматься, кроме кино? Когда мне снова выпадет возможность поработать с гениальным режиссером? Я уже списалась с парой человек, и все сказали, что быть в его команде – это честь.

Игорь изменился в лице и улыбнулся. «Ну что вы молчите?» – нежно спросил он.

«Да я просто очень хочу работать в кино».

«Ну сделайте тогда что-нибудь. Докажите мне, что вы не скучная».

«Например, что?»

Я рассматривала узоры и дырки от сигарет на деревянном столе.

«Расстегните лифчик».

В этот момент любая девушка, имеющая хотя быть чуть-чуть самоуважения, послала бы гениального режиссера куда подальше. Потом рассказала бы подружкам байку, какие бывают на свете мудаки.

Но не я. Глядя на гениального режиссера, уцененный заяц с оторванным ухом решил идти до конца. «Моя жизнь в моих руках», подумала я и левой рукой залезла себе под свитер.

«Не надо», – услышала я голос Ани сзади.

«Ну вот зачем вы притворялись скучной, Саша?» – спросил Игорь.

Его лицо посветлело, во взгляде засквозило понимание. Игорь был и гадалкой, и режиссером, и, наверное, немножечко маньяком. Он уже снял с меня не только свитер, но и кожу. Я просматривалась насквозь. Протяни он руку через стол, чтобы коснуться меня, она прошла бы, как тупой нож сквозь сливочное масло.

Ужасно хотелось пить. Я пошла в туалет, открыла кран и пила воду, как кошка. Посмотрела на себя в зеркало, обычную, скучную, да еще и с депрессией, зачем я вообще ее упомянула?

Тебе же сказали – ничему не удивляться. Тебя предупреждали, что будет непросто, вот он и задает вопросы, чтобы работать с таким же необычным, как он сам.

Держась руками за ободок унитаза, я заключила с собой сделку. Когда будет закрываться метро, я поеду домой. А до этого будь что будет.

Я вернулась к столу в момент беседы об актерах, которых собирались нанимать в какой-то проект. Игоря как будто бы подменили. Он смотрел на меня как на обычного человека, даже с какой-то легкой симпатией, будто ему стало интересно узнать меня поближе. Когда он обращался к Ане, его лицо менялось, они спорили, стоит ли звать известного актера М. на пробы, ведь предыдущие он уже провалил.

«…на кой черт он нужен, у него лицо деревянное… Скажите, Саша, вы не хотите поесть?»

После работы я не ужинала, поэтому утвердительно кивнула.

«Я чертовски голоден, – сказал Игорь. – Пойдемте, съедим по сосиске!»

Пока что ничего настораживающего не происходило. Мы оделись и втроем вышли на улицу. Резко подуло в шею, в висках загудело. Игорь шел впереди и улыбался, как счастливый ребенок. По Курфюрстендамм ехали редкие машины, и он все время оборачивался на нас, мол, идите быстрее. Страх и стеснение отступили, теперь стало просто интересно, что будет дальше.

«Знаю здесь прекрасное место», – сказал Игорь и ускорил шаг, переходя шесть полос наискосок.

Мимо пролетела машина.

«Аккуратнее, девочки!» – заорал он нам с другой стороны улицы.

Мы с Аней взялись за руки и тоже перебежали на его сторону.

«Пойдемте, мои хорошие, я вас сейчас угощу, – говорил он, хлопая себя по карманам, видимо, в поиске сигарет. – Пойдемте».

Мы подошли к закусочной с сосисками. Свет внутри был приглушен, как будто бы она вот-вот должна закрыться. Тетушка за прилавком, глядя на нас, постучала рукой по невидимым часам на запястье и нахмурила брови. Игорь наклонился к стойке и начал что-то быстро говорить по-немецки, и, слушая его, судя по всему, убедительную речь, она улыбнулась.

В такие закусочные обычно заходят только любопытные туристы, прочитавшие о культовости карривурста, и пьяненькие уставшие местные вроде нас. Игорь развернулся и принес две лодочки с нарезанными сосисками, плавающими в кетчупе. Как будто из-под полы он достал бутылку «Вдовы Клико» и три пластиковых стаканчика.

«Приятного аппетита, девочки», – сказал Игорь и разлил шампанское. Пузырьки взвивались вверх, как салют. Через ребристую матовую стенку стаканчика мелькали руки режиссера, резво маневрирующего деревянной шпажкой.

«Ешьте!!!! – грохотал голос Игоря. – Пейте!!!»

«Вдова Клико» оказалась очень газированной, и салют достиг моей головы. Наконец я почувствовала свои мокрые ботинки и замерзающие пальцы. Поесть, наверное, было бы неплохо. Даже умно.

Игорь оторвался от еды и сказал мне: «Ешь. Так будет лучше».

Я оглянулась и только тогда поняла, что Ани за столом нет. Она стояла в углу и разговаривала по телефону, отражая рождественские огоньки и мерцая как голограмма. Продавщица забегаловки погасила свет на прилавке, намекая, что нам пора выметаться.

«Подождите, – сказал Игорь женщине. – Водки нам».

«О нет, – подумала я. – Водка – это абсолютно точный, неминуемый пиздец».

В закусочной повсюду были зеркала. Мы словно оказались на еще одной съемочной площадке, и Игорь управлял происходящим согласно сценарию. Может быть, это реалити-шоу, и за стеклами, как в детективных сериалах, сидят люди, наблюдающие за нами. Женщина за прилавком – ведущая. Аня – второй режиссер. А я – хер знает, кто я. Вряд ли это все затевается ради меня. Скорее, для удовольствия режиссера.

Продавщица улыбнулась нам, как гадалка из моего воображения. Она все знала – про Игоря и про меня, про Аню, про этот вечер, про мое жгучее желание найти работу в кино и про то, как устроен мир. Она посмотрела на Игоря и твердо сказала: «Я закрываюсь».

Но достала три пластиковых стопки.

У Игоря зазвонил телефон.

«Закусывай», – приказал он и отвернулся. Я взяла стопку и пошла в уборную. Перед тем, как закрыть дверь, я услышала вопль продавщицы: «Имей совесть не блевать там!»

Я выплеснула водку в унитаз, и она слилась с водой из бачка так органично, как будто сама была оттуда.

Я бы и себя смыла в унитаз, потому что там мне самое место.

Не знаю, была ли я когда-нибудь такой пьяной и безумной одновременно, как в этот вечер. Самым мудрым было бы поехать домой и лечь спать. Я достала телефон. 00:12.

«Выливать ее было необязательно», – спокойно сказал Игорь и расплатился.

Продавщица погасила свет еще до того, как мы оттуда вышли. Холодный ветер снова ударил в лицо. Но если раньше порыв ветра мог бы меня отрезвить, то теперь он меня просто заморозил.

«Пойдем чаю попьем», – убедительно сказал режиссер.

Я знала, что чай меня не спасет, он только отсрочит тот ад, который ждет меня завтра. Ведь сегодня еще нужно было добраться домой, а завтра пойти на работу. Я отказалась и сказала, что чаю не хочу. Мне помогло бы снять ебучую мокрую обувь и лечь. И проспаться.

«Ну не откажешь же ты мне в чашке чая», – ласково сказал режиссер.

«Я далеко отсюда живу. Мне надо успеть на метро и домой».

«На метро-о, – протянул Игорь. – А как тебе такой вариант? Мы выпиваем по чашке чая, сниму тебе отдельный номер в своей гостинице, а утром ты поедешь домой».

Есть такой страшный момент между тем, когда тебе все еще интересно, что с тобой будет дальше, и тем, когда станет неинтересно вовсе.

Мы пьем чай. Я ночую в одиночестве. Утром еду домой. Вот коробочки для линз нет с собой, это облом, конечно.

«Ладно», – сказала я.

«Ну вот и прекрасно», – сказал Игорь и взмахом руки остановил такси.

Дверь такси.

Вежливый консьерж.

Большая деревянная лестница.

Четвертый этаж.

Бесконечно длинный коридор.

Дверь, еще одна дверь.

Туалет.

Казалось, что я вот-вот упаду. Увидела кровать и подумала, что я больше всего на свете хочу лечь, а еще что, наверное, Игорь снимет себе другой номер или пойдет в свой, он ведь пообещал, что так и сделает.

Я сняла носки и свитер.

Легла на кровать и закрыла глаза.

Наступила тишина. Я услышала шуршание, свет не погас.

Кажется, прошло какое-то время, может быть, секунд пять, может, больше.

Я открыла глаза и увидела Игоря, лежащего рядом со мной. Он был прикрыт простыней, в углу я заметила белые мужские трусы. Значит, дольше – костюм за пять секунд не снимешь.

Пиздец.

Я рывком подпрыгнула с кровати и стала искать вещи – ботинки на босу ногу, пальто на футболку. Игорь остался лежать на своей половине кровати. Его лицо масляно лоснилось при свете люстры. Он слегка приподнялся, прикрыв верхнюю часть тела простыней, и вальяжно спросил: «Саша, вы меня покидаете?»

Вот рюкзак.

«До свидания, Саша!» – услышала я вслед.

В салоне играла музыка, таксист отпивал из термоса на каждом светофоре. До меня донесся запах кофе. Я посмотрела в окно, чтобы понять, где мы, увидела Потсдамер-платц и откинулась на заднее сиденье. Только не закрывать глаза.

Нажала на кнопку, чтобы открыть окно, в лицо ударил ветер. Кажется, я плакала. Таксист заботливо спросил, собираюсь ли я блевать. Разве что от самой себя, подумала я, и помотала головой.

Телефон завибрировал от сообщений. Это была Аня.

«Ты в порядке? Ты доехала до дома?»

Таксист высадил меня у дома Питера, и я спряталась под козырек. Я так уверенно сюда ехала, что забыла, что у меня нет ключей от двери в подъезд, только от квартиры. Он жил на втором этаже, я оглянулась в поиске снега на машинах, припаркованных на улице, чтобы слепить снежок и добросить до окна. Пока я загребала снег ладонью, дверь скрипнула. Каким-то чудом, в час или два ночи, из подъезда кто-то вышел.

Открыла дверь в квартиру. Темно.

Может быть, спит, подумала я. Наконец-то скинула мокрые ботинки, ноги окончательно задеревенели. Сняла линзы. Умылась. Дошла до его кровати.

Она оказалась заправлена. Именно в эту ночь, наверное, единственную в году, он не ночевал дома. Я позвонила ему раза три, но он не взял трубку. И я заплакала еще горше.

Почему я не осталась у него в квартире и зачем я пошла в мокрых ботинках домой, я не знаю. У меня было так много вопросов к себе после этой ночи. Все, что я помню, это как я еще раз разулась, теперь уже у себя дома, и легла на кровать в одежде.

Мне снилось, как я бегу в мокрых ботинках вниз по деревянной лестнице гостиницы «Савой». Как я сижу на съемочной площадке рядом с фигурой режиссера, потом меня уносят, как куклу, и оказывается, что я не второй режиссер, а реквизит. Я читаю свое имя в титрах. Возвращаюсь в гостиницу «Савой», чтобы спросить, не находила ли горничная мой свитер. На первом этаже нет света, улыбчивый портье куда-то исчез. Наверное, пьет чай с Игорем и говорит с ним об искусстве. Портье работает в гостинице не для денег, он пишет в берлинскую газету фельетоны и так собирает материал.

В воскресенье утром люди иногда просыпаются не от будильника, а от ощущения, что во рту кошки нассали, от мысли, что вчера перепили, что всю свою жизнь они живут неправильно, а как правильно – не знают, поэтому живут, как придется.

Я проснулась во вторник утром от зудения телефона.

«Ты где? – заорал Питер в трубку. – Ты дома?»

«Я дома».

«Ты вчера звонила восемь раз».

«Думала, что ты будешь дома, а тебя не было. Где ты был?»

«Я был… у Веры, она попросила переночевать с детьми. А ты где была?»

«Потом расскажу», – ответила я.

Я пошла в душ и думала, что провалила интервью с режиссером, и теперь все узнают, какая я идиотка. Мне нравился значок с Довлатовым, приколотый к оставленному в гостинице свитеру. Как же сильно болит голова, как будто кто-то стреляет по вискам из ружья. Меня теперь никуда не возьмут на работу.

Вспомнила, что Аня писала мне ночью, и ответила ей, что я дома и в порядке. Потом подумала еще чуть-чуть и добавила, что не уверена, что она захочет меня видеть, но я ее – да.

«Захочу. Ты мне очень понравилась. И Игорю тоже».

Я позвонила на работу и сказала, что заболела. Остаток дня я провела в кровати. Хотелось исчезнуть, провалиться на все три этажа вниз и остаться в подвале дома до тех пор, пока все не забудут, что случилось вчера ночью.

Вечером пришел Питер. Он долго колдовал над соусом из томатов и еще каких-то овощей, чудом выживших в моем холодильнике, сварил макароны, и только когда мы сели за стол, спросил, что произошло. Я ковыряла макаронину вилкой, не зная, с чего начать, но потом рассказала.

Мы молчали.

«А ты чего-то другого ожидала, когда ехала с ним?»

Я громко зарыдала и хотела остановиться, потому что вообще-то умею плакать в беззвучном режиме. Но беззвучно не получалось. Макароны с томатным соусом превратились в бело-красное полотно. Питер сидел под аркой гирлянды из разноцветных пятен и наблюдал, как мои рыдания вырастают в полноценную истерику.

Он встал и сказал: «Я набью ему морду».

Впервые в жизни мужчина сказал, что вступится за меня и набьет кому-то морду. Если бы в обычной ситуации я, может быть, слегка обрадовалась бы, – уу, мужчина, уу может меня защитить, – то тут мне стало страшно. Что Питер придет к режиссеру, а тот скажет ему что-то вроде: «Да она сама повела меня в эту закусочную и умоляла с ней чаю выпить. Жаловалась мне, что трахаешь ее плохо!»

Если он поверит ему, а не мне, хоть это и неправда, как я докажу обратное? Даже если я скажу Питеру, где живет Игорь, что произойдет потом? Поедет ли он туда восстанавливать справедливость или чтобы удостовериться, что его девушка не шлюха, а просто доверчивая идиотка, поверившая, что один великий режиссер снимет отдельную комнату в «Савое», чтобы она могла выспаться?

Я вытерла слезы, и кухня снова приобрела резкость.

«Не надо никуда идти, – сказала я. – Макароны стынут».

Каждый день следующей недели я вспоминала про то, что случилось в понедельник. В первый же выходной я пошла к терапевтке. Она спросила меня, как я провела эту неделю, я вцепилась рукой в красный шершавый подлокотник кресла, который поддерживал меня столько раз, и прожила этот вечер еще раз.

Стыд выжег во мне сострадание к себе самой. Чего я ожидала? Почему не ушла? Потому что хотела его обыграть, доказать, что я нескучная, неглупая, что я достойна работать в кино. Я даже не думала, что он захочет со мной переспать, я же не в актрисы нанимаюсь, а в помощницы, в прачки. Все, что я могла сказать, это «стыд», и что теперь меня никогда никуда не возьмут.

Терапевтка слушала меня и придвинула ко мне носовые платки.

Когда я скомкала четвертый, спросила:

«А почему вам должно быть стыдно? Это взрослый мужчина, который вас споил, зная, что он делает. Зная, что не соблюдет условия, на которые вы согласились. Почему стыдно должно быть вам?»

Потому что я девочка и должна быть умнее, наверное, ведь ничего другого от девочек не ждут.

Я вышла на улицу и наступила в слякоть. Снова промокли ботинки. Снова шел снег.

Среди моих друзей и знакомых, думала я, никто бы не попал в такую историю, поэтому я не знала, с кем можно про это поговорить. Кто-то скажет: «А чего ты ожидала?» – а кто-то, может быть, просто побудет рядом со мной так, что станет чуточку легче. Молчание, как и стыд, разъедали меня изнутри. Оставаться наедине с прошлым – еще больший ад, чем проходить через него заново. Я повторяла себе, что стыдно должно быть не мне, но эти слова оставались только словами, а до их принятия нужно было еще дорасти.

Я считала себя жертвой не конкретного режиссера, а неумения говорить «со мной так нельзя», когда ситуация выходит за рамки «можно». Это я верила, что этот шанс – последний, потому что сама себе так сказала. Это я сравнивала себя со сверстниками, которые в моем представлении уже всего добились. Это я отказалась прислушаться к себе, хотя знала, что, если голос внутри говорит что-то разумное, нужно идти за ним, а не наперекор ему.

Долистав до десятой страницы в Google, я выяснила, что мой опыт общения с режиссером не был уникальным.

Каждый пятый русскоязычный житель Берлина, которого я знала, работал над проектом, который никогда не случится. Тогда несколько знакомых девушек рассказали про то, как проходило собеседование у них, и когда я поняла, что я не одна, мне стало намного легче.

Имя Игоря долго обсуждали в берлинской прессе, восхищались им и одновременно сомневались в этичности его творческого подхода. И никто не обсуждал, как он нанимает себе новых сотрудников.

Власть, деньги и статус гения делают неуязвимым любого, особенно в культуре, где институт репутации ничего не стоит и где вся ответственность лежит на женщине. Любая, кто осмелится рассказать публично про свой опыт, рискует больше, чем тот, про кого она говорит. Ей не нужно осуждение и порицание еще и со стороны. Голос внутри нее справится сам, без помощников.

Два года спустя я пошла на вечеринку и познакомилась с девушкой, которая работала у Игоря. Я сказала, что как-то пробовалась к нему в помощницы, но не стала упоминать подробности. Девушка сказала, что слышала, была какая-то история, что девочка Саша устраивалась на работу к Игорю, и рассказала мне мою историю в третьем лице.

«Это же не про тебя?» – спросила девушка.

Это не про меня.

Это про всех нас.

Через полгода, в июле, Питер и я купили билеты в Амстердам на выходные. К тому времени наши отношения стали натянутыми, общение сухим, мы встречались то у него, то у меня дома, молча ужинали, ложились спать. Иногда я представляла себе жизнь без него – какой бы она была? Какой была бы я? Мы робко пытались поговорить о будущем, но оба знали, что не готовы к этому разговору, как будто оба понимали, что хотим разных вещей, что видим себя в разных местах. Поэтому, каждый раз, приближаясь к точке разлома, мы отходили от нее, опасаясь последствий. Вместо нежности я раздражалась, от поцелуев уворачивалась, и мне казалось, что я уже сейчас нахожусь в не в том месте. Я спрашивала себя, люблю ли я его, и ответ приходил положительный: да, вроде люблю. При попытках представить себе, что будет после Питера, и жизнь без него, все стихало, и я как будто бы погружалась в темную воду, без фонарика и акваланга.

Два дня в Амстердаме мы выходили в город через рынок, где пахло рыбой и сладкими пирожками, бросались в толпы таких же, как мы, туристов, вынырнув с центральных улиц, садились на арендованные велосипеды и обедали в парке, а вечером, когда мы возвращались домой, все стихало, и ни он, ни я, не находили, что сказать друг другу: ни за ужином, ни перед сном.

Вечером мы встретились с моим приятелем из Москвы Васей и пошли на пирс у дома выпить по пиву. Питер и Вася горячо спорили об искусстве, о том, стоит ли идти на выставку в Берлинский музей, Питер сетовал на то, как сложно найти ателье в Берлине. Я то прислушивалась к их разговору, то выпадала из него, как будто заходила в воду по щиколотку. Меня заботил другой вопрос – как сесть поудобнее на жестких досках. Сложить ноги по-турецки? Вытянуть их? Но тогда нужно сидеть с прямой спиной. Поджать по себя? Пока я крутилась, мой взгляд остановился на Питере, и внутри меня что-то щелкнуло. Вася замешкался, открывая новую бутылку, и все замолчали, кроме сверчков, стрекочущих у воды. Жестяная крышка отлетела от бутылки и ударилась об дерево.

То, от чего я бежала и чего боялась, настигло меня, пока я пыталась устроиться поудобнее. Удобно мне больше не будет.

Я сказала: «Пойдем, нам завтра рано вставать».

Но нам не нужно было рано вставать.

Нам нужно было расстаться.

Восемь часов в поезде Амстердам – Берлин мы провели в молчании. В окно бил горячий солнечный свет, поезд набирал скорость, проскакивая полустанки и большие города.

Сколько еще часов должно пройти после совместного отпуска, чтобы начать разговор о расставании было не очень по-мудацки? Столько часов, сколько я проведу наедине со своим решением, находясь с человеком в одном пространстве.

Я уговорила себя уснуть, только чтобы количество часов до расставания сократилось до нуля.

Все будет хорошо, сказала я.

Ты сможешь.

На кухне Питер допивал чай.

«Давай у нас будут не отношения, а секс без обязательств».

«Что-что у нас будет?» – переспросил меня внутренний голос.

Когда я знаю, что нужно делать, в 90% случаев дословное руководство появляется перед глазами бегущей строкой. Но я все равно выбираю другие 10% процентов, чтобы сделать все наоборот.

«То, что называется friends with benefits».

«Вот ты сучка малодушная», – возмутился голос.

Но менять что-то было уже поздно.

«Что ты сказала?» – спросил Питер, как можно аккуратнее отставляя чашку.

Только что я и мой мужчина завтракали, вернувшись из романтического путешествия, только что прошла половина лета, и я только что сказала самую большую глупость, которую когда-либо осмеливалась сказать.

Я не смогла вслух произнести – давай расстанемся. Вместо этого я услышала от себя: «Давай будем friends with benefits. Я больше не могу быть с тобой в отношениях. Мне кажется, что так будет лучше для тебя».

Когда меня бросали, мне говорили, утешая самих себя, что это никогда не бывает красиво и никогда не бывает легко. Смелости, чтобы признаться, что это я хочу закончить отношения, мне не хватало. Что это я принимаю решение за нас обоих. Легче было бы представить, что это какая-то трусливая девка сидит внутри меня и ничего не может сделать по-человечески, не может даже расстаться.

Питер сказал: «Окей, я понял».

Тишина.

«Хотя нет, я все-таки не понял, – сказал Питер, – почему так будет лучше для меня?»

«Для нас?»

«Ну я знаю, что будет лучше для меня. Хорошо для меня – это быть с тобой вместе».

Я молчала.

«Я все равно не понял».

«Просто я так больше не могу».

Но как именно, я пояснить не смогла.

Следующий час мы плакали и обнимались на заправленной кровати. Я говорила какие-то глупости, в которые сама не верила, и что я не хочу, чтобы ему было больно. Я просила о расставании, как механика просят отключить аттракцион свободного падения. Проще было бы, если бы Питер сам меня бросил, но, как я знала, так это не работает.

Аттракцион свободного падения отключили.

Питер зашнуровал ботинки, сказал «Всего доброго» и закрыл за собой дверь.

Через пару недель после нашей поездки я получила письмо от Питера, где он говорил, что из нас получилась бы отличная семья и что такой любви, как у нас, уже не будет. Он думал, что это решение далось мне легко, и спрашивал, как мне вообще пришло в голову с ним расстаться. «Все будет хорошо, – читала я, – все наладится».

Я не знала, отвечать ли, что мы ни разу серьезно не планировали совместное будущее, не говорили о семье, замалчивали трудности и что мы любим друг друга, как троечники, не стараясь и не прилагая к этому усилий.

Говорить ли, что это акт отчаяния, чтобы сделать хоть что-то и вспомнить, какой я была до встречи с ним?

Я не смогла подобрать правильных слов, поэтому не стала ничего отвечать.

Впервые за полтора года я оказалась одна, теперь не на ночь, не на две, у моего одиночества была открытая дата. Вместо Питера теперь в квартире поселилась моя копия, я назвала ее Анжелика, как когда-то выдуманную в детстве сестру. Каждую ночь она шептала мне: «Позвони ему». Я сдерживалась. Голос внутри, убедивший меня в правильности моего решения, затих, как будто его никогда не было. Я знала, что нам нужно расстаться, но не могла объяснить себе, почему. Мне казалось, что без Питера мне будет лучше, ему будет лучше, что я делаю это для общего блага. Что я невыносима и что он устал от моего кислого, заплаканного лица. Наши отношения были бессмысленны, но не потому, что я его не любила, а потому, что я не видела будущего, о котором мы даже ни разу не говорили. Одиночество излечит меня, освободит его, я в этом была уверена. Я просто хотела как лучше.

Чем я хуже себя чувствовала, тем успешнее я это скрывала. Анжелика и я договорились, что, несмотря на любые внутренние пертурбации, я буду ходить в душ, умеренно краситься, не злоупотреблять алкоголем и не выпиливаться. Для меня любой договор имеет абсолютную силу, поэтому та часть меня, которая ходила на работу и зарабатывала деньги, и другая часть, которая покупала авиабилеты в соседние страны, угощала всех на вечеринках вином и выла после работы лежа в кровати, поставили под ним свои одинаковые подписи. «Молодцы, девочки», – сказала я и убрала эту бумажку в папку к счетам от стоматолога и за коммуналку.

Когда я мыла руки или одевалась, то в зеркалах видела то себя, Сашу, то тоже себя – Анжелику. Иногда из отражения на меня смотрела мама своими, точнее нашими, неглупыми глазами. Она говорила, что, когда я родилась, они были синими. Потом двадцать лет они оставались карими, а за эти весну и лето резко позеленели. В мою последнюю поездку мама сделала мне комплимент, что я, мол, расцвела, но сейчас я бы сказала, что глаза заболотились и покрылись тиной.

На опустевшей половине кровати, сооруженной за вечер из старых дверей и каркаса из «Икеи», теперь лежал мой ноутбук. В шкафу валялась пара его рубашек. В стаканчике над раковиной стояла его растрепанная зубная щетка. Я ходила кругами по своей маленькой квартире, в которой все было прибито или собрано им – крючки, полочки, кофейный столик из палеты, кровать из дверей. Мой комфорт дома держался на нем, как Земля на плечах атланта. И пока его рубашки, щетка и кровать были здесь, мир сохранял равновесие.

Я погрузилась в черную воду, и возможность позвонить Питеру давала мне возможность выплыть наружу и перехватить дыхание. Я не была готова к одиночеству, не умела плавать и забыла, как это – жить одной. Мне казалось, что без Питера будет лучше, но с ним мне было плохо, а без него просто невыносимо. Одиночество заполнило мою однокомнатную квартиру и отравляло меня, как бытовой газ. Как и в самом начале моего переезда, жить одной снова стало испытанием. Тридцать восемь квадратных метров с высокими потолками, с лепниной, закрашенной предыдущими жильцами, скрипучим дощатым полом и кучей маленьких углов и выступов, делавших мою комнату не прямоугольной, а причудливо трапециевидной, – я насчитала шесть углов вместо четырех, – рассказывали про меня лучше, чем я сама.

Кухонная утварь – ложки, чашки и сувениры, привезенные друзьями, лежали вперемешку с крупами и банками из-под чая и кофе. Шкафами и рабочей поверхностью я так и не обзавелась, я редко готовила, но когда все-таки делала что-то серьезнее бутербродов, резала продукты то на стиральной машине, то на маленьком холодильнике. Моя огромная кровать, теперь опустевшая, собирала вещи, которые я не собиралась носить, и книги, которые я не могла прочитать. Кофейный столик никогда не использовался по назначению, и когда я изредка сидела за ним, то клала на него ноги. Мне нравилась эта квартира так, как иногда нравилось мое отражение в зеркале, но чтобы ее обжить, нужно было полюбить ее пo-настоящему, захотеть о ней позаботиться.

Мои соседи, как и я, тоже жили поодиночке. В заднем и боковом флигелях делали студии, куда жильцы сразу после возведения дома въезжали по одному. Если соседи из внешнего флигеля устраивали вечеринки и выводили своих детей во двор на редкое солнце, то моих соседей по подъезду как будто бы не существовало. Мы приходили домой с работы то утром, то вечером, задергивали шторы, включали свет и присоединялись к театру теней нашего двора-колодца.

Я читала, что нас, берлинцев, живущих по одному человеку в квартире, почти два миллиона. В списках самых счастливых городов Германии Берлин не попадает даже в первую пятерку, зато считается самым одиноким. Многие говорят, что Берлин дает свободу быть собой, что он принимает тебя любым, но делает это поверхностно, на вечеринках и на улицах, предлагая одноразовые развлечения и знакомства. Мои подруги, живущие в городе, где больше всего ценится аутентичность, жаловались, что не могут найти партнера, но в профиле приложения для онлайн-знакомств ни за что не стали бы писать, что хотят отношений. В Берлине можно признаться в чем угодно, кроме нужды в другом человеке, это дурной тон, табу. Говорить об этом – все равно что обсуждать алкоголизм, зарплату или симпатии к немодным политическим партиям. Берлинцы жалуются друг другу на одноразовый секс, неотвеченные сообщения и неоправданные ожидания, убеждая себя, что у них нет никаких ожиданий, и молчат о самом главном, когда адресат их исповеди сидит перед ними на свидании.

В Берлине хотели даже ввести должность уполномоченного по одиночеству, как в Великобритании, но потом передумали. В статье Tagesspiegel одной из главных проблем решения одиночества назвали неумение в нем признаваться. «Самое сложное – найти этих одиноких, – сказала фрау Гот, одна из создательниц горячей линии для одиночества. – Они изолированно сидят по своим квартирам. Они нигде не активны. Как их найти?»

Остаток лета я вела себя тихо, умеренно задаваясь экзистенциальными вопросами. На отсутствие работы тоже не жаловалась. Пять дней в неделю, иногда шесть, я нарезала видеоклипы для корпораций, накладывала субтитры и отправляла заказчику. Платили немного, но мне хватало, чтобы не проваливаться в долги больше, чем на двадцать евро до зарплаты. В офис я ездила на велосипеде, выходила пораньше, чтобы поймать момент между тем, как солнце уже вышло, но еще не успело нагреть город, и постоянно пела – то попсу, то «Аквариум», то группу «Секрет» с самой первой кассеты, подаренной мне родителями. Я замечала, что поющих велосипедистов довольно много, – те, что посмелее, продолжали петь даже на светофорах, но я замолкала, как только останавливалась, боялась, что меня кто-то услышит. Пение всегда было чем-то интимным, но исцеляющим. На домашних вечеринках, в кругу близких друзей мы очень много пели, когда хотелось поговорить о важном, но чужими словами. Европейские друзья, забредающие в гости, удивлялись тому, как, натанцевавшись, мы рассаживаемся по углам и начинаем тянуть на остром, щипящем языке что-то меланхоличное, грустное, светлое. В этот момент мы не говорили, а так выражали, что нужны друг другу.

В моей жизни появилось множество новых знакомых, в основном из компании Питера. На удивление, после расставания я стала видеться с ними чаще. Кто-то из них, например, молодая русско-немецкая пара, Наталья и Грег, в этом году выставлялись на Венецианской биеннале, а у смешливого рыжего Сергея Латышева Цюрихский государственный музей недавно купил работы для постоянной коллекции. Среди художников были и работяги, покидающие ателье только по ночам, когда из него уходит свет, например, Михаель, вечно уставший, но очень талантливый парень; и весельчаки со скользящим взглядом, не пропускающие ни одной вечеринки, как Леша Ставицкий, чьи работы можно было найти в основных галереях на Август-штрассе. Кроме художников, там тусовались искусствоведы и кураторы, помогающие выставляться и писать тексты, парочка русскоязычных журналистов из немецких газет, дизайнеры, музыканты – почему-то у них всех были очень красивые глаза, – и я.

Каждый раз, когда мы встречались, мне казалось, что я оператор-документалист, и следовала за ними, как невидимка. Я пила с ними копеечное вино, ходила на выставки и квартирники, старалась красиво по-берлински одеваться. По-берлински – это так, чтобы не было видно приложенных усилий: взять одежду потемнее, желательно совсем черную, нарочито мятое не возбраняется, винтаж приветствуется. Я даже начала краситься, чего никогда не делала, потратила час, решая, купить ли мне желтую подводку, наконец, спросила себя, что меня останавливает, и пошла с ней на кассу. Мне не то чтобы хотелось быть замеченной другими, но хотелось избавиться от себя прежней и узнать себя в чем-то новом.

Я не интересовалась современным искусством, не разбиралась в галереях, но знала, где находятся самые модные из них, не знала имен, которые упоминали мои новые приятели, и не всегда даже помнила имена самих приятелей. До встречи с ними я сделала пару попыток прочитать несколько философских книг и листала альбомы по искусствоведению, но объяснить, почему одна картина хорошая, а другая нет, я не могла, и чувствовала себя как в школе, когда нужно было отличить Фета от Тютчева. Вместо факультета изящных искусств я закончила шарагу и сейчас работала не арт-дилером на фрилансе, а монтажером в компании с четкой иерархией. Полубогемный мир и его обитатели завораживали меня своей свободой, легкостью, образом жизни. Мы были очень разными, но что-то общее у нас находилось – вечное студенческое безденежье, молодость и один язык, на котором можно смеяться. Меня интересовали люди, и я пыталась занять ими пустоту, образовавшуюся на другой половине кровати.

У меня появилась привычка проезжать мимо окон Питера, чтобы посмотреть, горит ли свет в его квартире. Мне казалось, что если свет есть, это значит, что мир сохраняет равновесие. За те пару секунд, что я, проезжая мимо, смотрела в его окно, я заряжалась мыслью о том, что все будет глупо, наивно хорошо. Что я научусь жить без него, что смогу совладать с «неправильной» собой в одной квартире. Что мы не наделаем глупостей, ведь мы подписали договор.

На то, чтобы отточить любое мастерство, уходит около 10 000 часов, и главным было – не сорваться.

Но я сорвалась.

С конца лета вечеринки начали проходить все реже. В один вечер я сидела в баре с художниками и начала вслушиваться в их разговоры. Разница между ними и мной стала такой явной и невыносимой, что я решила поехать домой пораньше. Перед выходом я заглянула в уборную, увидела себя в зеркале – неподходящую, уставшую, несвободную – и едва сдержалась, чтобы не врезать своему отражению. Я намылила руки и поняла, что сейчас хочу стать счастливой, стать ей в одиночестве, сделать это самой, как я сделала все остальное. Можно, пожалуйста, ни в ком не нуждаться, ни в человеческом тепле, ни в общении, быть достаточной для себя самой? Казалось, что это такая же техническая задача, как устроиться на работу или снять квартиру, просверлить стену для полочек или отдать велосипед в ремонт.

По дороге домой руки направили руль в сторону улицы, где жил Питер. Я повернула на светофоре, сбавила скорость и посмотрела на его окна. Свет не горел. Мир как будто бы покачнулся. Может быть, от вина, может быть, от того, что он уже и так давно находился в непокое. Еще ни разу я не останавливалась около его дома. Но сейчас я слезла с велосипеда, перешла дорогу и подергала ручку двери. Закрыто. Здесь нет домофонов и номеров квартир, есть только фамилии и звонки прямо в квартиру. Все было на месте. Я дернула ручку еще раз. Иррационально мне хотелось что-то сделать, чтобы свет появился и чтобы все стало как раньше. Я вернулась к велосипеду и пристегнула его к знаку «Парковка запрещена». Пока я крутила цифры на замке, меня осенило.

Питер тоже жил в доме из старого фонда, но, чтобы редкого солнечного света было больше, двор разделили между двумя соседними зданиями. Поэтому я подошла к двери другого подъезда и вместо того, чтобы дернуть ручку, просто толкнула ее. Недовольно скрипя, она поддалась и пустила меня внутрь.

Двор был замкнут дугой продуваемых, холодных пятиэтажных домов со скрипучим полом и высоченными потолками. Почти нигде не горел свет, как будто бы все жители дома вымерли или уже спали. Удивительно, что в трех домах никто не слушал музыку, не спорил на кухне, не занимался любовью. Как будто бы все ушли и оставили меня с моим отчаянием наедине.

Правда, я кое-что не учла. Каждый дом имел свой деревянный забор, ограждающий его от соседнего. Я почувствовала себя лошадкой из рассказа Курта Воннегута, которая вместо участия в гонках перепрыгнула через забор и попыталась убежать. Забор был примерно с меня ростом.

Наверное, сказала я себе, для меня нет ничего невозможного. Я стала карабкаться на забор, так же, как когда в последний раз убегала с уроков и меня поймала классная руководительница. Забор заныл, заскрипел и ловко поцарапал меня через тонкие колготки.

Я выругалась и решила взять его как крепость, с разбега. Забор встретил меня глухим вздохом и отозвался болью в локте. Но даже это меня не остановило. На втором подбеге открылось окно над забором, и мне пришлось затормозить.

Это была соседка Питера, которую я разбудила. Она спросила, кто это. Я представилась. Она сказала: «Ну понятно», и позвала меня зайти внутрь.

Конь не смог перепрыгнуть ебучий забор.

Пока я поднималась по лестнице в его подъезд, я услышала, как открылась дверь. Питер стоял в халате, заспанный и взъерошенный, и первое, что он спросил – все ли у меня нормально. Ну да, нормально, ответила я. Разве не видно?

Мы обнялись.

Он постелил мне на диване.

Утром он вежливо не стал задавать мне вопросов. Вместо этого Питер сделал кофе и пожарил яичницу. Я давно так вкусно не ела и давно так не высыпалась.

«Ну пока?» – неуверенно сказала я, держась за ручку двери.

«До скорого», – ответил он и улыбнулся.

Почувствовав колебания в моей уверенности с ним расстаться, Питер позвонил мне сам. Сначала один раз, потом второй. Иногда он звонил трезвым, иногда не очень. В основном рассказывал мне про работу, что собирается поехать туда и еще вот туда. Я перестала ездить мимо его окон, записалась в спортивный зал и отлучила себя от общения с художниками. Богемная жизнь явно расшатывала мою психику.

Как-то раз он позвонил мне утром и сказал:

«Хочешь взять пару отгулов на работе? Йохан зовет меня помочь ему с ремонтом на ферме под Берлином. Там такая dacha. Поехали с нами, отдохнешь. Про отн… ситуацию нашу разговаривать не будем».

Выбор стоял непростой: хотелось сбежать из Берлина и из своей квартиры куда угодно, но не с кем угодно. И тем более не с Питером. Делить с ним одно замкнутое пространство в бранденбургской глуши ощущалось опасным. Я была не уверена, что смогу удержаться от чего-то, о чем я буду жалеть. Но мне ужасно хотелось понюхать костер. Погладить деревенских котов. Почитать книгу в гамаке, а если повезет, то и уснуть в нем. Мне хотелось иметь такой дачный домик, как у моих родителей, где я могла бы спрятаться от всех и от всего. Вряд ли я бы смогла заниматься огородом, выращивать яблоки и огурцы. Зато я могла бы не считать каждый день лета до его конца, как в детстве, а читать его, как интересную книгу, с удовольствием. Начать относиться к даче не как к неизбежной ссылке, а как к добровольному затворничеству.

В восемь лет дача сопровождалась обязательной отработкой этюдов на синтезаторе, но это терпимо, если рядом друзья – мы жевали вязкую черноплодную рябину, катались друг у друга на багажниках велосипедов, покупали мороженое «Ералаш» и ели землянику в лесу за шоссе. Дача находилась рядом со Звездным городком – он маленький, закрытый, и по духу, и по виду время в нем застыло. В кинотеатре каждое лето показывали только один фильм – «Ван Хельсинг», работало кафе-мороженое, а в универмаге стоял аквариум с настоящими рыбами. Бабушка неохотно отпускала меня в Звездный, но запретить не могла, только сразу посадить под домашний арест. Мы наслаждались дачной жизнью, умноженной на почти городскую, и жаловаться было не на что.

Все девяносто два дня лета шли циклами выходных – вечером у калитки тарахтела машина, значит, приехали родители. Все выходные мама умело бездельничала – загорала на скамейке у дома, мыла арбуз, читала книжку. Я немного завидовала ей, ведь ей было не нужно играть этюды на пианино, и она могла читать, что ей хочется, а не то, что задали в школе. Как-то раз она привезла с собой из Москвы воздушного змея, и мы пошли на главную аллею в Звездном его запускать.

На маме было белое длинное платье с розами. Она развернула змея, выправила его длинный шелестящий бумажный хвост и побежала, вытягивая его за собой. Пока она боролась с порывами ветра наверху, он по-собачьи трепал подол ее платья. Она дергала веревку, умело крутила руками, одновременно ускоряя шаг, и не давала змею даже шанса на снижение. Мама как будто приручала его. Я стояла в начале аллеи и не знала, что делать – бежать за ними или любоваться их схваткой издалека, тем, как мама достигает идеального сопротивления точными и плавными движениями, как сжимаются и распускаются от ветра розы на ее платье. Я запомнила ее еле заметную, озорную улыбку, счастье, о котором знает только она, в момент, когда ей никто не нужен.

В воскресенье вечером родители уезжали обратно в Москву. Отчим заводил мотор, зажигались красные габаритные огни, и, как только машина исчезала, я бежала в родительскую кровать, забиралась под одеяло и втягивала аромат маминых духов. Закрывая глаза, я представляла, как у меня тоже будет такое платье, как я накуплю себе змеев и тоже научусь их запускать. Такое счастье – когда вырасту. А сейчас спать.

Через год эту дачу мы продали, и мама сняла квартиру в Серебряном бору, пока в московской шел ремонт. Это был деревянный домик, который планировали снести. Нашими единственными соседями стали мамина приятельница и ее бульдог. С соседних участков не доносилось ни звука – справа стоял мрачный особняк за глухой каменной оградой, слева – кованая решетка, отделявшая нас от детского санатория. Наш дом окружали горбатые березки и редкие кусты, а дорогу от калитки до лестницы даже не прочертили – все вокруг было липким, мягким, по-осеннему пахло сыростью и мхом.

Эта квартира стала нашим домом на следующие два месяца, и я ужасно ее полюбила. По утрам бульдог выбегал с первого этажа и с упоением валялся в грязи. Просыпаясь утром, я придвигалась еще ближе к затухающей печке. Родители спали в одежде. По субботам я учила ненавистные уроки, пока мама делала что-то по нашему временному дому. Она заставляла меня зубрить текст про лягушку и тыкала перчаткой в учебник, чтобы я хоть что-то запомнила. «Зе фрог», – говорила мама, оттирая сковородку. «Бульдог», – вздыхала я и ждала, когда мука английским закончится и я смогу пойти играть с ним в грязи.

К нам постоянно приезжали гости – родительские друзья, их дети. Моими любимыми была семья с фамилией Грач, я высовывалась из окна, когда чувствовала урчание мотора за воротами, – несколько лет практики на даче, когда в пятницу вечером прислушиваешься к каждому шороху за калиткой, сделали свое дело, – и кричала на весь двор: «Грачи прилетели!». Их сын Дима и я со всей нашей девятилетней силой раскачивали березы, гнули молодые, оголившиеся деревья, бегали друг за другом, нарушая покой бульдога и местных птиц, примостившихся на скользких, влажных ветках.

Мама пригласила мою двоюродную сестру и ее однокурсников отпраздновать ее день рождения у нас, на природе. Приехало человек десять, девятнадцати-двадцатилетние, одетые во все самое дачное. Они жгли костер, жарили сосиски и запекали картошку, пили чай и коньяк, или что там еще пьют эти «взрослые», обнимались на садовых качелях, целовались в самых неосвещаемых местах, чтобы не дать лишнего повода для обсуждений, хохотали с моими родителями. Сейчас я им чуть-чуть завидую, этим девятнадцатилетним. Уставшие и счастливые, в прокопченной костром до нижнего белья одежде, возможно, немного пьяненькие, они возвращались обратно в город на троллейбусе, чтобы потом на «Полежаевской» нырнуть в пустые вагоны метро.

Дача вернулась в мою жизнь невовремя, лет в пятнадцать. А у меня в это время были вылазки на крышу моего дома, первые влюбленности в мальчиков, которые со временем слились в одно юное, безусое и любимое лицо, новые друзья, – у меня все только начиналось. Но мама отказалась от переговоров, и вот я вычеркиваю книгу за книгой из списка летнего чтения, отлыниваю от обязательных работ в парнике с огурцами и препираюсь с бабушкой от бессилия. Моим протестом стала пачка сигарет «Парламент». Тогда я читала «По эту сторону рая» Фицджеральда, и в его книгах все постоянно мучались и курили. Я выкурила пару сигарет и спрятала пачку под бытовкой. После дождя сигареты промокли, мой протест закончился. Теперь я воображала себя чеховской сестрой: «В Москву, в Москву», – и плакалась друзьям на скуку. Они же безжалостно присылали мне в аську совместные фотографии, в том числе одну с моей тогдашней зазнобой. Я недолго погоревала, и лето закончилось.

Теперь я уже почти как моя мама – пользуюсь хорошим парфюмом и читаю те книжки, какие мне захочется. Еще, так же, как и она, я научилась загадочно молчать и улыбаться, и Питер перестал меня спрашивать, когда я вернусь домой, еще задолго до нашего расставания.

Я отправила Питеру смс, что согласна. Взяла с собой свои самые непривлекательные вещи и книгу потолще. Питер сказал, что заедет за мной в девять. В 08:59 написал, что стоит внизу. Купил газету, пиво, малину – «Я не был уверен, что там что-то растет, и поэтому пусть будет такая, и вот еще резиновые галоши».

До фермы путь был извилистый. От Берлина километров пятьдесят на север, потом, не доезжая до городка в северном Бранденбурге, свернуть у какой-то развалины, повернуть налево, проехать поле, потом направо. Перестал ловить телефон. Самой оттуда не выбраться, подумала я. Колесо машины ухнуло в яму. Дороги здесь прямо как у нас на даче.

Сам домик выглядел так, будто последний раз здесь кто-то жил в прошлом веке. Я с интересом разглядывала артефакты – от старой счетной машинки до отсыревших книг по философии. Деревенских котов в дом не пускали, поэтому в унисон со скрипящим полом в стенах пищали мыши. На кухне я нашла сухую пачку сигарет. Мой приезд сюда – это уже саботаж моего протеста. «Я тебя люблю», «нам надо расстаться», но вот мы вместе приехали на дачу, я смотрю, как ты разводишь костер, варишь суп и ремонтируешь крышу.

Весь день Питер и Йохан работали: пилили доски, что-то сверлили, переговаривались друг с другом на диалекте, таскали какие-то тяжелые на первый взгляд предметы, волокли кучу строительного мусора, потом крутили самокрутки и с наслаждением их закуривали. Я проводила свой день в неге безделья. Ходила, пинала одуванчики, заигрывала с котами. Носила свой самый страшный свитер на тот случай, если останусь со своим вроде как бывшим возлюбленным наедине в непонятных обстоятельствах. Ела малину, вкусную, будто правда с куста. Во многое можно поверить, если себя в этом убедить. Единственное, чего я не понимала, – это люблю ли я его до сих пор или просто пользуюсь удобным случаем провести время вместе, без обязательств и без условий.

Вечером пошел ливень, и вместо костра на улице мы разожгли печку. Я придвинулась к ней поближе, как в Серебряном бору. В октябре здесь сыро, и эта сырость пробирает тебя насквозь, сколько свитеров ни надевай, все равно будешь чувствовать себя дураком. Они начали курить в доме. Скоро гостиная стала похожа на пустой, продымленный берлинский бар, откуда ушли все посетители. Йохан открыл вино, мы ели похлебку из чечевицы и грызли хлебцы.

Спустя две бутылки на троих я почувствовала, как шираз забился где-то в висках и лег на голову бетонной плитой. Решила, что настало время отправиться спать, пока еще могу идти. Это несложно, гораздо сложнее поднять голову и вскарабкаться вверх по лестнице. Мыши в стене тихонько про нас сплетничали, снаружи орали мокрые коты. Раздался глухой звук – Питер и Йохан открыли настойку и разговаривали о чем-то на швабском диалекте. Если в детстве меня отправляли спать наверх, потому что нечего подслушивать разговоры взрослых, то теперь я добровольно сдалась кровати в десять часов вечера. Да, дома ждет счет от стоматолога, а китайскую лапшу с прошлой недели давно пора выкинуть. Лето уже закончилось, список литературы прочитан на несколько лет вперед, никто не будет ждать, что я сдам презентацию до полуночи. Теперь все, чего я хочу, – это еще почитать эту книгу о нас и узнать, чем все закончится.

Где бы здесь еще купить малины, подумала я, снимая свитер. Бухнулась на матрас всем телом, не в состоянии раздеться, – во-первых, холодно, во-вторых, слишком много движений, – а к утру, как я знала по всем предыдущим дачам, станет еще холоднее. Я закрыла глаза и стала спрашивать себя, как понять, любишь ли ты еще человека или просто держишься за него как за несущую конструкцию своего умеренного счастья.

Умеренности мне точно не хватало. Я то ограждала себя от всего, то отчаянно наверстывала упущенное. Я выросла в среде, где человеческое тепло считалось редкостью, делиться которой нужно очень аккуратно, а здесь я попала в мир, где его раздавали просто так, буквально за красивые глаза. Мне хотелось тепла, но чужое брать было как будто бы нельзя, нужно генерировать свое. Но где его взять? Скоро зима, и снова все замрет и замерзнет, скоро снова полгода будет идти снег, и я останусь одна.

Одиночество как факт меня не страшило. Научиться жить с самой собой – вот это вызов. Я немного завидовала маме, мне казалось, что ей комфортно одной. У мамы есть талант – она умеет очень красиво и загадочно молчать. Это получается у нее настолько хорошо, что по ее непроницаемому лицу никогда не понятно, о чем она думает на самом деле.

Когда мы переехали из Серебряного бора обратно в Москву, ремонт в нашей новой квартире подходил к концу. Еще пару недель мы спали втроем на диване: бабушка, мама и я, а отчим спал на брезентовой раскладушке. Новая квартира находилась на той же лестничной клетке, что и старая, и мы отправлялись туда помечтать. Так несколько дней мы с мамой ходили валяться на матрасе среди банок с красками и представляли себе жизнь после ремонта. Тогда я с удивлением узнала, что взрослые, оказывается, тоже могут мечтать, но о чем еще мечтала моя мама, по-настоящему, представить мне было сложно.

Отчим хотел сына, я – вернуться в Серебряный бор, а мама молча воплощала наши мечты. Входили ли ее мечты в наш список, мы не знаем. Вскоре мама родила моего брата, купила дачный участок и много меня обнимала.

Когда я стала чуть старше, я поняла, что иногда можно прожить с человеком всю жизнь, но так и не узнать, о чем он мечтает. Я знала, что маме хотелось другие полки в кладовке. Что она любит фисташковое мороженое, кофе из турки и Средиземное море зимой. Но вот о чем она мечтает или чего хочет, я не представляла и не решалась спросить.

С возрастом я стала все больше походить на маму. Иногда я чувствовала, как она просыпалась во мне, – когда нужно было принять какое-то решение, я обращалась внутри себя то к маме, то к Монике Белуччи, представляя себе, как та или другая выйдут из ситуации или что они скажут. Из зеркала на меня смотрела мама в молодости, конечно, немного другая. Мама из зеркала не знала, как мне поступить, – она не уезжала из родного города, не думала заключить фиктивный брак и у нее не было проблем с одиночеством. Она умело справлялась с жизненными трудностями, но с моими трудностями, совсем другого толка, ничем не могла мне помочь.

Но и я не знала, о чем я мечтаю, хотя жила с собой всю жизнь. Хотела на дачу? Вот коты скребутся, можно лежать в деревянном шезлонге, есть сметану ложкой и колбасу без хлеба, и никто никогда ничего мне уже не скажет. О чем еще можно мечтать? О работе, ради которой захочется вылезать из кровати каждое утро, о возлюбленном, с которым из кровати не захочется вылезать совсем, о деньгах, чтобы можно было купить себе такую дачу и приезжать сюда, когда захочется. О том, чтобы просто хотелось просыпаться каждое утро, особенно зимнее, и жить каждый день, от минуты до минуты, а не ждать, когда он поскорее закончится. Мне казалось, мечтать нужно о чем-то великом, что принесет миру пользу, зря я, что ли, каждый раз задувала свечки на день рождения, желая себе и всем остальным, «чтобы все были живы и не было войны». Желать для себя как будто бы стыдно, как выиграть миллион в лотерею и потратить его весь на себя. Почему-то мне не приходило в голову, что, возможно, баланс счастья в мире начинается с одного человека, а потом распространяется на всех остальных. Сейчас я вытянула лотерейный билет на пару тысяч и лежу на даче, под печкой, греюсь ее теплом, а завтра поеду в Берлин и буду учиться вырабатывать свое собственное.

Сказала вслух, как будто прорепетировала, «Я тебя люблю», в воздух, пока никто не слышит.

«Спи давай, – сказал Питер, заходя в комнату. – Мне завтра вставать рано. Там все крыльцо подтопило».

Надо вызвать мастера по ремонту крыш. И посмотреть, как снять дачу на следующее лето в Бранденбурге.

Мы с отцом проводили взглядом полную маршрутку, уезжающую к Долгопрудненскому кладбищу. «Ты знаешь, куда там идти?» – спросила я. Он достал сигарету и ответил, что не знает, думал, что я знаю, а если нет, то почему сразу не предупредила. «Что мы будем делать, если не найдем?» – мысленно сказала я. «Найдем как-нибудь», – вслух произнес отец, выпуская дым.

Двадцать, да и десять лет назад от него исходил точно такой же запах – табака и умеренного древесного парфюма. Мама говорила, что отец любит выпендриваться, но она говорила это любя, указывая на то, что у отца есть вкус. «Не пей из термоса в транспорте, а то обольешься», – сказал он громко. Я ответила: «Не учи меня жить, пожалуйста, мне уже двадцать девять лет». – «А не двадцать восемь?» – спросил отец. «Нет, – улыбнулась я, – двадцать девять». Маршрутка резко затормозила, и я, конечно же, облилась.

Нашу остановку мы пропустили, и отцу пришлось пробираться к водителю, чтобы тот высадил нас на шоссе. Мы шли мимо огромных рекламных баннеров с фотографиями румяных молодых парней в военной форме. «Смотри какие», – сказал отец. Баннеры приглашали служить по контракту – «Своих не бросаем», «Выбор сильных», «Настоящая мужская работа».

На ходу отец журил меня, что я иду слишком быстро, и вообще, куда я тороплюсь? Ему постоянно звонили, он доставал телефон и, отставая от меня на пару шагов, что-то рассерженно объяснял. «Сегодня дали единственный выходной, так-то я работаю семь дней в неделю. Думаю на новую устроиться», – сказал отец и, не успев убрать телефон в карман, воскликнул: «Рита, сестренка моя, помнишь ее? Она написала номер участка и куда идти».

«Значит, направо», – сказал отец, а я спросила: «Это уже сейчас направо?»

«Теперь до моста, но разве это мост?» Повернуть с умывальника налево, потом до рябины. Как выглядит рябина? Пропустить три памятника – два черных и один темно-красный. Все плиты вокруг были либо черными, либо красными. Мы двинулись вглубь участка пятьдесят два. Я читала фамилии, выбитые на камне, и шагнула на кирпич рядом с чьей-то могилой. «Извините», – сказала я и увидела то, что мы искали.

Расстояние между оградами было совсем маленьким, и я позвала отца, чтобы он шел за мной. Он выбрал другой путь и, кажется, наступил в лужу. «Ну, привет», – сказала я и положила руку на решетку. Отец молча стоял рядом, не прикасаясь к ограде.

«А мы не виделись, наверное, сто лет», – вспомнила я, и глаза налились слезами. «На Жириновского похож», – коротко бросил отец. «Да ну, брось», – сказала я в защиту деда и осеклась: а может быть, он и прав. Просто я запомнила его другим.

На плите золотым сияли его фамилия, имя, отчество, год смерти и год рождения. Я не знала точно ни той, ни другой даты и надеялась их увидеть. Знала только, что он родился в августе, а умер в майские праздники, когда его жена уехала на дачу. Отец сказал, что в те дни он был в горах, и к нему в окно залетела птица. «Не то, что я суеверный, – он слегка смутился, – но вот так сложилось. Не знаю, почему я ни разу сюда не пришел. Не пускало меня что-то».

Я и сама не знала, почему ни разу не ездила. Но теперь, когда мы оба стояли перед дедом, я извинилась за то, что не навестила его раньше. Из могилы торчали три пучка красных пластиковых цветов, и они отражались в памятнике, как поцелуи на могиле Оскара Уайльда. «Помним. Любим. Скорбим». Все так и есть, подумала я. Надо было тоже принести цветы.

«Дед, если ты нас простил, то дай какой-нибудь знак, пожалуйста», – мысленно попросила я. Вокруг ничего не изменилось. Седой кудрявый дед в сиреневой рубашке смотрел на нас с фотографии своими темными глазами. «Пойдем, – сказал отец, – Мне тяжело тут стоять».

Спустя три зимы после поездки с Питером на дачу я стояла перед холодильным шкафом в супермаркете и рассматривала упаковку пудинга с карамелью. На крышке отпечатано: «Годен до 18.05». О, подумала я, пудинг уверен, что продержится до мая, а вот я не уверена. Надо быть как пудинг.

Кассирша резкими движениями пробивала продукты на следующие три дня: замороженная овощная смесь, авокадо, черный хлеб, сыр, рис, помидоры. Я смотрела на продукты и не понимала, как быстро складывать их в пакет, точно так же, как люди, подумав о дыхании, не сразу могут понять, как дышать. Очередь из угрюмых зимних лиц ждала, пока я вспомню, как дышать и двигать руками, и все смотрели на меня – мол, что она там копается. Кто-то громко цокнул языком. Неделю назад я сама нетерпеливо переступала с ноги на ногу, когда кассир не мог разобраться, как убрать из чека ветчину не по акции. Почему всё так долго, думала я, неужели нельзя быстрее?

До весны оставался еще целый месяц. Самый короткий, как будто ненастоящий – надо еще продержаться, еще потерпеть. В кармане позвякивал ключ – он ждал встречи с замком моей входной двери. Меня никто нигде не ждал. Я не знала, когда все это закончится, но, пока автобус вез меня три остановки, мне хотелось, чтобы все закончилось сейчас.

Я шла домой, держа в руках пакеты, и пластиковая ручка кусала меня за ладонь. Потеря смысла возникла как простуда и обессилила меня. Жаль, что нельзя лечь на тротуар. Жаль, что нужно идти дальше.

«Я больше не могу», – сказала я себе.

И что-то внутри меня сказало: «Можешь».

Ключ звякнул в двери.

Продукты оказались в холодильнике.

«Я больше не могу», – думала я, лежа на полу.

Можешь.

С поездки на дачу прошло года три.

После Питера я пережила новый опустошительный разрыв и не могла найти ему объяснения. Вместо того, чтобы научиться быть одной, как я и хотела после нашего расставания, я начала разрушать себя с новой силой, о которой даже не подозревала. Я заводила короткие романы, моментально влюблялась, ходила на свидания и возвращалась с них, неуемная и пустая, чтобы в следующий раз поступить точно так же. Как я могу доверять себе, если каждый раз себя предаю, думала я, и изобретала правила, которые мгновенно нарушала, – не идти, не встречаться, не влюбляться.

Вместо того, чтобы привести свою жизнь в порядок – сделать ремонт, скопить денег, – я спускала зарплату на авиабилеты в Париж, Будапешт, Рим, только бы не оставаться в берлинской квартире. Гуляя по очередному городу, я уверяла себя, что я здесь, чтобы что-то про себя понять, но, возвращаясь домой, привозила только небольшие долги до зарплаты и одинаковые пустые впечатления, наложенные друг на друга, как кадры в сломанном фотоаппарате. Тем не менее через пару недель после очередной поездки я уже думала, куда поехать дальше, и ставила себе очередной дедлайн. Где-то там, в другой стране, я живу, а здесь просто пережидаю время перед очередными выходными, где могу от себя потеряться.

За эти недели, проведенные в Берлине, я раз за разом поражалась тому, как мне с собой скучно, как невыносимо снова видеть свое тусклое лицо, свое тело, которое я отправляю на работу, и жить в одном из самых свободных городов мира. Мне хотелось разрушить себя до основания, хотя у меня для этого не было никаких причин.

Только переехав, я поняла, что у меня нет ни одной опоры в жизни. Я не знала, как себя утешить, полюбить, даже уважать, и спросить было не у кого. Мне казалось, что мои проблемы в эмиграции уникальны, что еще никто не сталкивался с таким опытом. Что люди рождаются с умением быть с собой наедине, что они знают, что такое взрослая жизнь, как относиться к себе по-человечески, как выстраивать близость, иначе почему об этом никто не говорит? Когда всем выдавали секретную инструкцию, как быть нормальным человеком, я либо засыпала не там, где должна была бы, либо летела в очередном самолете.

При этом я сменила две работы и наконец-то обналичила пять лет жизни в Берлине на бессрочный вид на жительство. Государство подарило мне право уезжать и возвращаться, увольняться, получать стипендию, если заново поступлю в институт, изобретать свою жизнь заново, как мне захочется. Впервые в карточке моего резиденства стоял номер параграфа, в котором число абзацев, начинающихся с «можно» стало больше, чем тех, что начинались с «нельзя».

Пока один государственный департамент дарил мне свободу, другой ее ограничивал. В городе ввели жесткий карантин, и берлинцев, раньше добровольно проводивших всю зиму в спячке, теперь принуждали оставаться дома – нельзя выпить кофе, сходить в спортзал, купить футболку и встретиться группой больше двух.

Карантин как будто бросил мне вызов – помнишь, три года назад ты хотела научиться жить в одиночестве? Все это время ты делала что угодно, но не давала себе побыть одной. Больше никаких первых свиданий, ни случайных, ни даже запланированных встреч. Единственный, кто ждет тебя дома, – это ты.

Я выходила на пустынные нойкёльнские улицы и мгновенно уставала от тяжести своего невеселого второго тела, подточенного скукой и одиночеством. Тела, которое раньше я могла оставить дома, уходя в ночь пятницы и возвращаясь к нему в понедельник под утро; которое могла убрать на антресоли, когда звала друзей в гости, и запечатать в вакуумный пакет, когда уезжала в другой город. А теперь я оказалась с собой семь дней в неделю, без выходных и отпуска, и мне пришлось признать, что никого кроме себя у меня нет.

Я записалась к новому психиатру, которого попросила научить меня жить без людей.

«Знаете, просто хочется научиться жить одной, не опираясь ни на кого, и чтобы самой от себя не было противно».

Психиатр выглядел мудрым, жилистым и слегка насмешливым, и, выслушав меня, рассказал притчу про рыцаря, который нарядился в железные доспехи, потом попал под дождь, доспехи заржавели, рыцарю пришлось их снимать, и он стал уязвимым.

«Вам кажется, что если вы будете одна, не привязываясь ни к кому, то вы будете в безопасности. Но безопасность – это иллюзия», – сказал он.

Я подумала, как хочу утопить психиатра в его кожаном кресле вместе с его прямолинейными сказками, – такая проницательность может быть опасной, когда работаешь психиатром в районе, где у каждого десятого есть диагноз, начинающийся с буквы «F».

«Можно мне рецепт на три месяца вперед, – попросила я. – Чтобы подольше вас не видеть».

«Штамп поставите внизу», – сказал психиатр, отдавая мне розовую бумажку.

Моя подруга Соня из Иркутска как-то раз сказала, что злым быть легко, а ты попробуй быть добрым. Быть себе опорой, когда нет сил, когда весь мир против тебя, когда хочется лечь и умереть, когда хочется послать весь мир к черту, когда упражнения на логарифмы приходится переписывать заново. Когда мальчик, которого ты полюбила, исчезает без звонка, и ты целый год тратишь на то, чтобы выяснить, почему он так поступил. Быть счастливым, когда вокруг тьма, – вот настоящая работа.

Я выросла в семье, где работа возводилась в культ. Женщины вели за собой семью, учились на вечернем, строили маленький бизнес и помогали мужьям. Женщины пропадали на работе, а дома, еще даже не переодевшись, женщины оттирали плиту, инспектировали грязь и молча уходили к себе в комнату. По выходным они мыли окна, собирали носки, готовили ужин и тихонько плакали, пока их никто не слышит, – то внучка ковер гуашью раскрасит, то последняя горсть дорогой маски для волос шлепнется на акриловый пол в ванной. Каждая из них близко подходила к краю, смотрела во тьму и отходила, пока не появится новая стрелка на колготках.

Когда я закончила институт, я знала, что пойду работать, а как иначе. Работа – это независимость. Работа – это признание. Пять с половиной лет я мучилась из-за того, что не могу сделать карьеру. Невозможность соответствовать ожиданиям обернулась для меня ловушкой. Берлин – как мой отец, появляющийся по воскресеньям: от него несет перегаром, и он разрешает мне все, умалчивая о цене, которую я за это заплачу. Берлин становится сочувственно равнодушным, как пассажир кольцевой электрички, глядящий на бездомных, на шумных подростков, на лающих собак, кричащих младенцев. Берлин принимает меня, но нехотя, и дает заслуженные подачки – вот тебе вид на жительство, вот однушка в Нойкёльне. Мой отец так швырял мне тысячу рублей, говоря, что мне от него нужны только деньги. Но если бы он хоть раз спросил меня, о чем я мечтаю, думаю, мой ответ бы его удивил.

Мой бывший возлюбленный упрекал меня в том, что я зациклена на бабках и шансах, а нужно быть зацикленной на любви и творчестве. Бабки и шансы – подтверждение внешнего признания, а любовь и творчество – внутреннего. Я обменяла пять лучших, как мне казалось, лет молодости на возможность жить и работать в самом свободном городе на земле. За эти пять лет я попробовала депрессию, созависимые отношения, антидепрессанты, психотерапию, серийный дейтинг, творчество и затворничество. Я не сделала карьеру, сменив две профессии – монтажера на маркетолога, и начала все с нуля. Я не сошла с ума, хотя оказалась ближе к краю, чем мои женщины, которые меня вырастили, и каждая из нас плакала, заметив эту стрелку на единственных чистых капроновых колготках.

Быть счастливым – самый неблагодарный фриланс, за который я когда-то бралась в жизни. Заказчик – та еще дрянь, техническое задание неясное, сроки бесконечные, дедлайн каждый день, каждый час, каждую минуту. Оплата – примерно никогда, но парадоксальным образом платят всегда в срок, ровно когда ты вот-вот залезешь в овердрафт. Возможно, быть счастливым – это самая важная работа, от которой мы постоянно отлыниваем. Но это единственная работа, с которой нас никогда не уволят.

В Берлине, откуда целый год почти невозможно было улететь, открыли новый аэропорт. По самому туристическому маршруту пустили ветку метро. Но еще никогда на моей памяти в городе не было так тихо.

В поездах пассажиры рассаживались в шахматном порядке. Владельцы кафе изредка пускали постоянных клиентов по одному внутрь погреться. Продавцы в круглосуточных магазинах поднимали ставни настолько, чтобы посетитель мог пройти под ними, согнувшись. Раньше они смотрели футбол, теперь следят за камерами наружного наблюдения – если мимо идет полицейский, магазин закрывается на несколько минут с покупателями внутри. Это никого не возмущало. Все хотели, чтобы лавка, отпускающая пиво в долг, продержалась как можно дольше.

В середине февраля на Берлин рухнул снегопад. Из мерзлявого серого подростка он превратился в спящую красавицу, раскачивающуюся в стеклянной колыбели. За ночь каналы покрылись коркой льда, и в нем случайно замерз лебедь. Берлинцы осторожно ходили вокруг, делали фотографии места смерти, огороженного желто-черной лентой, выкладывали в соцсети и молча шли дальше по своим делам. На прогулке я насчитала несколько снеговиков, и на стеклах машин рассматривала сердечки, признания в любви и обещания, что все наладится. Казалось, что я живу на необитаемом снежном острове и ко мне в руки попал ящик с письмами с большой земли.

Я все думала – какими мы выйдем из дома, когда оплатим счета за отопление, победим авитаминоз и скуку? Рискнем ли сесть рядом с незнакомцем в автобусе, перестанем ли отворачивать лицо, когда кто-то идет нам навстречу? Захочется ли нам снова сходить в прокуренный нойкёльнский бар? Как мы проверим, что не разучились любви и что нам не стало слишком уютно в своем одиночестве?

В последнее воскресенье февраля неожиданно появилось солнце, яростное и жгучее, как желание весны. Почему-то я всегда жду начала весны и никогда не жду ее конца.

Мне написала моя приятельница Саша, живущая неподалеку. Я вышла из дома и наступила на мокрый черный асфальт. Машины, припаркованные у дороги, стояли чистые, снег растаял, будто и не выпадал вчера.

С Сашей мы встретились тепло, но обниматься не стали, соблюдая формальные ковидные ограничения. В Берлине по-прежнему ничего было нельзя, но в солнечную погоду как будто бы можно. Как и положено в воскресенье, мы гуляли не спеша, загорали на мартовском солнце, пили кофе и дышали на пальцы, чтобы их согреть. Сетовали на общественный транспорт и погоду. Врезались в хаотичные потоки людей, проходящих вдоль канала. Кто-то уже надел шорты. Кто-то все еще кутался в пуховик.

Саша предложила спуститься с насыпи набережной к воде и посидеть на солнце.

«На что сядем?» – спросила я.

«На корты, – ответила Саша. – Земля все-таки холодная».

В прошлой жизни, то есть до ковида и двух карантинов, мы были скорее хорошими, но не близкими приятельницами. Пересекались на днях рождения и квартирниках, пикниках в парке Хазенхайде и баре «Отец», где по выходным, да и даже по будням, собирались приятели Питера, художники, в основном думающие по-русски, но отлично говорившие и на немецком. Как-то раз я пришла к Саше обмениваться книжками. Я хотела поболтать минут двадцать, но ушла только три часа спустя.

Пока она разливала чай, я думала, как спросить ее, чем она занимается, но постеснялась – в Берлине такое спрашивать не принято. Саша работала инженером на железных дорогах и проектировала новые линии. Наверное, подумала я, она очень устойчивый человек, ведь у нее такая ответственная работа.

По каналу мимо нас плыли утки, а наверху, как на стадионе, по кругу шли люди. Молодые родители, их дети, подростки, тусовщики, прилично одетые пары, бегуны и бегуньи слились в один поток и двигались с разными скоростями, но было воскресенье, поэтому никто никого не обгонял.

Мы смотрели на воду и обсуждали наши зеркальные истории – как впервые попали в приемное отделение берлинской психиатрической клиники, что нас туда привело и как мы не могли объяснить, что с нами происходит. Говорили про сильнейшую и травмирующую, парадоксально сближающую влюбленность в мужчину на много лет старше – удивительно, но даже эти разницы в возрасте между нами и нашими мужчинами пропорционально совпали. Про схожие разборки за гаражами, занятия любовью под оперу, больше похожие на физические упражнения, про слезы, проступающие после близости, потому что близость закончилась или ее на самом деле никогда и не было, про симпатии к общим знакомым, про потерю смыслов и их обретение.

«Представь, – сказала Саша, – Стать просто счастливой, стабильно, без взлетов и падений, без пертурбаций, но больше никогда не написать об этом. Или, наоборот, прожить все на максимуме, как без кожи, и потом сделать из этого текст. Что бы ты выбрала?»

«Я бы выбрала те…»

«Стабильность», – одновременно со мной сказала Саша.

Вода в канале была мутной, в ней что-то булькало. Рыбы в такой не выживают. Я читала, что угри в Темзе страдали от наркотической зависимости. Интересно, какой диагноз у берлинских рыб?

Мы встали с корточек и вернулись к поискам смыслов.

Берлинский Сенат опубликовал пресс-релиз, разрешающий нам видеться только по двое и с одним человеком. Конечно, никто не проверял, как строго мы следуем правилам, – все-нельзя, но если пользоваться здравым смыслом, то немножечко можно. Чтобы не сильно нарушать закон, мы встречались тет-а-тет, но с разными людьми, от кого заразиться было бы не жаль. Объятья стали ценнее, чем респираторы и медицинский спирт.

Все свидания проходили на улице – в первый раз домой никто не приглашает, кафе закрыты, перед выходом нужно надеть пять слоев одежды. Из диджеев, стартаперов и студентов берлинцы превращались в старшеклассников, у которых нет денег даже на кофе, и они катаются на общественном транспорте, чтобы узнать друг друга поближе.

Одновременно с ужесточением карантина я поглядывала на соцсети своих друзей из России, живущих нормальной жизнью. Их посты и фотографии вызывали у меня одновременно осуждение и зависть. Для них были открыты музеи, книжные, выставки, они могли видеться сколько угодно и даже танцевать на вечеринках. При этом цифры заболевших в Германии росли, а в России как будто бы так и оставались низкими.

Эти картинки накладывались друг на друга, создавая впечатление, что мы в Берлине небольшой группкой людей сортируем мусор на фоне экологической катастрофы. Нам важно было почувствовать себя хорошими людьми и вести себя так, как от нас этого ждут, – проявлять сознательность и сходить с ума в одиночку, в то время как все остальные уже в третий раз переболели гриппом вместе.

Я снова скачала тиндер и переставила локацию на Петербург. «Мне только посмотреть», – пояснила я сама себе. «Неубедительно», – ответил внутренний голос.

Выскочила фотография парня, чье лицо показалось мне знакомым. «Миша, 26 лет». Ну, допустим, вправо.

«It's a match!» – оповестило приложение.

Через пару сообщений я выяснила, что мы и правда виделись, когда нам обоим было по восемнадцать. Мы сверили какие-то эпизоды – вот мы до утра бродим у Инженерного замка, вот едем к кому-то большой тусовкой в гости, и я не знала, придумываю ли я эти воспоминания или все происходило на самом деле.

Мы созвонились и проговорили три часа без остановки. Потом еще и еще. В этих звонках я впервые больше чем за полтора года почувствовала, что скучаю по Москве, по себе восемнадцатилетней, когда поездка куда угодно, без денег и планов, кажется увлекательной авантюрой. Миша спросил меня, не собираюсь ли я как-нибудь навестить Петербург. Я смутилась и сказала, что подумаю.

Наверное, мне стоило бы удалиться из соцсетей и съездить в заснеженный лес под Берлином, куда еще не добралась оттепель. Вспомнить, что хорошо везде, где пока нет меня, записаться на курсы немецкого, задуматься о ремонте. Задать себе важные вопросы – почему я живу в Берлине? Чего я хочу дальше?

Но вместо этого я открыла поисковик и начала смотреть билеты в Россию.

Все мои университетские знакомые, жившие в Берлине, стали чаще размышлять вслух о возвращении домой – домом они называли место, где родились или выросли. Эйлин, моя бывшая однокурсница, родилась в Бельгии у немецких родителей, выросла трилингвой и после выпуска из университета застряла в Берлине. Она третий год работала помощницей продюсера в небольшом продакшене, снимающем мыльные оперы про ГДР, и все ждала повышения. Как только слегка ослабили карантин, мы снова встретились, и первое, что она сказала, было: «Саша, я тут больше не могу».

«У нас из-за ковида приостановили съемки, и я поехала к родственникам в Баварию, чтобы понять, чего на самом деле хочу, здесь я уже ничего не хотела. И вот я живу у них день, два, выхожу к озеру и понимаю, что, кажется, не хочу возвращаться обратно. Я наконец-то выспалась в тишине! Никто не блюет под окнами, не играет на баяне за подаяние! Мне впервые не понадобились затычки! И я подумала – на что я трачу свое время? На съемки третьего сезона сериала, рассчитанного на ностальгию у пенсионеров? На полторы тысячи евро в месяц? На козла-диджея, который уже неделю не может ответить мне на вопрос „как дела?“»

«Ты думаешь, что там будет лучше?»

«Да я не знаю, где лучше. Вот я приезжаю к родителям в Брюссель, они начинают орать друг на друга примерно на десятой минуте семейного ужина. На третий день я уже снова думаю по-французски и про то, что мне пора сваливать от них, иначе я сойду с ума. Я возвращаюсь в Берлин, и за мной от метро идет бездомный и орет на всю улицу, что я блядь, потому что не нашла для него пятидесяти центов. На следующий день в мэрии меня отчитывают, что я поздно прописалась в квартире, и угрожают штрафом – а как я в ней пропишусь, если ближайшая дата записи через три месяца? Мужик моей соседки в субботу вечером перепутал полки в холодильнике и съел все, что нашел на моей. Ее полку не трогал, потому что там ничего и не было! Я живу тут пять лет, и я уже ничего не чувствую, кроме усталости. Все клево, но я просто не могу объяснить себе – зачем?»

Мы шли по темной улице, передавали друг другу бутылку красного сухого, и я услышала, как впервые за долгое время запели птицы.

«Извини за нытье, теперь хорошие новости. Короче, я нашла работу в рекламном агентстве и комнату за восемьсот евро в пригороде Мюнхена».

«Черт, – вырвалось у меня. – Прости, я очень рада за тебя. Ну, что ты приняла такое решение. Просто… это так грустно». Я виновато улыбнулась.

Она приобняла меня: «Ну, а ты чего тут думаешь делать?»

«Ну, во-первых недавно за мной тоже шел бездомный, но я посмотрела на него нашим каменным русским взглядом. Это обычно их отпугивает. Во-вторых, я же получила разрешение работать где угодно и жить, в целом, тоже, но не знаю, готова ли я к большим переменам. Мне хочется почувствовать себя хорошо, но не знаю, это от меня зависит или от места, где я нахожусь».

«Ты вот задавала себе вопрос, зачем ты сюда приехала из своей большой холодной страны?»

«Мне просто казалось, что дома, с родителями, я никогда не вырасту. Вот представь себе – я постоянно чем-то занималась после уроков, то репетиторы, то кружки, восемь лет музыкальной школы пять дней в неделю…»

Она, нетрезво хихикая, перебила меня: «Вас, русских, всех заставляли учиться музыке? Помнишь, у нас в холле кампуса стоял рояль? На нем никто не играл, кроме девочек из России…»

«Точно, – я улыбнулась. – Когда я впервые осталась наедине с собой дольше, чем на месяц, выяснила, что не знаю, а что я вообще за человек. У нас, мне кажется, не очень принято сразу после школы уезжать из семьи. Мои мама и бабушка в юном возрасте вышли замуж, и на них сразу свалился общий быт, дети, работа, и только потом они нашли время для себя. А я решила схитрить и уехать из дома просто так, без обязательств».

«А как ты вообще решилась? Ты же не знала языка, никогда не была в городе…»

«Мне кажется, я смогла переехать только потому, что мне было двадцать. Почему-то так почти не страшно, даже если почти нет денег и знакомых. Но еще нужны цель, дисциплина и мужество. Мне вот сложнее всего с дисциплиной. Недавно я повесила плакат в коридоре: Für Genuss in Maßen habe ich kein Talent[6]. Здесь мне некому сказать, что надо лечь спать пораньше, нормально питаться, поменьше кутить. А мужество – ну, знаешь, оно как ключи от квартиры, завалившиеся за подкладку сумки. Ты знаешь, что оно с тобой, но где-то, и в нужный момент его невозможно достать».

«А цель?»

«Мне хотелось пожить вдали от родителей, сделать себе документы и понять, чего я от себя хочу. Повзрослеть тоже, наверное…»

Эйлин потерла замерзшие пальцы. «Вот и я когда переезжала сюда, меня утомила необходимость постоянно что-то решать: искать квартиру, оставаться ли в продакшене, поступать ли в магистратуру. И я думаю – а правильный ли выбор я делаю? Вот я приехала в Баварию, и все, что мне надо решить, это по часовой стрелке вдоль озера гулять или против. Я поймала себя на том, что мне легче находить свободу в ограничениях. Как будто я готова все это тут оставить и начать заново. Теперь мне хочется больше спокойствия, наверное…»

«И денег», – шепнула я.

Эйлин расхохоталась: «И денег тоже!»

Мы шли молча до конца улицы при свете подрагивающих фонарей. Я вспоминала все книги о Берлине, написанные девушками, мающимся от скуки. Эми Липтрот в «Моменте» сказала, что в Берлин невозможно приехать вовремя. Мне двадцать семь, я не знаю, наступило ли то самое время, чтобы купить билет в Россию и не брать обратный.

«Ты думала когда-нибудь, что Берлин – это город, где все вокзалы сквозные? – спросила Эйлин. – Идеальное место для транзита».

Я улыбнулась и передала ей бутылку с парой глотков вина на донышке.

Перед принятием почти любого решения я спрашивала себя: что на это скажет Саша из будущего? Иногда она говорила: «Ну, ничего так. Даже неплохо». А иногда отчитывала меня: «Как можно было вообще до такого додуматься?».

Я спросила у своей восьмидесятилетней бабушки, как она относится к себе в прошлом. «Сашенька, – засмеялась бабушка. – Я всю жизнь думала, боже, какая же дура я была.

И только лет десять назад, мне кажется, я впервые почувствовала, что научилась жить».

«Дурой быть не страшно, – добавила она. – Страшно себя обманывать».

Объявили посадку на рейс до Москвы.

Стоя в очереди, я вспоминала доковидное время, когда друзья из России приезжали ко мне в Берлин и были счастливы. Я водила их по секретным клубам, крошечным паркам, показывала им закаты то на мосту в промзоне, то на крыше супермаркета. На несколько дней они забывали, что кому-то есть дело до того, как они выглядят и кем работают. И я поняла, что имели в виду те, кто говорили про Берлин как про самый свободный город, – в нем свободны те, кто сюда приезжает, а не те, кто в нем живет.

В каждой поездке в Москву я охотилась за похожим чувством: оказываясь в городе, где все опаздывают и суетятся, я чувствовала, что у меня нет практически никаких обязательств. Мой отец за этим уезжал из Москвы, а я за этим возвращаюсь.

В журнале Esquire я любила рубрику «Правила жизни», где знаменитости делились простыми, но важными для них истинами. Если произнести их вслух самой, они покажутся самыми обычными. Если Моника Белуччи делится тем, что ни за что бы не хотела, чтобы ей опять было двадцать, то эти слова приобретают особенный смысл. Если она не хочет, то что уж обо мне говорить.

Из пластикового кармана сиденья я достала ламинированный лист и стала изучать советы, работающие как и для спасения в авиакатастрофе, так и во многих жизненных ситуациях.

Кажется, что все можно изменить – до того, как пристегнуть ремни, зайти в рукав самолета, показать посадочный, до того, как отправить ремень и обувь в сканер службы безопасности аэропорта, до того, как сдать багаж, зайти в аэропорт, получить сообщение «Ваш электронный билет находится во вложении». Но когда самолет выезжает на взлетную полосу, изменить уже ничего нельзя – выйти из него, передумав, даже встать с места. Выбор сделан, и от меня в ближайшие часы больше ничего не зависит.

Самолет оторвался от земли, и я глубоко вдохнула. Внутри все стало ярким, и голову отжало, как губку. Я скучала по этому чувству, когда больше нет земли под ногами. Если бы придумали такой тренажер, он бы точно пользовался популярностью. Многим все равно куда лететь, лишь бы ненадолго съебнуть с этой планеты.

Год назад представить себе маршрут из аэропорта до любого другого места, кроме как адреса прописки, было бы невозможно. Я выбрала отсидеться пару дней в гостинице до визита к родителям, и Москва из города моего детства, где я чувствовала себя как дома, превратилась в город, где от дома осталось только фантомное чувство.

За десять лет и три страны я научилась обживаться на диване в гостях, в комнатах общежитий, в съемных квартирах, в чужих кроватях, в фестивальных палатках. Я носила чувство дома с собой, как перочинный ножик, острое и маленькое, ранящее и выручающее.

В гостиничном номере я долго не решалась расстелить кровать, заказала ужин по телефону и щелкала пультом телевизора, как люди в командировке коротают время до сна. Я набрала ванну, вылила все мыло из дозатора в воду и читала бумажную книгу, стараясь не оставлять мокрых следов на бумаге. Через десять страниц я бросила ее на пол и погрузилась в воду так, чтобы на поверхности оставались только глаза и нос. Вода грела меня, как объятья несуществующего любимого человека, как утроба матери.

Шоссе за окном съедала вьюга. Она выплевывала машины на зеленый сигнал светофора. В Москве ночь всегда светлая – то сиреневая, то бледно-красная. Эта ночь была белой, и все, что не успело спастись, покрылось белой коркой. Я нырнула под теплое хрустящее одеяло, какое бывает только в гостинице.

И ночь стала черной.

москва это аптеки интим ломбард пятерочка стойте ждите предъявите чулки кроссовки итальянская обувь уважаемые пассажиры держитесь за поручни уважаемые пассажиры просто держитесь бытовая техника услуги телефоны связь круглосуточно метро правда в час закрывается асоциальные элементы социальные маршруты делай культуру делай вещи делай деньги тайком поделывай искусство переведи на сбер можно два пива один кофе один чай я мы здесь не ходим табак аптека лужа памятники архитектуры бульварные кольца посольства вы держитесь за поручни девушка покажите пропуск покажите паспорт паспорт покажите пожалуйста яблоки из рязанской области платки пуховые шерстяные носки алтайский мед крапивный ремонт натяжные потолки аварийные службы микрозаймы кредиты оплата картой вам пакет нужен я мы здесь ходим и будем ходить три книги по цене четырех итоги недели месяца века готовые супы котлеты салаты иду шагаю по москве и я пройти еще смогу а вдруг нет ну раз нет то убер возьму

Первые три дня мне казалось, что я приехала в Россию на машине времени. В повседневной жизни ничего не изменилось, как будто бы ковид существовал только в новостных заголовках. Это не чудовище, отгрызающее головы у прохожих на улице. Это не слизь, капающая с потолка в ресторане. Если ковида не видно, может быть, его и нет, а значит, может быть, и нас это не коснется? Пока я была в Берлине, меня это в Москве привлекало, а когда я оказалась здесь, это стало меня пугать.

Ограничения остались только на бумаге. Цифры заболевших ни о чем не говорили – просто символы, не сообщающие ничего, что можно было бы себе представить. Три самолета, один подъезд жилого дома, целый квартал. У цифр нет имени, фамилии и родственников. Все как будто бы привыкли к ковиду как к еще одной назойливой трудности, которую можно обхитрить или обойти, как какой-нибудь нелепый закон. Да, ковид опасен и коснулся чьих-то друзей и близких, но это не повод останавливать жизнь. Ничего не повод останавливать жизнь.

Когда я впервые за полтора года очутилась в вагоне метро, мне казалось, что каждый пассажир насквозь болен ковидом, что им всем место в отделении реанимации. Даже в масках они кашляли откуда-то из глубины бронхов, хлюпали носом и чихали, не прикрывая рот рукой. Конечно, с ними все, наверное, было в порядке.

Чего нельзя было сказать обо мне.

Как только я закончила первый курс, я решила, что в Москве мне делать нечего и что я поеду в Петербург на все лето. Я влюбилась в очередного персонажа из круга дальних питерских знакомых и планировала потратить лето не на яркий и короткий роман, а на работу в кофейне и полевое исследование себя.

Влюбленность подсвечивает лучшее и обнажает худшее. Гормоны, радость, взрыв, весь мир освещается огромным прожектором. Под ним я каждый раз стояла без кожи перед своими персонажами, хватаясь за любую возможность что-то почувствовать.

Я объявила маме о своем переезде, но она даже не постаралась сдержать улыбку.

«И что ты собираешься там делать?»

«Работать в кафе».

«В Москве тесно, да?»

«Мне просто хочется чего-то нового», – ответила я, как будто уже стесняясь своего плана.

«Это у вас семейное, – сказала она. – И нет, ты остаешься».

С тех пор я приезжала туда только к друзьям – у них всегда находились для меня раскладушка или диван. В этот раз моя московская подруга Полина и я решили, что будем сами по себе, и сняли номер в гостинице.

Как только самолет коснулся посадочной полосы в Пулково, я получила сообщение от Миши.

«Сегодня ночью прошел первый ливень. С приездом».

Мы договорились о встрече через несколько часов.

«Давай пойдем друг другу навстречу по Маяковского, но не сверяясь с телефонами. Как в детстве».

Перед выходом я постаралась убедить себя, что это не свидание. Сердце ухало при ходьбе и стало не отдельным органом, а жидкостью, расплескивающейся по телу с каждым шагом.

Это просто встреча двух людей, которые просто успели сблизиться.

Помнишь, бабушка говорила, что другим врать нехорошо, а себе еще хуже?

Издалека я заметила его первой – высокий, в грубых ботинках, взъерошенные волосы, – и махнула ему рукой. Он ускорил шаг. Мы беззвучно поздоровались, сдержанно обнялись, а потом каждый из нас сжал друг друга крепче.

Мы ходили по городу и не могли наговориться. Об общих знакомых – где они теперь, может быть, кто-то тут еще остался; о Берлине, где я не находила себе места; о Петербурге, где Миша, наоборот, свое место обрел; о том, что происходит с местами, где мы выросли, – он был из небольшого северного города, где выпускники школ не задерживались дольше одного лета перед тем, как поступить в миллионник. О зиме, бесконечной, как лента транспортера, и о том, как Берлин и Петербург, наверное, похожи тем, что никто никуда не спешит. И о том, как случайно мы снова пересеклись, хотя с момента нашей последней встречи больше не общались.

«Когда мы лайкнули друг друга, я вспомнил тебя и почти поверил в тиндер, хотя собирался его удалить. Как так получилось, что у тебя локация была в Петербурге?»

«Если честно, – ответила я, уставившись на слякоть, – я просто зашла полюбоваться».

Миша рассмеялся: «О, это то неловкое чувство, что ты один из парней в Кунсткамере».

«В тиндере мы все в Кунсткамере».

«Или в онлайн-каталоге с иллюзией того, что выбор бесконечен».

От Маяковской мы добрались до Новой Голландии по узким тротуарам, вязким от черной слякоти. Грязь, как неостывший битум, липла к ботинкам. Прохожие бесстрашно шагали по тротуарам, я же осторожно следовала вдоль них по проезжей части.

Полина написала мне: «Уважаемые гости города! Нам через час в оперу надо, вы помните?»

«Черт, я совсем забыла, что Полина купила нам билеты на „Электру“ сегодня».

Миша обнял меня и шепнул: «Если будут силы после, давай встретимся».

Первые полчаса я молилась о том, чтобы выпить чашку кофе в перерыве. На Электре были красные спортивные штаны с лампасами. Волнение и недосып топили меня в бархатном сиденье партера Мариинского театра.

Полина сжала мою руку. «А скоро антракт?» – губами проартикулировала я.

«Скоро», – прошептала Полина.

В аннотации к постановке стояло: Спектакль идет без антракта.

Мы гуляли по Петербургу зигзагами, от перекрестка к другой улице, от бара к бару. Робко касались друг друга пальцами, сохраняя безопасную дистанцию. В очередной раз замерзнув, мы сели в пустом месте, где кроме нас, человека за баром и огромного диско-шара никого не было. Миша махнул бармену, и тот принес два бокала с French 75 ^— брют, джин, лимон.

Все происходящее казалось мне нереальным – я не помнила, когда в последний раз ходила на свидание, и тем более с мужчиной, говорившем на русском языке. Чем дольше длилось мое одиночество, тем сложнее давались простые романтические вещи. Как-то раз молодой человек спросил, нет ли у меня Аспергера, раз я не смотрю ему в глаза. И пусть Берлин, как писал Ходасевич, – мачеха городов русских, у меня не складывались отношения с мужчинами-эмигрантами из России. Дружить на русском у меня получалось, а любить – нет.

Мы вышли из бара на пустую улицу. Светофоры мигали желтым, вокруг не было ни людей, ни машин. Неожиданно Миша поцеловал меня и сказал: «Пойдем ко мне?»

Я покачала головой. «Только давай не пойдем, а поедем. Я весь день в новой обуви, еще несколько метров могут оказаться для меня последними».

Таксист вез нас вдоль Фонтанки, – по черной, рябой воде плыли огромные льдины, напирая друг на друга, – свернул на Садовую, потом еще куда-то и внезапно снова у воды остановился.

«Соседей сегодня не будет, – сказал Миша. – Прошу».

Его комната поразила меня чистотой и аскетизмом. На стенах не было ни фотографий, ни картин – шкаф, кровать, стол, стул. На полке стояло несколько книг, явно любимых, с заломами на корешках. На окне – маленький аккуратный фикус. За ним было видно Театральную площадь и подрагивающую от ветра гладь воды.

Мы легли на кровать, он положил мне руку на спину. Я изучала его лицо: его веснушки, шрам на брови, прерывающий линию роста волос, торчащие во все стороны темные волосы и серые глаза. Внешне в нем не было ничего от того, что мне обычно нравилось в мужчинах, но я знала, чем всегда для меня заканчивались такие истории – ничем хорошим, и знала, что эта встреча не будет исключением.

Близость, то как фея, то как ведьма, умеет подчинить себе реальность – искажает восприятие времени, сокращает дистанцию, ускоряет дыхание, меняет биохимию мозга, делает с нами, что хочет. Наверное, прошло минут сорок, а может быть, и час или четверть часа. Фужерчик с брютом и джином отнял у меня способность думать и говорить. Я не была пьяна, скорее, заворожена окружающими меня предметами, чистотой комнаты и теплотой человеческого тела. Рассматривала его руки, маленькие, аккуратные ногти, лепнину на потолке и темно-бурое небо за окном. Так могло бы продолжаться еще очень долго, но глаза закрывались от усталости, и все погасло.

Утром мы буднично переспали, и в этом не было никакой магии или даже волнения. Как будто так положено, когда девушка остается у молодого человека ночевать. Я вышла в ванную – по меркам любого города она была огромной и напоминала уборную придорожного кафе с евроремонтом. Из натяжного потолка доносился свет одной лампочки. От кафеля веяло сыростью, откуда-то тянуло табаком. Я потрогала батарею – холодная. Жаль.

Сполоснув лицо холодной водой, я посмотрела на себя в зеркало – вроде ничего так. Иногда тело может позволить себе подарочную акцию – только сегодня, дорогая Саша, ты будешь выглядеть прилично после трех коктейлей и пяти часов сна. Повторишь такое в домашних условиях – превращу тебя в кикимору на целый день.

Я вернулась в комнату, чтобы найти свою одежду – это оказалось несложно. Мое платье, свитер, сброшенные на стул, и рюкзак на полу оказались единственными нарушителями порядка в помещении, где не было ничего лишнего.

Миша выглянул с кухни и смотрел, как я собираюсь. Вместо кофе он предложил сходить в Эрмитаж. Я любила бродить по музею в одиночестве, для меня это как почитать хорошую книгу, как добраться до последней строчки и оставить все мысли себе и ни с кем ими не делиться. Но гулять было бы больно, и мы договорились на музей.

Я вышла из парадной и задержалась в арке, вызывая такси. Шел дождь, безжалостный, с грубыми, большими каплями, от которых коже становится больно. Мимо торопливо шли прохожие, они шагали навстречу ветру и непогоде так уверенно, как будто были сделаны из брезента и им такое было нипочем.

В Эрмитаже было пусто. Мы молчали в музее и после него. Я не знала, хотелось ли мне остаться наедине с собой или с ним – мне и так, и так было неловко. Когда мы вышли на Дворцовую площадь, светило солнце, как будто кто-то забыл выключить день. Миша сослался на аврал по работе и предложил встретиться завтра. Я сказала, что буду рада, но почувствовала, что уже не так в этом уверена.

Снова сырники, пластыри, маска для лица, маска для волос, успокаивающее молочко для тела, жаль, что нельзя намазаться им изнутри. Растяжитель для обуви, еще кофе, книжный, секонд, кофе – повторить. Черт с ними, с ногами и с мозолями. Боль уже не чувствовалась. Я ходила по городу до изнеможения, и мне казалось, что если мне отрубить голову, то я пройду еще километр.

Полина объявила, что поедет в гости и вернётся поздно. Это могло означать что угодно – как то, что она будет глубокой ночью, так и то, что мы встретимся уже в аэропорту.

Миша не писал, и я тоже не решалась.

В Петербурге места силы у меня не было, а мест бессилия уже набралось достаточно. Я вспомнила, что на Казанской есть бар «Варшава», похожий на чью-то гостиную. Совсем одной быть не хотелось, а вот оказаться среди других, но при этом иметь возможность помолчать казалось роскошью.

В глубине себя, куда спускаться было неприятно, я догадывалась, что после двух лет в карантине мне снова хочется влюбиться, и на этот раз no-настоящему без дураков и придурков, чтобы било дофаминовым разрядом, чтобы в этот раз все было бы взаимно. Мысль, что мне нужен человек, воспринималась как слабость, как что-то постыдное. Жаль, что нельзя завязать с людьми, как с алкоголем или с другими вредными привычками. Человеку нужен человек, точно так же, как спать, есть и иногда ничего не делать.

Я написала Мише: «Все в порядке?»

«Да, привет».

«Увидимся?»

«Сегодня или завтра?»

«Хочу сегодня», – напечатала я и уставилась на телефон так, как будто бы это и не я писала.

Таксист спросил: «Куда едете, на свидание?»

«Я уже не уверена».

Я перепутала номер дома и попросила высадить меня на несколько сотен метров раньше. Пока шла по Некрасова, прочитала на стене надпись «Сегодня только по любви».

В баре не было ни одного человека. Я подумала – может быть, я ошиблась дверью? Но потом увидела еще один зал и Мишу за столиком в углу.

Я подошла к нему, он подвинулся, чтобы я тоже смогла сесть. Заказывать нужно было на баре, и со стороны столика дорога к нему хорошо просматривалась. Стараясь идти как можно спокойнее и плавнее, что мне вообще не свойственно, я вернулась к стойке и заказала просекко.

Негромко играла музыка, редко заходили посетители. Мы допили вино, Миша предложил прогуляться. Через два поворота мы снова оказались на улице Маяковского. Я спросила, все ли в порядке, Миша вскинулся: «Да, а что?»

«Что-то не то, не знаю», – ответила я, хотя уже знала.

«Хочешь, я подарю тебе цветы?» – спросил Миша.

Когда мужчина спрашивает, хочу ли я, чтобы он подарил мне цветы, я обычно отвечаю «Нет», потому что это жест, который должен идти от сердца, а не от ответа на вопрос. Я сказала: «Да».

Двери цветочного магазина и бара, где мы были в первый вечер, находились встык друг к другу. Я повернулась к ним спиной и услышала, как хлопает дверь. «Интересно, он вернется?» – промелькнуло у меня. На улице, на холоде, минуты тянулись медленно. Сколько шотов можно выпить за пять минут? Два, три или все пять? Мне хотелось и уйти, потому что было неловко, и остаться, чтобы посмотреть, чем все закончится.

Миша тронул меня за плечо. В руках он держал маленький лохматый букетик красивых зимних цветов. Я сказала: «Спасибо». Он ответил: «Пожалуйста». Взял мою руку своей холодной рукой и снова повел меня куда-то.

Утром я проснулась от першения в горле, со слабым телом и тяжелой головой. По ощущениям в кровати я была не одна. Я нашла стакан воды на полу и мгновенно осушила его. Повернулась – Полина спала ко мне спиной с созвездием мелких родинок, а ее волнистые волосы красиво расплескались по подушке.

Я залезла в каменный душ и стояла под горячей водой до тех пор, пока кожа на пальцах не стала светлой, как под пластырем. Мне все стало ясно – про себя, про Мишу и про свое путешествие.

Пока несли кофе, я снова открыла тиндер и лайкнула несколько человек. Когда официантка забрала остатки тыквенной каши, мне написал не парень, а мужчина по имени Владимир. Тридцать два года. Лысый, с внушительной бородой и немного детским взглядом. Мы договорились встретиться вечером на один бокал.

Я потратила новую катушку пластыря и вышла на улицу. Мне жадно хотелось изучить весь город и наглядеться на него впрок – никто не знает, как долго я еще буду сидеть в карантине по возвращении. Чем больше мы гуляли, тем меньше я хотела садиться на свой обратный рейс. Я одергивала себя – нельзя путать туризм с эмиграцией, вряд ли я когда-нибудь перееду сюда на долгое время. В моих городах-любовниках, Петербурге и Амстердаме, нельзя оставаться дольше чем на неделю, ну максимум две. Их нужно любить на расстоянии и ждать с ними встречи, как особого события, и жить в них ровно столько, за сколько я не успею в них разочароваться.

На встречу с Владимиром я уже честно собиралась как на свидание. «Заеду за тобой», – написал он. Я специально выбрала место подальше от отеля, на углу Восстания и Кирочной, и решила пройтись туда пешком. Как только я перешла Невский, полил сильный дождь, и все мои непривычные старания – укладка и накрашенные глаза – расползлись от воды.

У оговоренного места встречи стоял джип. Может, Владимир – браток, просто с детскими глазами? Пригляделась в лобовое стекло – вроде похож. Постучала, он вышел из машины и открыл мне дверь. В Берлине ее даже не всегда придерживают.

Владимир произвел впечатление «нормального русского мужика». Антипод всех тех, с кем я в Берлине ходила на свидания – не дизайнер, не диджей, не художник, он делал что-то, связанное со строительством. Пока мы куда-то ехали, а я даже не спросила, куда, он рассказал, что переехал в Петербург из Иркутска, что захотелось перемен. «Раньше я снимал квартиру на Парнасе, а теперь в центре поживу немного, чтобы понять, нравится ли мне тут или нет». Владимир не превышал скорость и плавно тормозил. Из колонок тихо играло «Радио Максимум».

Мы остановились у большого доходного дома на Марата. Заехали за угол, и Владимир отстегнул ремень безопасности. «Знаешь, куда хочешь пойти?» – спросил он. «Знаю, – ответила я. – Я веду».

Мы шли туда, где, по моей памяти, находился бар «Варшава».

«Расскажи про себя», – попросил он. «Что угодно, только не вот это все», – попросил внутренний голос.

Ну что, я сама из Москвы, живу вместе с бабушкой и работаю бухгалтером в рекламном агентстве. В Петербурге бываю нечасто, но с удовольствием.

Он аккуратно взял меня за руку. Несмотря на холод, его рука была почти горячей. На секунду показалось, что он очень хороший и искренний. Мы обогнули Грибоедова и свернули на Казанскую к «Варшаве».

Толкнув дверь бара, я огляделась в поиске мест.

Твою же мать.

Прямо рядом с барной стойкой, лицом к двери сидел Миша. Он увлеченно разговаривал с девушкой, склонившись к столу. Кажется, он меня не заметил. Свободных мест не нашлось, и я уверенно прошла во второй зал, потому что Владимир уже шел за мной. Едва он увидел единственный свободный столик в углу, я сказала: «Там резерв». Развернувшись, я взяла Владимира за руку и сказала: «Пойдемте, Владимир!» – и повела его за собой к выходу.

Соседняя дверь тоже оказалась баром. Вокруг нас молодые пьяные раздетые девочки танцевали под Меладзе. Я смотрела на Владимира, переводя взгляд то на его глаза, то на улыбку, и подумала, что я впервые свайпнула кого-то, кого еще никогда до этого не выбирала. Если не считать Питера, мне всегда нравились невнятные молодые люди со сложностью в выражении своих желаний и намерений. Это я хотела совершать идиотские поступки ради людей, которые мной не интересовались. Это мне нужно было брать такси, чтобы увидеться с ними в непонятных обстоятельствах. Они же ничего не хотели, и им ничего не было от меня нужно. За стеной сидел человек, с которым я месяц говорила по телефону и рассказывала вещи, которыми ни с кем не решалась поделиться, – про стыдное и жгучее одиночество, про то, что мне скоро тридцать, а я все не определюсь не то что с работой, а даже со сферой, и про то, что я провела больше пяти лет жизни в поисках себя, и то, что я нашла, мне не понравилось.

Мы не становимся ближе с попутчиками или случайными людьми в баре от того, что делимся с ними сокровенным. Где-то я услышала, что это называется близостью на отъебись. Я пускаю в себя человека, потому что я знаю, что через полгода он не вспомнит моего имени. Эта близость ничего не стоит, потому что и ее потеря тоже ничего не стоит.

Владимир тронул меня за плечо, и на секунду мне показалось, что он самый нормальный человек в Петербурге из тех, которого я встречала.

«Может быть, поедем ко мне?»

В отличие от меня, он не испытывал сложностей с выражением своих намерений. Я не знала, чего хочу, и не только от Владимира. Может, вместо того чтобы клясть своих сложных юношей, мне надо самой задать себе вопрос: «Саша, а ты сама чего хочешь? Свайпать мужчин в тиндере по запросу „только чтобы не был противен“? Как тебе кажется, это слоган, заряженный на успех? Может быть, на любовь? Или на близость, но такую, чтобы за нее тебе ничего не было?»

Владимиру я сказала, что схожу в уборную, и решим, а сама зашла в прокуренную кабинку и зависла над толчком.

Пожалуйста, заткнись, сказала я своему внутреннему голосу. Не видишь, я с мужчиной на свидании сижу.

Ты сидишь на свидании с мужчиной с таким лицом, с которым не заходят в трамвай, Саша.

Как же ты надоела, сказала я сама себе и нажала на кнопку слива.

Мы зашли в парадную, где он снимал квартиру, и поднялись на лифте на седьмой этаж. На удачу, подумала я, и отправила Полине локацию. Когда мы вышли из лифта, связь пропала.

Квартира Владимира выглядела скучной, как гостиничный номер командировочного. Стерильная и пустая, ничего, что могло рассказать о хозяине квартиры. Из холодильника Владимир достал бутылку «Абрау-Дюрсо». Полусладкое.

Когда он ушел мыть руки, я поняла, что так больше нельзя. Я не могу встречаться с мужчинами только потому, что они мне не противны. Я не хочу ни спать с Владимиром, ни просыпаться с ним, ни смотреть на себя в зеркало в его квартире. Я вспомнила надпись на стене. Если когда-нибудь должно быть по любви, то это сегодня – и по любви к себе.

Когда Владимир вышел, я уже обувалась.

«Что-то не так?» – спросил он.

«С тобой точно все так, – ответила я. – Но мне нужно идти».

Я снова оказалась в вымершем городе. Вокруг меня сияли желтые теплые огни из окон домов. Трамвайные пути блестели от дождя. Вокруг никого не было – ни машин, ни людей. Где-то вдалеке в лае заливалась собака. Завибрировал телефон.

02:Ю.

Смс от Миши.

«Я на Некрасова. Попрощаемся?»

Новая Саша сказала бы – черт бы с ним. У нас не было повода прощаться. Новая Саша выбрала бы поехать домой и выспаться. Я прислушалась, скажет ли мне что-то внутренний голос. Тишина.

Старая Саша вздохнула, закурила и в пятый раз вызвала такси за последние двадцать четыре часа.

По Некрасова мы шли молча. Мимо фразы «Сегодня только по любви», мимо девушек, сидящих на мокром тротуаре в шерстяном пальто, мимо красивых молодых людей, шепчущих что-то на ухо своим подругам, мимо разгоряченных философов, на всю улицу кричащих «Да иди ты нахуй со своим Хайдеггером», мимо икающей девчонки, которую отпаивала водой ее подружка, мимо гогочущих парней, пьющих пиво из банки, мимо такси, меняющих своих пассажиров за секунду. Я восхищалась витальности этой улицы – сколько всего здесь происходило, и при этом не происходило ничего. Через два часа все напьются и разойдутся по домам, кто по одиночке, кто по парам. Завтра все они, надеюсь, проснутся, и ничего не изменится, мир продолжит крутиться, и Петербург для меня закончится.

На перекрестке все светофоры горели желтым.

Миша резко остановился и развернул меня к себе лицом. Сказал, что долгие монологи – это не по его части, обнял меня и начал целовать. Я так опешила, что не знала, что делать – отвечать на его поцелуи? Просто стоять? Ждать, пока закончится?

Миша целовал меня отчаянно и страстно, как в последний раз. Впрочем, это было еще одной очевидной истиной. Мы действительно виделись в последний раз.

Все опасности теперь позади. Впереди только облегчение.

Когда тебя страстно целует мужчина, который все последние дни вел себя холодно, как рептилия, хочется спросить: «Оператор, ты где?»

«Пока, Миша», – сказала я и шагнула на проезжую часть.

Спряталась в ближайшей подворотне и надела наушники. Снова пошел дождь.

Вымокшая насквозь, я зашла в рюмочную «У Ларисы» на Рубинштейна и опрокинула шот джина с малиной.

Я долго стояла в душе и ждала, пока вернется чувствительность пальцев на ногах.

03:17. «Вспомнил, что я хотел с тобой сфотографироваться».

На память, как с пони в зоопарке.

Вернулась в гостиницу, разделась и обняла в кровати свое тело с бессовестным, стучащим сердцем.

Если сегодня только по любви, тогда я счастлива засыпать в одиночестве.

После встреч с друзьями, в отличие от меня, делающими карьеру, я примеряла на себя их жизнь и думала – какой бы я стала, если бы осталась в России. Где-то в параллельной реальности я поступаю в приличный консервативный вуз на вечернее, устраиваюсь подрабатывать в книжный и снимаю с подругой квартиру, чтобы больше не приходить домой к десяти вечера. Со второй попытки получаю права: инструктор говорит, что я умница, но с первого раза получить права невозможно. Мама доверяет мне машину, и я везу однокурсниц к нам на дачу, чтобы готовиться к госам. Каждый вечер мы, покусанные комарами и измученные своими дипломами, выходим на крыльцо, чтобы получше рассмотреть звездное небо внутри. Я получаю диплом – бабушка говорит, что я молодец, мама говорит, «ну, неплохо». Отец не берет трубку, в море неважно ловит связь.

Я стараюсь не забыть английский язык и ищу запись на шенген. Говорят, Франция дает визы на пять лет. Выхожу на работу в рекламное агентство. Как и любая девушка двадцати пяти лет, я иногда плачу в офисном туалете, сомневаясь, все ли я делаю правильно. Случайно встречаю серьезного молодого человека, приглашаю его домой знакомиться с родителями. Бабушка говорит – главное, чтобы человек был хороший.

После работы я хожу на йогу, психотерапию и маникюр. В салоне девушка показывает мне стерильный пакет, и на плоском экране за ее спиной всегда идет или «Красотка», или «Один дома». Каждый раз, когда она спрашивает меня: «Какой цвет?», внутри что-то коротит – это необходимость выбора. Французское посольство шлет смс: «Ваш паспорт готов». Моя старая приятельница из института, ее зовут Саша, теперь живет в Берлине, дай-ка я ей напишу. Билеты стоят 150 евро, и полет всего два с половиной часа.

Вжимаю ли я голову в плечи, когда вижу мужскую фигуру, идущую по улице мне навстречу? Захожу ли я в лифт с незнакомцами? Принимаю звонки с незнакомых номеров? На месте ли мое сердце, когда человек, чьи плечи усыпаны звездами, просит показать, что лежит в моей сумке? Живу ли я с ощущением того, что я дома?

Каждый май в Москве цветет тополь, и я, окутанная его сладким запахом, чувствую себя счастливой. Наверное, я тоже делаю карьеру. Увольняюсь и нахожу работу получше – больше никаких переработок. Беру фрилансы и кота из приюта. Два раза в месяц заезжаю к бабушке. Она спрашивает: «Кем ты работаешь?» Вместо объяснений, что такое пиар, говорю ей, что я журналист на предприятии. Недавно записывали подкаст. Что-что записывали, переспрашивает она. Радиопередачу, бабуль. Мы сидим с ней у телевизора, она берет мою руку и шепчет – как хорошо, что ты здесь. Помнишь, ты хотела куда-то ехать. Вдруг что случится, а тебя рядом нет.

Каждое утро рыжее марево заползало в окно моей комнаты в родительской квартире, поднимаясь из-за здания с надписью «Рассвет».

Мои московские дни тяжелели от начинающейся тревоги без планов и обязательств. Засыпая, я представляла себе высокие и посеревшие стены берлинской квартиры и думала, что там пора давно сделать ремонт – перекрасить пол из кроваво-красного, обновить краску на обоях, выкинуть всю мебель, включая огромную кровать, которую Питер сбил мне из массивных деревянных дверей. Метр в высоту, она занимала половину комнаты и была похожа больше на арт-объект, чем на девичью кровать. Когда просыпался берлинский офис, мне на почту сыпались письма от коллег, и, свайпая их влево, я ловила себя на мысли, что не хочу возвращаться на работу и не вижу ни одной причины, чтобы убедить себя в обратном. Время, когда я могла подождать с решением, кем хочу стать, уже прошло. Кажется, прятаться за юностью больше нельзя, и только я могу это решение принять. Я больше не могу позволить себе плыть по течению – когда-то я хорошо знала эту местность, но теперь не чувствую глубины и почти не знаю тех, кто здесь живет. Это город, в котором я выросла, но когда я вырасту из него?

Приезжая в Берлин, мои друзья из России оставляли себя дома и наконец-то могли почувствовать себя свободными от всех обязательств. Для меня же все было наоборот – я уехала из Москвы, чтобы повзрослеть, и вернулась в нее, чтобы снова побыть семнадцатилетней.

В городе моего детства преступно пахло весной. Из Петербурга я вернулась трезвой, а здесь снова опьянела от солнца, целующего прохожих так робко, как мальчик целует свою первую любовь. Прохожие гуляли по улицам с неизменно сложным выражением лица. В Берлине с таким лицом просят жалобную книгу, а в Москве выгуливают свои самые нарядные вещи. Я бы выкурила свою первую сигарету за гаражами, а потом поставила бы Магомаева – «Лучший город земли».

Тогда я впервые почувствовала, что такое влюбленность, – жгучее желание узнать, как у другого внутри все устроено и выяснить, из чего сделана я. Напротив школы на мопеде сидит мальчик, его зовут Андрей, у него голубые глаза и всегда чуть насмешливая улыбка. Я не знаю, почему я ему нравлюсь и почему он меня ждет. Вместо приветствия он протягивает мне шлем, у него всего один, и просит обнять его за талию. Глотая дорожную пыль, я прислоняюсь к его спине. «После сорока начинается смертельная скорость», – смеется Андрей. Я немного умираю на поворотах, слышу, как нам гудят из машин, и все внутри превращается в камень, а камень превращается в глину, стоит только сжать его в кулаке.

Светлана Бойм пишет, что ностальгия раньше считалась болезнью швейцарских солдат, слуг и студентов, воевавших и учившихся вдали от родины. В семнадцатом веке ее лечили пиявками, опиумом и поездками в Альпы. Она пишет, что ностальгия – это двойная экспозиция: дома и чужбины, прошлого и настоящего, грез и обыденной жизни. «Когда мы пытаемся насильно собрать все это в единое изображение, оно губит снимок или сжигает поверхность пленки».

В Москве, где прошлого стало гораздо больше, чем настоящего и будущего, я не могла найти ничего, что могло бы меня заземлить. Ни отрезка времени, к которому я постоянно возвращалась, в котором мне не надо было ничего решать, ни города, где, как мне казалось, я чувствовала себя счастливой, больше не существовало.

Мне больше никогда не будет семнадцать. Я больше не буду влюбляться в безымянных красивых мальчиков со сложными лицами и не буду ждать от них ясности, пока она не проступит во мне.

В середине рабочего дня я пошла в парк недалеко от дома, где бабушка учила меня кататься на велосипеде. Аллеи стояли пустые, почерневшие, голые. Здесь я дрожащим голосом читала кому-то свои детские стихи, кормила уток семечками и впервые встала на ролики. В конце аллеи меня ждал тополь – мой старый первый друг, свидетель моего счастья и трагических подростковых переживаний, к которому я приходила, чтобы просто побыть с собой.

Ветер издевательски трепал его упругие ветки, в ответ тополь свирепо шумел. Как и я, он дождался весны как единственного времени, когда можно расцвести. Тополь не давал обещаний, он никогда не ошибается, он стоит на месте, а я живой человек, и я иду к нему, ошибаясь и сомневаясь на каждом шагу. Я обняла его широкий влажный ствол. Ну как ты тут, мой хороший?

Не буду спрашивать тебя, как мне быть. Кажется, я и так уже знаю.

Я давала столько обещаний себе и не сдерживала их, помнишь? Не предавать себя, не разрушать, стать себе верной подругой, справедливой матерью, кровной сестрой. Полюбить себя в любом теле, уставшем или счастливом. Стать человеком, сильным и смелым. Просто побудь еще раз моим свидетелем, когда я скажу, что все будет по-другому.

ШшшШШШшшшШШШШШШшшш.

Можно сколько угодно давать обещаний и не сдерживать их, если ты не знаешь, что они значат. Кажется, теперь я знаю, и я буду рада не ошибиться, хотя бы на этот раз.

Оксана Тимофеева в «Родине» пишет, что люди уезжают в другую страну, чтобы получить новый паспорт и начать новую жизнь. «На новом месте распаковывают вещи, потом распаковывают сердце». Я с усилием застегиваю чемодан, распухший от воспоминаний, и в аэропорту заматываю сердце прозрачной пленкой.

Я возвращаюсь домой.

Питер позвонил мне за день до своего отъезда. За тот год, пока мы не общались, но поздравляли друг друга с днем рождения и Рождеством, он влюбился в девушку из Португалии и решил оставить Берлин. Контракт на квартиру сохранять не стал. Рынок аренды в Берлине всегда был перегрет, а сейчас особенно, – значит, решил уехать навсегда.

«У меня осталось две упаковки винных бокалов, хочешь забрать? Деть их некуда, соседям дарить жалко, новые».

На этом пороге я появлялась много раз – счастливая, расстроенная, рыдающая, навеселе. Но каждый раз перед тем, как подняться по лестнице, я старалась оставить себя на улице у подъезда и войти к нему нормальным, как мне казалось, человеком.

Кошек первыми запускают в квартиру и последними из нее забирают. Я вошла сюда спустя час после того, как Питер занес сюда последнюю коробку из нашего общего жилища. Тогда его пустая берлинская комната с высокими потолками и белыми обоями – на самом деле это типичные опилки, покрашенные белилами, – заполнилась деревянными балками, пакетами и ящиками. Через два дня они превратились в двухэтажную кровать, стол, шкаф и книжный стеллаж. Для всего здесь нашлось место – для книг, для одежды, для искусства и даже для меня.

Теперь я ухожу отсюда, когда здесь уже почти ничего нет.

Питер ходил вокруг оставшихся вещей и, потирая нос и щеки, случайно рисовал себе на них белые полоски. Он выглядел таким нормальным, уставшим и счастливым, каким я только могла бы себе представить влюбленного человека. Что ему пожелать? Счастья? Денег? Удачи на новом месте? Как подобрать интонацию, чтобы напутствие звучало не дежурным, а искренним?

Мы завели светский разговор ни о чем, чтобы заполнить тишину. Обсудили новости, оставшихся общих друзей, куда деть стиральную машину и точную дату рейса.

Вокруг нас постоянно ходили люди. Адам, друг Питера, помогавший ему красить стены, крутил сигареты и бегал на балкон курить. Неизвестный мне молодой человек с сантиметром мерил столешницу на кухне. Покурив, Адам тыкал пальцем в покрашенную стену, проверяя, высохла она или нет.

«Еще чуть-чуть», – сказал он и вышел из комнаты.

Наконец-то мы остались одни.

«Ну и как тебе уезжать?» – спросила я.

При чужих говорить искренние слова неудобно, как будто бы мы приглашаем их поучаствовать. Но мы сами, стараясь, отдалились друг от друга, насколько могли.

Питер провел щекой по руке и оставил еще одну белую линию. «Конечно, это очень странно, но очень классно». И стало ясно, что он уезжает не потому, что ему в Берлине плохо, а потому, что где-то есть место, где его любят и ждут.

Питер сказал, что мой пакет с бокалами стоит у входа.

Мы крепко обнялись на прощание, из глаз брызнули искры. На фоне моей красной нагрудной сумочки они стали зелеными.

«Береги себя».

«Ты тоже. И позванивай мне».

«И ты тоже».

«Mach's gut».

Я взяла пакет, закрыла за собой дверь и спустилась вниз по лестнице. Чашка исчезла с почтового ящика. Я вышла из его подъезда, как в какой-нибудь сотый раз, подбирая себя на выходе, и не стала смотреть в его окна. Вместо этого я напрягла тело и пошла домой, крепко сжимая ручку пластикового пакета с двумя коробками бокалов ресторанного качества.

Когда мы вернулись из Амстердама и я думала, как прожить еще одну ночь со знанием того, что это конец, Питер сказал, что мы – лучшее, что могло случиться с каждым из нас. Это прозвучало, как будто «Земля плоская», но чем дольше мы были не вместе, тем больше я об этом думала. Земля – плоская. Мы созданы друг для друга.

Раньше я спрашивала себя, как понять, что любишь человека. Теперь мне было ясно, что если ты любишь, то знаешь это с той же уверенностью, как и когда понимаешь, что это конец.

Еще полгода после поездки на дачу мы просто были, как и в самом начале нашего знакомства, не давая нашим отношений никаких определений. Через полгода все сошло на нет, и мы перестали созваниваться и видеться. Раз – столкнулись на вечеринке, два – случайно зашли вместе в метро. Снова почему-то ночевали вместе. Почему? Да Бог его знает. Просто так вышло.

В этот раз мы расставались навсегда и по-настоящему.

Слово «навсегда» придает ситуации драматизм и надрыв. У «навсегда» нет обратного пути.

В пустой комнате Питера, в ее голых, свежевыкрашенных и еще не обсохших стенах, на фоне книг и Будды в пледике слово навсегда стало самым уместным.

В моменты, когда я злилась, положив трубку, когда мы не разговаривали и даже позволяли говорить друг другу гадости, я представляла себе то время, когда нам не о чем будет спорить и будет нечего делить. Теперь нам было легко друг без друга, как никогда. Мы прощались спокойно, зная, что с нами все будет в порядке.

Я осознавала, что нам плохо друг с другом, но и по отдельности нам тоже не очень. Из бывших возлюбленных мы стали любовниками. Из любовников эволюционировали в хороших друзей, которые не рассказывают друг другу про свои романы. Мы дружили до моего первого следующего мужчины. Это правило никогда не произносилось вслух, но мы оба его знали.

Мы – лучшее, что могло с нами случиться.

Эти слова догнали меня спустя месяцы и врезались в память еще на несколько лет.

Все мои берлинские подруги считали, что Берлин – худший город для отношений. Да, свободный, но необязательный, безалаберный и даже жестокий. Общество с ограниченной ответственностью – о-о-о, Берлин! Фраза в профиле из тиндера «Не ищу ничего серьезного, секс, кино и кофе» читается как «Пожалуйста, только не влюбляйся в меня и не рассчитывай ни на что. Я этого не вынесу и добавлю тебя в черный список. И если у меня появятся к тебе чувства, я сделаю все, чтобы ты об этом не узнала».

Тяга молодых горожан к автономии прикрывает их, да и мой, панический страх быть оставленными в самой одинокой европейской столице. Поэтому найти своего человека в городе, где молодые люди выжидают дни, чтобы ответить на вопрос «Как дела?», кажется чудом.

Я спрашивала маму – как она поняла, что полюбила своего второго мужа?

Если это оно, ты узнаешь.

Я перекатывала эту фразу в себе, лежа наутро после свидания с красивым шотландским мужчиной. Дейт спал, а я думала – вдруг Питер прав, и это закончилось только потому, что я сама все разрушила. И что, если это чудо я уже упустила?

Мама мягко, но с легким нажимом, чтобы звучало убедительнее, сказала, что у нас могли бы получиться очень красивые дети. Об этом я тоже думала и спрашивала себя уже более уверенно – хорошо, они получились бы красивыми. А были бы они счастливыми?

Я сказала маме, что не хочу детей от Питера. Она помолчала, потом сказала: «Как знаешь», – и больше мы к этой теме не возвращались.

Бабушка редко говорила про любовь, она больше верила в судьбу.

Что такое судьба, бабуль?

Это невидимая сила, выбирающая, кому с кем быть и что будет происходить с нами.

Для меня судьба звучала как приговор, не подлежащий обжалованию, как неизлечимый диагноз. Я не спрашивала, можно ли изменить судьбу. Но я точно не хотела принимать ее безоговорочно, как данность, как констатацию своей беспомощности.

Что чувствует девушка, когда впервые покупает тест на беременность?

Что чувствует девушка, когда стоит в очереди?

Что чувствует девушка, когда подходит ее очередь?

Что чувствует девушка, когда хочет сказать фармацевту по-немецки «Один тест на беременность», но теряет дар речи и знание языка?

«One pregnancy test, please», – тихим голосом говорит девушка.

«Повторите, пожалуйста», – говорит женщина за кассой и смотрит на девушку с искренним желанием услышать.

«Pregnancy test, – громче говорит девушка. – Please».

«Он за вами, – отвечает фармацевт, – возьмите с прилавка».

Девушка берет узкую прямоугольную упаковку глубокого розового цвета и несет ее обратно к кассе. На тесте написано «Be Sure». Ее уверенность стоит б евро и девяносто четыре цента.

На сдачу девушка получает две медные монетки – шесть центов – и упаковку носовых платков. Обычно в немецкой аптеке в подарок ко всему идут носовые платки.

Женщина-фармацевт как будто благословляет девушку и говорит ей: «Пусть все сложится так, как должно».

И кладет сверху мятную конфетку.

Девушка кивает головой, сгребает сдачу и тест в сумку и выходит из аптеки.

Оказавшись на шумной улице, среди пешеходов и велосипедистов, она вспоминает направление, куда ей нужно идти, и тихонько говорит: «Спасибо, блять».

Эта девушка – я, и на шумной улице лето. Через четыре месяца мне должно исполниться двадцать два. Питер звонил уже дважды и спрашивал меня, когда я приду в парк, чтобы встретиться с ним и с его друзьями. Я не взяла трубку и написала, что пока что не могу говорить. Я шла домой, умирая от волнения и ужаса. Моя мама узнала, что беременна мной на одиннадцатой неделе. Я не знаю, беременна я или нет, пока что у меня просто задержка на четыре дня, а еще меня постоянно тошнит. Меня тошнит дома и на работе. Меня тошнит еще до того, как я закурю редкую сигарету на вечеринке. Меня тошнит до первого бокала вина. До утреннего кофе. До того, как я напечатаю емейл, на который никто не ответит. До того, как мне дважды позвонит Питер.

Меня тошнит от неизвестности и неопределенности будущего. Если раньше я была уверена в своем будущем до конца месяца, то теперь горизонт сократился до одного похода в туалет.

Я иду домой и думаю выпить бокал вина прямо сейчас. Как будто бы так будет не так страшно. Как будто я стану легче ко всему относиться. Если я узнаю, что я беременна, вдруг меня перестанет тошнить от неизвестности. Но тогда меня может начать тошнить от ужаса. Или от уже начавшегося токсикоза.

Покупать тест на беременность не стыдно, думала я, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж. Стыдно осознанно подчиняться неизвестности, если можно ее прекратить. Покупать тест на беременность – это страшно, но никак не стыдно.

Мое будущее не зависит от результатов этого теста. От него вообще ничего не зависит, потому что я либо уже беременна, либо нет.

Дома я распаковываю тест и пытаюсь прочитать инструкцию. Она на немецком, и я только по картинкам могу догадаться, что именно мне нужно сделать и сколько будет нужно подождать.

Я хожу по квартире и понимаю, что от волнения даже не могу сходить в туалет. Мы вместе чуть больше двух месяцев. Хочу ли я этого ребенка? Что я смогу дать своему ребенку в двадцать два года? Что, если я не буду его любить? Хорошим ли Питер будет отцом?

Он сказал, что никогда не хотел детей.

Я никогда не задавалась этим вопросом.

Пока не села на унитаз и не засунула тест между ног.

Что чувствует девушка, когда вытаскивает мокрый тест? Она кладет его на раковину и моет руки.

Нужно подождать минуту. Теперь я поняла, для чего нужна была мятная конфетка. Чтобы переключить внимание и чтобы убить время.

Я села на кухне и открыла телефон. Питер прислал геолокацию места, где ждал меня с друзьями. Моя мама родила меня в двадцать два, и, по ее словам, она не делала тест, она просто почувствовала. Я ничего не чувствовала, кроме ужаса.

Тест показал одну полоску. Значит, у меня одной проблемой меньше. Не у нас, а у меня одной проблемой меньше.

Тогда я поверила в судьбу. В тот день она была ко мне благосклонна.

Почти через год у нас порвался презерватив. Был поздний апрель, уже глубокая поздняя ночь, а через семь часов у меня начиналась смена на работе. Питер почему-то остановился, и я спросила, в чем дело. Он посмотрел на меня так, будто с нами в постели оказался чужой. И я сразу все поняла.

В некоторые моменты вся жизнь проносится перед глазами. Я увидела не прошлую, а возможную будущую жизнь.

Как я вынашиваю предположительно красивого общего ребенка, и как мы не знаем, как мы его назовем.

Как мне исполняется двадцать четыре, и как я живу в моей съемной, слава богу, дешевой однокомнатной квартире в Нойкёльне. Кто-то говорил, что у матерей-одиночек неплохие пособия. В моем представлении беременность – это то, с чем женщина будет разбираться сама, неважно, порядочный у нее партнер или нет.

Как мой предположительно красивый ребенок плачет. Представила его ресницы, крошечный нос и ноготки. Именно эти детали младенцев поражали меня больше всего – как природа их придумывает, а женщина производит.

И что уже сейчас надо будет занимать очередь в детский сад.

В этом калейдоскопе будущего не хватало одного: ощущения, что это должно случиться.

Я очнулась от этого видения и поняла, что больше не могу полагаться на судьбу. Поэтому я начала искать штаны, а другой рукой набирать в поисковике адрес ближайшей круглосуточной аптеки.

Питер сказал, что таблетку мне не продадут. Продадут, подумала я. Я решила, что в моих силах сделать себя счастливой сейчас. И с этим мне может помочь одна конкретная волшебная таблетка.

После того как я уехала от родителей и стала жить одна, в моей жизни появилось фоновое чувство тревоги. У меня было самое стабильное детство, которое можно себе представить. Я росла с мамой и бабушкой, в окружении их друзей, в любви, строгости и заботе. Жизнь расписана по минутам – гимназия, музыкальная школа, репетиторы. Дома всегда есть суп, который можно разогреть, или пицца в морозилке. Я знала, где найти чистое постельное белье, и знала, что, когда вырасту, я стану журналисткой или филологом. Все было предопределено, и пути практически ко всему открыты.

Переехав в Берлин, я поняла, что в мире нет ничего стабильного. Здесь мои права и пребывание ограничивались штампом в виде на жительство и иммиграционным законом. Мы, приехавшие, должны быть благодарны за то, что мы здесь находимся. Они, чиновники, вынесут решение, можем ли мы здесь остаться или нет. Я искала чувство безопасности, потому что моя жизнь была зыбкой. Зарплата приходила двадцать пятого числа. Запись в иммиграционное ведомство назначалась на декабрь каждого года. Моя судьба зависела от одной подписи, и я знала, что, скорее всего, вид на жительство продлят, но в голове всегда находилось место для сомнений.

С Питером безопасность обрела конкретные формы. Прибитые полки в моей квартире, воскресная газета в кафе у дома, куда мы ходили завтракать два раза в месяц, запах трюфельного масла, добавленного практически в любое блюдо. Пару раз Питер говорил мне, что хочет семью, но семья для меня – это чувство безопасности. Как получить постоянный вид на жительство. Мы говорили про семью как про конструкцию, но не обсуждали фундамент. Не совпадали в ритмах, в представлении о том, какой должна быть семья, в устроении быта. Он хотел заниматься искусством и подрабатывать, чтобы хватало на жилье и на еду. Искусство было для него главным, а остальное – второстепенным. Можно ли ставить это человеку в упрек? Наверное, нет. Стоит ли с ним строить семью? Наверное, тоже нет.

Мы начали с совместной жизни и через несколько месяцев органично разъехались, чтобы дать нашим отношениям воздух. Мне в голову не приходило, что можно снова съехаться. Я уезжала к себе домой, потому что только там чувствовала себя свободной и становилась собой. Разбрасывала вещи, мыла посуду по настроению, пела попсу на русском языке. Танцевала голая, потому что меня никто не видел.

По дороге в аптеку я задумалась, что я делаю со своей жизнью. В свои двадцать три я сменила три страны, у меня есть айфон и макбук, но, несмотря на это, к концу месяца мне часто не хватает на проезд в метро. И еще мне диагностировали клиническую депрессию. На этом список моих достижений заканчивался.

Теперь я знала, что чувствует девушка, стоя в очереди в аптеку. Она стоит не просто за избавлением от неизвестности, а за своим осознанным решением.

Надо ли репетировать текст, чтобы надавить на жалость? Это же фармацевт, а не священник. Ему необязательно знать, почему мне нужна экстренная контрацепция. Даже такое светское государство, как Германия, залезает в трусы к женщинам и регулирует, что она может сделать со своим телом, а что нет. Почему на любое лекарство, решающее проблемы, нужен рецепт врача? Таблетки для счастья мне тоже выписывал психиатр.

Подошла моя очередь.

«Bitte», – сказал фармацевт, что означало – «Я вас слушаю».

Я начала говорить, что мне нужны экстренные контрацептивы, но в этот момент за мной с клокотом проехал мотоцикл.

«Morning afterpill», – сказала я и, подумав, что сейчас даже не утро, а всего лишь ночь, неожиданно разревелась.

Мне стало ужасно жаль. Нас всех. Нашу несуществующую семью с Питером. Предположительно красивого ребенка. Мое тело. Дети должны расти в любви, а не в неврозе.

«Они только по рецепту», – сухо сказал фармацевт.

У меня был единственный аргумент, обычно работающий только с российскими фармацевтами.

«Bitte», – сказала я и зажмурилась.

Фармацевт помолчал и сказал: «Ладно. Плати наличными».

Сверху на упаковку он положил упаковку бумажных салфеток. Я выбрала себя без рецепта и чужой подписи. Тридцать евро – столько стоит свобода быть собой.

После расставания мы часто пытались выяснить, почему у нас ничего не получилось. Обсуждали деньги, взгляды и ценности. Мне хотелось стабильности, ему – творчества. Он считал мое поколение неолиберальным, выговаривая это слово с некоторым презрением. Я считала, что его ценности для меня слишком левые. Я выросла с родителями в однокомнатной квартире, он – в доме на берегу озера в Баварии. Я пошла работать в двадцать один год, потому что хотела быть самостоятельной, а он считал, что это слишком рано, еще можно поучиться. Ему нравился порядок на кухне и отсутствие капель на раковине, я ела что попало, и чистота кухонных поверхностей меня не заботила. У меня вообще не было кухни. Он ходил на выставки, чтобы смотреть на искусство, а я – на людей.

Питер сказал, что я была единственной женщиной, от которой он хотел детей. Я вспомнила ужас в его глазах и подумала – вдруг я додумала в них тот ужас, который ожидала увидеть? Он ответил, что испугался за меня. Страх – плохой фундамент для семьи. Через некоторое время мы уже ничего не боялись, но знали, что вряд ли когда-нибудь будем вместе.

Однажды я позвала Питера кататься на лодке. В Берлине есть Остров Юности, это анклав чистого гедонизма в Шпрее, рядом с Трептов-парком. Мне хотелось покататься на катамаране, покачаться в воде, отплыв от всех подальше. В пункте проката оставались канадские лодки, похожие на пластиковый банан с двумя прорезями. Питер принес с собой музыкальную колонку, а я два пива для храбрости.

Когда мы уже достали кошельки, я спросила у кассирши:

«А она точно не перевернется?»

Кассирша серьезно посмотрела на меня и ответила: «Мы таких гарантий не даем, может, и перевернется».

«Со мной не перевернется, бояться нечего», – сказал Питер и взял весла.

Первые десять минут мы гребли быстро и слаженно, чтобы отплыть от всех подальше, уворачивались от семейных яхт и туристических корабликов. Нам с берега махали люди, а мы им улыбались. Я не махала, чтобы не потерять весло.

Мы проплыли мимо странного сооружения, похожего не на дом, а на хижину на воде. Питер рассказал, что если собрать три плота вместе, то их можно зарегистрировать как отдельный остров, свое царство гедонизма. Сначала я не понимала, как грести, но потом разобралась. Вода была темной, но, если зачерпнуть рукой, в ладони она оказывалась прозрачной. Все было на поверхности – тина, ветки и иногда пивные банки.

Сдав лодку, мы расселись в лежаках и пили пиво. Питер раскрыл книгу, я рассматривала детей и собак. Возможно, неправильно их сравнивать, но они все были органически счастливыми.

Летом в Берлине вечер наступает тихо, неслышно, как кот подходит к добыче на мягких лапах. А потом всегда внезапно гаснет свет. Мы ни о чем не разговаривали, хотя чувствовалась недосказанность. Когда мы оставались наедине, мы почти всегда начинали выяснять отношения. Почему вышло так, а не иначе? Почему мы больше не спим друг с другом? Почему из нас не получилось семьи?

Я тоже не обо всем рассказывала Питеру, но не признавалась себе в этом. Когда он просил меня что-то сделать, и я уже знала, что делать я этого не буду, вместо твердого «Нет» я отвечала: «Можно попробовать». В этих спорах я не оставляла за собой последнее слово, я предпочитала отмалчиваться вместо того, чтобы сказать правду. Правду можно было сказать, когда терять уже нечего. А оказаться с правдой вслух и наедине представлялось мне невыносимым.

Мы просто не подходили друг другу. Это знание оказалось таким простым и сложным одновременно, как будто бы долго разгадываешь последнее слово в кроссворде, которое точно знаешь, но не можешь вспомнить. В детстве мама говорила, что разошлась с моим отцом, потому что они «не сошлись характерами». Я долго думала о том, как это – сначала сойтись, а потом не сойтись характерами. Не знаю, как быстро мама это поняла. Я поняла только когда все остальные варианты закончились.

Питер читал книгу, а я разглядывала его ресницы, как он хмурит брови. Его отец показывал мне его детскую фотографию, и сейчас он сидел в лежаке с таким же взглядом, как на том снимке. У нас могли бы получиться красивые дети, а получился только один красивый июньский день.

Теперь Питер собирал свои вещи, а я шла к себе домой, держа в одной руке пакет из плотного пластика. Пластик обжигал мне тыльную сторону ладони и резал пальцы. Было темно, как бывает осенью в семь утра и в пять вечера. Я вспомнила, как уходила от него тем же маршрутом рано утром, когда Питер узнал, что его отец, Уве, при смерти. Они с Питером были ужасно похожи – оба красивые, статные, с одинаковыми носами, походкой и интонацией, – и нежно любили друг друга, как любят только выросший сын и постаревший отец.

За день до этого Питер позвонил мне. Я стояла в спортзале и поднимала гантелю. Он попросил приехать и сказал, что с отцом что-то не так. В один момент я оглупела и не знала, что делать – выходить из зала прямо сейчас или позаниматься еще десять минут. В таких случаях всегда хочется обратиться к опыту предков – как будто внутри нас есть невидимый протокол, где прописано, как нужно вести себя в такой ситуации.

Ехать мне не хотелось. Что говорить в таких случаях? Как себя вести? Протокольные листы внутри меня оказались пустыми. В моей семье было не принято выражать сочувствие, обычно сразу предлагали помощь в решении проблем. Я села в электричку и стала обдумывать, что говорить, как будто мне нужно было вести важную встречу. Чувство, что произойдет что-то ужасное и непоправимое, сдавило меня изнутри. Кроме смерти все поправимо. Потрогала волосы – у шеи сырые. Из открывающихся дверей электрички дул ледяной ветер. Намотав шарф на голову, как платок, я вышла на остановку раньше, чтобы дать себе дополнительное время подумать. Но думать было не о чем. Нужно было просто идти.

В ситуациях, когда непоправимое совсем близко, хочется поступить правильно, хотя такой категории нет. Можно поступить по-человечески, то есть думая в первую очередь о другом, а можно эгоистически, думая о себе. Стыдно признаваться себе в том, что всегда хочется быть хорошим человеком. Но быть собой и хорошим человеком – это не всегда одно и тоже. Правильно, утешала я себя, наверное, где-то посередине. Десять минут дороги до его дома я шла навстречу ветру и размышляла, кому можно позвонить, кто уже оказывался в такой ситуации.

Подходя к дому Питера, я заметила, что свет в окне не горел. Дверь в квартиру была приоткрыта, а сам Питер сидел за столом и допивал виски. Он тихо произнес: «Привет».

Что сказать в таком случае?

Мне еще не может быть очень жаль, потому что все еще живы.

Сказать, что все будет хорошо, я не могла, потому что все уже было плохо, и мы оба знали, что будет только хуже.

Что можно сказать, чтобы твоему близкому человеку стало хоть на секунду легче дышать?

Вся глупость про хорошего человека мгновенно забылась.

Я сказала: «Ничего не бойся, я с тобой».

Он промолчал, налил себе еще виски и достал стакан для меня. Виски я не любила, но у этого был очень мягкий вкус. Сказал, что сегодня, слава богу, не пришлось ничего решать. Несколько минут мы молчали. Тихо шуршало радио. Потом я спросила, хочет ли он обняться. Он кивнул. Мы встали, обнялись и заплакали.

Все прежнее стало неважным. Наши обиды и бесплодные разговоры – «почему у нас ничего не получилось», «а ты, а я», наши споры – все исчезло. Мы стояли друг перед другом, нагие, как осенние деревья. Нам больше не нужно было придумывать для себя категории и описания. Не друзья, не приятели, не любовники. Мы стали как будто родственниками, а в семьях редко бывают простые отношения. О многом не принято говорить, как будто и так все понятно. Питер и я перестали стесняться себя в горе и в радости.

Мы вытирали друг другу слезы, и никого ближе нас самих у нас в этот момент не было.

В некоторые месяцы, дни и недели я плакала каждый день. Питер и я ложились в кровать, и я знала, что мне сегодня нужно будет поплакать. Только на его мягком матрасе у меня происходила декомпрессия. Дома я спала на жестком матрасе, а у него ничего такой. Утонуть можно.

И я тонула. Знала свою партию слез по нотам – как дышать, как говорить, чтобы никто ничего не услышал и не понял. Мне не хотелось, чтобы он чувствовал свою беспомощность. Он никак не мог меня утешить и не мог решить мои проблемы. Со мной он часто чувствовал себя беспомощным, я это знала. Поэтому я научилась плакать бесшумно, а он научился делать вид, что он этого не замечает, или правда не замечал.

Иногда ему хотелось меня утешить, и он шарил своей большой шершавой рукой по моему лицу в поисках слез. Питер спрашивал, как мне помочь, но помочь было ничем нельзя. Нужно было научиться быть кошкой – ничего не говорить, не задавать вопросов, просто быть рядом.

Тем вечером, когда мы молча пили виски на его кухне, он плакал, как ребенок. Я убаюкивала его, как мама и бабушка убаюкивали моего брата.

Через это нужно было пройти, и я не казалась себе рядом с ним беспомощной. Наоборот, я давно не была кому-то настолько полезной.

Почему я думала, что, когда плакала я, Питер чувствовал себя беспомощным? Возможно, он мог бы мне дать ровно то, что мне было нужно. И тоже почувствовать себя полезным.

Я проснулась затемно, еще до будильника. С помощью виски Питер все-таки смог уснуть. Газовые фонари заканчивали ночную смену, и по дороге домой я думала о том, что раньше Питер попадал в категорию взрослых, потому что мне казалось, что он лучше меня знает, как жить. Сотню раз я спрашивала его, как там, в мире, где все выросли. Питер отвечал мне, что на этой планете взрослых нет.

Теперь он вот-вот станет совсем взрослым. Ему ничем нельзя было помочь и никак нельзя утешить.

Утром я поняла, что заболела, и позвонила ему, чтобы предупредить.

В ответ он сказал, что Уве больше нет.

Похороны, как выяснилось, – это специально забюрократированный процесс, чтобы у живых не было времени осознать, что произошло.

Лежа на жестком матрасе в своей кровати, я не могла поверить в то, что человек вчера еще был жив, а сейчас больше нет; потом от него останется пепел, а потом только память.

Я приходила к Питеру домой несколько раз в неделю, но не потому что хотела быть хорошим человеком, а потому что не могла поступить иначе. В мире, где нет никаких гарантий, где взросление всегда наступает неизбежно, а к смерти близкого невозможно подготовиться, даже если кажется, что готов, быть рядом – это единственная ценность, которой я обладала, и кроме нее, мне нечего было предложить.

Автобус от его дома до моего ходил раз в двадцать минут. Спустя пять лет я шла домой пешком, так же, как и сотню раз до этого, не дожидаясь автобуса. Несмотря на вес бокалов и жжение от стянутой пластиковой ручки, мне еще никогда не было так легко. Мы расставались навсегда и по-настоящему, и на этот раз делали это искренне. Осознание, что Питер уедет из Берлина и что, судя по его лицу и его будущим планам, он доволен и собирается жить счастливую жизнь где-то на юге, осветило меня изнутри, ярче, чем все газовые фонари на улице длиной в полтора километра.

Мы, может, и были созданы друг для друга, и, вероятно, это то, что моя бабушка зовет судьбой, но нам хватило мудрости или здравого смысла наконец-то в это не поверить. Как много людей подчиняются судьбе и живут друг с другом, не принимая в расчет, что они друг другу не подходят? Я радовалась за нерожденных детей и незарегистрированный брак, за неслучившуюся семью и за двух, кажется, взрослых людей, сделавших зрелый и болезненный выбор.

Напутственным словом Питера стало «Mach's gut'», дословно «Береги себя». Изредка перезваниваться, ничего не бояться и беречь себя – это лучший подарок от тех, кто друг другу больше ничего не должен.

В Москве я примеряла на себя чужие жизни. В Берлине я расстегнула молнию и просунула руки в свою собственную.

Инструктор по вождению говорит, что я умница. Пока я сижу с ним в машине, я приобретаю знания, которые учусь применять за пределами машины – мягко притормаживать перед препятствием, замечать знаки и помнить, что иногда ошибаться – это нормально.

Я сдаю на права с первого раза, но думаю, что это заслуга инструктора. Ищу дачу в аренду на лето и выезжаю на бывший аэродром Темпельхоф, чтобы увидеть звезды. Небо тут темно-синее, как глаза младенца. Меня не берут на работу в книжный. Вместо летнего отпуска я занимаю у друзей денег на ремонт, разбираю мебель и избавляюсь от половины вещей, купленных на пике депрессивных эпизодов. Впервые за долгое время вижу голые, неровные стены своей квартиры, прохожусь по ним белой краской.

В подъезде подбираю лист монстеры и ставлю ее в банку с водой. У меня никогда не было растений, и я не знаю, что с ней делать. Через пару дней у монстеры просыпается тяга к жизни. То, что под ней нет почвы, не значит, что она не может пустить корни.

Сны, как фильмы, идут на английском языке с русскими субтитрами. Выучив немецкий, я почти перестаю им пользоваться в Берлине, так и не справившись со стеснением. Мне дают туристическую визу в Штаты, хотя я прихожу на собеседование без паспорта. Я устраиваюсь на работу, куда я не подхожу, и увольняюсь через полгода. Раз в три недели выбираю один и тот же цвет ногтей. Полеты в Москву стоят 150 евро еще полгода. Очень скоро поездка в среднем будет занимать 12 часов и стоить как половина моей зарплаты.

В мае в Берлине цветут только липы. Их запах создает ощущение, что вот-вот наступит лето. Оно заканчивается быстро и ярко, как новогодняя ночь. Вместо того, чтобы строить корпоративную карьеру, я выбираю обычную, не амбициозную работу и в свободное время пишу тексты. Из Москвы ко мне переезжает кот, найденный в гараже. Встречаю хорошего человека и через три недели признаюсь ему в любви. Бабушка не спрашивает, хороший ли он человек, она и так знает. Я часто разговариваю с ней, и мы сближаемся, когда самолет, в котором я сижу, поднимается выше облаков.

В моих глазах Берлин научился принимать самые причудливые формы – на секунду померещятся то брандмауэры на Васильевском острове, то новостройки в Чертаново, то строгие доходные дома Милютинского переулка. Каждый день я пересекаю мост через Шпрее, лавируя между туристами, и замедляю шаг. Кажется, что я снова влюблена в Берлин, как раньше, только теперь у меня нет к нему завышенных ожиданий. Теперь это город, где я ориентируюсь по почтовым индексам, знаю, где могу пройти с закрытыми глазами, и куда прилетая, чувствую, что я дома, дома, дома, дома, и домее уже быть не может.

Мне пять лет. Зима, бабушка забрала меня с танцев, и мы идем от метро до дома. Отец идет с нами, как тень, я этого не помню. Бабушка рассказывала, что всю дорогу – три перекрестка и две улицы, – я делала вид, что не замечаю его, и только у подъезда закричала «Папочка!», как будто бы он только что появился.

Мне шесть лет. Отец ведет меня в кино на «Историю игрушек» в гостиницу «Пента» на Олимпийском проспекте. Сеанс еще не начался, и отец курит у входа в зрительный зал. Он всаживает бычок в светлый песок напольной пепельницы, устроенной так, чтобы не было дыма. Мне так нравится ее исчезновение, что я засовываю ладонь вслед за ней. Отец злится, и так я впервые вижу его настоящим, а не воскресным отцом. Он отправляет меня мыть руки, они пахнут потухшим табаком, как кошачьей мочой. Мы смотрим кино, он отвозит меня домой, дальше я снова ничего не помню. Мне семь лет. Меня приняли в музыкальную школу, и я хожу в подготовительный класс, чтобы меня взяли в художественную. Каждое воскресенье меня привозят к деду, он учит меня рисовать. За окном идет снег, а у двери на кухне лежит его угрюмый огромный ротвейлер, Бетка. Я не понимала, зачем мой дед завел такую страшную, злую собаку, потому что в отличие от нее дед добрый и красивый.

Бетка ревнует меня к деду и оскаливается на меня с рыком, стоит мне к нему приблизиться. Дед утешает ее – мол, хватит, ну что ты, – и уходит в кладовку за мольбертом. Следующий час мы рисуем голубого зайца, точнее дед рисует, а я подаю ему краски, и иногда он легонько водит за кончик моей кисточки, как будто эта изящная линия моя. Потом он говорит, что у него кое-что для меня есть, и приносит алюминиевые тюбики с масляной краской. Дед разрешает мне выдавить немного на пластиковую палитру и рассказывает, что вот эта, похожая на горчицу, – золотистая охра, а сгусток цвета ночи – берлинская лазурь. «Ла-а-азурь», – повторяю я, это слово кажется мне таким же вкусным, как глазурь, и мягкая «р» тает на конце языка.

Меня завораживает, что краску можно потрогать и что она не растекается, как гуашь, а застывает, как пластилин. Я прошу показать мне еще, и он достает лимонный кадмий, газовую сажу и цинковые белила. На самом деле я не очень люблю рисовать, но мне нравится слушать голос деда и нравится к нему приезжать – он кормит меня колбасой, никогда не повышает голос, даже если мои линии косые, и учит меня непонятным словам, как будто создает наш с ним отдельный язык.

Мы съедаем по бутерброду и идем на заснеженную Петровско-Разумовскую аллею на прогулку с Беткой. Следующий час она в центре его внимания, и почувствовав себя главной, Бетка даже разрешает себя погладить, хотя обычно она раздражена моим присутствием. Дома дед задергивает шторы, включает телевизор, и мы ложимся на узкий диван, чтобы посмотреть серию «Команды А». Ветка лежит на ковре, охраняя наш тихий час. Дед прерывает тишину и спрашивает: «Папа звонит?» Я отвечаю, что не звонит. Дед говорит: «Тогда я сам ему позвоню».

Меня не берут в первый класс художественной школы, не хватает техники.

На майские праздники дед умирает.

Отец не звонит.

Мне двенадцать лет. Отец снова появляется, но я больше этому не удивляюсь. Мы идем в книжный магазин «Москва» на Тверской, и среди всех книг почему-то покупаем мне адресную книгу в черной бархатной обложке. Мы гуляем по Москве и говорим о погоде, о книгах, он рассказывает про свою поездку в Тибет и путешествие в горы. Мы не говорим про деда и не вспоминаем прошлое. У меня много вопросов, но я не могу их задать чужому человеку. Тогда я спрашиваю его про девяностые, и отец рассказывает, как шел от метро до дома пять часов, потому что танки ехали по нашей улице к Белому дому. Я возвращаюсь домой и долго не могу уснуть.

Мне пятнадцать лет. Мы видимся раз в месяц, место встречи – у фонтана в торговом центре «Европейский». Отец приходит, и мы идем в «Шоколадницу», потому что оба не знаем, о чем говорить и что делать. В следующие разы мы ходим в кино, он берет на наши встречи своего пасынка, чтобы мы обсудили подростковые темы. На день рождения отец дарит мне маленький айпод, и единственная песня в нем – «It's the End of the World» группы R.E.M. Следующие пять дней, пока я не научусь загружать песни с компьютера на айпод, я слушаю эту песню на репите. And I feel fine.

Мне семнадцать лет. Мы встречаемся в Камергерском переулке, чтобы пообедать. Я опаздываю на встречу, отец злится. Он учит меня, как быть недоступной, чтобы нравиться мальчикам, постоянно курит и говорит мне: «Саш, ну выпрямись». Вместо прогулок по книжным магазинам мы катаемся на велосипедах по парку Горького. Мы оба знаем, что видимся раз в месяц, потому что так надо, а не потому что этого хочется. Когда мама находит у меня пачку без одной сигареты, она в сердцах кричит, чтобы я позвонила отцу и переезжала к нему. Отец не берет трубку. Мама не разговаривает со мной весь вечер, а утром говорит, чтобы я после школы немедленно шла домой.

Отец переехал на соседнюю станцию метро, и мы все больше отдаляемся друг от друга.

Мне девятнадцать лет. Я зачем-то разыскиваю в интернете своего сводного брата, который никогда не общался с нашим отцом, и решаюсь ему написать. На встречу со мной и братом отец приходит со своей новой женой Полиной. У нее белые кудри, голубые глаза – так я себе представляю греческую богиню. Полина раздражает меня приветливостью, она хочет со мной подружиться. Отец, брат и я – последние носители одной фамилии, рослые, крепкие, и когда мы говорим, кажется, что у нас один рот на всех. Греческая богиня от лица новой семьи дарит мне спортивный костюм, брат получает настольный гольф, чтобы развлекаться между совещаниями. Брат общается с ними так, как будто они знают друг друга всю жизнь. Теперь я ненавижу их всех, потому что отец снова нашел себе причину, лишь бы мне не звонить.

Мне двадцать пять лет. Отец исчезает и появляется чаще – его молодая жена Полина, которая, впрочем, скоро станет бывшей, поставила его перед выбором: либо он прекращает угрожать ей, что отправится в дальнее плавание, либо оформляет страховку на свою жизнь. Он звонит без предупреждения, чтобы рассказать о разводе или вспомнить что-то из его несуществующей армейской жизни: «Сань, никогда не говорил твоей матери, но я служил в Афганистане». Мама в свою очередь говорила, что отец резал бедро стамеской, чтобы его не призвали. Он жаловался на инфаркт, а через два дня сообщал, что собирается ехать пятьсот километров по таиландской пустыне. Я не была уверена, есть ли в Таиланде пустыни, и в его сообщениях буквы плясали и двигались, как лотосы, расцветающие на картине в кислотном трипе.

Мне двадцать семь. За день до закрытия границ в первую волну ковида отец возвращается в Россию и предлагает увидеться. По телефону он чересчур любезен – позвонил мне, чтобы узнать точное место встречи, и перед тем, как положить трубку, сказал: «Обнимаю». Я хожу кругами по Страстному бульвару, не решаясь спуститься в метро, потому что боюсь того, кто ждет меня внизу спустя столько лет после нашей последней встречи.

Мы никак не могли найтись – переходили по очереди с Чеховской на Тверскую, с Тверской на Пушкинскую. Телефон не ловил, вместо голоса я слышала только обрывки пикселей. Вернувшись на Чеховскую, я заметила мужчину в красной кепке и подошла к нему. Отец поднял голову, и я с трудом его узнала, настолько он стал на себя не похож. Мы поздоровались, но не стали обниматься. На эскалаторе из его рюкзака выпала чекушка – понимаю, я тоже волновалась перед нашей встречей. Мы зашли в «Шоколадницу» и заказали облепиховый чай.

Он три раза спросил меня, с кем я живу. Три раза спросил, где я работаю. Мы сидели практически у входа, как образцовые посетители, и каждый, кто заглядывал в стеклянную дверь, мог увидеть, как мы не знаем, куда себя деть.

Отец практически схватил за руку девушку, выходившую из кафе. «А вот это моя дочь, – сказал он с гордостью. – Сфотографируйте нас», – попросил отец и дал ей в руки свой телефон. Девушка смущенно улыбнулась и не стала нам отказывать. На снимке мы выглядели как два подростка – он, загорелый, морщинистый, с белыми как чеснок зубами, с серебряными волосами, и я, сижу в сером безразмерном свитере, который, кажется, ношу с выпускного класса, и смотрю в камеру так, как будто мне наступили на ногу.

Перед отъездом отец говорил, что уезжает от несвободы – офисной работы, большого, давящего города, тесного транспорта, – к свободе, и что для него свобода – в горах, в воде, в природе. Вернувшись, он снял комнату, нашел работу. В Москве, оказывается, тоже есть яхт-клубы, и теперь он там ремонтирует лодки. Вроде бы все как у людей, на работу к девяти, вечером домой. Собирается завести собаку.

Я сгорбилась и спряталась в свитер. Я всматривалась в его лицо, освещенное экраном телефона, и не могла поверить, что этот пахнущий виски молодящийся мужик с морщинами вокруг глаз, в спортивных очках – мой отец.

По Страстному бульвару куда-то торопливо шли люди. Мы опустились на каменную лавочку. Отец немедленно закурил.

«Ты меня любишь?»

«Я не уверена».

«Я что-то тебе сделал?»

«Да в том-то и дело, что, кажется, ничего не сделал».

Отец предложил напиться, чтобы снять барьер между нами. Я отказалась.

Я разозлилась – на себя, потому что не знаю точного ответа на его вопрос и не знаю, где его искать. На отца – потому что он позвонил мне, только когда вакантное место женщины в его жизни освободилось и ему захотелось услышать «Я тебя люблю». На нашу общую безалаберность и нечуткость, на умение вломиться в чужую жизнь и исчезнуть из нее, как будто так и надо, зная, что нам ничего за это не будет.

Мы обнялись, и я почувствовала запах табака, кожи и почему-то инжира. «Хорошо, что ты живой», – добавила я. Оттянула рукава свитера до середины ладони, развернулась и шагнула к метро.

Отец стоял посередине тротуара, и я чувствовала, что он смотрит на меня.

«Сань, ты меня любишь?» – заорал отец на всю улицу.

Я ничего не сказала. Я просто ушла.

Мне двадцать девять. Казалось, что ковид закончился и мир обязан удержаться в равновесии. Зимой я поехала в командировку в крупный немецкий город, на этот раз я работала в стартапе. Мне сняли гостиницу, и я лежала на чистых накрахмаленных простынях, щелкала по кнопкам на пульте вместо того, чтобы постараться уснуть. Случайно я наткнулась на один из каналов, где мужчины в серых костюмах кричали по-русски и угрожали навести порядок. Через неделю я собиралась лететь в Москву на мамин день рождения, и сердце наполнилось липкой тревогой. Верить в то, что они говорят, мне не хотелось – эти срывающиеся крики лились из телевизора десятилетиями, сил не хватит в них вслушиваться. Утром я проснулась до будильника, засунула зубную щетку в рот, открыла телефон и на мгновение забыла, как дышать и как читать. Люди в костюмах знали, о чем говорят.

Я вышла из гостиницы и направилась к офису по пустой улице. Февральский ветер неуютно забирался в рукава пальто, улица почему-то была пустая. Я оглянулась вокруг – здесь все выглядело, как и вчера: пустые пивные бутылки ждали под урнами на столбах, продавец шпети[7] курил на скамейке, пустые стаканчики, мусор – все лежало как будто на своем месте, а я шла и думала, как много людей знает или не знает, в каком мире мы сегодня проснулись.

Я позвонила маме и сказала, что, кажется, на ее день рождения приехать не удастся. Она сказала: «Это скоро все закончится, вот увидишь».

Я подумала: «Это никогда не закончится» и положила трубку.

За день до нашего путешествия к деду отец предупредил меня, чтобы я взяла с собой обувь, которую не жалко, и дождевик, обещали ливень. С утра я проверила прогноз погоды – солнечно, без осадков, плюс двадцать три.

Мы вышли с кладбища к станции, и отец закурил на ходу. На мое пальто опустилось несколько капель. Лужи покрывались мелкой рябью. «Вроде бы дождь не обещали сегодня?» – спросила я. «Да, я тоже утром смотрел, не было», – ответил отец и щелчком выбил остатки горящего табака из бычка.

По дороге он рассказал, как в Непале учил местных английскому языку, хотя сам его плохо знал. «Открыл ютуб, – сказал отец. – Да и получилось как-то». На платформе он снова закурил. Голос из динамика предупредил о штрафе в полторы тысячи рублей. Мы сели в электричку, и я поставила песню «It's the End of The World».

«Это я тебе показал?» – спросил отец.

Я кивнула.

«Как трогательно», – сказал он и смутился.

И тогда смутилась я.

«Сань, – отец повернулся ко мне, – тут такое дело. Я тут… Скоро уйду, наверное».

«Ты что, помирать собрался?»

«Понимаешь… там… короче! Комиссию я уже прошел. Осталось только подписать контракт».

Я не смогла на него посмотреть. За окном деревья слились в одну зеленую полоску.

«Зачем?» – севшим голосом спросила я.

«Понимаешь, Сань, я тут думал уволиться из яхт-клуба своего и на Эльбрус поехать инструктором, но там копейки платят. Тысяч тридцать-пятьдесят. В промышленные альпинисты думал пойти, да по возрасту уже не прохожу. А тут и деньги хорошие, и, ну это, мне не хватает адреналина, – отец виновато улыбнулся, как будто он не имеет к этому отношения. – Надоело в лодках копаться, работаю без выходных. Тошно мне».

Мама всегда говорила: «Твой отец может быть каким угодно, конечно, но он – хороший человек». Отец продолжал говорить что-то еще, что-то о том, что наступил момент, когда он нужен Родине, – а где ты был все те разы, когда был так нужен мне?

Как-то мы с бабулей шли из музыкальной школы, мне, наверное, было лет шесть, и по дороге мы встретили подростков, которые что-то жгли. Бабушка тянула меня за руку: Давай, пойдем, а я не могла оторваться от их действа. В районе живота резко потеплело. Одна из искр отлетела на мою пуховую куртку, и ее край охватило рыжее пламя. Бабушка сбила огонь то ли снегом, то ли своим пальто, окатила подростков мощной комбинацией матерных слов, взяла меня за руку и отвела домой, как ни в чем не бывало.

И вот я еду рядом с отцом, который на один день повел себя, как любящий родитель, способный проявить близость. Анни Эрно писала, что ее мать с деменцией – это девочка, которая никогда не вырастет, так и мой отец – это подросток, закупоренный в уставшем теле шестидесятидвухлетнего мужчины. И этот подросток смотрит на меня моими же детскими глазами, нарочно трясет надо мной рыжими искрами, куртка вспыхивает на мне и горит, горит, горит. Мне больше не шесть, мне двадцать девять. Отец разводит руками с виноватой улыбкой, и рядом нет ни бабушки, ни снега.

Я вспомнила, как девять лет назад мы оба собирались уезжать – я в поисках взросления, отец в поисках свободы.

«Может, лучше снова эмиграция?»

«Да чего я там не видел… Я хочу уехать туда не потому, что у меня все плохо…»

«А потому, что все слишком хорошо?»

Вместо ответа отец достал телефон и, отставив его на расстояние вытянутой руки, прищурился, стараясь что-то прочитать. Раньше он никогда так не делал. Впрочем, он еще ни разу не признавался, что ему не хватает просто быть человеком, дважды отцом и пятикратным бывшим мужем. Что недостаточно запомниться талантливым архитектором, молодым скалолазом, загорелым мореплавателем. Что человек, резавший себе бедро стамеской, чтобы не попасть в армию, теперь отказывается от свободы, чтобы его запомнили героем.

Он сказал, что хочет зайти на рынок, чтобы купить маленькую колонку на велосипед и складной нож. В магазине «Всё для охоты» отец общался с продавцом на равных и увлеченно обсуждал преимущества одних ножей перед другими. Когда мы зашли купить колонку, отец устало сел на стул и достал очки, чтобы скрыть свою растерянность, – он понятия не имел, что ищет, и необходимость выбора его тяготила. «Давайте эту», – сказал он, ткнув пальцем в одну из одинаковых коробочек. Отец долго искал наличные, потом пересчитывал их и у дверей рынка спросил меня: «Может, съездим ко мне в поселок? Чаю попьем». Я покачала головой.

В этот раз он не стал говорить, что мы, возможно, больше не увидимся. Я просто знала, что мы больше не увидимся. Мы оба это знали.

Мы молча ехали в полупустом вагоне, и я думала, что сказать ему на прощание. Он поднялся, чтобы обнять меня, и на секунду мне захотелось его ударить, чтобы он очнулся и передумал, папа, проснись, тебе шестьдесят, тебе не в военкомат, тебе на пенсию надо, ну придумай себе новый смысл, чтобы просто быть, не в военной форме, не рядовым, ты же всю жизнь ненавидел быть рядовым. Тебе кажется, что тебя это спасет, но тебя ничего не спасет.

Прижав меня к своей жесткой куртке, он прошептал: «Я хочу, чтобы ты уважала мой выбор».

На следующей станции я пересела на кольцевую, а потом поднялась в город. Шел ливень, вода текла по асфальту, лужи пузырились. Под козырьком станции метро «Октябрьская» толпились люди.

Не пережидая дождь, я шагнула на улицу и промокла насквозь. Дождевик был бы кстати, но не сегодня.

Николаю В. Кононову, крестному отцу этой книги. Я начала писать этот текст за несколько месяцев до нашего знакомства, и ты был первым человеком, которому я про нее рассказала. За эти почти пять лет ты менторил и меня, и текст, отвечал на мои вопросы, не уставал его читать и править (хотя, может быть, и уставал, но ни разу не сказал мне об этом). Мне очень повезло, что ты поддержал и поддерживаешь меня на этом пути. Спасибо тебе за наши разговоры и встречи, которые всегда оказывались вовремя, за твое бесконечное терпение, за то, что представил меня издательству, и за то, что помог этому тексту случиться. Без тебя ничего бы этого не было.

Павлине Кулагиной, путеводной звезде этого текста. Спасибо за то, что прочитала этот текст много-много раз за эти четыре года. За твою выдержку, за то, что ты всегда находила время, чтобы меня выслушать, внести сотни правок и комментариев. Спасибо тебе за твою чуткость и честность. За безжалостность в редактуре, за все вопросы, которые ты мне задавала. Дней, проведенных на твоей террасе за написанием этой книги, хватит на целое, очень счастливое лето. Иметь такую подругу и редакторку – это большое счастье.

Олегу Егорову, редактору издательства Individuum. Спасибо вам за внимательную и чуткую работу с текстом и за взгляд со стороны, которого так не хватало.

Алексею Киселеву, главному редактору издательства Individuum. Спасибо за доверие и за то, что вы помогли этой книге стать лучше. Это счастье, что мой текст выходит именно у вас.

Оксане Васякиной и Евгении Некрасовой. Спасибо, что нашли время прочитать мой текст и поговорить со мной. Ваши советы и важные вопросы меня очень поддержали в работе.

Гале Горшковой за любовь и поддержку, которую я чувствую с первого дня, когда ты вытянула меня за руку из толпы первокурсников. За то, что спустя три страны, где бы мы ни были, с тобой я всегда чувствую себя как дома, и за то, что мы идем через эти годы вместе. Твои слова, сказанные после того, как ты прочитала книгу, греют меня до сих пор.

Полине Штро за наши встречи, согревающие мое сердце, за наши разговоры, за то, что веришь в меня, за твой взгляд на вещи, о которых я часто даже не догадываюсь. Спасибо за твое умение быть лакмусовой бумагой, за то, что умеешь всегда найти нужные, живые слова.

Дине Хаскельберг за ощущение, что я знаю тебя всю жизнь. За то, находила время прочитать мои черновики, была рядом в момент сомнения, за поддержку и за то, что остаешься со мной честной, за любовь, которую я чувствую через расстояние! Спасибо, что появилась в моей жизни.

Маше Достоевской и Кате Кудряшовой, которых я, кажется, знаю, столько же, сколько и себя. Спасибо вам за то, что в мире есть еще один город, где я чувствую себя любимой и обогретой.

Элине Досадиной за то, была рядом, когда рядом быть было невозможно и за то, что сумела помочь мне сохранить многие воспоминания.

Соне Качинской за то, что вдохновляешь меня писать с юношества и по сей день, за нашу крепкую девичью дружбу и за слова, я несу в сердце с момента как я тебя встретила.

Антону Дворцевому, чей кот Захар из первой главы живет лучшую из возможных жизней. Спасибо тебе за наши редкие, но очень важные встречи, за твои песни и за то, что я знаю, что ты всегда рядом.

Кате Ядровой, Инне Левинсон, Жене Махалиной, Артему Макарскому и Ане Межовой за то, что нашли время прочитать мою книгу и дали обратную связь. Мне это очень помогло.

Диме Мигалеву за годы нашей дружбы, которая переживает расстояния.

Артему М. за то, что помог научиться быть собой и не бояться этого.

Нике за то, что не побоялась отправить меня в это путешествие, и что поддержала меня во всем.

Диме Власову за то, что ни разу не заглядывал мне за спину, за то, что поддерживал меня в моем письме с первого дня нашего знакомства, и за то, что дал мне пространство эту книгу дописать. Я тебя люблю.

Вене, моему коту. Я каждый день говорю тебе «спасибо» за то, что ты есть, так вот, еще раз спасибо за все часы, проведенные на моих коленях, за твой упрямый, смешной нрав.

Бабуле, успевшей прочитать эту книгу только наполовину. Я чувствую твое присутствие каждый день с нашей последней встречи. Спасибо, что научила меня всему, что ты знала сама, и немного большему.