Боумен опаздывал. Я на часы не смотрел, но это было понятно по тому, что Лански уже дважды доставал из кармана свои, раскрывал и неодобрительно качал головой. Официант подошел к нам еще раз, но мы опять заказали только воды — основной ужин должен был начаться уже после подписания сделки, вместе с нашими… Партнерами, может быть и так, хотя сегодня мы выступали исключительно в качестве покупателей. И то, что мы планировали купить, унести невозможно.

Ресторан был гораздо более дорогим и пафосным, чем те, к которым я привык. Мы большую часть времени встречались в таких вот семейных ресторанчиках с достойной кухней, но тут же все иначе. Высокие потолки, крахмальные скатерти, оркестр опять же в углу играл.

Рядом со мной сидел Лански и вертел в пальцах вилку, что выдавало его нетерпение. С нами был еще один человек — Доменико Гурино. И он в этом деле выступал в очень специфической роли. Он должен был стать номинальным владельцем нашего приобретения, и тут же сдать его нам в бессрочную аренду за очень небольшие деньги. Ему тридцать два, и он был вполне себе законопослушным гражданином, владельцем маленькой строительной фирмы в Бронксе, у которой все было в порядке с налоговыми документами.

Сам он толком пока ничего не знал, ему нужно было кивать и подписывать там, где покажут. А сам он за это потом будет получать небольшую сумму каждый месяц.

Джон Боумен вошел в зал ровно в тот момент, когда я уже подумал, что они не придут. За ним вошел Чарльз Флинн. Партнеры очень сильно различались между собой — Джон крупный, уверенный, а Чарльз больше напоминал Лански — невысокий, сухой, в очках с тонкой оправой.

Они подошли к столу, и Джон протянул мне руку.

— Мистер Лучано, — кивнул он. — Прошу прощения за опоздание, пробки на Мэдисон.

— Ничего страшного, — сказал я. — Мы и сами только что пришли.

Мейер поднял на него взгляд и едва заметно усмехнулся. На самом деле мы сидели здесь уже почти час, но это не имело значения. Этикет деловых встреч требовал признать правомочность опоздания и принять извинения. На этом вопрос закрывался.

— Джон, — кивнул ему Лански, и тоже пожал руки, а потом представил Доменико. — Это Доменико Гурино. Он станет новым владельцем «Севильи» после того, как мы подпишем сделку.

Да, именно о легендарном отеле «Севилья» и должна была пойти речь. Он открылся в Гаване еще в тысяча девятьсот восьмом году, как скромное четырехэтажное здание. Джон и Чарльз приобрели его в тысяча девятьсот девятнадцатом и отстроили еще одно крыло — десятиэтажное.

Самое сердце старого города, на Трокадеро и с террасой, которая выходила прямо на набережную Малекон. Она уже была известной — люди ехали туда за ромом и азартными играми, которые были запрещены в Америке. Да, после краха количество туристов поубавилось, денег стало меньше. Но я понимал, что это временно, и что это дает нам возможность выкупить здание за вполне приемлемые деньги.

Стандартная история тридцатого года. Когда у тебя есть деньги, которые можно вложить, ты вкладываешь. А через какое-то время твои активы растут в цене. Конечно в случае с Кубой все может быть сложнее — революция, все дела, и мафиозный бизнес там просто схлопнется. Но до этого еще далеко.

Официант принес меню. Боумен открыл его, заказал закусок и безалкогольных напитков — заведение было слишком известным, чтобы тут подавали алкоголь. Мы по очереди сделали то же самое, а когда официант ушел, наконец-то начался деловой разговор.

— Куба сейчас выглядит хуже, чем на самом деле, — заговорил Боумен, откладывая меню в сторону. — Туристы рано или поздно вернутся — это точно, пусть мы пока и не знаем, когда именно. Так что такой отель как «Севилья» не может потерять в цене. Это все-таки актив, пусть и спящий, но актив.

— Да, — кивнул я. — Но пока поток туристов падает, вы все равно тратите деньги. На зарплаты персонала, поддержание здания в рабочем состоянии, на налоги.

Похоже, что он опять попытается набить цену. Мне это не нужно, сумма уже была обговорена, и в двух саквояжах под столом лежала именно та сумма, на которую мы рассчитывали — триста пятьдесят тысяч долларов. Передать их им, подписать бумаги — и в общем-то все, больше нам ничего не надо.

— Это правда, — кивнул Джон. — Поэтому мы и согласились на разговор. У нас есть несколько проектов в Нью-Йорке, которые требуют внимания и денег. «Севилья» — это хороший актив, но нам не до него.

— Зато мы готовы попробовать войти на Кубу, — сказал я. — И у нас есть деньги.

Флинн тем временем открыл портфель и достал несколько листов. Поправил очки и заговорил.

— Персонал у нас там практически постоянный. Управляющий работает с девятнадцатого года, еще с самой стройки, знает здание, как свои пять пальцев. Контракты с поставщиками действуют, ближайший на продукты — до января тридцать первого года. Отель полностью укомплектован, мебель, кухонное оборудование, все в хорошем состоянии.

— И именно поэтому мы хотели бы еще раз обсудить цену, — сказал Джон.

— А заполняемость? — Лански поднял голову и посмотрел на него.

— В среднем — сорок два процента, — выдохнул Чарльз. Не сквозь зубы, но было видно, что вопрос ему не понравился.

— А в двадцать восьмом?

— Семьдесят восемь.

Лански кивнул и больше ничего не сказал. Он умел задавать вопросы, и задал такие, после которых продолжать было уже незачем. Сорок два процента сейчас, семьдесят восемь два года назад. Это говорило само за себя.

Гурино с серьезным взглядом смотрел на флинновские бумаги. Он не понимал большей части разговора, но держался хорошо. А еще у него были деньги под залог его собственного бизнеса — он взял их в банке еще в двадцать девятом. Я знал, что уже в следующем месяце этот банк лопнет, и никто ничего не получит. Поэтому не волновался вообще.

— Но это все равно актив, и он работает, — сказал Боумен. — И его настоящая цена — четыреста тысяч. Я мог бы назвать четыреста пятьдесят, но не стану. Мы ведь деловые люди.

— Ну, если вы хотите поговорить об этом еще раз, — я развел руками. Цена была уже обговорена, но он все равно решил поспорить. — Я думал, что его настоящая цена — триста тысяч. Как я уже говорил. И я мог бы назвать двести пятьдесят, но не стану. Мы ведь деловые люди.

Я улыбнулся. Джон и Чарльз переглянулись. На самом деле им в действительности были очень нужны деньги, иначе отель они бы не продавали. У меня же были на него другие планы. Тем более, что денег у нас уже сейчас было столько, что… Даже если учесть переведенные в золото и спрятанные на черный день. Точнее на очень белый — когда отменят золотой стандарт, а потом дважды последовательно поднимут цены на золото.

— Двести тридцать номеров с заполняемостью в сорок два процента, — сказал Лански. — Туристов нет. Будут ли они дальше или нет — не факт, потому что Куба — место неспокойное. Может случиться революция, может начаться война. Большие потрясения нас ждут в ближайшее время.

— Война? — он посмотрел на нас.

— Да, — кивнул уже я за Мейера. — Большая война будет в Европе уже лет через десять. И даже такие маленькие страны как Куба это не обойдет, правда там войны будут поменьше.

— И зачем же вам тогда выкупать этот актив? — спросил Чарльз.

— Потому что мы умеем выигрывать войны. Или предотвращать их. Джентльмены, я понимаю, что вы считаете, что через два года отель будет стоить пятьсот. Поверьте мне, нет. Дальше в стране все станет только хуже. Я бы вообще посоветовал вам придержать деньги, которые вы получите. Только ради всего святого, не несите их в банки.

Принесли закуски. Боумен сделал глоток, потом взял оливку, кусочек сыра, отправил их в рот, прожевал. И сказал:

— Хорошо. Пусть будет триста пятьдесят, как мы договаривались раньше.

— Хорошо, — кивнул я. — Триста пятьдесят так триста пятьдесят.

Флинн сразу же начал раскладывать документы — подписать их мы собирались сразу же. А Чарльз, очевидно, подготовил нужный пакет, сделал все заранее. Так что Гурино станет владельцем отеля сегодня же. А документ на бессрочную аренду уже подписан передним числом. От моего имени. Ну а что, скромный импортер разбогател на сахаре и одежде, решил связать себя с Кубой плотнее, вот и собирается арендовать пока что дешевый актив.

Флинн разложил документы аккуратными стопками, разделив на три комплекта, и я отметил, что они уже подписаны с их стороны. То есть эта история с торгом была всего лишь игрой. Нужные места уже были отмечены карандашными галочками.

Гурино придвинул было к себе первый комплект и собирался начать читать, но Лански пододвинулся ближе и перехватил документы. На самом деле это была целиком и полностью сделка Мейера, я всего лишь назвал ему место, которое нужно купить, и примерную цену, которую мы должны заплатить. Все остальное устроил он. Хорошо, когда на тебя работает настоящий гений цифр.

Некоторое время они читали, после чего Лански сказал:

— Все стандартно. Подвоха нет.

— Все верно, — кивнул Флинн. — Переход права собственности, оценочная стоимость, сроки передачи ключей и документация от управляющего. Так что?

Гурино подписал. Потом еще раз, на следующей странице. Они подписывали документы, а я только откинулся на стуле и ждал. Встреча подходила к завершению, так что, думаю, они даже ужинать не будут.

Уже через несколько минут все кончилось, отель «Севилья» на Трокадеро сменил владельца. А настоящие его владельцы теперь мы.

Документы разделились — один комплект отправился обратно в саквояж Флинна, один — Гурино, а третий забрал сам Мейер. Исключительно на всякий случай. Следом поменяли своих хозяев и чемоданы, причем никто пересчитывать ничего не стал — у джентльменов все так или иначе строится на доверии.

— Вы оставите управляющего? — вдруг спросил Боумен.

— А что, стоит? — спросил я.

— Я бы на вашем месте оставил, — кивнул он. — Он знает все: поставщиков, персонал, как договариваться с городскими службами. А еще он хороший человек, и у него восемь детей. И при этом он честен.

— Мы учтем это, — сказал я.

— И вот еще что, — Джон чуть понизил голос. — Примерно через неделю после того, как сменится вывеска, придет местный инспектор по пожарной части. Это традиция. Конверт в двести песо решит вопрос на год вперед.

— Спасибо, — кивнул я.

— Куба — это Куба, — он улыбнулся. — Там своя специфика дел.

— Нам, пожалуй, пора, — проговорил Флинн. Рано утром еще одна встреча.

Они поднялись. Мы обменялись рукопожатиями, и Гурино проводил их до выхода, а потом вернулся. Попрощался с нами, сказал, что будет ждать дальнейших указаний. Свою долю он тоже получал. Я кивнул, и он ушел.

За столом остались только мы с Лански. Он поднялся, снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел обратно. Ослабил галстук на полсантиметра, явно расслабился. Для него это означало то же самое, как для другого человека, если бы он снял ботинки.

— Я есть хочу, — пояснил он. — Мы почти полтора часа сидели, а в желудке одни закуски.

— Я тоже голодный, — только и оставалось признать мне.

Он махнул рукой, и немедленно появился официант. Мы заказали уже нормальной еды — стейки, жареный картофель, хлебную корзинку. Официант ушел.

Лански взял свой бокал с минеральной водой, отпил немного и посмотрел на меня.

— Ну? — сказал он. — Я вижу, что ты что-то задумал.

— Да, — кивнул я. — Задумал.

— И что мы только что купили?

— Отель в центре Гаваны с видом на набережную.

— Чарли… — слегка укоризненно проговорил он.

— Мей, мы купили наш ключ от Кубы, — я улыбнулся. — Самое лучшее заведение. Завтра мы поедем туда и выкупим еще несколько заведений, уже более мелких. Выкупим землю и начнем стройки. Ты же сам хотел зайти на Кубу.

— Я думал исподволь, а ты вот так вот, с ноги.

— Я часто так делаю, — кивнул я.

— Я так и понял, — он хмыкнул. — Собираешься устроить встречу в собственном отеле?

Уже завтра мы собирались на пароход, чтобы отправиться на Кубу. Я назначил встречу для всех двадцати шести Семей там, чтобы решить все вопросы, которые остались неразрешенными после смерти Маранцано. Реформировать Организацию, сделать так, чтобы она могла работать и дальше.

— Да, — кивнул я. — Устроить встречу в собственном отеле, проверить свое поместье и…

— Дать немного отдохнуть Гэй, — добавил он, усмехнувшись. — Потому что ваша прошлая поездка провалилась.

— Так, — кивнул я. — У меня есть другие планы. Куба станет базой для нашего бизнеса. Нашего, Мей. Ты сам хотел устроить там… — я чуть не сказал «местный Лас-Вегас», но сумел поймать себя за язык, ведь в Неваде еще не легализовали азартные игры, — местный Атлантик-сити. Но есть и еще идеи.

— Например?

— Нам понадобятся бойцы, — сказал я. — И мы можем тренировать их там. Купить какие-нибудь старые плантации, найти инструкторов из тех, кто воевал, или просто профессиональных военных. И уже через пару лет у нас будет своя армия.

— И если понадобится, она сделает тебя президентом Кубы, — проговорил он.

— Нет, — я серьезно покачал головой. — Это не в моих планах. Насчет их верхушки есть идеи, но пока еще рано об этом думать.

— Траффиканте это не понравится, он может полезть в бутылку, — продолжил Мейер. — Ты же сам говорил, что он уже высказывал тебе претензии.

— Санто умный человек, — ответил я. — Он поймет, что лучше съесть пирог на всех, чем устроить драку за корки. С ним мы договоримся. Я думаю, мы со всеми сможем договориться.

— И ты говорил, что хочешь переименовать отель, — сказал он.

— Да, — кивнул я. — Он будет называться «Lucky’s».

Мейер посмотрел на меня, а потом вдруг усмехнулся и сказал:

— Что-то не слишком скромно.

Принесли еду — быстро управились. Я взял вилку с ножом, отрезал кусок стейка, и прежде чем отправить его в рот, проговорил:

— Я и не собираюсь скромничать. Это бренд, Мейер. «Лакис» в Гаване, потом «Лакис» во Флориде, потом где-нибудь еще. Несколько заведений в Нью-Йорке — мы вложимся в них, когда цены упадут еще сильнее. Никакой стрельбы и хороший сервис…

— Хороший сервис, — задумчиво повторил он, а потом отправил кусочек мяса в рот.

— Ага, — кивнул я, прожевав. — Хороший сервис.

Он усмехнулся. Некоторое время мы спокойно ели. Утолив первичный голод, я откинулся на спинку стула, отпил воды. Мей посмотрел на меня и спросил:

— А ты не боишься?

— Чего? — вопросом на вопрос ответил я.

— Того, что тобой заинтересуются. О тебе ведь начнут говорить.

— Ну так пусть говорят, — я улыбнулся. — Пусть говорят обо мне, как об уважаемом бизнесмене, владельце отелей и казино. А не о гангстере. Когда меня «убили», репортеры напрямую заявили о том, что я связан с организованной преступностью. Мне это надоело.

Пусть это и правда. В конце концов, теперь я — босс всех боссов. Да, не официально, но каждый мафиозо в Америке знает, что фактически это так. И надо решать этот вопрос как можно скорее, снимать со своей спины эту чертову мишень. Не нужно мне это, совсем не нужно.

— Есть еще одно дело, — сказал я. — На бирже.

— Да? — Лански поднял голову от тарелки и посмотрел на меня. — Что там, очередное падение? Под большое плечо нам никто ничего не даст.

— Нет, Мей, — я улыбнулся. — Мы будем не продавать, а покупать. Нам нужно купить акции Radio-Keith-Orpheum.

— Киностудия? — спросил он.

— Киностудия, — кивнул я. — Нужно вложить пятьсот тысяч.

Он помолчал секунду, обдумывая, и я буквально увидел, как в его голове закрутился встроенный в нее арифмометр. А потом он сказал:

— Пятьсот тысяч? Это примерно двадцать процентов от их капитализации. Хороший миноритарный пакет, — он сделал глоток из бокала, посмотрел на меня и спросил. — Чарли, а кино-то тебе зачем?

— Я же собирался вести общий бизнес с Ардиццоне, а у них Голливуд под боком. Мы вкладываем деньги, они имеют возможность влиять, на кого надо. Силовыми методами, если понадобится.

— Это не ответ, — он покачал головой. — Ты говоришь, как ты собираешься вести дела, а не зачем.

— Ты уверен, что хочешь это знать? — я улыбнулся.

— Чарли, пятьсот тысяч. Это сумма, ради которой стоит задавать вопросы.

— Скажи мне… — проговорил я, вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил. В последнее время я старался сдерживаться и курил уже в меру, но все равно гораздо больше, чем в прошлой жизни. Во-первых — привычка тела, а во-вторых, сейчас все напропалую курят, и удержаться тяжело. — Сколько приносит студии успешный фильм?

— Зависит от бюджета, — он покачал головой. — Но стандартный бюджет — это полмиллиона долларов. Сборы могут принести три-четыре миллиона, но там процент дистрибьютора, процент студии, и мы получим…

— Мы получим неплохие деньги, — сказал я. — Но и это не главное.

— Но у RKO вечно какие-то проблемы, — покачал он головой. — У них чертовски неэффективное управление. Вкладывают деньги куда-то не туда, из-за чего еле держатся. Я уверен, что скоро они вообще схлопнутся.

— Если я скажу тебе, что в моей голове есть несколько сценариев, которые принесут гарантированные деньги, ты мне поверишь?

— В твоем случае поверю… — он вдруг посмотрел на меня, а потом, будто стесняясь, спросил. — А что за сценарии-то? Интересно же.

Он любил кино, так что ему в действительности было интересно. И он почему-то в действительности не сомневался. Может быть, потому что в последнее время я стал рассказывать истории. Из своей прошлой жизни, естественно, адаптируя их под нынешние времена и говоря так, будто говорю о своих знакомых.

— Ужасы, — ответил я.

— Ужасы? — спросил он.

— Да, ужасы. Жизнь сейчас тяжелая, и людям надо отвлечься. Посмотреть на что-то такое, из-за чего жизнь покажется не такой плохой. Это нормальный вариант, за ужасами будущее в ближайшие три-четыре года.

— Но почему в студию-полубанкрота?

— Потому что они сейчас на грани. И потому что их акции упали вдвое за последний год. Я смотрел котировки — двадцать процентов сейчас стоят столько, за сколько в двадцать восьмом году и десять было не купить.

— И ты уверен, что они смогут снять фильм по твоему сценарию?

— Смогут, — кивнул я. — Мы их профинансируем. А еще кино — это не просто кино, Мей. Это репутация, пресса, люди, которые принимают решение. Политики постоянно ездят в Голливуд, они хотят, чтобы звезды их рекламировали, помогали их предвыборным кампаниям. Сейчас у нас есть голоса почти всех итальянцев Нью-Йорка, ну и других городов. В Гарлеме тоже будут голосовать за того, на кого мы укажем. Еще мы все-таки войдем в швейный профсоюз. Но если у нас в кармане будут актеры, то мы получим голоса миллионов американцев.

— Ты не можешь пойти в политику, Чарли, — сказал Мейер. — Тебя не пустят на выборы. Все знают, кто ты, а еще у тебя ведь даже гражданства до сих пор нет.

Да, так и было. И это серьезное упущение, которое надо будет решить. Но чуть позже.

— Да, но скоро выборы, — сказал я.

— Только через два года.

— Я про губернаторские, — ответил я. — Неплохо было бы заиметь среди своих друзей губернатора Нью-Йорка. Не так ли?

Лански некоторое время смотрел на меня, а потом кивнул.

— Да, это было бы неплохо. Значит, хочешь поддержать Рузвельта.

— Да, — кивнул я. — Но об этом никому ни слова. А акции купи.

— Хорошо, — кивнул он. — Но делать это надо аккуратно.

— Небольшими пакетами, чтобы не было движения, которое заметит рынок, — сказал я. — Начни сейчас, пусть твои люди провернут это, пока мы будем на Кубе. Нам не нужно, чтобы акции пошли вверх.

Он потянулся к пиджаку, вытащил из кармана блокнот и сделал несколько отметок. А потом посмотрел на меня с легким прищуром, в котором мне почудилось что-то похожее на веселье, и спросил:

— Слушай. А студию ты тоже переименовывать будешь? «Лакис пикчерс» или «Лакис продакшн», как-нибудь так?

Я не выдержал и расхохотался. Да, подколол меня он, как ни крути. Но ему я был готов это простить — все-таки один из немногих настоящих друзей.

— Нет, — я покачал головой. — Студия останется студией. «Лакис» — это отели, казино и в будущем еще рестораны. Не надо мешать все в одну кашу.

— Рад слышать, — серьезно сказал он, хотя в глазах его осталось то же самое веселье. — А то я уже начал беспокоиться.

Когда мы доели, принесли кофе. Его никто не заказывал, но в ресторане это, по-видимому, входило в счет. Или подарок от заведения. Я взял чашку, Лански отодвинул свою в сторону — поздно было, и он не пил кофе по вечерам. Сон берег.

— Завтра пароход, — заметил он.

— Да, — кивнул я. — Костелло уже забронировал для нас всех билеты. Деньги подготовил?

Мы планировали взять с собой крупную сумму для того, чтобы заплатить авансом за сахар — закупки я планировал увеличить. Ну и выкупить заведения. Много заведений.

— Подготовил, — сказал он. — Ты знаешь, я даже по-своему рад, что ты начал их вкладывать, а они не просто лежат у нас мертвым грузом. Вспомнил, что ты говорил про Массерию.

— Время пришло, — ответил я. — Но дальше все будет еще веселее.

— И ты думаешь, что все получится? — спросил Лански, посмотрев на меня. С тем же видом, как тогда в квартире на Хестер-стрит, когда стал рассуждать о моем знании будущего.

— Думаю, да, — ответил я. — Иначе бы не начинал.

Он кивнул. Ему этого было достаточно.

Винни привез нас с Гэй в порт. Я хотел взять и их с Роуз с собой, но Фавара сказал, что не поплывет — после прошлогодней истории Роуз наотрез отказалась ехать на Кубу, а ему без нее не хотелось. Я мог и приказать, но не стал — не хотелось портить отношения с одним из своих самых верных солдат, и пожалуй, друзей. Все-таки его девушка спасла Гэй совсем недавно, не дала той наделать глупостей.

Мы вышли из машины, распрощались с Винни, я взял чемоданы, и вдвоем мы пошли в сторону парохода. Он уже стоял у причала — белый корпус, две трубы, флаг на корме. Это была солидная машина. Названия я не запомнил, но мне почему-то вспомнилось, что в это время корабли постоянно терпели крушения по тем или иным причинам. И у моряков даже был обычай — если они оказались в открытом море, и у них не было еды, то им дозволялось есть друг друга. Если они, конечно, все согласятся и кинут жребий.

Вообще, в последнее время все чаще в голову лезли мысли о голоде. В США он еще не начался толком, хотя точно будет, потому что совсем скоро по всем центральным районам страны пройдут пыльные бури. А вот дома, в Советском Союзе, предвестники уже начались. И я никак им не могу помочь, к сожалению. Умрет несколько миллионов человек, прежде чем с ним начнут хоть как-то бороться. Будут введены лютые законы, и только когда ситуация станет совсем отчаянной, Сталин станет что-то делать. Может быть, он не знал, может быть дело еще в чем-то.

В любом случае, своей Родине я помочь пока не могу. В будущем — постараюсь, когда стану более значимой фигурой не только в организованной преступности, но и в политике. Посмотрим, в общем, посмотрим.

Лански, Костелло и Багси уже были там. Рядом с ними стоял Д’Амико — настал его звездный час. Я собирался официально представить его боссам других Семей и заявить, что он теперь один из нас. Босс Нью-Джерси, а точнее Ньюарка. И надо будет поставить этот вопрос на голосование — единолично я ничего решить не смогу. Но… Не думаю, что с этим будут проблемы.

Багси приветственно махнул нам рукой, и я подошел поближе. Увидел, что Лански помимо багажа, который стоял рядом, держит в руках еще и два тяжелых саквояжа. И я знал, что там — деньги. Мы собирались приобрести несколько заведений в Гаване, вот он и взял их с собой. Ну а что, Куба в ближайшее время — отличное место для вложений.

А через банки гнать деньги мы не собирались, потому что они в последнее время лопались все чаще. А в августе так вообще рухнет какой-то особенно крупный банк — мне это помнилось, хотя я толком не помню, какой именно.

— Наконец-то, — нервно проговорил Лански. — Мы здесь уже полчаса.

— Мы вовремя приехали, — ответил я.

— Я знаю, что вы вовремя, — он махнул головой. — Это я приехал раньше.

Я поздоровался с ними за руки, Гэй тоже по очереди. Багси галантно поцеловал ей руку и широко улыбнулся, Костелло тоже поприветствовал, Лански только кивнул. Он вцепился в ручки своих саквояжей, будто это был спасательный круг, и мы уже попали в крушение. Хотя, судя по весу, эти штуки наоборот утянут его на дно.

— Гаспаро, это моя жена — Гэй, — представил я свою спутницу Д’Амико. — Гэй, это Гаспаро Д’Амико, наш друг из Ньюарка.

— Очень приятно, — она улыбнулась.

— Слышал про закон Смута — Хоули? — невпопад спросил Лански, глядя на меня.

— Нет, — я покачал головой.

— Сегодня его будут рассматривать. Гувер его подпишет, — Мейер посмотрел на меня, и в его взгляде было какое-то особое раздражение, которое проявлялось, когда кто-то делал что-то глупое с деньгами. — Они собираются поднять пошлины на двадцать тысяч импортных товаров, Чарли. Двадцать тысяч товаров. Говорят, что будут защищать американского производителя.

— Нас это особо не коснется, — пожал плечами Костелло. — Мы и так платим заниженные таможенные сборы, если платим вообще. Ну, будем платить чуть больше, вот и все.

— Тебя это не касается, — ответил Лански. — А мировую торговлю касается. Когда Америка поднимает тарифы, остальные делают то же самое в ответ. Канада ответит первой, потом Европа. В итоге все перестанут торговать друг с другом, потому что это станет невыгодно. И встанет вообще вся мировая торговля.

— Ну они же хотели как лучше, — сказал Д’Амико.

— Все всегда хотят как лучше, — Лански чуть махнул рукой, по-видимому хотел отмахнуться. — Но получается как обычно.

— Нам это в любом случае выгодно, Мей, — сказал Костелло. — Меньше легального товара — больше нашего.

— Ну да, — вклинился Багси. — Это значит, что мы сможем еще больше заработать.

— Это не так работает, Бен, — повернулся к нему Мей и заговорил таким тоном, будто он сказал полную глупость. — Бен, когда останавливается мировая торговля, останавливается все. Фабрики будут закрываться, люди будут терять работу, деньги перестанут двигаться. А наше дело тоже живет благодаря деньгам, которые есть у людей. Когда у них ничего нет, они не поедут в клуб или бар, чтобы напиться. Не будут играть в карты и кости. Им вообще не до того будет.

Костелло покивал. Д’Амико внимательно слушал — внимал. У него в доступе такого финансового гения, как Лански, не было. Учился, наверное.

— Не драматизируй, Мей, — сказал я. — Все уже и так плохо. Закон ситуацию не улучшит, но и без него все катилось к чертям.

— Они говорят, что спасают своих производителей, — продолжал кипятиться Лански. — Но они ни хрена никого не спасут. И все пойдет еще хуже, потому что они ускорили то, что и так случилось бы, — он помолчал секунду, вздохнул, а потом продолжил. — Я не понимаю, зачем это было делать сейчас. Гувер ничего не понимает в экономике, но очень пытается выглядеть решительным.

— Слабые президенты подписывают плохие законы, — сказал я. — Именно поэтому важно подружиться с тем, кто будет следующим.

— То есть… — Мей повернулся ко мне, и заткнулся на полуслове — понял, что такие вещи говорить вслух при посторонних не стоит. Хотя он и так понял, о чем речь. Рузвельт.

— Ага, — кивнул я.

Остальные посмотрели на нас, но разговор уже закончился — Мей понял, что продолжать его не надо.

Мы встали в очередь к трапу, и она двигалась медленно. Служащий в белой форменной куртке проверял билеты, сверялся со списком и пропускал людей внутрь. Сперва пришла очередь Костелло, потом Лански, потом Багси, и только потом наша.

— Мистер и миссис Лучано, — кивнул он. — Каюта девять, палуба «А», — сказал он. — Добро пожаловать на борт.

Мы поднялись и двинулись в первый класс. Естественно все мы плыли первым классом — так и безопаснее, и вообще. С нами пошли стюарды, которые несли чемоданы — так тоже положено. Мы прошли по широкому коридору, устеленному ковром. Стюард открыл дверь, потянул за медную ручку и внес чемоданы, после чего отдал нам ключи и удалился. Гэй вошла первой, я следом за ней.

В общем-то обстановка ничем не отличалась от той, что была в прошлый раз. Но каюта хорошая, пусть пароход и другой. И у нас три каюты по соседству — Багси и Лански заняли одну на двоих, так же, как Д’Амико с Костелло.

— Хорошо, — проговорила Гэй, повернувшись ко мне.

— Рад, что тебе нравится.

— Снова ведь три дня будем плыть?

— Три или четыре, — ответил я. — В зависимости от погоды.

— И ты эти три дня будешь со мной? А не совещаться со своими друзьями с утра до ночи?

— Мы будем совещаться, — кивнул я и улыбнулся. — Но не с утра до ночи. А так проведем время вместе.

Она посмотрела на меня с хитрым прищуром, а потом сказала:

— Иди к своим. Я разберу вещи, а потом поднимусь в салон.

— Хорошо.

Я вышел. В коридоре стояли Лански, Костелло и Багси. Д’Амико видно не было — похоже, что он остался в каюте.

— Пошли в салон? — спросил я.

— Через полчаса, — ответил Костелло. — Когда отойдем от берега. Сами же знаете, алкоголь и игры начинаются, только когда мы окажемся в нейтральных водах.

— Я не пойду, — сказал Лански, покачав головой.

Костелло посмотрел на него, я тоже, а Багси усмехнулся.

— Мейер, три дня же плыть, — сказал я.

— Я знаю, сколько плыть, — спокойно ответил Лански. — Но я отсюда не выйду. Еду мне принесут, а больше мне ничего не надо. Займусь книгами, посчитаю, сколько и на что уйдет.

— Ты из-за денег беспокоишься? — спросил я.

— Да.

— Здесь охрана, — заметил Костелло.

— Я знаю, что здесь охрана, — Мейер посмотрел на него. — Там двести тысяч наличными. Я не думаю, что кто-то полезет к нам, просто мне так будет спокойнее. И три дня взаперти — это не так уж много.

Спорить с этим было бессмысленно, Лански в таких вещах был непоколебим. И раз уж он собрался сидеть безвылазно в каюте все три дня, охраняя деньги, то так и будет.

— Ладно, — пожал я плечами. — Встретимся в Гаване.

Он кивнул, потом вошел внутрь со своими саквояжами и закрыл за собой дверь. Костелло посмотрел на створку, после чего спросил:

— Он серьезно там три дня просидит?

— Конечно, — ответил за меня Багси. — Это всегда так, когда денег касается. Но мне и самому беспокойно, если честно, такие бабки.

— Да все с ними нормально будет. Ладно, давайте, через полчаса в салоне.

Я открыл дверь и вернулся обратно к Гэй.

Встретились мы в салоне, куда Гэй пошла со мной. Но мы немного задержались — опробовали кровать. Мне понравилось, Гэй тоже. И хотя обычно после этого она предпочитала полежать в кровати, сегодня сказала, что хочет пообщаться. Быстро ополоснулась в ванной, которая тут была, и мы покинули каюту.

Салон как обычно в первом классе — высокие окна, белые скатерти, оркестр, который играл в углу. Народа немного — первый класс уже сейчас не всем по карману: несколько пожилых пар, наверное «старые деньги», компания мужчин в деловых костюмах, две женщины у окна с коктейлями.

Гэй заметила знакомую раньше, чем мы успели сесть. Красивая блондинка лет тридцати с волосами, уложенными мягкими волнами, стройная, изящная, и с таким же изящным лицом: большие глаза, тонкие брови. Одета она была в меха и длинные перчатки.

Я узнал ее, Рут Эттинг, певица. Она выступала иногда в наших клубах, да и в «Коттоне» тоже. Однако, даже не думал, что они с Гэй знакомы.

— Иди, — кивнул я жене.

Она тут же подошла к ней. Женщины обнялись, заговорили быстро, перебивая друг друга — я разобрал что-то про какую-то студию звукозаписи, про Мартина, который был ее мужем — я знал его, он был связан с Капоне — и про Флоренца Зигфелда.

Я же двинулся к дальнему столику в углу, где сидели мои друзья. Официант по одному жесту поднес мне бокал виски, Багси попросил чего-нибудь поесть. Костелло вытащил из кармана пачку сигарет и прикурил.

— Разрешите я присяду, джентльмены? — услышал я голос и повернул голову.

Я узнал этого мужчину — тот же самый чикагский журналист, с которым мы встретились на пароходе, идущем на Кубу, тогда, в ноябре. Как его звали, я не вспомнил, но кивнул, чтобы он присел.

— Мистер Лучано, мы знакомы, — кивнул он, усаживаясь за столик. — Меня зовут Джордж Уинтроп, «Чикаго Трибьюн». Помните же?

— Помню, — кивнул я и представил своих спутников. — Это Бенджамин Сигел, Фрэнк Костелло и Гаспаро Д’Амико. Мои деловые партнеры.

— По импорту, разумеется, — журналист улыбнулся.

— Не только, — я покачал головой.

Он положил перед собой блокнот, но раскрывать его не стал. Оглядел компанию. Костелло он явно видел не впервые — что-то промелькнуло у него в глазах. Багси тоже узнал, но тут неудивительно — Бенни был суперзвездой. А вот Д’Амико — нет.

— Снова на Кубу? — спросил я.

— Снова, — кивнул он. — Пишу серию материалов — экономика, настроения, как живут люди. Куба сейчас — интересное место, и это фактически зеркало США, — он помолчал немного, а потом сказал: — Дела там идут не очень хорошо, все-таки у народа было гораздо меньше жирка под кожей. Но здесь тоже не лучшим образом.

— А как дела обстоят здесь? — спросил я. Интересно было поговорить с репортером все-таки. Одно дело — то, что пишут в газетах, а совсем другое — то, о чем они думают на самом деле.

— Плохо, — ответил он. — Пять миллионов безработных официально. Неофициально больше — часть людей просто махнули рукой и перестали регистрироваться на биржах труда. Фермеры в центральных штатах теряют землю, банки закрываются. Вы давно были в Центральном парке?

— Очень давно не был, — я покачал головой.

— Вы про гувервилли? — спросил Багси.

— Точно, — кивнул репортер. — Сотни человек строят себе домики из всякого хлама. Я был там месяц назад, смотрел. И это не кочевники какие-нибудь, нормальные люди. Они еще полгода назад работали на заводах и жили нормально.

— Я видел, — кивнул Костелло. — И читал про это.

— Все читают, — сказал Уинтроп. — Только никто не понимает, что это не на год, и не на два, — он посмотрел на меня. — Вы в прошлый раз говорили интересные вещи про экономику. Что думаете сейчас?

— То же, что и тогда, только хуже, — ответил я.

— Насколько хуже? — спросил он.

Я взял бокал виски, отпил, подумал секунду — говорить ли правду. А потом решил, что стоит:

— Это очень надолго. Лет десять, не меньше.

Уинтроп в лице особо не изменился, но его взгляд стал гораздо внимательнее.

— Десять лет — это очень серьезное утверждение. Большинство экономистов говорят, что все выправится года через четыре.

— Экономисты говорят то, что от них хотят услышать, — сказал Костелло. — Пока Гувер у руля, лучше точно не станет.

— Вы изучали экономику, Джордж? — спросил я у журналиста.

— Конечно, — кивнул он.

— Тогда вы меня поймете. Нам говорят, что экономика идет циклами — рост, плато, спад, снова рост. Но то, что творится сейчас — это структурный слом, а не цикл. Перепроизводство, перекредитование, а теперь еще и тарифные войны сверху, вы же знаете, что за закон сегодня примут?

— Да, — кивнул он. — Смута — Хоули. Хотят защитить американского производителя.

— Но в итоге просто похоронят мировую торговлю. То, что сейчас творится, не починить игрой с процентными ставками или правительственными заявлениями. И даже если отойдут от золотого стандарта — а они отойдут — все только хуже станет.

— А что это может починить?

— Большая война, — ответил я.

За столом на секунду стало тихо. Парни смотрели на меня, как и репортер. Уинтроп помолчал немного, после чего спросил:

— Вы говорите про гражданскую войну в США? Или про Европу?

— Про Европу, — ответил я. — Германия, Франция, Англия. Как там сейчас дела обстоят?

— Плохо. Два миллиона безработных в Англии, три миллиона в Германии. И опять же, это только официально.

— А как создать много рабочих мест и очень легко?

— И как же? — спросил Уинтроп. — Может быть, я напишу об этом, и это поможет.

— Военное производство. Германия ремилитаризирует Рейн в ближайшее время, можете мне поверить. Да и в целом, там все идет очень давно — немцы недовольны итогами Первой Мировой, они унижены, а немецкий дух в них все еще жив. Голодные и злые люди голосуют за сильных лидеров, а им хватает политической воли начать войну.

А сам подумал — надо постепенно закупать акции военных производителей в Америке. Их можно будет выгодно продать уже через пятнадцать лет, получив десятикратную прибыль. Да, это игра вдолгую, и да, я приложу все усилия для того, чтобы предотвратить Вторую Мировую. Но все-таки я — бандит, пусть и не обычный, но всего лишь бандит. А там рулят совсем другие люди — политики, банкиры, магнаты.

— Это очень мрачный прогноз, — заметил Уинтроп.

— Да я не хочу этой войны, — я улыбнулся. — Но именно так работает история. С древних времен. В Европе устраивали крестовые походы для того, чтобы решить проблему младших сыновей, чтобы они могли захватить для себя земли на Востоке. Всю историю человек решает внутренние кризисы с помощью войн. Ну а сейчас это самый естественный путь — нужны рабочие места — запускайте военную промышленность, но это ведь нужно как-то оправдать. Для этого нужна война. Это грязный механизм, но он работает.

Уинтроп взял блокнот, открыл, посмотрел на меня. Потом закрыл обратно.

— Если я это напечатаю, редактор скажет, что я сошел с ума, — заметил он.

— А на кого вы будете ссылаться? — спросил я. — На простого импортера оливкового масла и сахара? Пусть это теперь и не мой единственный бизнес.

— Мистер Лучано, вы очень известный человек.

— Я не такой известности хотел бы для себя, — вздохнул я. — У вас в Чикаго открыли суповые кухни?

— Да, мистер Капоне занялся этим. Еще нет, но собираются, слухи ходят, что ко дню Благодарения.

— Ну так и я займусь здесь, — сказал я. — Раз уж правительство не может помочь беднякам, то это сделаем мы, обычные люди.

— Вас точно нельзя назвать обычным человеком, — заметил Уинтроп.

— Об этой стороне точно нельзя говорить в газетах, — я улыбнулся.

— Или кто-то случайно отправится за борт, — вставил Багси и улыбнулся еще шире, до ушей.

Уинтроп посмотрел на него настороженно, немного отодвинулся, но не отсел.

— Не печатайте этого, — сказал я. — Просто запомните. Лет через десять вспомните этот разговор.

Он вдруг тоже усмехнулся, а потом спросил:

— Вы действительно в это верите?

— Верю, — кивнул я. — И скоро весь мир это увидит.

Если мы, конечно, ничего не сделаем.

— Джордж, — решил я выдоить немного информации из репортера. Все-таки он знал многое, а мне нужно было изучить ситуацию в Чикаго. — Я из Нью-Йорка, и в целом знаю, как тут обстоят дела. Вы из Чикаго? Как там все обстоит?

— Да так же, — пожал он плечами. — Фабрики закрываются, работы все меньше, народ начинает голодать.

— Скоро станет проще, — ответил я. — Вы же сами говорили про суповые кухни Капоне.

— Да, — кивнул он. — Об этом идут слухи. Но даже так, сколько человек он накормит? Две-три тысячи в день? Это капля в море. У вас нет идеи заняться тем же самым тут, в Нью-Йорке?

— Я планирую, — кивнул я. — Когда вернусь. Но хочу открыть сразу побольше точек, зарегистрировать благотворительный фонд.

Он улыбнулся. Гангстер-благотворитель. Понимал, как это звучит. Странно это — общаться с человеком, который прекрасно знает, чем ты занимаешься, но как джентльмен не может об этом говорить.

— А обычные люди как?

— По-разному, — ответил Уинтроп, помолчав секунду. — Польские кварталы на юге держатся крепко, там сильные общины, люди друг другу помогают. А вот в некоторых районах в центре — там плохо. Люди просто сидят и ждут. Я ведь правильно понимаю, что вы спрашиваете не из праздного интереса?

— Это для меня нехарактерно, — я улыбнулся.

— Вы думаете войти в Чикаго? — спросил он прямо.

— Нет, — я покачал головой. — Там уже все поделено. Но Чикаго — важный город. Большой, и в нем живет много обычных людей. А я, как бы это ни было бы удивительно, беспокоюсь о них. Хоть я родом из Сицилии, меня можно назвать патриотом Америки.

Уинтроп убрал в карман блокнот, в который так ничего и не записал, и посмотрел на меня так, будто хотел спросить еще что-то.

— Еще один вопрос… — начал он.

— Джордж, — сказал я. — Мы хорошо поговорили, и вы — приятный собеседник, но сейчас мы с партнерами хотим обсудить кое-какие дела. Вы понимаете.

Он понял сразу, судя по выражению его лица, не обиделся. Поднялся.

— Не буду мешать.

— Вечером откроется игорный салон, — сказал я. — Составите компанию? Вы же нас тогда научили той техасской игре.

— Вы знали правила и без меня, — он улыбнулся. — И вы тогда нас обыграли. В прошлый раз мне пришлось писать телеграмму в газету и просить выслать мне еще денег.

— Значит, у вас будет возможность взять реванш, — я улыбнулся. — К тому же мои друзья тоже любят хорошую игру и хороший разговор.

— Хорошо, — кивнул Уинтроп. — Увидимся вечером.

Он поднялся и двинулся прочь. А я посмотрел на своих товарищей.

— Значит так, — сказал я. — Все будет непросто, очень непросто. Встреча пройдет тяжело, потому что я собираюсь сказать им то, что им не понравится.

— И что же? — спросил Багси.

— То, что Организация не должна иметь дел с наркотиками, — сказал Костелло за меня. Мы это не обсуждали, но он и так все понял.

— Чарли, — проговорил Д’Амико. — Я не понимаю, почему ты так яро выступаешь против них? Мне говорили, что ты запретил их в своей Семье. Но в масштабах всей Организации? Ты же понимаешь, что этот запрет не продержится долго?

— Я думаю, им достаточно много скажут судьбы Массерии и Маранцано, — сказал я. — Достаточно, чтобы они мне не перечили.

— Никто против тебя не пойдет, — сказал Костелло. — Открыто точно. Но тайком они попытаются продолжить.

— Если запрет примут все… Это развяжет нам руки.

— Развяжет, — согласился Костелло. — Но это чревато новой бойней.

— Будем действовать аккуратно — ничего не будет, — сказал я. — Главное — делать все по закону. По нашему, внутреннему, естественно.

— Только вот этот закон устанавливаешь ты, — улыбнулся Багси.

— Да, — кивнул я. — Да, тут ты, конечно, прав. Но только выгодно это будет всем.

Гарсия ждал нас у причала. Он оказался одет в хороший светлый костюм и белую шляпу, и выглядел как человек, у которого дела идут очень хорошо. И более того, он готов это открыто демонстрировать. Да уж, про такую вещь, как прибеднение, он вообще ничего не знает.

Рядом стояли двое его людей и два автомобиля — длинный Паккард, такой же, какой был раньше у Маранцано, и Форд. Наверное, новый купил, старый-то мы где-то в джунглях бросили. А вот Паккарда у него в прошлый раз не было определенно, купил на заработанные с моей помощью деньги.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Сеньор Лучано, — сказал он. — Рад снова приветствовать вас на Кубе.

— Хуан, — поприветствовал его я. — Хорошо выглядишь.

— Стараюсь, — он улыбнулся и поклонился Гэй. — Сеньора.

Гэй кивнула с улыбкой. Остальные тоже поздоровались с ним. С Лански Хуан был знаком, это же Мей свел нас вместе, а вот с остальными нет. Но тоже поздоровался со всем почтением, понимал, что раз они приехали со мной, то это совсем не простые люди.

— Пойдемте, я отвезу вас в ваше новое поместье, — сказал Хуан, и один из его людей тут же открыл багажник Форда.

Парни стали грузить туда свои вещи, я тоже сделал это. А вот Лански с саквояжами так и не расстался. И он в действительности просидел всю дорогу в своей каюте, даже не вышел ни разу, пока мы играли в карты, выпивали и развлекались всеми доступными на борту парохода способами.

Мейер и Багси сели в Форд, Костелло и Д’Амико уселись в машину с нами. Гэй разместилась на заднем сиденье, я сел на переднее рядом с Хуаном, который лично занял место за рулем.

Мы выехали из порта и двинулись через город. Пока мы ехали, я смотрел на город, Гавана была той же и одновременно другой. Старый город, брусчатка, пальмы, дома колониальной постройки — все это было на месте. Но вот народу на улицах прибавилось, у стен сидели люди, которым явно было некуда идти. На рынке, мимо которого мы проехали, людей было не очень много, прилавки полупустые, покупателей мало. Несколько раз мелькали дети, которые бежали за нашей машиной с протянутой рукой, пока не отставали.

Депрессия пришла и сюда, в прошлый раз все было совсем иначе. Ну и ничего удивительного, что дела тут идут хуже, чем в Америке. Там-то жирок под кожей у народа все-таки был, а здесь… Куба в принципе гораздо беднее, чем США. Ну и именно об этом я и собирался поговорить с Гарсией.

— Плохо стало, — сказал я Хуану.

— Си, сеньор, — кивнул он, впрочем без особых эмоций. — Туристов нет, сахар упал в цене. Кто работал на американских плантациях, теперь сидят без работы, потому что хозяева режут расходы и увольняют всех. Или вовсе закрываются.

— Правительство что-нибудь делает? — спросил я. У нас-то делало, правда совсем не то. Например, решили убить мировую торговлю, что с успехом и сделают.

Он посмотрел на меня с выражением, которое красноречиво говорило само за себя.

— Мачадо пока держится, — сказал он. — Но плохо. В университете неспокойно, студенты выходят, полиция разгоняет. Недавно был митинг, арестовали человек сорок.

— Арестовали, и что потом? — это сильно интересовало меня. Потому что революцию на Кубе устроили именно студенты с военными. И если получится поддержать их, поставить главным своего человека… Или хотя бы договориться с тем, кто придет к власти. Тогда я смогу сделать из Кубы свою вотчину.

— Кого выпустили, кого нет. Ходят слухи, что несколько человек просто исчезли.

— Вот прямо так? — спросил Костелло.

— Си, — подтвердил Гарсия. — Мачадо не привык церемониться с теми, кто оспаривает его власть.

Я посмотрел назад. На лице Гэй восторга особого не было — она не этого ожидала. Она не из тех, кто предлагает есть пирожные тем, у кого нет хлеба, понимает, что дела идут тяжело у всех, но благодаря мне она ни в чем не нуждается. А вот Д’Амико явно был тут в первый раз, так что смотрел на все с интересом.

Я глянул на Гарсию. Он заметно изменился. В ноябре он был просто успешным местным дельцом с хорошими связями и здоровыми амбициями. А сейчас выглядел как человек, у которого дела идут настолько хорошо, что он воспринимает это как норму. Костюм привозной, не гаванский, и не с моей фабрики. Часы на позолоченной, а то и просто золотой цепочке. И держался он иначе — спокойно, будто верил, что деньги, которые он зарабатывает, никуда не денутся.

— Как с сахаром обстоит вопрос? — спросил я. Все равно все свои: Костелло — мой консильери, а заводы, где мы делаем ром, находятся на территории Гаспаро, так что он в доле.

— Закупки идут хорошо, — сказал он. — Мы берем много, в прошлом квартале увеличили на треть, как вы и говорили. Но сейчас упор идет в поставщиков, мелкие хозяйства не вывозят такое количество.

— Значит, надо выходить на крупных, — заметил я.

— Я работаю над этим, сеньор Лучано, — ответил он. — Есть два владельца на востоке, у них по несколько тысяч акров. Они сейчас в трудном положении — цены упали, а кредиторы требуют вернуть их деньги. С ними можно договориться на долгосрочные контракты на хороших для нас условиях.

— Договаривайся, — ответил я. — Объемы будут только расти, ближайшие два с половиной года точно. Потом, конечно, все изменится, но пока пусть знают, что у них есть надежный покупатель.

А потом они смогут гнать ром в страну вполне себе легально, так что все станет только лучше. А вот нам с сахаром придется завязывать. А пока надо выдавить из этого бизнеса все, что можно.

— Я хотел предложить изменить условия для тех, с кем мы работаем давно, — сказал Гарсия. — Мы платим им слишком много по нынешним меркам. Можем платить в два раза меньше, и никто ничего не скажет.

— Нет, — сказал я.

— Но почему, сеньор? — он повернулся ко мне.

— Потому что они согласились работать с нами, когда никто не соглашался, — ответил я. — И мы отберем у них последнее, если станем менять условия.

Вспомнились та вдова и те двое братьев — отбирать у них последнее мне не хотелось бы. А уж про Кастро, про него я вообще молчу. Если мы поменяем условия сделки с ним, то он точно возненавидит американцев еще сильнее. А мне это не нужно, я готов его сыновей на воспитание взять, лишь бы они не испортили наш бизнес на Кубе.

— И учти, Хуан, если я узнаю, что ты поменял условия сделки и платишь им меньше… — проговорил я, умышленно пропустив «разницу забираешь себе» — это и так было понятно. — То это очень сильно испортит наши отношения. Очень сильно.

— Нет, сеньор, у меня и в мыслях такого не было, — тут же сказал он. — Я все понимаю.

— Это хорошо, — покивал я. — Это хорошо.

За городом стало иначе. Дорога хуже — покрытие закончилось, и мы выехали на грунтовку. Зато пропала нищета, появились поля и пальмовые рощи, воздух стал другим. Гэй протянула руку, повернула ручку окна, приопуская стекло, так, чтобы ветер обдувал ей лицо, закрыла глаза. Тошнит ее, что ли? Хотя да, укачивает, это правда.

Скоро за поворотом появилось поместье — оно оказалось совсем недалеко от Гаваны. И я впервые увидел свою первую заграничную собственность — длинную подъездную аллею с пальмами по обе стороны, белый двухэтажный дом в колониальном стиле, веранду. Дальше угадывались хозяйственные постройки, а за ними сад. А еще были видны следы свежего ремонта.

— При Пересе здание требовало ремонта, — сказал Гарсия. — Я его сделал. Ваших людей, которые приезжали, тоже разместил.

— Хорошо, Хуан, — кивнул я. — Ты молодец.

Теперь это был мой дом. Он по бумагам даже принадлежал лично мне. Ну а Перес сам виноват — устроил кровную месть, попытался при этом насолить мне, вот и умер. И заодно умер и его сын, единственный наследник.

Машины остановились у веранды. Там уже собралась прислуга и пара знакомых, которых я отправил сюда по определенным причинам. Тони Ломбардо и Паскуале Риччи. А рядом с ним девушка молодая — сестра. Та самая, которую изнасиловали люди Катании, за что в конечном итоге и оказались искалечены.

Да, творить справедливость иногда очень приятно.

Я вышел из машины, открыл дверь Гэй, остальные тут же выбрались.

— Дон Лучано, — ко мне спустился Тони. Я же отправлял его сюда, как управляющего. И судя по всему он справлялся. — Хуан предупредил, что вы приедете. Комнаты готовы, обед уже готовят.

— Я с утра испек хлеб, — проговорил Паскуале. — И канноли.

— Здесь есть комната с хорошими замками? — тут же спросил Лански.

— Есть кабинет с сейфом, — с удивлением заметил Тони. — А зачем?

— Проводи, — тут же сказал Лански. Он командовал спокойно, к тому же знал этого парня, и знал, что в свое время он провинился передо мной. А значит и перед ним.

Багси огляделся, посмотрел на пальмы и на сад, и присвистнул.

— Неплохо, Чарли, — сказал он. — Совсем неплохо.

— Рад, что нравится, — ответил я.

Хотя мне и самому понравилось. Неплохое место на случай, если придется уезжать из Нью-Йорка. Здесь можно будет отсидеться с комфортом.

— Это ваша экономка, — представил мне невысокую смуглую женщину с явной примесью индейской крови Гарсия. — Она знает английский.

Ну, это радует. Языковой барьер можно считать преодоленным. Вот рабочие, скорее всего, говорят только на испанском.

— Обед скоро будет, сеньор, — сказала она. — Сейчас можете разместиться.

— Так пойдемте, — решил я.

Мы двинулись внутрь, Гэй вошла в дом первой. Внутри оказалось прохладно, несмотря на жару на улице. Просторно достаточно, высокие потолки с деревянными балками, картины на стенах. В гостиной тяжелая мебель из темного дерева, хрустальная люстра, которой наверняка уже куча лет.

— Красиво, — сказала Гэй, повернувшись ко мне. — Это же теперь наше?

— Да, — сказал я. — Это все теперь наше.

Мы разошлись по комнатам. Мне хозяйская понравилась — хорошая. Я сказал Гэй отдыхать с дороги, а потом спустился вниз искать остальных. Они нашлись сразу, мужчины быстро оставили вещи и спустились. Гарсия показал нам заднюю веранду, которая выходила в сад, мы разместились там.

Принесли ром — для аппетита, судя по всему. Оказался хороший, думаю, из личных запасов Гарсии.

Я сделал глоток, покивал своим мыслям, а Гарсия тем временем сказал:

— Вы ведь приехали не просто отдохнуть, сеньор Лучано?

— Да, — кивнул я. — У нас здесь деловая встреча. К тому же мы купили тут отель.

— Какой? — тут же заинтересовался он.

— «Севилью», которая в центре, — ответил я, сам же задумался — в действительности было, что обсудить. Планов по поводу Кубы у меня было достаточно много.

— О, сеньор, — проговорил Хуан, покачав головой. — Даже представить не могу, во сколько вам вышло купить самый роскошный отель в городе. Но зачем? Туристов ведь все меньше.

— Мы сделаем так, что скоро их будет больше, — проговорил Лански, крутя между ладонями бокал виски.

— И как же?

— Мы откроем там казино, — сказал он. — «Старые деньги» из южных штатов будут с удовольствием приезжать сюда для того, чтобы расстаться с деньгами.

— Да, — резюмировал я, а потом сказал. — Хуан, я планирую начать завозить с материка кукурузу и пшеницу.

— Зачем? — спросил Гарсия, подняв брови.

— Потому что ее здесь выращивают мало, — ответил я. — Часть пойдет на рынок по демократичным ценам — это все равно будет дороже, чем оно стоит в Америке. А так мы поддержим людей — они любят тех, кто их кормит. А еще мы будем делать виски.

— Виски? — спросил он. — Здесь люди делают ром.

— Да, — подтвердил я. — А мы делаем ром в Америке из местного сырья.

— Очень хороший ром, — вставил Д’Амико. Ну да, это большей частью было его заслугой.

— Да. А как там Рафаэль? Не хочет вернуться?

— Нет, — усмехнулся Гаспаро. — На английском разговаривает уже как на родном, и возвращаться не хочет. Собирается жениться.

Однако. Вот как сложились дела с тем мастером по рому. А он как-то уже выпал из моего поля зрения, а у него все нормально, оказывается.

— Так вот, — сказал я. — Мы будем делать виски и водку, местное производство под кубинской маркой. Туристы поедут на остров, и им нужен будет хороший алкоголь по нормальной цене. Рома тут и так залейся, а вот более привычные напитки дорогие, потому что их возят из Европы. А так будет доступное и привычное пойло.

Гарсия задумался ненадолго, сделал глоток рома, после чего сказал:

— Потребуется оборудование. Перегонные кубы, бочки, все это…

— Мы пришлем к тебе специалистов из ирландцев, — ответил я. Сам подумал, что договорюсь с Макгрегором младшим, он мне точно не откажет, разбогател ведь вместе со мной. — Они покажут, как все устроить. И это не навсегда, сказал я. Года три-четыре, не больше. Потом ситуация поменяется.

Я это сказал и поймал взгляд Мейера. Ну вот, опять проговорился, мать его.

Но на дольше все равно планировать смысла не имеет. Скоро в центральных штатах пройдет засуха, которая закончится песчаной бурей, которую так и назовут «пыльным котлом». Зерно сильно подорожает, и все, что построено на дешевом американском зерне, станет убыточным. Но мы за три года заложим сколько нам надо, и будет дешевый местный алкоголь.

Я подумал еще кое о чем. На Кубу большие планы. Стоит ли лезть? Или лучше переждать?

Нет, пожалуй, стоит. С Мачадо договориться можно, но его точно снесут, он у власти не удержится. Нужно наладить связи, может быть даже ускорить падение его режима. А для этого мне нужен один человек.

— Ты слышал что-нибудь о Батисте? — спросил я.

— О сержанте Батиста? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — Он самый. Мне нужна встреча с ним.

— Это будет несложно устроить, — кивнул Гарсия. — Он публичный человек и любит внимание. Часто бывает на скачках и на боксе. Но зачем вам сержант, он же обычный стенографист?

— Хуан, ты следишь за тем, что происходит в местной армии? — спросил я.

— В общих чертах, — ответил тот.

— Тогда следишь недостаточно внимательно, — ответил я. — Батиста — не просто сержант. Мне нужно, чтобы, когда придет время, у нас с ним были давние и хорошие отношения.

Гарсия промолчал, потом кивнул — дал знать, что вопросов задавать не станет. В общем-то, он был обязан мне своим положением, и понимал, что, несмотря на то что я живу далеко, знаю очень много. И это его, наверное, даже не удивляло.

— Организую, — сказал он. — Но лучше сделать это случайно. Я выясню, когда он в очередной раз пойдет на скачки, подойдете к нему, познакомитесь как бы случайно.

— Хорошо, — кивнул я. — Это хорошая идея. А еще студенты. Мне нужны контакты в студенческих организациях. Не в тех, где сидят люди Мачадо, а в настоящих. Среди тех, кто выходит на митинги.

— Вы хотите устроить революцию, сеньор? — посмотрел на меня Гарсия с удивлением.

— Нет, — я покачал головой. — Просто навожу связи. Перемены скоро будут, и нам надо быть готовыми.

Лански все так же смотрел на меня. Меня это начинает уже напрягать. Хорошо, что мы с ним друзья, иначе меня давно заперли бы в подвале и выпытали все, что я знаю о будущем. У него ведь явно есть такое ощущение, а рассказать я могу немало. По крайней мере о той же Второй Мировой — думаю, ему будет интересно, ведь в ней пострадает очень много его… Как это сказать, соотечественников? Но государства у евреев еще нет, и если у меня получится предотвратить войну, вряд ли появится.

Скажем так, людей одной с ним национальности. И я уверен, что когда события пойдут к тому, к чему пойдут, он будет очень рад мне помочь. Пусть он и хорошо относится ко мне, несмотря на то, что я итальянец, дела он все равно предпочитает вести с евреями.

Мы посидели еще немного, обсудили дела, а потом нас позвали на обед. Поднялись и пошли, естественно — есть хотели все.

На следующий день мы отправились в центр Гаваны. Мы — это я и Багси. Д’Амико с собой никто не приглашал, потому что этот бизнес к нему уже никак не относился, а Костелло и Лански поехали заниматься тем, за чем они в общем-то и приехали — выкупать собственность. А заодно наконец-то избавиться от денег, которые не давали Мейеру покоя — он ведь даже спать лег на диване в кабине из-за сейфа, где лежали деньги.

Естественно, всех уже предупредили о том, что отель переходит в собственность другого человека, так что управляющий ждал нас у входа. Родригес оказался невысоким и плотным мужчиной лет пятидесяти, одетым в светлый костюм. Еще он носил аккуратные усы и бородку.

Когда мы вышли из машины, которая досталась мне вместе с поместьем, он поклонился — сразу признал новых владельцев. Подошел ко мне и протянул руку.

— Сеньор Лучано, — сказал он. — Добро пожаловать в «Севилью».

Надо же, угадал. Хотя да, Багси уж никак на итальянца не тянул, слишком у него среднеевропейская внешность.

— Мигель, — кивнул я. — Знакомься, это мой партнер, Бенджамин Сигел.

Багси только кивнул ему, а потом огляделся, осмотрев отель. Фасад выходил на Трокадеро, два здания — четыре этажа старого крыла и десять нового. Беленая штукатурка, арочные окна… В общем, с улицы это все смотрелось хорошо. Осталось посмотреть только, что там внутри.

— Мы хотим осмотреть нашу новую собственность, — сказал я.

— Си, — кивнул Родригес. — Начнем с лобби.

Холл оказался просторным, с высокими потолками и мраморным полом. За стойкой портье стоял молодой кубинец с внимательными глазами. Мебель оказалась добротной, пусть и потертой уже. Но тут менять ничего не надо, нанять мастеров, чтобы они починили. Обивку поменяли, зашкурили, где надо, лаком подмазали. Короче, потянут.

Над потолком была добротная люстра — бронза и хрусталь. Наверное из старого крыла перенесли, старой выглядит.

— Сколько персонала работает? — спросил я у Родригеса, пока мы шли через холл.

— Шестьдесят два человека, — ответил управляющий. — Из них двенадцать — обслуживание номеров, восемнадцать отвечают за кухню и ресторан, а остальные — это технические службы, портье и охранники.

Я покивал. Шестьдесят два человека — это серьезно для Кубы. В действительности роскошный отель. Я тут останавливался в прошлый раз, но совсем другое дело — вот так вот изнутри вникать во все.

— И давно работают? — спросил я.

— Большинство — несколько лет уже, сеньор, — ответил он. — У нас всем было хорошо, и редко кто уходит.

— Хорошо.

Багси шел рядом и молчал, что было для него достаточно необычно. Он просто смотрел вокруг, и было видно, что у него в голове идет какая-то своя работа. А потом я вспомнил — казино в Вегасе ведь должен будет строить именно он в будущем. Точно. Архитектурных навыков у него нет, а видение красоты имеется. И он, я подозреваю, уже продумывает, как мы тут все обустроим.

Ресторан располагался на первом этаже, выходя на внутренний двор. Сейчас, в половине десятого утра, там убирали после завтрака, а с кухни было слышно, как гремела посуда. Дверь открылась, вышел плотный кубинец с красным лицом, в фартуке и с поварским колпаком на голове. И принялся что-то объяснять Родригесу на испанском.

Я нахмурился, и он сразу же осекся. Поздоровался с нами и тут же ушел, как будто его тут и не было. Из кухни сразу же послышались его приказы. Шеф-повар, похоже.

— И как с продуктами обстоят дела? — спросил я.

— Контракт до января, — ответил он. — Но поставщик рыбы начинает давить — говорить, что у него выросли расходы. Хочет повысить цену.

— Пусть приходит, поговорим, — повел я плечами. Даже если не получится договориться, наверняка среди местных рыбных магнатов окажется еще десяток людей, которые согласятся на наши условия.

И мы отправились наверх, в номера. Этот фонд мы посмотрели выборочно — несколько на третьем этаже, несколько на седьмом, пентхаус на десятом. В целом нормально, но здесь мебель уже требовалось менять — часть точно с восемнадцатого года тут. Бенни проявил неожиданно много внимания — проверял, как работает электричество, щелкал выключателями, открывал и закрывал краны, спускал воду в туалетах. Тоже несколько мелких проблем было, но ничего аварийного.

А потом мы вышли на террасу, которая выходила на Малекон. Оттуда открывался вид на море, очень красивый. За этот вид люди будут готовы дорого заплатить, если конечно его правильно подать.

— Терраса используется? — спросил Багси.

— Иногда, для частных мероприятий, сеньор, — ответил Родригес со всем почтением.

— Надо сделать из нее ресторан, — Сигел повернулся ко мне. — Или хотя бы бар. При таком виде грех не выпить, так что алкоголь тут будет литься рекой.

— Согласен, — ответил я. И в действительности я был согласен с Бенни, в этом он не ошибся.

Потом был зал для конференций — тот самый, в котором завтра у нас будет встреча. И еще один, побольше — и он идеально подходил под казино.

— Вот здесь надо переделывать все, — сказал Багси, остановившись посреди зала. — Повесить несколько хороших люстр, поставить рулеточные и карточные столы. И слот-машины, много слот машин. А еще бар нормальный.

— Барменов хороших найдешь? — спросил я у Родригеса. Мне почему-то представилось, что раз Куба, Карибы, то надо обязательно наливать коктейли. С зонтиками и никак иначе.

— Найду, сеньор, — ответил Родригес.

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Только чтобы хорошо готовить могли. Другие не подойдут.

— Си, сеньор.

— Ну, пойдем тогда дальше смотреть, что у нас тут, — сказал я.

Осмотр мы закончили к обеду. Родригес провел нас в свой кабинет — не какой-то роскошный, а обычную небольшую комнатку за стойкой портье, стол в которой оказался завален бумагами. Достал гроссбухи и начал объяснять, как вопрос обстоит с деньгами. Бенни сразу заскучал, а вот я слушал — благо понимание цифр у меня осталось с прошлой жизни, и разобраться со всем я мог и без Лански.

Картина получилось такой же, как я и предполагал — заполняемость в сорок с небольшим процентов, расходы режутся везде, где можно, и в целом отель работает в ноль. Некоторые месяцы — в небольшой минус. Ничего неожиданного в общем-то.

— Так что вы собираетесь делать, сеньор Лучано? — спросил он неожиданно мягко. — Дальше резать расходы?

— Нет, — я покачал головой. — Персонал сокращать мы не будем в любом случае. Наоборот, скоро добавим еще людей — казино надо будет обслуживать. Платить будем вовремя, как договаривались.

Он посмотрел на меня, и его лицо смягчилось. Он, похоже, не ожидал такого от приезжего, да еще и от гангстера. Думал, что я уволю всех, кого только можно? Ага, а потом, когда ситуация исправится, обратно их брать? Или новых людей искать? Надо оно мне.

— Понял, сеньор, — сказал он.

— И еще, — сказал я. — Тебе нужно будет найти людей, чтобы сменили вывеску. Отель теперь будет называться иначе.

— И как?

— «Lucky’s» — ответил я.

Он помолчал секунду, посмотрел на меня, после чего кивнул:

— Понял, сеньор.

— Ну, раз понял, мы пойдем в ресторан, — сказал я. — Проверим, что там ваш шеф готовит. А пока работай в том же темпе. Позже начнем небольшое переоборудование.

— Хорошо, сеньор.

Мы покинули кабинет и отправились в ресторан. К нам тут же подошел официант, предложил ром в качестве аперитива и сигары. Мы, естественно, согласились — почему бы и нет? Если кладут на стол, то куда деваться, как говорится.

Сигары принесли с уже отрубленными кончиками, подали и спички. Я взял одну, прикурил, подсасывая воздух, потом набрал полный рот дыма. Выдохнул в сторону и посмотрел на Бенни — он тоже уже справился со своей сигарой и смотрел на меня.

— Чарли, вы не зря его купили, — проговорил он. — Это хорошее место. Да, пока выглядит сыровато, но с учетом расположения и того, что все уже практически готово — хорошее.

— Ну, сделаем лучше, — пожал я плечами.

— Сделаем, — согласился он. — Мне нравится терраса. Надо там бар поставить сразу и начать напитки закупать. А потом игорный зал, прямо как в Атлантик-сити. Хотя мне кажется этого мало.

— А чего бы ты хотел? — спросил я.

— Новое здание, — ответил Багси. — Чтобы казино было огромным. Несколько этажей, а сверху — отель до самых небес. Самую лучшую отделку: мрамор, позолота.

— Успеешь еще построить, — сказал я. — Но в другом месте, не здесь. Сюда будут ездить люди из южных штатов, значит, такое казино надо строить в Америке. Чтобы съезжались со всей страны.

— Ага, конечно, — хмыкнул он. — Там никогда не легализуют азартные игры. Слишком погрязли в своем пуританстве. Бухло-то запретили, чего уж говорить о рулетке или картах.

— Это мы еще посмотрим, — я улыбнулся. Про Вегас я прекрасно помнил, и землю собирался начать скупать сразу по возвращении в Америку. Причем отправиться туда лично, для того, чтобы выбрать лучшие куски.

Еду еще не принесли, когда я услышал, как в помещение вошли двое. Повернул голову и увидел своих знакомых — Филиппо Букколу и еще одного рядом с ним, пусть мы и не общались до этого лично — Морелли, босса Провиденса. А чего это они приехали вместе? У них ведь были разногласия, они делили между собой Новую Англию, и не особо ладили.

Я махнул им рукой, мол, подходите. Они сразу двинулись к нам, и я поднялся и пожал руку Букколе.

— Филиппо.

— Чарли, — поздоровался он.

— Фрэнк, — поприветствовал я и второго, пожимая руку и ему. А потом кивнул на Багси. — Позвольте представить, это мой друг — Бенджамин Сигел.

— Можно просто Бен, — Багси тоже поднялся и поздоровался с ними.

Естественно они про него знали, пусть и не были знакомы лично. Правда знали они его больше как Багси Сигела. И я очень надеялся, что никому из них не придет в голову назвать его по этому прозвищу. Потому что тогда Бенни разбираться не будет и тут же ему врежет. И кончится это кровью, потому что прилюдно бить босса мафии нельзя. Особенно если ты не являешься членом Организации. А Сигел из-за своего происхождения никогда членом этого закрытого тайного общества не станет.

— Вы тоже остановились здесь? — спросил Фрэнк.

Ага, понятно. Они приехали на встречу и решили снять номера в этом же отеле. Потому что и встреча будет проводиться тут же — об этом было заранее обговорено.

— Не совсем, — я покачал головой. — У меня есть небольшое поместье недалеко от Гаваны, вот там мы и остановились.

— А чего тут тогда делаете? — спросил Буккола. — Хочешь с кем-то до встречи повидаться, Чарли?

— А это мой отель, — я улыбнулся. — Я купил его пару дней назад, вот и приехал посмотреть, что тут и как. Кто-нибудь еще остановился тут?

Зал тем временем постепенно наполнялся — пришло время обеда, вот люди и спускались поесть. Разговор пришлось прервать — к нам подошел официант и спросил, чего мы желаем. Заказали, естественно. Официант пообещал нам, что все будет в лучшем виде, и как можно быстрее — он уже знал, кто теперь его новый хозяин.

— Да, — сказал Буккола, проводив его взглядом. — Еще несколько парней тут остановились.

— Разговаривал с ними? — спросил я.

— Да, — признал он. — Настроения разные по поводу встречи, если ты об этом хочешь спросить. Вторая большая встреча за последние два месяца. И ее проводит другой босс всех боссов, потому что первого кто-то зарезал в его же офисе.

Бенни усмехнулся. Ну да, он в том офисе был, и на самом деле именно он и организовывал покушение на Маранцано. Я там по сути так, рядом стоял просто.

— Не называй меня так, — я покачал головой. — Нам не нужен босс всех боссов. Одна голова хорошо, две — лучше. Так говорят на Родине у моей жены. А нас будет целых двадцать шесть голов. Решать все будем голосованием, так что все будет нормально.

А что настроения разные — это и так понятно. Все ожидают то ли очередных больших реформ, то ли того, что я подкреплю правила, которые установил Маранцано. И большей частью я в действительности собирался их подтвердить, но вот схему управления менять кардинально.

— Хорошо, что я вас встретил, — сказал я, обратившись к Фрэнку. Краем глаза заметил, что Буккола немного подобрался — он понял, о чем сейчас пойдет речь. — Давно хотел вам кое-что предложить.

— И что же? — спросил Морелли.

— Как у вас отношения между собой? — задал я наводящий вопрос.

Они с Букколой переглянулись, после чего Фрэнк ответил:

— Мир да покой в общем-то. Иногда происходят стычки, когда парни не могут поделить что-то между собой, но мы решаем их мирно. Стараемся, по крайней мере. А что такое?

— Ну, это до времени, — сказал я. — Раз уж мы собираем это собрание для того, чтобы решать вопросы — нам нужно, чтобы в Организации был мир. Маранцано развязал очередную войну, и он за это поплатился. Я давно смотрел на него и думал — ну неймется человеку. Сидел бы себе тихо, получал долю, и все бы кончилось нормально.

— А как это касается нас? — озадаченно спросил Фрэнк.

— Бостон и Провиденс находятся близко друг от друга. У вас общие порты, насколько я знаю. И общие проблемы с ирландцами на севере. Семьи у вас небольшие, если смотреть на каждую по отдельности. И в общем-то по отдельности вы справляетесь, но не более того. Чтобы заработать настоящие деньги вам нужно укрепиться, увеличить влияние.

— Я думал об этом, — кивнул Фрэнк и посмотрел на Филиппо.

— Но вы слишком близко друг к другу, — сказал я. — Слишком близко. Поэтому если кто-то из вас начнет наращивать влияние, то вы определенно будете топтаться друг другу по ногам. Поэтому я предлагаю вам объединить усилия. Этого хватит для того, чтобы выкинуть ирландцев из региона, и тогда город станет уже ваш.

— Ты предлагаешь нам заключить официальный союз? — спросил Морелли.

Буккола молчал. Он понимал, зачем я завел этот разговор. Странно было решать его вот так вот просто, за обедом в ресторане отеля, но я уже успел привыкнуть, что лучший способ поговорить — это вот так в непринужденной обстановке. А не вызывать к себе и зачитывать волю, как это делал Сэл, мир его праху.

— Нет, — я покачал головой. — Я предлагаю вам слияние. Вместо двух Семей поменьше получится одна большая Семья. И тогда проблем станет меньше. И между собой никто ругаться не будет.

Морелли задумался, посмотрел на Филиппо. Тот ответил ему таким же взглядом.

— Если честно… — проговорил Фрэнк. — Я уже думал об этом. Вопрос только в том, что власть все равно придется делить.

— А зачем вам делить власть? — спросил я. — Филиппо будет боссом над общей Семьей. Ты станешь младшим боссом и будешь выполнять функции консильери. Власти у вас будет практически одинаково. Вопросы будете решать между собой, а если появится конфликт — у нас ведь теперь будет Комиссия для того, чтобы его решать. Опять же, голосование гарантирует, что все будет справедливо.

И Фрэнк задумался, крепко задумался. А я решил, что пора ковать железо, пока горячо — почему бы и нет.

— А чтобы никого не ущемлять финансово, у меня есть еще одно предложение, — сказал я.

— И какое? — спросил Буккола.

— Бостон находится на берегу и оттуда ходят корабли на Кубу. С товаром тут сейчас станет нехорошо, зато для туризма — лучшее место. Для тех, кто хочет сбежать от ваших вечных пьяных туманов. И я собираюсь вложить сюда деньги, поэтому и купил этот отель. Я переоборудую его в казино. Люди получат тут то, чего не могут получить в Штатах, причем легально. И поедут отдыхать. И я предлагаю — вкладывайтесь вместе со мной.

— А Траффиканте? — тут же спросил Фрэнк.

— С Траффиканте мы договоримся, — ответил я. — Договоримся, уверен, что получится. Спорить с нами он не будет. Так что, джентльмены?

— Нам надо подумать, — сказал Фрэнк. — Мы вместе сегодня сядем и прикинем, что и как должно быть.

— Да, — сказал Филиппо.

— Но решить лучше за сегодня, — я решил слегка намекнуть на то, что это, в общем-то, не предложение, а очень настоятельная рекомендация. — Если договоритесь, завтра объявим об этом перед общим сбором.

Снова пришлось прерваться — принесли еду. Много рыбы и много овощей и фруктов, и прохладительные напитки — гуарапо. Я не понял, из чего это делают, но было вкусно, слегка травянисто и освежающе.

А я решил закрыть тему разговора — удочки я уже закинул, стараясь показать, что это будет выгодно обоим. Пошел разговор уже на другую тему, обсуждали Гавану и все остальное.

Когда наговорились, а все было допито и доедено, я снова нашел Родригеса и попросил приготовить номер на ночь. Возвращаться в поместье не было смысла — встреча уже завтра, и лучше быть тут, чем терять время на дорогу. Багси решил тоже остаться.

Потом прогулялись по Гаване, но о делах особо не говорили. Я не выдержал и все-таки раздал милостыню мальчишкам — может быть вспомнят или расскажут родителям о мужчине в дорогом костюме и со шрамами на лице. Мне нужно хорошее отношение местных.

Но было понимание о том, что завтра будет очень трудный день. Двадцать шесть Семей, каждая со своими интересами, и каждая занимала ту или иную сторону в недавно прошедших войнах. И часть из них видит меня всего лишь боссом одной из Семей среди многих. Завтра им предстоит увидеть кое-что другое, и не всем это понравится.

Я вошел в зал ровно в десять утра.

Все уже сидели за столом — больше тридцати человек, боссы плюс несколько консильери, которых они привезли с собой. Когда дверь открылась, разговоры стихли сами собой, без команды. А до этого они наверняка говорили, обсуждали, что я им скажу. Точно так же, как и мы обсуждали дела Маранцано совсем недавно. Это был хороший знак — боссы были готовы слушать меня, и они меня уважали.

А стол, за которым они сидели, был большим и круглым. Вчера я велел Родригесу найти именно такой — достаточно большой и обязательно круглый. Это был мой знак для всех. Может быть, я слишком много внимания обращал на невербальные знаки, но я собирался ясно объяснить им это.

А тут все было интересно, потому что за столом сидели люди, которые привыкли, что кто-то сидит во главе. И сами они сидели во главе стола, когда собирали свои Семьи. Сейчас было иначе, и я заметил, что им это было непривычно.

А еще я сознательно поступил иначе, чем Маранцано. Он опаздывал на свои встречи, и так давал понять, что он — главный, и все должны ждать, когда он появится. Я же пришел вовремя, потому что хотел показать им, что я — такой же как они. Что мы все равны.

Я не хотел играть в те же игры, что Маранцано, но при этом уверенно вел свою. Надеялся, что уверенно, по крайней мере мне хотелось верить именно в это. Потому что все, кто собрался тут — это акулы, самые настоящие акулы. Ну а я… Бизнесмен с бандитским прошлым из двадцать первого века, пусть и в теле одного из самых отъявленных бандитов этого времени. Но в общем-то я делал то же самое, что делал он, лишь немного ускоряя некоторые события, проворачивая их иначе. Пока что все шло хорошо, а я надеялся, что так оно и будет дальше.

Я, не торопясь, прошел к столу. И сел на свободное место — к счастью оно оказалось не со стороны двери. Справа сидел Костелло — и похоже именно он занял мне место. Слева — Торрио, а рядом с ним — Капоне. Остальные тоже были здесь.

Я подождал еще минуту, пока все посмотрят на меня, после чего заговорил.

— Я благодарю всех за то, что вы приехали, — сказал я. Вообще я говорил иначе, чем Лучано, тот матерился постоянно, а я вполне культурно и вежливо общался, манерой из своего времени, разве что вставляя итальянские слова периодически. — Особенно тех, кому пришлось проделать долгий путь. Я понимаю, что Куба — не самое удобное место для встречи. И покидать дела, Семьи и оставлять все — тоже неудобно. Но я не собираюсь тратить ваше время зря, и мы будем говорить о делах.

Никто не перебил, и это было хорошо. Тогда можно продолжать.

— Сперва я хочу сказать кое-что про этот стол, — я положил руку на столешницу, даже погладил ее немного. — Как вы заметили, он круглый. И это не случайность, потому что за круглым столом нет места во главе, а значит и нет места для того, кто сидит выше остальных. Это значит, что каждый из вас здесь равен другому. Я равен вам, вы равны мне. Так было задумано, и так должно быть устроено то, о чем мы сегодня будем говорить. О новом порядке.

Я поймал на себе взгляды всех людей. Ну да, Маранцано тоже говорил о новом порядке. Вот теперь и пришло время пройтись по Сэлу и объяснить, в чем именно он был не прав.

— Не так давно у нас был босс всех боссов — Массерия. Он требовал большую долю и требовал почтения. И вы знаете, чем это для него закончилось, все это видели, и я тоже. Маранцано тоже хотел стать боссом всех боссов, он тоже потребовал долю и вообще вообразил себя Цезарем. И это тоже кончилось для него плохо. Оба раза это была война, которую мне удалось закончить с большим трудом. А война — это плохо для бизнеса, потому что мы теряем ресурсы, теряем людей и привлекаем лишнее внимание.

Народ закивал, особенно те, кому пришлось участвовать в этих войнах. Остальные же продолжали сидеть и сверлить меня взглядами. Но никто не перебивал, парни вообще ничего не говорили.

— Система, в которой один человек стоит над всеми, порождает только войны, — продолжил я. — Потому что всегда найдется человек, который захочет сидеть во главе стола. Он начнет войну. Погибнут люди, и мы потеряем деньги, — я сделал паузу, а потом сказал. — Мне это не нужно и, думаю, вам тоже.

— Что ты предлагаешь? — спросил Каролло — босс Нового Орлеана.

— Я предлагаю организовать Комиссию, — ответил я. — Постоянный орган, в который войдут боссы всех Семей Америки. Без наших друзей со старой Родины — им делать тут нечего, это наша территория, хотя я только за, чтобы мы наводили с ними мосты и вели общие дела. Все решения будут приниматься голосованием, и у каждой Семьи будет один голос. Если между Семьями возникает спор — мы выносим вопрос на Комиссию и решаем его вместе. Мы больше не стреляем, не режем и не взрываем. Мы говорим.

Забавно с учетом того, что нескольких боссов, которые сидели за столом в прошлый раз, именно что взорвали, застрелили или зарезали по моему приказу. А одного так вообще я лично.

— И кто возглавит эту Комиссию? — спросил Антинори ровным голосом. Но было в его тоне что-то, что показывало, что он собирается возражать. Фрондер нашелся в совете, ничего не скажешь. А что он заявит, когда я подниму вопрос о запрете наркотиков? И ведь меня поддержат — очень многие боссы будут голосовать за то, что я скажу.

— Председатель, — сказал я. — И это будет выборная должность. Председателем должен быть человек, которого все уважают, и которому все доверяют, — я повернулся к Торрио и сказал. — Я предлагаю Джонни. Он достаточно мудр, а еще отошел от дел, и у него нет причин тянуть одеяло на себя. Ты согласен?

Торрио чуть приподнял голову — мы уже обсуждали это по телефону. Но одно дело — просто обсуждение, а другое дело — когда я выполняю обещание.

А Торрио был одним из немногих людей в этом зале, которого уважали все, и который при этом никого не боялся. Он добровольно отошел от дел — это само по себе говорило о многом. Люди, которые уходят добровольно — это особая категория. Для нашего дела он подходил как никто.

— А чем председатель будет отличаться от босса всех боссов? — спросил Антинори.

— Будет решать разногласия между нами, — сказал я. — В случае, если голосоваших будет равное количество — у него будет свой голос.

Торрио встал, посмотрел на зал и просто проговорил:

— Я согласен. Если вы мне доверяете, конечно.

— Тогда я прошу поднять руку тех, кто поддерживает его кандидатуру.

И поднял руку первым. И сразу же за мной, рывком — Капоне. Торрио был для него как отец. Следом — нью-йоркские боссы, это тоже было определено заранее. Я пересчитал — двадцать одна из двадцати шести Семей. Воздержался Антинори, Каролло и еще трое парней, но их Семьи были слишком мелкими. Я поймал взгляд Магаддино — с ним было обговорено, он голосует так же, как и я, а мы оставляем ему жизнь. Бруни передал мне это, он ведь должен был отработать его лично.

— Джентльмены, — сказал я. — Вы видите за нашим столом новое лицо. Гаспаро, встань, пожалуйста, покажись людям.

Д’Амико поднялся, осмотрелся по сторонам. Ему явно было неловко. Это в Ньюарке он был королем, а здесь практически каждый был если не равен, то превосходил его в могуществе. Хотя он неплохо поднялся в последнее время на бизнесе, который мы вели вместе.

— Хочу представить вам Гаспаро Д’Амико. Он из Ньюарка, и он наш человек, и я считаю, что его Семья заслужила место за этим столом. Предлагаю принять Ньюарк в Организацию официально.

Гаспаро посмотрел на меня. Вот он — момент, который я ему обещал еще давно, когда мы только начинали. И что немаловажно — это будет еще один мой человек за этим столом. Если бы не я, то его здесь попросту не было бы.

Все уставились на него. Д’Амико даже как-то коротко поклонился. Вслух никто не возражал.

— Голосуем, — сказал Торрио.

Проголосовали, приняли. Торрио поднялся, сделал несколько шагов к Д’Амико, обнял его и расцеловал по сицилийской традиции. Остальные тоже поднялись, сделали то же самое. Когда я подошел к Гаспаро, он шепнул мне на ухо:

— Спасибо, Чарли. Я запомню, что ты для меня сделал.

— Помни, — кивнул я.

Скоро мы расселись обратно. Потом встал Буккола. Я посмотрел на него, и он только кивнул в ответ. Понятно, значит они с Морелли все-таки договорились. И это тоже хорошо — я же обещал ему помочь объединить всю Новую Англию под его властью. И вот, получилось, помог. Всего лишь одним разговором.

— У нас тоже есть объявление, — проговорил он. — Фрэнк.

Морелли тоже поднялся, осмотрел остальных, и сказал:

— Наши Семьи объединяются. Бостон и Провиденс становятся одной Семьей. Боссом будет Филиппо. Я — консильери.

Вот как. Договорились, значит, да еще и на моих условиях. Это хорошо. Это очень хорошо.

Несколько человек переглянулись. Никто возражать не стал, это было их дело и их решение. Оно никого не касалось напрямую.

— Комиссия принимает к сведению, — как-то даже торжественно сказал Торрио. Похоже, влился в роль.

Буккола сел, Морелли тоже. Ну, теперь они одна Семья, и у них один голос на двоих.

— Хорошо, — сказал я. — Переходим к правилам. Джентльмены, как бы я ни относился к Маранцано, он был во многом прав — мы едины благодаря старым традициям. И это то, что отличает нас от обычных уличных банд, то, что делает Организацию Организацией. Поэтому в Семью могут вступить только итальянцы. Но я предлагаю отказаться от того, чтобы они были чистокровными. Достаточно того, чтобы человек был итальянцем по отцу, ведь именно кровь отца определяет то, кем вырастет сын. Но он должен быть сыном белой женщины — никаких негров или мексиканцев в Организации быть не должно. Выставляю на голосование.

Проголосовали, на этот раз «за» были семнадцать из двадцати шести. Ну, в общем-то, я понимаю, многие тут были женаты на неитальянках. Костелло, например, у него жена была еврейкой. Правда, у них там с детьми как-то не очень получалось, они кучу лет вместе, а до сих пор никого нет.

Да и у меня ведь, если родится сын когда-нибудь, он будет наполовину русским. Да, я не хотел бы, чтобы он занимался грязными делами, но в будущем у моей Семьи будет достаточно чистого бизнеса для того, чтобы поставить его управлять им. А принять его в Организацию надо — хотя бы для статуса.

— И еще кое-что, — сказал я. — Маранцано собирал долю. Мы все понимаем, что ему в общем-то не нужны были деньги, ему требовалось чинопочитание и признание его величия. Никто из нас лично больше никогда не будет принимать долю от другого босса. Потому что мы все равны. Но на нужды Комиссии могут понадобиться деньги. Поэтому я предлагаю установить налог в пять процентов. Деньги пойдут нашему председателю, и он будет распоряжаться ими. На случай, если придется вытащить кого-нибудь из тюрьмы, оплатить адвокатов или возникнут еще какие-нибудь непредвиденные обстоятельства.

— Кто согласен? — спросил Торрио.

На этот раз «за» проголосовали все, кроме Антинори — он, похоже, специально решил не поддержать ни единого моего предложения. Остальные же понимали, что пять процентов — это не двадцать, которые требовал Маранцано. А еще их наверняка порадовало, что деньги пойдут не кому-то конкретному, а на общие нужды. Если честно, эту тему я своровал у наших же воров — у них ведь был общак, они держали его специально. Не знаю, было ли что-то подобное у итальянской мафии, но идея ложилась на мои реформы неплохо.

— Еще кое-что, — сказал я. — Все решения, которые принимаются Комиссией — обязательны к исполнению. Мы принимаем их вместе, даже если не единогласно, то мнением большинства. Тому, кто нарушит решение Комиссии, будет вынесено предупреждение. Тот, кто продолжит упорствовать, окажется вне закона. И будет убит.

Люди понимали все, что я говорю. Наверное, некоторые из них понимали, что я, по сути, захватывал власть, потому что большинство все равно будет на моей стороне. Но номинально я ничего не делал в этой ситуации. Не знаю, снимет ли это с меня мишень, но то, что она будет бледнее, чем если бы я стал боссом всех боссов — это точно.

Потом мы продолжили обсуждать структуру. О том, как формируется голосование, как выносить споры на рассмотрение. Большинство внимательно слушали, некоторые задавали вопросы. Торрио иногда добавлял что-то от себя — мы заранее обсудили этот момент, и я пересказал ему свои идеи. Он одобрил.

В общем-то настроение было хорошее у людей, и никто не спорил. И это было хорошо. Но пришел момент говорить о самом главном, о том, ради чего я в общем-то это и затеял. И до последнего откладывал этот разговор, потому что хотел, чтобы люди к этому моменту уже почувствовали всю важность сегодняшней встречи.

— А теперь тема, которая очень сильно меня волнует, — проговорил я. — Наркотики. Маранцано разрешил нам торговать наркотиками.

Зал замолчал. Это интересовало всех. Нет, далеко не все тут торговали наркотиками, потому что кто-то придерживался старых сицилийских традиций. И они меня поддержат, в общем-то. Но некоторые явно будут против. Тот же Антинори.

— Я предлагаю полный запрет, — сказал я и твердо добавил. — Полный запрет на торговлю наркотиками для всех Семей Организации.

Антинори откашлялся, не очень громко, но все услышали и тут же обратили внимание на него.

— Это серьезное предложение, — сказал он. — И я хочу спросить прямо: на каком основании ты это вообще предлагаешь?

— Очень просто, — я улыбнулся. — Наркотики — однозначное зло, которое рано или поздно сведет нас в могилу. И это будет не только мое решение. Вся Комиссия примет его.

— Лаки, — проговорил он, обратившись ко мне по прозвищу. — Я знаю, что ты не торгуешь веществами. И я знаю, что ты полностью запретил это в своей Семье. Но ты хоть представляешь, какие это деньги?

Я улыбнулся. Вот так вот, разговоры о деньгах. Что в первую очередь говорило о том, что мы — бизнесмены. И я думаю, у меня получится сделать все, как надо.

— Понимаю, — кивнул я. — А еще я понимаю кое-что другое. Я понимаю, сколько внимания это привлекает. Федералы смотрят на наркотики иначе, чем на алкоголь. Почему?

— Потому что это политика, — негромко ответил Торрио. — Они думают, что проводят благородный эксперимент. Но все, кто хоть что-то понимают, знают, что следующий президент — а это будет не Гувер — этот запрет отменит.

Сейчас это понимал не только я. Как и то, что следующим президентом будет кто-то другой. Правда, это будет только через два года, я знаю, кто именно им станет, и собираюсь по этому поводу кое-что предпринять в будущем.

— И бизнес рухнет, — кивнул Антинори. — Алкоголь упадет в цене, пусть мы и сможем торговать им легально. В такой ситуации нам надо искать новый источник дохода.

— Джонни уже сказал — запрет алкоголя — это политика, — перебил его я. Невежливо, но и он сам до этого посмел перебить председателя. — И если человека поймают на алкоголе, народ будет в общем-то на его стороне. Можно будет организовать кампанию в прессе, подкупить кого надо. С наркотиками дело другое. Человека, которого поймают на героине, никто оправдывать не станет.

— Деньги — есть деньги, — он даже чуть хлопнул по столу. — Ты предлагаешь нам просто отказаться от дохода.

— Я предлагаю вам отказаться от того, что сведет нас в могилу, — сказал я. — Мы все связаны омертой, обетом молчания. Когда человеку будет грозить срок в тридцать лет за наркоту, он не станет молчать. Он пойдет на все, лишь бы скостить свой срок. А еще — торгуя наркотиками мы травим собственных детей. Кому из вас хотелось бы обнаружить, чтобы ваш собственный сын или дочь — наркоман?

Была такая история у последнего гангстера старой школы, Сонни Франчезе. Его сын оказался наркоманом, не Майкл, известный блогер, а старший сын. И он же в итоге не просто сдал его полиции, но и согласился носить микрофон. Что с ним стало — так никто и не знает, либо исчез в программе защиты свидетелей, либо был убит по приказу собственного отца.

— Я предлагаю отказаться от того, что рано или поздно приведет нас всех в тюрьму. Или на электрический стул.

— Ты боишься, — сказал Антинори с явной насмешкой в голосе. — Боишься федералов.

— Я их уважаю, — ответил я. — Это разные вещи. Не уважать врага — глупость. Вы все знаете, что стало с Массерией. Он не уважал никого. Вы все знаете, что произошло с Маранцано. Он думал только о своем величии, осмелился просить с нас долю.

Несколько человек за столом усмехнулись, Капоне хмыкнул. Ну да, это ведь я убил обоих, и теперь, по сути, я диктую правила.

— Я прошу голосования, — сказал он.

Антинори посмотрел на меня, и в его глазах было понимание, что он проиграет это голосование. Слишком многие тут мне обязаны, и более того, они понимают, что со мной заработают гораздо больше, чем торгуя наркотой. Некоторые верны старым традициям. Так что…

— Голосуем, — сказал Торрио. — Кто за запрет наркотиков?

Руки поднялись. На этот раз не так много — шестнадцать против десяти. Остальные все-таки не хотели терять прибыльный бизнес. Но это все равно большинство, так что хрен они что смогут сделать. А тот кто нарушит… Тот ведь может быть и убит.

— Принято, — сказал Торрио.

— Принято, — повторил я. — Запрет на торговлю наркотиками — это теперь правило Организации. Не рекомендация, не просьба — правило. Любой, кто нарушит его, будет убит. Не важно — солдат он или босс. И это правило — твердое, возможности объясниться и предупреждений не будет. Мы сами приняли это голосованием.

Антинори смотрел в стол. Я глянул на него и понял, что он не собирается следовать этому запрету. Да, ему будет тревожно, но он слишком привык жить старыми понятиями.

А еще он слишком глубоко сидит в этом бизнесе, чтобы выйти из него, даже следуя правилу Организации. Идиот, на самом деле — у тебя под боком Куба, рай на земле, рай для бизнеса. Ну заведи дела там, зарабатывай. А он скинул все это на Санто, а сам торгует дрянью.

Но на самом деле это было даже в моих интересах. Мне нужен был повод помочь Траффиканте, который сидел рядом с ним и откровенно ухмылялся, стать боссом Тампы. И Антинори сам даст мне этот повод. Точнее не мне, а Комиссии.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Мы договорились о главном. Детали обсудим в отдельных разговорах. А сейчас…

Я поднялся, подошел к двери и кивнул Лански и Багси, которые стояли снаружи и следили за тем, чтобы никто не подслушивал. Лански отошел, крикнул, и через несколько секунд в помещение стали входить официанты с закусками, ромом и виски.

Пришло время фуршета. А мне надо походить и послушать, кто и что думает.

Люди охотно потянулись к закускам и рому, расслабляясь. Я достал часы из кармана, посмотрел на них — да, два часа проговорили, время уже чуть за полдень. И все они были в напряжении. Хотя вроде как никто открыто ничего против не говорил, кроме Антинори. А это уже само по себе о многом говорит.

Фуршет постепенно набирал обороты. Официанты двигались между гостями, разнося ром и закуски, в зале постепенно послышались разговоры.

И для меня это был важный момент. Не менее важный, чем сама встреча. За столом люди говорят то, что считают нужным сказать вслух. За едой говорят то, что думают на самом деле.

Читал я в свое время книжку одну про русское средневековье. Про попаданца, естественно, когда прятался на одной даче от конкурентов. А там оказалась неплохая библиотека, солидная такая. Вот я и прочитал целую серию от корки до корки.

И там говорилось о том, что князь собирает людей за столом, кормит и поит, не только для того, чтобы потешить их. Но и потому что, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. И говорят люди, когда выпьют, гораздо более искренне, чем обычно.

Капоне подошел ко мне первым. Он уже держал в руках тарелку с чем-то мясным. Откусил, прожевал и спросил:

— Ну и как считаешь, как прошло?

— Нормально, — ответил я. — Торрио же рассказывал тебе о том, что мы про это договорились?

— Да, — кивнул Аль. — И я с тобой согласен, что Торрио — это правильный выбор на роль председателя.

— Я тоже так считаю.

— Я его уважаю, — сказал он. — Всегда уважал. Он сделал для меня больше, чем кто-либо, он сделал меня боссом. Ты очень умно поступил, когда позвал его. Без него половина этих людей голосовала бы иначе.

— Знаю, — кивнул я.

Он повернул голову, и как мне показалось, задержал взгляд на Антинори, который стоял рядом с боссом Нового Орлеана и еще парой парней. А вот Санто с ним не было, он разговаривал с Букколой и Морелли.

— Антинори продолжит торговать, — сказал он, понизив голос. — Ты это понимаешь.

— Понимаю, — кивнул я.

— И что ты с этим будешь делать? — посмотрел он на меня.

— Я? — я улыбнулся. — Я лично — ничего. Комиссия будет принимать решение. Когда придет время.

Капоне хмыкнул. Он и без того понял, что это значит, и больше не спрашивал. Принялся жевать какой-то пирожок, а я посмотрел на него и подумал — что же мне с ним делать. Его ведь закроют, и это произойдет гораздо быстрее, чем он предполагает. А потом он будет играть на банджо в тюремном оркестре — это тоже почему-то помнится из его биографии. А в конечном итоге сойдет с ума от сифилиса, который уже прогрессирует.

И никто об этом сифилисе не знает. Потому что он стесняется об этом рассказать и стесняется пойти на лечение. Вот так вот. Убивать людей и торговать нелегальным алкоголем он не стесняется, а вот позаботиться о своем здоровье… И ведь должен понимать, что это рано или поздно его убьет.

Или не понимает? Черт его знает.

Надо решать. С одной стороны — Капоне сильный союзник. Но с другой… Он ведь может оказаться по другую сторону баррикад, стать конкурентом. А мы с ним не сказать, чтобы друзья, против Маранцано он меня поддержать, например, отказался.

Ладно, решу еще. Потом решу.

Он отошел, а ко мне двинулся Бонанно. Босс Семьи Бонанно после смерти Маранцано. Он железной хваткой взял власть, хотя большинство его людей восприняли избавление от «Цезаря» с облегчением. Хотя кое-кто просто пропал. И я почему-то думаю, что рано или поздно их найдут на дне Гудзона.

— Чарли, — сказал он.

— Джо, — кивнул я.

— Хорошо прошло.

— Могло быть лучше, — ответил я. — Десять голосов против по наркотикам — это много.

— Десять голосов против, шестнадцать за. Большинство есть большинство, — сказал он, а потом вдруг усмехнулся и добавил. — Маранцано никогда не согласился бы на голосование. Он просто приказал бы.

— И именно поэтому его больше нет, — кивнул я и решил перевести тему — все-таки он был раньше верен Маранцано, и решение перейти на мою сторону в этом конфликте далось ему тяжело. — Как дела в Семье?

— Хорошо, — кивнул он. — Хорошо. Могло быть хуже, были проблемы с Фиоре, но мы договорились. Он и сам понимал, что к чему идет, так что… Думаю, если бы не я перешел на твою сторону, то это рано или поздно сделал бы он сам.

Все-таки возвращается на эту тему. Хочется ему об этом поговорить.

— Но я рад, что ты решился первым, — только и оставалось сказать мне.

— Да, — кивнул он. — Я принял единственное возможное решение. Я тут взял из кабинета дона несколько книг, почитал на досуге. Знаешь, что понял?

— Что же? — спросил я.

— Тот, кто считает себя Цезарем, заканчивает точно так же, как Цезарь. Я это понял. Это просто. Ладно, я пойду, мне надо обсудить дела с Джо.

Он двинулся в сторону Профачи, который стоял один. Я проводил его взглядом. Бонанно был сложным человеком, и я не уверен, что до конца его понимаю, несмотря на то, что неплохо умею читать людей. Но с ним все сложнее, действительно сложнее.

Я подошел к одному из официантов и взял стакан со свежевыжатым соком. Пить не хотелось, совсем. Надоело, если честно, и так слишком много пьем.

Каролло — босс Нового Орлеана — подошел ко мне.

— Хорошая встреча, — кивнул он.

— Рад слышать, — ответил я.

— И я рад, что ты не строишь из себя босса всех боссов, — кивнул он. — Это хорошее решение. Но насчет твоего запрета… Ты понимаешь, что некоторые, даже из тех, кто поднял руку за запрет, продолжат? Просто тихо.

Понимал ли я это? Да естественно понимал.

— Понимаю, — кивнул я.

— И правило ничего не изменит.

— Правило — это правило, — ответил я. — Им нужно следовать. Если кто-то открыто нарушит его, то станет примером. Остальные увидят это и передумают. Ну а если не передумают, значит они — плохие боссы. Капишь?

Каролло посмотрел на меня со странным выражением. Он явно понял, что именно я сейчас сказал. Кивнул, взял у официанта бокал с соком и отошел в сторону. А я отправился в сторону дальней стены, около которой стоял Магаддино. В одиночестве — никто к нему не подходил. Потому что он остался последним из тех, кто был верен Маранцано. И, наверное, остальные даже не понимали, почему он до сих пор жив, когда с другими разобрались.

Сам же Стефано это прекрасно понимал. И сегодня он каждый раз поднимал руку, поддерживая мое предложение. Которое на самом деле было решением.

— Стефано, — кивнул я ему.

— Чарли, — сказал он.

— Как дела в Семье?

— Неплохо, — сказал он, после чего поморщился, и добавил. — Не очень на самом деле. Странно все стало после того, как дона Маранцано не стало. Люди стали смотреть в сторону.

— Все будет проще, когда люди узнают, что ты вошел в Комиссию, — ответил я. — Они будут знать, что тебя признают остальные боссы. Значит, ты однозначно главный.

— Да это понятно, — сказал он. — Но вот то, что Джонни сказал про «сухой закон». Ты как считаешь, его действительно отменят?

— Отменят, — кивнул я. — И достаточно скоро.

— Чарли, — он отпил рома из бокала и продолжил. — У меня граница с Канадой.

— Знаю.

— После того как запрет отменят, у меня ничего не останется. Алкоголь пойдет легальным путем, и все будет сложнее.

— У тебя еще есть время, Стефано, — ответил я. — Года два, может быть, чуть больше. Так что могу дать тебе совет.

— И какой же? — он хмыкнул. — Совет от тебя я всегда готов выслушать.

— Постарайся заработать за это время как можно больше денег. И начинай их вкладывать. Постепенно, но во что-нибудь легальное. Недвижимость падает в цене, целые фабрики закрываются, потому что нечем платить рабочим. Потихоньку подгребай все под себя. Через десять лет все прыгнет в цене — кризис не вечен.

— Звучит разумно. Спасибо, Чарли.

— Да не за что. И если будут проблемы в Семье, не стесняйся обращаться. Комиссия нужна и для того, чтобы решать такие вопросы.

— Да я как-нибудь сам, пожалуй, — проговорил он, но все же кивнул.

Я двинулся дальше. Шел по залу медленно, останавливаясь то здесь, то там. Это была работа, такая же, как та, которую я провел, толкая речь за столом. Только немного другого рода. Короткие разговоры, рукопожатия, взгляды — все это нужно было ловить и впитывать. Чтобы понять, кто, как и к чему относится на самом деле. У меня вроде бы получалось.

А потом я отправился к Ардиццоне. К нему у меня был отдельный разговор, все-таки мы собирались начинать общий бизнес. И не зря же я начал скупать акции киностудии. Ему нужно было заняться тем же самым, и тогда мы вместе сможем влиять на нее. Ясное дело, давить на киношников сильно не получится, но нам это и не надо — я не собираюсь лично бегать по съемочной площадке и рулить процессом. А вот пара хороших миноритарных уже позволят нам влиять на вектор направления.

— Джо, — поприветствовал я его.

Надоело уже это, если честно. Как будто у наших итальянских родителей вообще нет фантазии. Либо Джозеф-Джованни, либо Сальваторе, либо Фрэнк-Франческо, а еще Винни в разных вариациях — Винченцо или просто Энцо. И так далее, блин.

— Чарли, — кивнул он.

— Есть дело, — сказал я. — Хочу предупредить, в скором времени я нанесу вам визит.

— Какие-то дела?

— Дела, — кивнул я. — Помнишь же, я собирался предложить тебе войти в кинобизнес. Сейчас самое время, так что пора начинать.

— И что ты придумал? — спросил он.

— Сейчас мои люди покупают акции RKO.

— Киностудии? — спросил он.

— Да.

— Не думаю, что это лучшее решение, — он покачал головой. — Она сейчас на грани банкротства. Если уж и входить в это дело, то лучше с кем-нибудь другим.

— С ними все будет нормально, — ответил я, и не соврал, потому что знал это из будущего. — У них несколько неплохих фильмов в производстве, и они сорвут банк. И поправят дела студии. Ненадолго, с управлением там проблемы, но ведь для этого мы и нужны, верно?

— А зачем тебе акции? Ты ведь сам знаешь, что может случиться с рынком в любой момент. Может быть, мы могли бы решить вопрос нашими методами.

Это он что предлагает, заявиться на студию, размахивая «Томми-ганами» и просто построить всех? Ну, возможно это и сработало бы, но методы не те, это точно. Я собирался поддержать утопающего для того, чтобы он был обязан мне лично. И чтобы они стали делать то, что мне надо.

— Нет, — я покачал головой. — У них адвокаты и все такое, так дела не пойдут. Да и в прессе сразу вой поднимется. А нам не надо, чтобы на нас обращали внимание, его и так слишком много.

Он посмотрел на Капоне, который оживленно обсуждал что-то с Торрио, активно размахивая руками, и кивнул:

— Да. Некоторые привлекают слишком много внимания.

— В общем, займись этим, как вернешься, — сказал я. — Купи пакет, небольшой, тысяч на сто — сто пятьдесят. Но не сразу, чтобы в цене ничего не прыгнуло.

Он подумал секунду, потом кивнул:

— Хорошо. Возьму на сто двадцать — это максимум, который я могу выделить сейчас без вреда для остального бизнеса.

— Договорились, — кивнул я. — Только аккуратно, не надо двигать рынок раньше времени.

— Понял.

Мы с Ардиццоне пожали руки. Я повернулся, чтобы уйти, и увидел, что в мою сторону идет Траффиканте.

— Чарли, — сказал он.

— Санто, — поприветствовал я его в ответ.

Он протянул руку и официант вложил в нее бокал. С виски — подозреваю, что с его делами на Кубе рома он напился уже на всю жизнь.

— Интересная встреча, — сказал он.

— И, надеюсь, полезная.

— Полезная, — согласился он. — Ты знаешь, если бы голосовал я, то за запрет наркотиков было бы на один голос больше. У меня никогда не было интереса к этому делу. Слишком много внимания и слишком много рисков, как ты и сказал. Нам такой бизнес не нужен.

— Не нужен, — подтвердил я.

— Я понимаю, что будут проблемы с поставщиками из Турции. Они не поймут выхода из бизнеса. Но нам ли бояться крови, верно?

— Это точно.

— Но я хочу поговорить с тобой еще кое о чем, — проговорил он с уже совсем другой интонацией. — Ты скупаешь собственность на Кубе. Мне сказали, что этот отель теперь твой — уж не знаю, как ты договорился с Боуменом, чтобы он расстался с этим своим активом, и сколько ты за него отдал. А твой еврей, Лански, вчера ездил и скупал по всему острову заведения поменьше.

— Так и есть, — кивнул я. — Я купил отель, и останавливаться на этом не собираюсь.

— Мы с тобой уже обсуждали это… — проговорил он. — Куба — это моя территория, Чарли. Я здесь давно, и у меня есть связи, которые я строил годами. Нет, я не говорю, что ты не имеешь на это права — я хорошо подумал об этом после нашего прошлого разговора. Ты имеешь право делать бизнес. Но мне хотелось бы понять, что именно ты строишь.

— Именно об этом и надо поговорить, — сказал я. — Но не здесь. Завтра, может быть. Ты еще не уезжаешь?

— Наш корабль отходит послезавтра — задерживаться мы не можем, дела.

— Где ты остановился? — спросил я.

— В «Инглатерра».

— Я завтра заеду за тобой. Прокатимся и заодно посмотрим, что еще мы можем придумать. Договорились?

— Договорились, Чарли, — он кивнул и отошел.

Я допил сок, поставил стакан на стол, двинулся дальше и встал в углу. Ну, вроде всех выслушал, так что можно немного отдохнуть. Рядом со мной вдруг материализовался Костелло. Незаметно так, как будто из стены вышел.

— Как настроение, босс? — сказал он. Пошутил по-видимому, так-то он всегда называл меня просто по имени.

— Нормально, — ответил я.

— Слышал твой разговор с Траффиканте, — сказал он. — Краем уха.

— И что ты об этом думаешь?

— Будь с ним аккуратен, — сказал он. — Он от тебя чего-то ждет. Кажется, у них с Антинори разногласия. И он готов будет выступить, если ты его поддержишь. Но сам понимаешь, теперь единолично принимать такие решения ты не можешь.

Насчет того, что он от меня ждет, и так было понятно. Еще на нашей прошлой встрече я намекнул на то, что хотел бы видеть его боссом Тампы. И что хотел бы завести с ним общие дела. И он в общем-то согласен, амбициозный парень. И наверняка наслышан о том, как я умею зарабатывать деньги. Ту историю с биржей обсуждали вообще все.

— До тех пор, пока у нас нет повода, — кивнул я. — А потом Комиссия сама его примет.

— Да, примет, — ответил Фрэнк и закурил.

К нам подошел Лански, помахал рукой, разгоняя дым сигареты, и сказал:

— Жаль, что все-таки нас не пустили на встречу.

— Мей… — проговорил я. — Ты же понимаешь, старые традиции, все дела. Если бы я мог пойти против них, то ты был бы первым неитальянцем, которого я принял бы в Семью.

— Понимаю, — кивнул он. — Понимаю. Ну и как настроения среди людей?

— Нормальные, — ответил я. — Понимают, что спорить бессмысленно. Обсудил с парой парней кое-какие дела. Завтра встретимся с Санто, прокатимся по заведениям, которые ты вчера купил. Будешь с нами?

— Не могу, — он покачал головой. — Я завтра буду и дальше тратить деньги, скупая все, до чего смогу дотянуться. Хочу побыстрее с этим закончить, надоело, что эти саквояжи мозолят глаза.

— Хорошо, — решил я. — Возьму с собой Бенни.

— А с Ардиццоне о чем говорил?

— Сказал ему покупать акции. Пока он вернется, твои брокеры уже закончат с этим. Ему это обойдется уже дороже. Но не так сильно. У студии проблемы, так что…

— Понимаю, — кивнул Мейер. — Хорошее решение. Правда, я до сих пор не понимаю, что там за сценарий ты хочешь им предложить, чтобы окупить все потраченное. Еще и ужасы.

— Самый настоящий, — я улыбнулся. — Вампиры, оборотни. История любви с красавицей, разумеется. Поверь, мы с тобой еще сходим на этот фильм, и ты удивишься, что я там напридумывал.

— Да я каждый раз удивляюсь, — Лански усмехнулся и поправил очки.

Я постоял еще немного и снова двинулся по залу. Народ пока общается, не расходится, и мне надо оставаться с ними. Это Маранцано мог позволить себе уйти первым. Я не могу.

Клуб располагался в двух кварталах от набережной, на тихой улице, где днем почти никого не было. Снаружи он выглядел не очень презентабельно: облупленная вывеска, железная дверь, окна забраны решетками. Лански купил его позавчера вместе с еще несколькими такими же заведениями. И судя по всему, заплатил немного. Совсем немного.

К Санто я решил все-таки сам не заезжать — у Антинори могли возникнуть вопросы. Отправил одного из работников своего отеля, заставив выучить послание наизусть. Встречу назначил на одиннадцать именно здесь. А мы с Багси приехали около десяти утра, пусть нам и пришлось рано встать и ехать из самого поместья.

Когда я постучал, дверь открыл местный сторож. Он пожилой был совсем, на поясе у него висела целая связка ключей. Смотрел он на нас без особой радости, но и без враждебности — знал, что это приехали новые хозяева.

— Приветствую, сеньоры, — сказал он и даже чуть поклонился.

— Здравствуй, — сказал я. — Мы приехали осмотреть помещение.

— Си, сеньоры, проходите, — он тут же посторонился.

Мы вошли. Внутри было темно и пахло старым деревом и сыростью. Табаком еще. Я подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и осмотрелся.

Зал был совсем небольшой — столов на двадцать. Возле правой стены располагалась барная стойка, а в дальнем углу — небольшая сцена, для оркестра. Инструментов не было. Но оркестр еще только предполагается нанять.

Хорошо, что Лански купил его вместе с мебелью, потому что иначе этот клуб пришлось бы еще и обставлять. Я же не собирался этого делать, не хотел вкладывать много денег в то, что мы покупаем в общем-то в довесок. Все равно богатые туристы не будут сюда ходить, для них у нас есть «Севилья», на которой уже меняют вывеску на «Лакис». А это для более простых людей, у которых нет столько денег.

В целом без особой фантазии все было обставлено, но крепко и как-то обстоятельно даже — мебель тяжелая, потолок поддерживался мощными деревянными балками. Кое-где штукатурка облупилась зато, да и целом тут как будто давненько не убирались.

Багси двинулся в глубину зала, подошел к барной стойке, потрогал, постучал по ней костяшками пальцев.

— Хорошее дерево, — сказал он. — Старое, но крепкое. Эта стойка, я подозреваю, постарше меня будет.

— И это единственное, что хорошо?

— Нет, — он обернулся. — Помещение в целом неплохое. Большое относительно, сцена есть, бар есть. Все на месте, просто грязно. Руки приложить надо.

Я прошел к сцене, забрался на нее, обернулся, рассматривая зал. Его отсюда было лучше видно. И я прикинул, как можно все переставить — столы разместить поближе к сцене, добавить барных стульев вдоль стены. Свет придется поменять полностью, несколько зеркал повесить, чтобы визуально увеличить помещение. И картины обязательно.

— А кто здесь выступает обычно? — спросил Багси.

— Местные музыканты, — ответил я. — Куба — не Нью-Йорк, сюда ездят за колоритом. Местная музыка людям нравится. Заодно и не придется никого везти издалека.

— Хочешь оставить все как есть?

— Облагородить немного, — ответил я. — Нам не надо делать из этого бара подобия нью-йоркских. Пусть все остается как есть, и будет не похоже на Америку. Для этого в такие места и едут.

Вот насчет Вегаса у меня были совсем другие планы — там я планировал делать роскошные казино в чисто американском стиле, ну и другом — добавить каких-нибудь египетских мотивов или античных греческих. А в пустыне мои заведения будут в стиле дикого запада.

Кстати, когда поеду туда, обязательно заеду в Гудспрингс и выкуплю салун «Пионер» — тот самый, легендарный, из Fallout New Vegas. Я знал его историю и бывал в нем в прошлой жизни — там подавали холодное пиво и очень вкусные бургеры. А еще там висела целая стена с историей этого бара, и я знал, что он работает еще с тринадцатого года. Куплю обязательно, мои потомки будут благодарны, потому что место потом станет культовым. Если я, конечно, не растопчу столько бабочек, что этой компьютерной игры потом никто не сделает. Мало ли, вдруг я уже убил прадедушку кого-нибудь из ее создателей.

— Сколько народа сюда войдет, как думаешь? — спросил Багси, отвлекая меня от мыслей о будущем.

— Человек восемьдесят точно, — ответил я. — С комфортом. Если набьется сто — уже тесновато, но еще терпимо.

— Для небогатых туристов в самый раз будет, — Бенни тем временем зашел за барную стойку и принялся открывать дверцы, смотреть. — А бухло все вывезли.

— Ну да, — кивнул я. — Мейер покупал заведение с мебелью, а все остальное дал вывезти. Наполним, ничего страшного. Ром, виски и коктейли обязательно. Местные, с ромом и фруктами. Таких дома нет, и это добавит впечатлений от поездки.

Багси вылез из-за стойки и посмотрел на потолок.

— Освещение поменять надо, — сказал он. — Тут одна лампа на весь зал, это издевательство. Несколько светильников над столами, над баром отдельно, над сценой. Хотя, может быть, над сценой и не надо, пусть музыка играет из полутьмы.

— Согласен, — кивнул я.

— И покрасить обязательно, — сказал он. — Только в какой цвет… Белый слишком скучный будет, лучше во что-нибудь теплое. Охра или терракота.

— Ты у нас теперь дизайнер? — немного подколол его я. Я-то из будущего знал, что да — дизайнер, да еще какой.

— Я умею смотреть на помещения, ты же знаешь, — ответил он без обиды в голосе. — Ну и ты сам говорил, что людям нужны впечатления. Да, местный колорит надо сохранять, где получится, но если они будут вынуждены сидеть в облупленной коробке, да еще с одной лампой… Эти впечатления будут не самыми лучшими.

— Придумаем что-нибудь, придумаем, — кивнул я. — Пошли дальше посмотрим.

Подсобное помещение за баром оказалось неожиданно большим — можно было устроить хорошую кладовую для запасов. Уборная вот требовала переделки — там все оказалось плохо, даже хуже, чем в самых дешевых забегаловках Нью-Йорка. А еще был кабинет, совсем маленький.

— Переделываем, — сказал он. — Отсюда все вынесем, и здесь сделаем склад — стойка большая, основное поместится там. Да и нам не надо ничего далеко везти, закупать будем на месте, так что…

— Купим еще и склад где-нибудь тут, — сказал я. — И будем возить не с производства, а оттуда, сразу по нескольким заведениям.

— Ты прав, — он покивал. — А вот в той большой комнате… Там надо все переделать, но уже под Америку. И поставить столы — карточный, рулеточный. И еще на несколько слотов останется.

Я впервые за все время подумал — а хорошо ли то, чем я занимаюсь. Азартные игры и все такое. Мало ли людей, страдающих лудоманией, которые будут проигрывать тут последние деньги. А я как-то резво решил за них взяться, одной из первых мыслей ведь был Лас-Вегас, где их скоро легализовать должны. А про Кубу мне уже Мейер подсказал, он давно ей грезил.

А потом решил — для того, чтобы организовать поездку куда-то, люди явно не станут тратить последнее. Вот в будущем, в моей первой жизни, там все было иначе. Там ставки, букмекерские конторы на каждом шагу. Платят они ерундовый налог, а обороты безумные, весь профессиональный спорт скупили, устроили медиалиги. Ну а что поделать, если за престиж бороться смысла нет, наши клубы все равно в еврокубки не пускают. А ведь у меня в свое время была доля в одном из футбольных клубов. И у меня в мыслях не было использовать его для подставных матчей и заработка таким образом.

А еще хуже дело обстояло с онлайн-казино. Это вообще жесть — лудоманы сливают последнее в автоматах, в которых в принципе невозможно выиграть. Берут кредиты, займы, закладывают имущество. И для этого даже не надо ехать в игорные зоны — садишься за компьютер, и вот оно. А самое главное — с ними даже никто не боролся, наоборот, незадолго до моей смерти пошли разговоры о том, чтобы легализовать их, пусть и планировалось обложить их налогами. Но тогда государству отчаянно требовались деньги, это да.

А тут… Пожалуй, такого не будет. Не потому что люди более взвешенно думают, а потому что играть будут действительно богатые люди, и не в долг. Те, кому есть, что тратить, и просадить пару тысяч для них — не проблема.

— Согласен, — сказал я. — Здесь столы, автоматы. Но немного, люди сюда не за этим пойдут. Ладно, пойдем, еще посмотрим.

Мы вышли обратно в зал. Сторож стоял у стойки и ждал, я подошел к нему и спросил:

— Как тебя зовут?

— Энрике, сеньор.

— Ты давно здесь работаешь?

— Восемь лет, сеньор, с самого открытия.

— Хочешь и дальше тут работать?

Он посмотрел на меня с каким-то сомнением — будто не верил, что новые хозяева оставят тут старика. А потом кивнул.

— Тогда будешь работать и дальше, — сказал я. — Платить будем вовремя.

Багси в это время косился на сцену. Потом посмотрел на меня и спросил:

— Чарли, а сколько таких заведений Мейер купил?

— Семь или восемь, — ответил я. — Планировал сегодня еще три или четыре подобрать, но классом уже повыше.

— Остальные такие же?

— Примерно. Чуть хуже — чуть лучше.

— Это хорошо, — сказал Сигел. — Если будет десяток, да еще и по восемьдесят человек — это восемь сотен туристов в день. Плюс отель…

— Ну, набиваться сюда люди будут не каждый день, но да, — сказал я. — А в будущем я планирую уже не покупать, а строить новые здания. Мейер должен купить еще и землю. Рабочих найдем среди местных — плантации разоряются, плюс Бампи пообещал помочь набрать народ среди черных в Гарлеме.

— Да, черные работают хорошо, — кивнул он. — Когда дело касается строек. А тут для них будет еще и не так сложно с климатом. Ты не против, если я сам подберу проект?

— Подберешь, — кивнул я — в общем-то, я был не против, в Багси действительно дизайнер умер. — Но строительством будет заведовать Лански. Нам нельзя тратить слишком много.

— Ну да, — он хмыкнул. — А то я разойдусь и построю тут небоскреб.

Снаружи послышался звук подъезжающего автомобиля. Я достал из кармана часы и посмотрел на них. Уже одиннадцать, час прошел, как-то незаметно даже, пока осматривали. Вот, получается, приехал Санто. И это хорошо, что вовремя, показывает, что на него в случае чего можно будет положиться.

Я двинулся к двери, открыл ее и пропустил Санто внутрь. Он протянул мне руку первым.

— Чарли, — поздоровался он.

— Санто, — пожал я ему руку в ответ. — Познакомься, это Бен Сигел.

— Виделись вчера, — Траффиканте пожал Багси руку. — Но до этого не общались. Рад познакомиться.

— Взаимно, — ответил Багси с улыбкой кинозвезды. Он всегда знакомился с людьми с такой улыбкой. Даже если ему заранее дали знать, что потом этого человека придется убить.

Но Траффиканте убивать нельзя. Он слишком важен.

Траффиканте двинулся мимо, внимательно осматривая помещение. Поковырял один из столбов, на котором отчетливо была видна выбоина, словно его рубили топором, пытаясь сложить потолок.

— Ну? — повернулся он. — Так что ты хочешь мне сказать? Не понимаю, правда, почему ты предлагаешь мне сотрудничество уже после того, как плотно влез в мой бизнес.

Он, похоже, пришел давить и упрямо говорить мне о том, что Куба — его территория. Нет уж, мой дикси-друг, это надо сломать в зародыше.

— Ты прав, — сказал я. — Нам надо было поговорить раньше. Я это признаю.

Он посмотрел на меня как-то внимательнее, будто изучающе. Похоже, я сумел его удивить.

— И? — спросил он.

— И именно поэтому ты здесь, — ответил я. — Садись, Санто. Разговор будет длинный.

Он сел за один из столов, выбрав случайно. Я сел напротив, а Багси устроился чуть в стороне. Я повернулся и увидел, что Энрике куда-то ушел. Умный старик, понимает, что подслушивать разговоры хозяев не стоит.

— Вот скажи мне, Санто, — проговорил я. — Что сейчас происходит с Кубой?

— Все еще хуже, чем в Америке, — ответил он. — Туристов нет, деньги кончаются, Мачадо едва держится.

— Именно, — кивнул я. — Но тем не менее, скажи — здесь все дороже или дешевле, чем в Америке?

— Дешевле, конечно, — он хмыкнул. — Все: бухло, еда, жилье, даже шлюхи, и те дешевле.

— Так, — кивнул я. — Значит, людей можно привлечь сюда. А еще здесь не действуют американские законы. Значит, нет запрета не только на алкоголь, но и на азартные игры. Понимаешь, к чему я?

— Ты собираешься устроить тут казино?

— Да, — подтвердил я. — И не одно. Что будет в Америке через четыре года, скажи?

— Да почему мне знать? — он хмыкнул. — Ну Джонни Торрио вчера говорил, что президент будет новый, и что запрет отменят. Но я не знаю, верить ему или нет. Поспрашивал среди остальных — они тоже не знают.

— Запрет действительно отменят, — сказал я. — Это произойдет в ближайшие три года. Сейчас ты зарабатываешь на поставках местного рома, это прекратится, потому что алкоголь пойдет легальным путем. Сколько-то мы все равно будем поднимать, просто уклоняясь от налогов. Но американцы не перестанут хотеть приключений. Они захотят поехать туда, где тепло, красиво, можно поиграть в казино и посмотреть на девчонок, которые танцуют с открытой грудью. И Куба — именно такое место.

— И что? — спросил он.

— А то, что сейчас тут все стало еще дешевле. Значит, если у нас будут отели, клубы, казино — мы будем готовы встретить их. Понимаешь, о чем я?

— Мы? — спросил он.

— Мы, Санто, — кивнул я. — Я не собираюсь, и с самого начала не собирался выдавливать тебя с Кубы. Наоборот, мне нужен человек, который знает остров, местных и умеет договариваться с чиновниками. И человек, которому я могу доверять. Поэтому я предлагаю тебе партнерство.

— Куба — моя территория, — сказал он.

— Забудь уже об этом, — я не выдержал и махнул рукой. — Подумай, сколько мы сможем заработать вместе?

Он подумал немного, пожевал губу, после чего сказал:

— А конкретнее?

— А конкретнее… Ты знаешь, что у меня образовались деньги, так?

— Те, которые ты выиграл на бирже и которые забрал себе после смерти Массерии, — он явно дал знать, что осведомлен об этом.

— Да, именно они, — кивнул я. — И я не собираюсь, как старики, держать их, чтобы они просто сгнили или обесценились. Я буду вкладывать их. У тебя есть связи здесь, налаженные. У меня есть деньги, чтобы выкупить местный бизнес. Кое-что, правда, я собираюсь построить сам, но это в будущем. И работая вместе, мы заработаем миллионы.

Траффиканте кивнул. Он уже согласился, но я не я, если он не задаст сейчас вопрос о доле в нашем общем бизнесе.

— Процент? — сказал он.

— Тридцать процентов от кубинского бизнеса тебе, — ответил я. — И полный контроль над операционными вопросами здесь. Я вкладываю деньги и строю то, что мне нужно, ты ведешь дела на острове. Ты ближе, мне с Нью-Йорка не наездиться.

— Мало, — ответил он. — Я хочу пятьдесят.

Багси хмыкнул. Наверняка сейчас подумал о том, что его будет дешевле убить. Бенни был еще и достаточно жадным человеком, наверное еврейская кровь давала о себе знать.

— Санто, — я развел руками. — Я не могу дать тебе пятьдесят. С нами в доле будет еще Бостон. Мы дадим ему двадцать. Ты возьмешь себе тридцать. Я забираю пятьдесят, но я ведь и вкладываю больше всех.

— А почему ни Букколы, ни Морелли тут нет? — спросил он.

— Потому что у них свои дела, — ответил я. — Они объединяют Семьи, и сейчас у них будет куча работы. Надо же объяснить своим людям, почему они братаются с бывшим врагом. Так что тридцать процентов будут честной долей.

Он помолчал немного, а потом кивнул:

— Тридцать пять.

Ему надо было продавить меня хотя бы в малости. Я ведь действительно влез на его территорию, растолкав всех локтями, иначе и не скажешь. Но от своей половины я не собирался отказываться.

— Санто, это миллионы долларов в год. Ты никогда не заработаешь столько на кубинском роме. Более того, ты на нем скоро ничего не заработаешь. И Антинори никогда не заработает столько на наркоте. Если бы он был умнее, то сидел бы сейчас с тобой. Тридцать.

Он помолчал немного, а потом кивнул.

— Договорились. И еще кое-что.

Он покосился на Бенни. Я кивнул Багси, что ему надо отойти. Он не обидится, понимает, что сейчас пойдут внутренние дела Организации.

— Я пойду покурю, — Сигел понял все правильно. — Здесь дышать нечем.

Он двинулся к выходу. Я проводил его взглядом и повернулся к Траффиканте.

— Ну, что еще? — спросил я.

— Каролло тоже планирует влезть на Кубу, — сказал он. — Мне нужна твоя помощь. Если ты поддержишь…

Это логично. Луизиана ведь совсем близко, и его тоже должен интересовать этот остров. Но только вот… Я-то начал здесь что-то крупнее, чем закупки рома, первым. И это так и останется.

— Мы объясним ему, что здесь уже все поделено, — сказал я. — Спокойно сядем и поговорим. Если он очень сильно захочет — возьмем в долю. Но пусть платит.

— Он… очень независимый, — поморщился Санто. — Ведет дела совсем не так, как мы привыкли.

— Он поймет, — сказал я. — Но я хочу сказать тебе еще кое-что. Что-то мне подсказывает, что у тебя скоро будет возможность стать боссом.

— Хочешь, чтобы я основал на Кубе независимую Семью? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Боссом Тампы.

Несколько секунд он молчал. А ведь он понимает, что все фактически к этому и идет. Более того, вчера он сам намекал мне на это.

— Антинори, — сказал он.

— Антинори, — кивнул я. — Вчера мы все проголосовали за запрет наркотиков. Он проголосовал против. Я думаю, ты понимаешь, что это не просто голосование. Но и что…

— Что он продолжит, — сказал Траффиканте. — Я тебе еще вчера об этом говорил.

— Именно, — кивнул я. — И ты знаешь это лучше меня. Ты рядом, ты видишь, как он работает. Ему слишком хочется денег, а наркота — это быстрые деньги. Но…

— И ты говоришь мне, что когда он нарушит решение Комиссии…

— Комиссия примет решение, — перебил его я. — И это решение должен выполнить тот, кому будет естественно это поручить. Человек, который займет правильную позицию, сам станет боссом. Этот человек — ты. Тебя поддержат в Семье, у тебя большой авторитет. Тебя поддержит Комиссия, ведь ты покажешь ей, что ты лоялен.

— И я стану боссом, — проговорил он.

Траффиканте посмотрел на меня очень пронзительным взглядом. Лицо у него было спокойным, он умеет не показывать, о чем именно думает. Но я слишком хорошо читаю людей, и вижу, что он просчитывает. Думает о том, как лучше поступить — сделать, как я сказал, или наоборот, заложить меня Антинори.

— Ну и когда это случится? — спросил он.

— Я не знаю точно, — ответил я. — Это зависит от него и от того, как быстро вскроется, что он не прекратил свои дела с наркотой. Может быть, это займет несколько месяцев или год. Но я подозреваю, что раньше. Он нетерпелив и слишком привязан к деньгам, которые приносит дурь.

— Это правда, — сказал Траффиканте. — Он нетерпелив.

— И когда это случится, мне нужно, чтобы все вскрылось, — сказал я. — Ты — его ближайший человек, и ты будешь об этом знать. Тогда ты сообщишь обо всем Комиссии. В том, что она примет нужное решение, я уверен. Остальное все сделаешь сам.

Снаружи послышались шаги — Багси вернулся. Траффиканте откинулся на спинку стула и сделал вид, что ничего особенного не обсуждал. У него была хорошая выдержка.

— Ну как, договорились? — спросил Бен, посмотрев на нас обоих.

— Договорились, — кивнул я.

— Отлично, — Сигел еще раз оглядел зал и улыбнулся. — Мы здесь все переоборудуем. Санто, ты хоть понимаешь, что тут будет через пару лет? Это место будет набито просто битком.

— Верю, — сказал Траффиканте и неожиданно улыбнулся. Впервые за весь разговор, причем искренне и открыто. — Особенно теперь верю.

— Вот и отлично, — сказал я и протянул Санто руку. — Тогда у нас сегодня еще дела. И раз мы все обсудили…

— Да, мне тоже надо заехать в пару мест, — сказал будущий босс Тампы и пожал мне руку. — Это был хороший разговор, Чарли.

— Продуктивный, я бы сказал, — я тоже улыбнулся.

Он попрощался с Беном, поднялся и пошел наружу. Я достал пачку сигарет, прикурил и скоро услышал, как завелась, а потом и уехала машина.

— Нормальный парень, — сказал Бен.

— Нормальный, — согласился я.

— Хотя когда он про пятьдесят процентов сказал, я чуть не подавился. Но ты его додавил. Оставил себе половину бизнеса. Специально Букколе дал меньше?

— В том числе, — кивнул я. — Но от него и правда не требуется столько, сколько от меня. Вложит часть денег, даст рабочих, поможет с рекламой. Ладно, поехали в поместье. Мне потом опять в город ехать.

— С тобой надо будет? Я бы, если честно, искупался.

— Нет, — я покачал головой. — Поеду один.

Меня ждала встреча с Батистой на сегодняшних скачках — Гарсия сказал, что он сегодня там будет. Пришло время завести еще более глубокие связи на Кубе. Это будет интересно, учитывая, что он за человек. Очень интересно, да.

Ипподром «Ориенталь Парк» располагался в Марианао, в пригороде Гаваны, достаточно далеко от центра. Гарсия сказал, что Батиста бывает там по понедельникам, когда устраивают вечерние заезды. Не самые престижные, без большой публики, но он очень любил лошадей, вот и ходил.

На самом деле, как я уже успел узнать, самые крупные заезды проходили там с ноября по март, и в них участвовали американцы. Сейчас же в большинстве своем соревновались местные. Особо крупных ставок не было, но я ни разу в жизни не был на скачках, так что интересно достаточно.

Можно, кстати, подумать о том, чтобы выкупить и его. Богатые американцы наверняка будут ставить, причем крупные суммы. И так часть этих ставок осядет у меня в кармане. Может быть, так и сделаем, когда Буккола вложит свою часть денег. У меня казино и кубы, у него ипподром — почему бы и нет в самом деле?

Я приехал один, как и говорил Багси, и даже без охраны, только с водителем, которого мне дал Гарсия, да и он остался у ворот охранять машину. На случай заварушки у меня, естественно, был с собой пистолет, «Кольт».

Батисту я знал еще из будущего, видел на фотографиях не один раз, правда уже в образе диктатора. Он правил Кубой долгие годы, а потом оказался в изгнании. Но в моих интересах было бы, если б он правил до самой смерти. Если у меня, конечно, получится с ним подружиться.

Его я узнал сразу. Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар стоял у парапета в третьем ряду трибун и смотрел на дорожку, где жокеи выводили лошадей перед вторым заездом. Молодой совсем — ему еще не было тридцати, но уже похожий на те фото, которые я видел. Невысокий, темнокожий, с большим носом и большими же ушами. Одет он оказался в штатский костюм, который сидел на нем не очень-то хорошо. Наверное, форма сидела бы лучше, но он не стал себя выдавать.

До этого я купил у входа программку заездов и поднялся на трибуны. Встал у парапета в двух местах от Батисты и принялся листать. Надо было немного подождать, чтобы завести разговор более естественно. Его ведь никто не предупреждал, что с ним придет поговорить американец.

Люди как-то естественно сторонились от него, никого рядом не было. И это даже мне на руку — значит, что мы сможем нормально переговорить. Он, похоже, удивился, что кто-то встал рядом с ним, посмотрел на меня без особого интересу — ну незнакомец, ну в дорогом костюме, ну и что с того. Потом повернулся обратно к дорожке.

Лошади тем временем вышли на старт. Несколько секунд тишины, потом выстрел и топот копыт. Я подумал о скачках на колесницах в старые времена. На самом деле эти — всего лишь жалкое подобие, но вид мощных лошадей все равно завораживал.

Хотя на скачках именно я был в первый раз в жизни, а вот Лучано еще мальчиком на Сицилии частенько на них смотрел. Они там проводились каждый год, это была традиция. И он умел разбираться в лошадях, пусть сам на них и не ездил. Так что оставалось только воспользоваться его знаниями.

— Вторая, — произнес я вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь. — Посмотрите на нее. Идет красиво.

Батиста покосился на меня, и все-таки ответил:

— Четвертая быстрее идет, — ответил он. — Видите, как держит дистанцию?

— Вижу, — согласился я и пододвинулся ближе, встал рядом с будущим диктатором. — Но жокей второй умнее. Ждет своего момента.

Он посмотрел на дорожку. Через несколько секунд вторая лошадь действительно пулей вырвалась вперед, обогнала третью, потом четвертую, а к самому финишу и первую. И пришла первой.

— Да… — проговорил Батиста и повернулся на меня. — Вы угадали.

— Я редко ошибаюсь, когда дело касается соревнований, — ответил я.

Он посмотрел на меня оценивающе, с легким прищуром, а потом заметил:

— Вы не кубинец.

— Нет, — я покачал головой. — Американец, родом с Сицилии. Живу в Нью-Йорке, — я протянул ему руку и представился. — Чарльз Лучано.

Он пожал, крепко и коротко, не пытаясь передавить мне ладонь, как очень любят делать некоторые. И представился сам, хотя нужды никакой в этом не имелось:

— Фульхенсио Батиста.

— Я знаю, — сказал я просто.

— Откуда? — Батиста приподнял бровь.

— Я стараюсь узнать обо всем, что происходит на острове, — ответил я. — У меня есть свои люди. Один из них — Хуан Гарсия, мой ближайший партнер, который ведет здесь дела.

— Хуан Гарсия? — переспросил он. — Плантатор? Который недавно разбогател?

— Он самый, — кивнул я. — Хороший человек, умеет разбираться в людях. И разбогател он именно потому, что начал работать со мной, что много о нем говорит.

Батиста кивнул, ничего, тем не менее, не сказав. Снизу объявляли результаты заезда, люди вокруг переговаривались. Те, кому повезло поставить на нужную лошадь, смеялись, другие ругались вполголоса.

— В первый раз на Кубе? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой и улыбнулся. — Во второй. В первый раз приезжал, чтобы договориться с поставщиками сахара. Сейчас приехал купить несколько заведений.

— Вот как? — спросил он. — И что купили?

— Отель в центре и несколько заведений поменьше.

— Отель? — Батиста посмотрел на меня оценивающе. — Что за отель? Говорили, что у «Севильи» новый владелец.

— Да, — подтвердил я. — Это я. Только теперь он будет называться «Лакис». Мне так больше нравится.

Он помолчал несколько секунд, после чего сказал:

— Этот отель должен стоить недешево.

— Хорошие активы никогда не бывают дешевыми, — ответил я. — Но сейчас он стоит дешевле его настоящей стоимости. Потому что некоторые стали думать, что это плохой актив. Я купил, вот и все.

Тем временем объявили третий заезд. Мы оба повернулись к дорожке, лошадей стали выводить на дорожку. Я посмотрел на Батисту и спросил:

— Балуетесь ставками?

— Иногда, — ответил будущий диктатор. — Небольшие суммы, а так больше люблю просто смотреть.

— Я тоже, — согласился я. — Я не ставлю, мне не так интересно, кто придет первым. Я люблю смотреть, как жокеи принимают решения на большой скорости. Нужно выбрать нужный момент и сделать свое дело. Именно в нужный момент.

Я аккуратно выводил его на нужную тему. Я ведь не мог просто приехать к нему и сказать: «Фульхе, вот тебе чемодан с долларами, а вот грузовик оружия. Режим Мачадо держится на соплях, так что сноси его как можно быстрее, а потом начнем делать бизнес».

Он на самом деле в лучшем случае посмотрел бы на меня, как на сумасшедшего. А скорее всего сообщил бы, куда надо. Или просто приказал бы своим людям убрать меня, посчитав подстрекателем.

— Момент — это самое важное, — кивнул он.

— Согласен, — сказал я, как будто не я это придумал. — Выбрать правильный момент — настоящее искусство. Ты можешь быть очень способным, талантливым, но если тебе не хватает решимости действовать в нужный момент, и везения угадать, когда именно он наступил — ничего у тебя не получится. А в противном случае все выйдет как бы само собой.

Батиста смотрел на дорожку, но я видел, что он внимательно слушает. Он был умным человеком, и это чувствовалось сразу. Не начитанным эрудитом, а умным именно практически, прошедшим школу жизни. И это правильно.

Третий заезд закончился, мы оба помолчали, пока не объявят результаты. Я ждал, если я все рассчитал правильно, то он сам вот-вот начнет задавать нужные вопросы.

— Как вам Куба? — спросил он.

— Иначе, чем в прошлый раз, — ответил я. — В ноябре того года все было по-другому.

— У вас в Америке все тоже по-другому, — ответил он. — Кризис, бизнесы закрываются. По нам это ударило еще сильнее, вот и все.

— Да я не о том, — я покачал головой. — Я теперь и смотрю на ситуацию иначе. Раньше смотрел как турист, сейчас — как человек, который собирается вести здесь бизнес. И вижу совсем другое.

Он помолчал секунду, подумал, но все-таки спросил:

— И что вы видите?

— Вижу остров, — я улыбнулся.

— Остров? — посмотрел он на меня. — Так это вроде бы и правильно. Мы все-таки в действительности на острове.

— Да. На острове с хорошим потенциалом. Здесь хорошая земля, погода всегда радует, если не сезон дождей, и люди тоже хорошие. Есть все для процветания. Но живут эти люди гораздо хуже, чем могли бы.

— Ну, ничего нового вы не сказали.

— Да, это не новость, — кивнул я. — Но интересно другое. Почему так происходит?

Он покосился на меня.

— Вы слышали когда-нибудь, что лучший способ поссориться с человеком — это поговорить с ним о политике или религии?

— Я не говорю об этом, — я покачал головой. — Я просто хочу поговорить о том, что увидел. Я вообще человек прямой, не люблю ходить вокруг да около. Но если вы не хотите об этом говорить — скажите, и я не буду продолжать. Просто поговорим о скачках.

Батиста усмехнулся, после чего сказал:

— Продолжайте.

Начался четвертый заезд, но мы его уже не смотрели. Разговор пошел.

— Мачадо держится на штыках и на американских деньгах, — сказал я. — Деньги кончатся, причем скоро, в Штатах и так много проблем. Штыки тоже когда-нибудь устанут. Что сейчас творится? Студенты выходят на улицы, рабочие недовольны. В общем, ему осталось не так уж и много, и уже через несколько лет этот остров станет совсем другим.

Батиста молчал, слушал, но по виду было понятно, что он со мной согласен.

— И когда он станет другим, — продолжил я. — Начать принимать решения могут разные люди. Это могут быть те же самые, только под другими флагами. Или люди, которые действительно понимают, как должна работать страна. И которые приведут ее к процветанию.

— То есть власть должна смениться полностью? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — Будет лучше, если власть сменится полностью. И к ней придут люди, которые будут понимать, чего хотят их граждане. Им, в общем-то, не так уж и много надо: рабочие места, еда, да безопасность. И это не очень сложно обеспечить, нужен просто кто-то, кто займется этим всерьез.

Батиста снова посмотрел на меня и сказал:

— Вы — американский бизнесмен, мистер Лучано, — он назвал меня именно так, а не «сеньор» на испанский манер. — Почему вас интересует, кто будет управлять Кубой?

— Потому что я вкладываю в этот остров деньги. И собираюсь возить сюда туристов. Если к власти здесь придут какие-нибудь социалисты, как в России… Прольется много крови. А мне важно, чтобы все было стабильно, чтобы законы работали, и чтобы американцев, которые будут приезжать тратить деньги, никто не грабил на улице. У меня целиком и полностью деловой интерес.

— Только деловой? — в его голосе послышался открытый скепсис.

— Еще мне нравится этот остров, — сказал я. — Здесь хороший ром, и дело даже не в том, что мы продаем его в Америке. У меня тут поместье, и мне хотелось бы привозить сюда на отдых детей, когда они у меня будут.

Ведь будут же?

Он усмехнулся. Начался пятый заезд — пока мы говорили, случилась задержка, что-то произошло, но мы не обратили на это внимания. Я снова стал смотреть на дорожку, а Батиста на меня. Наконец он проговорил:

— Скажите прямо, чего вы хотите?

— Пока ничего конкретного, — ответил я. — Я хочу познакомиться с людьми, которые знают, как эта страна устроена изнутри. И с людьми, у которых есть на плечах голова и есть достаточно решительности, чтобы действовать в нужный момент. Что возвращает нас к началу разговора.

— И вы считаете, что я — один из этих людей?

— Мне так кажется.

— Мистер Лучано, я — сержант армии. Всего лишь стенографист при штабе. Политиком меня назвать очень сложно.

— Пока, — только и оставалось сказать мне. Ведь у него в голове наверняка бродили те же самые мысли. Или еще нет? Хотя, черт его знает, революции не начинаются за день, они готовятся заранее.

— Вы говорите так, будто знаете будущее, — сказал он.

— Мне чуть больше тридцати, — ответил я. — Но у нас в Америке я занимаю высокое положение… В определенных кругах. Я умею смотреть на людей, а главное — умею видеть. Вы не останетесь просто стенографистом. Да вы и сами знаете это, сеньор Батиста, просто пока не сформулировали это у себя в голове.

— Ну, предположим, вы правы, — сказал он. — Что дальше?

— Дальше все очень просто, — ответил я. — Нужно выбрать момент и действовать. Все может пойти само собой, и это будет сложно. Но… Если добавить немного ресурсов, денег в первую очередь, все пойдет легче. Ну и еще там по мелочи… А я могу это обеспечить.

— И что за мелочи? — спросил он. — О чем вы говорите?

— Американское оружие, — ответил я. — Хорошего качества, не то старье, что сюда покупают. Нормальное, современное, с патронами. Если у человека, который захочет навести порядок, будет оружие, и будут люди, которые умеют его держать… Он сможет взять власть. Дальше все зависит только от него, но если бы я не верил в вас, то этого разговора не было бы, сеньор Батиста.

Батиста посмотрел на меня, лицо его было спокойным.

— Это серьезное предложение, — сказал он.

— Серьезное, — кивнул я. — Я и не собираюсь шутить.

— Но вы — бизнесмен, да еще и американец. И не станете раздавать деньги просто так. Чего же вы хотите взамен?

— Стабильности, — ответил я. — Чтобы мой бизнес работал спокойно, чтобы мои люди могли приехать на остров, ничего не боясь. Это все в общем-то, политика меня не интересует, только нормальные условия для работы.

— Это звучит, как очень простая сделка.

— Потому что она простая, — сказал я. — Сложные сделки с кучей условий — они для тех, кто не доверяет друг другу. А мы, американцы, всегда доверяем тем, кого считаем серьезными людьми.

— Но вы сами сказали, что вы сицилиец.

— Сицилиец, — кивнул я. — Поэтому стараюсь вести дела с теми, кто считается людьми чести. Честь — это тоже очень важно.

Пятый заезд тем временем завершился. И на этот раз лошадь, на которую я обратил внимание Батисты, пришла второй. Он это заметил, и так и сказал:

— На этот раз ваша лошадь пришла второй.

— Второй — это тоже неплохо, — ответил я. — Когда устаешь, главное — вообще добраться до финиша.

Батиста усмехнулся, немного помолчал, после чего сказал:

— Мистер Лучано, я вас услышал. Мне нужно подумать.

— Разумно, — ответил я. — И я не собираюсь вас торопить, время у нас пока есть. Если надумаете — обратитесь к Хуану Гарсии. Он знает, как со мной связаться.

Батиста кивнул. Дорожку убирали перед шестым заездом. Говорить, в общем-то, было не о чем, главное я уже сказал, а продолжать было бы лишним. Так что я закрыл программку, сунул ее в карман пиджака, повернулся к Фульхенсио и сказал:

— Хорошие скачки.

— Здесь всегда хорошие скачки, — ответил он.

— Тогда я задумаюсь о том, чтобы купить этот ипподром, — я улыбнулся. — А даже если не получится, буду приезжать еще.

— Конечно, приезжайте, — кивнул он.

— До встречи, сеньор Батиста.

— До встречи, мистер Лучано.

Я попрощался, спустился с трибун и пошел к выходу. На полпути обернулся — Батиста снова стоял у парапета и смотрел на дорожку. А ведь ему нужно будет дать не так уж и много — тысяч пятьдесят, не больше. И оружия, хорошего, которое можно будет завезти под видом одежды, которую мы все равно сюда возим. И этого будет достаточно, чтобы устроить переворот, потому что все в действительности держится на соплях.

Правда, потом будет то же самое, только с социалистами. А мне этого не хотелось бы, очень не хотелось. Поехать к Кастро что ли, предложить ему отправить сыновей ко мне в Америку, чтобы устроить в хорошую школу?

Нет, рано пока, пускай немного подрастут. Потом посмотрим.

Водитель все так же ждал меня у входа, когда увидел, вышел и открыл дверцу машины. Я сел, он занял место за рулем, и я сказал ему:

— Поехали в поместье.

Все, все дела на Кубе сделаны, нужно отдохнуть денек-другой и возвращаться в США. А там будет много дел, не меньше, чем тут.

Санто уже собрал вещи. Пароход отходил сегодня вечером, и Траффиканте решил подготовиться заранее. Не потому что он испытывал какую-то тревожность или что-то такое, а потому что не хотел оставлять дела на последний момент.

Хорошо хоть до Тампы не так долго идти — вечером выйдут, а к обеду следующего дня уже будут на месте. Гораздо хуже тем, кто поплывет в Нью-Йорк или Бостон. А уж про тех, кому потом добираться поездами до Лос-Анджелеса или Чикаго, и говорить нечего.

Дверь в номер открылась, Траффиканте повернулся и увидел, как в номер входит его босс. И это была его привычка — входить, куда он считает нужным, не спрашивая разрешения. Санто давно перестал обращать на это внимание.

— Скоро корабль отходит, босс — проговорил Санто, попытавшись сбить воинственный настрой Антинори. Хотя было видно, что тот в ярости.

И неудивительно, он кипел уже второй день. Ладно хоть сегодня уехал куда-то по делам, и не пришлось выслушивать его брюзжание. А сейчас, похоже, придется — деваться, в общем-то, некуда.

— Нет, ну ты понимаешь? — Антинори стащил с головы белую шляпу и бросил ее в кресло. — Ты понимаешь?

— Понимаю, босс, — сказал Санто.

— Этот… Этот… — Антинори на секунду остановился, будто набирая воздух, а потом выплюнул. — Выскочка. Этот выскочка, который думает, что может указывать нам, чем заниматься, и чем не заниматься.

Санто сел на кровать и приготовился слушать. Антинори в ярости всегда говорил много, и зачастую не по делу, но иногда между его словами проскакивало что-то важное. Так что послушать стоило в любом случае.

— Комиссия, — с презрением выплюнул Антинори. — Голосование. Равные права. Ты слышал это или нет? Стол круглый, потому что мы все равны. Этот ублюдок даже хуже Сэла, — он взял шляпу и все-таки уселся в кресло, тоже без разрешения, положил головной убор себе на колени. — Массерия хотел денег, и он не прятался за красивыми словами. Маранцано хотел власти и называл себя Цезарем. А этот… По сути он хочет того же самого, только делает вид, что нет. Думает, что мы не понимаем.

— Понимаем, — согласился Санто — когда босс говорил, не оставалось ничего, кроме как поддакивать.

— Так почему ты молчал? — спросил Антинори. — Почему не поддержал меня, когда я высказался против запрета?

— Потому что это разумно, — спокойно ответил Санто.

Антинори посмотрел на него несколько секунд, прищурившись, после чего сказал:

— Разумно. Отказываться от бизнеса, который кормит нас уже несколько лет — это разумно.

— Ты знаешь, что я никогда не занимался наркотиками всерьез, — ответил Санто.

— Знаю. Но я занимался. И мои люди занимались. И вообще, это нам решать, чем заниматься, а не ему.

Санто промолчал. Он понимал, что спорить бессмысленно, Антинори в этом состоянии не услышит никаких аргументов. Его собственная злость сейчас для него звучит громче, чем все остальное. Хотя… Он и потом никого не послушает, потому что хочет денег. А кто бы что ни говорил, наркотики — это очень большие деньги.

Траффиканте посмотрел на Антинори и подумал, что этот человек подписывает себе приговор, просто пока сам не понимает этого. И, пожалуй, не поймет до самого конца.

Он ведь вернется в Тампу, продолжит свои дела с турецкими поставщиками, заплатит кому надо и убедит себя, что все идет как прежде. Может быть, несколько месяцев так и будет, никто не обратит внимания. Но рано или поздно это всплывет, такие вещи всегда всплывают.

Так не лучше ли будет Траффиканте самому сообщить об этом Комиссии, как и сказал Лучано? Он ведь тогда станет боссом — это точно. Лаки ему об этом сказал, и от своих слов он не отказывается никогда.

— Я его уберу, — вдруг сказал Антинори, неожиданно успокоившись. — При первой же возможности уберу. Нужно просто дождаться, когда он окажется в неудобном положении. Это точно случится, он ведь действует так, будто ничего не боится.

— Когда решишь, скажи мне об этом, — произнес Санто все тем же спокойным тоном.

— Ты против? — Антинори посмотрел на него.

— Нет, — Санто качнул головой. — Просто хочу знать заранее. Он приехал на Кубу и скупил все, до чего дотянулся. Может быть, успею перехватить часть его активов.

Это был правильный ответ — показать, что ему просто хочется денег Лучано. И сохранить в тайне то, что он на его стороне.

— Он слишком быстро вырос, — сказал Антинори. — Еще год назад он был никем, капо у Массерии, и команда у него была не слишком сильной. А теперь сидит во главе стола… Нет — стол же круглый, он об этом специально говорит, и рассказывает нам, как жить. Вот откуда у него столько денег? Откуда такие связи? Он молодой еще совсем, когда он успел?

— Он умен, — сказал Санто.

— Он не умен ни капли, а деньги у него чужие. Взял деньги Массерии после того, как его убил. Еще на бирже выиграл как-то. Нет, ему просто повезло — рынок рухнул именно тогда, когда он поставил против него. Я не верю, что он смог предугадать это. Может быть, его кто-нибудь предупредил…

Санто ничего не сказал. Он думал о том, что Антинори ошибается. Не в фактах — деньги у Чарли в действительно были чужие, а вот выводы он сделал неправильные. Даже везение не опровергает то, что Чарли в действительности умен. Глупый человек просто не сможет воспользоваться своим везением, а даже если и сумеет… Дурак будет думать, что ему будет так же везти, и просрет все, что сумел заработать.

Лаки же не ждет. Он делает, причем быстро, вкладывает деньги в то, что в будущем действительно должно принести ему миллионы.

Да и то, что он поднялся, наоборот говорило о том, что он умен. Лучано не просто купил поддержку — он сумел заинтересовать людей общим бизнесом. Так он налаживал связи с остальными, и так же сделал с самим Санто.

— Босс, — сказал он все-таки. — Мы можем с ним работать. Нам не так уж и нужны наркотики, просто надо присоединиться к нему в том, что он делает на Кубе.

— Он вообразил себя главным, Санто, — проговорил Антинори. — Да, он не говорит об этом напрямую, но Комиссию он создал, чтобы управлять Организацией. Да и ты сам говоришь, что он влез на Кубу. А это наша территория. Моя и твоя. Мы здесь работали, еще когда он был на побегушках у Массерии.

Антинори снова разозлился — это было видно. Но он все-таки взял себя в руки, поднялся на ноги и нахлобучил шляпу на голову.

— Пароход в восемь, Санто, — сказал он. — Увидимся в холле в семь.

И вышел, не попрощавшись. Санто проводил его взглядом, покачал головой и так и остался сидеть. Потом подошел к небольшому бару — он в его номере был, налил себе виски — ром он уже терпеть не мог — сделал глоток.

А потом подумал о сегодняшнем разговоре в клубе с Лучано. Когда он отправил Багси покурить — это было видно, что отправил, а тот не ушел сам. Он ведь вполне мог курить и при них, стесняться было нечего.

И он говорил о важных вещах. Очень важных, как для Санто, так и для него самого.

Антинори продолжит торговать наркотой, это было так же очевидно, как-то, что солнце встает на востоке и садится на западе. Он слишком глубоко завяз в этих делах, слишком большие деньги вложил в это, слишком много его людей были завязаны в этом бизнесе. И голосование Комиссии для него было просто формальностью.

Нет, может быть, он в действительности выждет немного для приличия, прежде чем продолжить.

Это Санто понимал и без всяких разговоров. А вот решение убить Лучано — это кое-что новенькое. Убить другого босса без объявления войны.

Вопрос только в том, что он потом собирается делать. Рано или поздно убийство Лучано вскроется, и Комиссия узнает об этом. И тогда Антинори самого уберут. Лаки сделал самое главное — он построил структуру, которая всем в общем-то понравилась. У каждого теперь было немного власти в общем решении, и никто не станет менять все обратно. Нового босса всех боссов никто не захочет, потому что никто не видит в его роли себя.

Но может быть, в действительности стоит подождать? Антинори уберет Лучано, его самого убьют, а Санто станет боссом Тампы и получит активы Лаки на острове. И тогда его доля будет уже не тридцать процентов…

Но получится ли их забрать? Ведь Лаки не один, за ним сидит Костелло, за него стоят нью-йоркские Семьи, с которыми он наладил связи. И они за него горой. И тоже захотят кусок, и тогда самому Санто может остаться даже меньше, чем выделенные проценты.

А еще тогда может начаться война. Остальным боссам не понравится, что кто-то убрал одного из членов Комиссии. И они могут решить, что стоит просто уничтожить Тампу и забрать их бизнес. И тогда сам Санто попадет под раздачу.

Тогда наоборот. Лучше предупредить Лаки. Не сейчас, а ближе ко времени. Если он побежит с ним встречаться, то Антинори точно это заметит. Хорошо, что он о сегодняшней встрече не узнал.

Лучше сделать это уже из Тампы, просто позвонить. Почему бы и нет, в самом деле, междугородняя связь прекрасно работает в Америке.

А еще Антинори сказал, что Куба — это его территория. Только вот ничего он здесь не решал, вообще ни капли. Санто видел возможности тут и раньше, и вложился бы, если бы у него были деньги. У Антинори они как раз были — с торговли наркотой. И Санто говорил ему об этом. Антинори слушал и кивал, но ничего не делал.

А потом приехал Лучано, у которого тоже оказались деньги, и взялся за дело. И как взялся.

Санто выпил еще виски. Тридцать процентов. Это может быть по-разному. От миллиона, например — это очень приличная сумма. И Лаки сам предложил их. Санто попытался попросить больше, и он ему объяснил, почему это невозможно. В этом бизнесе будет еще и Буккола.

И тут он подстраховался. Если партнеров больше, чем один, да они еще и не ладят, то меньше шансов, что партнер вдруг решит стать главным и забрать себе все.

Нет, Антинори не прав, совсем не прав. Лучано умен и ведет дела совсем не так, как принято сейчас. Хотя бы потому что другой на его месте объявил бы себя боссом всех боссов. А этот создал Комиссию.

Санто допил бокал, отошел и сел в кресло, в котором еще недавно сидел Антинори. Он подумал о нем — они ведь столько времени работали вместе, решали разные дела.

Но… Он сам выбрал этот путь. Когда отказался голосовать за запрет и решил, что его решение важнее решения Комиссии.

А значит, лучше встать на сторону Лучано. Полностью. Так Санто сможет уйти куда как дальше. Да и отказаться от наркоты — это действительно мудро. Уйти от охоты за сиюминутной выгодой, а вместо этого делать настоящее дело.

Санто принял решение. И был полностью уверен, что оно правильное.

Едва мы вернулись с Кубы, как меня сразу же закрутил круговорот дел. Несколько встреч, решение вопроса со швейным профсоюзом, потом — визит к поставщику, который из-за проблем с полицией не смог вовремя привезти партию самогона. Как говорится, босс не знает покоя.

Но Бруни, которого я оставил вместо себя, знал свое дело и делал его, в основном все было спокойно. А уж если учесть, что сейчас между Семьями был мир, так вообще все было хорошо. Крови не было — и это самое главное. И хорошо, пусть газеты и полиция немного успокоятся, а то после «ночи сицилийской вечерни», как журналисты окрестили тот день, когда мы разобрались с приближенными Маранцано, все стояли на ушах.

Я правда так и не понял, почему ночь, если все эти убийства произошли днем. Но по-видимому так было просто поэтичнее.

После встречи настроение было хорошее, пусть я и понимал, что затишье на самом деле временное, и в конечном итоге снова появятся проблемы. Пускай и с тем же самым Антинори. Потому что Траффиканте связался со мной и сказал, что его босс пообещал убить меня.

Ну пообещал и пообещал. Многие хотели, и ни у кого не получилось. Скоро уже год, как я в этом теле.

Проблема только в том, что я сам не мог разобраться с ним первым. Мне нужен был повод и одобрение Комиссии, а сейчас я его не получу. В будущем — да, так получится. Но я сам поставил такие правила, и долго к этому шел. Так что пусть все будет как идет.

Гэй, кстати, тоже была довольна, потому что два дня мы отдыхали, пили коктейли и валялись на пляже. И поместье ей понравилось, тем более, что она знала, что она в любой момент может отправиться туда. А еще будет считаться там полноправной хозяйкой — это ведь не съемное, это уже наше, даже по документам все прозрачно — Гарсия, который выкупил его изначально, оформил дарственную на мое имя.

Она, конечно, хотела бы остаться на подольше, да только вот времени не было. И она это поняла, она вообще все понимала, знала о нашем бизнесе, и вообще.

А под вечер пятницы я отправился в Мэдисон-сквер-гарден. Сегодня был первый бой нашей лиги, который проходил там, и атмосфера там была особенной. Потому что впервые на наше шоу пришли не бедняки, которым просто хотелось отвлечься от проблем, а респектабельные люди. Постепенно смешанные боевые искусства превращались из обычного мордобоя на потеху публики в элитарное зрелище. Собственно, к этому я и стремился, пусть и понимал, что бои для людей классом пониже будут продолжаться.

Я сидел в первом ряду ложи для важных гостей, справа от меня находился Костелло, а слева Багси. Ну и позади несколько наших людей, в качестве охраны, для престижа, ну и потому что им тоже хотелось посмотреть бои. Ведь сегодня будет настоящее зрелище — чемпионский бой. А перед этим несколько разогревочных.

В этом и была наша фишка. Обычно бой был один, и он шел долго, двенадцать раундов, или до того, как один из боксеров не сможет продолжать. А наши бои короткие — всего пять раундов, но идут один за другим. Понимание того, что они получат несколько боев вместо одного, заставляло людей идти на них.

Жаль только, что телевидения пока нет. Иначе очень скоро мы продали бы права на трансляцию и заработали бы еще больше. Не факт, что я доживу до этого, но мои потомки, если они будут, смогут зарабатывать исключительно на этом. Лига только растет.

Гэй осталась дома — она сказала, что ей не очень хочется смотреть, как люди бьют друг друга. Спорить я не стал. К тому же ей хотелось встретиться с подругами, похвастаться загаром, да и вообще.

Зал оказался полным. Мэдисон-сквер-гарден вмещал больше двадцати тысяч человек, и свободных мест не было — это было видно с возвышения практически сразу. Стоял гул, причем не просто шум, а толпа была в предвкушении. Люди пришли и ждали.

Как сказал Мэдден, билеты на сегодня разошлись за три дня. И даже нашлось несколько перекупов, которые закупили билеты, а потом пытались перепродать их, взвинчивая цены. Его ирландцам пришлось нанести визит к таким и объяснить, что так делать больше не нужно. Заодно отобрав билеты, лишив части имущества и определенной толики здоровья. Избили их, короче говоря.

Но первый чемпионский бой — это уже хорошо. А главное — это чемпионский бой в тяжелом весе. То есть потом мы сможем провести их и в других категориях. И все должно быть хорошо, если парни покажут зрелище.

В десять минут девятого, когда все уже расселись, начались разогревочные бои. Вышло двое парней, молодых совсем — один из Бронкса, а другой, судя по фамилии, откуда-то из восточной Европы — Польши или Чехословакии. Не очень известные, но они прошли уже несколько боев в нашей лиге и постоянные их знали. И те, кто слушали трансляции по радио, естественно, тоже.

Ну и сегодняшний бой тоже транслируют, и за права на это Мэдден вырвал крупную сумму. А значит, сегодня и я стану чуть богаче — мы же делим деньги.

Судил их не Демпси, он должен был выступить в качестве рефери только на чемпионском бое. Еще один способ придать ему интереса, ведь если легенда бокса собирается выйти на ринг, пусть даже и как рефери — это уже значит, что бой должен быть стоящим.

Началось. Первый раунд прошел в стойке — парни крутились друг напротив друга, выбрасывали джебы, но сойтись толком не пытались. Изучали друг друга — до этого они не встречались. А записей боев, чтобы посмотреть и изучить манеру боя друг друга, еще не было.

— Бронкс возьмет, — сказал Багси.

— А я думаю, поляк, — я улыбнулся.

— Ставим? — тут же спросил он.

Я не стал отвечать. Ставить на своих же бойцов я зарекся — это делает тебя заинтересованным в результате. А так гораздо интереснее, просто смотреть бой, болеть за красивое зрелище. Но Багси, впрочем, тут же забыл о своих словах, потому что начался второй раунд. И тут парни пошли в рубку, размениваясь ударами. И поляк явно был сильнее, а вот парень из Бронкса техничнее. Я даже подумал о том, что проиграл бы пари, если бы все-таки решился.

— Видишь, кто правее сидит? — спросил у меня Костелло на ухо.

Я повернулся и увидел Джимми Уокера. Мэра Нью-Йорка, и на самом деле своего в доску парня для мафии. Я знал, что в ближайшее время он точно в своем кресле не усидит, пусть и занимает его с двадцать шестого. Нет, у горожан претензий к нему был минимум — он делает свое дело и развивает город. Но вот у властей и прессы… Обвинения в коррупции сыпались на него одно за другим.

Он сидел в окружении нескольких человек в хороших костюмах, говорил что-то соседу со смехом. Насколько я знал, Уокер вообще любил ночную жизнь, был завсегдатаем в наших клубах. А то, что он тут — это действительно хорошо. Это значит, что наши бои в действительности становятся интересны элитам.

Я осмотрелся в поисках еще знакомых. В ложе напротив я разглядел Ирвинга Берлина, с которым мы были уже знакомы благодаря Мэддену и Гэй. Композитор сидел с незнакомой мне женщиной, и оторвать взгляда от октагона — а на этот раз мы все-таки организовали восьмиугольный ринг — не мог.

Несколько лиц из газет, все с блокнотами. Спортивный обозреватель Дэймон Раньон, известный достаточно. В общем, пресса про сегодняшние бои расскажет очень много.

— И Наки тоже тут, — проговорил Костелло. — Вон, в первом ряду.

Да, в действительности, фактический владелец Атлантик-сити приехал сюда. Мы даже договорились о проведении боя у них в городе, когда были там, но конкретных договоренностей пока не было. Или он сам организует что-то похожее. Ну а почему бы и нет? У нас с ним благодаря Фрэнку наметился общий бизнес с поставками алкоголя, а еще мы вложили денег в рекламу его казино. Явную, откровенно говоря, да еще и по всей Америке. Потом, возможно, возникнут проблемы, потому что мы собираемся перехватить часть потока игроков и перенаправить его на Кубу.

— Джеймс Фарли, Джон Трамбулл… — продолжил говорить Костелло мне на ухо. — Джордж Коэн, Эл Джонсон. Интересно…

Он, похоже, больше смотрел на зал, чем на сами бои.

А бой тем временем закончился в третьем раунде, в самом его начале. Поляк пошел, сумел поднырнуть под удар, оказаться сзади, а потом как-то ткнул парня из Бронкса под колено и взял в захват. Я узнал амбар — редкость редкая в нынешние времена, но я показал его Демпси сам, он запомнил и, похоже, разобрался, как его делать. Тот постучал — сдался.

Я повернул голову и увидел справа еще одного человека, и не поверил своим глазам.

— Это что, Рузвельт? — спросил я.

Костелло повернул голову, посмотрел, а потом повернулся ко мне. Взгляд у него был такой, будто он тоже не поверил тому, что увидел.

— Оба, — сказал он. — Не только Франклин, но и его младший кузен. Но то, что они пришли…

Это очень многое значит. Очень. Будущий президент все-таки.

Вот с кем мне нужно было подружиться. Очень нужно. Но сейчас я подойти к нему не мог, потому что он даже не станет разговаривать с известным гангстером. Вот в будущем, когда откроются суповые кухни, о которых я собирался поговорить с Мейером в ближайшее время — совсем другое дело.

Короче, вечер становился еще интереснее.

— С Джимми надо будет поздороваться, познакомлю вас, — решил Костелло. — Позже, когда перерыв будет между боями.

Второй разогревочный бой оказался совсем другим по характеру — двое в среднем весе, и то ли сами бывшие рестлеры, то ли решившие, что раз у нас в большинстве боксеры, то надо навалиться на грэпплинг, и это может дать преимущество. Они сцепились в первом же раунде, и во втором их тоже друг от друга было не отлепить. Зал немного притих, похоже, что люди не особо понимали, как на это реагировать — это ведь было совсем не похоже на то, что они привыкли.

А потом заорали, когда один из бойцов бросил второго прогибом, буквально воткнув головой в канвас. Такого я не ожидал — по местным временам такой прием был очень редким. Похоже, что его изобрели уже.

Второй не поднялся, и бой остановили.

Третий разогревочный бой оказался самым зрелищным. Двое тяжеловесов и оба явно с боксерской базой. И любители зарубиться в стойке. А они еще и удар держать умели.

Первые три раунда зал не утихал — обмены, нокдауны. Люди кричали, махали руками, и даже если они не знали об этих бойцах ничего раньше, то сейчас у них появились свои фавориты.

Четвертый бой оказался интересен людям, но для меня прошел скучно. В нем выступал Тони Канцонери, претендент на следующий чемпионский бой, и он избивал своего противника — рыжего ирландца, все пять раундов. Просто бегал вокруг него и лупил, а тот хорошо держал удар, не падал, но ничего сделать против быстрого и техничного легковеса не мог.

Закончился он в четвертом раунде, когда счет нанесенных ударов пошел за пару сотен. Пропустив особенно удачный удар, ирландец упал задницей на ринг, и Тони, естественно, пошел его добивать — у нас это было разрешено. Рефери мгновенно остановил бой и объявил победителя.

Следующий бой и был тем, ради которого все сюда пришли. Чемпионский, и в нем должен был выступить сам Макс Бэр. Но перед ним был перерыв.

— Пошли? — спросил Костелло.

Мы прошли чуть в сторону, Костелло шел впереди, а я за ним. Уокер увидел нас издалека и сразу же поднялся навстречу с широкой улыбкой. Потом они обменялись рукопожатиями, и было видно, что они знакомы.

— Фрэнк, ты тоже тут! — сказал он. — Отличные бои, скажи!

— Рад слышать, что тебе нравится, Джимми, — Костелло повернулся ко мне и сказал. — Познакомься — это Чарли Лучано.

Уокер протянул мне руку, и я заметил в его глазах тень узнавания. Ну да, я был достаточно известным человеком, и он, естественно, слышал мое имя. Мы обменялись рукопожатиями, и он сказал:

— Чарльз Лучано. Я слышал о вас.

— Надеюсь, хорошее, — ответил я, пожимая его руку.

— Про нас всех говорят разное, — сказал он и засмеялся. — Но раз вы друг Фрэнка — значит, хорошее. Он ведь твой босс, верно, Фрэнк?

— Ну какой босс, к чему такие слова, — поморщился Костелло, демонстративно, пусть в его глазах и была видна усмешка. — Мы партнеры, а что еще важнее — друзья. Мы ведь не бандиты какие-то.

— Это же ваша лига, верно? — спросил еще один мужчина, который стоял рядом с ним.

— Да, — кивнул я. — Я один из организаторов.

— Мне понравился второй бой, — сказал Джимми достаточно восторженно. — Сперва скучно, а потом этот бросок — и все в восторге. Я такого раньше не видел.

— Это только начало, — ответил я. — Через год это все будет выглядеть иначе. Бойцы начнут понимать, как это все работает вместе, разные техники. Пока они только нащупывают.

— Интересно, — проговорил мужчина. — Люди устали от классического бокса. Слишком много правил, слишком много хождения по рингу. А здесь все по-настоящему живое.

Я его не узнал. Точнее, видел раньше в газетах, но имени не вспомнил.

— Джимми, — обратился я к мэру. — Как вообще дела в городе? В последнее время я был немного занят, не следил за новостями.

Уокер чуть изменился в лице. Улыбка осталась, но только вот было видно недовольство человека, которому напомнили о проблемах.

— Плохо, Чарли, если честно, — сказал он. — Безработица растет каждый месяц. Мне в кабинет приносят цифры, и я на них смотрю, и мне становится нехорошо. Люди приходят на биржу труда, а им там ничем помочь не могут — работы-то нигде нет. Стоят в очередях. Еще эти трущобы, которые они строят в парках — представить не могу, что там начнется зимой. А еще людям скоро станет нечего есть.

— Да, — кивнул я, а сам подумал — нужно скупить самые дешевые здания, и открыть в них ночлежки. С символической ценой, чисто чтобы окупить содержание здания. Тоже зарегистрировать их за благотворительным фондом, можно будет не только помочь людям, но и отмывать деньги.

Да и купить их через фонды по завышенной цене. Недвижимость все равно останется у нас. Купить или заказать двухъярусные кровати, печи, чтобы людям было где переночевать, днем они все равно будут уходить в поисках заработков.

Да, это пойдет даже лучше, чем просто суповые кухни.

— Я не знаю, что с этим делать, — продолжил Джимми. — Город не может накормить всех, бюджет не резиновый. Я слышал, что Капоне в Чикаго открывает суповые кухни, а у нас ничего подобного нет.

— Скоро будет, — сказал я.

Уокер посмотрел на меня с интересом.

— Я собираюсь открыть суповые кухни, — сказал я. — Не одну-две, а сеть по всему городу, несколько десятков точек. Нормальная еда, бесплатно, для всех, кому нужно.

— Как частное лицо? — спросил второй мужчина.

— Нет, — я покачал головой. — Хочу оформить фонд, чтобы все было прозрачно, с документами.

Уокер немного помолчал, после чего спросил:

— Это серьезно?

— Вполне, — сказал я. — Я не хочу смотреть, как люди в моем городе голодают. И я никогда не шучу, когда говорю о деньгах, Джимми.

— Я готов пожертвовать в этот фонд, — сказал вдруг второй мужчина, после чего протянул мне руку. — Джон Карри.

Я пожал его ладонь, а он продолжил:

— Тоже не могу смотреть, как люди голодают. Видел, как старики роются в мусоре… Печальное зрелище.

Я посмотрел на него. Говорил-то он, может быть, и искренне, но наверняка у него в голове появились и другие мысли. Через пожертвования они вполне могут отмывать кое-какие свои деньги. И это даже хорошо — общий бизнес с политиками позволит мне добиться того, что мне нужно. А еще он демократ и наверняка имеет связи с Рузвельтом. Тоже полезно.

— Буду рад, — сказал я. — Когда мы оформим все бумаги, Фрэнк вам сообщит.

Костелло кивнул.

Снизу послышался звук — объявляли чемпионский бой. Уокер повернул голову к октагону и сказал:

— Бэр. Вот ради кого я сюда и пришел.

— Тогда не будем терять времени, — сказал я.

Мы попрощались. Костелло задержался на секунду, сказал Уокеру что-то вполголоса, тот засмеялся. А потом мы вернулись на свои места.

Багси курил. Он явно успел уже заскучать.

— Политика — не мое, — заявил он. — Вот когда ты разберешься со студией — я бы с ними поработал. Актеры, звезды — это интересно.

Я хмыкнул. Бен как всегда был в своем репертуаре.

А потом начался бой. Бэр вышел первым, и зал стал вставать и кричать. Макс все-таки был популярен еще до того, как пошел в нашу лигу. Он шел вперед медленно, помахивая рукой в разные стороны, улыбался, и в этом не было ничего показного — Бэр любил публику, и все знали его.

А потом появился Тони Галенто. Наш парень, итальянец. Невысокий, широкий, с животом, который выглядел скорее как броня, чем как лишний вес. Как наш Федор Емельяненко, иначе и не скажешь. Руки у него были длинные, казались слишком длинными для такого тела. Он шел вразвалку, спокойно и смотрел на Бэра без особого почтения.

Демпси вышел как рефери, и зал при его появлении закричал. Джек поднял руку коротко — ему уже надоела эта слава.

А потом гонг.

Первый раунд начался сразу же. Галенто пошел вперед с первой же секунды, тратить время на разведку он не хотел. Бэр встретил его джебом, попал, но Галенто только махнул головой и продолжил идти вперед. Еще джеб — никакого толку. Галенто начал работать крюками снизу сбоку. Бэр отступил, попробовал зайти сбоку, но Галенто повернулся.

Он пер вперед как трактор, иначе и не скажешь.

Зал оживился сразу, закричал. Манера боя Галенто им явно понравилась — то, что он тупо прет вперед, ловит удары, но при этом продолжает напирать.

Бэр попробовал войти в клинч, чтобы замедлить темп, но Галенто не дал — вывернулся и снова принялся бить в корпус. К концу раунда ребра Бэра явно покраснели, и дальше он двигался осторожнее, прикрывал правым локтем правый бок.

Второй раунд Макс начал иначе. Он перестал пытаться держать дистанцию и стал двигаться по кругу — быстро, не давая Тони идти по прямой. Это работало лучше. Галенто поворачивался на месте, не попадал и злился. В конце концов он рванулся вперед и открылся, и Бэр вложился в крюк сверху.

Галенто не упал. Качнулся, но не упал. Зал зашумел — каждый понимал, что после такого человек должен рухнуть. Но нет, выдержал.

В конце второго раунда Галенто все-таки достал Бэра снизу в челюсть, хорошо, с шагом вперед. Бэр качнулся к ограждению, и Тони уже пошел добивать, но ему не повезло — в этот момент закончилось время. От чемпионства Галенто отделяло всего несколько секунд, и этого не хватило.

Пока шел перерыв, Макс успел немного отдохнуть и пришел в себя. А потом вышел из угла уже без улыбки, смотря перед собой своим бычьим взглядом, какой бывает, когда быки свежей травы наедаются.

Галенто снова пошел вперед, и на этот раз Макс не стал отступать. Он шагнул навстречу, заблокировал удар локтем и поймал Тони в клинч. А потом неожиданно поднял, это явно далось ему с усилием, потому что Двухтонный, как его назвали, весил немало, и бросил на настил.

А потом бросился добивать. Галенто заблокировал большую часть ударов, но Бэр явно решил закончить бой. Отмахнувшись в ответ, Тони зарядил Максу в висок, и тот тоже рухнул. Несколько секунд ничего не происходило, а потом бойцы стали подниматься.

Зал, казалось, уже ничего не сможет утихомирить.

В конце третьего Бэр снова поймал момент — Галенто выбросил вправо, а Макс вложился в апперкот, с подшагом. И Галенто упал. Бэр кинулся вперед, как коршун, чтобы добить. Галенто обхватил его, прижался всем телом не давая бить. Прошло несколько секунд и рефери разнял их.

На ногах он держался не очень хорошо, но все еще держался. Демпси посмотрел ему в глаза, а потом махнул рукой — бой продолжается.

Снова гонг. Небольшой перерыв и начался четвертый раунд — Галенто вышел из угла и снова попер вперед. Бэр встретил его джебом, потом еще одним, отступил вправо и снова пошел. Закрылся и пропустил удар прямо в солнечное сплетение, согнулся, и Тони воспользовался этим. И резким ударом опрокинул Бэра на канаты. Тот осел.

Галенто бросился добивать, но Макс каким-то образом умудрился сместиться и встретил Галенто с правой, с полным разворотом плеча. В такой удар вкладывается весь вес.

Звук был такой, что его было слышно по всему стадиону. Галенто рухнул на спину всем телом, Бэр бросился добивать, и Галенто защищаться уже не мог. Через несколько секунд Дэмпси оттащил его назад — он сам здоровый, так что никакой проблемы ему это не составило.

Демпси развел руки — всем было ясно, что продолжать бой уже невозможно.

Бэр подошел к лежащему, наклонился, что-то сказал. Галенто кивнул, и Макс протянул ему руку, помог подняться. Они обнялись.

Демпси взял руку Макса и поднял ее вверх. Через полминуты на ринг уже вынесли пояс — посеребренный, с тремя буквами UFC посередине. Бэр схватился за него и поднял над головой.

Ну что ж, у моей лиги сегодня был свой чемпион. Первый. И за боем этим наблюдали двадцать тысяч человек. А дальше будут новые бои, уже за чемпионство в других весах.

— Надо было поставить на него, — сказал Багси.

Я усмехнулся. Галенто показал себя хорошо, у него был шанс. Но он его упустил, а может быть, все решила случайность.

Случайности часто все решают. Но ладно, бывает.

А зал шумел так, что уши закладывало.

В субботу был важный день — мы должны были встретиться с Бенджамином Шлезингером, главой швейного профсоюза, и попытаться убедить его работать с нами. С нами поехал Бухальтер, которого Лански чуть раньше рекомендовал мне в качестве связующего звена с профсоюзом. По его словам, он был надежным человеком.

А еще все говорили мне, что Шлезингер не станет работать с нами. Что он — настоящий социалист, и никогда не свяжется с организованной преступностью. Но я собирался попробовать зайти с законной стороны. Просто аккуратно зайти и переговорить. Предложить деньги, тем более, что профсоюз сейчас переживал не самые лучшие времена.

Хотя было ощущение, что не получится. Уж слишком сильно меня убеждали, что не получится ничего. Слишком сильно.

Но я все-таки решил попробовать.

Мы встретились около штаб-квартиры Шлезингера на Шестнадцатой Западной. Лански приехал вместе с Бухальтером, и вместе они выглядели достаточно забавно — как братья почти. Из-за сходства в типичной семитской внешности: Бухальтер был пусть и выше, но у него оказался длинный прямой нос и большие уши. Хотя, красивый мужик, ничего не скажешь, улыбкой был похож на Багси, да и одет оказался хорошо.

Я поздоровался с мужчинами, и мы двинулись внутрь помещения. Бухальтер шел чуть впереди, с видом человека, который уже бывал здесь и знает, куда идти. Лански, как обычно, привез какую-то папку с документами. Я не удивлюсь, если у него на самом деле там стальная пластина, как в фильме «Жмурки». Хотя нет, до такого сейчас не додумались.

Вид у Мейера был такой, будто он заранее был уверен в том, что разговор закончится плохо. Хотя я и понимал, что если он и закончится плохо, то не для нас. Придется его убирать, потому что профсоюз для меня жизненно важен.

Потому что это по-настоящему большое дело. И дело даже не в огромных деньгах, которые там крутились, а в том, что это были голоса на выборах. Десятки тысяч рабочих, которые голосовали так, как им скажут. А еще они могут выйти на улицы, когда это будет нужно, и могут остановить целую отрасль одним своим решением. Это была сила, и мне нужна была эта сила.

Тем более, что Бонанно передал мне фабрики, из-за которых мы спорили с Маранцано, сразу после его смерти. Не просто так, естественно — мы вернули ему деньги, ровно ту же сумму, за которую Сэл выкупил их у вдовы. А с учетом того, что мы были готовы заплатить ей больше, чем дал бывший босс всех боссов, фабрики достались нам даже дешевле, чем мы планировали.

Но теперь у нашей Семьи было целых пять фабрик. Больших. И этого было достаточно для того, чтобы войти в бизнес. Давало формальные основания для разговора с профсоюзом.

Секретарша на входе в кабинет посмотрела на нас с не очень довольным выражением, она явно понимала, зачем мы пришли.

— Мистер Шлезингер ждет нас, — сказал ей Лепке.

И мы просто прошли, не спрашивая разрешения. Вошли в кабинет, который оказался совсем небольшим, да и обставлен был без особых претензий на роскошь — рабочий стол, несколько стульев, шкафы с бумагами, сейф. Но была тут интересная деталь — на стене висел портрет Юджина Дебса, известного лидера социалистического движения, о котором я знал еще с прошлой жизни, слышал что-то в школе или еще где-то. Вроде как он даже был лидером социалистической партии.

Бенджамин Шлезингер встал и посмотрел на нас. Руки он никому не протянул, и было видно, что на разговор настроен не был. Вдохнул, выдохнул, после чего сказал:

— Луис. Так значит вот о какой встрече ты говорил.

— Да, — кивнул Лепке.

— Тогда садитесь, — сказал он.

Мы сели, сам Шлезингер тоже, сложил руки на столе и посмотрел прямо на меня. И заговорил:

— Мистер Лучано, — обратился он ко мне. Значит, знал, кто я такой, и знал, зачем я пришел. — Я знаю, зачем вы пришли. И предлагаю сразу перейти к делу, чтобы не тратить ни вашего, ни моего времени.

Я усмехнулся. Кофе нам, получается, не предложат. Что ж, интересно будет его выслушать.

— Слушаю, — ответил я.

— Пока я руковожу профсоюзом, он не будет иметь никаких дел с организованной преступностью, — сказал он ровным тоном. — Я знаю, кто вы такой, мистер Лучано. Я знаю, что вы фактически владеете несколькими фабриками и активно продаете одежду за границу. Это ваше право как неформального владельца и инвестора, я не буду против, если вы ведете дела с профсоюзом в рамках трудового законодательства. Но я так понимаю, что пришли вы не за этим, верно?

— Верно, — кивнул я.

— Вы хотите другого, — продолжил Бенджамин. — Вы хотите откатов и взносов за защиту. И извините меня, этого не будет ни сейчас, ни потом.

— Мистер Шлезингер, — начал, было Лански.

— Я не закончил, — тот спокойно перебил его. — Наш профсоюз существует для защиты рабочих, а не для того, чтобы обеспечивать доход людям, которые торгуют спиртным и стреляют друг в друга на улицах. Вам нужна власть. Здесь это не сработает.

Я чуть покосился на Лепке. Тот сидел с непроницаемым лицом. Он давно пытался влезть в профсоюз, мы решили просто поддержать его, и явно слышал такое не в первый раз.

А потом посмотрел на Шлезингера. Он явно был интересным человеком, и это чувствовалось сразу. А еще он был не политиком, который просто открывает рот, транслируя правильные слова. Он явно говорил то, во что верил.

И этот портрет Дебса висел тут не просто так. Особенно с учетом, что тот фактически был в опале, был осужден на десять лет за то, что осудил вступление США в Первую Мировую. А еще пять раз участвовал в президентских выборах, в последний раз из тюремной камеры. Интересные же тогда были времена.

И я подозреваю, что этот был таким же. Ему наверняка приходилось организовывать забастовки, да и в тюрьме, думаю, он бывал. На самом деле можно было уже сворачиваться — этот человек не изменит своей позиции просто потому, что к нему в кабинет пришли явные гангстеры.

Но уйти просто так я не мог, и все-таки решил поговорить с ним.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я прекрасно вас слышу. Позвольте и мне сказать кое-что.

Он кивнул, но с таким видом, что сразу было ясно, что никаких моих слов он не примет.

— Я пришел не за откатами. Я пришел поговорить о том, как мы можем работать вместе в интересах рабочих. Мои люди тоже в профсоюзе, и они имеют право участвовать в его жизни.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что сам Чарльз Лучано пришел в офис профсоюза из заботы о рабочих?

— Не только, — качнул головой я. — Я хочу сделать вам деловое предложение. Я понимаю, вы читали много неприятного обо мне в газетах. Там пишут много слухов, как например та история о якобы моей смерти, да и…

— Что вы предлагаете? — перебил он меня.

Остатки сознания Лаки во мне моментально взбеленились. Он не привык, чтобы люди разговаривали с ним так. Но я подавил вспышку ярости и сказал:

— Пусть мой друг, Мейер, скажет об этом.

— Мы хотим контракт на коллективные переговоры для пяти наших фабрик. Введение выборных оттуда в руководство профсоюза на стандартных условиях, без изменений. А сверх того — взнос в фонд поддержки бастующих работников, десять тысяч долларов. Единовременно, без условий.

Шлезингер проговорил:

— Десять тысяч долларов.

— Да, — кивнул я.

— И что вы хотите взамен?

— Ничего, что выходило бы за рамки стандартных отношений работодателя и профсоюза, — ответил я. — Мои рабочие в профсоюзе, часть из них — в руководстве, это будет справедливо. И все по закону.

— Мистер Лучано, — сказал он голосом, который неожиданно стал чуть выше. — Я честно скажу вам то, что думаю. Эти десять тысяч — не взнос в фонд бастующих, вы считаете это платой за вход. Чтобы иметь возможность влиять на профсоюз через своих людей. Я точно не знаю, что вам нужно, но вы не заботитесь о рабочих. Такие, как вы, не заботятся ни о ком, кроме себя.

Он говорил правду. И я прекрасно понимал, что он прав. Нет, мы определенно не договоримся.

— Я работаю в профсоюзном движении уже тридцать лет, — сказал он. — За это время я видел разных людей с разными предложениями. Но я точно знаю, что эти деньги грязные, они получены от людей с пороками, которые делают их недостойными звания настоящего человека.

— Мистер Шлезингер, — сказал я. — Я задам еще один вопрос. Каково положение в профсоюзе сейчас? Наверное, фонды полны денег, адвокаты уже оплачены, и вам хватит всего на годы вперед?

— Это не ваше дело, — буквально закричал он, и его голос чуть треснул.

— Это пока не мое дело, — сказал я. — Я просто спрашиваю. Можете ответить хотя бы из вежливости.

— Вы все равно все знаете, — он махнул рукой. — Сейчас сложное время для всех. Рабочих увольняют, взносы падают, некоторые члены перестают платить, потому что платить нечем. Это не секрет.

— Да, — сказал я. — А я ищу новые рынки для своих фабрик, сохраняю рабочие места, компенсирую издержки. И десять тысяч долларов были бы весьма кстати в вашем положении, разве нет?

— Я не продам вам профсоюз за десять тысяч долларов.

Мне неожиданно для самого себя захотелось поиздеваться, предложить двадцать. Но тут было понятно, что разговор закончился, и все аргументы исчерпаны. Шлезингер стоит на своем, и его не прогнуть ни деньгами, ни разговорами. Это просто не та порода людей.

Я поднялся. Лански тоже, а Лепке — последним. И посмотрел на Шлезингера очень многообещающе.

— Спасибо за уделенное время, — сказал я главе профсоюза.

Он кивнул и демонстративно уставился в лист бумаги, который лежал перед ним. Мы вышли, спустились вниз. Лански, к моему удивлению, первым достал пачку сигарет и закурил, а ведь он не курил практически никогда.

— Ну? — спросил Лепке, посмотрев на меня.

— Мы тебе говорили, что так пройдет, — мрачно сказал Мейер. — Как видишь…

Я подумал немного. Можно ведь провернуть все по-разному. Например, несколько фабрик случайно сгорят, или часть людей просто перестанет подчиняться профсоюзу — ресурсов на это хватит. Но при этом пострадают рабочие.

Не лучше ли будет, если пострадает всего один старый еврей?

Мы двинулись по улице туда, где были припаркованы машины. Людей тут практически не было, так что можно было говорить спокойно.

— Луис, — обратился я к Бухальтеру. — Ты его уберешь.

Лепке кивнул, вопросов задавать он не собирался. Мей покосился на меня, затянулся еще раз и сказал:

— Это не поможет. Без него власть в профсоюзе возьмет Дубинский, а он — то же самое, только со знаком минус. Этот — отъявленный социалист, тот наоборот правый. Но работать с нами все равно не согласится.

— Тогда ты уберешь и его, — сказал я Лепке. — Мей, есть человек, достаточно авторитетный, чтобы встать во главе профсоюза при нашей поддержке?

— Есть, — кивнул Мей. — Эйб Беккерман, он работает с нами.

— Да, — кивнул Лепке. — Хороший парень, он работал с нами еще в двадцатых.

Я на секунду замолчал. На самом деле, если уж кто тут хороший человек — это Шлезингер. Не потому что я как-то хорошо отношусь к социалистам, а потому что он в действительности заботится о рабочих. Но делать нечего, нам нужен профсоюз. В первую очередь для того, чтобы получить возможность влиять на голосование. Сперва на выборах в губернаторы Нью-Йорка, а потом — на президентских. Без этого козыря Рузвельт не пойдет на сотрудничество.

А он мне нужен. Откровенно говоря нужен.

Неприятно это все, конечно. Убийства, да еще и неплохих людей. Гангстеров мне было не жаль, когда я отправил на тот свет Массерию и Маранцано, так вообще был полностью удовлетворен. А вот Шлезингер — совсем другое дело.

Но это ничего не меняло. Профсоюз мне нужен. Это бизнес, не очень хороший, но все-таки бизнес.

— Когда работать? — спросил Лепке.

— Подожди немного, чтобы наша встреча забылась, — сказал я. — И постарайся сделать все без лишнего шума. Несчастный случай или вроде того. Человек в его возрасте, проблемы со здоровьем — никто особо копать не будет.

— Это будет сложнее, — заметил Бухальтер.

— Никогда не бывает просто, — ответил я. — Если бы мне нужно было просто всадить ему пулю в голову — я бы отправил Бенни. Если бы хотел сделать из него пример — Альберта. Но тут надо сделать все тихо и четко. В самом крайнем случае — попытка ограбления. Без шума, ты понял?

— Понял, — кивнул Лепке.

— Все, — сказал я. — Тогда я поехал, у меня есть еще дела.

Лански выбросил окурок, посмотрел на меня.

— А ведь он хороший человек, — вдруг заметил он. — И о рабочих в действительности заботится.

— Знаешь, — сказал я. — Есть такая вещь — категоричность. И вот он именно что категоричен. Может быть, он идеалист. Но заметь, Мей — вы говорили, что разговаривать с ним бесполезно, а я дал ему шанс. Я дал ему шанс — он отказался. Выбора нет.

— Да, — кивнул Лански. — Я понимаю.

Мы попрощались, и я сел в машину.

Остаток дня прошел без передышки. Сначала была встреча с Террановой — он в последнее время немного собрался, перестал пить, и даже дела с полицией умудрился порешать благодаря Дикси Дэвису, который после смерти Шульца стал работать на мою Семью. Я был только рад этому — он несколько раз вытаскивал меня из неприятностей, так что это хорошо.

Чиро пожаловался на одного из поставщиков и попросил разрешения действовать жестче. Я сказал ему дать человеку три дня на подумать, а потом поговорить еще. И если не поможет — уже тогда действовать на свое усмотрение.

Потом поехал на одну из своих фабрик — там была назначена встреча с поставщиком тканей, контракт с которым истекал в сентябре. Удивительно, но одно мое присутствие помогло. Сперва он хотел повысить цены на пятнадцать процентов, но я сказал, что согласен на пять, не больше. Согласился он легко.

Потом еще и еще дела. Только к шести вечера я приехал в квартиру на Парк-авеню. Я окончательно решил выкупить ее, когда жилье еще немного упадет в цене. Просто потому что она мне нравится.

Гэй была дома, сидела в гостиной с книгой — она в последнее время много читала. С загаром она выглядела очень красиво. Загар вообще, как по мне, выглядит очень красиво на женщинах, особенно если он морской, а не колхозный, и если натуральный, а не получен в соляриях.

Она подняла голову, посмотрела на меня и спросила:

— Устал?

— Немного, — ответил я.

— Есть будешь?

— Да.

— Пойдем, я тебе разогрею.

Мы двинулись на кухню. Она в действительности принялась разогревать еду, и очень скоро поставила передо мной тарелку с жареной картошкой в каком-то соусе, и с мясом. Потом посмотрела на меня.

— Кофе будешь?

— Буду, — кивнул я.

Взяла кофемолку ручную, насыпала в нее зерен и принялась крутить ручку, продолжая украдкой коситься на меня. Потом проговорила:

— Только вернулись, а ты уже весь в делах.

— Это уж точно, — мне оставалось только выдохнуть. Я улыбнулся и сказал. — Сам не рад.

— Замученным каким-то выглядишь. Может быть, надо было на подольше остаться? Отдохнул бы.

— Нет, — я покачал головой. — Я скоро уеду, один, на время.

— Куда? — тут же спросила жена. — Может быть, я с тобой?

— А тебе оно надо? — я снова улыбнулся. — Я не в какое-то интересное место поеду. В Неваду, буду покупать акры бесплодной пустыни.

— А что там будет? Там, наверное, золото найдут, прямо как на Аляске, после того, как Россия ее продала? Или нефть?

— Нет, — я качнул головой, подумал немного и сказал. — Там скоро гораздо более интересные дела будут. Но это принесет нам миллионы. Нам и нашим детям.

Она вдруг посмотрела на меня неверящим взглядом, помолчала немного и спросила:

— Чарли, а ты хочешь детей?

— Хочу, — кивнул я. — И очень надеюсь, что им не придется жить такой же жизнью, как мне. Вот и работаю так много, чтобы у них осталось легальное наследство.

Она вдруг подошла ко мне, поцеловала в щеку и вернулась к плите. Пересыпала молотый кофе в турку, налила воды и поставила на плиту. А я принялся за еду, а потом проговорил с набитым ртом:

— Завтра день вместе проведем. Приготовься, на мессу пойдем.

— Хорошо, — проговорила она.

Я регулярно посещал мессы. Не я один — я всегда видел там десяток-другой человек из своей Семьи, в основном тех, кто постарше. Костелло так вообще был каждый раз. Не то чтобы я ни с того, ни с сего ушел в веру, просто это была часть работы над личным брендом. Потому что человека, о котором говорят, что он набожный католик, посадить в тюрьму будет гораздо сложнее. Да, все еще реально, но сложнее, и именно поэтому я ходил в церковь почти каждое воскресенье.

Старшие члены Семьи ходили, потому что они были приучены к этому еще с детства в Италии. Младшие, скорее всего, потому что хотели быть похожими на своего босса, или потому что хотели лишний раз попасться на глаза. Это было забавно, но я ввел моду на посещение церкви. И это по-своему хорошо.

Сегодня я отстоял всю мессу, исповедался, пусть и не став рассказывать о своих настоящих грехах, хотя падре Доменико и так все понимал, причастился. Честно прошел через очередь людей.

Когда месса закончилась, произошло то же самое, что и всегда — люди постепенно стали покидать церковь, но никто не уходил, большинство оставалось на ступенях, переговариваясь, обсуждая проблемы.

А проблемы было видно хотя бы по тому, что людям явно стало хуже. Кое-кто уже откровенно осунулся, голодал, у других на одежде появились заплаты. Медленно, но верно становилось сложнее жить.

И даже священник в своей проповеди говорил об этом, наставляя всех работать праведно и молиться Богу об избавлении. И людям явно становилось легче, именно поэтому я ценил церковь.

Когда все закончилось, падре Доменико подошел ко мне и протянул руку. Наши отношения стали лучше, в основном за счет того, что я жертвовал деньги, а еще потому что помогал прихожанам — он посылал их ко мне с разными вопросами.

— Дон Лучано, — негромко сказал он.

— Падре Доменико, — я пожал его ладонь. — Хорошая служба сегодня и проповедь хорошая. Как и всегда.

— Я стараюсь, — он улыбнулся. — Как у вас дела?

— Работы много, — ответил я. — С каждым днем все больше и больше.

— Это я вижу, — он секунду помолчал, после чего добавил. — Люди говорят о вас много хорошего, дон Лучано. Это важно.

Я не ответил. Он мне нравился в первую очередь благодаря тому, что никогда не делал вид, будто не знает о моих делах. И это было главным из его достоинств. Да, он относился ко мне иначе, чем к прихожанину, потому что я жертвовал деньги и помогал людям, но заодно он не задавал вопросов о том, откуда берутся деньги на пожертвования, и откуда у меня ресурсы, чтобы помогать.

— Есть одно дело, дон Лучано, — сказал он. — Есть пара семей, которым совсем плохо. У одной вдовы двое детей, не может найти работу — нигде не берут.

— Да, — кивнул я. — Работы все меньше. Пришлите ее в мой социальный клуб, я постараюсь помочь.

Скоро мне понадобятся рабочие руки, очень много рабочих рук. Повара, раздатчики, да на перевозках тоже — не подряжать же мне водить грузовики с хлебом «сделанных» членов Семьи. Не их уровень. Да и самое главное — они тоже будут сыты, не будут голодать. Так что…

— Хорошо, дон Лучано, — кивнул он.

Обычно он обращался к прихожанам «сын мой» или «дочь моя», но меня называл именно так. Да и говорили мы с ним на итальянском, поэтому «дон», а не «мистер». Хотя, естественно, он знал английский, и с Гэй говорил на нем.

Я двинулся на выход, и едва покинул церковь, как ко мне подошли двое людей. Мужчина лет на десять старше меня, и парень лет двадцати. Я сперва занервничал, рука сама пошла за ворот пиджака, но остановился и оружия выхватывать не стал. Не были они похожи на киллеров.

— Сеньор Лучано, — заговорил старший по-итальянски.

— Добрый день, — сказал я и попытался вспомнить его. Надеюсь, он не скажет сейчас что-то вроде «Дон Антинори передает поклон»…

— Я — Джузеппе Джордано. Вы, наверное, не помните меня, но три месяца назад к вам приходил мой сын. У нас был вопрос с арендой, хозяин помещения хотел выселить нас из мастерской.

Я посмотрел на него, честно пытаясь вспомнить, но не мог. Я вообще много кому помог в последнее время, а еще большему числу народа помогли мои люди. Вот вообще не могу вспомнить, слишком много похожих случаев. Ну а никакого Джордано я не помнил.

— Помню, — тем не менее соврал я.

— Хозяин согласился на другие условия, и мы смогли остаться, — сказал он. — Работаем дальше, ремонтируем обувь. Я хотел поблагодарить вас лично, и если вам нужно будет сменить набойку или подшить что-то — приходите. Для вас все будет бесплатно.

— Не за что, — ответил я и из вежливости спросил: — Как сейчас идут дела?

— Работаем, — сказал он. — Дела идут не лучшим образом, но работаем. Люди несут чинить, покупать новое не на что. Это плохо, но это позволяет нам выжить.

— Хорошо, — сказал я и протянул ему руку. — Если нужно будет что-то еще, то обращайтесь обязательно. Чем смогу — помогу.

— Граци, сеньор, — кивнул он.

Я двинулся дальше, но не успел отойти, как ко мне подошли женщина с мужчиной, относительно молодые. Женщина была одета в пальто, ношеное, явно с чужого плеча, мужчина в такой же костюм, хотя с первого взгляда было понятно, что ему привычнее будет рабочая одежда и кепка.

— Сеньор Лучано, — сказала она по-итальянски. — Я — Мария Конти. Мой муж работал на складе водителем. В январе его поймали при перевозке чего-то нелегального. Он не знал, что там было, просто устроился водителем.

Я посмотрел на нее, и опять же не вспомнил. Вот вообще не помню, о чем она говорит. Может быть, этот груз был связан и с нами или с Семьей Мангано — периодически грузовики с алкоголем накрывали, такое случалось. А потом мы выкупали его обратно уже со складов конфиската, а официально его уничтожали. Налаженная схема.

— Нам сказали, что ему грозит три года, — продолжила она. — Мы не могли заплатить адвокату, и падре Доменико сказал обратиться к вам.

Я кивнул, перебивать ее не стал, просто слушал.

— Два месяца назад нам сообщили о том, что дело закрыто, — сказала она. — Я не знаю, как так получилось, но Антонио вернулся домой. Он сейчас снова работает, но уже на другом складе. Я хотела сказать спасибо лично вам.

— Не за что, — ответил я, пожав плечами.

— Не говорите так, вы очень помогли. У нас двое детей, и без мужа мы в это время не выжили бы.

Я посмотрел на мужчину. Ну тут понятное дело, что в семье у них верховодила жена. Бывает такое, что сейчас, что в двадцать первом веке, ничего удивительного.

— Держитесь, — ответил я женщине. — Скоро будет легче.

— Граци, — кивнул мужчина, протянул мне обе руки, а потом потряс мою ладонь.

Я пошел дальше. Еще один мужчина, торговец, поблагодарил меня за то, что я помог ему разобраться с уличной бандой, которая требовала денег. Это я уже вспомнил, но не конкретный случай, а саму банду — они решили потрясти несколько магазинов и заставить платить себе долю, причем какую-то безумную. Бруни и его парни взяли биты и объяснили им, что так делать не нужно.

Пока я шел, еще несколько человек поблагодарили меня за что-то. И большинство я в действительности не помнил. Не помню, кто из святых, может быть даже сам Иисус Христос — я не очень-то в ладах с религией — говорил, «давайте так, чтобы ваша левая рука не знала о том, сколько дает правая». Кажется, только сейчас до меня дошло, что имеется в виду. Меня благодарят, а я совершенно не помню, о чем речь.

Гэй стояла внизу у машины и ждала. Я краем глаза видел, как она смотрит на меня, и как меня благодарят люди. Наконец-то я смог добраться до своего Кадиллака, который так и не сменил ни на что другое, дожидаясь новой восьмицилиндровой модели Форда.

Открыл ей дверь, она села. Я занял место на водительском сиденье, завел двигатель и поехал через Маленькую Италию. Знакомые улицы, я прожил тут кучу лет, только вот кое-что изменилось. Знакомые заведения либо сменили хозяев, либо закрылись.

На одном из углов стояла очередь — человек тридцать. Но никто не шумел и не толкался.

— Что это? — спросила Гэй.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, раздача хлеба. Или биржа труда. Дела идут все хуже с каждым днем, ты это видишь.

— А те люди, что подходили к тебе? Они, кажется, тебя за что-то благодарили?

— Да, — кивнул я. — Я стараюсь помогать людям. Это стоит не очень дорого, зачастую хватает просто поговорить, но они благодарны.

— Они смотрят на тебя так, как будто ты святой… — заметила она. — А ты ведь, ну… Совсем не такими делами занимаешься.

— Да можешь прямо говорить, я — бандит, — я улыбнулся. — Но да, помогаю, чем могу. Если уж государство не может, то пусть лучше я вмешаюсь, чем люди потеряют дома, а потом пропадут в нищете.

— Жаль, что я не могу помочь, — выдохнула Гэй.

— Почему? — спросил я. — Ты можешь. Ты ведь песни поешь. Сочини такую песню, чтобы людям было проще в эти времена. Ее начнут крутить по радио, и так ты приободришь людей. Сама же понимаешь, это тоже важно.

— Да, но… — проговорила она. — Мы живем в квартире на Парк-авеню, и я ношу платья и шубы за тысячи долларов, драгоценности на десятки тысяч. И ты всерьез считаешь, что они воспримут мою песню всерьез?

— Ничего, — ответил я. — Дальше у тебя будет возможность помочь им. Я это обеспечу, если захочешь.

Почему бы не использовать ее и других артистов для рекламы своих суповых кухонь? Пойдут люди, мы постараемся накормить всех, кого сможем. Да и на какой-нибудь благотворительный прием можем сходить вместе, пожертвовать сколько получится. Мы еще даже подарочные деньги со свадьбы не потратили.

Надо будет, кстати, спросить у Лански, сколько там осталось с нашего капитала стартового. Ну и тех денег, которые мы заработали на бирже и получили в наследство от Массерии. Но должно быть достаточно, он не жаловался, а если бы мы потеряли слишком много, то однозначно сказал бы об этом.

Остаток дороги Гэй молчала. Я чувствовал, что она хочет сказать что-то, но не решается. Наверное, по поводу Депрессии. А ведь она еще не в курсе, что происходит на ее родине. Точнее только начнет происходить. Информация доходит искаженная, и больше по поводу внешней политики, а вот о внутренних делах большевики стараются молчать. И на самом деле просто делают хорошую мину при плохой игре.

Мы доехали до нашего дома и поднялись наверх. Гэй пошла переодеваться, а я отправился в кабинет, предварительно сказав, что буду работать, и пока меня лучше не беспокоить.

Уселся за стол, достал из ящика стола хьюмидор, вытащил сигару, обрубил кончики и прикурил. Набрал дыма в рот и взялся за газеты. У меня тут лежало несколько за последние три дня. И сейчас большая часть информации шла именно из открытых источников. Хотя многое из кулуарных разговоров, содержанием которых меня снабжал Костелло, у которого было много связей.

Заголовки об австралийских летчиках, которые совершили трансатлантический перелет и скоро будут торжественно встречены. Парад планируется.

Еще адмирала Берда чествовали, ему должны были вручить медали. Гребная регата, скачки, бокс, теннис, поло и даже про нашу бойцовскую лигу написали, о том, что Макс Бэр стал чемпионом.

В Джерси начинали продавать недвижимость, то же самое в Куинсе. Прошло еще несколько самоубийств на фоне биржевых потерь.

На следующий день летчики приземлились, собралась огромная толпа. Интервью с этими же пилотами на целый разворот. Скандал в Чикаго вокруг убийства репортера Лингле, падение брокерских займов. Начинались проблемы с медью и железными дорогами.

Во вчерашней газете писали о перевороте в Боливии, о том, что президент Сайлес отправился в бега, а в Ла-Пасе шли бои. Завод затопило двадцатью тысячами галлонов кокосового масла. Очередной рейд на бутлегеров и очередное самоубийство — на этот раз строителя.

Но была даже оптимистичная статья от какого-то экономиста, который говорил, что ситуация стабилизируется. Этот экономист явно не был на Мотт-стрит, и не видел ту очередь.

Ну и про полицию, о том, что они обещают всерьез начать заниматься организованной преступностью. Потому что недавно прошла очередная волна убийств, означавшая передел власти в преступном мире.

Много чего было. Я взял карандаш и блокнот и написал в тетради несколько строк по-русски, но латиницей. Примитивный шифр, но пока мало кто может его понять.

Больше всего меня заинтересовали именно проблемы с полицией. Это значит, что нужно ускоряться с тем, что может помочь мне отмыться в случае обвинений. Благо бордели мы почти все переоборудовали под эскорт и стриптиз-клубы, так что там сложно будет до чего-то докопаться. Адонис, правда, был недоволен тем, что денег стало меньше, но ничего, это скоро исправится.

Ну а теперь надо было разобраться с планами на ближайшее будущее. Первое — суповые кухни. Про кухни Капоне писали в газетах, хотя он их еще даже не открыл. А если мы начнем работать через месяц, то это будет настоящим взрывом.

В общем-то план достаточно простой, схема понятна. Зарегистрировать фонд, начать закупать продукты у фермеров, дать цену выше рыночной — их поддержка тоже может помочь в случае чего, а они не преминут заявить о том, что фонд спас их от банков. Выкупить помещения для кухонь по завышенной цене через подставных лиц, официально оформить персонал. Это решит сразу несколько задач, причем накормить людей — далеко не главная из них. Будем отмывать деньги и строить репутацию.

Но тут важно, чтобы это было не как у Капоне. Не гангстер, который кормит людей, чтобы купить симпатию, а человек, который делает то, что не делает правительство. И для этого нужна информация в газетах, именно в таком тоне. Но купленные писаки тоже есть.

Главное, чтобы это не коснулось Рузвельта. Наоборот, пусть пишут о том, что он хочет сделать все, как надо, но Гувер пихает ему палки в колеса. Старого президента надо сливать, с ним договориться не получится.

Второе, и уже срочное — Вегас. Осталось меньше полугода до того, как там легализуют азартные игры. И уже выделены первоначальные ассигнования на постройку дамбы. Пока о ней еще особо никто не знал, но в следующем же году начнется строительство, и цены на землю пойдут в рост. И тогда покупать будет уже поздно. Именно об этой поездке я и говорил Гэй вчера, так что отправлюсь в ближайшее время. Возьму с собой Багси в качестве охраны, да и вообще.

Я обдумывал это, продолжая записывать в блокноте. Потом, не знаю зачем, но начертил большое здание несколькими штрихами, и вывеску на нем сделал — «казино». И даже логотип в виде стилизованной рулетки нарисовал.

Куба еще, но это полностью проект Мейера, и именно он этим будет заниматься. Он же и хотел. Пусть переоборудует помещения, закупает слоты и прочее. А еще надо купить несколько участков, только сперва проверить, выдержат ли они высотные здания. Мои отели и казино должны быть большими. Но мой еврейский друг об этом уже в курсе, ему даже напоминать лишний раз не придется.

Киностудия. Акции уже закуплены, брокеры Лански трудились все время, пока мы были в пути и на самой Кубе. Так что теперь я достаточно крупный акционер, владею почти двадцатью процентами студии. Рынок под конец на это отреагировал, цены пошли вверх, но люди стали только охотнее продавать за счет этого. Да, Ардиццоне потратит больше, чем мог бы, и на выделенные им сто двадцать тысяч больше четырех-пяти процентов скупить не сможет. Но это уже блокирующий пакет у нас двоих, а не просто миноритарный. Дело идет нормально.

Профсоюз, но тут всего одно слово. Записывать о приказах на убийства, которые я отдал, естественно, не стоит. Не такой уж у меня и сложный шифр. Но Бухальтер сделает свое дело быстро и четко, я в нем не сомневаюсь. У него есть репутация жесткого парня, и есть связи в самом профсоюзе.

А теперь главное. То, ради чего это все в общем-то и затевалось.

Рузвельт. И вот это — самое сложное и самое важное одновременно. Потому что дружба с будущим президентом — это уже совсем интересно. Это фактически иммунитет, по крайней мере, если мы не будем лишний раз высовываться. А мы не будем, именно для этого я и создал Комиссию, и отказался от самого грязного бизнеса — наркоты и проституции.

И я не могу просто прийти к нему и сказать, что поддержу его на выборах. Он просто не станет со мной разговаривать. Нужно сперва, чтобы он увидел меня с другой стороны, не как гангстера, а как человека, который делает что-то в городе.

Он ведь тоже будет стараться помочь, очень сильно, объявит новый курс, ну и все такое.

И тут нужно, чтобы он увидел во мне союзника. Это может стать началом прекрасной дружбы, тем более, что определенные связи с демократической партией благодаря Костелло у меня есть.

И по сути я делаю все для этого. Суповые кухни не могут не заинтересовать Рузвельта, особенно если их будет много, и они будут закреплены за фондом, учредителем которого буду считаться я.

Ну а насчет выборов — он ведь поймет, что я могу сильно помочь ему. Итальянцы в Нью-Йорке всегда голосовали единым блоком, а их немало. Миллион по самым скромным прикидкам. И их голоса уже у меня в кармане, правильные люди скажут им, что нужно голосовать за одного кандидата.

А еще Гарлем, черных не так много, тысяч сто пятьдесят, но Бампи и Квинни держат их у себя в кармане. У меня с ними тоже договоренности, и они поддержат, кого надо.

И профсоюз. Когда там встанет нужный человек, это добавит еще один рычаг. Десятки тысяч рабочих и совершеннолетние в их семьях тоже могут голосовать. Когда дело дойдет до выборов, они будут слушать профсоюзное руководство.

А еще актеры. Кино — это тоже голоса. У актеров такая публика, которой нет ни у одного политика. Миллионы людей каждую неделю ходят в кинотеатры, смотрят на экран и видят там людей. То, что они видят — формирует то, как они думают. Ну и в целом уговорить их поучаствовать в агитации будет не лишним. Но это уже позже, когда речь пойдет о президентских выборах.

В любом случае, у меня в кармане голоса примерно четверти Нью-Йорка. Хоть сам в губернаторы баллотируйся. Но меня не пропустят, определенно не пропустят. Хотя, если надо будет, можно и пойти в политику, и стать, скажем, президентом Кубы. Пролоббировать присоединение к США в виде штата с определенной автономией. Или просто стать тропическим диктатором.

Ладно, с этим мы еще посмотрим.

Я дописал в блокноте последние слова, отложил его и карандаш. Посмотрел на сигару в пепельнице, которая уже успела потухнуть — я совсем забыл о ней. Взял, снова прикурил, откинулся в кресле и некоторое время сидел так.

Люблю такие моменты на самом деле. Когда все четко и распланировано, когда становится понятно, как действовать дальше. Импровизацию не люблю. Ну ее на фиг эту импровизацию, когда такие вещи на кону. Хотя в двух мафиозных войнах, через которые я прошел за этот неполный год, пришлось немало импровизировать. И несколько раз я прошелся по грани.

Но пока вроде ничего не предполагается. Есть две опасности — Антинори, который в любой момент может взбунтоваться против Комиссии и попытаться убрать меня. Но там есть Санто — он предупредит, в случае чего.

И есть преследование со стороны полиции. Но главная угроза — Дьюи, пока нейтрализована. В Нью-Йорке он пока не появился, а если появится, я об этом узнаю.

Хотя, может быть, став другом Рузвельту, я смогу избавиться от этого и без силовых методов. Хотя… Вполне возможно, что они будут конкурентами. Баллотировался Дьюи на президентские выборы? Не помню. А вот на губернаторские точно, а потом их даже выиграл.

В дверь постучали. Гэй, кто же еще, дома никого нет.

— Войди, — сказал я.

Моя жена открыла дверь. Она, естественно, уже успела переодеться в простое домашнее платье и распустила волосы. В руках у нее была чашка кофе на блюдечке, она прошла и поставила ее мне на стол.

— Спасибо, — кивнул я. — Сейчас я додумаю, докурю, и сходим куда-нибудь. Сегодня день свободный.

— Куда? — спросила она.

— Может быть, в парк? — предложил я. — Лето же.

— Нет, — она покачала головой. — В парках сейчас эти лачуги, где ютятся бедняки. Не хочу на них смотреть. Жалко их очень.

— Тогда в кино? — спросил я.

— Можно, только с пре-шоу, — согласилась она. — Сейчас можно посмотреть «Волшебное озеро». В «Рокси» его показывают. Там русский хор, балет, орган, танцы. Должно быть интересно.

— Русский? — спросил я.

— Русский, — кивнула Гэй.

— Ну хорошо, — я снова набрал в рот сигарного дыма, выдохнул, а потом сделал глоток чуть остывшего кофе — Гэй знала, что я не люблю горячий-горячий. — Пойдем.

— Тогда я пойду одеваться, — она улыбнулась и выбежала наружу.

Хорошо с ней. Ну ладно, тогда будем смотреть на балет.

На следующий день после мессы и после того, как я построил все эти планы, я отправился на встречу с Лански и прямо спросил у него — сколько у нас осталось денег. Как оказалось, немало — еще больше шести миллионов, если не считать тех, что мы перевели в золото. Я даже удивился, а потом подумал — удивляться, в общем-то, нечему, потому что мы продолжаем зарабатывать, бизнес идет. А еще ростовщики постепенно начинают возвращать долги с процентами за те деньги, которые мы предоставили им полгода назад.

Я сказал ему подготовить мне триста пятьдесят тысяч долларов — сто пятьдесят отдельно, еще двести отдельно. Он сказал, что все будет завтра, задавать вопросов не стал, все-таки это были и мои деньги тоже. Ну а потом дал главную команду — начинать подготовку к открытию суповых кухонь.

Заранее найти помещения, выкупить их на подставных личностей. Договориться с поставщиками еды, начать искать персонал, благо желающих полно, и никто не будет требовать особо большой платы. Люди буквально готовы работать за еду.

Ну и естественно начать открытие фонда. Вот это должно было занять немало времени — три недели минимум, даже с учетом того, что за нас все будут делать очень хорошие юристы. Но некоммерческая организация — это дело такое, там устав должен быть, учредители и стартовый капитал. И естественно его будут проверять. А здесь все должно быть шито-крыто.

Лански согласился, я заранее все объяснил ему, к тому же он помнил про Рузвельта, так что сказал, что все сделает. Я же объявил, что уезжаю в Лас-Вегас, а оттуда в Лос-Анджелес, и что меня какое-то время не будет. С промежуточной остановкой в Чикаго — иначе никак, нет других маршрутов.

Потом встретился с Бруни, предупредил его о том, что пока меня нет, он за главного, и все как обычно. Но его это не удивило, да и в том, что Сэл справится, я не сомневался.

И во вторник мы с Багси сели на поезд, знаменитый 20th Century Limited — самый знаменитый, быстрый и роскошный, естественно. Отбывал он вечером, около шести, а приехать на место мы должны были уже к девяти утра.

Естественно, перед этим позвонили Капоне и объявились — если мафиозо хотел появиться на территории другой Семьи, он должен был сделать так. Аль сказал, что будет рад меня видеть, и что встретит лично, так же, как его встретил я, когда он приезжал.

Я сомневался, стоит ли ехать только вдвоем, тем более, что мы везли с собой триста тысяч долларов наличными. А потом подумал, что лучше так — меньше привлечем внимания. А на наших чемоданах ведь не написано, что мы там деньги храним, так что никто может и не узнать. Да и нас двое, мы оба при оружии, и беспокоиться нечего.

Если только на поезд не нападут какие-нибудь бандиты в стиле дикого запада… Но эта эпоха давным-давно осталась в прошлом, и разные Джоны Диллинджеры теперь больше грабили банки.

Самому Диллинджеру, кстати, не так уж и много осталось — уже через четыре года его застрелят. А мне то, что он и подобные ему куролесят на улицах, даже выгодно. По крайней мере, Гувер объявил именно их врагами общества номер один, и борется с ними. Потом будет немецкое подполье, потом коммунисты всех мастей… И в моих интересах, чтобы он до мафии так и не добрался. Мне не очень хочется сидеть в тюрьме, и тем более быть убитым при попытке задержания.

Почти всю дорогу я спокойно спал — наше купе оказалось в действительности роскошным. А с утра, когда поезд пришел в Чикаго и мы вышли, я сразу же увидел Капоне на перроне. Он в действительности приехал встретить нас самолично.

Он широко улыбнулся и двинулся в мою сторону. Я пошел навстречу, аккуратно поставил чемодан на перрон, после чего мы крепко обнялись, похлопывая друг друга по спине.

— Чарли! — сказал он. — Наконец-то.

— Хорошо выглядишь, Аль, — ответил я.

В действительности выглядел он неплохо, несмотря на шрам. Хотя в то, что этот забавный толстячок на самом деле — один из самых отъявленных гангстеров страны, поверить со стороны было трудно.

— Бенни, — Капоне протянул руку Сигелу со все той же широкой улыбкой. — Рад видеть.

— Аль, — кивнул Багси.

— Вы уже забронировали номера? — снова повернулся ко мне Капоне. — Если нет, можете остановиться у меня в «Лексингтоне». Никаких проблем!

— Мы так и сделаем, — кивнул я.

— Тогда сейчас же едем туда, — решительно сказал он, а потом вдруг махнул головой. — Нет, сначала в ресторан. Я хочу угостить вас кое-чем новым.

— Согласен, — вдруг улыбнулся Бен.

— Мои люди отвезут ваши вещи, — сказал Капоне и махнул головой в сторону четверых парней в костюмах, которые стояли чуть позади. — А мы должны отпраздновать нашу встречу.

Мне не очень-то было понятно, почему он так обрадовался моему приезду. Выслуживается после того, как отказался помогать мне с Маранцано, и мне пришлось делать все самому? Или, может быть, просто нервничает, потому что понимает, к чему идет все дело. Черт его знает.

Хотя вроде бы искренне рад.

Мы вышли с вокзала и отправились к машинам, их было две. Люди Капоне забрали у нас чемоданы, сели в одну из них и уехали. Во вторую сели только мы вчетвером: я, Багси, сам Аль и его водитель.

— В ресторан, — сказал Капоне ему. — Ну, ты знаешь.

Мы поехали, а я вертел головой и смотрел по сторонам — все-таки ведь в новой жизни я был в Чикаго в первый раз. И он сильно отличался от Нью-Йорка. Если Манхэттен встречал нас тесными улицами с кучей небоскребов и гулом толпы, то в Чикаго все было совсем иначе.

Мы ехали по озерной набережной с видом на озеро и парк. Озеро было огромным, но при этом отчетливо чувствовалось, что оно пресное — никакой соли и никакого запаха рыбы. Проспект широкий, с размахом построен, много зелени, а еще прекрасно было видно небо, которое в Нью-Йорке разглядеть достаточно проблематично.

И даже небоскребы, которые было видно чуть в стороне, стояли широко, свободно.

— Как дела вообще? — спросил я у Капоне.

— Нормально, — ответил он. Как по мне, так слишком быстро ответил.

— Аль, а если честно?

Он посмотрел на меня, потом на водителя, потом на Бенни, и сказал:

— Давят. Со всех сторон давят. Федералы не отстают, хотят засадить меня за неуплату налогов. Представляешь? После всего, что я сделал — засадить за неуплату налогов.

Он коротко нервно хохотнул, что выдало его напряжение. Мне почему-то вспомнилась шутка из будущего о том, что убить кого-нибудь безопаснее, чем налоги не заплатить. Потому что факт убийства еще нужно было доказать, а налоговая без всяких доказательств заблокирует тебе все счета, а потом ты будешь бегать и доказывать, что не верблюд.

— И что думаешь делать? — спросил я.

— Пытаюсь договориться, есть люди, которые обещали помочь.

— И как, помогают?

— Пока берут деньги, — он усмехнулся, впрочем без особого веселья. — Помогать пока не торопятся.

— Это всегда так, — заметил Бенни.

— Да, — согласился Аль. — Но что делать. Вот, на День благодарения планируем открыть сразу пять суповых кухонь. Пусть видят, что я делаю что-то для города. Репортеры опять же будут писать то, что надо мне. Может присяжные запомнят.

— А с ирландцами проблем нет? — повернул к нему голову Багси. Кто о чем, а уж он о драке решил поговорить.

— Нет, после той истории они смирные стали, и больше никуда не лезут, — покачал головой Аль. — Багса, по-хорошему, нужно бы достать, но он залег на дно и прячется. Да и авторитета у него среди людей уже нет. Так что…

Скоро доехали. Когда мы вышли из машины, я почувствовал, как задул ветер. Тот самый особый чикагский ветер, который дул постоянно, и который я прочувствовал еще когда побывал тут в прошлой жизни. А местные его совсем не замечают и не жалуются.

Когда мы вошли в ресторан, посетителей в котором еще не было, Капоне подал знак человеку, стоявшему за стойкой, и все сразу же забегали и засуетились. Стол накрыли моментально, на нем появились антипасти, свежий хлеб и несколько бутылок хорошего вина.

Мы сели, Багси сразу же взял закуску и моментально смолотил. Капоне принялся открывать вино — он, похоже, собрался делать это лично. Потом пришли официанты, приняли заказ.

— Телятина тут лучшая в городе, — сказал Капоне сразу же. — Здесь работает шеф из Неаполя, я сам его нашел. Три года назад случайно зашел в один ресторанчик, он там трудился, попробовал — и все, забрал его сюда.

Мы сделали заказ, официанты тут же исчезли. Аль налил вино, мы чокнулись в первый раз, выпили, после чего Капоне будто бы невзначай сказал.

— Ну, так по каким делам ты приехал?

— Если скажу, что проездом, ты же не поверишь? — спросил я.

— Не поверю, конечно, — он усмехнулся.

— А это так и есть, — сказал я. — Честно, проездом, ну и тебя повидать. Я вообще в Лос-Анджелес еду, у нас там дела с Ардиццоне, собираемся войти в кинобизнес, сейчас для этого лучшее время.

— Думаешь, сейчас люди будут ходить в кино? — спросил он. — Людям нечего есть, Чарли. В действительности нечего есть, и это проблема.

— У нас пока все не так плохо, — ответил я. — Но да, люди будут ходить в кино, чтобы отвлечься от того, что происходит. Так что я планирую неплохо заработать.

— Но да ладно, что мы о делах и о делах, — съехал с темы Капоне и заговорил.

Говорил он легко и много, и, кажется, искренне наслаждался тем, что ему приходится принимать гостей. И хотел отплатить мне за то, что я сводил его на оказавшиеся интересными бои в его прошлый визит. Потом официанты принесли блюда, и мы принялись за еду, с удовольствием запивая все это белым вином. Итальянским же.

Он разливался соловьем, я ел, слушал и смотрел на него. И думал. Усиленно думал.

Капоне ведь еще не верит до конца, что через год окажется в тюрьме. Или понимает, но не хочет об этом думать. Все эти суповые кухни, интервью газетам, демонстративная щедрость в благотворительности. Это попытка купить симпатию публики, среди которой могут оказаться присяжные.

Полезная попытка, да. Но как стратегия бесполезна. Можно было бы попытаться выйти на кого-нибудь из политиков, как это планировал делать я. Но он — слишком заметная фигура. Слишком заметная.

Я бы попытался сделать по-другому, наверное, в его ситуации. Рискнул бы. Обвинения держались на книгах и показаниях бухгалтеров, и вот их и нужно было попытаться убрать. Да, это все охранялось, и попытаться устроить покушение на свидетелей — это игра ва-банк. Но я сам именно так бы поступил, потому что если выгорит — дело развалится. Если нет… То все равно сидеть.

И вот сейчас я смотрел на без конца рассказывающего что-то Капоне и думал о том, вмешиваться или нет. Если его посадят, то он все равно никого не сдаст, он чтит омерту, и все это прекрасно знают. И даже в Чикаго ничего не случится особенного, тут крепкая структура.

Но мне нужно было решить — ценнее ли для меня Капоне на свободе, чем Капоне в тюрьме. Его имя, деньги и связи — это серьезный ресурс, который мне не хотелось терять просто так. С другой стороны…

С другой стороны он ведь мог стать следующим, кто станет претендовать на пост босса всех боссов. Вырасти в моего конкурента. Пока на него давят федералы, ему не до этого, но когда давление ослабнет, он ведь вполне может решиться.

А еще я думал о еще одной вещи, о его болезни. У него сифилис, причем запущенный. Этого не знает никто, а сам Капоне стесняется и предпочитает делать вид, что ничего нет. Но болезнь идет своим путем, уже затронула мозг. И если ничего не сделать, через несколько лет Капоне уже будет не тем человеком, которого все знали.

Если помочь ему… Может быть, тогда он решит, что обязан мне, и поддержит меня? Или помочь, но так, чтобы он не мог какое-то время участвовать в большой игре?

Я подумал немного, съел еще кусочек телятины, после чего проговорил:

— Аль. Мне надо с тобой серьезно поговорить.

Багси, который рассказывал анекдот, и которого я прервал на полуслове, посмотрел на меня, и я сказал ему:

— Бен, пройдись немного. Это не касается дела, по личному вопросу.

Тот кивнул, сгреб со стола пачку сигарет, которую сам же до этого туда выложил, и пошел к выходу. Метрдотель услужливо открыл ему дверь. Я тоже вытащил пачку, прикурил, сделал глоток вина. Выдержал паузу, короче, для того чтобы Капоне понял, что разговор серьезный.

Аль посмотрел на меня, на его лице все еще блуждала улыбка, но под ней появилось какое-то другое выражение.

— Что-то случилось, Чарли? — спросил он.

— Пока нет, — ответил я. — Но случится. И ты знаешь это, Аль. Тебя скоро посадят.

Он помолчал секунду, после чего кивнул:

— Да, все к этому и идет, судя по всему. Но мои знакомые говорят, что мне дадут год, может быть, два. Я же только недавно вышел, и вполне неплохо провел время, даже как-то отдохнул от забот. Потом, правда, сразу попал в эту историю с Маранцано.

— Аль, она тебя даже не коснулась, всю работу сделал я, — сказал я. — Но я хочу поговорить кое о чем другом. Никто не даст тебе года или двух. Тебя сознательно хотят утопить, и посадят тебя лет на десять, не меньше. И досрочно никто не выпустит.

Капоне взял бокал вина, отпил, после чего сказал:

— Я знаю, Чарли. Поэтому и делаю, что могу.

— Суповые кухни не помогут, — сказал я. — И газетчики не помогут. Симпатия публики на суде не считается доказательством. У них цифры, Аль. У них твои книги и твои люди.

— Мне предлагали попытаться добраться до них… Но пока я тут — это опасно, боюсь все только ускорить. И я пытаюсь договориться.

— Эти твои друзья, они возьмут деньги и не смогут ничего сделать, — ответил я четко, потому что знал все из будущего. — Это слишком большое дело и слишком много внимания. Никто не захочет прикрывать тебя на виду у всей страны.

Он замолчал, улыбка стала немного растерянной, но он все еще улыбался. А я решил пойти ва-банк. Все-таки он мне ничего плохого не сделал, и наоборот, может быть полезным. Только вот то, что я сейчас скажу, может начать войну между Нью-Йорком и Чикаго. Если он воспримет меня неправильно.

— Я скажу тебе еще кое-что, — сказал я. — И ты выслушаешь меня до конца, потому что это важно.

Он посмотрел на меня.

— Я знаю о сифилисе.

Улыбка моментально исчезла с его лица, будто кто-то выключателем щелкнул. Маска, которую он носил так долго и так убедительно, сползла моментально. И передо мной сидел просто растерянный и испуганный человек, который явно не знал, что сказать.

— Откуда… — начал он.

— Неважно откуда, — ответил я. Не мог же я сказать ему, что прибыл из будущего, откуда все знаю. — И я никому не говорил, ни одной живой душе. Важно только то, что ты болен, и ничего с этим не делаешь. А делать надо.

Он ничего не ответил, а я продолжил.

— Послушай меня, Аль, — сказал я. — Если ты ничего не сделаешь сейчас, через десять лет тебя не будет. Не умрешь, но перестанешь быть тем, кто ты есть. Начнешь медленно сходить с ума. И тогда тебе помочь уже будет нельзя.

Капоне уставился в стол, и я увидел, что ему реально стыдно. Странно — он грабил, убивал, возил алкоголь, но при этом стеснялся признаться людям о своем диагнозе.

— Никто ведь не знает. Никто кроме меня и доктора… — пробормотал он.

— Да, никто и не знает, — сказал я. — Кроме тебя, доктора и меня. Но это не важно. Есть лечение. Не хочешь проходить его в Америке — езжай в Германию, там будет еще проще. Малярийная терапия, она реально работает, не шарлатанство, за это люди Нобелевскую премию получили. Есть клиники, есть врачи, которые знают, что делают.

— Я слышал, — сказал он. — Говорят, что от этого лечения можно умереть.

— Шанс есть, — признал я. — Но если ничего не делать, все кончится еще хуже. А еще это железный повод уехать из Америки, в лечении тебе отказать никто не сможет. Это займет полгода, может чуть больше.

— Полгода, — проговорил он. — А когда я вернусь, дело будет уже завершено, и меня сразу же посадят.

— Нет, — я качнул головой. — Полгода в Германии, а потом прямо на Кубу. У меня там разворачивается серьезный бизнес, мне нужен человек с твоим именем и твоими деньгами. Ты войдешь в долю и будешь работать там.

— Звучит как ссылка.

— Это не ссылка, Аль, — я покачал головой. — Это возможность. Ты рулил Чикаго из тюрьмы, кто помешает тебе рулить с Кубы? Ты же будешь на свободе.

— А другие боссы? — спросил он, подняв голову. — Если я уеду, кто-нибудь наверняка захочет взять кусок.

— Для этого и существует Комиссия, — сказал я. — И Торрио — председатель. Ни один босс не посмеет тронуть твоего, потому что Комиссия будет против. Это будет против правил, которые приняли все.

Капоне поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза. В выражении его лица смешались одновременно усталость и что-то похожее на облегчение. А еще он будто пытался понять, с чего бы это я ему помогаю.

— Зачем это тебе, Чарли? — спросил он.

— Потому что ты — член Организации, — сказал я. — И потому что я считаю тебя своим другом. А еще мне не хотелось бы, чтобы умный человек закончил вот так вот плохо.

Он кивнул, кажется, чуть успокоился, наполнил свой бокал белым вином и отпил немного. После чего спросил:

— И мне до конца жизни потом торчать на Кубе?

— Нет, — сказал я. — У меня есть идея насчет твоей ситуации. Перед твоим отъездом ты свяжешься с Лански и выдашь ему весь расклад — кто связан с твоими книгами, где их добыли федералы, и вообще. И с Костелло — он поможет узнать остальное. Как только ты уедешь, мы начнем действовать. Уберем свидетелей, разберемся с уликами. Но есть одно но…

— Какое? — спросил Капоне, похоже, ожидая, что я сейчас поставлю ему какое-то условие и потребую что-то за помощь.

— Без лечения это все вообще не имеет смысла. Вообще. Аль, я все сказал, решать тебе.

Капоне кивнул. Я к тому моменту уже докурил сигарету и затушил ее в пепельнице. Аль подумал еще немного, после чего сказал:

— Ты прав, — а потом повторил еще раз с явным облегчением в голосе. — Черт возьми, ты прав.

— Я думаю, на Кубе тебе придется пробыть года два. К твоему возвращению дело уже рассыплется, и ты снова продолжишь заниматься тем, чем занимался.

— Я уеду, — сказал он. — В ближайшее время. Надо кое-что здесь закончить, неделя-другая, и уеду. Только мне нужны будут контакты в клиниках… Спрошу у своего доктора, почему бы нет, он предлагал мне отправиться туда, если я не хочу лечиться в США.

— Вот и хорошо, — сказал я.

Я повернулся к Бенни, который как раз затушил сигарету и посмотрел на нас, и махнул рукой. Тот вернулся в ресторан, прошел за стол, сел, сразу же налил себе полный бокал вина и осушил его.

— Пока вы тут болтали, у меня в глотке пересохло, — пояснил он. — Ну так что, о чем я говорил? А, да.

И принялся рассказывать анекдот про раввина и потоп. Тот самый, в котором он просил помощи от Бога, отказавшись при этом принять бревно, лодку, а в конечном итоге утонул. А еще и предъявил Богу, что он ему не помог, после того как предстал перед ним.

Капоне расхохотался, неожиданно громко для такого бородатого и не очень-то смешного анекдота. Наверное, все дело было в том, насколько хорошо он подходил к ситуации. Я ведь в действительности предложил ему помощь, как будто бы меня сам Бог к нему послал.

Но он не стал отказываться и согласился. Когда мы снова встретились с Алем глазами, было видно, что он чувствует облегчение. И уже успел надеть на себя маску, снова стал веселым и обаятельным.

Ну и хорошо. Может быть, я сделал и не очень хорошее дело, протянув руку Капоне, но я уже давно перестал размышлять о хорошем и плохом. Бандит и есть бандит, а его участие мне будет выгодно.

Ну и пусть я и гангстер, но теперь у меня есть высокая цель. Не знаю, получится или нет, но помощь Капоне мне определенно пригодится. И мне однозначно выгодно, чтобы он не сошел с ума в тюрьме, а встал рядом со мной, когда я попытаюсь предотвратить Вторую Мировую.

Хотя команда для спасения мира у меня получается своеобразная, это уж точно.

Второй день мы ехали в поезде. Естественно, поездов с прямым назначением до такой дыры, как Вегас, не было, поэтому мы поехали в Лос-Анджелес. Просто сойдем раньше, в Вегасе.

А ехать туда почти неделю… Через Канзас, Колорадо, Юту, а потом через пустыню. С постоянными остановками, естественно, ну а как иначе. Так что времени у меня было много, а заниматься блаженным ничегонеделанием я не собирался.

У меня был план. Я собирался представить студии сценарий, который в век зарождающихся ужасов должен был однозначно принести миллионы. Люди пойдут, точно пойдут, а я еще и собираюсь частично профинансировать этот фильм, если меня включат в продюсеры с определенной долей. Я думаю, при вложенных двухстах тысячах он принесет мне не меньше шести-восьми сотен. И это будут хорошие деньги, честный бизнес.

Да и мне не терпелось еще как-то применить знания из будущего, не в том плане, чтобы предсказать крах, а в том, чтобы ввести в этот мир что-то новое. Я вот попробовал со смешанными боевыми искусствами, и получилось совсем неплохо — Капоне водил меня в зал, который устроил в Чикаго для боев по типу моего. Похуже, конечно, дрались, чем наши, потому что мы выкупали буквально всех начинающих звезд, кто еще был готов сменить стиль, а там были в основном никому не известные парни. Но все равно было приятно посмотреть.

И я собирался переписывать Ван Хельсинга. Да, в будущем этот фильм провалился, но если сделать его сейчас, и вместо боевика превратить в ужас, то неискушенный зритель пойдет.

В общем-то план был прост: взять хорошо известный материал, убрать из него то, что тянет его вниз, добавить то, чего не хватает. Оборотней, например, я собирался оставить, как и чудовище Франкенштейна, которое впрочем называть так не собирался.

А еще ситуация ведь такая, что надо убрать прямую связь с романом Стокера. Авторские права — дело такое, а он умер не так давно, чтобы его произведения перешли в общественное достояние. И мне определенно не нужны были проблемы с его наследниками, я не собирался платить ему долю.

Но Дракулу оставлю, но вместо импозантного мужчины сделаю его другим. Во-первых, не просто злодеем, я пропишу ему предысторию. А ее возьму из реальной жизни — боролся с турками, продал душу дьяволу за могущество.

Потом нужен был архетип охотника на нечисть. И тут все совсем просто — профессор тут не нужен, а необходим кто-то вроде Карателя из комиксов Марвел. Человек, пусть он будет ветераном первой мировой даже, но он потерял семью — жену, ребенка, и с тех пор занимался тем, что находил и уничтожал нечисть везде, где только мог ее встретить. Не из-за науки, а по причине личной войны, которая перестала быть рациональной, но остановить он ее уже не мог.

Так будет лучше, люди станут сочувствовать этому человеку, даже когда он будет делать неоднозначные вещи.

Опытов написания сценариев у меня не было, поэтому я писал в виде прозы — потом обработают, если им будет надо. Да и в целом ее можно будет издать в качестве новеллы, как сопутствующий продукт. Почему бы и нет.

И удивительно, но текст полился сам собой. Единственная проблема в том, что писать было неудобно, если бы я печатал, то все было бы гораздо проще. И даже печатные машинки уже были, но только вот притащить одну такую в вагон было бы совсем странно. Потом можно будет отдать в перепечатку, и какая-нибудь машинистка перенесет мои каракули в печатную форму за один день и за вполне скромную плату.

Багси что-то читал, судя по обложке, детектив. И периодически хмыкал — ему происходящее там, наверное, казалось забавным. Может, сравнивал со своей жизнью, может еще что-нибудь. Но он меня не отвлекал разговорами, и это хорошо.

Святой престол я решил тоже убрать, и в целом перенес дело в Америку — это сработает лучше на американскую же аудиторию. Пусть граф, спасаясь от преследования, перебрался в Америку, и уже там делает свои плохие дела. Купил землю, построил себе особняк — замок нынешние технологии не потянут.

Как-то так само собой получилось, что дальше у меня пошла уже своя история, только с общей линией — Дракула хотел оживить своих детей, которые у него были от нескольких невест. Но не получалось, и ему нужен был источник жизненной силы.

Естественно, добавил любовную линию. В это время однозначно должны быть любовные линии. И арбалет со стрелами, окропленными святой водой, оставил — хорошая визитная карточка на случай, если потом когда-нибудь решат снять сиквел. А вместо черепа на груди, дал главному герою огромный серебряный крест, как у православных священников. Заточенный с одной стороны, благодаря чему он сможет убить им одну из невест Дракулы.

В общем, получалось интересно, но к вечеру я успел дописать не так уж и много. А когда за окном стемнело, отложил тетрадь. Багси посмотрел на меня — он был в курсе, что я пишу сценарий, и спросил:

— Дашь почитать?

— Не готово пока, — я покачал головой. Не знаю почему, но мне вообще не хотелось, чтобы читали мое не готовое… Произведение, пожалуй, да. — Закончу — обязательно, но пока не надо.

— Ладно, тогда пошли в вагон-ресторан, — сказал он. — Есть хочется.

Мы пошли. Миновали пару вагонов и оказались в вагоне-ресторане, достаточно роскошном, чтобы сравниться с каким-нибудь нью-йоркским неплохим заведением. Разве что оркестра тут не было. Но мне, пожалуй, нравилось время, в которое я попал, именно благодаря возможности посещать роскошные рестораны. И наслаждаться сервисом, который тут был на уровне.

Нашли свободный столик и уселись за него. Я заказал сэндвичей, мы уже пробовали их, и они были достаточно вкусными, почти как в «Линди». Алкоголя, естественно, не подавали, так что пришлось довольствоваться кока-колой. Впрочем, Багси был доволен, он любил сладкую газировку, а я тоже ничего против нее не имел.

Народу было немного — все-таки цены, а денег почти ни у кого нет. Большинство предпочитали либо брать еду с собой, либо закупаться во время остановок. Несколько пар, компания мужчин в деловых костюмах, которые ехали по делам, одинокий пожилой человек с газетой. И еще двое за соседним столиком, один из которых показался мне знакомым. Я не понял, кто это, но одеты они были в костюмы и негромко разговаривали.

А потом я услышал:

— В Нью-Йорк все равно придется вернуться. Если мне где-то и начинать свои дела, то именно там…

Я поднял голову и посмотрел через спину Багси на человека. На нас они не обращали внимания, потому что мы мимо не прошли, сели позади. А потом я узнал.

Томас Дьюи собственной персоной. Тот самый амбициозный молодой адвокат, который в скором превратится в не менее амбициозного прокурора. А в конечном итоге попытается засадить меня. В реальной истории у него это получилось, но я, оказавшись в теле Лучано, предпринял все возможные предосторожности, чтобы этого не случилось. И собирался развиваться дальше в этом направлении. В тюрьму мне не хотелось — это точно.

Он уехал из Нью-Йорка, когда частный детектив, которого мы подрядили за ним следить, спалился. Понял, что кто-то хочет до него добраться, пусть пока и не понимал, кто именно. Я посмотрел на него внимательнее — все-таки впервые в жизни я видел своего будущего заклятого врага лично.

Молодой, скуластый, с острым подбородком, забавными торчащими ушами и усиками — не щеточкой, как у Гитлера, а с полноценными. Волосы уложены, с пробором еще, и этот пробор очень сильно выделялся в его внешности.

— Чар… — начал, было Багси, но я жестом показал ему, чтобы он замолчал. Мне надо было послушать, о чем он будет говорить. Он кивнул, замолчал и уставился в окно, возле которого мы сидели.

Я потянулся, аккуратно взял газету со стола и развернул перед собой, скрывшись за ней. Чтобы меня точно никто не увидел.

— Жаль, конечно, что с Маранцано так получилось, — продолжил Дьюи с досадой в голосе. — Это было бы громкое дело, тогда у меня точно выгорело бы с губернаторским постом. Босс всех боссов, сицилийская мафия, все дела. Газеты смаковали бы это месяцами.

— Его убрали, — сказал второй. Он был постарше, говорил тихо совсем, приходилось напрячься, чтобы расслышать. Наверное, адвокат какой-нибудь тоже, юрист.

— Убрали, — повторил Дьюи. — Это само по себе показательно. Значит, внутри у них что-то сдвинулось, кто-то другой взял власть. Но попомни мое слово — это структура. Настоящая организованная структура, а не просто разрозненные банды. Убедить бы в этом Гувера, чтобы он взялся за них уже всерьез.

— Я бы посоветовал тебе начать с кого-нибудь поменьше. Но с достаточно громкого, чтобы это заинтересовало газетчиков. Ты слишком высоко целишься.

— Был Шульц, — Дьюи отпил из стакана что-то прозрачное, наверное, минеральную воду. — У него все было напоказ, все видно. А он еще и считал себя благотворителем. Но тоже сошел со сцены, причем неожиданно тихо. Его кто-то убрал, причем, мне кажется, что в этом тоже замешаны итальянцы. Тела так и не нашли, но он мертв — это точно. Особенно с учетом того, что потом творилось в Гарлеме.

Я посмотрел в окно. Поезд шел через ночную степь, мимо мелькали редкие огни ферм.

— Не думаешь, что это могли быть негры?

— Черномазые? Сами по себе? Да ты хоть сам-то веришь в то, что говоришь?

— Не очень. Да, Шульц был бы хорошей целью. Но сейчас никого вроде на виду. Что планируешь делать?

— Есть один вариант, — Дьюи хмыкнул, снова отпил воды, после чего сказал. — Лучано. Я уверен, что в смертях Маранцано и Шульца замешан именно он. А еще мои люди в полиции шепнули мне о том, что стали следить за ним.

— И как? — спросил второй. — У него ведь все легально, чистый фасад. Он нарастил импорт так, как будто собирается им серьезно заняться. А теперь еще и отель купил в Гаване.

— Ну, он же где-то взял деньги на то, чтобы купить этот отель. — Дьюи улыбнулся. — Поверь мне, если покопаться… Маранцано ведь тоже держал фасад. Антиквар, благородный человек, торговля недвижимостью. Но на него у нас все равно многое было. Лучано в последнее время слишком часто попадался на местах преступлений. А уж когда его объявили мертвым… Да, якобы по ошибке, но он явно хотел именно этого, и сам приказал это своим дружкам в полиции.

— А они у него там есть.

— Полицейская система в Нью-Йорке гнилая насквозь, — Дьюи явно поморщился. — Они периодически накрывают какого-нибудь мелкого бутлегера, но до сути даже докопаться не пытаются. Поэтому я и собираюсь идти в прокуратуру.

— Но доказать что-то про Лучано все равно будет сложно.

— Ты знаешь, — ответил Дьюи. — Все сложное становится простым, если правильно подойти. Аль Капоне тоже делал страшные вещи, все ведь прекрасно понимают, что в той бойне в День святого Валентина замешан он. Доказать не получилось. А прижмут его в конечном итоге за банальные налоги, которые он не платил. Представляешь?

— Никаких убийств, никаких ограблений, и никто его не сдал из своих, — подтвердил второй. — Банальные бухгалтерские книги.

— Вот именно, — сказал Дьюи. — Каждый человек где-то оставляет след. Вопрос только в том, где именно.

— И какой след по-твоему оставил Лучано?

Дьюи помолчал немного, допил воду, после чего покачал головой, признавая очевидное:

— Пока не знаю. Но узнаю. Для этого мне и нужно вернуться в Нью-Йорк. Но я его закрою, можешь быть уверен. И докажу, что эта структура есть. Тогда губернаторский пост у меня в кармане, а дальше… Я Нью-Йорк от них вычищу.

— Ну и когда планируешь вернуться?

— Не знаю. Может быть, осенью, может чуть раньше. Нужно закончить В Лос-Анджелесе кое-что, встретиться с несколькими людьми. И выстроить правильные связи. Мне нужен Рузвельт. Он будет баллотироваться на губернаторство — это практически решено, и он победит. Если налажу отношения с ним, у меня будет поддержка сверху.

Советник что-то ответил вполголоса, но я не разобрал. Дьюи рассмеялся, а потом сказал:

— Политика — это всего лишь инструмент. Моя цель — это закон.

Они поднялись, расплатились и вышли. Только после этого я опустил газету, свернул ее, осознав, что так и не прочитал ни строчки. Еду нам уже принесли, и Багси даже свою почти съел. Я посмотрел на свой стакан с кока-колой, взял, сделал глоток.

Итак. Томас Дьюи ездил куда-то, а теперь, очевидно, возвращается в Лос-Анджелес. А осенью собирается отправиться в Нью-Йорк. Он собирается открыть на меня охоту. И собирается связать свое будущее с Рузвельтом, что само по себе неудобное совпадение, учитывая то, что я сам преследовал примерно такие же планы на губернатора Нью-Йорка.

Это забавно, что в поезде едут двое людей, каждый из которых собирается влиять на одного политика, только с разных сторон. Но один из них пока не знает о другом.

Убить его прямо здесь было бы легко. Возможность точно есть. Поезд, ночь, несколько дней пути через малонаселенные штаты. Проблема только в том, что убив его здесь, мы точно устроим «Убийство в Восточном Экспрессе». Поезд остановят, будет полиция, начнут шариться. Наверняка обратят внимание и на нас.

Нет. Надо будет сделать это в городе, там будет проще. Ардиццоне поможет, это без вариантов, он связывает со мной свое будущее.

— Бен, — тихо сказал я.

— Угу, — ответил он, жуя сэндвич — естественно Багси проголодался.

— Тот, что моложе. Ты запомнил его лицо?

— Запомнил, — кивнул он.

— Это Томас Дьюи. Сейчас — адвокат. В ближайшее время станет прокурором в Нью-Йорке и откроет на нас охоту.

— Я слышал, — сказал он. — Может быть его…

Я подумал немного. Едем через глухие места, можно прирезать его и выкинуть наружу. Пока это вскроется, мы будем уже далеко. Так это вариант.

— Проследишь за ним, — решил я. — Посмотришь. Иди сейчас, пока не ушли.

Он поднялся, и пошел следом, взяв газету, чтобы прикрыться ей.

Я принялся за еду, проглотил все, не чувствуя вкуса, запил газировкой, которая показалась мне удивительно водянистой. Вот такие вот дела, наткнулся, мать его. Судьба, получается, свела, иначе и не скажешь. Впрочем, это вовремя, потому что теперь я знаю о его планах, а он о моих нет.

Когда я закончил, то кивнул своим мыслям, потом поднялся и двинулся обратно в вагон. Вошел в свое купе, проверил, на месте ли деньги. На месте, никто их не тронул, тем более, что я спрятал. А воровать у нас никто не станет.

И принялся ждать.

Бенни, к моему удивлению, пришел слишком быстро, причем вид у него явно был смущенный.

— Он там не один, — сказал он. — Там куча народа с ним, и я узнал одного. Видел в газетах — окружной прокурор Лос-Анджелеса. И куча народа еще, все в костюмах и… Ты знаешь, Чарли, я много встречался с федералами…

— Я понял, — кивнул я. — Значит, ждем, пока он не останется один.

— Один… — кивнул он. — Их человек шесть. Если пойдем вдвоем, то справимся, они же не ждут ничего. Потом, правда, уходить придется быстро.

— Нет, — я покачал головой. — Мы сделаем это в городе. Ты со мной в Вегасе с поезда не сойдешь, поедешь дальше, в Лос-Анджелес. Представишься людям Ардиццоне, все равно о тебе все знают. И потом должен будешь наладить за ним слежку. Все его маршруты, планы и все остальное. Ты понял?

Да, лучше посмотреть, что он там задумал. А потом уже убить его в городе, когда он расслабится.

— Понял.

— Не убивать его, пока я не приеду. Только смотреть.

Багси помолчал секунду, после чего повторил за мной:

— Только смотреть.

— Я серьезно, Бен, — я нахмурился.

Жажда крови, которая иногда просыпалась в Багси, доставляла немало проблем. Но Дьюи надо будет сделать чисто, представив это несчастным случаем. Иначе у нас однозначно возникнут проблемы в будущем.

— А почему просто не…

— Потому что нет, — сказал я. — Это известный человек, со связями, ты же сам это понял. Мы не убьем его, пока не будем уверены, что сделаем все чисто. Ты понял?

— Да понял, понял я…

— Тебя не узнали?

— Да вроде нет, — он пожал плечами. — Никто не отреагировал.

— Хорошо.

Бенни принялся раздеваться, а потом завалился на свою полку. Я же включил настольную лампу и принялся читать последние строки, которые написал. «Охотник этот шел по следу, не зная, что враг, в свою очередь, уже движется за ним.»

Вот так вот. Почти так же, как в жизни. Остается надеяться, что все выгорит, и я уберу самую главную угрозу после Маранцано и Массерии.

Я усмехнулся своим мыслям, взял карандаш и продолжил писать. Да, охотника ждет неприятная встреча в конце, но он выживет и выберется.

А вот Дьюи — нет. Я обязательно позабочусь об этом. Хорошо хоть, что мы знаем конечную точку его маршрута, а Багси за ним проследить будет достаточно просто. Он умеет, и за это я его ценю.

Поезд остановился в Лас-Вегасе в половине третьего дня, и первым, что я увидел, выбравшись на перрон, оказалась пустыня. Не живописная пустыня из книжек с красными скалами и закатами, а просто пыльная плоскость с редкими кустами, которые выглядели так, будто давно сдались и просто ждут, когда их окончательно добьет жара.

Понятное дело, что это не так. Суккуленты, так они, кажется, называются, могут годами жить без воды. Ну либо у них корни так глубоко уходят, что вполне могут добираться до подземных вод. А под землей вода тут есть. Да и дожди в Мохаве на самом деле бывают, не только пыльные бури.

Взяв чемодан с деньгами, предназначенными на выкуп местных земель, и второй, со своими вещами, я двинулся по улице. Еще один чемодан, где были деньги для студии, забрал Багси, который уехал дальше с поездом. Я знал, что он не потратит из них ни цента — понимает, зачем они нужны.

Я двинулся через железнодорожный узел с несколькими магазинами и одной гостиницей, обратил внимание на термометр, висевший на стене вокзала рядом с большими часами. Термометр показывал сто пять градусов по Фаренгейту. И это в тени.

Я прикинул примерно в уме — получалось чуть больше сорока по Цельсию. Жарко, очень жарко, мать его.

Прошел через несколько улиц, встречая редких людей, в большинстве своем одетых легко, а еще у каждого была шляпа. Я сам тоже снял пиджак, убрав его в чемодан, остался в одной белой рубашке, но несмотря на это, на спине практически мгновенно выступил пот.

Городок оказался маленьким. Несколько улиц, одноэтажные здания из дерева и кирпича, и вездесущая пыль, которая поднималась от каждой проехавшей мимо повозки и машины. Да даже у меня из-под ног она летела во все стороны, оставляя за спиной облачка.

Да. Это не Куба, не Нью-Йорк, и не Атлантик-сити, в которых я успел побывать в своей новой жизни. Особенно не Нью-Йорк — там ощущаются шум, движение. Возникает ощущение, что город живет, и эта жизнь не останавливается ни на секунду.

Здесь же совсем иначе, на улице стояла тишина, прерываемая только ветром, который гнал пыль вдоль единственной приличной улицы. Сколько тут населения? Около пяти тысяч человек.

А ведь уже через тридцать лет здесь вырастет огромный город. Электричество от дамбы и казино вызовут взрывной рост. Я бывал в Вегасе в прошлой жизни и даже играл в казино. Ну как играл — выделил себе полсотни баксов на игру, причем не к рулетке пошел, а именно к знаменитым автоматам. Выиграл девяносто в конечном итоге и остановился. Дело было не в деньгах, их у меня и так хватало, дело было именно в том, чтобы прочувствовать атмосферу.

Возле входа в ближайший салун стояло несколько человек. Я подумал было заглянуть, окунуться в атмосферу дикого запада, которая тут отчетливо ощущалась. Потом решил, что заходить туда с сотней тысяч в чемодане глупо. Надо было идти в гостиницу, отдохнуть до завтра, а там у меня назначена встреча с местным адвокатом, который должен будет помочь мне скупить столько земли, сколько получится.

Гостиница нашлась быстро, называлась она «Отель Невада». Здание было старым, но достаточно солидным. Так что я спокойно вошел туда и двинулся к портье. Подошел, остановился.

На меня посмотрел немолодой мужчина, одетый по ковбойской моде. Рядом с ним на стойке лежала широкополая кожаная шляпа. Он посмотрел на меня и сказал:

— Howdy.

— Приветствую, — поздоровался я. Мой нью-йоркский акцент с примесью итальянского звучал здесь слишком чужеродно. Думаю, какой-нибудь ирландец вписался бы гораздо лучше. — Мне нужен номер люкс.

— У нас нет люксов, — ответил тот. — Все номера одинаковые. Два доллара за ночь, завтраки включены.

— Я возьму три ночи, — сказал я. Билеты у меня уже куплены, а за завтра и послезавтра мне нужно сделать как можно больше.

— Шесть долларов, — ответил он и положил на стойку большую амбарную книгу, в которой записывались постояльцы. — И десять долларов залога, возвращается при выезде. Распишитесь, пожалуйста.

Я записал — «Чарльз Лучано», потом подпись. Потом расплатился, отдал шестнадцать долларов. Мне выдали ключи с биркой.

— Номер на втором этаже, — сказал он.

— Спасибо.

Я снова взял чемоданы и пошел наверх. Нашел нужный номер, открыл дверь, вошел. Комната оказалась чистой, но маленькой. Когда я включил свет, под потолком закрутился вентилятор, который, впрочем, особой прохлады не приносил, гоняя горячий воздух по кругу. Из окна был вид на пустырь и на горы вдали.

Спрятав чемодан под кровать, я разложил пожитки, из тех, что мне пригодятся, сел в кресло. Достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Пройтись, что ли? Хотя нет, там такая жара, что лишний раз не хочется. Да и не на что тут смотреть.

Через тридцать лет, а благодаря мне гораздо раньше, тут будет на что смотреть. Будут казино, отели, неоновые вывески, сюда станут приезжать миллионы туристов в год.

В общем, я плюнул в конечном итоге и взялся дописывать сценарий Ван Хельсинга. Там оставалось совсем немного, последние сцены, где главный герой убивает Дракулу, сам будучи в образе оборотня, а потом нападает на Анну, но она в последний момент успевает вколоть ему противоядие.

Скоро закончил. Потом принялся перечитывать первую рукопись, которая вышла из-под моего пера, и покивал — неплохо получилось, совсем неплохо. Правда, зачеркнуто и пометок на полях достаточно много, но я ведь все равно отдам это в перепечатку, прежде чем пойти на студию.

Потом поужинал в ресторанчике при гостинице, там подавали стейки с фасолью и картошкой. Быстро прикончил свою порцию, завалился спать.

Ночью замерз, пришлось даже одеялом накрыться, а я-то сперва удивился, зачем оно здесь вообще нужно. Но перепады температуры — дело такое, так что пришлось.

С утра умылся, надел свежую рубашку и отправился завтракать. Маисовая каша — не самая вкусная вещь, но полезная и питательная. А потом отправился в офис местного адвоката, которого нашел Лански через своих людей, для чего ему пришлось напрячь связи аж в Солт-Лейк-Сити. Но мормонами они не были.

Харрис оказался невысоким, сухощавым мужчиной возрастом около сорока. Он занимался в большинстве своем земельными сделками, и с первого взгляда производил впечатление человека практичного.

Они с секретаршей находились в одном помещении, которое больше напоминало офис шерифа из вестернов, разве что тут не было камер. Харрис сделал жест секретарше, после чего протянул мне руку и сел за свой стол.

— Мистер Лучано, — сказал он. — Мои знакомые сообщили, что вас интересует земля.

— Интересует, — подтвердил я. — Несколько участков, разных.

— А что именно вас интересует?

— Места, где есть вода, — сказал я. — И там, где ее нет, но есть дорога.

Он посмотрел на меня как-то странно. По-моему, он вообще не понимал, зачем я приехал сюда скупать пустыню. Но ничего, уже через год они все поймут.

— Земля с водой в этих краях стоит дороже, — сказал он. — Но сейчас у многих фермеров проблемы, банки требуют вернуть кредиты. Люди продают за треть цены, лишь бы расплатиться с долгами.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и приехал сейчас. А еще мне нужна земля возле города.

— А там что? — спросил он. — Это же пустыри просто. Что вы собираетесь тут строить?

— Много и очень много, — я улыбнулся. — Буду строить гостиницы, заправки. А в городе еще кое-что, но вы узнаете об этом позже. Думаю, там и для вас найдется работа.

— Вот как? — он усмехнулся. — Я планировал перебраться отсюда через год-другой, потому что город окончательно загнется.

— И вы сделаете самую большую ошибку в своей жизни, — сказал я.

— Ну, это мы посмотрим, — он пожал плечами.

Секретарша принесла кофе и отошла в сторону. Я сделал глоток горячего напитка, и на удивление мне стало легче — жара перестала восприниматься так остро.

— Сколько вы готовы потратить? — спросил он.

— Сто пятьдесят тысяч, — сказал я.

Он поперхнулся кофе и закашлялся. Потом посмотрел на меня и спросил:

— Сто пятьдесят тысяч?

— Да, — кивнул я. — Пять тысяч вы получите в качестве комиссии за помощь. На все остальное я планирую купить землю. И да, еще отдельно — я бы хотел съездить в Гудспрингс и приобрести там бизнес.

— Это же практически город-призрак.

— Это сейчас, — сказал я. — Потом все поменяется.

Пройдет сто лет, и туда каждый год начнут валить фанаты «Фоллаута». И будут с удовольствием тратить деньги. Так что мои потомки, если они, конечно, останутся, заработают на этом очень много.

Ну либо я зря потрачу деньги, это тоже вариант. Но почему бы и нет, если я могу себе это позволить?

— Озвучите примерные цены?

— Если брать удаленные пустыри, то выйдет около пяти долларов за акр. Вдоль дорог — около тридцати. Ближние пригороды… Долларов за сто акр сторговать будет можно. Ну а если хотите взять что-то в черте города, то за городской лот — это около одной десятой акра, потребуют тысячи полторы. В общем-то это много, мистер Лучано. Очень много.

— Хорошо, меня это устраивает, — кивнул я.

— Деньги у вас с собой или будете платить чеком?

— С собой, наличные.

— Тогда поехали прямо сейчас, — он поднялся, откладывая кружку с недопитым кофе. — У меня есть машина, и лучше выкупить землю вдалеке от города, пока не началась жара. Городскими лотами займемся уже завтра, ехать не придется.

Я кофе тоже не допил, но все равно взбодрился. Мы сели в машину и отправились по пыльной дороге на юг. Проехали через несколько городков, и я купил первый участок у фермера по имени Клетус. При первом взгляде на его хозяйство было понятно, что последние несколько лет дела идут не очень хорошо.

Но у него была вода. Через участок проходил небольшой ручей. Я убедился, что вода тут есть круглый год — шла она из подземного источника, и даже в жару не пересыхала. Сейчас же не пересохла.

Его мы выкупили за полторы тысячи долларов, а еще я дал ему дополнительно триста на то, чтобы он мог покрыть долг перед банком. И сразу же выписали договор аренды — застраивать тут я пока ничего не собирался, так что пусть продолжает вести дела.

Второй участок был дальше от города, и там была подземная скважина. Хозяин ранчо умер полгода назад, и участок продавал его сын, он согласился на восемьсот долларов. Я даже предложил ему поторговаться, но он сказал, что ему плевать на цену, и он хочет как можно скорее уехать в Лос-Анджелес или хотя бы в Рино. Я так понял, земля у него была больше проблемой, чем ценностью.

Так прошла вся первая половина дня. Мы начали вдалеке от города, а потом ехали все ближе и ближе. Деньги утекали из чемодана, но их место занимали документы с правами собственности на землю, заверенные Харрисом, как юристом.

К обеду у меня было уже три тысячи акров земли, большей частью с водой или по крайней мере около дороги. Я собирался купить еще две, и на этом закончить. Хотя глядя на все это, у меня возникало странное ощущение, как будто я сливаю деньги на бесплодную пустыню. Если бы я лично не видел в будущем, что тут будет потом, то вряд ли решился бы на это. Но я видел.

Потом я предложил поехать в Гудспрингс, чтобы пообедать, переждать самое жаркое время, а потом продолжить.

Дорога до Гудспрингса заняла около часа, и ехал Харрис совсем медленно — она была грунтовой, с ямами, трясло безбожно. И он, похоже, боялся убить подвеску, и так дубовую.

Гудспрингс встретил нас тишиной. Тут было несколько деревянных зданий вдоль единственной улицы. Я знал его историю — тут была горнодобывающая компания, которая построила этот городок. Потом компания ушла, и он стал медленно умирать.

Ощущение возникло странное. В игру-то я играл, и салун этот видел, как и магазин по соседству. Назывался он, правда, иначе, но выглядел так же — деревянный, с широкой верандой, с вывеской, которая была когда-то яркой, а теперь выцвела до неразличимости. Но построен был основательно.

На стуле на веранде дремал черный старик в соломенной шляпе. Это напомнило мне кое-что, и даже вызвало улыбку. Но я прошел мимо, чтобы не потревожить его сон. Хотя разбудить и спросить, есть ли у него динамит, мне очень захотелось.

Внутри же было прохладнее, чем снаружи — толстые деревянные стены держали температуру, вентиляторы под потолком крутились. За стойкой стоял мужчина лет пятидесяти, широкоплечий, с короткой седой бородой. Посетителей оказалось неожиданно много. Как будто все в городе, кто мог себе это позволить, отправились сюда.

— Что будете? — спросил он.

— Пиво есть? — спросил я.

Вопрос был прямой, но неудобный — пиво было запрещено везде, сухой закон. Но он спокойно ответил:

— Пиво есть.

— А что-нибудь поесть?

— Жареная курица и фасоль.

— Будем все. И мне хотелось бы поговорить с хозяином.

— Я — хозяин, — сказал он, а потом протянул мне руку через стойку. — Карл Вассерберг.

— Чарльз Лучано, — представился я в ответ. — Тогда мы сперва поедим, а потом поговорим.

Мы сели за стол. Прошло минут пять, а нам уже принесли жареную курицу и пиво, холодное — похоже, оно хранилось где-то в подвале. Это уже само по себе было чудом. Я сделал глоток и принялся за еду. Управились быстро, а я так вообще успел проголодаться, будто и не ел с утра.

Хозяин подождал немного, а потом подошел к нам и тоже сел.

— Я хочу купить это место, — сказал я.

Он посмотрел на меня с удивлением. Кому мог бы понадобиться салун в умирающем городке? Харрис посмотрел на меня с не меньшим удивлением, хотя я его предупреждал. Но он, похоже, не ожидал, что этим бизнесом будет просто старый салун.

— А я не уверен, что хочу его продавать, — ответил хозяин.

— Вы еще даже не выслушали условия, — я улыбнулся. — Я дам вам пять тысяч долларов. Вы останетесь управляющим, все будет работать так же, как сейчас. Я буду владельцем, а вы будете вести дело так же, как считаете нужным. Я оплачу ремонт и буду платить вам триста долларов в год сверху того, что вы и так заработаете.

Карл посмотрел на меня и спросил:

— И зачем вам это? Это место находится в самом центре гребаного ничего. Мы едва сводим концы с концами, и разбогатеть тут не получится.

— Я знаю, — кивнул я. — Но мне нравится это место. Поэтому я хочу его купить.

Вассерберг посмотрел на меня и спросил:

— Триста долларов в год? И все, что я заработаю…

— Все, что вы заработаете, будет вашим, — кивнул я. — И ремонт. Может, вам кровлю надо поменять или еще что-то.

— Кровлю надо, — он почесал бороду. — В восточном углу все рассохлось.

— Я дам денег прямо сейчас, — сказал я. — Почините.

Он подумал секунду, потом встал.

— Дайте подумать до завтра.

— Хорошо, — я улыбнулся. — Мы вернемся завтра и обсудим все еще раз.

Он поднялся и ушел, мы же продолжили пить пиво. Я внимательно рассмотрел зал. На деревянных стенах висели старые фотографии и охотничьи трофеи. Это хорошее место, неудивительно, что его добавили в игру.

А потом Карл без всякого предупреждения вернулся и поставил на стол небольшой кувшин и две рюмки.

— Это за счет заведения, — сказал он. — Угощаю.

— А что это? — поинтересовался я.

— Местное, — ответил он. — Сам делаю.

Я налил, понюхал. Пахло кукурузой и чем-то смолистым. Самогон, в общем. Потом отпил — крепкое, но не противное. И характер есть.

— Хорошо, — сказал я.

Карл кивнул без улыбки, хотя ему явно было приятно. И он сказал:

— Я продам. Пять тысяч, триста в год и ремонт.

— Договорились, — я протянул ему руку.

А Харрис сразу же принялся готовить договор — для этого его и взяли. Я достал деньги, отсчитал нужную сумму — шесть тысяч триста.

— Здесь пять за сам салун и землю, тысяча на ремонт и еще триста за первый год нашего сотрудничества. Вы согласны?

— Согласен, — кивнул Вассерберг. — Вы из Нью-Йорка, так?

— Из Нью-Йорка.

— Но итальянец, — заметил он. — Далеко забрались.

— Далеко, — кивнул я. — Покупаю землю.

— И много купили?

— Мистер Лучано купил уже три тысячи акров, — сказал Харрис, продолжая писать договор.

— Три тысячи? — Карл присвистнул. — И зачем вам столько?

— Верю, что это места станет другим, — я улыбнулся.

— Многие так говорили, — хмыкнул он. — Большинство уже разъехались.

— Я не уеду, — я покачал головой. — Точнее уехать-то уеду, но потом вернусь.

Он только пожал плечами. Скоро мы подписали все документы и ударили по рукам. И место, которое станет в будущем легендарным, стало моим.

А мы двинулись дальше. За остаток дня купили еще две тысячи акров и очень уставшие разошлись. Харрис домой, а я в отель.

А на следующий день это продолжилось, но теперь мы занялись участками ближе к городу.

Здесь было совсем иначе, по-другому. Вдали от Лас-Вегаса все было просто — приезжаешь на ранчо, смотришь на людей, которым нужны деньги, чтобы решить свои проблемы, договариваешься, подписываешь бумаги. Потом едешь дальше.

Тут все было сложнее. Земля ближе к городу стоила дороже, и люди держались за нее. Не потому что она могла прокормить, просто рассчитывали, что когда-нибудь она станет дороже. Они были правы, правда, не знали, насколько.

Первый разговор занял почти час. Хозяин участка близко к городу, у дороги — там идеально встал бы мотель — никак не мог решиться. Сперва говорил, что не продает вообще. Потом, что продаст, но только по своей цене, и зарядил в три раза выше разумной. Потом, что надо посоветоваться с женой. Жена пришла, посмотрела на меня, сказала что-то по-испански, и тот неожиданно передумал и согласился на первое предложение.

Что она ему сказала, я не понял и переспрашивать не стал.

Второй участок принадлежал сразу троим братьям, которые унаследовали его от отца и не знали, что с ним делать. Когда мы приехали, то быстро убедили их продать. Подписывали документ они втроем, торжественно как-то, хотя эта земля не приносила ничего, кроме споров.

Потом был участок на краю города, где я планировал строить что-то большое, скорее всего, подобие того самого «Фламинго». Хозяин жил в Рино, но вчера вечером Харрис связался с ним по телефону, и тот приехал специально. В белом костюме, молодой совсем, явно городской и обеспеченный человек, для которого эта земля была всего лишь малой частью его имущества. Ну он и в Рино казино построит, так что мы с ним еще конкурировать будем.

Харрис оказался молодцом, и заслужил свои деньги. Он умел не только составлять бумаги, но и договариваться. В общем, к середине дня у меня было еще шестьсот акров, но уже у самого города. И тут я осознал, что деньги почти кончились. Даже несмотря на то, что Харрис сбивал цену, и часть земли доставалась мне дешевле, чем те цены, которые он называл.

Пришлось лезть в неприкосновенный запас — еще десять тысяч долларов, которые я вез собой на всякий случай.

А дальше пошло с городской землей, там все прошло проще — они хотели деньги в бюджет. Я сделал ход конем, позвал чиновника в приличное кафе, угостил, дал ему тысячу долларов наличными и пообещал, что вышлю чек на еще столько же. Коррупция тут процветала, и цены на землю сразу же снизились вдвое. В мэрии все прошло совсем быстро — мы сразу подписывали бумаги.

К концу второго дня я остался с сотней долларов в кармане. Это было проблемой, и скорее всего мне придется что-то придумывать, просить Лански выслать мне денег телеграфом, почтовым переводом или еще как-то. Если на междугородний звонок хватит, конечно.

Зато саквояж оказался полностью набит документами на собственность. И я, пожалуй, стал самым крупным землевладельцем в этой части штата.

На третий день я выселился из гостиницы, получив обратно залог в десять долларов, которые неожиданно показались мне значительной суммой. Вот ведь какая штука получилась. Но ладно, разберусь.

Потом сел на поезд и отправился в Лос-Анджелес. А дальше меня ждала встреча с Ардиццоне и киношниками. И оставалось надеяться на то, что Багси никак не накосячил со слежкой за Дьюи.

Дьюи, как выяснилось, снимал меблированную комнату на Северной Мейн. В Даунтауне, Банкер-Хилл. И Багси проводил его до туда еще в первый день, поехав на такси. Это был классический район для приезжих, рабочих, мелких гангстеров и людей, которым пришлось задержаться в этом городе. Очевидно, что у него были проблемы с деньгами, раз уж он предпочел эти дома, где комнаты сдавали по три-пять долларов за неделю.

Убедившись, что он там именно живет, Багси решил, что проследить за ним успеет в любом случае. Тогда он поехал в отель «Билтмор», где снял роскошный номер. Это был настоящий дворец с огромным роскошным лобби, фресками, мрамором, хрустальными люстрами и бальными залами. У Багси были деньги, чтобы позволить себе самое лучшее, и он не собирался себе отказывать.

Там он оставил деньги. Потом съездил и представился людям Ардиццоне — член мафии не мог делать дела в чужом городе, не будучи представленным. И пусть Сигел не был членом Организации, но работал-то он на Лучано, так что это правило распространялось и на него. Полночи он провел в клубе, где много пил, а потом снял себе женщину.

Однако следующим же утром, выгнав ее, он отправился в Даунтаун и стал ждать, когда Дьюи покинет дом. Так и получилось: в восемь утра адвокат вышел, прошелся пешком до ближайшей остановки, а потом поехал на автобусе до Бэнкерс-билдинг, где провел несколько часов. Багси не стал заходить, его могли заметить, но, судя по лицу Дьюи, встреча прошла хорошо.

Потом Дьюи пообедал в ресторане на Спринг-стрит, потом снова встретился и поехал домой. Перед тем, как снова войти, поужинал в кафе через дорогу.

Это был обычный день человека, который пытался сделать карьеру. Он наводил связи и мосты, и Багси был уверен, что встречается он или с федералами, или с прокурорами, или с полицейским руководством. В общем, готовился к возвращению в Нью-Йорк — это Сигел отчетливо услышал в поезде.

Багси следил за ним весь день. Это была скучная работа, и Сигел никогда не любил такую, предпочитая передавать ее другим. Но Чарли сказал, что нужно следить, и он делал. А пока слежка шла, он думал о том, как сделает дело — очевидно, Лаки отправит его, потому что больше некого.

В общем-то все было не слишком сложно — Дьюи много ходил пешком, машины у него, похоже, не было. Иногда он передвигался по тихим улицам, и там вполне были подходящие моменты. Или можно было дождаться, когда он войдет в подъезд своего дома, и сделать дело уже там, потому что швейцара внутри не было. Багси проверил.

На второй день произошло то же самое, только в других локациях. А на третий он почему-то отправился в Чайнатаун. Багси двинулся следом пешком, держа дистанцию в полквартала.

Чайнатаун ему понравился, это словно был другой город внутри города. Узкие улочки, маленькие лавки, вывески на двух языках — английском и иероглифах каких-то. Там пахло рисом, имбирем и жареным луком. Единственное, что ему там не понравилось — это китаезы. Он не любил черных и китайцев, но не мог не признать, что в их кварталах была особенная собственная атмосфера.

Дьюи вошел в небольшой ресторан с деревянной дверью и красным фонарем над входом. Багси остановился около витрины лавки с фарфором напротив и закурил. Оставалось только ждать.

Прошло минут двадцать, потом тридцать. Дьюи сидел внутри с каким-то пожилым человеком в темном пиджаке, они разговаривали. Это было видно сквозь прозрачное стекло. Кстати, сделать дело в Чайнатауне было бы неплохо — для них все белые были на одно лицо, точно так же, как для белых китайцы на одно лицо. А еще они умеют молчать, и не очень любят полицию. По крайней мере такими были китайцы в Нью-Йорке, а тут они почему должны отличаться?

Скажут, что один белый господин убил другого белого господина, вот и все.

Он стоял и курил, и именно тогда услышал справа шаги. По звукам он понял, что человек идет прямо к нему. Он повернулся, делая вид, что просто осматривается.

В трех шагах от него стоял Паппалардо. Багси узнал его мгновенно, они не были хорошо знакомы, но ведь именно он руководил его поисками в Нью-Йорке. Паппалардо выглядел иначе, чем там — он похудел, загорел, да и одет был не в такой дорогой костюм. Но с первого взгляда было понятно, что это он.

Ну вот, старый знакомый здесь, в Лос-Анджелесе. И в глазах у Паппалардо была смесь страха и решимости. Как будто он давно ждал чего-то плохого и наконец-то дождался.

Багси подумал — а ведь этот кретин не поймет, что его прислали не за ним. Сигел один, в Чайнатауне, и он сразу же подумал об этом. На самом деле Багси с удовольствием съездил бы сюда, чтобы разобраться с Паппалардо, но Чарли не давал приказа.

А когда Стив увидел, что Багси смотрит на него, он без разговоров бросился вперед и ударил его правой в челюсть, вложив весь свой вес. Похоже, что он следил за собой, потому что удар получился мощным.

Багси отлетел к витрине. Фарфоровые тарелки за стеклом жалобно звякнули. Он чудом устоял на ногах, в основном благодаря стеклу, но тут же получил второй удар, по ребрам. Паппалардо навалился на него и принялся месить.

Багси смог заблокировать очередной, оттолкнул его, бросился вперед. Паппалардо не удержался на ногах, и они оба рухнули, а потом покатились, тузя друг друга. Кто-то в стороне кричал по-китайски, были слышны шаги разбегающихся людей.

Сигел на несколько секунд оказался сверху, ударил один раз, второй, но Стивен дрался яростно, потому что считал, что сражается за свою жизнь. Он сумел сбросить с себя Багси и тут же набросился сверху. Багси получил по лицу, ударился затылком о тротуар, тут же еще раз. Он вздернул вверх руку, схватил Паппалардо за шею, оттолкнул от себя и принялся душить. А потом резко согнул ногу, рванулся, и снова оказался сверху.

Через улицу хлопнула дверь. Багси поднял голову и увидел, как Дьюи выходит из ресторана и смотрит на них. На несколько секунд все остановилось, Паппалардо хрипел и пытался вырваться, но Сигел держал его крепко.

— Чертов Лучано послал тебя, — проговорил он. — У нас был уговор.

Дьюи был умным человеком, Багси понял это за последние пару дней, просто по его манере держаться. Сейчас он смотрел на двоих мужчин, валяющихся на тротуаре. А еще он услышал знакомое имя.

Дьюи явно услышал, потому что быстро развернулся и побежал. Со всех ног. Багси не мог пойти за ним — Паппалардо напал бы снова. Багси посмотрел вслед убегающему адвокату, а потом на Стивена. Он почувствовал, как в душе у него разгорается ярость.

— Ты, идиот! — заорал он. — Ты хоть знаешь, что сделал⁈

— Пусти, — прохрипел Паппалардо. — Я не при делах. Я ушел, сидел тихо. Лучано сказал, что меня не тронут.

— Так ты сам на меня напал, кретин.

— Потому что ты пришел убить меня, — Стив едва слышно просипел это.

Паппалардо попытался снова вырваться, но силы уже покидали его.

— Я пришел за другим человеком, придурок, — сказал Багси. — Ты сам влез.

Багси подумал несколько секунд. Дьюи ушел, и это проблема. Он услышал знакомое имя и явно теперь не вернется в свою комнату. Будет прятаться, а возможно, что попросту сбежит из города.

Проверить можно будет, но сперва надо решить проблему со Стивеном.

Лучано пообещал, что не будет трогать его. Но Багси считал, что Чарли сделал это зря. Живой Паппалардо знал слишком много, он знал о делах Семьи начиная с Массерии. И рано или поздно до него кто-нибудь добрался бы, хотя бы тот же самый Дьюи. Его нельзя было оставлять.

А еще он загнан в угол, и может сделать глупость.

Чарли, возможно, поступил бы иначе. Он вообще как-то по-другому относился к людям. Может быть, он бы привлек Стива к делам с Дьюи. Скажем, приказал бы ему убить адвоката в обмен на возможность вернуться в Нью-Йорк, к делам мафии. Но только вот Багси был не таким.

— Сам виноват, — проговорил Багси, вытащив из кармана нож.

Он дважды ударил Паппалардо в грудь, а удар у него был поставлен — он убивал уже кучу раз и отправил на тот свет, наверное, не меньше полусотни человек. Стив дернулся, захрипел, а потом вдруг обмяк и уставился в небо невидящими глазами.

Багси вытащил нож, вытер его об одежду Паппалардо, после чего убрал в карман. Поднялся, посмотрел на паренька лет десяти, который, в отличие от остальных, почему-то не убежал, а смотрел на него.

— Что смотришь? — спросил он. — Тоже хочешь?

— Xiānsheng, bú yào a! Wǒ shénme dōu bú huì gàosu biérén de! — проговорил вдруг тот, подняв руки. На его лице отразилось какое-то выражение, хотя Багси совершенно не умел читать эмоции на лицах узкоглазых.

— Так вали отсюда.

Багси поднялся, и пацан резко развернулся и припустил по улице. Сигел тоже пошел прочь, оставив позади труп. Он, наверное, долго пролежит, прежде чем вызовут полицию. Патрули в Чайнатауне ходят редко, а китаезы предпочитают решать проблемы сами, не вмешивая посторонних.

Покинув район, Багси поймал такси и назвал адрес дома в паре кварталов от того, где снимал жилье Дьюи. Потом он отправился туда, сел в кафе напротив и принялся ждать.

Но Дьюи не появился. Багси чувствовал, что он уже не вернется, наплевав на вещи — когда за тобой охотится мафия, лучше уж потерять малое, чем лишиться жизни, и умный адвокат прекрасно это понимал.

Так и вышло — Сигел сидел, пил кружку кофе за кружкой, но до самого вечера Дьюи не появился. Потом кафе закрылось, но Сигел не ушел — остался дежурить. Может быть, он решит прийти ночью, и с ним можно будет разобраться сразу и тут? К счастью пушка у него была.

Но нет, никого не было. После полуночи Сигел все-таки ушел, позвонил Ардиццоне и попросил у него помощи — проследить за домом. Описал Дьюи — у того все-таки были очень выдающиеся усы, и его ни с кем не перепутаешь.

А сам отправился в отель. Он был зол.

Чарли будет недоволен, ведь Дьюи ушел. Дьюи слышал имя Лучано — это еще хуже. А еще он видел лицо Багси, что совсем плохо, потому что Сигел периодически мелькал в газетах, и он мог его узнать.

Единственное, что хоть немного могло подсластить пилюлю — это то, что вопрос с Паппалардо закрыт. Это хорошо, даже очень, потому что мертвый Паппалардо однозначно лучше, чем живой.

Следующий день он провел в номере отеля — лучше было не высовываться, особенно после убийства, совершенного прямо на улице. Ардиццоне ему не позвонил, а это означало, что Дьюи не объявился.

А еще на следующий день Багси отправился встречать Чарли. Он знал, что тот устроит ему головомойку, но прятаться не собирался. Да и не убьет же он его в самом деле — они друзья. Так чего бояться?

Поезд пришел в Лос-Анджелес около полудня. Когда я вышел из вагона со своими чемоданами, меня встретил Багси и двое людей Ардиццоне. Эти парни явно были членами Организации, это становилось видно с первого взгляда, но отличались от всех встреченных мной ранее. Да, в строгих черных костюмах, но при этом лица у них были загорелыми. Лос-Анджелес же, а сейчас еще и лето, солнце палит нещадно.

Но после Вегаса здесь было даже приятно. Да уж, правильно говорили «попатрулируешь Мохаве — заскучаешь по ядерной зиме». А ведь через тридцать лет мир будет очень близок к ядерной катастрофе. И вполне возможно, что она все-таки случится, и будет эта самая ядерная зима. Но остается надеяться, что я смогу приложить усилия и избежать этого.

Багси сразу же двинулся мне навстречу и протянул руку.

— Чарли, — сказал он.

— Бен, — кивнул ему я.

Мы пожали руки. Я посмотрел на него — скула была налита синим, это явно след от удара. И костяшки кулаков разбиты, ссадинами покрыты. И когда он подраться успел? Но держался он при этом спокойно, даже спокойнее, чем обычно. Явно что-то случилось.

— Расскажешь в машине, — сказал я.

— Что, так заметно? — спросил он, слегка усмехнувшись, как-то совсем не весело.

— Заметно, что ты подрался, — ответил я. — Пошли.

Мы покинули вокзал и сели в простой Форд, только не синий, какие предпочитали у нас в Нью-Йорке, а в кремового цвета. Ну да, в темной машине здесь просто сваришься, причем очень быстро. Похоже, что местные мафиози предпочитают тачки более светлых цветов.

Один из людей Ардиццоне сел за руль, второй спереди. Мы с Багси разместились сзади.

— Дон Ардиццоне будет ждать вас в ресторане, — сказал один из них. — Но сперва в отель?

— Да, — кивнул я. Машина тут же мягко тронулась с места.

— Я остановился в «Билтморе», — сказал Багси. — Тебе тоже советую.

— Хорошо, — кивнул я, повернулся к Багси. — Расплатишься за меня? Верну, когда приедем в Нью-Йорк.

— Да, — согласился Бен без проблем. — А что, без денег остался?

— Ага, — подтвердил я. — Пришлось все потратить, зато купил много земли.

— Не понимаю, зачем тебе эта пустыня, но спорить не буду. Раз уж Мей решил не спорить, то и мне нечего, — проговорил Багси. Ему явно не хотелось переходить к теме о том, с кем он подрался. Значит, чувствует себя виноватым.

— Рассказывай, — сказал я. — Что случилось?

— Дьюи ушел, — проговорил он.

Я нахмурился. Вот так вот, мой самый страшный враг из будущего ушел. Тогда, когда я приказал следить за ним. Я не разозлился, но это как-то обидно даже, что ли. Потому что это был прекрасный шанс с ним разобраться.

А теперь… Теперь от него можно было ждать вообще чего угодно.

— Рассказывай, — повторил я.

— Два дня все шло нормально, Чарли, — проговорил он. — Я вычислил, где он живет, приезжал с утра и шел за ним. Он ездил по городу и встречался с разными людьми. На третий день поехал в Чайнатаун, я следом. Он зашел в ресторан, я встал напротив, ждал, когда он выйдет. Я думал уже разобраться с ним — знаю же, что ты этого хотел. А место было подходящее — две пули в голову, пистолет выбросить и…

— Но ты с ним подрался, — сказал я.

— Не с ним, — покачал головой Багси. — Я стоял и спокойно ждал. И тут появился Паппалардо.

— Чего? — я не поверил своим ушам. Стив? Я знал, что он где-то на Западном побережье, но что он тут делал-то. — Откуда?

— Да я не знаю, Чарли, — пожал плечами Бен. — Он просто шел по улице. Увидел меня и сразу решил, что я приехал, чтобы убить его. Напал на меня, сам видишь, синяк вот. Дрался не на жизнь, а на смерть, блин.

— А ты?

— Я завалил его на землю и держал. Но пока мы возились, Дьюи вышел из ресторана. Паппалардо крикнул, что это ты прислал меня его убить, Дьюи услышал. Развернулся и побежал прочь. И скрылся. Я не мог за ним погнаться — держал Паппалардо.

— Ты его убил? — спросил я.

— Убил, — кивнул Бен. Это как раз никаких особых эмоций у него не вызывало, он привык уже убивать, и ему это явно нравилось. А вот насчет того, что Дьюи ушел, он явно был раздосадован.

— И что дальше? — спросил я.

— Я пошел к дому Дьюи и стал ждать. Торчал там до ночи. Потом попросил людей Ардиццоне понаблюдать, но он так и не вернулся. Похоже, что бросил все вещи и уехал.

Я посмотрел в окно, за которым проплывал Лос-Анджелес — широкие улицы, пальмы, одноэтажные дома с садиками. На Нью-Йорк не похоже. Наверное, я больше предпочел бы попасть сюда, только в девяностые. И не в преступника, а в полицейского.

Ну а что? Ловил бы братву, которая переехала сюда после развала Союза. Я же и сам из бывших братков, так что все схемы их знаю, никаких проблем у меня это не вызвало бы.

Но ладно, попал, куда попал. В голове у меня крутились мысли.

Первая — Багси, в общем-то, не виноват. Кто ж знал, что там появится Паппалардо, да еще и сразу нападет? И то, что Бен убил его — это тоже хорошо, потому что живой Стив со своими знаниями был проблемой, которая рано или поздно дала бы о себе знать. А вот то, что он засветился перед Дьюи — это плохо.

Но это не его ошибка, это случайное стечение обстоятельств, предусмотреть это было невозможно.

Не знаю почему, но я почувствовал облегчение. Стив мертв, и это снимает с моих плеч груз, который давил уже несколько месяцев. Рано или поздно он вернулся бы и попытался отомстить мне за Массерию. Хоть сейчас, хоть через несколько лет.

— Ладно, хорошо, — сказал я.

— Хорошо? — посмотрел на меня Багси. — В смысле хорошо?

Он явно ждал, что я сейчас буду кричать на него, ругаться. Но, кстати, я вообще почти не ругался последние несколько месяцев, не матерился. О том, чтобы ввести в Семью такое правило, разговора не было, естественно. Это глупость, ведь мафиози — те еще матершинники. Но как по мне, если ты не можешь обойтись в своей речи без мата, то ты ленив или просто тупой.

Впрочем, иногда прорывало, но тогда я ругался на русском. Он подходил под это гораздо лучше, чем английский.

— То, что Паппалардо отправился на тот свет — это хорошо, — сказал я. — То, что Дьюи ушел — плохо.

— Но он слышал твое имя.

— Да, — мне оставалось только махнуть рукой. — Дьюи и до этого слышал мое имя, ты же слышал, что он говорил в поезде. Теперь он увидел, как в Чайнатауне двое мужчин дрались, и один из них кричал что-то про Лучано.

— Он видел мое лицо.

— Твое лицо он видел раньше, Бен, и это проблема, — сказал я. — Так что тебе надо срочно уезжать. Из страны. Поедешь на Кубу на пару недель, заодно посмотришь, как переоборудовали «Лакис». Так что готовься, отправишься сегодня же.

— Эх, — он выдохнул. — А я хотел посмотреть, как вы встретитесь с киношниками, съездить на студию. Может даже снял бы себе какую-нибудь актрисульку.

— Нет, Бен, — я покачал головой. — Езжай сегодня же, нельзя, чтобы тебя тут видели. Потом вернешься в Нью-Йорк. У него могут быть связи с полицией, хотя в том, что он выступит в суде, я сомневаюсь… Ты — не та цель.

— В смысле? — спросил он.

— В смысле, что ему нужен кто-нибудь, чтобы добраться до меня, — сказал я. — А тебя он не тронет, потому что ты скорее сдохнешь, чем заговоришь.

— Да, это так, — кивнул Багси.

— В общем, ты не виноват. Всякое бывает.

Он помолчал секунду, потом усмехнулся, не особо весело, правда, и сказал:

— Я другого ожидал.

— Ничего, Бен, — сказал я. — Ничего.

Мы тем временем доехали до отеля, оба покинули машину. Поднялись вверх, там я оставил оба чемодана, в одном из которых были документы на землю, а во втором вещи. Я забрал у Бенни саквояж с деньгами, которые предназначались для студии, а еще он оставил мне часть своих денег — триста долларов. А потом попрощались, достаточно тепло, и разъехались. Он отправился на вокзал, чтобы поехать во Флориду. А я в ресторан к Ардиццоне.

Ресторан оказался итальянским и напомнил мне Нью-Йорк. Это, пожалуй, было единственным, что оказалось схожим в этих городах. Ардиццоне сидел за угловым столиком, один. Когда мы вошли, он поднялся, кивнул охранникам, что были со мной, и они остались чуть позади.

Я же прошел прямо к столу и протянул ему руку.

— Чарли, — он пожал мою ладонь. — Хорошо добрался?

— Нормально, — ответил я.

— Багси говорил, что ты покупаешь землю в Вегасе. Не хочешь сказать, зачем?

Проговорился все-таки. А ведь ему было сказано не говорить об этом никому, потому что это было мое «ноу-хау». Хотя тут пожалуй, «ноу-уай». Но ладно, партнер в игорном бизнесе мне тоже пригодится, хотя деньги я собирался так и так собрать со всех Семей. Просто хотел, чтобы они строились на моей земле.

— Не хочу, — я улыбнулся. — Но если и ты вложишь туда небольшую сумму, то не прогадаешь, могу сказать одно.

— Посмотрим, как пойдет с нашим другим проектом, — он улыбнулся в ответ. — Может быть и вложусь.

— Как в целом дела идут? — спросил я.

— Нормально, тихо, — кивнул он. — После того, как мы разобрались с Маранцано — везде тихо. Иногда, пожалуй, даже слишком.

Мы сели, тут же принесли меню. Ардиццоне не заказал ничего кроме воды, похоже, ждал меня, хотел продемонстрировать вежливость. Ему же и платить, кстати говоря. Если бы он приехал ко мне — платил бы я. Такие уж правила.

Я заказал пасту и минеральную воду — пить перед важным делом не хотелось. Ардиццоне рыбу. И пусть я и был голодный, но надо было сперва обязательно поговорить о делах.

— Так, ты купил акции? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — На сто двадцать тысяч. Если так посмотреть — это примерно пять процентов получилось. Сколько у тебя?

— Двадцать, — ответил я.

— Это сколько ты вложил-то?

— Пятьсот тысяч почти, — сказал я.

— Однако, — он присвистнул. — Похоже, что ты ждешь от этого больших денег.

— И о деньгах, — сказал я. — Ты приготовил?

— Да, — кивнул он. — Еще сто пятьдесят тысяч. Со мной, у Фрэнки. Встреча назначена на четыре, тогда и отдадим.

Сто тысяч — это отдельно. Мы договорились еще на Кубе, что вложим их в фильм. Я пока не сказал, что сценарий писал лично, но все-таки я и вкладывать собирался в два раза больше. А если все пройдет так, как я рассчитываю, то это принесет нам миллион на двоих. Как минимум миллион, потому что я планирую сильно продавить киношников на право первого доллара.

— Честно говоря, Чарли, я не понимаю, почему ты решил вложиться именно в эту студию, — проговорил Ардиццоне. — У них же дела на грани. Почему не в Парамаунт, например?

— Потому что, чтобы войти в дела Парамаунт, нам понадобится гораздо больше денег, — ответил я. — А когда дела идут плохо, то в бизнес войти проще.

— Логично, — кивнул он. — Да, на встрече будет их президент, Джо Шнитцер. Еще Кахейн — считай, казначей. И ЛеБарон — он отвечает за само производство.

— Отлично, — кивнул я. — Они мне и нужны.

— Но руководство у них часто меняется, — сказал он. — Не факт, что они удержатся надолго, а нам потом не придется договариваться с совсем другими людьми.

— Если мы их поддержим, удержатся, — сказал я. — Да, где юрист? Нам надо будет заполнить бумаги.

— Он приедет уже на место, — сказал Ардиццоне. — Старый еврей, Хэш, знает такие дела, как свои четыре пальца.

Мне оставалось только кивнуть. Я заранее спросил о юристе у Лански, у которого были связи в Лос-Анджелесе, и он сказал, что да, человек дело знает. А нам нужен хороший юрист, потому что киношники вполне могут принять нас за обычных денежных мешков и попытаться обмануть.

А евреи в Лос-Анджелесе, кстати, подчинялись Лански — это было забавно. Их было немного, и у них не было централизованной организации. Из будущего я знал, что ситуация потом повернется немного иначе — Багси решит переехать сюда вместе с Микки Коэном, его убьют, а Микки станет главным в его части организации.

Вот только подозреваю, что сегодня я опять поменял историю. Точнее не сегодня, а в тот момент, когда отправил Бена следить за Дьюи, и когда он убил Паппалардо. После такого ему в Лос-Анджелес точно лучше не возвращаться, иначе проблемы могут быть.

Но посмотрим, посмотрим.

Принесли еду, и некоторое время разговор шел о другом. Ардиццоне рассказывал про дела в Лос-Анджелесе, о том, как ситуация изменилась после появления Комиссии. У него было несколько человек, не очень довольных его руководством, но после того, как он вошел в руководящий орган, их голоса поутихли.

Я понял, что он рассчитывает на доходы с кино. Потому что если у него все получится, деньги потекут, и найдется работа для его людей, то относиться к нему станут иначе. Примерно так же, как ситуация поменялась в Нью-Йорке после того, как я стал боссом, снизил процент, и вообще… Стиль руководства у меня был однозначно не такой, как у Массерии.

— Я хочу войти в профсоюз актеров и сценаристов, раз уж тут такое дело, — проговорил Ардиццоне.

— Неплохая идея, — кивнул я. — Тем более, что конкурентов у тебя особенно нет.

— Да, — кивнул он. — Ты же войдешь в долю? Думаю, что с твоим положением у нас конкурентов не появится.

— С чего бы? — я улыбнулся. — Мы для того и создали Комиссию, чтобы можно было разговаривать.

— Да, но Чарли… — он проговорил. — Мы же оба понимаем, что ты стоишь чуть особняком.

— Войду, — сказал я. — Но не напрямую. У моего партнера Лански здесь есть друзья среди евреев. Пусть они поучаствуют, если ты не против.

— Не против, — кивнул босс Лос-Анджелеса. — Если Лански станет работать со мной, то они не будут мутить воду, и это будет хорошо. А то до этого у нас возникали некоторые… недопонимания.

— Хорошо, — сказал я. — А что вообще с профсоюзами? Ты наблюдаешь за ними? Не случайно же решил войти в бизнес.

— Слежу, — кивнул он. — Там сейчас слабая верхушка, много внутренних споров. Кризис ударил и по ним. Люди недовольны студиями — они режут гонорары, сокращают контракты. Актеры злятся, но организоваться не могут. Сейчас хороший момент, чтобы войти туда.

Он достал из кармана пачку сигарет, прикурил, протянул мне. Я взял, тоже закурил.

— Я вообще об этом подумал, когда Маранцано сказал тебе на встрече, чтобы ты не лез в швейный профсоюз, — сказал он. — Ну и после того, как ты предложил мне влезть в киношный бизнес. И думаю, я не ошибусь, если скажу, что швейный профсоюз Нью-Йорка уже под тобой.

— Не совсем, — я покачал головой. — Но я работаю над этим. Но дам тебе совет — не лезь в руководство. Поставь несколько лояльных людей на ключевые должности — этого будет достаточно. Остальное само придет.

— Да, это логично, — согласился он. — Иначе будет слишком много внимания. Будут говорить, что профсоюз управляется мафией. А ты же сам знаешь, газетчикам везде мерещится мафия.

Он рассмеялся. Мы еще немного поели, после чего Ардиццоне вдруг посмотрел на меня и сказал:

— Да. А что это за человек был, которого искали мои люди?

— Один адвокат из Нью-Йорка, — ответил я. — Перешел мне дорогу еще в прошлом году. Надо было с ним разобраться, но вышло то, что вышло.

— Он будто сквозь землю провалился, — сказал он. — Мои люди искали его по всему городу, но так и не нашли. И домой он тоже не приходил.

Я только кивнул. В общем-то, другого я и не ожидал. Он, скорее всего, уже уехал из города куда-нибудь еще. Но в скором времени он объявится, причем в Нью-Йорке. Правда, подозреваю, уже не в статусе адвоката, а в статусе помощника прокурора. И будет копать под меня, причем еще сильнее.

Ладно, у меня есть, что ему противопоставить, мы еще посмотрим, кто победит. Мы доели, Ардиццоне, к моему удивлению, не расплатился, а просто встал. Может быть, это его ресторан? Или хозяин так обязан ему, что кормит бесплатно.

— Поехали, — сказал он. — Немного покажу тебе город перед тем, как двинем на студию.

— Поехали, — охотно согласился я. В Лос-Анджелесе я тоже был в прошлой жизни, и мне хотелось посмотреть, как он изменился за почти сто лет.

Студия RKO располагалась на углу Гауэр-стрит и Мелроуз-авеню. Большие ворота, охранник-мордоворот, больше напоминавший какого-нибудь игрока в американский футбол. Ну, тут это необходимо, конкуренция сейчас жесткая, и наверняка в эти времена возможен саботаж от конкурентов или еще что-то подобное. Ну либо посторонние могут попробовать вломиться, просто чтобы посмотреть на актеров и на то, как снимается кино.

На углу стоял большой цементный глобус с радиовышкой. Наверное, что-то типа визитной карточки студии, черт его знает, но я ничего такого из прошлой жизни не слышал. Знал только, что в будущем это место будет принадлежать «Парамаунт», и все на этом. Но мне оставалось надеяться, что с моей помощью эта студия будет процветать.

Охранник проверил нас по списку и открыл ворота. Мы вошли внутрь, прошлись мимо нескольких корпусов по дорожке. Вокруг бродили люди с бумагами и оборудованием. Место было живо, несмотря на финансовые проблемы и кризис. Здесь что-то снимали.

— Большая территория, — заметил я. Раньше мне вообще не приходилось бывать на киностудиях, все-таки не мой был бизнес. Только в музее «Мосфильма» был, но там-то все на то, чтобы люди посмотрели, рассчитано. Тут же работа идет.

— Строили с расчетом на будущее, — ответил мне Ардиццоне. — Только вот будущее пока не наступает.

Молодой парень в очках и с блокнотом в руках встретил нас у главного здания. Там же нас ждал Хэш, стоял и курил. Он был больше похож на старого бандита вроде того же Массерии, чем на адвоката, и на правой руке у него было четыре пальца — мизинца не хватало. Так вот что имел в виду Ардиццоне, я так и подумал, что это не шутка.

Нас провели по коридору с фотографиями актеров и постерами на стенах. Знакомых лиц я не увидел, но никогда и не был поклонником кино двадцатых, так что неудивительно. А потом мы вошли в переговорную, которая не отличалась от тех, что я видел в двадцать первом веке. Правда, мебель не утилитарная пластиковая, а красивая больше, из натурального дерева. А стулья мягкие даже с виду.

На стене висела схема производственного графика с карандашными пометками. Внутри нас уже ждали трое.

— Приветствую, джентльмены, — поздоровался я, едва входя. — Я — Чарльз Лучано, а это мой партнер — Джозеф Ардиццоне.

— Джо Шнитцер, — поздоровался один из них, невысокий, плотный, лет пятидесяти.

— Уильям Кахейн, — этот помоложе, напомнил мне Лански, и с папкой бумаг.

— Уильям ЛеБарон — директор по производству выглядел по-другому, помягче. Но вот на него у меня был самый большой расчет. Я должен был дать ему почитать свой сценарий.

Я волновался, честно говоря. Мало ли, вдруг они посчитают плод моих трудов дерьмом, которое не стоит внимания. Хотя дело странное, я относился к нему именно как к своему труду, несмотря на то, что откровенно сплагиатил эту штуку у Брэма Стокера и фильма из будущего. Но ведь смог адаптировать под нынешние времена.

Да, хорошо жить во время, когда все еще не было написано до нас, и писатели не просто комбинировали чужие сюжеты, вкладывая свои смыслы и обрабатывая их. Может быть, вообще из гангстерской жизни уйду, стану писателем.

Хотя вряд ли. Не отпустит. Определенно не отпустит.

— Хэш, — поздоровался наш юрист. — Просто Хэш.

Мы все обменялись рукопожатиями, после чего расселись вокруг стола. Помощник принес поднос со стаканами воды и тихо вышел.

— Господа, — начал Шнитцер. — Мы рады видеть крупных акционеров. Ваш интерес к студии в нынешние времена очень нас радует. Люди уже перестают верить в кино, а ведь это немногое, что может отвлечь их от проблем.

— Если не считать бурбона, — хмыкнул Кахейн.

Шнитцер посмотрел на него и продолжил:

— Но мы не совсем понимаем….

— Мистер Шнитцер, — перебил я его. — Давайте сразу по делу, у нас не так много времени, и есть то, что нужно решить позже.

Он остановился, замолчал. Кахейн чуть поднял бровь, а ЛеБарон слегка улыбнулся. По-моему, отношения у них были не очень, и он был рад, что президента осадили.

— Хорошо, — сказал Шнитцер. — По делу.

— У студии проблемы, — сказал я. — Иначе мы не выкупили бы столько акций так дешево. Это не секрет, не упрек, просто факт. Переход на звуковое кино обошелся вам слишком дорого, несколько последних картин не окупились, а долговая нагрузка растет. Я видел цифры.

Да, в действительности видел, мне предоставил их Лански. Часть была собрана из открытых источников, другие — из слитых закрытых. Но дела шли в действительности плохо, и Мейер не совсем понимал, зачем я лезу в это дело.

— Мы работаем над ситуацией, — сказал Шнитцер.

— Знаю, что работаете, — кивнул я. — Я здесь не для того, чтобы критиковать ваш стиль руководства, хотя тут проблемы тоже есть. Я здесь, потому что вложился в вашу студию, и готов вложиться еще. И у меня есть кое-что, что может помочь нам всем заработать, и исправить ситуацию, — я открыл саквояж и вытащил из него продукт своих трудов — сценарий, уже перепечатанный на бумаге — я отдал его в перепечатку машинистке в Вегасе, когда ездил и покупал землю. — Пожалуйста.

ЛеБарон посмотрел на стопку страниц заинтересованно, Шнитцер без особого интереса — ему, похоже, были важнее деньги, чем истории.

— Расскажите вкратце, о чем там, — сказал он без особой охоты.

— Ужасы, — сказал я. — Этот жанр будет на подъеме в ближайшее время. Сейчас — это просто книга, ее надо будет переделывать в сценарий. История про охотника на нечисть, действие происходит в Америке, в наше время. Главный герой — ветеран Первой Мировой с личной историей. Злодей — вампир с предысторией, не просто монстр. Любовная линия, есть экшн, несколько неожиданных поворотов.

— «Юниверсал» скоро выпустит «Дракулу», — сказал Кахейн.

— Да, — кивнул я, об этом я помнил из будущего. — Именно поэтому сейчас — самое время, «Дракула» их станет однозначным хитом. И пока «Юниверсал» будет делать деньги на вампирах, вы можете сделать деньги на охотнике за вампирами. Другой угол, другой герой.

ЛеБарон потянулся к рукописи и спросил:

— Можно?

— Я для этого и принес.

Он взял, перелистнул титульник, хмыкнув при этом — похоже, что увидел мое имя. А потом принялся читать. Шнитцер посмотрел на него, потом обратно на меня.

— Я хочу поговорить о финансовой стороне. Расскажите мне о цифрах, как дела обстоят в студии сейчас. Хочу знать об этом из первых рук.

Шнитцер слегка поморщился — это был вопрос, о котором он явно не хотел говорить при посторонних. А мы с его точки зрения в любом случае были посторонними.

— Мистер Лучано, это внутренняя информация…

— Я — акционер, — сказал я спокойно. — Причем крупный. У меня двадцать процентов акций, а у моего партнера — еще пять. Вместе мы держим блокирующий пакет акций, и можем потребовать ввести нас в совет директоров. Но мне это неинтересно, я не хочу управлять кино, у меня свой бизнес по импорту и отелям. Но я имею право знать, что именно купил, в каком состоянии находится студия, в которую я инвестировал.

Шнитцер глубоко вздохнул и посмотрел на Кахейна. Тот открыл папку и начал:

— По итогам первого полугодия — убыток около восьмисот тысяч, — сказал он скучающим голосом, но было ясно, что специально держит такой тон. — Текущая кредитная нагрузка — около двух миллионов. До конца года при нынешней динамике нам понадобятся еще вливания, иначе мы не закроем обязательства.

— Понятно, — сказал я. — То есть, если вы не снимете хит в ближайшее время, то вас ждет банкротство.

— Это слишком жесткая формулировка, — проговорил Шнитцер.

— Зато точная, — ответил я. — Не обижайтесь, мистер Шнитцер. Я здесь не для того, чтобы вас топить. Совсем наоборот, я хочу помочь.

В этот момент ЛеБарон перевернул страницу, причем еще одну. Он читал быстро, но было видно, что полностью увлекся и совершенно выпал из разговора.

— Итак, — сказал я, смотря прямо на Шнитцера. — У вас нет денег на производство, откровенно говоря.

— Есть очень перспективные картины.

— Да, — кивнул я. — Они заработают денег, и это поможет, но ненадолго. Но у вас есть студия, оборудование, команда и дистрибуционная сеть. У меня есть деньги, которые я могу вложить.

— Сколько вы готовы вложить? — спросил Кахейн.

— Двести тысяч от меня и сто пятьдесят от мистера Ардиццоне. Насколько я знаю, Дракулу «Юниверсал» собирается снять дешевле. Этого хватит на полноценный производственный цикл, причем снять фильм вы сможете быстро — за месяц, если не считать подготовку. Дальше постпродакшн, но если все будет хорошо, вы выпустите его в кино уже к Хэллоуину.

— У нас есть еще сценарии в работе, — проговорил Шнитцер. — Может быть, лучше будет вложиться в них?

— Нет, — я покачал головой. — Только в этот сценарий. Наши условия — мы входим как продюсеры. Не номинально, а с реальным правом голоса по кастингу и всему остальному.

На самом деле мне не очень это было нужно, но я не хотел показаться просто денежным мешком. Сейчас время не то, чтобы на главного героя брали неподходящего на эту роль негра. Хотя на Идриса Эльбу или Дензела Вашингтона в роли Ван Хельсинга я бы посмотрел, откровенно говоря.

— И мы хотим право первого доллара, — сказал я.

— Первого доллара? — переспросил Шнитцер с изменившейся интонацией.

— Да, — кивнул я. — Первого доллара. И мы хотим тридцать процентов от валовых сборов, начиная с первого проданного билета. Не после возврата бюджета — с первого дня проката, мы ведь полностью на себя берем финансирование.

— Это очень жесткие условия, — сказал Шнитцер.

— Фильм соберет три миллиона минимум, — я улыбнулся, но примерно такие сборы были у Франкенштейна. — Потому что в рекламную кампанию мы тоже вложимся, — у меня были планы и на этот счет, но там я сорить деньгами не собирался, достаточно было и связей, которые у меня есть. — Мы все заработаем денег, вам хватит этого, чтобы профинансировать три-четыре новых фильма. А нам нужно отбить расходы, вы это понимаете.

— Тридцать процентов — это слишком много, — сказал Кахейн. — Тем более, никаких трех миллионов еще нет, мы делим шкуру неубитого медведя. — Я думаю, десяти процентов было бы достаточно.

— И мы сработаем в минус, — сказал я. — Двадцать пять процентов.

— Пятнадцать.

— Двадцать, — сказал я. Собственно говоря, это сумма, на которую я рассчитывал изначально. Но привычка сразу задирать долю, чтобы было куда двигаться, работала в это время. Люди все-таки не очень хитрые.

Кахейн посмотрел на Шнитцера, тот несколько секунд молчал. Потом посмотрел на ЛеБарона, который читал. Он перелистнул несколько страниц, потом вообще посмотрел в конец, хмыкнул, и продолжил, полностью выпав из разговора. Похоже, что мне удалось написать что-то стоящее.

— Уильям, — сказал Шнитцер.

ЛеБарон поднял голову, и у него было явно недовольное выражение, будто его оторвали от чего-то важного.

— Извини, — сказал он. — Что?

— Мы обсуждаем условия, — сказал Шнитцер с легким раздражением — похоже, ЛеБарон не в первый раз позволял себе такое. — Ты мог бы…

— Откуда это? — перебил ЛеБарон. Он посмотрел на меня. — На титульнике ваше имя. Кто это написал на самом деле?

— Я написал, — ответил я. — Пока ехал на поезде из Нью-Йорка.

— Вы написали это за несколько дней? — спросил он. — Сами?

— Да, — кивнул я. Мне на секунду стало стыдно — все-таки, я по сути украл чужой труд.

— Похоже на Брэма Стокера, — сказал он. — И это неплохо, он не оформил авторских прав в США, только в Великобритании, так что никаких проблем с наследниками не будет. Так что… Подписывайте, что угодно, Джо.

— Но Уильям…

— Это сценарий, — сказал он. — Мистер Лучано говорил про три миллиона, и если мы постараемся, то заработаем три. Если продлим прокат, то больше. Это хороший сценарий, по-настоящему хороший. Главный герой живой, злодей понятный, любовная линия не мешает действию. И конец неожиданный — я заранее не угадал, я обычно угадываю.

— Спасибо, — сказал я.

— Примерный бюджет — триста тысяч, триста пятьдесят хватит с гарантией, я уже это вижу. Если получится достать деньги…

— Мы даем деньги, — сказал я. Только что об этом говорили, но он, похоже, углубился в чтение и прослушал. — Триста пятьдесят тысяч.

— Джо, — ЛеБарон снова посмотрел на Шнитцера. — Подписывайте. Это будущий хит.

Шнитцер промолчал, потом посмотрел на Кахейна, который уже что-то писал на полях своих бумаг. Потом на меня.

— Двадцать процентов с первого доллара, — сказал он. — Право голоса по кастингу главной роли и по монтажу финальной версии. Вы оба входите, как исполнительные продюсеры.

— Принято, — сказал я. — Эти условия меня полностью устраивают.

— И еще одно, — сказал ЛеБарон, продолжая смотреть на титульник, будто не верил моему имени. — Если вы напишите еще один сценарий, то пойдете к нам, а не к кому-то другому.

Я прикинул постепенно. В общем-то, обратно ехать долго, и можно еще что-нибудь адаптировать. Только вот что можно превратить в ужас, нужна же другая тема. «Пилу»? Нет, сейчас время не то совсем, слэшер точно не пойдет, его утопят критики, да и законы строже. Надо смотреть на что-нибудь более готическое и мистическое.

Хотя что тут думать-то? «Заклятие» надо адаптировать — его можно снять тоже тысяч за триста пятьдесят. Там основное, на что нужно обращать внимания — это атмосфера и звуки. И вот именно с ними сейчас и проблема — микрофоны хорошие и все остальное стоит очень дорого.

Но, пожалуй, вложить сейчас еще триста пятьдесят я не могу. Это не основной проект, Куба перспективнее, ведь она будет приносить миллионы долларов в год. Но сценарий я все равно напишу и пришлю. Представляю, как миллионы людей будут смотреть на эту куклу, и как они потом будут бояться спать по ночам.

— Есть еще идеи, — кивнул я. — Я пришлю его почтой, потому что мне нужно возвращаться в Нью-Йорк. Но, думаю, в ближайшее время.

Шнитцер повернулся к Хэшу и сказал:

— Готовьте договор.

Тот разложил бумаги и принялся что-то писать. Ардиццоне посмотрел на меня — он не вмешивался в разговоры, но о нем я тоже скажу, но чуть позже.

— У вас есть идеи на режиссеров? — спросил у меня ЛеБарон. — И кого взять на главную роль?

— Нет, — я покачал головой. — Идей нет.

— Я думаю, идеально подойдет Мериан Купер, — сказал Уильям. — К тому же он сам — ветеран, ему будет это интересно. А на главную роль… На главную роль… — он пощелкал пальцами в воздухе. — Ричард Дикс. Будет идеально. Женщину пусть сыграет Энн Хардинг. В общем, Джо, я хочу как можно быстрее взять это в работу.

— Мы тоже в этом заинтересованы, — сказал я. — И еще кое-что. Для решения организационных вопросов вы можете обратиться к мистеру Ардиццоне. Если надо будет решить какие-то проблемы — поползновения со стороны других студий или еще что-то — он поможет. У него есть связи.

Ардиццоне только кивнул. В кино он, может быть, ничего не понимал, но это уже касалось мафии, и это была его стихия.

— Мы обратимся, — проговорил Шнитцер, который явно знал, что мы из мафии, и ничего против при этом не имел. — Есть проблемы, которые нужно решить срочно, но с другими фильмами. Пара актеров заартачилась, и есть проблемы с конкурентами.

— Обращайтесь, решим, — спокойно сказал Ардиццоне.

— Об этом уже попозже.

Некоторое время мы говорили ни о чем, а потом Хэш закончил контракт. Кахейн прочитал его, нашел составленным грамотно, и мы все подписали его. Он использовал копировальную бумагу, так что получилось два экземпляра — один отправился ко мне, второй — студийным боссам.

— Мы поедем, — сказал я, поднимаясь, а потом положил чемодан с деньгами на стол. — Деньги тут. Ждем новостей. Если что-то будет нужно — обращайтесь к мистеру Ардиццоне, он знает, как со мной связаться.

— Можно вопрос не по делу? — спросил ЛеБарон.

— Можно, — пожал я плечами.

— Вы раньше писали?

— Нет, — я улыбнулся. — В первый раз.

— Странно, — сказал он, посмотрев на рукопись, а потом на меня. — Обычно так в первый раз не пишут.

— Я много читал, — только и оставалось ответить мне.

Мы попрощались и покинули кабинет. Как только вышли, оттуда послышались громкие голоса — они что-то обсуждали. Помощник проводил нас обратно по коридору с постерами, Хэш пошел за нами. Мы вышли и двинулись в сторону выхода со студии, где нас ждала машина.

— Быстро, — сказал Ардиццоне, прикурив.

— Быстро, — согласился я. — Но у них не было выбора. Так что мы с тобой теперь в кинобизнесе. Рад?

— Рад, конечно, — он усмехнулся. — Но в профсоюз я все равно влезу. И ты, Хэш, мне с этим поможешь.

— Без проблем, — сказал юрист.

Мы вышли со студии и сели в машину. Все, дела в Лос-Анджелесе решены, и теперь пора возвращаться в Нью-Йорк. Хотелось остаться подольше, может искупаться в океане, но увы. Дела не ждут.

Аль Капоне решился. Он не знал, откуда Лаки Лучано знал о его болезни, ведь о ней не был в курсе никто, кроме доктора и его самого. И это знание пугало. Первой его мыслью было избавиться от доктора, а потом попытаться разобраться с самим Лаки.

Но он быстро отбросил это, потому что понимал, что порядок в Организации держится именно на нем. Это он устранил двух боссов всех боссов одного за другим, и именно он создал Комиссию. Эта идея с точки зрения Аля должна была работать.

А еще он боялся его. Сколько раз Лаки пытались убить? И ничего не получилось, а вот его враги умирали один за другим. Да и, если подумать, то идея была совсем неплохой — сбежать от уголовного преследования, оставив вместо себя Ральфа и Нитти. Большинство вопросов они смогут решить сами, и это больше, чем он сможет позволить себе из тюрьмы.

Тем более, что Лаки говорил, что вопрос с посадкой уже практически решен. У Капоне раньше были мысли, что он все-таки сможет выкрутиться, что все решится. А еще Лаки пообещал помочь разобраться с уголовным преследованием. И Аль не удивится, если дело внезапно исчезнет. Лучано умен, очень умен.

Поэтому Капоне решил уехать. Он поговорил с доктором, и тот порекомендовал ему клинику во Франкфурте, где все пройдет анонимно, и где риск умереть от малярии гораздо ниже, чем в других местах, даже в США. Док даже порадовался тому, что он наконец-то решился — он, кажется, искренне переживал за него.

Потом был переезд из Чикаго в Нью-Йорк на поезде, с чемоданом с деньгами, которыми Капоне планировал оплатить лечение, ну и просто на первые дни. Там его встретили люди Чарли, которых он предупредил через Сэла Бруни, и на машине отвезли в Лейкхерст, откуда уходил «Граф Цеппелин», который шел до Фридрихсхафена. Лететь примерно три-пять дней, но можно чуть быстрее, если погода будет хорошая. Билет был дорогой — две тысячи долларов в одну сторону. А ведь оттуда еще нужно будет как-то перебраться на Кубу.

Но лечиться он в любом случае будет долго. На лечение уйдет минимум полгода. Но Чарли обещал, что ему станет легче после лечения, а док так вообще заверил, что есть возможность полностью выздороветь. А это было хорошо, потому что в последнее время Капоне чувствовал, что ему становится хуже, мысли начинают путаться. А именно ясность мыслей и умение действовать четко сделало его тем, кем он был.

Дирижабль внушал уважение. Огромная махина, которую удерживали на земле с помощью канатов сотни солдат. Да, именно что обычные люди. Доверять свою жизнь такой штуке было страшновато, Капоне побаивался летать, но это все равно комфортнее, чем самолет. Там ведь каюты, а Аль взял себе самую дорогую, с отдельным умывальником. Правда, лететь все равно придется вдвоем. Да и не летали самолеты в Германию.

И вот сейчас он поднялся на борт цеппелина, проводник проводил его до каюты, показал, что и как. Аль не выдержал, умылся, а потом, прихватив с собой саквояж с деньгами, отправился в салон.

Вот там было роскошно — куда уж круизному лайнеру, на котором он отправился на Кубу, на встречу Комиссии. Стены были обшиты деревом и тканью, имелись и большие иллюминаторы почти во всю высоту. Мебель, правда, была легкой, металлической, по-видимому, чтобы облегчить этот летучий корабль. Но стулья мягкие, столы накрыты белыми скатертями, везде фарфор, серебро, цветы.

Капоне сел, хотел было заказать себе выпить, но сухой закон тут еще действовал. Поэтому он попросил бутылочку колы, которую ему принесли уже открытой, сделал глоток сладкой газировки и посмотрел в окно. Снаружи было видно город.

Народ заполнял салон, здесь были только обеспеченные люди. Бедняки, если им нужно было попасть на другую сторону Атлантического океана, ютились в кораблях. Здесь же все иначе.

Он сделал еще глоток. Люди собирались у окон, это означало, что скоро они будут отлетать. Сам же Капоне не стал вставать — ему иллюминатор не загородили, а значит он и так все увидит.

Но в голове крутились самые разные мысли. Он улетает, все-таки улетает на лечение. Хорошо это или плохо? С одной стороны — хорошо, потому что ему очень хотелось жить, и очень не хотелось сидеть в тюрьме. Он только вышел, и недавняя отсидка ему не понравилась, несмотря на то, что он устроился достаточно хорошо. К тому же, там были люди из Организации, которые ему помогали.

Но что-то подсказывало ему, что вторая отсидка уже не станет такой комфортной. Его засунут куда-нибудь в глушь, откуда не будет возможности выбраться, и специально подальше от итальянцев. А среди тех же «микки», которых тоже немало в тюрьмах, у него полно врагов. Они еще не забыли бойню в День святого Валентина, которую он устроил, хотя это так и не было официально доказано.

Да и здоровье… Здоровье.

Но Чарли. Капоне не доверял ему до конца, потому что он был слишком… Нет, его нельзя было обвинить ни в чем явно, он не демонстрировал амбиций и не потребовал для себя титул босса всех боссов, хотя вполне мог. Но вместо этого Лаки создал Комиссию, да еще и поставил председателем Джонни Торрио.

Но ведь если он захочет, то сможет забрать Чикаго себе. Захочет — сможет, в этом Капоне не сомневался. И станет еще сильнее. Но только вот, станет ли он это делать?

А дирижабль тем временем стал подниматься вверх. Капоне выпил еще колы, посмотрел в иллюминатор и увидел, как солдаты снаружи постепенно приотпускают канаты. Он все-таки не выдержал, подошел, посмотрел вниз.

Да, город становился все меньше и меньше, и так до тех пор, пока цеппелин не поднялся на свою обычную высоту. Капоне сам не знал, как так получается, и почему дирижабли держатся в воздухе. Он слышал про какой-то газ внутри, но все равно не совсем понимал — это же огромная махина, и как газ может удержать ее в воздухе. Он же ничего не весит. И может быть, дело как раз в том, что он ничего не весит.

А потом загудели двигатели, низко и очень мощно. Капоне не удержался, потрогал стену и почувствовал вибрацию. Похоже, что там что-то большое и сильное, хотя… Эта штука же летает, а ему приходилось летать на самолетах, и там все было еще громче, да еще и винты крутились, рассекая воздух.

Дирижабль постепенно поплыл куда-то в сторону, и под ним уже был город. А потом он закончился, и пошли поля, какие-то фермы, немного леса.

Ладно, что бы он там ни думал себе, все уже решено. Примерно через неделю он будет в Германии и ляжет в клинику. Потом ему сделают укол — Капоне не особо понимал, что именно ему введут. Или дадут специальному комару укусить его.

И начнется приступ лихорадки. Аль боялся этого. Пуль или ножа не боялся, а вот лихорадки боялся — такое вот дело. Вообще болезни боялся, старости и слабоумия, о котором его предупреждали.

Теперь может и не настанет. Если он, конечно, не умрет во время лечения.

Капоне вернулся в свое кресло, чувствуя легкую дрожь в ногах. Гуд двигателей давил на уши, но не так, как он ожидал, наверное обороты сбросили. Он допил колу, появился стюард в белой куртке и принес меню, напечатанное на плотной бумаге. Здесь все было по высшему разряду и оправдывало цену билетов.

Аль заказал бифштекс с кровью, картофельное пюре и еще колы. Они еще не покинули Америку. Но потом можно будет выпить вина. Не чего-нибудь крепкого, а именно вина — оно полезно, так говорит доктор.

Пока ждал еду, он незаметно оглядывал салон. За соседним столиком сидела пожилая пара, судя по одежде, британскому акценту и количеству украшений на женщине — явно какие-нибудь английские аристократы, по какому-то делу приехавшие в Америку. Чуть в стороне был толстый промышленник с сигарой, который громко рассказывал своему молодому хлыщу-собеседнику про ситуацию на сталелитейных заводах. Дела, по его словам, шли плохо, и только большая война с оборонными заказами могут спасти ситуацию.

А ведь Чарли говорил и о чем-то таком. Не ему, а посторонним людям, но разговор все равно дошел до Капоне через знакомого журналиста из Чикаго, с которым они случайно встретились на Кубе. Говорил, что в Европе будут большие проблемы.

На Капоне поглядывали периодически, но никто не решался подсесть к нему и заговорить. Все знали, кто он такой, знали из газет и сводок новостей. Но никто не хочет разговаривать с известным мафиозо. Может быть, потом будут, когда станет скучно. Но относиться к нему все эти люди будут как к диковинной зверушке. С одной стороны, он не любил такое. С другой — внимание к нему было приятно, и раньше он даже рисовался. Если бы знал, к чему это приведет, то был бы осторожнее.

Но мысли опять вернулись к Лучано. Может быть, он знает будущее? Что-то такое Капоне слышал, поговаривали об этом, ведь он сумел заработать на крахе два миллиона долларов — это уже стало притчей во языцех. Безумные деньги практически за один день.

И он не тратит их на всякую дрянь, вместо этого развивает свой бизнес. Куба та же — многие о ней думали, но он первый, кто решился вложить в нее настоящие бабки. Опять же, в Лос-Анджелес он поехал не просто так, наверняка решил связаться с киношниками.

Куба. От дел на Кубе он обещал ему долю за присутствие. Может быть, переехать туда будет и неплохим вариантом, купить поместье, машину. Ром, сигары и фривольно одетые мулатки. Пожалуй, это будет неплохо, совсем неплохо. А еще оттуда нет выдачи, и федералы не смогут его достать.

Но только если на время. Все-таки Аль считал себя человеком действия.

И тут ему пришла в голову мысль — а ведь Лаки ему доверял. Он предложил ему войти в бизнес на Кубе, зная, что если Капоне захочет, то может попытаться забрать все. Или он настолько уверен, что у него это не получится? Или это были просто слова, а через полгода лечения Аль должен стать никем, потому что Чикаго перейдет в руки Лучано?

Черт его знает.

Капоне хотел плюнуть уже, причем в прямом смысле, но вспомнил, где находится — тут плеваться не стоит. Принесли еду, он взялся за вилку и нож и принялся за прием пищи.

Может быть, он совершил ошибку, когда поверил Лучано. А возможно, что воспользовался единственным шансом на спасение, буквально схватился за спасательный круг. Он улыбнулся, вспомнив, как вовремя Багси Сигел рассказал тот анекдот.

Ничего, здесь уже только время покажет. А его задача — добраться до Германии, лечь в клинику и пройти курс лечения, не умерев во время него.

А что будет дальше — то будет. Ну и черт с ним.

Нью-Йорк встретил меня жарой и запахом расплавленного асфальта. Почти как в Лос-Анджелесе, честное слово, только солнце какое-то другое. Но все равно не так жарко, как в Мохаве, где я провел четыре дня. Ну и в Лос-Анджелесе дул океанский бриз, а здесь все иначе. Но все равно хорошо, потому что дом есть дом.

Меня никто не встретил — я не давал таких распоряжений. Вышел с вокзала с чемоданами, поймал такси, загрузил их в сундук сзади, который в нынешние времена заменял багажник, после чего назвал адрес на Парк-авеню. И мы поехали.

План на поездку я не просто выполнил, я его еще и перевыполнил. Потому что помимо документов на собственность на землю у меня в саквояже лежала еще и рукопись нового сценария, уже по «Заклятию», с той самой жуткой куклой Аннабель. Получилось в действительности страшно, и я представлял, каково будет это смотреть неискушенному еще в эти времена зрителю. Это там, в будущем я мог смотреть «Астрал», который считался реально страшным фильмом, и засыпать от скуки. Но сейчас таких практически нет, для этих людей кино — настоящая магия. Может быть, как раз потому что телевизоров еще нет, а их заменяют радиопостановки.

По дороге водитель рассказывал, что начинаются проблемы даже у них. Слишком много людей из тех, что лишились работы, решили стать таксистами. Это обвалило цены, а еще многим большую часть денег приходилось отдавать за аренду машин владельцам таксопарков. Этому было проще — у него машина была своя, он заработал на нее, трудясь на дорожных работах на севере. Я вспомнил о том, что в Нью-Йорке скоро будет бунт таксистов, потому что будет твориться настоящий бардак. Водители будут драться с полицией и поджигать машины вот таких вот, независимых.

Потом все как-то успокоится, правда я не помнил, как именно. Но знал, что в таксопарки вкладываться не стану, потому что это не самый прибыльный бизнес. Да, водителей много, но все же это мне не нужно.

Добрался я скоро, отдав чуть ли не последнюю пару долларов, вышел, прошел мимо швейцара, который вежливо поздоровался со мной, поднялся на нужный этаж. Открыл дверь и вошел, поставив чемоданы.

Гэй вышла встречать меня в легком черном платье, волосы ее оказались убраны. Смотрела она на меня так, будто я уезжал не на три недели, а на целых три месяца. Она подошла, обняла меня, и я почувствовал себя лучше. Любящая женщина рядом делает все лучше, как не крути.

— Соскучилась? — шепнул я на ухо.

— Нет, — ответила она. — Просто заскучала.

Она несколько секунд посмотрела на меня с серьезным лицом, а потом расхохоталась. Спросила:

— Обедать будешь?

— Да, — кивнул я. — У меня последнюю пару дней денег даже на обед не было. Все потратил, представляешь?

— Вот как? — спросила она и улыбнулась. — То есть босс, и без денег?

— Ага, точно, — кивнул я. — Самому неприятно.

— Представляю. Великий Лаки Лучано, или как там тебя называют, и вдруг остался без гроша. Надеюсь, спустил все не на шлюх, и не на бурбон?

Я посмотрел на нее — серьезно она или нет. Я ей ни разу не изменял, хотя среди людей моего круга общения это в порядке вещей и не считается чем-то предосудительным. Я, кстати, собирался менять это, введя хотя бы в масштабах своей Семьи запрет на измены женам. Потому что если человек верен своей семье, то больше шансов на то, что он будет верен и Семье.

— Нет, — я покачал головой. — Зато мы с тобой теперь крупные землевладельцы. У нас несколько тысяч акров.

— Несколько тысяч акров бесплодной пустыни… — проговорила она.

— Это пока. Можешь последить за новостями, скоро узнаешь кое-что интересное.

— Ладно, — она улыбнулась. — Мне нужно полчаса, чтобы что-нибудь приготовить. А у тебя ведь сейчас начнется работа?

— За полчаса я управлюсь, — ответил я. — А потом поедем отдыхать. Хочешь в «Коттон»?

— Хочу… — даже чуть стеснительно сказала она. — Все, я готовить, потом буду собираться, а это долго.

Она чуть ли не вприпрыжку побежала на кухню, а я взял чемоданы. Один занес в спальню — там ничего серьезного, потом разобрать, просто одежда. А со вторым пошел в кабинет, открыл. Сперва достал сценарий и сразу же убрал в ящик стола — его надо будет отдать машинистке на перепечатку, а потом почтой отправить в Лос-Анджелес ЛеБарону на студию.

А вот с купчими все было интересно. У меня все лежало вперемешку, и их нужно будет разобрать. Часть земли я в любом случае планировал продать после легализации азартных игр и постройки дамбы. Там ведь будет вода и электричество, так что она станет дороже. А самые лучшие участки пойдут под казино, мотели, заправки и дайнеры. И все под одним и тем же брендом — «Лакис». И вот я уже не просто гангстер, а уважаемый бизнесмен, который держит франшизу.

Завтра надо будет встретиться с Бруни, послезавтра с Лански — подготовка к открытию суповых кухонь должна уже подойти к концу. И помещения должны переоборудовать уже, останется только выкупить их на имя фонда. А часть денег отмыть. Все просто: покупаем по завышенным ценам на грязные деньги, которые мы «пожертвовали» в фонд. А потом подставные лица возвращают нам деньги, но, естественно, не просто так. Теми или иными способами, легальными — например, платят фирме Лански за консультационные услуги на бирже. Или покупают у меня крупную партию сахара. Сахар не забирают, но деньги уже у моей фирмы, налог по ним уплачен, и они совершенно чистые. Или покупают акции, а потом якобы «продают» их нам. Не забесплатно, естественно — мы даем им деньги, а потом они возвращают нам их обратно еще каким-нибудь путем.

Я планировал еще несколько способов — например, нанимать своих людей на должность управляющих кухнями с хорошим окладом — сто долларов в неделю, скажем, должность же важная. И пусть они не будут появляться на работе, но деньги получать будут, а это будет уже четыреста долларов в месяц. Что само по себе немало.

Я собирался отмывать деньги через фонд в больших количествах и понимал, что к этому подсосется кто-нибудь еще. Те же политики, которым нужно легализовывать свои взятки. В общем, тут игра пойдет по-крупному. И это не колхозная схема по типу зарегистрировать ИП, а потом указывать в прибыли большие суммы, чем приходят на самом деле. Знал я нескольких таких еще на заре своей карьеры, и очень быстро за ними начинал охотиться ОБЭП.

Но главная жара пойдет, когда откроются казино. И там вообще несколько вариантов — пишешь в книгах, что сегодня какой-то придурок проиграл в столы сто тысяч долларов, платишь с них налог, и получаешь уже чистые деньги. Или наоборот, часть денег можно не вписывать в книги, а брать себе, если нужна будет грязная наличность.

Была еще одна интересная схема с отмывкой фальшивых денег. Но для этого нужны печатные станки, банковские клише, хороший фальшивомонетчик. И это было бы интересно, потому что позволило бы заработать миллионы долларов в год. Но только вот я отложил ее на потом. Ведь нужно сперва добыть эти самые клише, а тут не подрядишь какого-нибудь Джона Диллинджера, чтобы он со своими парнями ограбил казначейство.

Я подумал немного и ухмыльнулся. А ведь в эти времена защиты вообще нет никакой. В Советском Союзе, я слышал, так вообще денежки просто рисовали, как и продуктовые карточки, паспорта и все остальное. От руки, это делали хорошие художники. Хотя может быть это просто байки, черт его знает.

Но с купчими я разобрался быстро, разложил их по стопкам, засунул в папки и убрал в сейф. Потом взял из сейфа три сотни — это из подарков на свадьбу еще остались, мы потратили далеко не все. Положил в бумажник, сунул в карман и сразу почувствовал себя увереннее. Реально же мелочь только оставалась, и вообще никак было.

Когда закончил, Гэй как раз постучала в кабинет, чуть приоткрыла дверь и сказала:

— Обед готов. Выходи.

Я закрыл сейф ключом, который носил с собой. Запасной у меня лежал в нише под подоконником, таком естественном тайнике, который остался из-за дефекта стройки. И отправился на кухню.

Там была яичница с беконом, тосты, кофе — ничего особенного, просто обед на скорую руку. И пусть меня уже разбаловала итальянская кухня в разных ресторанах, в которых мне приходилось питаться, я все равно не стал кривить нос. А чего? Женщина старалась, готовила.

Гэй сидеть со мной не стала и ушла в спальню, я услышал, как захлопали шкафы. Быстро срубал все, что было на столе, выпил кофе и даже не поленился помыть посуду. Потом поднялся и пошел в душ. Разделся, вымылся начисто — в поезде такой возможности особенно не было, несмотря на душевые, но там надо было экономить воду. Потом побрился тщательно — боссу нельзя появляться не то что с бородой, а даже с щетиной.

Членов мафии часто изображают с усами в фильмах, такими смешными. Но я знал, что на самом деле это не так. В Коза ностре нельзя носить усы, это практически табу. А вот что в Италии в каморре, что в Неаполе, наоборот, усы и бороды — это часть имиджа.

Это не абсолютный закон на самом деле, просто среди нашего поколения так принято, ведь усы носили люди Маранцано, их еще и называли «усатыми Питами». Но, как я успел понять, после того как я буквально привел к власти Бонанно, они стали массово сбривать их. Американизировались, в общем. Некоторые выеживались, но если твой капо напрямую говорил: «убери это», то оставалось только подчиняться. Это закон.

Когда я закончил, то переоделся в свежее белье, которое Гэй оставила мне в ванной — поняла, что я захочу помыться с дороги. И отправился в спальню, немного полежать — после поезда, даже такого люксового, как тот, что ходил из Чикаго в Нью-Йорк, я чувствовал себя нехорошо.

Правда, сразу стало понятно, что поваляться не получится — Гэй завалила всю кровать своей одеждой. И сама стояла перед зеркалом с двумя платьями на вешалках в руках — примеряла. Сколько же у нее платьев, черт подери. Сама же она была только в белье, оно в это время было забавным, но при этом достаточно сексуальным. Не глупые стринги, которые носить еще и негигиенично.

— Может, в постель? — спросил я, посмотрев на нее.

— Нет, Чарли, мне надо собраться, — ответила она. — Позже, когда вернемся, хорошо?

Ну раз не хочет, значит не хочет. Поэтому пришлось вернуться в гостиную. Я постоял немного, потом налил себе выпить виски, из того, что гнали Макгрегоры, потом обрубил кончики сигары, сел. Включил радио и прикурил.

По радио рассказывали разное. Про выборы в Конгресс — обсуждались тарифы и сухой закон, демократы и республиканцы спорили о них. В Чикаго автомобиль врезался в поезд, пострадали около ста человек. Там же яхта столкнулась со скоростным катером на озере. Монакский гонщик Луис Хирон выиграл Гран-при в Бельгии. Ну и Гинденбург посетил Рейнскую область. От последнего меня передернуло — ее же ремилитаризировать будут. Меня вообще новости из Германии очень тревожили. Надвигалась Вторая мировая, и если кто-то ее только предчувствовал, то я ясно знал, что она будет.

Ну и про депрессию, естественно. Это вообще основная тема.

Вечером мы отправились в клуб. Оуни сегодня там не было, но нас все равно встретили как дорогих гостей, посадили за хороший столик, сбоку от сцены, но так, чтобы все было слышно и видно. Эллингтон сегодня тоже не выступал, но оркестр на месте, играл что-то медленное и томное, и несколько пар кружились на танцполе.

Гэй кивнула нескольким знакомым, обнялась с какой-то девушкой и перебросилась парой фраз. Потом мы сели у столика, она посмотрела на меня и спросила:

— И мы приехали просто так? У тебя нет никакой встречи?

— Никакой встречи, — ответил я. — Мы пришли поужинать и послушать музыку. Провести время вместе. Я соскучился.

Она улыбнулась шире и поцеловала меня. Потом подошел официант и принес меню. Я заказал скотч и стейк с картошкой, а Гэй долго читала меню, взяла что-то из еды. Я смотрел по сторонам и повернулся только когда услышал:

— Мне, пожалуйста, воды. Газированной.

Я посмотрел на нее и переспросил:

— Воды?

— Воды, — кивнула она.

Это было странно. Обычно, когда мы были в общественном месте, она хлестала шампанское, как воду. А потом мне вспомнилось — она ведь давно уже не пьет. Причем вообще.

— Ты давно не пьешь, — сказал я. — Ты себя плохо чувствуешь?

— Я себя чувствую очень хорошо, — она улыбнулась, а потом вдруг сказала. — Я беременна, Чарли.

И тут меня словно по голове ударило, я вскинул руку и перекрестился, уже привычно, по-католически. Посмотрел на нее еще раз. Она смотрела в ответ, немного настороженно, будто не знала, как я отреагирую. А у меня перехватило дыхание. Ребенок? Серьезно?

— И давно ты знаешь? — я с трудом выдавил это из себя.

— Уже больше месяца, — ответила она. — Я хотела сказать тебе раньше, но ты был в делах. Потом уехал. А сегодня… Мне кажется, сегодня хороший день, чтобы сказать это.

Я вдруг вспомнил — точно, когда мы ехали с мессы, она ведь хотела мне что-то сказать, а я не обратил внимания. А потом закрылся в кабинете и стал перебирать дела, строить планы. Ребенок. У меня будет ребенок. В голове не укладывается — в прошлой жизни у меня их не было, а в этой, насколько я знал, тоже. Хотя в случае Лучано они, может, и были, но не объявились.

— Это хорошо, — сказал я.

— Ты так считаешь? — посмотрела она на меня.

— Да, — я кивнул и взял ее за руку. — Это очень хорошо.

Она выдохнула и улыбнулась, причем на ее лице отчетливо было видно облегчение. Бедная моя, представляю, как она ходила столько времени и не знала, как мне об этом сказать. Потом потянулась к сумочке, достала оттуда пачку «Пэлл Мэлл», вытащила сигарету и привычным движением прикурила.

Я посмотрел на нее, потом на сигарету, потом на ее живот. Пока обычный, ничего не видно. Но там уже сидит мой ребенок. А она курит.

— Гэй, — сказал я.

— Что? — она посмотрела на меня.

— Потуши сигарету, — твердо ответил я.

— Чарли, но я только закурила.

— Вот именно, — сказал я. — Потуши. Ты навредишь этим ребенку.

Она посмотрела на меня таким взглядом, каким смотрят на человека, который говорит очевидную глупость.

— Чарли, я никак не наврежу этим ребенку. Наоборот — это полезно. Врачи говорят, что это успокаивает нервы и помогает при токсикозе.

— Какие врачи это говорят? — вырвалось у меня, а потом я вспомнил. Сейчас же антитабачников еще нет, курят вообще практически все, и сигареты рекламируют чуть ли не как лекарство. Для похудения, для успокоения нервов, и при беременности тоже.

— Да все врачи, — сказала она. — Ты же видел рекламу — «Ваш врач рекомендует 'Кэмел». И все такое.

— Гэй, это реклама, а не медицина, — сказал я.

— Это слова врачей.

— Им просто платят табачные компании, — я потянулся и аккуратно вынул сигарету у нее из пальцев, после чего потушил в пепельнице. — Беременным нельзя курить.

Она посмотрела на меня, потом на сигарету, которую я буквально втоптал в пепельницу. Точнее на то, что от нее осталось. И спросила:

— С чего ты взял, что беременным нельзя курить?

Ну да, откуда я знал? Да потому что куча исследований будет в будущем о том, как плохо влияет на плод курение. А сейчас, в тридцатом году, все не так, медицина об этом не знает. Это в мое время об этом в курсе каждый школьник, правда они все равно курят, а сейчас в действительности это считается чуть ли не лекарством.

— Я твой муж, — решил я надавить на патриархальные традиции. — И это мой ребенок. Мне лучше знать.

— Это не аргумент, — сказала она.

— Это аргумент, — отрезал я.

Официант принес бурбон, еду и воду. Я сделал глоток, после чего отложил стакан и посмотрел на нее. Да, и мне теперь тоже дома нельзя курить. Хотя бросить бы на самом деле, но сложно, когда вокруг смолят вообще все. Я хоть на сигареты с фильтром перешел, а они обычные курят.

— Ты это серьезно насчет курения? — спросила она наконец.

— Абсолютно, — кивнул я. — Больше не куришь, совсем. Пока не родишь.

Она взяла свой стакан с водой и сделала маленький глоток, а потом сказала, глядя в сторону сцены:

— А если у меня нервы разойдутся? Или я тебя пилить начну?

— Найдем другой способ успокоить нервы.

— Какой?

— Музыка, — пожал я плечами. — Будешь гулять с Роуз. Или чай пить.

— Чай… — проговорила она. — Не кофе. То есть чай?

— Кофе тебе тоже нельзя, — сказал я.

— Ты серьезно? — воскликнула она.

— Ну… — я немного подумал. Это в действительности уже перебор. — Кофе можно, если только с молоком. Одну чашку в день. А чай я тебе достану хороший. Специально съезжу в Чайнатаун и куплю у китайцев.

Ну да, чай беременным можно. Если зеленый. Или черный лучше? Черт, и у докторов не спросишь, они сейчас ничего не скажут, в особенности про чай. И на то, что я запретил жене курить, тоже только пальцем у виска покрутят.

Да, все-таки сейчас дикие времена, и все совсем не так просто, как раньше.

Оркестр перешел на что-то более быстрое, еще несколько пар пошли на танцпол. Гэй принялась за еду, я тоже, и какое-то время мы просто ели и слушали музыку.

А я думал.

Ребенок. У меня будет ребенок, мать его. В прошлой жизни не было — не заводил. И жены не хотели, и работа была, и бизнес был такой… Особенный. Меня ведь в любой момент могло не стать. Да, он все равно остался бы обеспеченным, но без отца расти… Я вот рос, и мне не понравилось, хотя он был жив, просто ушел. А может, с отцом я бы нормальным человеком был, инженером на заводе работал бы, квартиру купил бы годам к сорока, однокомнатную, и обставил бы ее мебелью из «Айкиа».

А что я вообще о детях знаю? Да, в общем-то, немного совсем — первое время они просто лежат, пьют молоко, какают и спят.

Интересно, сейчас хоть подгузники есть? Да нет, наверное, их еще не изобрели, и надо многоразовые использовать. И пеленки тоже многоразовые стирать. А вот молочные смеси, наверное, уже есть, примитивные. А если у нее молока не будет?

Да, дурак, что ли? Кормилицу найму, вот и все, в эти времена это не проблема. Главное ее к доктору сводить, чтобы точно убедиться, что здорова. А подгузники… Можно и изобрести, надо только придумать, как это сделать. Ну ткань, ватой набить там внутри, чтобы не протекало…

Да не, бред, никто их покупать не будет. Они дорогие будут, а сейчас депрессия, и если их и делать, то только для себя.

Но ведь можно и няню нанять, у нас благо свободная комната для прислуги есть в квартире, тоже не проблема.

Еще дети болеют в самый неподходящий момент — я был таким болезненным ребенком. И орут по ночам, потому что мать мне рассказывала, что меня тоже всю ночь с рук на руки передавали, я просто не спал.

А еще ребенок — это рычаг управления. До меня добраться будет сложно, Гэй я тоже смогу защитить, потому что она умная, осторожная, и понимает, какими делами я занимаюсь. А ребенок — это совсем другое. Он маленький, беспомощный, и не понимает, что такое опасность. И раньше лет десяти его по-настоящему осторожным быть не научишь.

От этой мысли мне стало нехорошо. Я сунул в рот еще кусок стейка, прожевал и поймал себя на мысли о том, что не чувствую вкуса.

А еще я — гангстер. Да, выбирал я это не очень добровольно, потому что попросту попал в это тело, хоть в прошлой жизни законопослушностью и не отличался. Но я в Семье, и уйти из нее всего один вариант — смерть. А ребенок…

Какое у него будущее будет? Понятное дело, что первое время он ничего не поймет. Почему ему постоянно уступают, почему его боятся, с ним даже не пересекаются взглядом и ни одного лишнего слова себе не позволяют. Потом ему объяснят, что это из-за отца, он подумает, что я крутой, и решит, что надо идти по той же дорожке. И тогда мне придется помочь ему, ввести в Семью.

Или найти такой легальный бизнес, который прокормит его и без этого. Научить управлять чем-нибудь, и пусть работает. Только ведь нет, его все равно будут тянуть. Общаться-то он будет с сыновьями таких же мафиози.

Это нечестно, наверное — приводить ребенка в такую жизнь. Но я его хотел, не один раз задумывался же о том, какие у меня будут потомки, и вообще. Вот Лучано в истории, которую я знал, ребенка так и не завел, по крайней мере наследника, потому что не хотел, чтобы его ассоциировали с самым известным гангстером всех времен.

Гэй заметила, что я молчу, посмотрела на меня.

— Ты думаешь о чем-то плохом? — спросила она.

— Нет, — я покачал головой. — Просто о кое-чем сложном. О нас.

— Но ты рад?

— Рад, — кивнул я. — Я очень рад. Я хотел ребенка, с тобой. Просто… К этому нельзя подготовиться, понимаешь?

— Понимаю, — кивнула она. — Когда у меня задержка была, я тоже сперва испугалась. Пошла к врачу, он сказал. Но я просто не знала, как ты отреагируешь.

— Все хорошо, — сказал я.

— Тогда пошли танцевать? — предложила она.

Я подумал немного и решил — к черту эти мысли. Пусть все будет как будет, а я просто приложу усилия, чтобы он вырос здоровым, и чтобы стал достойным человеком. А захочет пойти по моим стопам — тоже помогу. Только пусть это будет его сознательный выбор.

— Хорошо, — сказал я и протянул ей руку. — Идем.

Это помещение раньше было прачечной, причем достаточно большой. Находилось оно в полуподвале, да и планировка давала о себе знать: длинный зал, где по разным сторонам стояли стиральные машины, низкий потолок, окна под самым верхом стен, узкие и горизонтальные, больше напоминающие амбразуры долговременных огневых точек.

Но его удалось купить быстро и дешево. А переоборудовать оказалось несложно: оборудование вывезли, постелили новый линолеум, поставили длинные столы и скамейки, покрасили стены в белый. В дальнем конце разместили кухню, благо электричество и газ тут были. Поставили плиты, котлы, полки.

Пахло свежей краской, запах до сих пор не выветрился. Но еще пару дней, и все перебьет запах готовящейся еды. Все будет нормально.

Мейер показывал мне помещение, одно из многих. Они еще официально не за фондом, потому что самого фонда пока нет, сейчас они числятся в руках наших подставных лиц. Более того, плиты и тому подобное тоже пока не наши, мы должны будем их выкупить, и тоже по завышенным ценам. Лански собирался отмыть на этом деле как можно больше денег. И большую их часть мы получим обратно, хотя кое-какой процент, естественно, останется.

Но государство получит совсем немного. Благотворительные фонды не облагаются налогами. Главное — совсем уж не наглеть, и все будет нормально.

— Пятнадцать столов, — сказал он, когда мы шли через помещение. — По двадцать человек за каждым. Триста посадочных мест за раз.

— Немного, — сказал я.

— Одна точка — это немного, — кивнул он. — Но тридцать точек — это девять тысяч посадочных мест. И это только на обед, а работать мы будем как: человек будет заходить, брать еду, садиться, есть и уходить. Так что зависеть все будет от того, на сколько человек мы наготовим.

Я кивнул — ну да. Считай, столовая самообслуживания, посидел, поел и пошел дальше. На работу или тратить свой день в попытках найти себе эту самую работу. Но кормить будут бесплатно, что само по себе означало многое.

У меня были планы и на будущее. Ближе к окончанию депрессии мы выкупим эти здания у фонда уже по заниженным ценам. Моя же организация, «Лакис». И откроем здесь кафе, самые дешевые, где люди смогут есть уже не бесплатно. Денег все равно у людей особо не будет, так что ходить будут. А тридцать ресторанов — это доход, как ни крути. А еще рестораны — это тоже хороший способ отмывать деньги.

Впрочем, тут все сложнее. За ресторанами налоговая следит.

— Я думаю, мы сможем обслужить не менее девятисот человек за один раз, — сказал Лански. — И это только на обед. А еще завтрак и ужин — тоже неплохо. Две тысячи семьсот накормленных людей — будут, конечно, повторяться, но это все равно немало. А так как таких точек тридцать — восемьдесят одна тысяча приемов пищи в день. Понимаешь, сколько это? Если даже получится накормить пятьдесят тысяч человек в день — нам уже руки целовать будут.

— Да, — кивнул я. — Но в Нью-Йорке только четыреста тысяч безработных, и это официально. Хотя все равно неплохо, очень неплохо.

— Неплохо, — кивнул Мейер.

— Повесь таблички о том, что курить запрещено, — сказал я.

— Думаешь? — посмотрел он на меня. — Парни Бруни недавно подломили пару складов, и у нас есть четыре грузовика с сигаретами теперь. Можем выгодно их продать, если будем торговать тут. Блоками целыми будут уходить, тысяч пятнадцать-двадцать получится поднять, легкие деньги. Отмоем их через фонд.

— Нет, — я покачал головой. — Никакой нелегальной деятельности. И таблички повесь, пусть тут никто не курит. Здесь будут дети, беременные женщины. Им нельзя дышать табачным дымом.

— Как скажешь, Чарли, — хмыкнул он, возражать не стал.

Мы прошлись еще немного, оглядев весь зал, а потом отправились на кухню. Там тоже все было в порядке — оборудование не новое, конечно, из закрывающихся ресторанов. Но само по себе это нормально, главное, что рабочее. Люди, которые покупали его, естественно все проверяли. Вся Семья знала о том, как для меня важен этот проект.

Сомневаюсь, что все были согласны со мной, но никто не спорил. Босс умен, и он прав, даже если это не сразу понятно.

В общем-то, ничего особенного, пусть и тесновато. Большие котлы на плитах, разделочные столы, полки вдоль стен. Пока пустые, но открытие назначено уже на пятницу, и это изменится. Завезут сюда самого разного.

— Кого сюда поставили управляющим? — спросил я.

— Есть один парень, он из ваших, по фамилии Галанте. Он будет настоящим управляющим. А номинально устроим кого-нибудь из твоих парней, например сюда — Винни Фавару. У него бар по соседству. Пусть появляется на пару часов в день, просто мелькнуть, а будет получать лишнюю сотню долларов в неделю. Чистых денег, полностью легальных. Заодно и образ поправят — будут уже не просто гангстерами, а людьми, работающими в благотворительном фонде. Ты же не зря их постоянно в церковь таскаешь.

— Да, ты прав, — сказал я. — А меню уже составили?

— Да, меню простое, — кивнул Мейер. — На завтрак — каша и кофе, слабый, но все равно лучше, чем ничего. На обед — суп, хлеб и горячее с гарниром. На ужин — опять каша.

— Каша — это хорошо, — согласился я. — Медленные углеводы полезны, и надолго насыщают. Человек сможет поспать не на голодный желудок.

— Говоришь как врач, — усмехнулся Лански.

— Так я слежу за собой, — ответил я. — Вот, начал про здоровый образ жизни читать. Не хотелось бы мне, чтобы в пятьдесят меня схватил сердечный приступ.

— Понимаю, — он кивнул. — Ты вообще разворачиваешься так, будто планируешь жить вечно. Но я не думаю, что наши дела так долго продлятся. Времена поменяются.

— Ты еще даже не представляешь как, Мей, — сказал я. — Даже не представляешь как.

— Меню, правда, разнообразием сверкать не будет, мы всего два прикинули. Суп один и тот же каждый день, из свинины- самое дешевое мясо. А вот каши две — кукурузная и овсяная. Ну и горячее тоже будем чередовать. В основном картошка, но будет и капуста, и бобы.

— Я не поверю, что ты еще не прикинул, во сколько нам это все встанет.

— Девять тысяч в день, при полной загрузке всех столовых, — сказал он. — На одного человека — десять центов себестоимости. Если учесть, что часть продуктов нам будут «дарить» или продавать по заниженной цене через наши же каналы — может быть, семь-восемь.

— То есть двести пятьдесят тысяч долларов в месяц, — сказал я.

— Двести сорок — двести пятьдесят, — кивнул Мей. — Больше — вряд ли. Это почти половина от того, что зарабатывает Семья.

— Но большая часть денег нам все равно вернется, — сказал я. — И за помещения те же самые. Мы же теперь можем их легально вложить. И скупать уже нормальные здания под отели, стриптиз-клубы и все остальное. Так что… Нормально. Начинайте закупки уже завтра. Берите напрямую, без посредников, у местных фермеров. Картошка, морковь, капуста, фасоль — все, что растет, и что хранится. И мясо тоже.

Мейер посмотрел на меня.

— Хлеб будем брать по вечерам в булочных, из тех, что платят нам. Там совсем бросовые цены будут. У нас кучи грузовиков стоят, вот пусть вечерами прокатятся по районам, чтобы хлеб выбрасывать никому не пришлось. И нормально.

— У оптовых поставщиков будет дешевле, — заметил Мей.

— У оптовых поставщиков будет дешевле, но это крупные закупки, — ответил я. — И там все должно быть прозрачно. Если будем делить сделки — больше сможем отмыть. И да, все, естественно, по завышенной цене. Не намного, дадим двадцать процентов сверху, но десять они будут возвращать — об этом договоримся. Фермеры сейчас в долгах, у многих земля в залоге, и этот лишний доллар позволит им выплачивать взносы. А часть они вернут, и снова чистыми деньгами. Только подумай, как это отмыть.

— Да очень просто, — хмыкнул Лански. — Мы оформим в договорах все так, будто доставка за их счет. А они в свою очередь будут платить нашим компаниям по грузоперевозкам за доставку. Небольшой приток лишних денег, но будет. Себестоимость, конечно, станет выше…

— Мей, — прервал я его. — Плевать на себестоимость. Наше дело — отмыть те миллионы, что у нас есть, и те, что мы зарабатываем каждый день. Нам больше никому не надо платить, мы ведем дела сами по себе, никакого босса всех боссов. Сейчас пойдет полегче.

— Я тебя понял, Чарли, — кивнул он.

— И пусть платят наличными, — сказал я. — Сразу на месте. Фермеры не привыкли к тому, что с ними расплачиваются в день покупки, обычно они месяцами ждут. Вот пусть и удивляются, и будут благодарны.

Мейер усмехнулся и кивнул:

— Они точно удивятся.

Мы вышли обратно в зал, я остановился и представил, как это будет выглядеть уже в пятницу. Длинные очереди будут снаружи, а тут все окажется забито. Пришел, назвался, получил еду, быстро поел и ушел. По идее, они должны двигаться быстро.

Капоне планирует к Дню Благодарения открыть пять кухонь. Точнее его люди, а не он сам — он уже сейчас в Германии должен быть, или на пути к ней. Тридцать адресов по всему городу, все одновременно. Это будет очень заметно, и, собственно говоря, этого я и хотел.

Главной целью, естественно, было не отмывание денег. А так же как и у Капоне — показать тем, кто сидит высоко, что я не просто гангстер. Насколько я помнил из будущего, Рузвельта и изберут на второй срок, а потом в президенты, потому что он будет помогать людям в Нью-Йорке и Джерси. Народ такое любит. И если мне начнут что-нибудь шить, то может заступиться.

— Что с персоналом? — спросил я.

— Уже набираем, — сказал Мейер. — Люди идут охотно. Я предлагаю десять-пятнадцать долларов в неделю, плюс питание — это немного, но любые деньги — это деньги.

— Правильно, — сказал я. — Только смотри, кого берешь. Пьяниц и воров — сразу на хрен. И там, где можно, бери людей из этих же районов, пусть расскажут о кухнях своим соседям. И пусть чувствуют, что их же стряпню будут есть их соседи. Правильнее будут работать.

Я подумал немного и продолжил:

— Ладно. Как все это будет работать, понятно. А что с фондом? Удалось все оформить?

— Получилось быстро, — он улыбнулся. — Таммани-холл хочет сбросить с себя часть забот о голодающих, так что осталась только подпись и печать. «Благотворительный фонд помощи нуждающимся Нью-Йорка» — звучит вполне солидно, никаких претензий у налоговиков не будет. И более того, они уже готовы сами жертвовать. Личные средства. Будут отмывать взятки.

— А сколько вкладываем мы?

— Семьсот тысяч, — ответил он. — Несколько состоятельных жертвователей, плюс анонимные пожертвования на улицах — отправим мальчишек собирать. Подставные лица с чистыми именами. Налогом не облагается.

— А сколько получится отмыть?

— Половину сразу, в первую же неделю. За помещения и оборудование, — сказал он. — Потом остальное, по сто-сто пятьдесят тысяч в месяц. За год мы отмоем полтора миллиона долларов. Мне нравится твоя идея, Чарли, главный плюс — это то, что мы сможем вкладывать эти деньги сразу, тут же, в Нью-Йорке. Не надо будет возить наличные, как на Кубу.

— Это так, — кивнул я. — Так что все будет нормально.

— Я тебе верю. И фонд будет работать годами. Так что… Ты, похоже, такой же гений цифр, как и я.

Я усмехнулся. Скромности ему не занимать, конечно. Хотя он не прав — я только идею придумал, а вот все остальное — уже его заслуга.

— Без тебя я этого не организовал бы, Мей, — сказал я. — Так что это большей частью твоя заслуга.

Он покивал, после чего посмотрел на меня и спросил:

— Есть еще один вопрос. Прессу будем приглашать? Это же тоже важно.

— Сами узнают, — ответил я. — Не надо приглашать журналистов, в этом нет необходимости. Пусть придут люди, поедят, расскажут соседям. К вечеру пятницы весь город знать будет, а в субботу уже об этом напишут газеты.

— Ты уверен? Может хоть пару прикормленных пригласим?

— Мейер, в городе четыреста с лишним тысяч безработных, и тут кто-то открывает тридцать бесплатных столовых одновременно. К вечеру пятницы уже весь город будет знать. В субботу об этом напишут газеты. Да даже по радио начнут говорить.

Он чуть улыбнулся.

— Они будут спрашивать, кто это устроил. И рано или поздно докопаются до того, что это Лаки Лучано.

— Пусть узнают, — пожал я плечами. — Я и не прячусь.

— Но это внимание привлечет, — сказал он. — Не только читателей и обычных людей. Полиция начнет смотреть, откуда деньги.

— Человек, который накормил Нью-Йорк, — я развел руками так, будто эти слова печатались передо мной в воздухе. — Плевать мне будет на все их обвинения. Присяжные меня в любом случае оправдают. Так что это еще и защита, Мей. Самая настоящая.

— Если у них не будет железных доказательств, — сказал он.

— Да и тогда, — ответил я.

Ну да. Будет у меня мощный щит из людей. Меня и так знают, как благотворителя, после мессы люди подходили и благодарили, пусть я и не помнил толком, кому и чем помог. В голову пришла еще одна мысль.

— А вот священников надо пригласить, пусть осветят помещения — благое дело делаем. И наших, и ваших, пусть раввины тоже благословят еду.

— Так ведь она не вся кошерная будет, — заметил он.

— Да и хрен с ним, — ответил я. — Сейчас не до жиру, пусть скажут, лучше есть некошерное, чем умирать с голоду. Неужели ты с ними не договоришься?

— Да договорюсь, конечно, — кивнул он.

Похоже, что настал момент, когда должно заработать то, что я строил так долго. Это будет мощный народный щит, который в случае чего защитит меня от преследования. Да и в городском руководстве могут заступиться, потому что я, по сути, решаю их проблемы. Если меня закроют, то они окажутся без поддержки.

Да скорее наоборот, это они будут искать моей поддержки, чтобы я уговорил тех, кто ходит в кухни, голосовать за них. Одни предвыборные плакаты в моих суповых кухнях будут стоить им очень многого.

— Да, еще кое-что, — сказал я. — Часть отмытых денег мы вложим в наш бизнес, да. Но нужно обеспечить новые пожертвования — подумай, как. Может быть, поговорить с боссами других Семей. Мы откроем еще и ночлежки.

— Ночлежки? — спросил он.

— Да, — кивнул я. — На этот же фонд. Благотворительные ночлежки с символической платой. Или вообще бесплатные, как вариант. Работаем по той же схеме — выкупаем здания через подставных лиц по завышенным ценам. Ставим там простые металлические печки на зиму и трехъярусные кровати, чтобы люди разместиться могли хоть как-то. Городское руководство нам будет очень благодарно, если мы избавим их от гувервилля в Центральном парке.

— Да, — кивнул он. — Это вполне логично. И если мы потом выкупим эти же ночлежки у фонда уже по заниженной цене…

Голова у него работала хорошо, он легко это придумал.

— И еще, — сказал я. — Пошли людей поговорить с теми из докторов, что работают на нас. Предложи им один день в неделю поработать бесплатно, просто приглашать людей с улицы. Мы это тоже оплатим из денег фонда за откат в нашу сторону, опять же по завышенным ценам. Людям врачи будут не по карману, и они будут умирать.

— Еда, ночлег, медицинское обслуживание… — сказал Лански. — Почти все, что нужно, обычному человеку. Тебя на руках будут носить, Чарли.

— Это еще не все, — я улыбнулся. — Людям нужна работа. Скоро мы выкупим участки на Кубе, и там понадобится очень много рабочих рук. Но туда я, если честно, отправил бы черных, наберем их через Бампи.

— Потому что черные работают лучше? — он усмехнулся.

— Нет, потому что черных в Нью-Йорке больше ста тысяч, и им сложнее всего найти работу. Так что если мы поможем и им, то они сделают все, что мы захотим. И работать им правда на солнечной Кубе будет полегче, чем белым. В общем, займись.

— Принято, Чарли.

— А я поехал, — сказал я, поправляя шляпу. — У меня еще дела.

И уже не такие легальные. Но это только обратная сторона моего бизнеса.

Винни Фавара не очень любил Нью-Джерси. Слишком много скота, слишком много грунта и мало асфальта, запах такой, что дышать хочется только ртом. Не удивительно, что именно здесь его босс — Чарли Лучано — решил организовать производство рома по кубинским рецептам. За вонью навоза никто все равно этого не почувствует.

Но босс сказал — надо ехать и разговаривать с фермерами. А когда босс тебе что-то говорит — ты едешь и делаешь. Вот такие вот правила в Организации, членом которой он стал чуть больше полугода назад.

Поехали они вчетвером. Сам Винни, Томми Эболи, Салли Санна и еще один парень из соучастников, который не был членом Семьи. Но очень надеялся в нее попасть. У них с собой была куча наличных и бумаги, которые заранее оформил один из юристов Лански. Оставалось вписать в них имена и поставить подписи. Все сделки заключались от имени благотворительного фонда, который официально начал работу только с сегодняшнего дня.

Первая ферма находилась у дороги, за деревянными воротами с облупившейся краской, которые оказались открыты. Они проехали внутрь и остановились около большого амбара. Дальше стоял дом со слегка просевшим крыльцом. Сзади должен был находиться огород, там сажали овощи. Было видно, что тут живут небогатые люди, и скорее всего на ферме трудится сам хозяин.

Из-за дома, похоже услышав звуки машины, вышел мужчина в рабочей одежде, загорелый настолько, что его лицо казалось вырезанным из дерева. При этом всем он был белым. Он прикрывал глаза от солнца ладонью, рассматривая Форд.

Машина остановилась, и они вышли из нее. Винни выступил вперед и сказал:

— Доброе утро.

Мужик не ответил. Он осмотрел их, потом машину — она ведь выглядела новой. Да она и была новой, Винни совсем недавно купил ее — доходы теперь позволяли. А потом он сказал:

— Вы из Нью-Йорка.

Не спросил, а именно сказал.

— Да, мы из города, — согласился Винни. И представился на английский манер. — Меня зовут Винсент Фавара. Мы по делу.

— По какому делу?

Фермер явно понял, кто именно к нему приехал, и мог подумать, что его решили рэкетировать. Но сегодня история совсем другая. Да и что можно взять с такого фермера? Капусту или картошку? Денег у него явно нет.

— Мы закупаем продукты для благотворительных столовых в Нью-Йорке, — терпеливо проговорил Винни. — Картофель, морковь, капуста, фасоль. Платим наличными, сразу и вперед. Даем хорошую цену. Доставку мы берем на себя, только оформим договор на транспортные услуги через нашу сторону. У нас фонд, все официально, и все прозрачно.

Фермер посмотрел на него, снял кепку, почесал затылок и снова надел. А потом спросил:

— Кто вы такие?

— Просто люди из Нью-Йорка, — ответил Винни. — Мы работаем на благотворительный фонд.

— Благотворительный фонд, — без особого выражения повторил фермер. — И в таких костюмах?

Винни посмотрел на свой костюм. Да нормальный костюм, недешевый, да, как требует его статус. Но ничего особенного. Хотя в Нью-Джерси явно отвыкли видеть такое. Даже с учетом того, что в Ньюарке теперь была своя Семья. Но они небогатые по сравнению с нью-йоркскими.

— Обычный костюм, сэр, — сказал Фавара.

— Столовые — это хорошо, — вдруг сказал мужик. — У меня в Бруклине племянник уже два месяца без работы сидит.

— Восемь процентов безработицы официально, — кивнул Винни. — Мы не сможем накормить всех, но не хотим, чтобы люди умирали с голоду.

— И когда открываетесь?

— В эту пятницу, — терпеливо проговорил Винни — ему сказали разговаривать с фермерами уважительно. — Будет тридцать точек по всему городу. Сейчас покупаем оборудование и помещения. Но нам нужны продукты. В городе их брать слишком дорого, нам не по карману, а вот напрямую с ферм — в самый раз.

— Ну… — сказал фермер. — Картошки у меня много, больше, чем я смогу продать в этом году. Половину придется в землю закопать, цены такие, что везти смысла нет.

— Мы возьмем все, что дадите, — сказал Винни. — По хорошей цене и платим сейчас.

Фермер посмотрел на портфель в руке Салли, потом на Винни, и кивнул.

— Заходите в дом, — сказал он.

Они вошли, и фермер сразу же отправился на кухню мыть руки. Винни и остальные прошли за ним и без спроса сели за кухонный стол. Салли открыл чемодан и разложил бумаги. Договор на поставку продуктов на имя фонда. И второй договор на транспортные услуги, уже на имя транспортной компании, принадлежавшей одному из членов Семьи. Каждый в двух экземплярах.

Фермер формально нанимал их грузовики для доставки, деньги пойдут туда и станут чистыми. Винни был не глуп, пусть и не разбирался в бухгалтерии, и понимал, что это нужно, чтобы потом купить что-то, на что потребуются легальные деньги.

Фермер помыл руки, вытер их полотенцем, которое отшвырнул в сторону, и сел за стол. Взял бумаги, прочитал одну, потом вторую, а потом сказал:

— То есть вы платите мне за продукты, а я в ответ — за транспортные услуги.

— Да, — кивнул Винни. — Это наш подрядчик, они сами будут забирать продукты и развозить их по столовым. Людям будет что есть, так что и вы поучаствуете в благородном деле.

Он подумал — почему фонд просто не оплатил подряд транспортной компании и опять же по завышенной цене? А потом подумал — наверное это чтобы раздробить поток денег. Если они пойдут от мелких фермеров, то проследить за ними будет гораздо сложнее, чем если напрямую.

— Странно как-то, — фермер снял кепку, положил ее на стол и почесал в затылке.

— Мы даем вам на двадцать процентов больше рынка, вот цены, — ткнул Винни в нужную графу. Доллар восемьдесят за сто фунтов картошки, доллар сорок за пятьдесят фунтов капусты. Три доллара за сто фунтов моркови и два тридцать за бушель фасоли.

— И я возвращаю вам по десять центов с каждой из этих сумм, — хмыкнул фермер. — Интересно же получается.

— Вам не придется ничего возвращать, мы сами удержим эти деньги, — сказал Винни. — Бухгалтерия у нас работает отлично.

Фермер подумал, а потом подписал все четыре листа, два из них отложил в сторону. Потом Винни передал Салли документы, которые тот убрал в портфель и достал из него первый транш — двести пятьдесят долларов купюрами по десятке. У них в большинстве своем были мелкие деньги в заначках, Семья предпочитала иметь дело именно с ними. Ну и не сотенными же платить фермерам, верно?

Получилась увесистая пачка. Винни взял деньги и передал их фермеру.

— Тут двести пятьдесят долларов, — сказал он. — Остальное после первой поставки, водитель привезет.

Фермер взял, просто накрыл деньги ладонью. Пересчитывать не стал и сказал как-то тихо, не глядя на Винни.

— У меня закладная, — сказал он. — Банк уже второй раз посылает письмо.

— Теперь закроете, — сказал Винни.

Тот несколько секунд помолчал, явно думая о чем-то, потом кивнул. Поднялся и сказал:

— Пойдемте, покажу, что есть в погребах.

Погреба оказались полными. Картошка, морковь, капуста. Пахло сырой землей и прохладой после уличной жары. Винни посмотрел — это не очень его интересовало, покивал, и они поднялись наверх. Когда шли мимо двери в гостиную, дверь приоткрылась и наружу вышла женщина.

— Это правда для столовых? — спросила она.

— Правда, — кивнул Винни. Ну а что им еще делать оставалось, самогон гнать из этого? Возможно получилось бы, кстати, хотя в производстве он разбирался плохо.

Она помолчала, потом ушла. Винни и остальные сели в машину и поехали дальше.

На второй ферме хозяин долго стоял у ворот, да еще и оказался тугоухим, так что ему пришлось долго объяснять, что все нормально, и они просто хотят купить продуктов. На третьей оказался молодой парень, который, похоже, получил ферму в наследство, и он подписал все не читая, а потом пересчитывал деньги три раза с таким видом, будто боялся, что они испарятся в воздухе.

На четвертой старик неожиданно спросил, не люди ли Лучано они, и что много слышал про него по радио. Винни объяснил ему, что Чарльз Лучано является одним из учредителей фонда, и что он, как бизнесмен, считает, что если люди не будут голодны, то смогут больше времени и сил потратить на поиск работы. Старик ответил, что так и думал, и потом налил всем по стакану самодельного яблочного сидра. Сидр был хороший, и у него купили еще и фруктов. Они в столовые не пойдут, зато из них можно будет приготовить отличные наливки.

Еще одна ферма стояла чуть в стороне от дороги за рощей. Хозяин встретил их на крыльце и посмотрел на них с таким видом, что сразу стало понятно — он все понял. Но в дом их пустил.

Они прошли все то же самое — деньги, бумаги, погреб. А потом, когда они уже собирались уезжать, хозяин вдруг проговорил:

— Я сперва не хотел с вами связываться. Сразу же видно, что парни непростые, — а потом вдруг простодушно добавил. — Вы из мафии, да?

— Не существует никакой мафии, сэр, — ответил ему Винни. Это было одно из правил омерты — отрицать перед непосвященными сам факт существовании Организации. — Мы просто хотим помочь людям в эти трудные времена.

— Да в общем-то мне без разницы, из мафии вы или нет, — ответил он. — Если мафия хочет заплатить мне двести долларов за картошку, которую я уже думал списать как убыток и зарыть в землю — я только рад. И если мафия захочет еще картошки, то пусть приезжает — продам с удовольствием.

Томми за его спиной только хмыкнул. Винни тоже не выдержал и улыбнулся, у него внутри что-то потеплело. Ведь не зря его босс говорил ему, что людям надо помогать, и тогда они рано или поздно помогут в ответ.

Они сели в машину и поехали.

— Что дальше, Винни? — спросил у него Томми.

— Я думаю, овощей и остального уже хватит, — ответил Фавара. — А теперь мясо. Нам нужно купить свинины, она самая дешевая. Бульон на кости, все дела.

— Бедняки будут только рады, — проговорил парень сзади. Он сам был не из посвященных, не имел таких доходов, как члены Организации. Не голодал, конечно, но видел, как люди голодают.

— Забавно, что евреи из Нижнего Ист-Сайда будут есть свинину, — сказал Салли. — Некошерно же.

— Раввины понимают, что лучше так, чем умереть от голода, — ответил Винни. — Мы с человеком Лански ездили разговаривать с одним. Он сказал, что если люди будут умирать от голода, то это будет на его совести. И сказал, что официально разрешит свинину.

Он переключился на следующую передачу и чуть прибавил скорости. Сегодня им предстоит очень долгий день.

Дома я переоделся в специально приобретенную для этого дела рабочую одежду. Обычная холщовая куртка, джинсы, кепка. Посмотрел на себя — нормально. Уже не Лаки Лучано, босс мафии, голливудский продюсер, владелец фирмы по импорту продуктов, землевладелец и прочее прочее прочее. А просто какой-то итальянец чуть за тридцать, которых в Маленькой Италии тысячи. Гэй вышла из спальни, посмотрела на меня и фыркнула — сказала, что я похож на рабочего с завода. А мне, в общем-то, именно это и требовалось.

А я еще и щетину оставил, она тоже меняла лицо. Правда, шрамы и висящее веко никуда не делись, но узнать меня в таком виде будет гораздо сложнее.

Поехал я на такси, причем таксист удивился, что такой человек неожиданно остановил его, да еще и дал чаевые. И это меня порадовало — типаж изменился до неузнаваемости. Остановился в квартале от суповой кухни, той самой, которую мы открыли в бывшей прачечной, вышел и пошел по улице.

Приехал без охраны, естественно, один.

На улице было по-летнему жарко, так что кепка оказалась кстати, хотя обычно я носил шляпу. Я прошел этот квартал и сразу увидел очередь — она тянулась от двери бывшей прачечной вдоль стены и даже за угол заходила. Человек семьдесят, не меньше. Так что я встал в хвост. Придется подождать.

Передо мной оказался пожилой мужчина в поношенном пальто, одет был не по сезону, но другой одежды у него, по-видимому, не было. Через минуту за мной пристроилась женщина с девочкой лет шести, которая держала мать за руку и оглядывалась.

— А нам правда дадут бесплатно покушать? — спросила она.

— Да, дочка, так сказал падре Доменико, — ответила та.

— Вот бы хорошо… А будет вкусно?

— Будет хоть что-то, — вздохнула женщина.

Я стоял и смотрел по сторонам. Люди вокруг были разные, но в большинстве своем итальянцы. Хотя несколько евреев тоже тут было, это видно по носам и ушам — у ашкенази в принципе очень характерная внешность. Большинство молчали, хотя некоторые что-то обсуждали. Не верили, что им дадут поесть, и ничего не спросят.

Видно было, что никто не стыдился, совсем наоборот, у людей была надежда.

Я специально раздал инструкции управляющим — никакой благотворительной унизиловки, никаких теток, которые будут смотреть на гостей, как на несчастных. Пусть относятся к тем, кто к нам приходит, как к равным. Пришел, взял, поел и ушел.

Очередь продвинулась на несколько шагов. Старик в пальто впереди меня достал из кармана носовой платок, промокнул лоб и убрал обратно. Девочка позади стояла по очереди то на одной, то на другой ноге — игралась, наверное.

Минут через двадцать примерно — часы я не доставал, потому что они выглядели слишком дорого — я добрался до двери. Внутри было прохладнее, чем снаружи, все-таки полуподвал. Зато запах краски почти ушел — его перебил запах готовящейся еды. Большинство мест оказалось занято, но люди ели жадно, быстро приканчивали свою порцию и сразу же отдавали посуду. Она тут же шла на помывку — мальчишки посудомойщики обрабатывали тарелки одну за другой.

У входа стоял крепкий парень, который выступал в качестве охраны, ну и раздавал подносы заодно. Он меня не узнал, иначе точно поздоровался бы, просто протянул поднос и кивнул в сторону раздачи. Я взял, встал в короткую внутреннюю очередь.

Получил еду. Большая тарелка супа, два куска хлеба для нажористости — он был совсем дешевым, вчерашним, и мы его не жалели — горячее с гарниром. Женщина за стойкой накладывала еду без разговоров, быстро и одинаковые порции всем. Я взял поднос, огляделся, выбрал место за длинным столом в середине зала, рядом с двумя мужчинами, которые уже ели так, что за ушами трещало — иначе не скажешь.

От супа отчетливо пахло свининой, а на поверхности плавали капли жира. Он оказался достаточно жидким, но в нем плавали картошка, морковь и лук. Хлеб не самый свежий, уже не мягкий, но есть можно. Ну и горячее — тушеная фасоль с той же свининой. Просто, но сытно.

Я попробовал суп — он уже успел остыть, но есть можно. Принялся за еду, спокойно, не торопясь. В целом суп нормальный, не ресторанного уровня блюдо, к которым я уже успел привыкнуть, но просто чтобы набить желудок — самое оно. Хлеб тоже вкусный по-своему, да и вредно есть только из печи, лучше, когда он уже чуть полежал. Фасоль оказалась немного пересолена, но некритично.

В целом жаловаться было не на что, это именно то, чего я хотел. Не изысканные блюда, но и не для нищих — просто нормальная человеческая еда.

За соседним столом сидела семья — муж, жена, двое детей. Муж ел молча, смотрел в тарелку, жена следила, чтобы дети ели аккуратно, не разливали. Старший мальчик лет десяти спросил, нельзя ли взять еще хлеба. Мать сказала, чтобы он подошел и попросил, и ему действительно дали кусок — таковы были инструкции. Хлеб не жалеть, раздать весь, иначе завтра он уже никуда годиться не будет.

Я посмотрел на него и подумал о своем ребенке, который даже еще не родился. Он будет расти в совершенно другом мире, не как этот мальчик. Ему не придется стоять в очереди за бесплатным супом, у него будут все игрушки, которые он только захочет. То, чего не было у меня в восьмидесятых этого же века.

И это хорошо, это правильно. Но меня что-то задело в этом ребенке. Он вел себя почти как взрослый.

А ведь есть еще и детские дома, и им тоже приходится тяжело. Надо съездить как-нибудь, привезти им чего-то. Постоянно не хватает, и не только еды — можно книжек завезти, игрушек каких-нибудь. Кормить-то их скорее всего кормят, хотя они все равно ходят и побираются.

Я заметил, что еще один молодой парень рядом убрал в карман кусок хлеба. Не верит, что вечером можно будет прийти и получить еще тарелку каши. Может быть думает, что это разовая акция.

Я прислушивался, кто о чем говорил. И услышал за спиной интересный диалог. Говорили на итальянском.

— Слышал? — сказала женщина. — Говорят, что это все дон Лучано устроил. Ты видел его на мессе в Церкви Святого Патрика, он туда каждую неделю ходит.

— Слышал, — ответил тот.

— Про него говорят, что он связан с мафией. Что он крупный человек, главный у них. И что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что он делает то, что должно делать правительство, — ответил он. — И думаю, что суп горячий, жаркое вкусное, все сытно. Этого хватит на целый день.

— Говорят, тут и ужин будут давать. Завтрак давали, надо было прийти, а ты не поверил.

— Придем вечером, — ответил муж. — И посмотрим.

Я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь. Доел, поднялся и двинулся туда, где принимали посуду. Поставил свой поднос с тарелками, потом повернулся, снова посмотрел на занятые столы. Никто не обращал на меня внимания. Управляющий Галанте стоял около кухонной двери, разговаривал с кем-то из персонала. Он скользнул по мне взглядом, но явно не узнал.

Я какое-то время еще посмотрел, увидел парня, который явно пытался набраться смелости. Лет двадцать ему, может чуть больше, одет так же, как и я, только одежда потрепана. Обратил внимание на его ладони — мощные мозолистые, сразу видно, что человек не чурается физического труда. Он еще немного постоял, потом подошел к Галанте и заговорил. Я был достаточно близко, чтобы слышать, даже несмотря на гул.

— Извините, — сказал парень. — Я хотел спросить — тут нет работы? Я могу полы мыть, посуду, если нужно. Что угодно, я не ленивый, лишь бы платили.

Галанте посмотрел на него, секунду помолчал после чего спросил:

— Как тебя зовут?

— Антонио, — ответил тот. — Антонио Феррара.

— Итальянец… Сицилиец?

— Из Неаполя, — тот покачал головой.- Уже три года здесь.

— И где работал?

— На стройке, — сказал парень. — Потом на заводе, но меня сократили в феврале. С тех пор ничего нет, перебиваюсь случайными заработками, проедаю накопленное.

Галанте кивнул, а потом сказал:

— Тут у нас ничего нет, все занято. Но вот что… Ты сходи в социальный клуб дона Лучано на Малберри-стрит. Скажи, что я прислал тебя, и может быть, найдется какая-нибудь работенка.

Парень поблагодарил и пошел к выходу. Я подумал, что придет, обязательно придет.

Тони Феррара, из Неаполя. Три года в Нью-Йорке, и работал честно, пока была работа. Таких тут тысячи, и именно такие мне нужны — не отморозки, не люди с темным прошлым, а просто те, кому некуда идти, и кто умеет работать руками. Семья станет для них не криминальной организацией, а структурой, которая дает работу, защиту и чувство принадлежности. В нынешние времена это стоит очень многого.

И у нас достаточно честной работы, ему не обязательно придется убивать и грабить. Дальше, как пойдет, ее будет еще больше.

Я усмехнулся, глядя на закрывшуюся дверь.

Суповые кухни я задумывал сразу с несколькими целями, и ни одна из них не была главной — они работали вместе. Отмывание денег, репутация, народный щит на случай преследования. Лояльность диаспоры, которая потом конвертируется в голоса и политическое прикрытие. Превратить кухни в дешевые столовые в будущем, когда дела в экономике пойдут лучше, и зарабатывать и отмывать уже через них. Все это будет, и это будет работать.

Накормить людей. В России сейчас тоже начинается голод, и им я помочь не могу. Но помогу хотя бы здесь, причем так, чтобы никто не потерял достоинство. Помочь фермерам опять же.

Но была еще одна вещь, о которой я не стал говорить никому. Она была простой и очевидной. Моей Семье нужны ресурсы, а главный ресурс — это люди. Хорошие, преданные, с руками и головой. Не уличная шпана вроде тех ублюдков, что работали на Катанию, а те, что умеют делать дело. Таких людей мы искали сами через родственников, районные связи и рекомендации.

А депрессия выбросила на улицу сотни тысяч людей, которым некуда деваться. Порядочные работяги, которым просто не повезло со временем. Кухни дают им еду, а еще они могут спросить о работе, и их отправят в мой социальный клуб или к кому-нибудь из моих людей. А дальше человек сам решит, что ему делать.

А еще они могут присоединиться или сколотить какую-нибудь уличную банду. И нам придется лить кровь для того, чтобы решить эту проблему, потому что в районе нам нужен порядок, чтобы все платили вовремя нашу долю, чтобы дела шли. Иначе будет как в девяностых в наше время, когда спортсменам и ветеранам было некуда деться, они шли в банды. А потом, что еще хуже, попадали под влияние урок-уголовников.

Я подошел к Галанте сам, он посмотрел на меня сперва с пренебрежением, а потом я снял кепку, и его глаза расширились. Он, кажется, немного испугался даже, дернулся. Но быстро взял себя в руки и проговорил:

— Дон Лучано. Я не думал, что вы…

— Я и не предупреждал, — я улыбнулся. — Как дела идут?

Он оглянулся по сторонам, потому что понимал, что разговор с боссом в людном месте требует осторожности. Но никто не смотрел в нашу сторону, и уж тем более не подслушивал, все были заняты едой.

— Хорошо, — сказал он. — На завтрак пришло больше пятисот человек. Осталась каша, но я приказал людям разнести ее по домам малоимущим семьям.

— Хорошо, — кивнул я и добавил. — Фасоль пересолили.

Он моргнул, а потом проговорил:

— Я скажу на кухню.

— Скажи, — подтвердил я и надел кепку обратно. Он меня все равно узнал, а остальным видеть меня не нужно. — Никто воровать не пытался?

— Нет, — он покачал головой. — Все же знают, чьи это кухни, и понимают, что воровать себе дороже. Довольны, что их кормят, да еще и три раза в день. Деньги уже привезли, так что в конце недели смогу расплатиться с работниками.

— А что думаешь про парня, которого ко мне отправил?

— Думаю, он придет, — сказал он. — Уже несколько с утра приходили за работой, но я отправил не всех. По этому видно, что он не шпана. По глазам и по рукам, видно что руками работал, и не боится.

— Хорошо, — кивнул я. — Поговорю с ним, если сгодится, возьму.

— Вы надолго сюда? — спросил он.

— Нет, — я покачал головой. — Уже ухожу. Ты хорошо наладил дело, молодец. Продолжай в том же духе.

Он кивнул еще раз, но было видно, что все равно немного испугался. Не ожидал, что человек, которого знает и боится вся улица, и который при этом является его боссом, придет.

Я надвинул кепку и вышел на улицу, осмотрелся. Очередь снаружи стала длиннее, чем когда я в ней стоял — народ подтягивался к обеду. Услышали о том, что тут кормят бесплатно. Может быть, даже придется увеличить нагрузку, но посмотрим, как пойдут. Тут еще по соседству есть столовые. Да они по всему городу, даже в Гарлеме есть, там, правда, всего три, и финансировать их неожиданно вызвалась Квинни. Естественно, за долю в отмывании доходов, она только вчера позвонила Костелло, и он мне это сразу же передал.

Я двинулся по улице, достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

В прошлой жизни я никогда не думал о таких вещах, как благотворительность. Нет, занимался ей, конечно, решал проблемы людей, но не в таком масштабе, чтобы кормить пятьдесят тысяч человек в день. Там был бизнес, были деньги, и проблемы, которые нужно было решать самому. А здесь что-то изменилось.

Не за один день, конечно. Может быть, на меня так подействовал кризис. В девяностых я не мог помочь всем, был слишком мелкой фигурой. Сейчас же все иначе, я фактически король американской мафии, пусть и отказался от этой должности, и формально таковым не являюсь.

А еще в этой жизни у меня будет ребенок. Забавно. Очень забавно. И страшно по-своему. Потому что время сейчас, очевидно, не самое лучшее. Я не помню статистики, но сильно ли упадет рождаемость? Хотя во времена кризисов рождаемость всегда падает. А потом циклами, потому что рожать некому. Кризис еще долгие годы об этом напоминать будет.

А сколько будет аукаться голод. А потом Вторая Мировая.

Я прошелся еще немного. Подумал, не двинуть ли мне сразу в социальный клуб на Малберри, тут по соседству, но потом подумал, что в таком виде появляться там нельзя — это однозначно. Статус надо держать. Так что надо ехать домой, переодеться там и побриться, иначе никак.

Остановился возле стоянки такси, водитель открыл мне машину, пусть и глянув с пренебрежением, но я сел. Таксист занял место за рулем.

— На Парк-авеню, — сказал я.

Он тронул машину с места, посмотрел на меня и спросил:

— В бесплатной столовой были?

— Ага, — кивнул я.

— А почему на такси едете? Там же еда для бедняков, а вы, получается, можете себе прокатиться позволить. Значит и обед в обычном месте.

— Потому что я ее организовал, — ответил я.

— Вы? — он на секунду обернулся, посмотрел на меня, и его лицо изменилось. — Дон? Дон Лучано? Это вы?

— Да, — кивнул я.

— Дон… — проговорил он вдруг и перешел на итальянский. — Спасибо вам большое.

— За что? — не понял я.

— Ну… Я сегодня поел там с утра, кукурузную кашу. Один раз — и теперь весь день сытый буду, туда же даже масло положили. А еще это ваш человек, мистер Сальваторе Бруни, устроил меня в таксопарк. Я вам очень благодарен, без вас бы голодал сейчас. Потерял работу в феврале еще.

Я вспомнил — да, у Бруни была доля в одном из нью-йоркских таксопарков. Ничего особенного, но устроить туда нужного человека он мог.

— Не за что, — ответил я. — Как в целом работа?

— Не очень, — честно признался он. — Куча людей пошли в такси сейчас, так что цены сильно упали, и машин на всех не хватает. Видели, может быть, свежую краску? Пришлось замазать старые цены. Двадцать пять центов за первую четверть мили, и по пять за следующие. Гроши просто, и то большую часть приходится отдавать. Но…

Он подумал немного, а потом сказал:

— Я не жалуюсь, дон Лучано. Работа есть работа, а я ее не боюсь. Другим приходится только хуже.

Я кивнул, но ничего не ответил. Он тоже замолчал, похоже решил не отвлекать важного человека.

Впереди был еще целый день, и дел было достаточно. Но то, что я потратил время на то, чтобы приехать и посмотреть, как работает кухня, не вызывало у меня досады. Хочешь знать, как работает твое дело — иди и посмотри.

А дело работает нормально.

Шлезингер работал допоздна, корпел над бумагами в своем офисе, пересчитывал что-то, лично составлял агитационные материалы. Это прекрасно знали все, кто следил за ним последние две недели по приказу Лепке Бухальтера. Глава профсоюза уходил из офиса не раньше девяти, иногда позже, и всегда один: охраны он не держал, считая это буржуазным излишеством. Все признавали, что у него есть принципы.

И это стало хорошим способом подобраться к нему.

Гарри Штраус сидел в машине напротив входа с половины восьмого. На заднем сиденье разместился Эйб Релес, и оба они молчали и смотрели в окно. Оба были сосредоточены и собирались сделать дело. Оба работали на Мейера Лански, как и их нынешний босс — Лепке.

Лепке сказал, что все нужно сделать чисто, никакой стрельбы, так, будто это просто ограбление. Случайный грабитель наткнулся на случайного человека, ударил его ножом, забрал все вещи и сбежал. Труп найдут позже. Конечно, все знающие люди и так поймут, что это заказное убийство, но доказать это будет уже сложно.

В девять пятнадцать свет в окне кабинета Шлезингера погас, и уже через несколько минут он вышел на улицу. Одет мужчина оказался не по погоде, в пальто, мерз наверное, все-таки возраст. Явно по привычке он огляделся, поправил очки, а потом двинулся по тротуару. У него не было ни шофера, ни машины, передвигался он на метро, показывал всем пример.

Штраус подумал, что это и неплохо — работать с теми, у кого есть принципы. Конечно, четкие установки делают жизнь проще и понятнее, но при этом нередко еще и укорачивают ее.

Парни, не торопясь, вышли из машины — возвращаться в нее они все равно не планировали, она засветилась уже, ведь ее видели другие уходящие из здания профсоюза. Парни были в перчатках, а все следы отпечатков до этого затерли — они это знали. Они были профессиональными убийцами на службе у Лански и понимали все нюансы своей профессии до конца.

Они двинулись следом в отдалении, на улице было уже темно, так что заметить их было сложно, тем более, что освещенные фонарями зоны убийцы проходили достаточно быстро.

Через полквартала находился переулок. Шлезингер каждый вечер сворачивал в него, чтобы срезать путь к станции. Они об этом прекрасно знали, и поэтому поставили туда человека, который должен будет задержать главу профсоюза, чтобы сами они успели его догнать и сделать дело.

Шлезингер завернул за угол, и парни ускорились. Через несколько секунд они вошли в переулок, а перед главой профсоюза появился совсем молодой парень, ему едва исполнилось четырнадцать. Но он уже был плотно замешан в их делах, работал курьером, посыльным, и вот теперь ему выпала такая роль.

Парня звали Эйб Левин, но все давным-давно обращались к нему, как к «Красавчику». Он был чем-то неуловимо похож на Багси Сигела, и тот наверняка хотел бы, чтобы ему досталось это прозвище, а не «Бешеный», как его называли за глаза остальные. Но вышло как вышло.

— Дядь, скажи который час, — обратился мальчишка к Шлезингеру.

Тот остановился, запустил руку в карман, достал из него хронометр, посмотрел и ответил:

— Двадцать пять минут десятого. После полудня.

— А мелочи у тебя не будет?

Парни прибавили шаг. Шлезингер развернулся, и тогда Штраус резко сорвался с места, одновременно с этим нажимая на кнопку ножа, который уже держал в руках. Он дважды ударил главу профсоюза в грудь, и тот упал, засипел. Раны были смертельными, и жить ему оставалось не больше минуты — удар у Штрауса был поставлен.

— Ублюдки, — прохрипел глава профсоюза, попытавшись приподняться на локтях. Но у него не получилось.

Парни же принялись за дело. Штраус подобрал с асфальта упавший портфель, наклонился и передал его Релесу. Вытер нож об одежду Шлезингера, убрал в карман, а потом принялся обыскивать его карманы. Тот уже опрокинулся на спину, но все еще дышал.

Вынул бумажник, раскрыл его, убрал в карман купюры — там было чуть больше десяти долларов. Вытащил профсоюзную карточку, которую Шлезингер всегда носил с собой, усмехнулся и отшвырнул в сторону. Потом достал часы — хронометр оказался старым, и почти ничего не стоил. Хотя они и не собирались нести его в ломбард или продавать — выбросят в реку чуть позже. Часы характерные, и Шлезингера наверняка много раз видели с ними.

Шлезингер задергался, потом запахло мочой. А потом вдруг замер и уставился в небо невидящими глазами. Все, готов, умер.

— Пошли, парни, — сказал Штраус, и они двинулись прочь по переулку.

Прошли еще пару кварталов, Гарри передал «Красавчику» его долю — сто пятьдесят долларов, а потом они разошлись в разные стороны. У всех на эту ночь было готово алиби, не самое легальное, но лучше признаться в мелком преступлении вроде участия в азартных играх, чем быть обвиненным в убийстве.

Впрочем, Штраус был уверен, что никого из них никогда не вызовут в полицию. Потому что все было сделано чисто.

Позади остался лежать глава профсоюза. Очки упали с его носа на асфальт и треснули, рубашка на груди пропиталась кровью. Этот неплохой в общем-то человек был мертв. Завтра об этом доложат Лепке, тот в свою очередь сообщит Лански, а Мейер — старшему из всех, Лаки Лучано, который и отдал приказ.

Той же ночью

Доктор Харрис принимал на Мэдисон-авеню в доме с мраморным холлом. Медсестра в накрахмаленном переднике провела нас в кабинет. Я сразу же огляделся — на стене висели дипломы, самые разные, и это говорило о том, что человек здесь сидит серьезный. Впрочем и деньги он брал… Двадцать пять долларов за визит — обычному человеку это было не по карману. Но не мне, совсем не мне.

И я пришел и привел Гэй к нему. Не потому что купился на люксовую обстановку, нет, дело было в рекомендациях. У кого бы я ни спрашивал, все говорили, что это очень хороший врач. А еще он не работал с мафией, а значит не делал подпольных абортов — эта тема была очень популярна среди людей моей среды. Никто особо не хотел заводить детей.

И мне было очень радостно, что Гэй сперва решила поговорить со мной, а не просто пошла и сделала аборт. Это приятно, это значит, что она доверяла мне и в действительности хотела этого ребенка.

Доктор задал несколько общих вопросов, после чего меня бесцеремонно выгнали из кабинета. Посадили в приемной, дали кофе и газеты, но почему-то старые, позавчерашние. Свежие еще пока не привезли. И я, в общем-то, ничего особо интересного в них не нашел.

Волновался? Да откровенно говоря волновался, время сейчас такое, что не очень все с медициной, по сравнению с нашим. Когда будут уже аппараты УЗИ, лучшие витамины, да и в целом все чисто и цивильно. А сколько сейчас женщин умирают во время родов? Статистики я не знал, да и знать не хотел, и очень надеялся, что мы с Гэй в нее не попадем.

Потом меня позвали обратно. Харрис сидел за столом и что-то записывал в карточку, Гэй была уже одета и сидела прямо, но вид у нее был… Какой-то восторженный, что ли, иначе не скажешь.

— Итак, — сказал доктор, не поднимая головы от бумаг. — Примерно десять недель. Все в норме, изменения молочных желез тоже в норме. Состояние матери тоже. Никаких оснований для беспокойства не вижу.

— А сердце у него бьется? — ляпнул я, сам не знаю почему.

Харрис посмотрел на меня поверх очков, после чего сказал:

— Про сердцебиение можно будет сказать еще через восемь-десять недель. Пока рано. Так что это только в октябре.

— Хорошо, — тут же кивнул я. Вот ведь, волнение прорывается.

— Ей нужен покой, — сказал он. — Никаких лишних нагрузок. Больше прогулок, особенно на свежем воздухе, в парках… Хотя в парках вы сейчас знаете, что творится. Питание должно быть регулярным, не пропускать приемов пищи. И никакого алкоголя.

— Я уже не пью, — сказала Гэй.

— Хорошо, — кивнул он, потом сделал еще одну пометку. — На следующий осмотр приходите через полтора месяца. Если что-то беспокоит раньше — сразу ко мне, ждать ничего не надо.

Он выписал на бланке рекомендации, передал Гэй, пожал мне руку. В общем-то, врач нормальный, и для нынешнего уровня медицины он сказать больше не мог. Хорошо хоть курить не посоветовал для успокоения нервов, мне это тоже понравилось.

Мы вышли на улицу, сразу же сели в машину и поехали. Я лично за руль, ни охраны, ни водителя на этот раз я не взял. Слишком уж это личное.

— Десять недель, — сказала она. — Это значит, что примерно семь месяцев осталось, так?

— Примерно так, — согласился я.

— В феврале… — проговорила она. — Или в начале марта. Это значит, что мы сможем гулять с первых дней жизни. Нужно выбрать коляску, кроватку, игрушки и все остальное. Когда поедем?

Я усмехнулся. Ну вот, период гнездования начался. Она потратила тысячу долларов на покупки в квартиру, а теперь меня разведут еще примерно на столько же, но уже на вещи для ребенка. Впрочем, не жалко. Для ребенка так вообще ничего не жалко.

— Скоро поедем, — кивнул я. — Можем вместе, а можешь взять Роуз, я дам вам денег.

— Лучше вместе с тобой, — сказала она.

— Хорошо, — кивнул я.

— Доктор сказал, все хорошо. Я рада. Очень рада, Чарли.

— А уж я как рад, — я усмехнулся.

— Правда? — спросила она. — Раньше ты явно не хотел детей.

— Все меняется, — пожал я плечами. — Ты сама сказала, что я изменился, тогда, в октябре.

— Да, — кивнула она. — Мне иногда даже кажется, что ты другой человек.

Да, если бы она знала, насколько права.

Мы доехали до дома, я припарковал машину на закрепленном за нами парковочном месте, после чего мы отправились в дом и поднялись наверх. Там разулись у входа — я ввел это правило у себя дома, а потом сразу отправились в спальню. Я снял пиджак, повесил его на вешалку, Гэй тоже принялась раздеваться — собиралась переодеться в домашнее.

— Ты куда сейчас? — спросила она.

— Никуда, — я покачал головой. — Сегодня никуда, весь день с тобой.

Она посмотрела на меня и сказала:

— В последнее время ты чаще стал проводить время со мной…

— Я бы и раньше проводил, — ответил я. — Но время было странное, тяжелое. Сейчас все иначе, все успокоилось. Так что можно немного отдохнуть.

— Да? — она посмотрела на меня. — А может быть, это из-за ребенка?

— Нет, — ответил я. — Это из-за тебя. А обязанности я теперь могу делегировать. Костелло и Бруни и без меня справятся один день.

Она уже разделась полностью. Я не удержался, подошел к ней, прижал к себе, поцеловал. А потом мягко толкнул на кровать — не знаю почему, но мне захотелось ее. Резко.

— Чарли, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Это сейчас не вредно?

Я подумал секунду. Десять недель — это первый триместр, живота еще нет, самочувствие у нее нормальное, и доктор сказал, что все хорошо. Никаких медицинских противопоказаний нет, я это знал точно. Даже наоборот, это скорее полезно. Да и доктор ничего не сказал, иначе он наверняка бы предупредил.

— Нет, — я покачал головой. — Не вредно. Пока живота нет — не вредно.

— Ты уверен? — спросила она.

— Уверен.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала:

— Ну тогда иди ко мне…

Когда все закончилось, Гэй поцеловала меня в щеку и сказала, что хочет пойти принять ванну. Я согласился, кивнул, сам быстро ополоснулся в душе во второй ванне, натянул халат и отправился в гостиную. Включил радио, уселся на диван. Посмотрел на коробку с сигарами, к которым пристрастился в последнее время, но подумал, что при беременной жене не буду курить. Про пассивное курение сейчас вообще никто ничего не знает, но все равно.

По радио играл джаз, как раз под мое ленивое настроение. Я взял со стола свежую газету, которые мне доставляли на дом и принесли еще с утра, но прочитать я ее пока не успел.

Принялся за чтение.

Подписали международное соглашение по мексиканскому долгу между мировыми банкирами и правительством Мексики — это первое, что я увидел, на главной странице. Долг реструктурировали, проценты снизили, а срок платежей продлили аж до сорока пяти лет. Ну — международная экономика — это важно.

Продолжался переворот в Боливии, полковник Кундт бежал в Перу. Во Франции работники страховых компаний устроили крупную забастовку.

А на третьей странице я наткнулся на статью на целый разворот.

«БЕСПЛАТНЫЕ СТОЛОВЫЕ НАКОРМИЛИ ТЫСЯЧИ НЬЮЙОРКЦЕВ».

А вот, похоже, и оно. Так что я принялся за чтение.

Подзаголовок: «В Нью-Йорке одновременно открылись тридцать бесплатных столовых».

«Тысячи безработных получили горячую еду в первый же день работы благотворительных кухонь. Вчера, двадцать пятого июля, в различных районах Нью-Йорка одновременно открылись тридцать бесплатных столовых, организованных недавно созданным 'Благотворительным фондом помощи нуждающимся Нью-Йорка».

Уже с раннего утра у дверей заведений в Маленькой Италии, Нижнем Ист-Сайде, Бруклине, Гарлеме и Бронксе начали собираться очереди. К полудню число желающих получить бесплатный обед исчислялось тысячами. По нашим оценкам, только за первый день работы столовых горячую пищу получили не менее тридцать тысяч человек'.

Занизили или завысили, интересно? Мы рассчитывали на пятьдесят тысяч примерно, это немало, но с другой стороны, первый день же всего. Дальше пойдет больше, как бы новые столовые организовывать не пришлось. Хотя… Это уже перебором будет, да и Рузвельт там возьмется за дело. Я должен помочь, а не делать работу городских властей.

«Корреспондент нашей газеты посетил одно из заведений на Хестер-стрит. Посетители получали поднос с простой, но сытной едой: суп со свининой, тушеную фасоль, хлеб. Заведение рассчитано на триста посадочных мест и работает в три смены — завтрак, обед и ужин. На ужин подавали кукурузную кашу и кофе».

Стиль, кстати, забавный у них. Но сейчас в действительности все заметки так пишут, скорее как блогеры, а не как реальные журналисты — холодно и отстраненно. Я уже успел к этому привыкнуть, но взгляд все равно иногда спотыкался.

А, ну да, это же «Дейли Ньюс», а не «Таймс». Тут всегда так пишут.

«Посетители отмечали необычайно спокойную и уважительную атмосферу. Никаких анкет, проповедей или требований отработать еду».

А вот дальше было несколько интервью, на одну строчку. Похоже, что корреспонденты еще и расспрашивали людей.

'Мария Эспозито, 61 год, жительница Нижнего Ист-Сайда:

«Я живу тут сорок лет. Никогда ничего такого не видела. Нас накормили как людей, никто не спрашивал, кто мы и откуда».

Патрик Мерфи, 38 лет, бывший портовый грузчик:

«Три дня не ел горячего, а тут нас накормили, вкусно и сытно. Не знаю, кто это устроил, но он — настоящий благодетель».

Яков Гринберг, 26 лет, портной, потерявший работу в мае:

«Я сперва не поверил, думал — придешь, а там либо закрыто, либо скажут, что надо подписать что-то или в церковь прийти. А ничего такого нет, просто кормят».

Мы попытались выяснить, кто же стоял за благотворительным фондом. Официально фонд учрежден несколькими анонимными жертвователями, и его представители отказались комментировать вопрос о реальных организаторах, но в очередях часто звучало имя Чарльза «Лаки» Лучано, известного бизнесмена, занимающегося импортом продуктов питания и, по слухам, имеющего связи с организованной преступностью. Не так давно он был объявлен мертвым, но позже выяснилось, что в полицейские отчеты закралась ошибка''.

Докопались все-таки. Ну хотя неудивительно, даже я там был, и говорили обо мне все. И это хорошо, это по-своему хорошо. На самом деле пора оседлать это и самому дать интервью. Да, мои соратники по криминальному бизнесу могут этого не понять, но так я положу однозначный конец тому, что обо мне пишут исключительно как о гангстере.

А ведь полиция будет в бешенстве. Получается, что они все это время копали под человека, который в итоге кормит тысячи человек. Тридцать тысяч за день — это надо же только подумать.

Я продолжил чтение:

'Томмазо Конти, 52 года, бывший докер:

«Говорят, это Лучано. Ну и что? Лучше уж гангстер с золотым сердцем, чем правительство с каменным».

Гангстер с золотым сердцем… Гангстер с золотым сердцем — это надо же такое придумать, в самом деле.

'Между тем масштаб происходящего говорит сам за себя. Если фонд продолжит работу в таком режиме, речь идет о сотнях тысяч бесплатных приемов пищи в месяц. В то же время официальный уровень безработицы в городе превысил восемь процентов, а реальные цифры, по мнению независимых экономистов, значительно выше.

Для сравнения: в Чикаго аналогичную инициативу готовит Альфонсо Капоне. Открыть суповые кухни там обещают ко дню Благодарения. Но в Нью-Йорке все произошло молниеносно — от официального открытия фонда до открытия столовых прошло всего два дня.

Городская администрация пока никак не прокомментировала произошедшее''.

Я продолжил листать газету и в разделе происшествий, рядом со смертью Джей. Эй. Ангера, известного члена «Продьюс Эксчендж», который умер в метро от сердечного приступа, нашел еще пару заметок. И их содержание немного подпортило мое настроение.

'Бенджамин Шлезингер найден мертвым в переулке…

Сегодня ночью, около трех часов, полиция обнаружила тело Бенджамина Шлезингера, президента Международного союза работниц швейной промышленности, в переулке неподалеку от офиса организации. На теле мужчины шестидесяти одного года были обнаружены ножевые ранения.

По предварительной версии следствия, речь идет об ограблении. Детектив Фрэнк Коллинз из отдела убийств сообщил нашему корреспонденту, что Шлезингер, по всей видимости, стал жертвой случайного нападения по дороге к станции метро. «Людям становится все хуже, работы нет, вот они и начинают грабить тех, кто богаче. Это большая проблема», — сказал детектив.

Коллеги Шлезингера по профсоюзному движению восприняли новость с потрясением. Он возглавлял организацию с перерывами на протяжении почти пятнадцати лет и был известен как непримиримый борец за права рабочих швейной промышленности.

Расследование продолжается. Полиция просит всех, кто располагает информацией, обратиться в ближайший участок'.

И через еще одну заметку об ограблении магазина еще одна.

'Профсоюзный деятель найден мертвым. Полиция рассматривает версию самоубийства.

Дэвид Дубинский выпал из окна своего офиса на восьмом этаже.

Дэвид Дубинский, один из видных деятелей профсоюзного движения Нью-Йорка и многолетний конкурент Бенджамина Шлезингера найден мертвым ранним утром. Тело обнаружили прохожие у здания на Бродвее, где Дубинский снимал офис. По заключению прибывших на место полицейских, мужчина выпал из окна восьмого этажа.

В офисе была найдена записка, однако полиция отказалась раскрывать ее содержание в полном объеме, сославшись на интересы следствия. Однако детектив сообщил, что записка носит личный характер, и что человек, судя по всему, находился в тяжелом душевном состоянии.

Те, кто знал Дубинского, отнеслись к этой версии с нескрываемым скептицизмом. Один из его коллег, попросивший не называть его имени, сказал: «Дэвид был человеком несгибаемым. Он боролся всю жизнь, я не верю ни единому слову полиции. Это убийство».

Однако факты остаются фактами. Гибель двух видных профсоюзных деятелей в течение одной ночи вызвала волнение в рабочих кругах города. Ряд активистов уже потребовал от городских властей провести независимое расследование и не ограничиваться версиями об ограблении и самоубийстве.

Мэрия на данный момент отказывается давать комментарии'.

В общем, Лепке сделал свое дело и убрал оба препятствия к тому, чтобы мы взяли под свой контроль швейный профсоюз. Теперь остается вмешаться в выборы и поставить над ним нужного человека. И тогда все, он будет наш.

Только вот… Зачем эти придурки их за одну ночь-то убили? Я не давал такого приказа. Да еще и так топорно. И как будто все перепутали — им как раз надо было Шлезингера выкинуть из окна, а Дубинского зарезать, причем в разные дни.

Хочешь сделать хорошо — делай сам, честное слово. Ну вот рицин же уже изобрели, и в чем была проблема угостить его такой сигаретой, скажем, и просто сгорел бы за несколько дней. Прямо как в кино одном предполагалось. Выявлять его толком еще не умеют, а яд найти — не такая уж и большая проблема.

Вот ведь зараза. Полиция точно возбудится. Хотя сделано все равно должно быть чисто, никто никого не видел. Другое дело, что теперь они будут в профсоюзные дела лезть.

Да и неприятно это как-то, честное слово. Парой страниц раньше читал о том, что я гангстер с золотым сердцем, а теперь два убийства, в общем-то, неплохих людей, единственная вина которых была в том, что они оказались слишком несговорчивыми.

Но ладно, что случилось, то случилось. Радости у меня это не вызывает, но особой скорби тоже. Сколько еще впереди будет такого?

Но надо уже отходить, уходить в легальный бизнес, и уводить всю Семью, оставаясь при этом боссом. Только вот не все пойдут, многие привыкли жить по-старому. Да и силовое крыло нужно, никуда от него не денешься, периодически и так вопросы решать нужно будет.

Но и надо начинать уже пользоваться знанием будущего активно. Убивать тех, кто в будущем будет делать плохие вещи. Связаться с парнями со старой Родины и убийство Гитлера заказать, что ли? А мало ли, провалится, и Адольф совсем с катушек слетит, и только ускорю события. Нет, тут надо действовать иначе, так, чтобы его не просто убрать, а заменить на нормального человека.

Штрассера, например. Пусть и тоже немецкий националист, но при этом социалист, и таким уж ярым антисемитом, как Гитлер, не является. Надо думать об этом, копать в эту сторону, рассказать ему правду о планах Адольфа — они же потом всю левую часть НСДАП перережут за одну ночь. И денег дать на борьбу, миллион долларов, например. Не поймут, конечно, но я как-нибудь его достану, придумаю.

Но нужны связи, сперва через посольство, а потом ехать в Германию самому.

Ладно, года полтора у меня еще есть, а пока надо в Америке дела решить.

Я вернулся на предыдущую статью, снова прочитал про гангстера с золотым сердцем, но на душе уже так тепло не было. Послышались шаги, повернулся и увидел Гэй, уже переодетую в домашнее. Она взяла из моих рук газету, быстро пробежалась глазами и улыбнулась.

— Гангстер с золотым сердцем. Для газет сойдет. Чарли, а как ты думаешь, мальчик или девочка будет?

— Мне все равно, — честно ответил я. — Лишь бы здоровым и сильным родился.

— Я тоже так думаю… — сказала она. — Но мы все равно узнаем только когда рожать буду. Нет никаких надежных способов.

— Да, нет, — кивнул я. — Но когда-нибудь изобретут.

— Наверное. Есть хочешь?

— Хочешь куда-нибудь сходить? — спросил я.

— Давай лучше я приготовлю, что-нибудь простое. Не хочу никуда идти.

— Хорошо, — я улыбнулся.

Гэй ушла на кухню, а я свернул газету и отложил в сторону. Облокотился на спинку дивана и закрыл глаза. В общем-то, все идет по плану. А дальше — Рузвельт.

Набережные Челны, 2026 год.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.