— Есть. Вот, — он тут же, будто ждал, протянул мне коробку, в которой лежали три пары тонких резиновых перчаток. Трофейных, уже знакомых мне, у которых серая резина была чуть толстовата на ощупь. Но это было гораздо лучше, чем ничего. В разы лучше, чем оперировать голыми руками, как приходилось не раз и не два.

Я натянул перчатки на вымытые и обработанные руки. Оксана уже подготовила операционное поле, выбрив участок на пояснице опасной бритвой и обработав кожу йодом — от поясницы до лопаток, широко, с запасом. Света керосинки, конечно, не хватало катастрофически. Ни тебе привычных бестеневых ламп, ни «налобника». Вместо них была пара ручных фонариков, трофейных же, на динамо-машинах. Я велел одному из бойцов светить прямо в рану, когда начну.

— Эфир.

Оксана положила марлю на лицо раненого, повёрнутое набок, прижала крепче и начала капать. Раз, два, три — счёт пошёл. Хирургическая стадия наркоза достигается обычно через минуту-полторы, но здесь, без мониторов, приходилось полагаться на дыхание, на цвет кожи, на реакцию зрачков. Я следил, держа одно веко приподнятым. Зрачок сузился, дыхание стало ровным, глубоким, «храпящим» — то, что нужно. Третья стадия, хирургическая, как по учебнику. Очень старому, раритетному, которому почти сто лет. Но по тем знаниям, что он содержит, всё равно можно работать. И нужно.

На третье утро я стоял перед Зинченко и Козыревым, держа в руках список. Обычный список — химическим карандашом на вырванном из прошитой тетрадки листе. Семь фамилий, семеро «тяжёлых», которых я оперировал, вытаскивал, но которые всё равно не могли самостоятельно передвигаться. Трое — после полостных операций, швы ещё сырые, любое резкое движение — и разойдутся. Двое — ампутанты, один после высокой ампутации бедра, второй — без стопы. Ещё один с множественными проникающими ранениями грудной клетки, которого я кое-как «законопатил», но гарантии на то, что в движении он выживет, не было никакой. И последний — майор Ковалёв, которому я в первый же день доставал пулю из позвоночника. Тогда как-то не успели познакомиться. Он уже чувствовал пальцы на ногах.

— Этих не довезём, — сказал я, глядя не на командиров, а куда-то в угол землянки. — Никуда, и ни одного из них. Даже если не на носилках, а в гамаках понесём, даже если телеги найдём.

Борис Наумович сверлил меня тяжёлым взором и молчал долго. Слишком долго для человека, который привык отдавать приказы молниеносно, не задумываясь.

— Что ты мне предлагаешь? — голос его сорвался на шипение, и я впервые увидел, как у майора государственной безопасности, у этого стального человека, у железного Наумыча, задрожали губы. — Тут их бросить⁈ Товарищей своих, красноармейцев, раненых героев⁈

Я понимал. Слишком хорошо понимал, лучше каждого из них. И от этого было так тошно, что не то, что отвечать не хотелось, вообще не было желания ни говорить, ни смотреть ни на кого.

— Товарищ майор, — вмешался Козырев, выступив чуть вперёд и оказавшись между нами. — Тут недалеко, вёрст семь, есть деревенька. Малые Вербки называется. Я знаю тамошнего предколхоза, Панасенко Григорий Иванович. Коммунист старой закалки, ещё с Гражданской. Наш человек, советский. У него два сына на фронте, младший — пионер, в партизаны просился. Можно попробовать договориться. Оставить тяжелораненых им.

Зинченко перевёл взгляд с него на меня.

— А ты что скажешь, Николин? — спросил он глухо.

— Оставить в деревне — больше шансов на выживание. Для них, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Но…

— Что «но»?

— Товарищ капитан, вы говорите — деревня, коммунисты, сознательные, проверенные. Но мы должны понимать риск, на который идут эти люди.

Козырев нахмурился, чуя неладное.

— Риск, конечно, есть — война же. Немцы могут нагрянуть с проверкой, с облавой, это да. Но у нас там и явки оборудованы, и люди предупреждены.

Я посмотрел на них с майором, тем самым взглядом уставшего врача, который одинаково успокаивает и вояк, и ментов, и бандитов. И решил, что молчать нельзя. Я слишком хорошо помнил хроники, которые смотрел ещё в той, прошлой жизни — чёрно-белые кадры, пепелища, обгорелые печные трубы на месте сгоревших хат, как обелиски. И трупы… Взрослых и детей.

— Фашисты, если найдут в деревне раненых красноармейцев, не просто расстреляют виновных. Они сожгут деревню, целиком, вместе с жителями. Это не угроза, не фигура речи, это их вражья тактика, утверждённая их драным Рейхом.

Козырев смотрел на меня, как на сумасшедшего. А вот Борис Наумович — иначе. Тяжело, мрачно, но с пониманием.

— Да как такое может быть⁈ — взорвался капитан, рубанув воздух ладонью. — Они же люди, в конце концов! Да, враги, да, фашисты, но не звери же! Сжигать живьём мирное население? Баб, детишек? За что⁈

— За то, что они помогают нам, — тихо проговорил майор. — За то, что они советские люди. За то, что не встали на колени, как положено низшим людям, рабам, унтерменшам.

Он замолчал, и я увидел, как на его лице собрались тени — не страха, а какого-то давнего, застарелого воспоминания, которое он вряд ли любил ворошить.

— В Туркестане, когда мы с басмачами дрались… Я такое видел, Дима. Своими глазами. Кишлаки вырезали под корень, до единого, за то, что дали нашим воды. За то, что не выдали красноармейца. Это не выдумки, не страшилки. Это война на уничтожение. Не думал, что у немцев она такая же.

Козырев замолчал. Тимофеев, стоявший у входа, смотрел в земляной пол и молчал — но и по его скулам ходили желваки. Мирон шумно выдохнул, перекрестился коротко, по-казачьи, но тоже ничего не сказал.

— Выхода всё равно нет, — нарушил я тишину. — Если мы возьмём тяжелораненых с собой, они умрут в дороге. Если оставим их здесь, в лагере, без присмотра — они умрут тут. От голода, от ран, от заражения. Единственный шанс — оставить их людям, которые смогут за ними ухаживать. Да, это риск. Смертельный. Но других вариантов нет. Просто нет, товарищи командиры.

— Ещё сутки-двое потеряем, — нахмурился одноглазый капитан. — Мои вчера в трёх километрах патрули видели. Дождёмся тут на свою задницу…

Зинченко поднялся с чурбачка, на котором сидел, и одёрнул гимнастёрку. Лицо его снова стало привычно-жёстким, «служебным», сухим, ничего не выражающим. Особист надел свою маску, за которой не видно было ни сомнений, ни страха.

— Идём в деревню, — сказал он. — Николин, пойдёшь с нами. Расскажешь про уход, про перевязки и всё остальное твое докторское.

Я задремал только под утро, прямо на лавке в правлении, подложив под голову чей-то провонявший потом ватник, и проснулся оттого, что где-то рядом, совсем близко, звучал знакомый, ни с кем не сравнимый баритон. Диктор Победы Левитан! Я узнал его сразу, хотя до этого слышал только в старых записях, в фильмах, в хрониках — там, в прошлой жизни. Думая иногда над тем, что этого голоса очень не хватало там, на юго-западных границах, да и вообще по всей стране. Такого, который слушали бы одинаково все до единого, распахнув глаза и веря, отчаянно веря ему одному, а не всей той швали, что верещала разное из любого телевизора, а ещё хуже — из каналов в интернете.

Здесь, сейчас, этот голос звучал совсем по-другому. Не как в историческом кино, не как с архивной плёнки, а как биение огромного, надорванного, но живого и гордого сердца страны-победительницы. Я поднялся, оправил, как смог, гимнастёрку и вышел, щурясь, на улицу.

У колодца, на маленьком пятачке перед правлением, уже собралась, кажется, вся деревня. Бабы в платках с узлами надо лбами, старики с костылями и «клюшками»-батожками, ребятишки, притихшие, жавшиеся к матерям. В центре, на приступочке, стоял председатель Панасенко, а рядом с ним — белобородый дед в гимнастёрке без знаков различия, державший в подрагивавших руках чёрную тарелку репродуктора. Провод от неё тянулся к раскрытому окну, где, видимо, стоял приёмник — старенький, ещё довоенный. Сигнал шипел, потрескивал, но слышно было всё, от слова до слова.

— … Эскадрон лейтенанта Соколовского, — гремел Левитан, и над площадью стояла такая тишина, что в паузах слышно было, как где-то в лесу на западе стонала кукушка, — наткнулся в лесу на батальон немецкой мотопехоты, расположившийся на отдых. Опрокинув фашистов внезапным ударом, конники разгромили немецкий батальон, захватили радиостанцию, много мотоциклов, велосипедов и грузовиков с продовольствием и боеприпасами. После этого случая немцы бросили против советских кавалеристов мотомеханизированные части и отряд, сформированный из двух юнкерских училищ. Кавалеристы спешились и приняли бой. Старший лейтенант Порох и политрук Орлов повели своих бойцов в стремительную атаку. Бой длился 8 часов. Фашисты потеряли до трехсот человек убитыми и ранеными. Среди убитых — немецкий генерал.

По толпе прокатился вздох — единой, общей волной, как бывает только у людей, что пережили одно горе или одну радость на всех. Какая-то старуха перекрестилась, не таясь. Старики заулыбались, расправляя плечи, будто это они сами, прямо сейчас, рубили фашистов под началом далёкого, незнакомого, но уже родного лейтенанта Соколовского.

— … В упорных боях на Западном направлении фронта батальон капитана Козули двадцать восемь часов успешно отражал все атаки крупных сил противника, нанес им тяжелые потери и удержал свои позиции до подхода подкреплений. После артиллерийской подготовки пьяные немецкие солдаты пошли в атаку. Когда немцы подошли совсем близко, наши стрелки, пулеметчики и минометчики одновременно открыли огонь. Враг был отброшен! Командиры первой и третьей рот товарищи Шереметьев и Зуев повели своих бойцов в атаку. Свыше ста пятидесяти вражеских солдат и офицеров было убито. Двадцать один немец сдался в плен.

— Пьяные воевать нас пришли, сволочи! — выкрикнула какая-то из баб, и по толпе прокатился гул. — А наши-то их — вона как! Двадцать одного паскудника живьём взяли!

— Тише ты! — шикнула на неё старуха в чёрном. — Дай слухать дале!

— Батареи лейтенанта Трушкина и младшего лейтенанта Шевченко разгромили немецкую автоколонну. После первого же залпа головные немецкие машины взлетели на воздух. Фашисты заметались по дороге, пытаясь отвести уцелевшие машины в лес. Тогда младший лейтенант Шевченко выкатил орудия своей батареи на открытую позицию и прямой наводкой стал бить по фашистской колонне. Артиллерийским огнем были уничтожены тридцать грузовых машин, легковой автомобиль и четыре мотоцикла противника.

— Так их, сук последних! Сыпь, сыпь им, Трушкин, сыпь им, милок! — бубнил, утирая слезящиеся глаза, старик с костылём.

Насыпь открылась внезапно — лесочек кончился, и мы выскочили на открытое место, где на свежеположенных путях стоял, пыхтя и отдуваясь белёсым паром, наш «старичок». Из трубы поднимался дым, вылетали искры, а возле него, размахивая руками, спорили о чём-то все трое Синявских — машинист Сталинской тяги, Владимир, дорожный мастер Петро и кочегар Ничипор. Но почти молча.

— Та скильки ж можно ждать-то⁈ Где ж вас носит? — шипел Синявский-старший, тыча пальцем куда-то в сторону запада. — Свистки жеж с той стороны, товарищ капитан! Чуете, ни⁈

Я прислушался, как и почти все наши. Издалека, над степью, в той стороне, откуда могли подойти немцы, раздавались короткие, отрывистые гудки. Немецкий эшелон? Бронепоезд? Или просто платформа с зенитками, какие мы видели под Новомосковском? Как бы то ни было, ждать с той стороны наших не было ни смысла, ни шансов. Там были только враги. И не только там.

— Ждать, железная душа! Ждать, твою в Бога!.. — рыкнул Козырев, нависнув над машинистом. — У меня боец там, понял? Вернётся — тронемся.

Синявский-старший нервно дёрнул себя за клочковатую бородёнку, едва удержавшись, чтоб не плюнуть под ноги, но перечить не стал. Бросил быстрый взгляд на меня, на Оксану, на Зинченко, что лающим голосом распределял красноармейцев по огневым точкам.

Эти три выторгованных у особистов часа слились в минуту, в один миг. В один очень длинный миг, когда одна картинка сменяла другую, когда я переходил от стола к столу. Работа, много работы, как обычно: иссечения, дренажи, ампутация левой по локтевому пожилому пехотинцу, гипсование того стабильного, которому пуля разворотила суставную сумку плеча. Оксана, Галя и Маруся подавали инструменты молча, без слов угадывая, что и в какой момент мне было нужно. Военфельдшерица всего пару раз выдёргивала у сестёр один инструмент, заменяя тут же другим, тыча пальцем в область раны. Девчата кивали виновато, но понятливо — путали, но запоминали правильные последовательности. Чего-чего, а врачебного опыта на любой из войн всегда предостаточно. Катя держала трофейную эфирную маску, когда требовался наркоз, Ганна и даже Зина меняли тампоны, подносили горячую воду, убирали импровизированные лотки и кювезы с осколками, пулями, обломками костей. Только тот, из которого торчала скрюченная кисть пожилого, убрать кухонная повелительница не смогла, Катю попросила. Так бывает — вроде, ничего нового, мясо и мясо, кости и кости. Но одно дело — для борща, и совсем другое — от живого человека, глядящего на собственную левую руку вдали от тела с невыразимой тоской. И на жёлтую от йода повязку на культе — с ненавистью.

— Прекратить разговоры! — команда Зинченко заставила смолкнуть даже баржу-Зинаиду. Майор шагнул вперёд, и я увидел, что его уверенный тон, фигура, его знаки различия, и лицо, которое, казалось, было высечено из гранита, подействовали на окруживших нас красноармейцев почти так же, как мандат члена Реввоенсовета фронта. — Товарищи, из пятьдесят седьмой бригады есть кто-то?

Он произнёс это негромко, но услышали все. Его «коллега», продолжая обходить старшего лейтенанта, ответил:

— Я, товарищ майор, сам из пятьдесят седьмой. А у вас есть знакомые в нашей бригаде?

— До комбрига, Михал Григорьича, проводите меня, — сказал Зинченко, шагнув к нему. — Скажите — Зинченко Борис Наумыч к нему, с важным донесением. Он меня знает, мы с ним в Высшей тактико-стрелковой школе комсостава РККА имени третьего Коминтерна подготовку проходили. В двадцать третьем.

Капитан переглянулся со старшим лейтенантом, тот сглотнул, кивнул, и винтовки, ещё мгновение назад заглядывавшие нам прямо в души, начали медленно опускаться. Напряжение, висевшее в воздухе, никуда, разумеется, не исчезло, но хоть чуть притупилось. У меня промелькнула неожиданная мысль о том, что работать тупым инструментов — мучить пациента и мучится самому.

— Бойцы, сложить оружие, — скомандовал Зинченко, обернувшись к колхозному бронепоезду. — Козырев, Краско, Тимофеев — построить личный состав, следовать за мной и товарищем капитаном. Военфельдшер Николин — за старшего. Мы с товарищами разберёмся и пришлём за вами и ранеными транспорт.

— Принял, товарищ майор, — кивнул я.

— Прекратить! Савченко, оружие на стол! Живо!

Голос был негромкий, но такой, что даже у меня, ещё секунду назад готового убивать, перехватило дыхание. В комнату вошёл человек в форме комбрига — невысокий брюнет с проседью, плотный, с залысинами, чёрными глазами, носом и губами такой формы, что национальность его вопросов не вызывала. Лицо его, изрезанное морщинами, с самой заметной, глубокой, вертикальной, меж бровей, было спокойным, но во взгляде стояло что-то такое, от чего лейтенант мгновенно опустил ТТ на стол.

— Товарищ комбриг… — начал было он.

— Молчать, — тем же не допускающим возражений тоном произнёс вошедший. — Этого, — он кивнул на меня, — я забираю. Вот бумага. Ознакомься.

Комбриг показал ему лист, желтоватый, плотный, на котором я самым краем глаза успел разглядеть только гриф «Совершенно секретно» и знакомую размашистую подписью внизу. Такая же была на документах под моей, где я значился, как «Ио з-н МСБ». Лейтенант уставился в него, и с лица его медленно пропадали красные пятна, оставляя лишь равномерную бледность. Он переводил взгляд с бумаги на меня, с меня на портрет Сталина, снова на бумагу, и губы его шевелились беззвучно, подрагивая.

— Понял? — коротко спросил он.

— Понял… — выдавил Савченко. — Но… товарищ комбриг, он же мне угрожал… он сказал…

— Он тебе правду сказал, — отрезал тот. — Кругом. Шагом марш из кабинета! Жди в коридоре.

Лейтенант, пятясь и едва не споткнувшись о собственный стул, вышел. Командир бригады проводил его взглядом, потом повернулся ко мне и вдруг улыбнулся — широко, открыто, совсем как Мирон Краско, по-казачьи.

— Боря Зинченко мне про тебя рассказал, военфельдшер. Говорит, если б не ты — половина его людей до Харькова не добралась бы, если не все. А он слов на ветер не бросает, мы с двадцать второго года знакомы, басмачей гоняли, было дело. А на лейтенанта ты зла не держи. Он хоть и дурак, но дурак бдительный, а это на войне иногда бывает куда полезнее, чем умный, но беспечный. А что торопится слишком — так это по молодости. Два месяца всего, как из училища. Научится ещё, живые обычно учатся, это покойника только ничему не выучишь, да ты и сам это куда лучше меня знаешь… Пойдём, выведу тебя. Работать тебе надо, руки у тебя, говорят, золотые, а нам тут любые нужны. Золотые — тем более.

За этим плавным, успокаивающим будто разговором, он вышел со мной на крыльцо. Город давно проснулся и жил такой невероятной, такой мирной жизнью — по мостовой тарахтели полуторки, на перекрёстке стояла группа ополченцев с винтовками за плечами. Из окон больницы напротив, той самой, где я только что оперировал, выглядывали любопытные лица — сёстры, санитары, кто-то из легкораненых.

Комбриг протянул мне широкую короткопалую крепкую ладонь, какая бывает у людей, привыкших иметь дело не только с рапортами и доносами. Я пожал её, чувствуя, как отпускает напряжение, и только тут сообразил, что так и не спросил имени-отчества спасителя.

— Соколов, Михаил Григорьевич, — представился он, будто по глазам угадав мои мысли. — Командир пятьдесят седьмой бригады.

Я подумал о том, что в этом рукопожатии, как и в месте, где оно было сделано, таился смысл, и, наверное, не один. За моей спиной висела табличка, где было написано что-то об «охране особо важных предприятий промышленности в г. Харьков». Передо мной были распахнуты врата Первой Советской. Смертельно уставший, но вскинутый недавним адреналиновым взрывом, мозг никак не мог определиться, кем же считать комбрига. Ангелом-хранителем? Вергилием, проводником по всем кругам ада? Или Хароном, лодочником, везущим души в царство мёртвых?

— И ещё, — сказал он, понизив голос и чуть наклонившись ко мне. — Список к завтрашнему утру подготовь мне: кто из ваших, со сто девяносто второй и всего сводного отряда, с тобой в тыл поедет, а кто здесь останется. Соболев, военврач, говорит: тут тебя оставлять — опасный идиотизм и верное вредительство. В тылу такие, как ты, нужнее и полезнее для армии. Так что собирай своих, военфельдшер.

— Хорошо, товарищ комбриг, — кивнул я, чувствуя, как от этих слов внутри что-то сперва разжалось, а потом снова одеревенело, обдав холодом.

Он кивнул и пошёл назад, на крыльцо здания с красными флагами на фасаде. А я остался стоять на пыльном пятачке перед низким заборчиком, глядя ему вслед. Понимая, что только что, сам того не желая, получил разом и охранную грамоту, и чёрную метку. Люди, видевшие это рукопожатие, разнесут по палатам, кабинетам, кухням и курилкам: доктор Николин — свой. И тот, кто захочет это оспорить, будет спорить уже не со мной, а с самим Соколовым. А вот то поручение, которое он мне выдал, переводило его из проводников по кругам ада в вестника скорой смерти. И меня вместе с ним.

Я постоял ещё минуту, подставив лицо не по-осеннему яркому солнцу, и зашагал обратно — туда, где ждала работа.

Работал, как привык — чётко, последовательно, почти не раздумывая. Ситуация сама подсказывала решения, опираясь на тридцатилетний опыт твёрдо, уверенно, шаг за шагом. Скальпель лёг в руку, став продолжением пальцев, и я начал: разрез по средней линии, послойно, размеренно, помня о том, что под кожей и мышцами могло обнаружиться почти всё, что угодно, вроде недавней аневризмы. Осколок вошёл в подвздошную область, левее пупка. Забрюшинное пространство было заполнено кровью. Глаза сами мгновенно оценили размеры, оттенок, края гематомы, и я про себя едва не выругался. Артерия совершенно точно была повреждена.

— Ранорасширитель, — сказал я, и инструмент тут же поднырнул под ладонь.

Кто-то из ассистентов, не Соболев, спросил низким голосом:

— Почему именно такая техника доступа? Я бы выбрал разрез по Пфанненштилю, это надёжнее.

— Потому что здесь, — я указал на край гематомы, не поднимая глаз, — артерия идёт ближе к поверхности. Пфанненштиль не даст нужного обзора, придётся расширять, потеряем время, а у него его и так нет.

— А как планируете ушивать? — спросил другой ассистент, тот, что был слева.

— Сосудистый шов, непрерывный, с захватом адвентиции. Можно узловыми, но будет слишком грубо, стенка артерии повреждена, лопнет.

Вопросы шли один за другим. Я отвечал, по-прежнему не поднимая глаз, пальцы двигались сами,как будто вовсе без участия сознания, выполняя те же движения, какие я делал тысячу раз. Ушив артерию, установив дренаж и уже закрывая полость, почувствовал, как напряжение в комнате слегка спало. Казалось, что сёстры даже дышали через раз, боясь пропустить хоть одно движение.

— Блестяще, коллега! — сказал самый высокий, когда я затянул последний узел.

Все трое выпрямлялись, отходя от стола, снимая маски.

— Просто блестяще! Техника нестандартная, местами даже странная, но эффективность… Борис Михайлович, вы видели, как он обработал брыжейку? А сальник? Я бы поручился за благоприятный исход, хотя, конечно, загадывать рано…

— Я бы тоже поручился, Григорий Маркович, — поддержал его тот, кому был задан вопрос, тоже стягивая маску. — И, признаться, сам бы раненого, пожалуй, в «невозвратные» определил. Молодой человек, где вы учились? Ваша техника напоминает наработки Войно-Ясенецкого, но есть что-то ещё, что-то, чего я никак не могу определить…

— В Минске, — ответил я уже привычной формулой. — Базу давали Шапиро Моисей Наумович, Владимир Викентьевич Бабук, Клумов Евгений Владимирович. А дальше война подсказывала.

— Война — да, — задумчиво протянул высокий, разглядывая меня поверх очков. — Война — лучший учитель. К сожалению, не всякий ученик способен усвоить её уроки так, как вы. А Женя Клумов, он же учился, кажется, у Орловского?

— У Соколовского, — вздохнул я, заметив, как дёрнулось веко спрашивавшего. Видимо, на такой проверке настоял кто-то другой, не он. У него вышло как-то неловко. — Михаил Павлович Соколовский был деканом факультета. Мой отец дружил с ним.

— Виноват, память не та совсем, подводит, — поднял руки он. И, кажется, покраснел.

Я кивнул, повернулся и пошёл к выходу, на ходу подзывая людей. А когда вышел на крыльцо, увидел почти всех сестёр и санитаров, продолжавших подбегать от других корпусов. Оксана гордо вскинула на меня глаза, стоя внизу, как верный оруженосец. Наверняка, это она придумала, как быстро созвать всех. Я прикрыл глаза, кивнув ей с благодарностью, и начал, прямо на ходу, спускаясь по ступенькам:

— Значит так, товарищи! Работать будем не толпой, не бригадами, а цепочкой. Каждый делает своё дело и передаёт раненого дальше. Конвейером, как на заводе. Вы, — я указал на здоровяка-санитара с ручищами, как у Ильи Муромца, и его напарника, стоявших впереди группы из десятка человек, — принимаете носилки у машин. Снимаете, кладёте вот сюда, на этот ряд скамей. Пара за парой, носилки за носилками, по кругу, вот так, не путаясь друг у дружки под ногами.

Показал направление движения пальцем, медленно, поэтапно. Наглядность в таких ситуациях никогда не бывает лишней.

Здоровяк уважительно кивнул и толкнул напарника локтем, шепча:

— Гля, гля! А точно ж как на заводе! По уму!

— Та тихо ты! — перебил его тот. — Слухай доктора Николина! Его вон старые врачи как хвалят! С ним сам товарищ Соколов за руку здоровкается!

— Дальше подхожу я и провожу первичный осмотр. Правая рука вверх — «тяжёлый», сразу в операционные, на столы. Там тоже по кругу разносим, от ближней к дальней. Туда двигаться вдоль правой стены, обратно, с пустыми носилками, повёрнутыми боком, вот так — вдоль левой. Ясно? Левая рука вверх — на перевязку в корпус, точно так же, вдоль правой стены, пропуская носилки. Зина!

Старшая по кухням, стоявшая чуть поодаль, с каким-то полотенцем в руках, вздрогнула и вытянулась по стойке «смирно», что с её фактурой выглядело по-прежнему монументально.

— Вот здесь встань. Следи, чтоб «ходячие» нам тут затора не устроили. Кто сам идти может — тех к левому крылу отправляй, к двум другим перевязочным. Кто будет орать или без очереди переть надумает — сама придумай, куда отправить. Или вон у Оксаны Палны уточни, — улыбнулся я.

Послышались смешки, на лицах появились улыбки. Это было лучше, чем три десятка человек, хмурых, недоверчивых или напуганных до разной степени.

— Справлюсь, Иван Николаич! — уверенно кивнула она, занимая указанное место и вставая на нём, как волнорез.

— Ой, да кто б сомневался, твою-то за ногу, — хмыкнула Оксана. — Только руками их не трогай, а то я тебя знаю! Сунешь доходяге какому в рыло — а нам откачивай его потом! А ты чо лыбишься? — с напускной грозностью повернулась она рывком к вздрогнувшему санитару. — Она ж с правой так поднесёт, как не всякий конь копытом сможет, поминай, как звали! Не веришь — иди, обними её за талию! Если найдёшь. Желаю успеха!

— Окся! Ты опять за своё, калоша старая⁈ Приди, приди ко мне ещё за добавкой! — подбоченясь и её сильнее выдвинув вперёд грудь, не удержалась Плетнёва.

Смеха стало ещё больше.

— Хорошо, тут всем ясно? Дальше, — продолжал я. — Каждого «тяжёлого» сопровождает сестра или санитар. Я говорю, что надо записать, вы пишете. Листочек раненому на грудь или где там у него место будет, чтоб в операционной доктора времени не тратили зря. Все тут грамотные? Кто?

Быстро отобралась команда из тех, кто уверял, что пишет разборчиво и без ошибок. Проверять и устраивать диктантов времени всё равно не было. Напомнил только, чтоб писали крупно и печатными буквами, и что запятыми и прочими лишними знаками препинания можно пренебречь — нам тут препинаться некогда, здесь больница, а не контора делопроизводителей, мы тут работу работаем, а не бумажки с места на место перекладываем с умными лицами!

Народ снова заулыбался.

— Товарищ Николин, а, можа, вона ту ферму забора у ворот поломать? Чтоб две машины зараз пускать? — набрался смелости напарник здорового санитара, которому среди грамотных места не нашлось.

— Не надо, — посмотрев в ту сторону, ответил я. — Вам больше одной машины зараз не разгрузить, а нам — не принять. Затор будет. Ты, браток, лучше сделай стрелки-указатели. Из досок, из тряпок там каких, сам сообрази. Надо, чтобы водителям сразу ясно было, куда рулить: от ворот прямиком к крыльцу, мордой, кабиной то есть, влево, задним бортом — вот сюда. Разгрузили, крикнули — он справа корпус объезжает и на выезд, за следующей партией. Придумаешь, как? Времени мало.

— Сделаю, доктор Николин! — оба санитара, переглянувшись, убежали.

Через пару минут я уже видел, как они сколачивали со старичком-плотником указатели из горбыля. Простые, грубые, с намалёванными углём стрелками, но заметные и наглядные вполне. На войне вообще всё простое и наглядное работало лучше всего. А сверху за этой суетой, так и не превратившейся в панику и сутолоку, наблюдали люди в белых халатах. Пока в белых. Кто-то с интересом, кто-то с сомнением. За периметром больницы красноармейцы перекрывали дороги, готовясь пропускать машины от вокзала. Казалось, что весь Харьков притих в ожидании тех, кто покинул осаждаемый фашистами Киев для того, чтобы попасть под их проклятые бомбы. От которых не спасали даже красные кресты на крышах санитарных машин и поездов. С уничтожением раненых и мирных «людей второго сорта» гордые арийцы не испытывали ни сомнений, ни проблем, ни душевных переживаний.

— Рискованно, — сказал Городинский, когда мы вышли в коридор. — Очень рискованно, Иван. Авантюрно, я бы сказал. А если сейчас ещё один состав придёт? Ты в левой руке хотя бы салфетку удержать сможешь?

Я разминал правой рукой пальцы левой, стоя рядом с ними, великими врачами прошлого.

— Смогу, Борис Михайлович, — ответил я. — Салфетку — смогу. Инструмент — вряд ли. Но до утра, думаю, отпустит.

— А потом? Когда силы тебя совсем покинут? — подключился Гуревич. — Ты же не железный, в конце концов! Ты живой человек, и у всякого живого человека есть предел!

— А потом лягу и помру с ним рядом! — не выдержав, огрызнулся я, и эхо моего голоса прокатилось по коридору, заставив оглянуться санитаров у дальнего окна. — Но до этого всех, кого смогу, я вытащу! Потому что если не я — то кто же? Мы врачи, Григорий Маркович, но нас — единицы! Единицы на всю эту больницу, на весь город, на весь этот проклятый фронт…

Я осёкся, едва не прикусив язык. Едва не сказав того, чего говорить точно не следовало. Харьков, окружение, оккупация — всё это было впереди, но один Иван Николин не имел возможности этого знать, а второй — права говорить об этом.

— Тише, тише, коллеги, — вмешался Цейтлин, до этого молча стоявший у стены и наблюдавший за нами. — Мы все знаем, как это бывает. И Иван тоже знает, хоть и во много раз меньше нас, в силу возраста. Но возраст — дело наживное. А вот как не растерять этот жар, этот запал, это страстное желание помочь больному — в этом всем нам не грех у него поучиться.

Он обернулся ко мне, и его глаза, увеличенные сильными линзами очков, смотрели внимательно и доброжелательно.

— Я видел его сортировку, коллеги. У него голова работает, как и руки, — виртуозно. Ни секунды задержки, ни мгновения лишнего. А как там, во дворе, он всё выстроил? Орга́н, церковный хор, а не приёмное отделение — всё по нотам, всё слаженно! Никто никому не мешает, никто ни на кого не натыкается! Я такого, признаться, ещё не видел. Григорий Маркович, — он повернулся к Гуревичу, — я бы на твоём месте все эти его приёмы описал бы и в массы отправил. Сам скажи: скольких бы ты из этих шестидесяти семи сохранил?

Гуревич, стоявший чуть поодаль и сосредоточенно протиравший очки, помедлил. Потом надел их и посмотрел на меня.

— Половину, — буркнул он. — Может, больше. Но не намного.

— Вот! — подхватил Цейтлин. — А у Николина под каштан тот пять носилок ушло. Пять! И этого, — он кивнул в сторону операционной, откуда под конвоем выкатывали штатского, — этого он у нас на глазах голыми руками с того света выдернул! Я такого, коллеги, за тридцать лет практики и не припомню.

Самолёт гудел моторами, и этот гул, то стихавший, то нараставший, то ли из-за смены высоты, то ли ещё по какой-то причине, казался оглушительным после ночной тишины Харькова. Мы сидели в железном брюхе, на откидных лавках вдоль бортов, и каждый, наверное, думал о чём-то о своём, как в той песне. Я думал о том, что этот самолёт, судя по аккуратным заплаткам на фюзеляже, тоже побывал под обстрелом и тоже выжил. Как и все мы.

Оксана сидела напротив, привалившись спиной к вибрировавшей переборке, и держала за руку Катю. Белова, всегда такая собранная у стола, сейчас вцепилась в ладонь старшей подруги-товарища так, что побелели костяшки и ногти. Глаза её были крепко зажмурены, губы сжаты в белую полоску. Коля обнимал Лиду, прикрывая её от ледяного сквозняка, тянувшего откуда-то с хвоста. Маруся, самая молодая из нас, сидела, сжавшись в комочек, и смотрела в одну точку на противоположной стене.

— Первый раз лечу, — прошептала Катя, не открывая глаз. Я удивился тому, что разобрал слова, думал, при таком шуме надо на ухо орать, иначе ничего не услышишь.

— Я тоже, — неожиданно призналась Оксана. Громко, уверенно, как всегда. — На таком — первый. Но ты не боись, эти, говорят, надёжные. Вон, глянь, сколько дырок залатали, а ничего, летает. Вот я на санитарном У-2 летала как-то раз, вот где ужас, мать-то его. Трещит всё, всё болтается, фанера кругом, верёвки какие-то, бр-р-р. Тут лучше не в пример, я точно тебе говорю, Катюха!

Я перевёл взгляд на носилки, на которых лежал раненый. Старший из четырёх его охранников, высокий шатен в чине капитана, сидел рядом, держа автомат на коленях, и смотрел на меня с тем особым, настороженным вниманием, с каким обычно смотрят на других те, кто по долгу службы привык никому не доверять.

Товарищ «Иванов» дышал ровно, но слишком часто. Пульс тоже частил, но ритм держал, Оксана недавно проверяла. Швы, наложенные в Харькове, были сухими, чистыми, без признаков воспаления. Я, помню, ещё в больнице удивился тому, как быстро они подживали, организм у этого особого человека был, видимо, очень здоровый, и обмен веществ завидный. Или просто очень сильная воля к жизни. Такая, какой позавидовал бы любой.

— Как он, доктор? — тихо спросил старший охраны, наклонившись чуть ближе. Не убирая рук от автомата.

— Нормально. Пока нормально.

Я закрыл глаза, думая о том, каким же редким чудом, какой чередой чудес спасся этот смелый человек, доставивший какие-то важные, наверняка даже особо важные, сведения из потерянного Киева. Думал о его храбром сердце, которое держал в своей руке и которому не дал остановиться. Думал о том, сколько ещё таких же храбрых сердец бьётся сейчас там, внизу, под крылом самолёта, где тянулось не зелёное море тайги, а степи черноземья. И сколько из них биться перестанут. Тьфу ты, да что ж такое, гул этот низкий, что ли, на такие мысли наводит? Вот же он, живой и почти здоровый, лежит себе…

Открыв глаза, надеясь дать себе самому подтверждение того, что всё в порядке, я вдруг понял, что на этот раз самообман и самовнушение не сработали. Грудная клетка Иванова, та её половина, что была ближе ко мне, не поднималась. Правая часть двигалась часто, судорожно, а вот левая оставалась неподвижной. Так люди не дышат. Если только у них не открылось внутреннее кровотечение, и кровь не начала сдавливать лёгкое. И не начался гемоторакс, который в ближайшие минуты нагонит в грудной клетке давление, от которого сместится и снова остановится храброе сердце.

— Оксана, набор! — приказал я, падая на колени, к носилкам. Ударившись левым о какую-то железку, торчавшую прямо из пола.

Она не спросила, зачем, просто сдёрнула с лавки свой вещмешок, и оказалась рядом, напротив. Судя по привычному упоминанию ног и угла, вырвавшемуся с шипением — тоже приложилась обо что-то.

— Что случилось, товарищ военврач? — старший охраны вскочил, перехватив автомат.

— Внутреннее кровотечение. Давит на лёгкое. Буду оперировать. Вы двое — держите его, вы за плечи, вы за ноги. Оксана, трубки есть?

— Нету, Вань, — покачала она головой, точно зная наперечёт содержимое своей военно-медицинской косметички. — Кто ж знал-то…

— Ты, — я ткнул пальцем в замершего напротив парня с чёрным масляным пятном на щеке, авиатехника или кого-то вроде него, — найди трубку, резиновую, подлиннее и чем тоньше, тем лучше. Катя, неси воду и держи наготове.

Парень рванул куда-то в сторону кабины пилотов, едва не завалившись на Иванова. Который выглядел уже откровенно паршиво.

В прошлый раз я работал в его грудной клетке в операционной, при ярком свете, с ассистентами, с полным набором инструментов. Сейчас под рукой было только то, что было. Но и этого могло хватить. Должно было хватить.

— Нате, доктор!

Техник протянул чёрный шланг, вонявший так, что слезились глаза.

— Дело пахнет керосином, — пробормотала Оксана, подавая мне скальпель.

— Тут вообще всё очень сильно пахнет керосином, — сурово отозвался парень. — Это ж авиация, мать-то её…

— Вот золотые слова, браток! Как Боженька смолвил, — хмыкнула военфельдшер, указывая Марусе изменить чуть угол наклона иглы, которую та уже почти ввела в вену Иванова. То, что при такой кровопотере пора было начинать капать всё, что есть, и побыстрее, из наших знал каждый.

— Бога нет, — ещё строже, но с меньшей уверенностью буркнул техник. Не сводя глаз с моих рук, которые опять готовились резать по живому.

— И опять прав, браток! Зато вот доктор Николин у нас есть. И сейчас он отучит этого дяденьку помирать у него на глазах, — кивнула Катя, подставляя банку. — А то ишь, моду взял! Второй раз!

Я невольно хмыкнул. Юмор на войне — странная штука, в самые, казалось бы, неподходящие моменты прорывается, выручает, не даёт сойти с ума.

И тут небо заговорило по-другому. Где-то справа от реки захлопали зенитки — частые, злые, с характерным звуком, будто кто-то огромный молотил кувалдами по стальным плитам, который скорее угадывался, чем был слышен через прижатые к ушам ладони. В небе появлялись белые облачка, цепочками. Вступила в бой противовоздушная оборона Воронежа, и от привычного, родного лая наших, советских пушек в ответ на адский вой сирен и валившихся на город бомб будто стало немного легче. Появилось такое нужное сейчас чувство того, что мы не одни в целом мире здесь, под берёзками, что рядом — Красная Армия, русские люди, привыкшие сражаться и побеждать.

А потом я увидел, как один из «юнкерсов», шедший в правой группе, вдруг качнулся, вывалился из строя и сунулся носом к земле, таща за собой длинный хвост белого дыма, перечёркивая ещё тёмное небо. Он шёл на снижение странными рваными движениями. Удерживаясь, не срываясь ни в пике, ни в штопор. Значит, им управляли, он падал не с мертвецами внутри.

— Парашютов нет! — крикнул лейтенант, проследивший за моим взглядом. — Не прыгают, сволочи! Убили тварей, молодцы зенитчики, молодцы!

Спорить с ним не было смысла. Но то, что скорость опускавшегося «юнкерса» падала, а сам он скорее планировал, чем валился вниз, говорило об обратном.

Самолёт прошёл высоко над верхушками берёз и скрылся за невысоким холмом. Ни взрыва, ни столба огня и дыма оттуда не показалось. Продолжали лязгать зенитки, трещали, захлёбываясь, «четвёрки Максимов», выли, затихая, сирены уходивших на запад крылатых убийц, скинувших на стонущую землю свой страшный убийственный груз.

Остальные подходили знакомиться по очереди, один за другим. Фельдшера, сёстры, санитары — люди разные, но всех их объединяло одно: они были здесь не за страх, а за совесть. Кто-то, как Иван Арнольдович, по зову сердца и профессионального долга, кто-то был мобилизован, но каждый понимал, что от него звисели жизни других. С такими людьми можно и нужно было работать.

Когда знакомства подошли к концу, и персонал разошёлся по вагонам, ко мне подошёл Панасенко. Он стоял у соседнего состава, поодаль, и наблюдал за всей сценой не вмешиваясь, но теперь, когда всё закончилось, приблизился.

— А лихо ты его, Иван Николаич, — проговорил он. — Я б так, честно, не смог, наверное. У него, говорят, то ли родня какая-то в больших чинах, то ли ещё кто-то — что-то — кому-то. Сам-то он и не работал почти, всё на мужиков сваливал, а поменять никак не выходило. Науменко, покойный, всё грозился, да так и не получалось, заворачивали сверху.

— Спасибо, Пётр Григорьевич, — кивнул я, провожая взглядом перекошенную, дрожавшую от ярости и стыда фигуру. — Теперь так нельзя. Кто работу и ответственность сваливает, того я сам свалю. Под насыпь. Война, филонить некогда. Это, если вдуматься, предательство чистой воды, а с предателями разговаривать нам партия не велит. Если только товарищу Маузеру.

Панасенко кивнул, пожал мне руку и пошёл в голову состава.

Школа не была похожа на Перегоновскую. Ну так тут и не село под Уманью, а целый город, Тамбов. Все соседние здания, все корпуса были отведены под госпиталь. И всюду сновали люди: санитары с носилками, сёстры с кипами белья, врачи, командиры с планшетами. Работа кипела.

Крик из приёмного покоя, в который превратился школьный холл, сорвал меня от своих. Глаза с улицы, где было немного, но светлее, чуть резануло, как случалось, когда выходишь со света в темноту или наоборот. Люди бегали, кто-то кого-то звал, а в углу, на носилках, бился в судорогах молодой парень. Лицо его посинело, глаза закатились, изо рта выступила пена.

— У контуженного приступ! — крикнула та самая, тощая. — Язык запал!

Санитарки топтались рядом, не зная, что делать. Я рванулся к носилкам, расталкивая их, бубнящих недовольно, но на полпути понял, что в руках не было ничего подходящего. Шпатель, ложка, да хоть что-нибудь! Взгляд упал на остолбеневшую Светлану, стоявшую рядом с вытаращенными глазами и открытым ртом. В её волосах, убранных под сбитую косынку, поблёскивала шпилька.

— Потом отдам! — я выдернул её, одним движением согнул металл в пальцах, влез в рот бившегося бойца, разжав челюсти. Повезло, легко поддались. В слюне и пене подцепил запавший язык и вытянул его наружу.

Парень всхлипнул, вдохнул — со свистом, хрипом, но вдохнул. Синева начала спадать. Судороги ослабевали.

— Тьфу ты, ожил, — фыркнула Оксана подбежавшая следом, поправляя сбившуюся косынку. — А я только было целоваться наладилась.

— С кем? — изумлённо спросила Светлана, глядя на то, как в моих пальцах её шпилька снова принимала первоначальную форму.

— Да хоть с кем, — отмахнулась Смирнова. — Тут вон один доктор такой методе научил, что чудеса творит. Стариков поднимает, покойников!

— На ноги? — недоверчиво переспросила та, принимая у меня шпильку.

— Ну, это как пойдёт, — хмыкнула Оксана под общий смех.

Они выходили тем же порядком: впереди Муртазин, за ним бойцы, и двое из них, покидавшие кабинет последними, уже без приказа подхватили под руки обмякшего Аполлинария. Рябой что-то лепетал, оглядываясь, и в его глазах просыпался ужас. Вероятно, он рассчитывал на другой вариант развития событий. И в нём он, оскорблённый в лучших чувствах, бдительный товарищ, коммунист, не выходил виновником возможной ошибки сразу трёх других бдительных товарищей.

Коля шёл следом за первым из бойцов, не под конвоем. Он говорил о чём-то с ним, негромко, спокойно, почти дружелюбно, и тот, кажется, отвечал ему в том же духе. Я смотрел им вслед и думал о том, что мой старший санитар, наш бригадный муж, разведчик и певец, кажется, снова меня удивил. Хотя, чему удивляться? Кандидатуру утверждали люди куда умнее и опытнее меня во всех этих военных штуках. И, раз утвердили и согласовали перевод, значит, были в нём уверены так же, как и я.

— Ну и ну, — выдохнула Ильина, когда дверь закрылась. — Давно у нас тут такого не было. С тех пор, как Абрама Соломоновича…

— Серафима Николаевна, — мягко, но твёрдо прервал её Покровский. — Идите. Покажите товарищу Николину палаты и персонал. А я пока… — он посмотрел на телефон, и я понял: сейчас он будет звонить. И планирует делать это без слушателей в зале.

Мы вышли в коридор, и Ильина, всё ещё бледная, поправила косынку.

— Простите, Иван Николаевич, — сказала она негромко. — Мы тут, в тылу, переживаем из-за таких… визитов. Но вы не думайте, у нас коллектив хороший. Просто война.

— Можно просто Иван, — ответил я. — А в остальном — везде так. Везде война.

Она кивнула и пошла вперёд, а я двинулся следом, глядя на её прямую спину, и думал о том, что настоящая смелость — это не тогда, когда не боишься. А когда боишься до дрожи, до тошноты, но всё равно делаешь свою работу.

До мыслей об увиденном в кабинете Покровского я добрался только к позднему вечеру. День выдался насыщенный: восемь операций, и даже спонтанная лекция по переливанию крови, которую я прочитал прямо в коридоре, пока мы с Ильиной ждали, когда подготовят очередного раненого. Девчонки-студентки слушали, раскрыв рты, и даже Серафима не перебивала, хотя я несколько раз ловил на себе её внимательный, оценивающий взгляд. Но о том, откуда такие познания, она не спрашивала. Хотя, я ничего особо нового и экстраординарного не говорил, а набор для определения группы крови с сыворотками мне с собой по убедительной просьбе выдал Цейтлин в Харькове. Он тогда ещё удивился, что я знаю о трансфузиологии, переливании крови, и знаком с трудами Владимира Николаевича Шамова, которого сам знал лично. Я же на тот момент уже почти не удивлялся тому, что люди, о которых я читал и писал рефераты, по учебникам и методичкам которых сдавал экзамены, здесь были живыми и здоровыми, а не медными, бронзовыми или гипсовыми, как на барельефах в институте, в профиль.

А ещё вспомнил мемуары Владимира Васильевича Кованова, по чьему учебнику оперативной хирургии и топографической анатомии готовился когда-то. Он писал о работе с кровью на фронте, и не только с человеческой, но и бычьей. Её, конечно, не переливали бойцам, но его гемокостол точно работал! Бычья кровь, соль, специи, спирт — таким своеобразным ликёром угощали тяжелораненых. И результаты для этого времени были вполне прорывными. Владимира Васильевича даже к государственной награде представили, только когда и к какой именно — я не запомнил. Но это и не имело значения. Накладывая очередной шов, подумал: а ведь и сам Кованов сейчас где-то на фронте, оперирует, может, уже экспериментирует с кровью. И от этой мысли стало будто бы легче. От понимания того, что я не один, что целая армия самоотверженных врачей бьётся над тем, чтобы помочь стране, Родине, каждому конкретному раненому. Да, я не вспомню методики изготовления всяких солкосерилов, актовегинов и иммуноферонов. Да, наверное, даже если вспомню — ничего не получится, это тебе не просто капельки на тарелке смешать и, подождав, отметить, в каких из них белок свернётся, чтобы определить группу крови, как однокашники Вани Николина делали в Минске. Но я помнил, кроме его радости, когда он определил собственную, первую, и многое другое. И это помогало уже сейчас.

Силами сандружинниц под руководством ответственной Светланы организовал тотальное определение групп крови у всего персонала госпиталя, включая хозяйственные и параклинические подразделения. Народ, наслышанный о том, как новый доктор поделился собственной с раненым героем-танкистом, это моё рацпредложение поддержал и принял мгновенно. О том, почему этого не было сделано раньше, я решил не думать. Мало ли, сколько забот у начальства? И какие они? И почему станция переливания крови собирает донорский материал для консервации и отправки на фронт, хотя его и тут не хватает? Но вокруг было самое начало войны, и сложностей хватало на любом, наверное, участке. Оставалось только радоваться тому, что мой, конкретно мой, Ивана Николина, участок пока менее прочих связан с бумагами, отчётами, докладами, заслушиваниями и прочей мурой, которую я никогда не любил. А вот то, что меньше чем через час дотошная Света принесла на подпись разлинованный лист, где были перечислены все потенциальные доноры, пусть и не везде с указанием группы крови, было достижением. И тоже должно было начать спасать раненых, возможно, уже завтра, если не сегодня.

Когда пациента «закрыли», от входной двери раздались сухие, короткие хлопки. Я поднял глаза. В дверях операционной стоял Покровский и аплодировал, негромко, но отчётливо.

— Я в вас не ошибся, Иван, — сказал он тихо, но как-то особенно веско. — Нам с вами очень, очень повезло.

Он опустил руки и шагнул ближе, бросив короткий взгляд на пациента, на дорожки подсыхавших и темневших алых капель на каждом из нас.

— Товарищ майор уже час ожидает. Они заходили, но даже не врачу стало понятно, что сейчас вообще не до разговоров. — Покровский говорил тихо, будто извиняясь. — Зайдите, пожалуйста, ко мне, когда закончите.

И это «пожалуйста» из уст начальника госпиталя, крупного специалиста, администратора и просто человека, прозвучало непривычно. И немного настораживающе.

Потом в коридоре меня поймал Муртазин. Он шёл ко мне навстречу неторопливо, с видом очень ответственного человека, который собирается сказать что-то важное, но не знает, с чего начать.

— Иван Николаевич, — его голос звучал непривычно мягко. — Я хотел бы принести извинения. За ту… накладку с товарищем Яковлевым. Сами понимаете, бдительность, военное время, сигналы…

— Понимаю, товарищ старший политрук, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Слушать и наблюдать за тем, как полнотелый кирпич извиняется, кажется, было одинаково непривычно и для меня, и для него самого.

— Как прошла беседа с товарищем майором? Надеюсь, всё… конструктивно?

Ну вот, недолго музыка играла. Шёл извиняться, но с непривычки снова начал «пробивать». Ну да, ну да — кто на что учился…

— Вполне, — кивнул я, сохраняя лицо строгим, без эмоций. — Мы с Семён Трофимычем нашли общих знакомых. От одного из них он даже передал мне письмо. Привет с фронта, так сказать.

Смотреть за тем, как снова светлеет окраска кирпичной стены, меняя красный на серо-желтоватый, по-прежнему было интересно, пусть и чисто с медицинской точки зрения. Наверное, этому тоже печоночку посмотреть-пощупать не помешало бы. Новости о том, что у странного врача завелись общие знакомые с таким товарищем, явно выбили военкома из колеи и заставили спешно менять стратегию беседы и поведения. А я таких людей знал, им стратегию поменять — как ледоколу курс, быстро никак не получится.

— Что ж, — проговорил он, откашлявшись. — Очень рад, что недоразумение разрешилось. Желаю вам дальнейших успехов, Иван Николаевич. Если что-то понадобится — обращайтесь, всегда рад помочь.

— Понадобится, — решил я ковать, пока горячо. — Окажите содействие Свете… товарищу Костаковой по сбору данных, помогите найти сведения о перенесённых заболеваниях. Медицинские карточки у многих новые, взамен утраченных, там не всё есть. Если по вашей линии удастся найти, кто чем болел — большое дело сделаем. Вместе, сообща.

Он пожал мне руку и направился к своему кабинету, и уже не так важно-вальяжно, по-партийному, как раньше, а значительно быстрее. А я смотрел ему вслед и думал о том, что мне вот только этого и не доставало. Едва Николин начал обретать хоть какой-то статус, взамен прежнего, странного и подозрительного студента-самородка, как тут же всплыли эти «вопросики» со снабжением и препаратами, с пристальным вниманием со всех сторон. Но, с другой стороны, чего я хотел? Чем выше пост, тем больше ответственности. Хорошо, что я её не боялся никогда. И данное ранее обещание организовать и описать систему работы сортировочного эвакуационного госпиталя я выполню точно.

…Я стоял тогда на Красной Площади. Точнее, не доходя до неё, поднимаясь от реки, по которой курсировали туристические суда и речные трамвайчики. На одном из таких и приехал. Это был один из первых отпусков. И я запомнил его навсегда.

Приехал ночью, доехал на такси с молчаливым таксистом до пустой квартиры. Почти сутки мёртвого сна, без тревог и подъёмов. Странно. Отвык. А потом я проснулся, помылся, побрился… и поехал к Кремлю. Сам не знаю, почему. И понял, что отвык не только от сна без взрывов и стрельбы.

Люди. Живые, здоровые, мирные люди. Мужчины в летнем. Женщины и девушки в лёгком. Дети…Там детей не было… И они ходят, гуляют, разговаривают, катаются в метро, как будто всё как всегда, как будто там ничего нет. Пьют кофе в кофейнях, говорят по телефонам, растягивая по-московски гласные. И почти на каждом — недовольное лицо, на мужиках, бабах, детях даже. Будто им чего-то недодали, не хватило, или они ждали обмана или подставы с минуты на минуту от любого встречного. Там таких лиц не было.

Решив проветриться, поехал на речном трамвайчике. Случайно сев в какой-то козырной, с английскими синими буквами на борту. Поразился ценам, но главное —людям. Тут меньше было тех, кто ждал подставы, но почти у каждого отражался неявный, скрытый от себя самих страх. Такой, какой я научился различать там. На улицах и под землёй — вечно недовольные, на воде и в дорогих авто — напуганные.

Я вышел и пошёл к сердцу Родины. Не знаю, зачем. Ноги сами понесли, сердце потянуло или что-то ещё, искавшее ответ на вопрос, который я, военный врач, боялся себе задать. И на подъёме, когда слева уже виднелись привычные и родные Куранты, услышал крик:

— Док! Док! Мам, это он, это Николин, точно! Мам, стой тут, я ща!..

Он бежал навстречу неловко. Правая нога, которая заканчивалась пластиковой петлей, скользила по брусчатке. Но он бежал, крича:

— Я ж вас сразу узнал! Тогда, в ******ке, вы в операционную зашли с таким же лицом! А я лежу, наркоз не работает, главный говорит — кто такой? Ему в ответ — Ярик! А он такой: «Ярик — не варик!». А вы пришли — и плечом его в сторону… А я вот мамку в Москву привёз, она Мавзолея в жизни не видала!

И я вспомнил. Там было похожее ранение, как у Светы Горелик, как у Сани Хватова, омского богатыря — разбитая пулей бедренная кость. Только пуля была специальная, и стрелок был непростой, ребята-спецы говорили про таких. Они совершенно точно могли «задвухсотить», но только ранили. Так, чтобы вытянуть из укрытий других. Которые своих не бросали. Этого довезли. Но ногу ему спасти я не смог.

Пожилая женщина в дешёвой болоньевой куртке и платье под ней догоняла парня, что тряс мне руку. И догнала. И сказала:

— Дай Бог тебе, доктор Николин. Дай тебе Бог, сынок! Спас его. Меня спас…

А я не смог там, под Курантами, в окружении каких-то случайных людей, сказать ничего, кроме:

— Это моя работа.

И сейчас это воспоминание резануло так же остро, как скорбные голоса ангелов в той песне о сироте. И от того, что понимание «своей работы» было очень разным на любой войне, стало горячо внутри. И Коля отшатнулся внезапно, едва не расплескав остатки чаю.

— Товарищи, день добрый! — раздался негромкий баритон.

Хрипловатый, с низкими бархатными нотками, он чем-то неуловимо напомнил мне голос Степана Марковича Горбатюка. Тот же тон — спокойный, твёрдый, с той же самой внутренней силой и уверенностью. Я поднял глаза, глянув сперва на Колю. Чарный явно уже некоторое время смотрел в сторону, откуда подошёл говоривший — ни позу, ни направления зрачков не поменял, только чуть качнул головой. Мол, вижу, контролирую, опасности нет.

— Тут я бы поспорила, товарищ, — не удержалась Оксана, кивнув на носилки с уголовником.

Я поднялся навстречу подошедшему.

— Военврач третьего ранга Николин, Иван.

— Заместитель начальника Тамбовского областного управления Рабоче-крестьянской милиции майор Матросов, Александр Васильевич, — спокойно и весомо представился тот.

Мужчине было, наверное, за пятьдесят или где-то рядом. Гладко выбрит, удобная стрижка «под Котовского». Выправка и ромб в петлице подтверждали — майор. А внимательные, чуть прищуренные глаза давали понять, что такой не только в милиции мог бы служить. Коля подскочил, вытянувшись, глядя на то, как мы с Александром Васильевичем пожали друг другу руки.

— Здра-а-авствуйте, товарищи. Сан Васильич, а ты уж тут? Ну, пострел! — от старческого, дребезжащего голоса из-за спины Чарный подскочил ещё сильнее и развернулся, кажется, прямо в воздухе, приземлившись уже лицом к говорившему.

Того, кто подошёл сзади, не услышал даже он. Невысокий, щуплый старичок в мятом штатском костюме, с жидкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад, и с лицом, какое бывает у пенсионеров, гуляющих с внуками в парке или рубящихся там же в шахматы или домино с ровесниками. Только вот глаза у этого пенсионера были такие, что образы парка, внучат и шахмат как-то сразу поблекли.

— Андрей Ильич, моё почтение, — действительно с почтением произнёс Матросов и протянул ладонь старичку.

А рука старичка, сухая, морщинистая, сжимала Колину, придавив её к кобуре так, что кожа на тыльной стороне кисти волной пошла.

— Не шали, сынок, не надо, — проговорил дедок мирно, будто на завалинке сидел. — Свои тут все. Кроме вот этого, на носилочках. Ловко схомутали, так не побегаешь… — Он отпустил Колину руку. Уголовник, ещё минуту назад скуливший, вдруг замолк. И я заметил в его глазах с узкими зрачками настоящий, неподдельный ужас.

— Военврач третьего ранга Николин, Иван, — повторил я.

Старик поднял на меня глаза и улыбнулся добродушно. Кажется.

— Березин, Андрей Ильич. Майор государственной безопасности, — представился он. — Семён Трофимыч прислал. Иди, говорит, Ильич, познакомься с новым доктором. Тебе, говорит, по возрасту нужнее.

Он хихикнул. Но глаза, которых он с меня не сводил, говорили: шутка тут была просто так, к слову, а врачи, скорее всего, понадобились бы тому, кто с этим дедушкой надумал бы спорить.

— Ну, раз тут все коллеги собрались, — сказал я, стараясь сохранять ровный тон, кивая на носилки, — то я с лёгким сердцем вам этого гражданина отдаю.

— Коллеги? — хором переспросили Матросов, Коля и Оксана.

Дед только седую бровь поднял. А я впервые за сегодняшний день улыбнулся, вспомнив старый дурацкий анекдот про милиционера и какашку.

— Ну да. Мы же все во внутренних органах работаем? — Я изобразил пальцами движения скальпеля и зажима.

Повисла секундная пауза. А потом Березин вдруг хлопнул себя по коленке и зашёлся дребезжащим смехом. Он уже сидел на лавочке рядом с Оксаной, но когда успел оказаться там, я и не заметил. Старая школа.

— Хе-хе-хе! А ведь точно! Молодцом, паря, молодцом! Наш человек, Саша, этот новый доктор! И не сробел, и шутки у него не дурацкие. Не то что у тебя, Комар. — При взгляде на лежавшего голос деда стал другим. И я бы очень не хотел, чтобы он со мной таким разговаривал.

Коля сглотнул.

— Саш, мои будут через минут пять, мы Комарика к себе заберём. Ты, если хочешь, тоже давай с ними, — Березин повернулся к Матросову. — А вы, товарищи, давайте-ка со мной вон к заборчику отойдём, чтоб не мешать тут и на проходе не стоять. Да поговорим ладком…

Дед встал и направился к дальнему углу двора, туда, где за санитарными машинами стояли густые кусты, кажется, сирени, а за ними — невысокий покосившийся кое-где штакетник. Мы двинулись следом, оставив майора милиции стоять на страже у носилок.

Нужный дом был крайним по проулку, низким, таким, что окон почти видно не было. Функцию хилого забора успешно дополняли заросли терновника и шиповника, опоясывающие участок. Перед калиткой, которая торчала, кажется, прямо из колючих зарослей, где почти не было листьев, но на их густой непроходимости это никак не сказывалось, стояла лавочка. На лавочке сидела фигура в облаке густого удушливого махорочного дыма.

— Один проходит, — просипел из облака тип сугубо бандитского вида: бритый череп, давно не бритая мощная нижняя челюсть, мятая кепка, надвинутая на самые глаза, фикса во рту и телогрейка, под которой явно что-то было. — Второй тута ждёт.

— Правильно говорить «здеся», — буркнул Коля, но опустился рядом с хрипатым на выкрашенную когда-то давно блёкло-голубым скамейку.

— Шуткуешь? — просипел тип, доставая кисет. — Я тож люблю. А про Гитлера новый анекдот слышал? Приходит, значит, Гитлер к гадалке…

Я не стал слушать продолжение. То, что этот уголовник не собирался прямо сразу убивать Колю, было ясно. Да и шансов у него, откровенно говоря, не было. Фронтовая разведка для таких, как этот в кепке — точно не по зубам орешек. Тут не то, что зубы вылетят — как бы всю башку не разворотило.

Я шагнул в калитку, прошёл по выложенной битым кирпичом, скрипевшим при каждом шаге, дорожке и поднялся на крыльцо. Дверь открылась прежде, чем я успел постучать.

— Проходите, Иван Николаевич. Вас ожидают.

Молодой парень в чистой, кажется, даже отглаженной косоворотке, посторонился, пропуская меня в сени. Я пригнулся, потому что высоту дверных проёмов в деревенских домах помнил со старшей школы, и вошёл, ожидая увидеть что-то вроде притона: грязные стены, окурки на полу, смрад и пьяные рожи, смотреть на которые больше противно, чем страшно, но и страшно тоже. Но вместо этого оказался в комнате, которая больше напоминала кабинет дореволюционного присяжного поверенного или, скажем, нотариуса. Тяжёлые тёмные портьеры на окнах, массивный дубовый стол с резными ножками, крытый скатертью с кистями, книжный шкаф с потрёпанными корешками толстых томов, а на комоде, инкрустированном перламутром — семь слоников, от большого к маленькому, выстроенных в ряд. И абажур. Огромный, матерчатый оранжевый абажур с бахромой, нависавший над столом так низко, что свет под ним ложился на бархат скатерти ровным кругом. За этим кругом, сложив в нём перед собой руки, сидел Толя Франт.

Жуликов послевоенного времени я помнил по фильмам Говорухина и Урсуляка. Довоенных — по ленте Файнциммера про трактир на Пятницкой. Этот был чем-то даже похож на постаревшего Француза из последнего фильма. Только тот, если мне не врала память, работал на милицию. Этот же, судя по холёным рукам и ногтям, в пролетарско-трудовом смысле не работал, видимо, никогда. Лет пятидесяти, может, чуть больше, гладко выбритый, с аккуратно подстриженными усами, он смотрел на меня с интересом энтомолога. Манжеты сорочки, выглядывавшие из рукавов пиджака, были безукоризненно белыми. Он походил на инженера, на преподавателя гимназии, на кого угодно, только не на уголовного авторитета. И лишь глаза, какие-то тёмно-карие, едва ли не чёрные, изучавшие меня, как препарат в колбе, выдавали в нём того, кто имел дело с опасностью и под смертью ходил не раз. Но не так, как в бою, на войне, а с бандитским куражом, хоть и помноженным на явно богатый опыт.

— Добрый вечер, — сказал он, и голос его, низкий, с лёгкой хрипотцой, звучал спокойно и ровно. — Присаживайтесь, Иван Николаевич. Чаю? Или, может быть, чего покрепче?

— Благодарю, я на дежурстве по отделению сегодня, — ответил я, опускаясь на стул напротив, жёсткий, с высокой спинкой. — И во времени, увы, стеснён. Так что давайте сразу к делу.

Франт чуть усмехнулся. Я решил, что с ним лучше говорить на его языке, и, кажется, не прогадал. Начни он «ботать по фене», мне пришлось бы туго — в этом я силён не был. А вот фильмов и книг про царское время попадалось много, был в той эпохе какой-то свой шарм, своя неторопливая размеренная стабильность, которая мне нравилась.

— Прямота — достоинство, которое редко встречается в наши дни, — заметил он. — Что ж, извольте. Я пригласил вас для того, чтобы сообщить, что общество осуждает воровство лекарств в госпитале.

Он произнёс это медленно, весомо. Я понял: «общество» — это не советские граждане, не партия с правительством и не трудовой народ Тамбовской области. Это те, кто живёт по своим, неписаным, блатным законам. И они осуждают воровство. Звучало довольно странно.

— Это не может не радовать, — ответил я, стараясь придерживаться его же «старорежимной» лексики. — Как случилось так, что у… общества сложилось такое мнение? А как же «ворон ворону»?

— Эти — не во́роны, — помолчав, ответил Франт, и его пальцы, лежавшие на зелёном сукне, чуть изменили положение. — Не честные жулики, и тем более не фартовые. Это суки, что крадут у своих. Таких нигде не любят, если я не ошибаюсь.

Он прищурился, глядя на меня поверх сложенных рук. Переход от фраз из благородных романов к его, скажем так, профессиональной терминологии, вышел гладким, незаметным. Этот, пожалуй, тоже мог играть разные роли. И языков, наверное, знал не два и не три.

— Почему бы тогда не позволить сотрудникам сделать свою работу? — вкатил я пробный шар, помня о словах Березина, точно зная, почему «не».

— Я, Иван Николаевич, живу по закону. Он отличается от советских, но тоже строг и справедлив, порой даже более, чем народный суд. Я, скажем так, ограничен в средствах… коммуникации.

— Ясно, — кивнул я. — Ваш закон не велит терять лицо, сотрудничая с… отдельными товарищами.

— С любыми товарищами, — надавил он — Но с вами, с врачом, я говорить могу.

— Вы верно отметили, я врач. Ловить и стрелять эту мразь — не моя работа. Я скажу о том, что узнаю, тем, кто должен этим заниматься. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Предупреждаю сразу.

— Честный, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Хотя он и смотрел на меня так, будто приценивался. — Это хорошо. Мне не важно, что и кому вы скажете, Иван Николаевич. Обществу надо знать, что Франт с красными не работает. Так и будет.

Он подался вперёд, и свет от абажура упал на его лицо, прорезав глубокие тени под скулами.

— Есть вещи, которые общество терпеть не намерено. Лекарства, которые уходят на сторону, на чёрный рынок — это одно. Лекарства, которые приходят от немцев и уходят к ним же, — совсем другое.

Вот это номер. Значит, коробочка в кабинете Покровского была точно не случайной. В тылу, здесь, в Тамбове, кто-то получал сильнодействующие препараты от врага. Но с какой целью? Одна из партий окажется отравой или просто водой — и несколько раненых погибнут? Мелко. Кто-то решил затарить склад «трофеями», продав советские лекарства на чёрном рынке? Тогда в случае подмены ампул погибнет больше народу. Но это сложнее. В любом случае, здесь, как говорил Коля, пахло уже не просто уголовщиной. Это была диверсия. И она уже осуществлялась.

— Откуда знаете? — спросил я, стараясь сохранять спокойный тон.

— Птичка напела, — хмыкнул Франт. — Шучу, разумеется. Есть у меня свои люди, и среди тех, кто покупает, и среди других. Они видят, слышат, иногда сообщают всякое… интересное. Гущин — не сам по себе. За ним стоят другие люди, которым нужны не только барыши с продажи «лекарства», но и связь с той стороной. Я не знаю, кто конкретно, но знаю, что связь идёт именно через госпиталь. И это, доктор, уже не просто воровство. Это измена. А за измену и у нас спрашивают строго.

— У вас? — переспросил я.

— У нас, — подтвердил он. — Вокруг война, доктор. Мы все живём на своей земле, в своей стране, и любим её, хоть и каждый по-своему. И отдавать её врагу, фашистам, не хотим, как и все.

Он замолчал, глядя на меня в упор. Я выдержал его взгляд.

— Мне нужен каждый из тех, кто известен вам, — сказал я.

— Сможете сделать так, чтобы обо мне не было ни слова? — спросил он.

— Смогу.

— По рукам.

И рука вора, сухая, с длинными пальцами и безукоризненным маникюром, коснулась руки хирурга. Пожатие было коротким, но крепким. И в нём, в этом соприкосновении двух противоположных миров, было что-то большее, чем просто сделка. Но мне было не важно, чем руководствовался Франт — своими интересами, вероятнее всего корыстными, своими понятиями о чести, пусть и воровской, страхом перед приходом врага или просто точно такой же усталостью и неприязнью к бардаку, которые вполне могли сделать союзниками врача и вора.

— Последний вопрос, Иван Николаевич, — раздалось мне вслед, когда я уже поднялся и повернулся к выходу, считая разговор законченным.

Франт сидел там же, но ещё сильнее подался вперёд, в столб света под абажуром, отчего лицо его сделалось ещё острее и темнее.

— Вы пришли сюда в одиночку. Почти ночью. Зная, что встреча может быть опасной. Вы боитесь смерти?

Тени будто кружились по его лицу. Вряд ли это был нервный тик — скорее, он сжимал челюсти, и такой эффект давали желваки под натянувшейся кожей. И сейчас вор был напряжён гораздо сильнее, чем за весь этот наш разговор.

— Я врач, как вы уже сказали. Смерть — мой враг. Мой вечный противник, как ни пафосно это звучит. Моя война началась раньше этой, с немцем, и длиться будет всю мою жизнь, сколько бы её ни осталось. Если ты боишься врага, то уже проиграл, ещё до боя. Я ненавижу смерть. Но не боюсь её.

Он смотрел на меня не моргая. Пальцы, в начале фразы переплетённые корнями старого дерева, сжались в кулаки.

— Достойный ответ. Странный для молодого человека, но несомненно достойный… Как рано вы поняли, что страх крадёт победу, — помолчав, проговорил он. Другим, новым тоном, не поучающим, без тени превосходства. Обычным голосом обычного взрослого усталого человека.

— Война, Франт. Война быстро учит. А тех, кто крадёт Победу, нашу Победу над нашим общим врагом, я тоже ненавижу. И не я один, судя по всему. Поэтому мы победим. Обязательно победим.