Запах отбеливателя въелся в кожу так глубоко, что я перестала его чувствовать еще год назад. Говорят, привыкаешь ко всему. К запаху чужого пота, засохшего кофе на клавиатурах и дешевого освежителя воздуха в туалетах бизнес-центра «Плаза».

Моя ночная смена закончилась в шесть утра. Я терла пол в кабинете начальника отдела продаж — мужика, который вечно проливает виски прямо на ковролин, будто мне назло. Тряпка ходила взад-вперед, взад-вперед. Спина ныла так, что хотелось выть, но я давно разучилась жалеть себя, поэтому шла вперед.

Счет на миллион рублей висел на мне, как надрогробная плита.

Он сказал: «Милая, это просто стартовый капитал. Через месяц я верну все с процентами. Ты же веришь мне?». И я верила. Я, дура, с дипломом филолога и вечно выпученными глазами спасателя, верила. Подписала бумаги в том же маленьком баре, где теперь днем разносила заказы. Мы были в отношениях 10 лет, а встретились, когда мне было еще пятнадцать. Конечно, первая любовь вскружила мне голову так, что я перестала соображать. Мы уэе готовились к свадьбе и мой жених обещал, что сделает всё, чтобы у нас был огромный дом и счастливые дети...

Столько сладких обещаний, а в итоге он просто исчез. Как будто его вырезали из моей жизни скальпелем. С телефона — молчание, с квартиры — съехал, пока я была на работе, со совей работы — уволился. Остались только его долги, оформленные на меня.

Банк звонит каждый день в 10:15. Я даже будильник на это время не ставлю — мое тело само впадает в ступор, когда стрелки подползают к цифрам.

Сегодня у меня «легкий» день. С шести утра до двух ночи? Нет, это не про меня.

Утром — уборка в «Плазе» (три этажа, сорок два кабинета, полтора литра моющего средства на каждую кухню). Днем — бар «Пятно». Название говорящее: грязные стойки, пьяные морды постоянных клиентов, которые путают официантку с психотерапевтом. Иногда я пою песни под караоке за лишнюю тысячу рублей, потому что мой голос — единственная ценность, которую я еще не заложила.

Сейчас без пятнадцати три. Пересменка. Я стою за барной стойкой, натираю стаканы до скрипа. Официант Лёша принес очередную порцию посуды, и мои пальцы — красные, с обломанными ногтями сжимают вонючую тряпку.

— Лина, выглядишь как зомби, — Лёха жует жвачку и неодобрительно качает головой. — Может, хватит? Переночуешь у меня, выспишься. Потом решим, что делать.

— Не смеши. — Я даже не поднимаю головы. — Я не переезжаю к мужикам больше. Даже на одну ночь.

Лёха обиженно фыркает и уходит. А я знаю, что права. С тех пор как тот — красивое лицо, пустые глаза — бросил меня, я вижу в каждом мужчине потенциального вора. Они приходят с улыбками, а уходят с твоими деньгами. Или с твоим временем, с жизнью, которую ты строила десять лет.

Я тру стакан, тру, тру. В баре сумрачно, только прожекторы над стойкой режут глаза. Дневной свет сюда почти не проникает. Мой мир — это искусственное освещение, запах пива и гул в ушах от хронической усталости.

Часы показывают 15:00. До закрытия — двенадцать часов. Потом я приду в свою съемную комнату на окраине, упаду лицом в подушку и через три часа снова побегу мыть чужие офисы.

Но это все я выдержу. Я держаласьгод. Выдержу и сегодня.

Дверь открывается, и я автоматически растягиваю губы в дежурную улыбку.

— Добрый день, проходите, садитесь куда удобно. Меню на барной стойке.

Я говорю это так же механически, как выжимаю швабру. Я не смотрю на лица. Зачем? Клиенты приходят и уходят. Чаевые — мелочь. Жизнь серое пятно, где мне ничего хорошего не светит.

Но.

Я поднимаю глаза — и застываю.

Сначала я вижуего.

Он стоит в дверях, перекрывая своей тушей половину светлого прямоугольника входа. Свет падает со спины, и я не сразу различаю черты. Но плечи — боже, какие плечи. Пиджак сидит на нем так, будто шит по индивидуальным лекалам, но при этом накачанные руки чуть ли не распирают ткань. Он не просто высокий. Он огромный.

Но при этом лицо… Лицо — диссонанс.

Темные, почти черные волосы, легкая небритость, как будто он забыл побриться утром, потому что проспал. Глаза — черные, огромные. Он смотрит на меня, и в этом взгляде есть что-то щенячье.

Я почти улыбаюсь по-настоящему.

А потом он делает шаг, и я понимаю: щенок — это обманка.

Под этой маской — зверь. Он движется плавно, как пантера, каждое движение просчитано. Его крупные кисти с выпирающими венами сжимают кожаный портфель. И когда он подходит к стойке, я чувствую запах дорогого парфюма и… едва уловимый запах опасности.

— Здравствуйте, — говорит он с лёгкой хрипотцой. — Я хочу виски на ваш выбор.

Я машинально тянусь к полке, но он кладет свою ладонь поверх моей. Пальцы горячие и немного шершавые от занятий спортом.

— Не так быстро, — он наклоняется через стойку. Теперь его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Я вижу каждую ресницу. — Он убирает что-то с моего лица и затем показывает мне небольшой кусочек салфетки, которую я рвала от скуки и видимо она застряла в пряди пусых волос, которая свисала на лице. — Спасибо, — благодарю я и наливаю ему виски. — Как вас зовут? — мужчина внимательно рассматривает меня.

— Алина, — выдыхаю я. И тут же проклинаю себя. Зачем? Надо было сказать «Лина», как написано на бейдже. Или просто послать его.

— Алина, — он пробует имя на вкус. Улыбается уголками губ. — Я Арсений.

Он отпускает мою руку, и я замечаю, что мои пальцы дрожат. Трясутся так, как будто я выпила десять эспрессо. Или как будто внутри меня что-то сломалось и собралось заново. — Почему ты работаешь здесь Алина? — Пытаюсь выплатить долг. — Большой? — он разглядывает меня. Киваю и не могу сдержать усталый вздох. — Ты очень красивая девушка, но будто уже и вовсе не хочешь жить, судя по синякам под глазами. — Если бы не хотела жить, то уже сдалась бы, но я много работаю, чтобы однажды стать свободной, — отвечаю я. Мужчина улыбается, придвигается ближе и заглядывает мне в глаза. — О чем мечтаешь, получив свободу? — Безумно хочу увидеть море и даже неважно зимой или летом, хочу просто на пляж. — И все? — удивился он. — И горы, хотелось бы заночевать в палатках.

Попробовав напиток, Арсений улыбнулся и сказал — Я бы взял всю бутылку. — Это довольно дорогой виски.

— Цена не важна, — он садится на высокий стул и вытягивает ноги. Я вижу его обувь — итальянская кожа, ручная работа. Такие туфли стоят больше, чем я зарабатываю за три месяца. Я видела такую обувь у богатеев в офисах.

Опасный тип, который слишком внимательно меня рассматривает.

Я подаю ему бутылку, но он вдруг кладёт сумму больше, чем я назвала.

— Оставь себе, — бросает небрежно. — Я дам больше за разговор.

Я не беру деньги. Я смотрю в эти черные глаза и чувствую, как внутри поднимается паника. Мой бывший тоже изображ из себя щедрость, а потом заставил меня платить за наивность.

— Я не продаю разговоры, — говорю тихо. — И не продаю себя. Если вам нужна женщина на ночь, поищите в другом месте.

Он не обижается. Наоборот, его улыбка становится шире, и в ней появляется что-то… восхищенное?

— А я и не ищу женщину на ночь, — он берет стакан, делает глоток. Кадык дергается.

Он допивает виски одним глотком, встает, застегивает пиджак.

— Завтра вечером я приду снова. Надеюсь, что ты будешь здесь, чтобы мы еще немного пообщались.

И уходит. Не оглядываясь.

А я смотрю на пачку денег на стойке. Моя двухмесячная зарплата. Сердце колотится так, что кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

«Не ведись, — шепчет внутренний голос. — Ты уже попадалась на это. Красивые слова, широкие жесты, обещания. А потом — пустота и долговая яма».

Я беру деньги и кладу их в кассу, записывая в графу «чаевые». А внутри что-то ноет. Скулит. Как тот самый щенок, которого я приютила в прошлой жизни и который меня же и укусил.

Арсений.

Я трясу головой, хватаю грязный стакан и начинаю тереть его с такой силой, что, кажется, сотру стекло в пыль.

У меня нет права на слабость. У меня есть только работа, долг и одиночество.

Ночью я лежу на узкой старой кровати в своей комнате на окраине, слушаю, как за стеной храпит сосед, и думаю о том, что этот странный клиент с глазами щенка и телом зверя уже не вернется. Я прокручиваю в голове наш разговор, его вопросы. Я засыпаю с мыслью, что завтра нужно вставать в пять, потому что в «Плазе» закончилось моющее средство, а значит, придется забежать в магазин до смены, и это добавляет еще полчаса к моему и так бесконечному дню.

Я просыпаюсь от того, что телефон вибрирует на тумбочке — одно уведомление, второе, третье, будто кто-то решил завалить меня сообщениями. Я тру глаза, смотрю на экран и вижу сразу три пропущенных от банка, а следом — пуш-уведомление об изменении остатка по счету. Открываю приложение и несколько секунд просто смотрю на цифры, не в силах сложить в голове, как сумма в размере моей годовой зарплаты могла оказаться на моей карте, если вчера вечером там было ровно четыреста тридцать рублей.

Обновляю страницу, думаю, что приложение зависло или это какой-то сбой в системе, но цифры остаются теми же — долг перед банком, который душил меня висит нулем, а на основном счете лежит еще двести тысяч сверху, будто кто-то не просто закрыл мою кредитную яму, а добавил сверху на первый вздох. Я набираю номер банка дрожащими пальцами и жду ответа оператора целую вечность, слушая противную музыку, от которой у меня всегда начинала болеть голова, но сейчас я даже не замечаю этой боли.

Оператором оказывается девушка с приятным голосом и идеально отрепетированными фразами — подтверждает, что сегодня в шесть утра на мое имя поступил перевод от физического лица, Арсения Владимировича К., с назначением платежа «погашение кредитного договора № 3847 по поручению клиента». Я замираю, потому что знаю: чтобы погасить чужой кредит, нужно знать номер договора, мои паспортные данные и точную сумму долга с процентами на текущую дату. Это же целая процедура, и я даже представить не могу, как он это сделал, пока я спала в своей дешевой комнате, свернувшись калачиком под тонким одеялом.

Я спрашиваю у оператора, законно ли это и могу ли я отказаться от платежа, но она вежливо объясняет, что средства уже зачислены, кредит закрыт досрочно, и для отказа потребуется личное заявление Арсения с его подписью, а иначе банк не имеет права трогать уже проведенную операцию. Я кладу трубку и смотрю в потолок, на котором уже второй год расползается желтое пятно от протекающей крыши, и понимаю, что моя жизнь только что раскололась на две половины — та, где я была должницей с мокрой тряпкой в руках, и эта новая, где какой-то незнакомец с черными глазами решил за меня всё сам.

Телефон снова вибрирует, на экране высвечивается сообщение с незнакомого номера: «Узнал о тебе всё у твоего босса. Долг закрыт. Теперь пойдём же наконец на свидание. Заеду вечером, поэтому купи что-нибудь красивое. Был бы рад увидеть тебя в платье». Я читаю это три раза, и каждый раз сердце пропускает удар. Что здесь происходит? Почему мне помогают? И главное: не продаст ли он меня на органы или ещё что похуже? Мужчинам доверять нельзя, в особенности влиятельным...

Испугавшись, я пишу: "Не стоит. Нам нужно разобраться, как вернуть вам деньги. Мне приятна ваша забота, но в этом мире ничего не делается просто так. Что вам нужно? Продаёте женщин?" Иду в ванну, чтобы стереть с лица следы сна и затем возвращаюсь к телефону видя ответ: "Вы слишком плохого мнения о людях. Это помощь и возврата не будет. Вы мне понравились и, скорее всего, я вам тоже. Никто не причинит боли. Я довольно известный человек, поэтому попробуйте найти моё имя в интернете и, возможно, вам станет легче. Свидание вечером. Не забудьте."

Идти на свидание к незнакомцу, который за одну ночь узнал о моих долгах больше, чем моя родная мать, и закрыл их так легко, будто речь шла о чашке кофе, кажется безумием. Но и сидеть в этой комнате, притворяясь, что ничего не случилось, тоже невозможно, потому что каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо — эти черные глаза. Падаю на кровать и открываю браузер на телефоне. Пальцы дрожат, когда я ввожу в поисковую строку «Арсений Владимирович К.», и первая же ссылка отправляет меня на страницу «Forbes», где крупными буквами написано: «Арсений Ковалёв — самый молодой владелец сети отелей "Чёрный кристалл"», а ниже фотография, на которой он стоит на фоне стеклянного небоскреба в костюме, который стоит больше, чем все, что я заработала за последние три года. Я листаю дальше и натыкаюсь на статью о благотворительном фонде, который он основал два года назад, и на интервью, где журналистка спрашивает его, почему он до сих пор не женат, а он смеётся и отвечает, что просто не встретил ту, ради которой стоит перестать работать по двадцать часов в сутки.

Я открываю третью статью, четвертую, пятую, и в каждой всплывают новые цифры — его состояние оценивают в триста миллионов долларов, его отели стоят в Дубае, Лондоне и Сингапуре, а его лицо мелькает на светских хрониках рядом с моделями и актрисами, которые улыбаются так широко, будто выиграли в лотерею. Я закрываю телефон и кладу его на грудь, чувствуя, как под ребрами разрастается что-то огромное и тяжелое, похожее на панику, смешанную с недоверием. Не могу поверить что смогла заинтересовать подобного человека...

Я стояла перед витриной небольшого магазина на углу, рассматривая манекены в синтетических платьях с тусклым блеском ткани, которая казалась жесткой даже на вид. Я пыталась понять, почему рука с картой в кармане так и не поднимается, хотя впервые за долгое время у меня появилась возможность купить себе что-то без внутреннего подсчета оставшихся денег и мысленного деления их на дни до следующей зарплаты.

Мысль о покупке вдруг приобрела странную тяжесть, словно за ней тянулась цепочка последствий, которую я пока не могла разложить по полочкам. В какой-то момент я поймала себя на том, что смотрю не на платье, а на собственное отражение в стекле, где лицо выглядело усталым и напряженным, будто я стояла не у витрины, а перед вратами в ад.

Я отвернулась раньше, чем смогла сформулировать для себя хоть какое-то решение, и направилась обратно к дому, заходя по дороге в супермаркет по привычке, которая за последний год стала почти автоматической. Только на кассе, когда я приложила карту, не проверяя баланс и не задерживая дыхание в ожидании отказа, до меня дошло, что этот жест больше не сопровождается привычным напряжением. Значит, вместе с долгом исчезло и что-то еще, к чему я успела привыкнуть сильнее, чем хотелось бы.

Пакет с продуктами тянул руку вниз, пока я поднималась по лестнице на свой этаж. Каждый шаг отзывался в теле усталостью, в которой сегодня появилось новое, непривычное ощущение, словно из привычного ритма выбили одну из опор.

В комнате было душно, запах сырости смешивался с чем-то застоявшимся. Постоянно убирая у других, я не успевала убрать у себя. Да и мне просто не хватало на это сил после работы. Поставив пакет на стол, я села на край кровати, вытащила телефон и открыла сообщение, которое уже знала почти наизусть, хотя перечитывала его всего несколько раз.

«Свидание вечером. Заеду в семь».

Я провела пальцем по экрану, открывая диалог, и долго смотрела на пустую строку для ответа, чувствуя, как мысли собираются в одно, но никак не складываются в слова, которые можно отправить, не пожалев об этом через несколько минут.

Я все-таки написала: «Я не уверена, что это хорошая идея».

Ответ пришел почти сразу, будто он ждал, держа телефон в руках: «Тебе и не нужно быть уверенной. Просто выходи».

Я задержала взгляд на этих словах, затем убрала телефон в сторону и откинулась назад, глядя в потолок, где пятно от протечки расползлось еще чуть дальше, чем вчера. Это медленное, почти незаметное движение показалось мне сейчас более понятным, чем поведение человека, который за одну ночь изменил мою жизнь и теперь вел себя так, словно это был обычный жест вежливости.

Вечером, когда стрелки часов приблизились к семи, я уже стояла у окна, отодвинув занавеску ровно настолько, чтобы видеть двор, оставаясь при этом вне поля зрения с улицы. Я заметила его машину почти сразу, потому что она резко выделялась среди остальных, будто не принадлежала этому месту, как и человек, который вышел из нее и остался стоять у подъезда.

Он не заходил внутрь, не звонил, не писал, а просто стоял, иногда поднимая голову к окнам, словно знал, где именно я нахожусь. Это спокойствие в его позе действовало сильнее любого давления, потому что не оставляло мне привычной возможности отмахнуться и закрыться, объяснив все себе случайностью.

Телефон снова завибрировал.

«Я буду ждать».

Я прочитала сообщение, не двигаясь, затем снова посмотрела вниз, где он по-прежнему стоял, слегка опираясь на машину. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, хотя я была уверена, что он не может разглядеть меня за стеклом и занавеской.

Я отступила на шаг, позволяя ткани полностью закрыть окно, и осталась стоять посреди комнаты, ощущая, как внутри поднимается напряжение.

Телефон снова завибрировал.

«Неужели боишься меня?»

Я не ответила.

Минуты тянулись медленно. Через час я услышала звук заведенного двигателя сообщившего о том, что он уехал, оставив после себя странное ощущение незавершенности, которое не исчезло даже тогда, когда я легла на кровать. Я попыталась уснуть, отворачиваясь к стене и закрывая глаза с усилием, словно от этого зависело, насколько спокойно пройдет ночь.* * *

Утро пришло резким звуком, который сначала вплелся в сон, а затем выдернул меня из него, заставив открыть глаза и несколько секунд лежать неподвижно. Прислушиваясь к реальности, которая постепенно возвращалась вместе с ощущением прохладного воздуха на коже и тяжести в теле после короткого сна, я перевернулась в постели.

Стук повторился, и на этот раз я уже точно поняла, что он исходит не от двери, а от окна. Это было слишком странно, что я сначала решила, будто мне показалось, однако звук раздался снова, более отчетливо, и я, приподнявшись, повернула голову в сторону занавесок.

Я встала с кровати, босыми ногами ступая по холодному полу, и подошла ближе, осторожно отодвигая ткань в сторону, после чего на секунду замерла, потому что увиденное не сразу уложилось в голове.

Прямо за стеклом, на уровне моего окна, находилась металлическая платформа подъемника, закрепленная на выдвижной стреле, похожей на те, что используют пожарные машины для доступа к верхним этажам. На этой платформе стоял он, одетый в идеально сидящий смокинг, который выглядел здесь так же чужеродно, как его машина во дворе вчера вечером.

В одной руке он держал букет белых фрезий, собранных в аккуратную композицию. Сами цветы выглядели свежими и почти невесомыми, и в их простоте было больше смысла, чем в любой демонстративной роскоши.

Он улыбнулся, когда наши взгляды встретились, и, наклонившись чуть ближе к стеклу, постучал по нему пальцами, затем показал жестом, чтобы я открыла окно.

Я стояла перед ним в пижаме, состоящей из коротких шорт и тонкого топа, с растрепанными после сна волосами и ощущением, что происходящее выбивается из всех возможных представлений о нормальности. Я медленно повернула ручку и открыла окно, впуская в комнату прохладный воздух вместе с запахом улицы, после чего отступила на шаг, позволяя ему приблизиться.

— Доброе утро, — сказал он спокойно, словно мы встречались внизу у подъезда, а не на уровне третьего этажа.

— Ты серьезно? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, потому что часть внимания все еще была занята самой ситуацией.

— Я решил, что так будет быстрее, — ответил он и протянул мне букет.

Я машинально взяла цветы, ощущая прохладные стебли в пальцах. Опершись рукой о раму, он легко перешагнул через подоконник, оказываясь внутри моей комнаты так естественно, словно делал это не впервые.

Он выпрямился, огляделся на мгновение, затем снова посмотрел на меня, и в его взгляде появилось то же внимательное спокойствие, которое я уже видела вчера.

Я стояла с букетом в руках, не до конца понимая, в какой момент моя жизнь сместилась в сторону, где мужчина в смокинге входит в мою комнату через окно с пожарного подъемника?

Я продолжаю стоять посреди комнаты, сжимая в руках букет белых фрезий. Постепенно я начинаю осознавать насколько органично он не вписывается в тесное пространство этой арендованной квартирки. Весь такой идеальный, выглаженный, а я еще даже не умывалась.

Он уже внутри, стоит у окна, через которое только что перешагнул. Его присутствие меняет пропорции всего вокруг: стены будто становятся ниже, воздух плотнее, а сама комната — меньше, чем была до этого.

— Ты правда считаешь, что это нормальный способ прийти на свидание? — произношу я, чувствуя, как голос выходит тише, чем хотелось бы.

Он спокойно смотрит на меня, без попытки оправдаться или смягчить ситуацию. В этом спокойствии нет ни тени неловкости, которая хотя бы немного упростила бы происходящее. Потому что мне дико неловко и хочется нырнуть под кровать, спрятаться там, пока мужчина не уйдёт.

— Я понимаю, как это выглядит, — отвечает он после короткой паузы, — но по-другому ты бы не открыла дверь.

Я невольно усмехаюсь, потому что в этой фразе слишком много точности, и от этого она звучит почти как расчет. Верно, я бы не открыла.

— То есть ты решил, что можно просто обойти тот момент, где человек сам решает, пускать кого-то в свою жизнь или нет?

Он делает шаг вперед, сокращая расстояние так, будто проверяет границы, которые я сама еще не обозначила.

— Я решил, что ты уже достаточно долго живешь в режиме, где у тебя нет выбора, — говорит Арсений, и его взгляд на секунду скользит по комнате, задерживаясь на облезлом углу стены и старом столе. — И что один раз его можно немного сместить.

Я кладу цветы на стол, ощущая прохладные стебли, которые неожиданно оказываются единственным стабильным предметом в этой сцене, и скрещиваю руки, стараясь вернуть себе ощущение контроля хотя бы через жест.

— Ты не смещаешь выбор, ты его подменяешь, — отвечаю я, уже ровнее, хотя внутри продолжает нарастать раздражение, перемешанное с тревогой. — Ты закрыл мой долг, не спросив, узнал обо мне больше, чем имеют право знать даже близкие люди, а теперь стоишь здесь и ведешь себя так, будто это просто обычное утро.

Он не перебивает, не торопится с ответом. Это какое-либо отсутствие реакции на мои слова оказывается неожиданно сильнее любой попытки спорить. Кем он себя возомнил? Совершенно сумасшедший мужчина!

— Тогда скажи прямо, — продолжаю я, чувствуя, как напряжение постепенно собирается в одну точку. — Зачем тебе всё это?

Он слегка наклоняет голову, как будто действительно обдумывает формулировку, а не подбирает удобный вариант.

— Мне интересно, что будет, если ты перестанешь жить так, как сейчас, — говорит он наконец. — И я хочу быть рядом, когда это произойдет.

Я смотрю на него, пытаясь уловить хоть какую-то фальшь, но не нахожу ни привычной уверенности человека, который привык покупать результат, ни раздражения от того, что его не принимают сразу.

— Это звучит так, будто ты говоришь не про меня, а про какой-то проект, — замечаю я.

— Нет, — отвечает он спокойно. — Про тебя.

— Ты меня не знаешь.

— Я видел достаточно, чтобы захотеть узнать больше.

Я отвожу взгляд на секунду, потому что в этих словах есть внимание, к которому я не привыкла, и от этого оно ощущается почти так же неудобно, как грубость.

— Люди вроде тебя не делают такие вещи просто так, — говорю я уже тише, больше себе, чем ему, — за этим всегда что-то стоит.

— Конечно, стоит, — соглашается он без паузы. — Мой интерес.

Я снова смотрю на него, и на этот раз в его ответе нет попытки сгладить углы, что делает его более честным, чем я ожидала.

— И что дальше? — спрашиваю я. — Ты будешь решать за меня, что мне делать, где жить и как жить?

Он качает головой.

— Нет, — говорит он. — Я предлагаю тебе вариант, в котором ты сама решаешь, хочешь ли что-то менять.

— После того, как ты уже всё изменил, — уточняю я.

— После того, как убрал одну проблему, которая мешала тебе вообще что-то выбирать.

Эта фраза зависает между нами, и я понимаю, что не могу с ней спорить так же легко, как с остальными.

Я делаю шаг в сторону, увеличивая расстояние, и провожу рукой по волосам, пытаясь привести мысли в порядок. Нет, всё же я проект. Мужчина изучает меня, как крысы подселенную к коту.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Допустим, я принимаю, что ты это сделал. Что дальше?

Он делает паузу, давая мне время договорить самой, но я молчу, и тогда он продолжает:

— Дальше ничего сложного. Ужин без обязательств, согласна?

Я прищуриваюсь, оценивая, насколько это может быть правдой.

— И если я скажу, что не хочу?

— Тогда я уйду, — отвечает он спокойно. — И не буду тебя беспокоить.

— Совсем?

Он задерживает взгляд на секунду дольше, чем раньше, и в этой паузе появляется что-то новое — неуверенность или, скорее, честное признание того, что контроль не абсолютный.

— Я постараюсь, — говорит он.

Этот ответ звучит более правдоподобно, чем уверенное «да», и именно поэтому заставляет меня задуматься.

Я смотрю на него, на этот его аккуратный смокинг, на человека, который выглядит так, будто его жизнь устроена до мелочей, и понимаю, что в моей жизни только что появилось что-то, что не укладывается ни в одну из привычных схем.

— Один ужин, — произношу я медленно, проверяя, как это звучит вслух. — Без давления и без попыток что-то решить за меня.

— Согласен, — отвечает он сразу.

— И ты заходишь через дверь, как все нормальные люди.

В его взгляде на секунду появляется легкая улыбка.

— Через дверь, — подтверждает он.

Я выдыхаю, чувствуя, как напряжение не исчезает, а просто меняет форму, становясь более тихим и растянутым.

Он направляется к двери, открывает её, и на мгновение мне кажется, что вся сцена сейчас схлопнется, как будто ничего этого не было, но перед тем как выйти, он останавливается и оборачивается.

— Алина, — произносит он, и в его голосе нет прежней дистанции.

— Что?

— Тебе подойдет любое платье, — говорит он спокойно, — но я бы хотел увидеть то, в котором ты чувствуешь себя иначе, чем здесь. Что-то дорогое.

Я не отвечаю сразу, потому что не уверена, что правильно понимаю, о чем он говорит.

— Я разберусь сама, — наконец произношу я.

Он кивает, принимая этот ответ без попытки добавить что-то ещё и уходит.

Я остаюсь одна, но ощущение его присутствия не исчезает вместе с ним, а продолжает держаться в воздухе, как запах, к которому невозможно сразу привыкнуть или избавиться.

Я медленно опускаюсь на край кровати, смотрю на букет, который лежит на столе, на телефон, в котором всё ещё открыт диалог, и понимаю, что впервые за долгое время не могу разложить происходящее на понятные части.

И дело даже не в нем.

Дело в том, что я уже согласилась. Какого чёрта я согласилась?

Я всё ещё сижу на краю кровати, обхватив себя руками, и пытаюсь понять, как получилось, что я, женщина, которая клялась больше никогда не доверять мужчинам, только что согласилась на свидание с незнакомцем, ворвавшимся ко мне через окно. Телефон лежит рядом, и я каждые пять минут проверяю, не пришло ли сообщение с отменой, но экран молчит, и от этого молчания становится только тревожнее.

Я уже почти убедила себя, что он передумал, что вся эта история была какой-то странной игрой, результатом которой станет тишина и моё одиночество, как вдруг раздается звонок в дверь.

Поправив пижаму, которая задралась во время моих бесконечных метаний, я открываю дверь. На пороге стоит молодой парень в униформе доставки, а в руках у него огромная коробка, перевязанная белой лентой.

— Добрый день, вам доставка, — говорит он, улыбаясь.

Я расписываюсь, пока мои глаза прикованы к коробке, а затем закрываю дверь, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле. Я ставлю её на кровать, развязываю ленту, поднимаю крышку и замираю. Этого просто не может быть... Нет, это уже слишком невероятно для моей серой жизни.

Внутри, переливающееся под тусклым светом моей лампы, лежит платье. Красное, длинное, до пола, из такого шелка, который я никогда в жизни не трогала, потому что такие ткани не продаются в магазинах, куда я могу зайти. Оно с открытыми плечами и глубоким декольте. Я осторожно вынимаю его из коробки, оно струится сквозь пальцы, как вода.

На дне коробки лежит маленькая карточка, и на ней чёрными чернилами выведено: «На случай, если ты не решишься сама выбрать себе платье». Я сжимаю карточку в руке и не знаю, злиться мне или смеяться, потому что он снова всё решил за меня, но при этом угадал что-то такое, о чём я сама не догадывалась. Я никогда не носила красное, никогда не мечтала о таком платье, но сейчас, глядя на него, я чувствую, как внутри поднимается желание быть красивой, желанной, замеченной. С постоянными долгами и переработками, я уже и забыла: какого это быть женищиной. Никто обо мне не заботился. Да и я в последнее время, не могла позаботиться сама о себе.

Я иду в душ и стою под горячей водой дольше обычного, позволяя себе эту маленькую роскошь, потому что сегодня, наверное, можно. Я мою голову дважды, чтобы волосы точно промылись и не стали жирнющими к концу вечера. Выхожу из душа, заворачиваясь в полотенце и сажусь перед маленьким зеркалом, которое висит на стене рядом с кроватью.

Макияж я делаю почти не глядя, потому что руки помнят каждое движение ещё с тех времен, когда я красилась для свиданий с тем, кто потом исчез. Тонкая стрелка, лёгкие тени, помада, которую я достаю из недр косметички и которая оказывается того же оттенка, что и платье — будто сама судьба решила сегодня мне помочь. Я расчёсываю русые волосы, они падают на плечи мягкими волнами, после чего смотрю на себя в зеркало, не узнавая ту женщину, которая смотрит на меня оттуда.

Потом я надеваю платье.

Оно скользит по телу, как вторая кожа, обнимает талию, расходится по бёдрам мягкой волной и падает к ногам тяжёлым шелковым шлейфом. Я поворачиваюсь перед зеркалом, и оно сидит идеально, будто его шили по моим меркам, будто кто-то знает моё тело лучше, чем я сама. Декольте открывает ключицы, плечи остаются голыми, и в этом есть что-то непривычно смелое для меня, женщины, которая последние два года пряталась в чёрных водолазках и растянутых свитерах.

Я смотрю на себя и не верю своим глазам. В этом платье я не та барменша, уборщица, официантка, которая моет чужие офисы и вытирает грязные стаканы. Я другая — та, о которой я забыла, которую похоронила под кредитами и ночными сменами. И от этого осознания становится страшно, потому что красивое платье не меняет жизнь, но оно заставляет поверить, что жизнь может измениться.

Телефон вибрирует, и я вижу сообщение: «Выходи».

Одно слово, в котором уверенность человека, привыкшего, что его ждут. Я беру маленькую сумочку, которую достала из коробки вместе с платьем — крошечную, красную, расшитую бисером, — и выхожу из квартиры. Ноги в туфлях на высоком каблуке путаются в подоле, я спускаюсь по лестнице, держась за перила. Я сейчас совсем не подхожу этому месту. Скорее, я похожа на симпатичное колечко, которое случайно выронили в районе для нищих.

Чёрная машина стоит у подъезда, длинная, с затемнёнными стёклами, такая, какие я видела только в фильмах. Водитель в форме открывает дверь, и я ныряю внутрь, в прохладную кожаную прохладу салона, пахнущего дорогим парфюмом. Арсений уже сидит там, на заднем сиденье, и когда я сажусь рядом, он поворачивается ко мне.

Я не знаю, куда деть глаза, потому что он смотрит так, будто видит меня впервые. Его взгляд скользит по моим плечам, по декольте, по тому, как платье облегает талию, и останавливается на моём лице.

— Ты прекрасна, — говорит он тихо, и в его голосе нет той деловой сухости, которая была в сообщениях. — Я знал, что это платье тебе подойдёт, но даже я не ожидал, что настолько.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то колкое, что-то, что вернёт мне контроль над ситуацией, но он берёт мою руку, переворачивает ладонью вверх и подносит к своим губам. Поцелуй в центр ладони — мягкий, почти невесомый, но от него по всему телу бегут мурашки, и я забываю, что хотела сказать.

— Тебе идёт красный цвет, — добавляет он, отпуская мою руку, и я чувствую, как щёки заливает румянец, который не скроет даже самый плотный тональный крем.

Машина плавно трогается с места. Я смотрю в окно на знакомые улицы, которые вдруг стали выглядеть иначе, будто я вижу их из другой жизни. Мы проезжаем мимо бара, и я успеваю заметить тусклую вывеску и Лёху, который курит у входа — он смотрит вслед машине, хоть и не видит там меня. — Куда мы? — уточняю я, всё ещё думая, что меня вполне могли бы продать на органы. — Это сюрприз, — подмигивает мужчина. — Сюрприз не закончится моим телом в мешке? Арсений смотрит на меня минуту, а затем начинает смеяться, осторожно касаясь моей ладони. — Ты начинаешь нравиться мне всё больше.

Через полчаса мы подъезжаем к причалу, когда машина останавливается и я выхожу, я замираю. У причала покачивается белая яхта, сверкающая огнями. Такая огромная, что на ней можно было бы разместить несколько баров вместе с посетителями.

Арсений подаёт мне руку, и я опираюсь на неё, чувствуя, как каблуки утопают в деревянном настиле причала. Мы поднимаемся по трапу, и я попадаю в другой мир — здесь всё сияет, палуба выложена светлым деревом, по периметру горят мягкие лампы, а в центре стоит стол, накрытый белой скатертью, с хрустальными бокалами и серебряными приборами. В вазе стоят свежие фрезии, и я невольно улыбаюсь, заметив эту деталь.

За соседним столиком тихо переговариваются официанты в белых перчатках, и когда мы появляемся, они выстраиваются в линию, готовые обслуживать. Арсений подходит к столу, отодвигает мой стул и ждёт, пока я сяду, прежде чем занять место напротив. Я опускаюсь на мягкое сиденье, поправляю подол и смотрю на него через стол, освещённая тёплым светом ламп и отражениями воды, которая плещется где-то за бортом.

Я читала о таких вечерах в книгах, которые брала в библиотеке, потому что не могла позволить себе купить даже бумажную версию. Я видела их в романтических сериалах, которые включала на разбитом ноутбуке, когда не могла уснуть после ночной смены. Но я никогда не думала, что окажусь в центре такого вечера, и тем более, что буду на нем гостьей, а не официанткой.

Официант подходит с бутылкой шампанского, и пробка вылетает с тихим хлопком, разлив по воздуху аромат зелёных яблок и миндаля. Арсений поднимает бокал, смотрит на меня поверх прозрачного стекла и говорит:

— За новые начала.

Я поднимаю свой бокал, и шампанское касается губ.

— За то, чтобы это не оказалось ошибкой, — отвечаю я, и он улыбается уголками губ, что делает его похожим на мальчишку, хотя всё остальное в нём кричит о силе и власти.

Приносят первое блюдо — что-то невероятно красивое, с крошечными креветками, розовым соусом и тонкими ломтиками лимона, разложенными в форме цветка. Я никогда не ела ничего подобного и боюсь взять вилку, потому что кажется, что я что-то сломаю или сделаю не так. Арсений замечает моё замешательство, но не комментирует, просто начинает есть сам, и его спокойствие передаётся мне.

Я пробую и закрываю глаза от удовольствия. И в этот момент, между первым укусом дорогой еды и глотком шампанского, я понимаю, что моя жизнь только что разделилась на до и после. И я понятия не имею, что будет дальше, но почему-то впервые за два года мне хочется узнать.

Шампанское оказалось коварнее, чем я думала. Я выпила всего три бокала, но голова уже кружится. Каждое движение кажется чуть более плавным, чем должно быть, а края предметов теряют свою резкость, становясь мягкими и чуть размытыми. Я давно не пила алкоголь — в моей жизни просто не было места для вещей, которые не помогают заработать или выжить, и теперь моё непривычное к расслаблению тело сдаётся быстрее, чем я успеваю это контролировать.

Мы сидим в машине на обратном пути, и я смотрю на огни города, которые проплывают за затемнённым стеклом, и каждый фонарь оставляет в глазах длинный светящийся след, будто время замедлилось специально для этого вечера. Тишина в салоне не давит. Но я постоянно чувствую на себе изучающий взгляд мужчины, а стоит мне обернуться и он тут же улыбается. Когда он так делает, то становится похож на пирата, особенно с этой своей лёгкой небритостью.

Я понимаю, что язык чуть заплетается, а страх, который держал меня всё это время, вдруг ослабил хватку. Вместо привычной осторожности из меня вылетает то, что я думаю на самом деле.

— И что, теперь ты будешь ждать, что я приглашу тебя на ночь? — спрашиваю я, и мой голос звучит более резко, чем я хотела, но остановиться уже не могу. — Ты уже пригласил меня на свидание и теперь ждёшь секса?

Я знаю эту схему. Многие мужчины так делают — они не приглашают женщину, потому что хотят сделать ей приятно. Они просто подготавливают почву, удобряют её дорогим шампанским и красивыми словами, а потом приходит время платить по счетам. Я думала, что Арсений другой, но, может быть, я просто слишком сильно хотела в это верить.

Он не отводит взгляд и не выглядит обиженным или задетым моими словами, что делает его лишь привлекательнее. Мужчина смотрит на меня спокойно, и в этом спокойствии нет ни капли той хищной насмешки, которую я ожидала увидеть.

— Я не тот, кто спит с кем-то после первого свидания, — говорит он тихо. — И не тот, кто приглашает на ужин, чтобы получить что-то взамен. Ты мне интересна, и, признаюсь честно, первым меня зацепила твоя красота.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то вроде «ну вот, я же говорила», но он продолжает, и я замолкаю.

— Но это не главное, — добавляет он, и его голос становится мягче, почти шёпотом. — Ты стала мне интересна во время разговора, и голос твой столь приятный, что, возможно, я готов слушать его всю жизнь.

Я смотрю на него и не могу понять, где реальность, а где моё разгорячённое шампанским воображение. Может быть, я слишком сильно опьянела, и этот мужчина, его глаза, его слова — всего лишь сон, который закончится, как только я закрою дверь своей квартиры. Может быть, завтра утром я проснусь и пойму, что ничего этого не было, а была только очередная ночная смена и мокрая тряпка в руках.

Но машина останавливается у моего подъезда, и это реально. Я узнаю облупившуюся краску на дверях и мусорные баки у крыльца, и весь этот знакомый ужас моего существования вдруг кажется особенно уродливым после сияющей яхты и белых официантских перчаток.

Арсений выходит из машины первым, и я вижу в окно, как он обходит капот, чтобы открыть мою дверь. Я не привыкла к такому — чтобы мужчина выходил под дождь или холод, чтобы открыть мне дверь, чтобы вообще думал о таких мелочах. В моей прошлой жизни я сама открывала все двери, включая те, которые лучше бы оставались закрытыми.

Я выхожу из машины, и мои каблуки снова путаются в подоле, но он мягко поддерживает меня за локоть и я не падаю. Мы стоим у подъезда и я не знаю, что хочу бодеть: сбежать или остаться с ним навсегда. Арсений берёт мою руку, переворачивает ладонью вверх и целует в центр — так же, как в машине несколько часов назад.

— Спокойной ночи, Алина, — говорит он, и я вижу, как уличный фонарь освещает его лицо, делая черты ещё более резкими, а глаза ещё более чёрными.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и захожу в подъезд. Старая дверь хлопает за моей спиной, пока я поднимаюсь по лестнице, держась за перила, потому что каблуки и усталость и шампанское делают каждый шаг испытанием. Я открываю дверь, захожу в квартиру и первым делом включаю свет — тусклую лампочку в прихожей, которая даёт ровно столько света, сколько нужно, чтобы не споткнуться о собственные туфли.

Я подхожу к окну и осторожно выглядываю, прячась за грязной занавеской, чтобы меня не было видно снизу.

Чёрная машина всё ещё стоит у подъезда.

Арсений не уехал. Он ждёт, пока я включу свет, пока я дойду до окна, пока я буду в безопасности. Я понимаю это, и внутри что-то сжимается.

Я осторожно машу ему из окна, и он видит меня. Его лицо освещается улыбкой, и он машет мне в ответ, будто мы знакомы тысячу лет, а не несколько часов. Потом он садится в машину, и чёрный силуэт медленно отъезжает от моего подъезда, исчезая в темноте улицы.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран.

«Завтра идём на второе свидание».

Я улыбаюсь, сама не замечая этого, и мои пальцы печатают ответ быстрее, чем голова успевает возразить:

«У меня завтра работа».

Я жду, что он поймёт, что отстанет, что скажет что-то вроде «ну тогда в другой раз», потому что нормальные люди так и делают — они учитывают чужие графики и не ломают чужие жизни своими внезапными вторжениями.

Но ответ приходит почти мгновенно:

«Я оплачу твой рабочий день в десятерном размере. Пора отдохнуть, ты же не Золушка».

Я смотрю на экран и не знаю, плакать мне или смеяться. Золушка — забавное сравнение, потому что в моей сказке не было феи-крёстной, не было тыквы, превращающейся в карету, и хрустальных туфель тоже не было. Была только грязь, стаканы и вечная усталость.

Но сейчас, стоя посреди своей убогой комнаты в красном шелковом платье, которое стоит больше, чем вся моя мебель вместе взятая, я чувствую себя так, будто сказка всё-таки началась. И я понятия не имею, чем она закончится, но почему-то мне больше не хочется нажимать кнопку «стоп».

Я печатаю:

«Во сколько?»

Йогурт на завтрак — это идеально. Особенно стоя у холодильника, потому что садиться за стол в этой комнате как-то слишком торжественно для утра, когда тебе некуда спешить. Я уже почти привыкла к мысли, что сегодня у меня выходной, который оплатил мужчина с чёрными глазами, и это ощущение до сих пор кажется мне чужим, будто я примеряю платье не своего размера.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я ставлю пустой стаканчик на стол, направляясь к выходу с лёгким чувством дежавю. Я открываю дверь и вижу того же молодого парня в униформе доставки, только сегодня коробка в его руках меньше и уже, перевязанная не белой, а коричневой лентой, и от этого она кажется более серьёзной, что ли.

— Доброе утро, вам доставка, — говорит он, и я автоматически расписываюсь, принимая коробку, которая оказывается довольно тяжёлой.

Я закрываю дверь, ставлю её на кровать и открываю с тем же замиранием сердца, что и вчера. Внутри лежит костюм для верховой езды — облегающие бриджи кремового цвета, тёмно-зелёная курточка с медными пуговицами, высокие кожаные сапоги и маленький шлем, отделанный бархатом.

Я совершенно не понимаю, зачем мне это, и в следующую секунду телефон вибрирует.

«Любишь лошадей?»

Я смотрю на экран и улыбаюсь.

«Да, всегда мечтала ездить верхом, но так и не попробовала».

Ответ приходит мгновенно:

«Тогда пришло время».

Я стою посреди комнаты в своей старой футболке и смотрю на костюм, который дороже всего, что есть в моем доме. Он снова всё решил за меня, но при этом он угадал. Он угадал то, о чём я не говорила ни одному человеку на свете, что в детстве я тайком читала книги про лошадей, что вырезала их картинки из журналов и клеила на стену, пока тётя не содрала их с криками о том, что это всё дорого и не для таких, как я.

В этот раз я жду свидания с нетерпением. Я переодеваюсь за час до назначенного времени, кручусь перед зеркалом, поправляю курточку и никак не могу привыкнуть к тому, как сидят на мне эти бриджи — оказывается, они очень идут к моим бледным ногам, которые последние два года видели только рабочую форму и домашние штаны. Я собираю волосы в низкий хвост, надеваю шлем и смотрю на себя, чувствуя себя наездницей из тех самых книг, которые я читала под одеялом с фонариком.

Машина приезжает ровно в семь. Я спускаюсь сама, Арсений выходит и открывает мне дверь, пропуская вперед и затем водитель везет нас в указанное место.

— Тебе идёт этот костюм, — говорит мужчина.

— Ты мог бы предупредить ещё вчера, куда мы поедем, — отвечаю я, но в моём голосе нет злости, только смущение и какая-то детская радость, которую я не могу скрыть.

— Это был сюрприз, — пожимает он плечами, и машина трогается с места.

Мы едем долго, больше часа, сначала по городу, потом по трассе, потом сворачиваем на просёлочную дорогу, и я смотрю в окно на темнеющее небо и поля, которые тянутся до самого горизонта. Уже совсем стемнело, когда мы подъезжаем к воротам, и я вижу вывеску «Конный клуб "Чёрный кристалл"». Я перевожу взгляд на Арсения, и он слегка улыбается, подтверждая мою догадку — это его место.

Внутри оказывается совсем не темно, как я ожидала. Вдоль дорожек горят высокие фонари, и их тёплый свет заливает всё вокруг — деревянные конюшни, песчаный манеж, высокие деревья на въезде. В воздухе пахнет сеном.

Нас встречает пожилой мужчина в клетчатой рубашке. Арсений здоровается с ним так, будто они старые друзья — хлопает по плечу, спрашивает про семью, шутит про погоду. Мужчина смотрит на меня с любопытством, но ничего не спрашивает, только кивает и ведёт нас внутрь конюшни.

Я вижу лошадей впервые так близко. Они огромные, тёплые, от них пахнет чем-то живым и настоящим, и я сначала боюсь подойти, но Арсений берёт меня за руку и ведёт к серой кобыле с белым пятном на лбу.

— Это Звезда, — говорит он, поглаживая её морду. — Она самая спокойная. Ты начнёшь с неё.

Я протягиваю руку, и лошадь тычется в мою ладонь мягкими губами, отчего я смеюсь и от неожиданности, и от удовольствия. Арсений смотрит на меня. В его глазах появляется что-то тёплое, почти нежное, но он быстро отворачивается и начинает объяснять, как правильно садиться в седло, как держать поводья, как не бояться, если лошадь вдруг сделает лишний шаг.

Он помогает мне забраться на Звезду, и я чувствую, как его руки осторожно, но уверенно поддерживают меня за талию, будто он делал это тысячи раз. Я сижу в седле, и мир вокруг меняется — я становлюсь выше, сильнее, и от этого перехватывает дыхание.

Мы едем по кругу, сначала шагом, потом мелкой рысью. Арсений идёт рядом, держа Звезду под уздцы и подбадривая меня каждые несколько шагов. Я смеюсь, когда лошадь начинает идти быстрее, и чувствую, как ветер касается моего лица, и мне кажется, что я никогда в жизни не была так счастлива. Мне помогают слезть с моей лоашди и уводя её отдохнуть.

Потом Арсений подводит своего коня огромного чёрного жеребца с длинной гривой и легко запрыгивает в седло. Он протягивает мне руку, и я перебираюсь к нему, садясь спереди, перед ним, и его руки обхватывают меня с двух сторон, чтобы держать поводья.

— Держись крепче, — говорит он мне на ухо, и я чувствую его горячее дыхание на своей щеке.

Мы выезжаем из манежа в поле, и жеребец идёт ровным шагом по мягкой траве. Вокруг темнота, но звёзды на небе такие яркие, что кажется, будто мы едем сквозь рассыпанное серебро. Я чувствую его грудь за своей спиной, широкую, твёрдую, и впервые за долгое время мне не страшно. Мне вообще ничего не страшно, потому что он здесь.

— Расскажи о своих родителях, — говорит он тихо, и его голос звучит мягко, без того напора, который я ожидала бы услышать от мужчины, задающего такой вопрос.

Я молчу несколько секунд, потому что не привыкла говорить об этом. Потом всё равно отвечаю, глядя вперёд на тёмное поле.

— Они умерли, когда мне было шестнадцать, — говорю я. — Авария. Я осталась у тёти, но она выгнала меня, как только мне стукнуло восемнадцать. Сказала, что не обязана кормить чужого ребёнка.

Он молчит, и его молчание не давит, оно кажется мне правильным.

— Тётя не любила детей, — добавляю я, потому что почему-то хочу, чтобы он знал. — Вообще. Она говорила, что я испортила ей жизнь, когда родители оставили меня у неё.

Арсений ничего не говорит, но его рука ложится поверх моей, лежащей на луке седла, и это простое прикосновение говорит больше, чем любые слова.

— А у тебя? — спрашиваю я, чтобы разорвать тишину, которая стала слишком тяжёлой.

— Мои родители никогда со мной не разговаривали, — отвечает он. — Меня вырастила няня. Они появлялись только на день рождения, начиная с четырнадцати. До этого считали меня просто ребёнком, с которым не о чем говорить.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и в свете звёзд его лицо кажется моложе и почему-то беззащитным.

— Это ужасно, — говорю я.

— Это жизнь, — пожимает он плечами. — У каждого своя.

Мы едем дальше, и я чувствую, как тепло его груди проникает сквозь куртку и согревает меня изнутри. Мы говорим о всякой ерунде — о книгах, о фильмах, о том, какое море я хочу увидеть и какие горы. Он слушает внимательно, задаёт вопросы, и я понимаю, что он правда хочет знать, а не просто заполняет паузы, чтобы не молчать.

Обратная дорога в машине проходит в полудрёме. Я устала, но эта усталость приятная, не такая, как после ночной смены или после мытья чужих полов. Это усталость человека, который наконец-то позволил себе расслабиться.

У моего подъезда он выходит, открывает дверь, но в этот раз не целует ладонь. Он наклоняется и целует меня в щёку — мягко, почти по-дружески, но я чувствую, как моё лицо вспыхивает, и рада, что темнота скрывает мой румянец.

— Сладких снов, Алина, — говорит он, и я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Я поднимаюсь к себе, включаю свет, подхожу к окну и вижу, как он всё ещё стоит внизу, глядя на моё окно. Я машу ему, он улыбается и садится в машину.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран, ожидая сообщения. Но это не сообщение — это уведомление от банка. На мою карту поступила крупная сумма, такая, что я пересчитываю нули несколько раз, думая, что ошиблась.

Через минуту приходит смс:

«Оплата твоего дня. Ты ведь не думала, что я заставлю тебя работать бесплатно?»

Я сжимаю телефон в руке и смотрю на цифры, и внутри меня борются два совершенно разных чувства. С одной стороны, мне было хорошо. По-настоящему хорошо, как не было уже очень давно. Я смеялась, я каталась на лошади, я чувствовала себя живой.

Но с другой стороны, я смотрю на эти деньги и чувствую себя грязной. Не потому, что он сделал что-то плохое, а потому, что этот вечер, который казался мне подарком, теперь выглядит как ещё одна купленная услуга. Я словно снова за стойкой бара, принимаю чаевые и улыбаюсь, даже когда внутри всё кипит.

Я ложусь в кровать, смотрю в потолок и думаю о том, что он купил мне костюм, он отвёз меня на свою базу, он научил меня сидеть в седле, а потом заплатил мне за это деньги, как будто я не девушка на свидании, а сотрудник, который отработал смену.

Мне было хорошо. Мне было очень хорошо.

Но почему же тогда я хочу плакать?

Днём в баре почти никого нет. Это редкое время, когда я могу выдохнуть, не чувствуя, что кто-то ждёт от меня улыбку или очередной заказ. Я протираю стойку, расставляю бутылки по местам и слушаю тихую музыку, которая играет из старых колонок. Лёха сегодня не пришёл, у него выходной, и я осталась одна на всю смену, но это даже хорошо — не нужно ни с кем разговаривать, не нужно объяснять, почему я выгляжу иначе, чем обычно, и почему на моём лице иногда появляется глупая улыбка, когда я думаю о том, о чём думать не стоит.

Я всё ещё не решилась уволиться. На моём счету достаточно денег, чтобы прожить месяца четыре без работы, но мои пальцы сами набирают номер бара каждое утро, и я говорю, что приду, потому что не знаю, чем ещё себя занять. Работа — это единственное, что оставалось со мной все эти годы, и отказаться от неё сейчас кажется предательством самой себя, будто если я перестану мыть стаканы и вытирать стойки, то потеряю последнюю опору.

Сегодня он не написал мне ни строчки. Я проверяла телефон каждые полчаса, сначала с надеждой, потом с лёгкой тревогой, а к обеду уже с каким-то странным облегчением. Наверное, ему стало скучно. Я не удивлена. Такие мужчины, как он, привыкли получать желаемое быстро, а я не дала ему ничего — ни ночи, ни обещаний, ни даже простого «ты мне нравишься». Он потратил на меня два вечера, закрыл мой долг, подарил платье и костюм для верховой езды, а взамен получил только поцелуй в ладонь и неловкое прощание у подъезда. Любой на его месте давно бы потерял интерес.

Я не в обиде. Честно. Да, мне было хорошо с ним — лучше, чем с кем-либо за последние десять лет. Но я с самого начала знала, что привязываться опасно. Он не мой парень, не мой жених, даже не мой друг. Он просто мужчина, которому захотелось развлечься, а я оказалась подходящим объектом для его щедрости и внимания. И это отлично, что я не успела привязаться. Правда, отлично.

Я говорю это себе снова и снова, пока раскладываю вилки и ножи, пока наливаю кофе единственному посетителю, который сидит в углу с ноутбуком, пока считаю выручку и передаю смену следующему сотруднику. К тому моменту, когда я выхожу из бара на тёмную улицу, я почти верю в свои слова.

Я медленно иду домой потому что знаю, что меня никто не ждёт. Планирую заказать еду, включить какой-нибудь старый фильм и заснуть под него, как делала сотни раз до того, как в моей жизни появился он. Это привычный сценарий, проверенный временем, и он никогда меня не подводил.

Я уже подхожу к своему подъезду, когда телефон вибрирует. Смотрю на экран и вижу его имя. Сердце пропускает удар, но я быстро беру себя в руки и открываю сообщение.

«Сегодня было много дел на работе, прости, что не написал. Как насчёт того, чтобы поужинать вместе?»

Я стою у двери с телефоном в руке и чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое и совершенно неуместное. Он не забыл обо мне. Ему просто было некогда. Я понимаю, что сейчас улыбаюсь в темноту как дура, и мне плевать, кто это видит.

Я пишу:

«Я планировала остаться дома и посмотреть фильм».

Ответ приходит через несколько секунд:

«Давай пойдём в кинотеатр и закажем еду там?»

Я смотрю на экран и понимаю, что у меня нет ни одной причины отказываться. У меня нет работы завтра утром, у меня нет долгов, которые душат, у меня нет ничего, кроме вечера, который я собиралась провести в одиночестве перед старым ноутбуком.

«Хорошо», — печатаю я.

«Через час буду», — отвечает он.

Я поднимаюсь к себе и срываю с себя рабочую одежду, будто она горит. Быстрый душ, волосы я сушу феном и укладываю так, чтобы они падали мягкими волнами на плечи. Я открываю шкаф и достаю чёрное мини-платье, которое купила ещё год назад на распродаже и ни разу не надела, потому что не было повода. Оно сидит идеально, открывает ноги и подчёркивает талию, и я смотрю на себя в зеркало, не узнавая ту женщину, которая смотрит на меня оттуда.

Сверху я накидываю джинсовку, потому что на улице тепло, но вечером бывает свежо. Туфли на каблуках, маленькая сумочка, минимум косметики — я готова.

Гудок машины раздаётся ровно через час, и я спускаюсь вниз, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Чёрная машина стоит у подъезда. Арсений выходит из неё, когда видит меня. Он в тёмных брюках и белой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей, и он улыбается.

— Не виделись всего день, — говорит он, и в его голосе звучит что-то мягкое, почти удивлённое, — а я отчего-то соскучился.

Я смотрю в его чёрные глаза и понимаю, что пропала.

Мы заходим в вип-зал. Вместо обычных кресел здесь стоят широкие раскладные диваны с мягкими подушками, между ними — небольшие столики, а свет приглушён. Создаётся ощущение, будто мы не в кинотеатре, а в чьей-то огромной гостиной, куда нас пустили одних. Арсений пропускает меня вперёд, и я выбираю место в углу, где можно сесть с комфортом, вытянуть ноги и не бояться, что сзади кто-то будет стучать по моему креслу.

Официант в чёрном жилете бесшумно появляется рядом и ставит на столик перед нами заказанную еду — пиццу с тонким тестом, две тарелки с пастой, овощной салат и большую колу со льдом. Я смотрю на это изобилие и понимаю, что никогда не ела в кинотеатре ничего, кроме попкорна и чипсов.

На экране начинается новая комедия, и я не успеваю прочитать название, потому что свет гаснет, и всё моё внимание переключается на экран. В первые минуты я пытаюсь следить за сюжетом, но краем глаза замечаю, как Арсений откидывается на спинку дивана и кладёт руку на подлокотник, совсем близко от моей.

Я беру кусок пиццы и делаю вид, что целиком поглощена фильмом.

И вдруг на экране происходит что-то смешное — главный герой падает в фонтан, пытаясь произвести впечатление на девушку, и я не сдерживаюсь, смеюсь в голос. Рядом со мной смеётся Арсений, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него — он улыбается, и в тусклом свете экрана его глаза блестят, и он выглядит совсем не как богатый владелец отелей, а как обычный парень, которому просто весело на свидании с девушкой.

Через несколько минут снова шутка, и снова мы оба смеёмся. И ещё раз. И ещё. Я замечаю, что мы реагируем на одни и те же моменты, смеёмся над одним и тем же, и это простое совпадение кажется мне невероятно важным.

Где-то в середине фильма я чувствую, как его пальцы касаются моей руки на подлокотнике. Легко, почти невесомо, будто он проверяет, не отдёрну ли я руку. Я не отдёргиваю. Тогда его ладонь накрывает мою, и он переплетает наши пальцы. Я смотрю на экран и вижу, как героиня что-то говорит, но я уже не слышу ни слова, потому что всё моё внимание сосредоточено на том, как его большой палец гладит мою ладонь.

Мы сидим так до самого конца фильма. Я не помню, чем закончилась комедия. Я помню только тепло его руки и то, как мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.

Мы выходим из кинотеатра, и ночной воздух обдаёт моё лицо свежестью, отчего я потихоньку прихожу в себя. Арсений идёт рядом, и я чувствую, как он периодически смотрит на меня, но стоит мне повернуть голову, как он тут же улыбается.

В машине по дороге домой мы обсуждаем фильм. Оказывается, он тоже не запомнил финал, и мы оба смеёмся над этим.

— Тебе понравилось? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я и понимаю, что говорю не только о кино.

— Может, сходим ещё? На что-нибудь другое?

— Я бы хотела.

Машина останавливается у моего подъезда. Я уже открываю рот, чтобы сказать «спокойной ночи», как вдруг он наклоняется и целует меня. Его губы обхватывают мои, отчего внутри моего живота разливается приятное тепло, что у меня подкашиваются колени. Поцелуй недолгий — несколько секунд, которые растягиваются в вечность.

Водитель открывает дверь машины, и мы отстраняемся. Арсений провожает меня до подъезда, и я слышу, как за спиной мягко хлопает дверь автомобиля.

— Я бы поцеловал тебя ещё тысячи раз, — говорит он, и в его голосе звучит что-то хриплое, — но боюсь поспешить.

Я киваю, смущённая, и уже собираюсь развернуться к двери, как вдруг он слегка обхватывает мою ладонь и притягивает меня к себе. Я не успеваю ничего понять, потому что его губы снова находят мои. Этот поцелуй уже не такой осторожный. Глубокий, тёплый, чуть требовательный, и я чувствую, как его рука скользит по моей спине, прижимая меня ближе. Его язык переплетается с моим, будто завязываясь в крепкий узелок. Пальцы мужчины проводят вдоль моего позвоночника, но не опускаются ниже спины. Он джентельмен и не позволяет себе лишнего.

Он отрывается от моих губ и шепчет, почти касаясь их:

— Не смог удержаться.

Я открываю глаза и вижу его лицо совсем близко — чёрные глаза, лёгкая небритость, и дыхание, которое сбивается так же, как моё.

— Спокойной ночи, Алина, — говорит он тихо и отпускает меня.

Я разворачиваюсь и захожу в подъезд, чувствуя, как мои губы горят, а внутри всё дрожит. Я поднимаюсь к себе на подгибающихся ногах, открываю дверь и прислоняюсь к стене спиной, прижимая ладони к щекам. Какие же они горячие.

Телефон вибрирует, и я смотрю на экран.

«Ты мне очень нравишься. Надеюсь, это не слишком быстрое признание».

Я сжимаю телефон в руках и не знаю, что ответить. Потому что он нравится мне тоже. И это ужасно страшно.

Я печатаю одно слово и отправляю, не думая:

«Тоже».

Два дня он почти не писал. Короткие сообщения по утрам: «Хорошего дня», «Не скучай», «Думаю о тебе». Я отвечала так же сдержанно, хотя внутри всё кипело от желания спросить, когда мы увидимся, не передумал ли он, не случилось ли чего. Но я держалась, потому что не хотела казаться навязчивой и потому что боялась показать, насколько сильно он уже успел стать частью моих мыслей.

На третий день вечером пришло сообщение: «За тобой заедет мой водитель. Я хочу показать тебе свой отель. Буду ждать через час».

Я не стала спрашивать, зачем и почем, поэтому просто надела юбку, любимую изумрдную рубашку и удобные туфли, после чего вышла на улицу к знакомой машине.* * *

Отель оказался огромным стеклянным зданием в центре города. Я видела его раньше, но никогда не заходила внутрь. Арсений встретил меня в лобби — в светлых брюках и белой футболке, без пиджака. Он выглядел расслабленным и домашним, и это сбивало с толку.

— У нас свободен весь вечер, — сказал он, беря меня за руку. — Давай же им насладимся.

Он провёл меня через пустой холл, мимо ресепшена, где никого не было, будто он специально закрыл отель для гостей. Мы поднялись на последний этаж, и он открыл дверь в спа-зону.

Я замерла на пороге. Бассейн с подсветкой переливался голубым и зелёным, вода казалась жидким стеклом. Рядом парили две сауны, стояли шезлонги с белыми полотенцами, а на столике у окна — бутылка вина в ведёрке со льдом и две тарелки с фруктами.

— Раздевайся, — сказал он, и я напряглась, но он тут же добавил: — Купальник вон там, в пакете. Я подумал, что ты не захватила.

Я взяла пакет и ушла в раздевалку. Купальник оказался закрытым, тёмно-синим, очень скромным — без декольте или выреза на бёдрах. Он снова всё продумал и оказался джентльменом.

Я вышла, чувствуя себя неловко, но он даже не обернулся. Арсений сидел на краю бассейна, опустив ноги в воду, и смотрел на вечерний город через огромное окно. Я подошла и села рядом, осторожно опуская ступни в тёплую воду.

— Красиво, — сказала я, не зная, что ещё сказать.

— Да, — ответил он и посмотрел на меня. — Очень.

Мы пили вино, болтали о пустяках, плавали в бассейне. Он ни разу не прикоснулся ко мне по-особенному — только когда поддерживал за локоть, помогая выйти из воды или когда поправлял мокрую прядь, упавшую на лицо. В его глазах не было похоти и меня это особенно привлекало в нём.

После бассейна он проводил меня до номера. Двери оказались напротив друг друга.

— Твой номер, — сказал он, кивнув на дверь. — Если что-то понадобится — я рядом.

Он не сделал попытки войти и не поцеловал на прощание. Только улыбнулся своей мягкой улыбкой и скрылся за своей дверью.

Я зашла в номер и ахнула. Гостиная с панорамными окнами, огромная кровать, застеленная белым постельным бельём, ванная с мраморными стенами и джакузи. Я прошлась по комнате, потрогала шёлковые покрывала, посмотрела на букет свежих цветов на тумбочке. Всё это было слишком красиво для меня.

Я прыгнула на кровать и уставилась в потолок. Как же здесь было хорошо и спокойно. Переодевшись в мягкий халат, я покружилась по комнате, спать совсем не хотелось.

Он так близко. В двух шагах. За этой стеной. И он не пришёл и не потребовал ничего взамен за этот вечер. Так почему же мне так хотелось, чтобы он постучался прямо сейчас...

Я лежала и думала о том, как он целовал меня у подъезда. О том, как сказал «не могу удержаться».

Я боялась. Мужчинам нельзя доверять — это правило, которое спасло меня однажды и которое я поклялась помнить всегда. Но если он хотел меня купить, он бы давно настаивал. Если бы ему нужен был только секс, он бы не водил меня на свидания, не катал бы на лошадях, не водил бы в кино и не смотрел бы на меня так, будто я единственный человек в комнате.

Я села на кровати и поняла, что уже приняла решение. Больше не думая, я вышла в коридор. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно во всём отеле. Я подошла к его двери и подняла руку. Потом опустила. Потом снова подняла.

Я постучала — тихо, почти неслышно.

Никто не ответил.

Я уже собиралась уходить, думая, что он спит или что это знак, что не нужно было приходить, как вдруг дверь открылась.

Он стоял на пороге. В одних пижамных штанах, босиком, с растрёпанными волосами. Его глаза расширились, когда он увидел меня.

— Я собирался пойти стучать к тебе, — сказал он хрипло.

Мы смотрели друг на друга.

Секунду.

Другую.

Третью.

А потом я сделала шаг, и он сделал шаг ко мне, и наши губы встретились.

Не так, как у подъезда. Между нами не осталось никакой нежности, нас заполнила жажда насладиться друг другом, будто мы оба ждали этого весь вечер и не смели признаться. Его руки обхватили мою талию, мои пальцы запутались в его волосах, и он задвинул меня в комнату, закрывая дверь ногой, не отрываясь от моих губ. Его язык скользнул вперёд переплетаясь с моим, отчего я издала едва слышный стон.

Мы целовались посреди тёмной комнаты. Я чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с моим. Он пах гелем для душа и этот запах был прекрасен.

Он отстранился первым, тяжело дыша, и посмотрел мне в глаза.

— Ты уверена?

— Уверена.

Он улыбнулся и снова поцеловал меня, уже мягче, обещая, что этот вечер будет только нашим.

Я не успеваю моргнуть, как мужчина толкает меня на кровать. Моя спина ударяется о матрас, и он уже сверху. Мой халат летит на пол, а его губы врезаются в мои так, что у меня перехватывает дыхание. Он утратил вскую осторожность, будто желание наполняло его тело так долго, что терпеть уже было невыносимо и только лишь моё тело держало его в равновесии.

Руки мужчины были везде — на моей груди, на моих бёдрах, на моих запястьях, которые он прижимает к кровати над головой, чтобы я не двигалась. — Твои губы со вкусом клубники сводят с ума, — его голос был хриплым и я вздрогнула от удовольствия.

Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как между ног всё становится влажным от одного его голоса. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах нет ничего щенячьего — только голодный, дикий блеск.

Он наклонился и укусил мою шею, а затем медленно провёл языком. Затем спустился губами к моей груди, обхватил сосок влажным, горячим ртом и сжал. Я выгнулась, пытаясь освободить руки, но он держал их крепко, не давая ни миллиметра свободы. Его другая рука скользнула между моих ног, пальцы вошли внутрь без предупреждения и я застонала.

— Ты такая мокрая уже — в его голосе звучит удовлетворение. — Хорошая девочка.

Он убирает руку с моей груди, толкая два пальца в меня. Я уже не кричала, а выла, вцепившись свободными руками в простыни, потому что если я вцеплюсь в него, то сделаю больно. А он, кажется, этого и ждёт.

— Царапай, — разрешает он, и я впиваюсь ногтями в его спину, оставляя красные полосы. — Я хочу твоих прикосновений.

— Подожди, — хриплю я, потому что больше не могу терпеть.

— Что? — он замедляется на секунду, глядя мне в глаза. — Чего ты хочешь?

— Тебя.

Этого достаточно. Он убирает пальцы, затем раздевается, показывая все свои мышцы передо мной, отчего я лишь сильнее вжимаюсь в кровать. Это тело явно видело спортзал каждый день. Мужчина бы слишком красив, словно сошёл с обложки журнала. Он улыбнулся, увидев сколько удовольствия мне доставляет смотреть на него, а затем взял меня за руку и положил её на свой рельефный пресс. Господи, какой же он твёрдый. Не думала, что мне когда-нибудь удастся потрогать что-то столь сексуальное. Я провела по его мышцам, затем приподнялась на локтях и поцеловала его в шею, грудь, живот, отчего он издал звук похожий на рычание и вновь навис сверху. Я почувствовала, как он вошёл в меня полностью, одним толчком. У меня перехватило дыхание, и я запрокинула голову назад.

Он даёт мне секунду, чтобы привыкнуть — единственную секунду, которую я ему прощаю. А потом начинает двигаться, вбиваясь в меня с каждым толчком всё глубже. Я кричала, потому что не могла молчать, и он не зажимал мне рот. Наоборот, кажется, ему нравится слышать, как я теряю контроль.

Схватив меня за бёдра, мужчина перевернул меня на живот, задирая повыше и вошёл снова. Я вцепилась в подушку, кусая её, чтобы не закричать на весь этаж, а он только усмехнулся и шлёпнул меня по ягодице. Шлепок был такой звонкий, горячий и неожиданный, что из моего горла вырвался очередной сдавленный стон.

— Громче, — приказывает он. — Я хочу, чтобы все знали, чья ты сейчас.

Я сдалась. Я не могла больше ничего контролировать — ни тело, ни голос, ни то, как сильно мне нравится, когда он так со мной. Я кричала, царапая простыни, выгибалась под ним, и он брал меня снова и снова, пока всё внутри не начало сжиматься в тугой узел.

— Кончай, — приказывает он, и я кончаю — от его голоса, от его рук, от того, как жёстко он входит в меня.

Волна накрывает с головой, я дрожу, содрогаюсь, теряю сознание на несколько секунд, а когда прихожу в себя, он всё ещё во мне, двигаясь медленнее, но не останавливаясь.

— Ещё раз, — говорит он.

Я киваю, потому что языком уже не могу шевелить. Не знаю сколько времени мы провели в этих объятиях ночи, но когда всё закончилось, то мы долго лежали рядом и я слышала его дыхание у своего уха. Мои пальцы гладили его влажную спину, натыкались на царапины, которые я оставила.

— Ты в порядке? — спрасил он хрипло, когда дыхание выравнилось.

— Нет, — выдохнула я. — Я лучше, чем в порядке.

Он засмеялся, утыкаясь носом мне в шею, и я чувствовала, как его губы целуют то место, которое он укусил в самом начале.

— Я же говорил, — шепчет он. — Ты моя.

Я проснулась от того, что рядом кто-то дышал, и сначала боялась открыть глаза, потому что мне казалось, что это сон и что если я посмотрю, то мужчина рядом со мной исчезнет. Но его рука лежала на моей талии, а дыхание щекотало шею.

Я всё-таки открыла глаза и увидела, что он спит. Арсений, владелец отелей, мужчина из списка Forbes, который закрыл мой долг и катал меня на лошадях, мирно спал рядом со мной на сбитой простыне. Его ресницы касались щёк, рот чуть приоткрылся, и во сне он выглядел моложе и совсем не опасным. Я смотрела на его губы и вспоминала, что они делали со мной прошлой ночью, и внутри всё сжималось от желания снова это ощутить.

Осторожно выскользнув из его руки, я пошла в ванную. В зеркале на меня смотрела девушка с растрёпанными волосами, припухшими губами и синяками от слишком горячих поцелуев на шее. Подобное проявление страсти была мной уже давно забыто, но сейчас мне это вдруг понравилось. Я трогала их пальцами и почувствовала лёгкую боль.

Почистив зубы, я расчесалась, надела свой халат, который валялся на полу, и вернулась в комнату. Он всё ещё спал. Я села на край кровати, просто смотрела на него и думала о том, что сидеть и пялиться на спящего мужчину, который, возможно, утром скажет «спасибо за вечер» и вызовет мне такси — это верх идиотизма.

Его рука нашла мою ногу даже во сне, коснувшись колена, и я вздрогнула.

— Ты сбегаешь? — пробормотал он, не открывая глаз.

— Я в ванную ходила.

— Возвращайся в постель.

Я легла рядом, и он тут же притянул меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы.

— Пахнешь мной, — сказал он сонно, и я чувствовала, как его дыхание щекочет шею.

— Ты всегда такой собственник?

— Только с тобой.

Он открыл свои чёрные глаза и посмотрел на меня.

— Ты жалеешь? — спросил он, и в его голосе не было самоуверенности, а было что-то другое, чего я не могла понять.

— Нет, — ответила я честно. — Но я не знаю, что теперь будет.

Он сел на кровати, натягивая штаны, и я поняла, что он собирается говорить серьёзно. Арсений смотрел на меня, подбирая слова, и я задержала дыхание, потому что боялась того, что он скажет.

— Алина, я не ищу женщину на одну ночь. Я не знаю, что между нами происходит, но это что-то, и я хочу понять, что.

— Что ты предлагаешь? — спросила я тихо.

— Ничего не менять. Встречаться, разговаривать, узнавать друг друга. Без обязательств, если ты их не хочешь, но и без других мужчин и женщин.

Я смотрела на него и понимала, что он только что предложил мне отношения без громких слов «будь моей девушкой», без цветов и колец. Просто давай попробуем, и мне этого почему-то хватало.

— Без других мужчин легко, — сказала я. — Я ни с кем не встречалась два года.

— Это потому что все были не я, — улыбнулся он, и я закатила глаза, но внутри всё таяло.

Я кивнула, и он выдохнул, будто боялся, что я откажу.

— Тогда завтракаем в номере и поедем ко мне, — сказал он, вставая с кровати и потягиваясь. — Я покажу тебе свой дом.

— А если я не хочу в твой дом?

— Хочешь, — ответил он уверенно.

Я засмеялась, потому что он снова всё решил за меня, но в этот раз я была совсем не против.

Он подошёл ко мне, взял за подбородок и поцеловал мягко, почти невесомо, и этот поцелуй отличался от всех, что были прошлой ночью.

— Доброе утро, Алина, — сказал он.

— Доброе утро, — ответила я и почувствовала, как мои губы растягиваются в улыбку, которую я не могла сдержать.

Он вновь сел на кровать, притянул меня за талию и усадил к себе на колени, так что мои ноги оказались по обе стороны от его бёдер. Халат распахнулся, и я чувствовала его кожу на своей коже, горячую и живую, пахнущую мной и им одновременно.

Он не торопился, и это совсем не походило на прошлую ночь. Его пальцы медленно убирали волосы с моего лица, заправляя за ухо, и задерживались там, гладя мочку. Я смотрела на него сверху вниз и видела, что его глаза изменились. В них не было того дикого голода, который разбудил во мне что-то первобытное.

Наклонившись, мужчина поцеловал мою шею, касаясь губами того места, где бился пульс. Он провёл носом по моей ключице, вдыхая мой запах, и его руки скользили по моей спине.

— Ты не представляешь, как давно я хотел просто держать тебя в руках.

Я гладила его по щекам, по колючей небритости, и провела пальцем по его губам. Он поцеловал мой палец.

— Ты всегда такой с утра? — спросила я.

— Только сегодня, — улыбнулся он, и эта улыбка делала его похожим на того щенка, которого я увидела в первый раз в баре. — И только с тобой.

Мы позавтракали в номере, и я почти не помнила вкуса еды, потому что всё моё внимание было приковано к мужчине. К тому, как он смотрел на меня поверх чашки с кофе, как поправлял прядь, упавшую мне на лицо, как тихо смеялся, когда я пыталась говорить с набитым ртом. Он оделся первым — в светлые брюки и простую футболку. Его волосы были чуть влажными после душа, и я снова подумала о том, как несправедливо, что один человек может быть настолько красивым.

Я надела своё вчерашнее платье и почувствовала себя неуместной, будто пришла на чужой праздник в слишком простом наряде. Но он взял меня за руку, и это чувство немного отступило.

В машине мы сидели рядом, его пальцы перебирали мои волосы, от чего я почти сразу захотела закрыть глаза. За окном проплывал город, потом трасса, потом поля, и я смотрела на всё это и думала о том, что моя жизнь изменилась за каких-то несколько дней. Я больше не мыла чужие стаканы, не тёрла полы в офисах и не считала копейки до зарплаты. Вместо этого я сидела рядом с мужчиной из списка Forbes, который напевал песню себе под нос и не мог ни секунды перестать касаться меня.

— О чём ты думаешь? — спросил он, не глядя на меня.

— О том, что если это сон, то я не хочу просыпаться.

Мужчина повернул голову, посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то тёплое, почти уязвимое.

— Это не сон, — сказал он тихо. — Обещаю.

Мы свернули с трассы на узкую дорогу, обсаженную высокими деревьями, и через несколько минут упёрлись в массивные кованые ворота. Они открылись без звука, будто ждали нас, и машина въехала на территорию.

Я даже не сразу поняла, что это дом. Мне показалось, что мы приехали в какой-то парк или заповедник — вокруг было столько зелени, деревьев, аккуратно подстриженных кустов. Но потом я увидела двухэтажное светлое здание с огромными окнами от пола до потолка и террасой, опоясанной по всему периметру. Дом выглядел так, будто его построили специально для того, чтобы в него падало как можно больше солнечного света.

— Нравится? — спросил Арсений, и я услышала в его голосе что-то вроде смущения, будто он показывал мне свою детскую тетрадку с рисунками.

— Он огромный, — выдохнула я, потому что ничего умнее не пришло в голову.

— Это просто дом, — сказал он, пожимая плечами. — Я обычно живу в квартире в городе, ближе к работе. Сюда приезжаю на выходные и в отпуск.

Он помог мне выйти из машины, и я огляделась. Вокруг было тихо, только птицы пели где-то в кронах деревьев. Воздух пах травой и ещё чем-то сладким, цветочным. Мы пошли к дому, и я чувствовала себя маленькой и какой-то ненастоящей, будто меня перенесли в фильм про богатых людей, где всё слишком красиво, чтобы быть правдой.

Внутри было ещё просторнее. Гостиная с высоким потолком, камин во всю стену, мягкие диваны, на которых можно было потеряться. Широкая лестница на второй этаж. Кухня с островком посередине, где могло бы поместиться десять человек. Я не запоминала комнаты, их было слишком много, но чувствовала, как его пальцы сжимают мою ладонь, возвращая меня в реальность.

— Бассейн, — говорил он, ведя меня дальше. — Сауна. Там спортзал. Там кинотеатр.

Я кивала, но почти не слышала. Внутри нарастало странное чувство растерянности. Всё это было слишком большим для меня. Я привыкла к своей маленькой комнате с жёлтым пятном на потолке, к тишине, в которой не было места для такой роскоши. А здесь даже воздух казался дорогим.

Арсений остановился посреди гостиной, повернулся ко мне и взял моё лицо в ладони.

— Что случилось? — спросил он тихо.

— Ничего, — соврала я.

— Алина.

— Здесь всё слишком... — я не подобрала слова. — Слишком большое. Слишком красивое. Я чувствую себя не в своей тарелке.

Он не стал говорить, что я глупая или что это всё ерунда. Он просто провёл большим пальцем по моей щеке, потом взял меня за руку и повёл к дивану. Мы сели рядом, и он притянул меня к себе, так что моя голова оказалась у него на плече.

Его пальцы снова занялись моими волосами — перебирали пряди, заправляли за уши, легко массировали кожу головы. Я закрыла глаза и почувствовала, как напряжение понемногу уходит.

— Это просто дом, — повторил он, и в его голосе звучала мягкость. — Стены, пол, потолок. Ничего больше. Важно только то, что внутри.

Он поцеловал меня в макушку, и я вздохнула, расслабляясь в его руках.

— Ты можешь привыкнуть, — сказал он. — Всему можно привыкнуть.

— Даже к тебе? — спросила я, не открывая глаз.

— Особенно ко мне, — ответил он, и я почувствовала, как он улыбается.

Я вскочила с дивана:

— Стоп, привыкнуть к дому?

Он хитро улыбнулся, взял меня за руку и притянул обратно в свои объятия.

— Ты же будешь со мной жить, разве нет?

— Мы не на том этапе отношений, чтобы жить вместе.

— Но я хочу видеть тебя, когда просыпаюсь и когда засыпаю.

Хоть его слова и звучали искренне, мне было трудно в такое поверить. Мы слишком мало знакомы, но он будто уже знает всё наше будущее и даже сколько детей мы в итоге заведём. Неужели я могу ему настолько нравиться?

Три месяца пролетели как один день. Я просыпалась каждое утро в его постели — сначала в городской квартире, потом всё чаще в загородном доме, куда мы перебрались, когда он понял, что я полюбила тишину и птиц за окном. Он уезжал на работу, я оставалась одна, рисовала, читала, гуляла по огромному саду. Теперь эта жизнь казалась мне настолько идеальной, что я боялась дышать, будто любой резкий вздох мог разрушить иллюзию.

Я не работала. Он не разрешал — вернее, не запрещал, но каждый раз, когда я заговаривала о том, чтобы найти место, он находил тысячу причин, почему мне не нужно этого делать и самая главная причина — он давал мне достаточно денег, чтобы ни в чём не нуждаться. Это было непривычно, ведь и тратить их некуда. Мне не было интересно покупать бренды, к тому же мой мужчина оплачивал всё даже, когда я просто посмотрела на какую-то вещь в магазине. Иногда из-за этого он казался мне совсем сумасшедшим. Арсений предложил оплатить любую учёбу или курсы, если я вдруг захочу чему-то научиться и найти себя. Теперь у меня было столько свободного времени, что у меня попросту не получалось понять, чего же я хочу.

Но сегодня я решилась выйти из дома. В баре остались мои вещи — старая толстовка, сменная обувь, блокнот с записями. Мелочи, но они почему-то не давали мне покоя. Арсений был на переговорах, и я поехала одна на такси, чувствуя себя почти прежней Алиной, которая ездила по городу в общественном транспорте и считала каждую копейку.

Бар выглядел так же убого, как и раньше. Днём здесь почти никого не было, только Лёха протирал стойку и пил кофе из моей любимой чашки. Он обрадовался, увидев меня и обнял. — Куда пропала? — спросил он. — Переехала, — коротко ответила я и он просто кивнул отдав мои вещи, которые всё это время хранил в подсобке.

Я уже собралась уходить, когда дверь открылась, и внутрь вошёл человек, которого явно не должно было быть здесь.

Узнать эту походку, эту улыбку, эти глаза, которые когда-то казались мне самыми красивыми на свете, не составило труда. Максим. Мой бывший. Тот, кто бросил меня с долгом и исчез на два года. Он стоял на пороге и смотрел на меня так, будто мы расстались вчера и он просто зашёл поздороваться.

— Алинка, — сказал он радостно, и его голос прозвучал так же сладко, как в те времена, когда я верила каждому его слову. — Привет, малыш. Я так скучал.

У меня перехватило дыхание от бешенства, которое поднялось откуда-то из глубины, где два года я копила боль и унижение. Я ничего не сказала. Просто прошла мимо, крепко сжимая пакет с вещами, и толкнула дверь.

Но он выбежал за мной следом.

— Алина, стой! — крикнул он, догоняя меня на парковке. Его пальцы вцепились в моё запястье, и я замерла. — Подожди, дай поговорить.

— Отпусти, — сказала я тихо, но он не отпустил.

— Прости меня, — затараторил он, глядя мне в глаза с таким видом, будто искренне верил в свои слова. — Ты не представляешь, как я виноват. Но у меня мама болела, понимаешь? Мне нужны были деньги на операцию, я не знал, что делать, я запаниковал.

Я посмотрела на него и засмеялась.

— О, даже так? Поэтому ты просто бросил меня одну разбираться с твоими кредитами? Даже не написал, не позвонил, не попытался объясниться? Два года, Максим. Два года я мыла чужие полы, пока ты лечил маму?

— Я был занят, — сказал он, и в его глазах мелькнула тень неуверенности.

Я вырвала руку из его хватки и замахнулась. Пощёчина вышла звонкой, ладонь загорелась, но мне стало только легче.

— Ты ничего не понял, да? — прошипела я. — Ты меня использовал, бросил, а теперь стоишь и говоришь, что скучал?

Он потер щёку, убрал свои светлые волосы с глаз, но не отступил и снова схватил меня за руку, крепче, чем в первый раз, и заговорил быстрее:

— Алина, мне сейчас некуда идти. Мама умерла, работы нет, я ночевал в хостеле, а сегодня меня и оттуда выгнали. Мы же любили друг друга, ты же помнишь? Почти десять лет вместе. Ты не можешь меня бросить.

Я усмехнулась, открыла рот, чтобы высказать всё, что накопилось, но не успела. Тёплая ладонь легла на мою спину, а затем сильная рука обхватила меня за талию и прижала к родному телу. Я почувствовала знакомый запах, узнала его дыхание и сразу расслабилась.

— Кто он? — спросил Арсений тихо, прямо мне в ухо, и от его ледяного тона у меня побежали мурашки по коже.

— Мой бывший, — ответила я шёпотом. — Тот самый.

Он хмыкнул, и я почувствовала, как его пальцы сильнее сжали мою талию. Он поднял голову и посмотрел на Максима. Я не видела его лица, но заметила, как изменилось выражение лица моего бывшего — он побледнел и сделал шаг назад.

— Впредь прошу не подходить к моей невесте, — сказал Арсений холодно, и каждое его слово упало на асфальт, как камень.

Максим переводил взгляд с него на меня, и его лицо исказила гримаса обиды и злости.

— Невеста? — переспросил он, криво улыбнувшись. — Ты так быстро меня забыла? Значит, и не любила вовсе.

Я сжала кулаки, удивляясь тому, сколько наглости может поместиться в одном человеке. Он бросил меня в долговой яме, исчез на два года, а теперь пытался сделать меня виноватой.

— Ты прав, — сказала я, глядя прямо в его глаза. — Не любила. Я ошиблась. Теперь я нашла настоящего мужчину.

Арсений забрал у меня пакет с вещами, обнял за плечи и повёл к машине. Я не обернулась. Но спиной чувствовала взгляд Максима.

Когда мы сели в автомобиль, Арсений молчал несколько минут, а потом спросил:

— Ты в порядке?

— Да, — ответила я. — Теперь да.

Он завёл мотор. Я смотрела в окно на бар, который когда-то был всей моей жизнью, и понимала, что больше никогда сюда не вернусь.

Весь вечер после ужина мы сидели у камина. Я смотрела на то, как огонь танцует в его чёрных глазах, отражаясь маленькими золотыми искрами. Арсений читал книгу на английском, которую я даже не пыталась понять. Я же устроилась рядом, поджав ноги, и бесцельно листала телефон, наслаждаясь тишиной. Тепло шло не только от камина: оно поднималось от его бедра, касавшегося моего, и растекалось по моему телу сладкой, тягучей истомой.

А потом я увидела уведомление.

За ним другое. И ещё. И ещё. Все сообщения пришли от Максима. Он нашёл меня в каждой соцсети, где у меня был аккаунт. Он писал, писал, писал — длинные, сбивчивые послания о том, как сильно сожалеет, как наконец всё осознал, как я была единственной женщиной в его жизни. Я пролистала несколько из них. Внутри поднималась тошнота — такая густая, что я едва смогла сглотнуть. Я тяжело вздохнула и сжала телефон в пальцах так, что побелели костяшки.

Арсений поднял голову от книги. Его взгляд скользнул по моему лицу, и он мягко коснулся моей головы, перебирая пряди.

— Ты в порядке? — спросил он тихо. В его голосе не было тревоги. Только тёплая, спокойная сила, как у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать меня. Этот мужчина всегда очень наблюдателен и мне это в нем нравится.

— Бывший решил меня разблокировать, — ответила я. Усталость от всей этой ситуации навалилась на плечи грузом, который я так долго тащила. — Пишет везде, просит вспомнить о любви к нему. Такое ощущение, что он забыл, как поступил со мной.

Арсений отложил книгу в сторону. Он беззлобно засмеялся, как будто речь шла о нашкодившем щенке, который нагадил на ковёр, а теперь виляет хвостом.

— Какой наивный мальчишка, — сказал он, качая головой. — Если упустил свою принцессу, то поздно возвращаться.

Он наклонился и мягко поцеловал меня. Его губы двигались по моим так, будто мы никуда не торопились и весь этот мир за окном мог подождать. А потом он притянул меня к себе и усадил на колени. Его руки крепко обхватили мою талию. Нос зарылся в мои волосы, и я почувствовала, как он с наслаждением вдыхает мой запах.

— Ты же моя, верно? — прошептал он. От его голоса мурашки побежали по спине и я выгнулась ему навстречу, сама не замечая этого движения.

Я улыбнулась и прижалась к нему ближе. Мои пальцы сами нашли складки его рубашки и вцепились в них.

— Так ты собственник? — спросила я, и в моём голосе прозвучала та самая женская провокация, от которой у мужчин загораются глаза.

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его губах заиграла лёгкая улыбка, принадлежащая только мне.

— Партнёр до гроба, — ответил он. А затем его рука скользнула в карман домашних брюк, и я услышала, как что-то мягко щёлкнуло.

Он вытащил маленькую бархатную коробочку. Тёмно-синюю, с золотым тиснением. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Я хотел сделать предложение в отпуске, — сказал он, вертя коробочку в пальцах. Его голос звучал почти виновато, как у ребёнка, который съел варенье раньше времени. — Когда полетим к морю. Но я не могу больше ждать.

Я смотрела на коробочку. Внутри меня боролись две силы. Первая была нежной и тёплой — она тянулась к этому мужчине, хотела упасть в его объятия и сказать «да» прежде, чем он договорит. Вторая была холодной и цепкой — панический страх, который въелся в мою кровь за годы предательства и одиночества. Он шептал, что кольца — это клетки, а слова — это цепи. Мне не хотелось снова утонуть в отношениях, ведь я уже когда-то доверилась человеку на сто процентов и из этого не вышло ничего хорошего.

— Это не слишком рано? — спросила я тихо. Я боялась поднять глаза на Арсения, потому что в них я могла увидеть надежду, которой пока не заслуживала. — И я слышала, как ты ругался с родителями по телефону. Они против меня, да?

Он взял меня за подбородок. Его пальцы были тёплыми и уверенными. Он заставил меня посмотреть на него — в самую глубину его чёрных, выжженных внутренним огнём глаз.

— Это моя жизнь, — сказал он твёрдо. — И не им решать, что и как мне делать. Я уже сделал свой выбор.

Я кивнула. Сглотнула ком в горле и заговорила, чувствуя, как слёзы подступают к глазам и жгут их изнутри.

— Я боюсь торопиться. Боюсь оказаться в ловушке. Ты поймёшь меня, если я попрошу подождать?

Я опустила голову. И вдруг почувствовала, как по щекам потекли слёзы. У меня не получалось их сдержать, хотя я и пробовала — сжимала челюсть, кусала губу, но горячие капли всё равно скатывались по коже и падали на его рубашку, оставляя тёмные влажные следы. Я не хотела разрушать то, что между нами было. Но и броситься в эту любовь с головой я тоже не могла — я слишком хорошо знала, как больно падать на дно.

Мужчина убрал волосы с моего лица. Кончиками пальцев вытер слёзы. Он касался моей кожи так бережно, будто я была сделана из тонкого, драгоценного стекла, способного треснуть от одного грубого движения.

— Я буду ждать сколько угодно, — сказал он. В его голосе не было ни капли разочарования. Только бесконечное, нечеловеческое терпение. — Только скажи мне однажды, что любишь меня, и я тут же достану это кольцо.

Он обнял меня и прижал к своей груди, а затем поцеловал в лоб. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала, как мой страх отпускает. Не сразу конечно, но медленно, как отступает вода после прилива. С каждым его вдохом, с каждым движением его пальцев по моей спине.

— Ещё пару таких поцелуев, — прошептала я, улыбаясь сквозь слёзы. Мой голос дрожал, но в этой дрожи уже слышалась обещанная нежность. — И я уже сейчас признаюсь в любви.

Он засмеялся. Прижал меня крепче и мы сидели так у камина долго-долго. Пока огонь не превратился в красные угли, а за окном не наступила глубокая ночь. Я помню, как он гладил меня по волосам и что-то тихо напевал на ухо. Кажется, это было на итальянском. Я не поняла ни слова. Но мне никогда в жизни не было так спокойно с кем-либо. Если я однажды и выйду замуж, то только за него.