Осояну, Наталия

Мифы и легенды Румынии / Наталия Осояну. — Москва: МИФ, 2026. — (Мифы от и до. Сборники).

ISBN 978-5-00281-036-9

Эта книга — собрание румынских мифов, легенд, поверий и сказок, которые были записаны фольклористами в разных регионах обширной страны в конце XIX — начале XX века. Я не ставила перед собой задачу реконструировать «румынскую мифологию» или предложить ее исчерпывающее описание; напротив, мне было важно продемонстрировать ее неоднородность и фантастичность — ее живую и переменчивую суть.

В рассказах про волшебных существ, людей, ангелов и бесов, зверей, птиц и насекомых, которые на самом деле не просто звери, птицы и насекомые, отражается богатая история края, где за две с лишним тысячи лет молились разным богам, говорили на разных языках и верили в очень непохожих друг на друга духов. Могла ли в таких условиях возникнуть стройная система мифов, отражающих взгляды людей на жизнь и устройство Вселенной, полной загадочных сил?

На самом деле, да, могла. Она действительно возникала много раз или же была привнесена извне, но постоянно оказывалась слишком хрупкой и разбивалась в ходе очередной беды, на которые так щедра история, и поэтому сейчас все, что у нас осталось, — замысловатый витраж из чудом сохранившихся осколков. Узоры, которые из них сложились, не всегда понятны и логичны, порою выглядят слишком мрачными и даже — с современной точки зрения — морально неоднозначными. Но в большинстве случаев они наделены темной разновидностью очарования, и содержащиеся в них загадки без ответов способны разжечь воображение читателя.

Тексты сгруппированы тематически и в некоторых случаях сопровождаются краткими комментариями. Эти комментарии не претендуют на исчерпывающий анализ и предназначены для того, чтобы обратить внимание на детали и фрагменты, которые каким-то образом выбились из общего ряда и заинтересовали в первую очередь меня. Это вынуждало присмотреться к ним как следует, отыскать возможные переклички с другими традициями или архаические мотивы, от которых веет подлинной древностью. Но стоит отметить, что основная моя роль в этой книге — роль составителя и переводчика, и «от себя», помимо вводного и заключительного разделов, я написала не так уж много.

В сборнике представлены фрагменты разного рода: записанные напрямую и пересказанные фольклористами (как бережно, так и с явным применением собственных литературных способностей) мифы, легенды, предания, сказки, народные приметы и обычаи, обрядовые песни, заговоры. В тематическом отношении затронуты вопросы происхождения и устройства мира от земли до небесных тел, сотворения человека и грехопадения первых людей, сути природных явлений; того, как появились предметы быта и всевозможные живые существа, окружающие человека. Помимо космогонических и этиологических мифов и преданий, ряд текстов повествует о демонических существах, колдовстве, судьбе, болезнях и способах борьбы со сверхъестественными созданиями, которым приписывалось их возникновение. Некоторые сюжеты изложены в разных вариантах, что позволяет продемонстрировать изменчивость мифического мировоззрения.

Особое внимание уделено тем слоям фольклора, где доминируют апокрифические мотивы и христианские образы переплетаются с более древними, нередко дуалистическими представлениями. Фыртат (Господь) и Нефыртат (Дьявол) — не только извечные антагонисты, но и демиурги-соучастники; ангелы, архангелы и святые обладают чертами архаических богов; в таких историях есть место и комичности, и чувственности, и даже батальным сценам, отображающим противоборство между небесными существами, разделившимися на два враждующих лагеря.

^{Национальный костюм. Рукэр. Фото Александру Антониу, 1893 г.}

^{Antoniu, A. Album general al României. Județul Muscel. București: Tipografia Curții Regale, 1893}

Источники, на которые опирается книга, включают труды известных румынских фольклористов, филологов и энтузиастов, любивших народное творчество всей душой: Симиона Флори Мариана, Тудора Памфиле, Петре Испиреску, Елены Никулицэ-Воронки, Елены Севастос, Константина Рэдулеску-Кодина, Иона-Аурела Кандри, Артура Горовея и других. Я намеренно уделяла внимание тем исследователям, чья деятельность, невзирая на их важную роль в изучении румынского фольклора, недостаточно освещена в публикациях на русском языке (в то время как труды других авторов, так или иначе связанных с изучением фольклора — например, Василе Александри и Иона Крянгэ, — неоднократно переводились и издавались на протяжении XX века). В заключении заинтересованные читатели могут ознакомиться с краткими биографиями и некоторыми фактами, позволяющими увидеть за академическими ссылками живых людей.

Сборник не предназначен для последовательного чтения, не предлагает готовых ответов и не претендует на исчерпывающий охват темы. К нему можно обращаться в произвольном порядке, возвращаться, сопоставлять сюжеты и версии с материалами других культур и традиций. Я надеюсь, что он станет не столько справочником, сколько пространством для внимательного чтения — таким, где постепенно открываются новые смыслы и взаимосвязи, позволяющие увидеть, каким образом миф в прошлом помогал человеку осмысливать собственные страхи и надежды в мире, полном чудес и опасностей.

Начало начал (из собрания Т. Памфиле)[1]

<…>

В некоторых частях Олтении верят, что древнейшим Господом был Сабаот, после коего пришел Амон, вслед за коим властвовал Аполлон, уступивший место Господу, предшественнику Иисуса; мы же считаем эту совокупность верований возникшей случайно, под влиянием схоластической учености[2]. То же самое можно сказать о поверье, согласно коему «Господь родился во имя Отца»[3].

2. Но что же было до сотворения мира? «Ничто», пустота — это слишком абстрактно. Поскольку Господь воспринимался как некое существо, ему требовалась опора под ногами, такая, чтобы по ней можно было ходить, но при этом она не должна была быть земной твердью. И народ, поневоле осознавший необходимость существования чего-то материального, решил, что этой опорой была вода. Вначале была вода, и из нее, согласно буковинскому поверью, родился Господь.

<…>

В северной части Молдовы[4], точнее в окрестностях жудеца[5] Сучава, верят, что когда-то не было мира, ни тверди земной, ни живых существ, ни сонмища людского, исполненного злобы и коварства, как ныне, не было вообще ничего. Только воздух и вода, а Господь Саваон и Антихырц также обитали в воздухе; в те времена не было никого другого. Ни сотворенных тварей, ни диких зверей. Нечистый желал побрататься со Всемилостивым, но тот не признавал его своим братом, то есть когда Сарсаилэ называл Господа «Фыртатом», Всемилостивый в ответ ему говорил — «Нефыртат»[6].

Веру в то, что Господь бродил по водам вместе с дьяволом, мы обнаруживаем и в жудеце Ботошани; там же прибавляют, что вместе с ними был святой Петр[7].

В жудеце Тутова верят, что «до сотворения земли всюду, куда ни кинь взгляд, была вода и только вода. Тогда-то договорились побратимы — Господь, святой Петр и Фараон, Скараоцкий, главный над чертями, — и подписали грамоту, согласно которой они ручались никогда не расставаться. И вот так ходили все трое по водам, и негде было им присесть»[8].

В других частях того же жудеца Тутова также говорят про воду, но утверждают, что «Господь был один-одинешенек» и «передвигался по водам в лодке, где на веслах сидел ангел по имени Андрей»[9].

В жудеце Долж собрали нижеследующие поверья.

В самом начале времен вместо всего, что сейчас мы видим на земле, была только вода. О свете и речи не шло, упаси боже. А вот когда родился Господь Сабаот, просто так, сам по себе возник на листе кувшинки, тогда же и вспыхнуло солнце в небе. И одновременно само небо стало видимым. А существовало ли оно раньше, никому не ведомо, ибо до того повсюду властвовала тьма. Благодаря появлению солнца свет разлился над водами. Узрев этот свет, выбрался черт из болота, своего давнего обиталища, и шел по суше (так в источнике. — Прим. Н. О.), пока не увидел дитя на листе кувшинки, с которым и заговорил:

— Ты кто такой, мальчик?

— Я — Господь Сабаот.

— А вон там кто? — Черт ткнул пальцем в светило.

— Мой помощник, Солнце[10].

4. И наконец, приведем совершенно уникальную буковинскую легенду.

В начале начал в мире существовала только одна огромная гора, которую ветром носило туда-сюда; ее вершина неустанно дышала огнем. Из того огня родилась женщина, но появилось лишь ее тело, потому что некому было вдохнуть в нее жизнь. Когда это тело возникло, его подхватили ветра и начали носить туда-сюда, пока в конце концов оно не попало к Ветру Всевышнему, где и ожило. Оттуда женщина спустилась на гору.

^{Румынские крестьяне продают цветы и фрукты. Альфред Парсонс, 1892 г.}

^{Millet, F. D. The Danube. From the Black Forest to the Black Sea. New York, 1892}

На горе через некоторое время она нашла два кусочка железной руды, которые и проглотила без всякого повода. От этих кусочков женщина забеременела, а позже родила двух детей, двух нечистых: один был хромой, но умный, а другой — дурачок.

Эти двое нечистых выросли и, бродя по горе, не имея возможности себя занять, подумали и решили, что, если бы у них была глина, они бы много что из нее сотворили. Но откуда взяться глине, если на горе не было ничего, кроме железной руды везде и всюду?

— Спустись-ка ты на дно морское, — сказал брату хромой, но умный черт, — и добудь там глину.

Второй черт тотчас же сделал, как велели: спустился на дно морское, взял немного глины и принес на гору брату. А тот, едва заполучив желаемое, вылепил коня, в точности такого, какие ныне существуют кони, но получилось у него только тело, в котором не было жизни, и потому оно не могло двигаться.

Увидев такое, два чертенка опять посоветовались и решили: один из них должен влезть внутрь глиняного коня, сунуть в его конечности собственные руки-ноги и тянуть повозку; второй же будет в этой повозке сидеть, и вот так они станут ездить туда-сюда в свое удовольствие.

Сперва в коня забрался глупый черт и начал старательно тянуть повозку за собой. Потом он устал и уступил место хромому, который, опираясь на две руки и одну ногу, кое-как ковыляя, выполнил и свою часть задуманного. Далее был снова черед глупого черта, и опять хромого, но теперь тот брат, у которого ноги были в полном порядке, оценил по достоинству покой, испытанный в повозке, и решил, что лучше бы ему и дальше прохлаждаться, а сородич пусть навсегда останется узником глиняного коня. Не тратя много времени на размышления, он его там и запер, а сам расселся в повозке, довольный.

Хромой тянул ее сколько мог, а потом ему надоело, он плюнул на все и отправился куда глаза глядят. Господа в те времена никто не видел, не знал — ни сами черти, ни их мать.

Гора, не привязанная к земной тверди, — причудливый, но не уникальный образ. Это, скорее, мифологический мотив, известный и другим народам. Так, например, согласно древнегреческому преданию, остров Делос — место рождения Аполлона и Артемиды — был как раз такой «плавающей горой», пока его не закрепили; а в Древнем Китае существовал миф о носимых по волнам островах бессмертных, из которых самый известный — гора Пэнлай.

Другой интересный момент, связанный с буковинским преданием, относится к первой женщине на земле, которую носило ветрами, пока в нее не вдохнули жизнь. Здесь стоит процитировать сочинение Аристотеля «О душе»: «Этим же недостатком [касательно понимания природы души] страдает и учение, изложенное в так называемых орфических песнопениях. А именно: в них говорится, что душа, носимая ветрами, появляется из Вселенной при вдыхании»[11]. Конечно, на основании единственной цитаты нельзя сделать вывод о том, что предание как-то связано с орфиками. Однако фракийское происхождение Орфея — известная часть мифологической традиции, и именно фракийцы некогда обитали на территории современной Румынии. Возможно, предание об обитателях плавающей горы — не курьез, а отголосок куда более древнего мировоззрения; даже если это не так, трудно отрицать удивительное созвучие этой истории с представлением о душе, свойственным орфизму.

Ангел по имени Андрей (из собрания Т. Памфиле)[12]

В начале начал был Господь один-одинешенек, а вместо мира, в котором мы живем, всюду простиралась одна лишь вода. Господь передвигался по водам в лодке, где на веслах сидел ангел по имени Андрей. Поскольку этот Андрей возомнил себя таким же могущественным, как Господь, тот рассердился и бросил его в воду; потом из кусочка ила, что прилип к борту, сделал лепешку. Затем призвал Андрея и велел ему тянуть эту лепешку на восток, и вот так из нее появилась обширная земная твердь. А дерзкий ангел, который твердь поддерживал снизу, так и остался в воде — по сей день вся тяжесть земная опирается на голову бедолаги.

Странный ангел никак не связан с апостолом Андреем; это явно не христианский персонаж. Но откуда же он взялся? Первым делом, конечно, вспоминается древнегреческий титан Атлас, державший на плечах небесный свод, и даже имя выглядит похожим. Однако известнейший румынский филолог Б. П. Хашдеу считал, что предание имеет вовсе не древнегреческие, а богомильские — и манихейские — корни. Он также признавал, что мы не знаем, как аналогичного титана, демона или ангела звали персы — Андра? Андар?[13]

В манихейской космогонии действительно существует титан, подпирающий если не всю Вселенную, то ее значимую часть: «Атлас (Манбед, Mānbed) — божество, которое стоит на пятой земле и держит восемь миров на своих плечах»[14]. Миф о держателе миров мог проникнуть на территорию современной Румынии через богомилов, но мы вряд ли когда-нибудь поймем, как и почему он смешался с мифом о ныряльщике за землей, прежде чем подвергнуться христианизации.

Отметим также, что Б. П. Хашдеу писал о богомилах как продолжателях армянских павликиан и их влиянии на румынскую мифологию, фольклор и народную литературу в своем труде Cuvinte din bătrâni («Слова стародавние»). Он указал, что земли нынешней Румынии оказались под воздействием этого еретического вероучения примерно в тот же период, когда оно пустило корни в Болгарии. Он привел в обоснование своей позиции несколько доводов историко-географического характера, включая один неочевидный, но достаточно любопытный:

Известно, что павликиане особо почитали апостола Павла, считая себя прямыми последователями самого либерального из учеников Христа. Они назывались «христианами святого Павла», откуда — вероятно — и произошло именование «павликиане».

Но ведь на это претендовали и румыны вплоть до XVI века и даже позднее, хотя в остальном их религиозные обыкновения казались вполне ортодоксальными.

В 1527 году приехавший в Молдову трансильванский сакс Георг фон Райхерсторфер, посол венгерского короля Фердинанда, узнал, что здешние жители верят, будто сохранили в неприкосновенности не какую-нибудь христианскую религию, а именно ту, которую проповедовал святой Павел: «Gens ista Moldavica — S. Pauli, ut ipsi volunt, religionem hactenus iam inde ab initio non sine summa veneratione et pietate coluit»[15].

Схожим образом в 1536 году один молдавский боярин убеждал немецкого дипломата, что Петру-Водэ Рареш исповедует христианство по заветам Sancti Pauli[16].

До 1699 года кое-какие жители Трансильвании ставили апостола Павла выше прочих святых, а у саксов и поныне бытует насмешливое присловье: «Er hat sie verlassen, wie Sanct-Paul die Bloch»[17].

Нельзя ли считать необыкновенное усердие, с которым почитали великого апостола народов, — даром что сие усердие можно объяснить по-разному, — реликтом, оставшимся со времен существования в Траяновой Дакии павликианства?[18]

Однозначно ответить на вопрос, заданный Б. П. Хашдеу, мы не можем, но сама его постановка будит воображение. Так или иначе, редкие богомильские (или павликианские?) реликты в румынском фольклоре действительно присутствуют, что подтверждает миф об «ангеле Андрее».

Камни и песок (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[19]

Камень сотворил черт — злился, что род людской ему не достался; и поскольку не вышло с людьми так, как он хотел, то решил нечистый превратить всю землю в камень, чтобы на ней ничего не росло, чтобы людям нечего было есть. Песок — это ведь семя, из которого произрастают камни, и черт посеял его всюду. Но Господь благословил песок, и тот остался таким, каким был.

Писарчук

Скалы на реке Прут (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[20]

Как-то ночью черт из вредности решил перегородить русло Прута и начал закидывать его камнями, чтобы утонуло побольше народу. Но Господь сделал так, что раньше времени запел петух, и камни попадали рядом с рекой, а люди уцелели. Те скалы и сегодня можно увидеть в Штефэнешти в Молдове.

Писарчук

^{Известняковая скала вблизи села Фетешти, Единецкий район, Республика Молдова.}

^{Avereanu / Wikimedia Commons}

«Скалы» на Пруту сотворили черти. Внутри там сидит чертовка, а при ней много денег. Если бы петух не запел, черти бы все вокруг затопили. Господь чертей проклял, и они сами превратились в скалы.

Ботошани

Скалы на Пруту (Stâncile de pe Prut), они же Припрутские толтры, — реально существующий и весьма любопытный геологический объект: длинная и живописная гряда холмов характерной формы, представляющая собой древний коралловый риф, образовавшийся более десяти миллионов лет назад, когда эта территория была дном Сарматского моря.

Земля, съеденная дьяволом (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[21]

Когда Господь творил мир, он послал дьявола принести земли во имя свое, но нечистый брал эту землю и съедал, снова и снова. Потом, как мы все знаем, Господь сотворил твердь и прилег отдохнуть. А черт принялся толкать его на край, и твердь под Господом ширилась, но точно так же разрасталась земля в животе у нечистого — та самая, которую он проглотил, — и стало этой земли так много, что он едва не лопнул. Тогда Господь сделал так, что черта вырвало землей, и с той поры появились горы.

Андрон Драган, Михалча

Горы Рарэу (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[22]

Говорят, когда-то черти уносили людей в ад еще живыми. Сжалился над людьми Господь и положил этому конец. Тогда спросил его главный черт:

^{Пятра-Шоймулуй (Камень сокола). Горы Рарэу. Фото Țetcu Mircea Rareș.}

^{Țetcu Mircea Rareș / Wikimedia Commons}

— Чем же мы теперь наполним ад?

— Горами Рарэу, — был ответ.

И с той поры на горах Рарэу трава не растет; они пламенем обожжены и, когда настанет час, попадут прямиком в ад.

Елисавета Буздуган, Илишешти Мифы о движении светил

Дни недели (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[23]

Люди, которых сотворил Господь, начали делать детей, и каждый день у них рождался новый ребенок, ибо так задумал Господь — хотел он, чтобы возникли дни недели. И в первый день на свет появилась Думиника (Воскресенье), девушка; потом Лунь (Понедельник), мужчина; Марць (Вторник) опять был мужчиной, а Мьеркуря (Среда) — женщиной; Жой (Четверг) — мужчиной, а Винеря (Пятница) — еще одной женщиной, как и Сымбэта (Суббота); и все это ради того, чтобы у людей были святые, то есть дни недели.

«Господи, — говорили эти люди, — очень трудно нам живется, потому что тьма царит повсюду; как бы сделать так, чтобы мы хоть что-то видели?» — «Это можно, — отвечал Господь, — только вот я задумал, чтобы вы узнали, чем тьма отличается от света, и рассказали своим детям, ибо будут среди них как слепые, так и глупые. Надобно вам понять, что как вас ныне окружает тьма, так будет и с ними. А теперь идите и ложитесь спать». Так сказал Господь и в первый раз обучил их тому, что значит «спать», ибо до сих пор они не нуждались в сне.

Как заснули люди, взялся Господь за сотворение солнца. Ударил один раз кремнем по [добытому чертом] самоцвету, но не вышло, получилась у него сабля. Ударил второй раз, и возникло нечто маленькое и круглое, как хлеб. Господь вдохнул в него святой дух, и появилось солнце, большое и красивое, больше нашей земли, да под землей он его и спрятал до поры до времени.

Когда решил Господь, что час настал, разбудил он людей, и было вокруг светло. Глядели они по сторонам в изумлении: от зари небо порозовело, темнота отступала все дальше, и воцарялся всюду на земле белый день. Люди радостно посмотрели друг на друга, и оказалось, что тела их покрыты царапинами и синяками!

И вот в одной части неба возникло яркое сияние, а потом из-под земли потихоньку выбралось что-то круглое, изливающее во все стороны такой свет, что у тех, кто на него смотрел, разболелись глаза: это было святое солнце, и оно восходило! От страха и от восторга все пали ниц. Дьявол и тот вытер слезы, выступившие против воли: «Тьфу, это еще что такое?!» — и быстренько прибежал к Господу спросить, что стряслось. «Это солнце, — ответил Господь, — и отныне оно будет озарять весь мир!»

Когда все вдосталь налюбовались, обратился Господь к людям и молвил: «Видите, я сделал так, чтобы в мире стало красиво и чтобы вам всем было хорошо. Это солнце, оно будет давать вам свет и тепло до той поры, покуда существует мир. Вам же надлежит вести себя хорошо, слушаться меня, то есть Господа, соблюдать мои заповеди и чтить дни недели». (Пока первые люди спали, они забыли, что дни недели — их дети.) «Это Думиника, — продолжил Господь, — она день праздничный, и, чтобы ее почтить, чтобы соблюсти закон, работать вам не следует. Это Лунь — он, а также такой-то и такой-то дни предназначены для работы, и будут еще другие праздники, которые надлежит уважать и соблюдать, и тогда вам во всем будут сопутствовать добро и удача».

Луна (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[24]

После того как был сотворен мир, Святое Солнце семь лет трудилось в одиночестве. Луны еще не было. Господь снова созвал всех к себе. «Давай, Господи, — сказал черт, — мы сделаем так, чтобы людям и ночью было все видно». «Ладно, — решил Господь, — отправляйся обратно под землю и принеси мне оттуда же, где взял самоцвет, кремень и серебро». Вскоре узнали и люди о том, что Господь собирается сотворить для них Луну. Нечистый принес что требовалось, но Господь не пожелал трудиться в его присутствии. «А что же мне теперь делать?» — удивился черт. «Ступай и построй Ад, — ответил Господь. — Строй его на совесть, а поверху сделай железные двери». Дьявол ушел. Господь высек искру, и появилась Луна — была она человеком, мужчиной. Всевышний сотворил тропку из серебра, по обеим сторонам которой росли яблони, и сказал идти по ней. «Ступай по этой тропе, — велел Господь, — пока не доберешься до дома Солнца, потому что ты теперь его помощник. Но помни, что тебе всегда надлежит держаться позади него на таком-то расстоянии; только в самом конце сможешь приблизиться, а потом опять отдалиться, и слово, реченное мною, будет законом во веки веков».

Солнце уже все узнало. Утром, проснувшись, оно сказало своей жене: «Следом за мной придет товарищ, и ты для него приготовь все то же самое, что готовишь для меня». Лунный человек пришел в дом Солнца, передохнул там, а как наступил вечер, принялся за дело, коим и занимался до самого рассвета. Люди обрадовались, что теперь им светло круглые сутки, а уж как обрадовался черт! «Теперь-то, — ликовал он, — люди смогут трудиться и ночью!» — «Вот уж нет, — отрезал Господь, — ибо ночью будет видно только половину Луны, а вторая половина скроется». Луна — человек; поначалу дитя малое, которое растет, и рожки лунного серпа делаются все шире, пока бока не округлятся совсем. После этого Луну настигает старость, и ночное светило постепенно усыхает до узенькой дуги, вслед за чем наступает перерождение. Луну в небо поднимают семь чертей. Трудятся они с радостью, поскольку Луна холодная; рожки ее из самоцветов, а сама она серебряная, не золотая, как Солнце. Солнце ведь горячее, окруженное языками пламени. Балауры или вырколаки пожирают Луну, обгладывают ее серп, пока тот не делается совсем тощим. Самоцветы производят на свет, опять же, балауры.

Для чего же в аду железные двери наверху? Как уточняет еще одно предание[25], через эти двери — они открываются и закрываются сами — улетают души, полностью искупившие свои грехи.

Звезды, год и Господь (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[26]

А вот как были созданы звезды! Каждый раз, когда на свет появлялся новый человек, Господь помещал на небо еще одну звезду, и потому-то звезд постоянно становится все больше.

Господь в начале года молод, а в конце стар. Поэтому год и зовется Новым, ведь Господь молодеет, становится очень красивым юношей! То же самое приключается со святым Павлом, апостолом народов; он тоже в начале года молодой, а к концу успевает состариться.

Совершенно уникальная легенда… повествует о том, что первые люди произошли от первых чертей. Ее рассказывают только в Буковине.

Мать чертей после того, как произвела на свет двух сыновей, один из которых был хромым, родила от него еще и безрукую девочку да хромого мальчика. А потом мать чертей испустила дух.

Эти двое, хромой мальчик и безрукая девочка, в свой черед зачали дочь, которую хотели отдать в жены здоровому брату хромого черта.

Но некоторые говорят, что мать чертей родила двух мальчиков, из которых один был колченогим, да девочку. С матерью и сестрой хромой брат зачал еще двух мальчиков и девочку — есть и те, кто твердит, что только девочку, — которую захотел отдать в жены своему здоровому брату.

Родители девушки не хотели отдавать ее черту, который был уже старым, и он, созвав всех на большое пиршество, выкрал ее и сбежал с нею на гору Дефония. Там и поселились эти двое черных чертей, и от их союза родилась девочка с белоснежной кожей. Была она необыкновенной красавицей.

Как-то раз на заре отправилась эта красавица на речку купаться. Так вышло, что мимо проходил Господь и, увидев ее, предложил пойти с ним. Девушка ничего не ответила, но, вернувшись домой, обо всем рассказала родителям, и те, испугавшись, что Господь ее украдет, заковали дочь в цепи.

После долгих уговоров красавица упросила родителей, чтобы те ее отпустили, и опять пошла на речку купаться. Там она снова повстречала Господа, который стал уговаривать ее пойти с ним.

Девушка решила, что будет лучше и впрямь согласиться, чем снова сидеть в родительских цепях, и, дав согласие, вместе с Господом вознеслась на небеса.

Пара чертей, оставшихся на горе Дефония, с течением времени произвела на свет и других потомков: все дети были такими же черными-пречерными, как родители, кроме одного мальчика с белой кожей. Его отец привязал к большому камню и бросил в воду, решив, что пусть лучше сын утонет, чем Господь и его заберет, как уже случилось с дочерью. Но в море рак клешней перекусил веревку, которой мальчик был привязан к камню, и так вышло, что Господь все-таки смог и его забрать на небо.

Этих двух белых деток, рожденных от черных чертей, он и назвал Адамом и Евой.

«Внемлите, внемлите…» (из собрания Е. Севастос)[28]

^{Жених и невеста в национальных костюмах трансильванских саксов. Иллюстрация из книги Эмили Джерард «Страна за лесом», 1888 г.}

^{Gerard, E. The land beyond the forest; facts, figures, and fancies from Transylvania. Edinburgh, Blackwood. 1888}

Как у мужчин появился кадык (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[31]

Адам и Ева жили в раю, на девятом небе. В раю было очень красиво. Там был сад, а в саду росла яблоня, но Господь запретил вкушать ее плоды. А на яблоне сидел змей, который надоумил Еву попробовать. Она откусила кусочек, проглотила и дала остальное яблоко Адаму. Адам вспомнил наказ Господа, и тотчас же встал кусочек у него в горле колом; потому-то у всех мужчин на горле имеется холмик, а у женщины такого нету, ведь Ева свою долю яблока проглотила. До того были люди облачены в роговую кожу; согрешив, они немедля осознали свою наготу и испытали стыд, когда прокричал ангел. Господь изгнал их на землю и проклял: отныне суждено им было пропитание свое добывать вилами да лопатой.

Адам и Ева в раю были очень счастливы, но пришел к ним дьявол и спросил, чего это оба такие смирные? И научил друг друга трогать, научил всяким шалостям; так он сподвигнул их к тому, чтобы согрешить. А потом Господь их изгнал.

Договор Адама с чертом (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[33]

Когда оказались они на земле, черт сказал Адаму: «Подпишись, что ты будешь принадлежать мне», ибо твердь была вотчиной черта. «Но я не умею», — ответил Адам. Тогда черт вылепил сырой кирпич, Адам оставил на нем отпечаток ладони, черт обжег кирпич в пламени, а потом забрал в ад. И вышло так, что Адам со всеми потомками стал принадлежать ему, потому что лишь при таком условии получили люди землю, которую можно было вспахивать.

Дети Адама и Евы (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[34]

После того как Господь изгнал Адама и Еву из рая, дал он им клочок земли, чтобы они его обрабатывали и добывали все необходимое. Тут приходит дьявол и говорит: «А что вы собрались делать с этим клочком земли? Вам землицы надобно много, чтобы было чем прокормить детей! Я бы дал, но взамен хочу получить то, что вам дороже всего на свете». Поразмыслили Ева и Адам, покумекали. «Мы дадим тебе то, что ты просишь», — сказали они, даже не догадываясь, что он задумал. Дьявол разрешил им обрабатывать столько земли, сколько потребуется, и попросил детей, девочку и мальчика, которые у них уже родились. Делать было нечего, отдали. Дьявол забрал их и унес в свое царство. Господь, как узнал, очень сильно разгневался. Послал святого Василия, чтобы тот три года служил дьяволу, лишь бы детей забрать. Святой Василий подчинился и сделался слугой дьявола сперва на год — в те времена год длился три дня. Потом прослужил и второй, а дьявол так и не спросил, какой награды он потребует за свою службу. Когда истек третий год, нечистый наконец-то задал вопрос, и святой Василий ему ответил. От ярости дьявол сильно его избил, но деваться было некуда, детей пришлось отдать. Послал он всех чертей в аду на поиски, а они никак не могли никого отыскать. Только один хромой ковылял, пока не наткнулся на то место, где брат с сестрой укрылись.

Святой Василий вернул их из ада на землю. От них и пошел человеческий род.

Души в аду и дьявол в цепях (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[35]

^{Маска дьявола. Вторая половина XX в.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Черт заделал Еве ребенка с семью головами. Адам объявил, что тому, кто отрубит эти головы, он отдаст все, чего бы тот ни пожелал; но сам не знал, чего пожелает дьявол. Нечистый отрубил три головы, а четыре умерли сами, и ребенка он закопал, а его кровью записал, что Адам должен отдать ему все души, как грешные, так и невинные. И ад наполнился душами так, что чуть не лопнул. А бумагу с записью нечистый засунул в бутылку и спрятал на дне морском под камнем, да и решил, что достать ее оттуда сможет лишь тот, кого родила непорочная дева и кто был крещен дважды. После соорудил он трон, возжелав взять в плен Господа, чтобы его царство забрать себе… устроил пиршество и пригласил его. Господь не хотел идти. Но святые сказали, что черт так старался, надо бы пойти хотя бы на час, из любезности. Черт предложил Господу занять место на троне, Господь притворился, что не понимает, чего от него хотят: он то руку клал на трон, то вывернутую ногу и в конце концов попросил черта, чтобы тот сам показал. Стоило нечистому сесть на трон, как Господь провозгласил: «Аминь!» — и тотчас же черт оказался опутан тремя цепями. Он задергался, от чего весь мир содрогнулся; и вот все увидели, что нечистый прикован к скале. «Как это?! — возмутился он. — Я что же, теперь буду здесь торчать? Но у меня есть право на все, что я сотворил!» — «Здесь ты и останешься, — ответил Господь, — до самого Страшного суда, и тогда те, кто станут справа от меня, останутся со мной, а кто слева, если захотят, пойдут с тобой, и ты освободишься!»

Писарчук

О сынах Адамовых (из собрания С. Фл. Мариана)[36]

Говорят, Адам — после того, как Господь за непослушание изгнал его из рая — много лет прожил на земле. Потом настал его смертный час, и, перейдя в мир иной, оказался он прямиком в аду.

Там сперва Адам жил очень хорошо вместе с Фараоном, старшим над чертями. Но по прошествии некоторого времени после того, как в мире народы умножились, в аду тоже стало многолюдно, и дружба между Адамом и Фараоном понемногу охладела.

Господь это увидел, и стало ему жаль Адама. Послал он как-то раз ангела, чтобы тот подсказал Адаму, как следует поступить, чтобы спастись из когтей Фараоновых.

Посланец дождался подходящего момента, когда Фараон отлучился по делам, спустился в ад к Адаму и сказал:

— Адам! Хочешь ли ты остаться в аду навсегда или с радостью бы покинул это место как можно скорее?

— Да разве могу я, грешный, такому не обрадоваться? — ответил Адам. — Но кто меня спасет? Господь, которого я ослушался? Или, может, Фараон, по чьей воле все и случилось?

— Знаешь что? — молвил ангел. — Ежели ты правда хочешь спастись, делай, как я скажу, и сам увидишь, что все будет хорошо! Когда вернется Фараон, он тебе скажет: «Доброго дня». А ты не отвечай ничего, молчи как рыба. Тогда он рассердится и спросит, кто тебя этому научил. Ты ему не признавайся кто, взамен же потребуй, чтобы он сказал, как род твой может покинуть его обитель. Фараон скажет, чтобы ты сперва подписал грамоту, обязуясь принадлежать ему до скончания времен, и тогда он все объяснит. Ты ему не перечь, соглашайся. И тогда он от радости великой забудет, что спросил, кто тебя научил ему не отвечать, а объяснит, как род твой может освободиться.

Сказав это, ангел сделался невидимым и удалился туда, откуда пришел.

Через некоторое время после его исчезновения вернулся Фараон, разинув пасть так, что простерлась она от неба до земли, и как вошел в ад, сказал Адаму:

— Доброго дня, Адам!

А тот промолчал.

— Здравствуй, Адам! — продолжил Фараон погромче, решив, что в первый раз его не услышали.

Адам же отвернулся и ни слова не сказал.

— Приветствую тебя, Адам! — прокричал Фараон во всю глотку, и содрогнулся ад, а черти, кто бы чем ни занимался, повскакивали как ошпаренные.

Но Адам и на этот раз притворился, что ничего не слышит.

Фараон, увидев, что и на этот раз ничего не вышло, от ярости чуть не лопнул и гневно спросил:

— Кто тебя научил так себя вести, не отвечать мне, хозяину сей обители, на приветствие?

— Если ты, почтенный хозяин сей обители, расскажешь мне, как род мой может покинуть ее, я тебе поведаю, кто меня научил сделать то, что я сделал. А до той поры — перебьешься! — хладнокровно ответил Адам.

— А если я скажу, ты подпишешь грамоту, обязуясь принадлежать мне до скончания времен? — быстро спросил Фараон.

— Подпишу, отчего бы и не подписать, — ответил Адам.

Фараон, обрадованный тем, что навсегда заполучил первого человека в свои поганые лапы, сказал:

— Род твой можно извлечь отсюда, лишь если родится мальчик у женщины, которая, в свою очередь, появилась на свет из-за сердечной боли!

И, сказав это, Фараон напрочь забыл, что требовал от Адама поведать, кто его научил не отвечать на приветствие владыки ада; а после он снова куда-то ушел.

Не прошло много времени, как вновь в ад спустился ангел Господень и спросил:

— Ну что, Адам? Ты сделал все, как я говорил?

— Сделал!

— И что же тебе сказал Фараон?

— Что сказал… вот что он сказал! — И Адам поведал ангелу от начала до конца все, что случилось.

Узнав о том, что сообщил Фараон Адаму, ангел опять вернулся на небо и пересказал это Господу.

Господь, по воле которого все и случилось, вложил в разум старика 77 лет желание взять в жены девочку 7 лет. Но поскольку она была совсем юная, а он — очень старый, детей у них быть не могло. По этой самой причине однажды жена очень сильно рассердилась на мужа и бросила его, ушла на все четыре стороны; от злости и скорби своей она так много плакала, что в какой-то момент от сердечной боли понесла, а потом родила девочку.

Деда звали Иоаким, а жену его — Анна, и девочку, которая у них родилась, назвали Марией.

Мария потом родила Господа нашего Иисуса Христа.

А Господь наш Иисус Христос сперва научил всех людей, как надо жить и что делать, чтобы не угодить в ад, и после того, как его поймали жиды и распяли на кресте, сошел во ад, разрушил его врата, ступил внутрь и освободил не только Адама, но вместе с ним и всех его потомков. Только отцеубийц он не пожелал отпустить, и остались они в аду на веки вечные.

Надиктовал Пинтелей Паулюк, землепашец из Тишеуца, коммуны[37] в жудеце Сучава; записал Виктор Сорочан, гимназист

Происхождение проституции (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[38]

Ной прожил 260 лет, у него было 12 сыновей и 13 дочерей. Все сыновья и дочери Ноя женились друг на друге, но одна девушка осталась не у дел. «А мне как быть?» — спросила она. «Ты будешь служить остальным», — ответил Ной. «Ничего подобного, — сказал Господь. — Она — для солдатни».

С той поры и появились проститутки.

Иоан Писарчук, Роша

Господь Христос, рожденный из головы (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[39]

Дьявол и Господь вместе сотворили все сущее и землю, но никак не могли поделить сотворенное. Надо признать, люди чаще всего шли к черту, как и в наши дни. Господь уже и не знал, что делать. Договорились оба соорудить загоны, как для домашней скотины, и к кому в загон зайдет больше народа, тот и будет править миром. Черт взялся за дело и у ворот своего загона поместил зверей: медведи и обезьяны показывали разные трюки, что угодно делали, лишь бы привлечь внимание людей. А Господу как быть? Сотворил он тропу, по сторонам которой рос базилик и цвели полевые цветы, источая приятный аромат. Молодежь, что свернула к воротам черта поглядеть на смешных зверей, так внутрь и вошла. Тропу с цветами выбрали лишь некоторые старики.

«Ну вот, видишь, — сказал черт, — и чего ты добился? К тебе отправилось лишь несколько дряхлых дедов, да и те завтра помрут».

Увидел Господь, что дело плохо, но уговор нарушить не мог. «Давай сделаем по-другому, — проговорил он. — Тот, кто родится у девы, что не возлегла с мужчиной, причем родится через ее макушку, тому и суждено будет расторгнуть нашу с тобой сделку».

Черт решил, что такое ни за что на свете не случится, и согласился.

Господь вложил в цветок свой Дух, Богоматерь этот цветок сорвала, понюхала и понесла. Когда поняла, что ждет ребенка, спряталась — и в Рождественский пост потому принято поститься, что она в это же самое время была в бегах, скрывалась, пока не постучалась в ворота Крэчуна. Он ее увидел и сказал своей жене: «Не вздумай дать приют распутнице!» Жена Крэчуна отвела ее в хлев, к скотине. В доме тоже праздновали Новый год; пришло множество гостей. А жена Крэчуна то и дело их оставляла и бежала в хлев, ибо у Богоматери начались схватки. Принялась жена Крэчуна мять ей живот, чтобы дитя опустилось, только вот оно знай себе поднималось выше и выше. Женщина глазам своим не поверила: младенец появился на свет, выйдя из макушки! Когда он родился, в мире разлилось сияние.

Вернулась она в дом, и тут Крэчун увидел, что жена вся перепачкалась в крови. «Где ты была? Ты мой наказ не выполнила?!» Хвать топор и отрубил ей руки. Вернулась она в хлев безрукою. Господь Христос ее благословил, и появились взамен отрубленных руки из золота. Когда снова вошла она, златом сияя, в дом, Крэчун увидел и крикнул гостям: «Эй, почтеннейшие! Вставайте, умерьте свой голод, ибо произошло великое чудо!» Тогда-то все и узрели мощь Господа.

Господь Христос поменял весь календарь, все устои, а нечистому оставалось лишь лопнуть от злости. Если какой человек был немощный, слабый, слепой, Господь Христос даровал ему зрение и силу. А потом в пост жиды его поймали. Товарищами его были сорок святых. Детей всех утопили, только Господь Христос спасся. В конце концов его все же поймали и распяли, а он воскрес и всех, кто был у дьявола в плену, на свободу вывел. И спасенные им души будут ждать суда во время Второго пришествия, а до той поры где-то в мире обретаются.

Г-н Постолаки, Баджуря (Молдова)

Предание само по себе весьма причудливое, и все-таки самый странный его мотив — рождение «Господа Христа» из головы Девы Марии. Эта деталь позволяет предположить, что мы имеем дело с еще одним богомильским мифическим реликтом. Дуалистическое учение богомилов отвергало телесное рождение как несовместимое с высшей духовной природой и утверждало, что «Христос сошел с небес, прошел через правое ухо Девы Марии и обрел тело — точнее, его нематериальное подобие»[40].

Что касается «золотых рук», то фольклорный мотив вполне известен в силу своего широкого распространения не только в Европе (версии сказки про девушку-безручку встречаются, например, у братьев Гримм и у Александра Афанасьева), но и во всем мире.

И наконец, третий интересный элемент этой истории — злонравный персонаж по имени Крэчун (Crăciun). Так и сейчас называют… сам праздник Рождества; а Дед Мороз по-румынски — Мош Крэчун (Moș Crăciun). Антропоморфные персонификации тех или иных дней — совсем не редкость, что доказывают хотя бы румынские (и не только) дни недели. Однако стоит отметить, что в этимологическом отношении слово crăciun — загадка румынского языка, поскольку ни одна из существующих теорий его происхождения (их можно очень условно разделить на латинские, фракийские и славянские; в последнем случае прослеживается гипотетическая связь с «Карачуном») не считается достаточно обоснованной.

Происхождение всех вещей

Как был создан огонь и откуда взялся посох митрополита (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[41]

Черт занялся добычей огня. Подошел Господь с бузинной палкой, и, пока он ею ворошил пламя, застрял в расщепленной части палки уголек — так у Господа тоже появился огонь. (А палка превратилась в посох митрополита.) Господь спрятал свой огонь в камне, а огонь черта погас. Черт принялся обвинять Господа, что тот украл у него огонь… «Глупец! — ответил ему Господь. — Мне твой огонь не нужен, у меня свой есть — даже в камне!» Он ударил камнем о камень, посыпались искры. «Сам погляди, как легко я творю огонь!» Черт так и сел, а потом сказал Господу: «Выходит, ты все-таки могущественнее меня!»

Иоан Писарчук, Роша

^{Вид на Бухарест с холма Филарет. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{The Pitoresque World — Scenes in many lands. Boston: Estes & Lauriat, 1868 / Wikimedia Commons}

Как был создан дом (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[42]

Черт сотворил дом, но без окон: носил свет внутрь в мешке. Шел Господь мимо и увидал, как нечистый то выходит из дома с мешком в руках, то бегом бежит обратно. «Что ты делаешь, Нифэртаке?» — спросил Господь. «Да вот, я сотворил дом, но там внутри темно, и теперь приходится мне таскать туда солнце, чтобы стало светло». — «Напрасно, не бывать тому, чего ты хочешь! Отдай мне то, что создал!» — «Ну и забирай!» Господь забрал и прорубил в стенах окна: тотчас же стало светло. «Выходит, ты все-таки умнее меня», — сказал черт Господу.

Писарчук

Как были созданы сапоги (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[43]

Черт сотворил и сапоги. Сперва один сапог, и сразу захотел обуться: стал запихивать обе ноги внутрь, и ему даже в голову не пришло, что можно ведь на вторую сделать еще один такой же сапог. Тут как раз Господь: «Отдай мне эту штуку, все равно ты сам не знаешь, что с ней делать!» — «Забирай!» — «Сотвори еще одну такую же». Черт взялся за дело и сотворил второй сапог. Тогда Господь обулся, а черт был весьма удивлен. А Господь подарил сапоги людям — вот с той поры они у нас и имеются.

Писарчук, Роша

^{Старик с гусями. Фото Иосифа Бермана, 1930 г.}

^{Historia magazine / Wikimedia Commons}

Как была создана телега (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[44]

Черт, опять же, сотворил и телегу. Он ее сотворил целиком, красивую такую, в доме, а как собрался выволочь наружу — не получается. Начал ломать дом. Шел мимо Господь, увидел. «Что это ты задумал, Нифэртаке?» — спрашивает. «Да вот, сотворил телегу и не могу ее выволочь наружу». — «Отдай ее мне». — «Забирай!» Берет Господь и разбирает телегу на части, потом выносит их из дома и собирает все как было; потом он ее благословил и определил предназначение — приносить пользу людям, — вот потому-то теперь у нас есть телеги.

Писарчук

Кое-кто утверждает, что черт сотворил телегу и сани, а потом они с Господом договорились, что летом сани принадлежат черту, а телега — Господу. Зимой же все наоборот!

Мельница (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[45]

Мельницу тоже сделал черт — мельницу и все-все, что внутри; а как иначе-то. Не было только желобка, по которому зерно сыплется в жернова, и потому мельница не молола. (Другие говорят, что не было того желобка, по которому сыплется мука.) Но Господь все исправил после того, как черт подарил ему мельницу, и она заработала. Тогда черт начал хныкать: «Ну как же так, ты все у меня отнял, и ее тоже не оставишь?» — «Не ной, она твоя, — сказал Господь. — Только людей, которые будут здесь молоть зерно, не трогай». Вот потому-то чертям так дороги мельницы.

Дьявол и ружье (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[46]

Поначалу было так, что нечистый расхаживал всюду с ружьем и творил пакости, убивая людей. Тогда Господь послал святого Илию и велел ему отправиться с нечистым поплавать, чтобы забрать ружье. «Пойдем окунемся, — предложил святой Илия, — проверим, кто дольше продержится под водой!» Дьявол сказал, что может сидеть под водой сколько вздумается, да и погрузиться на любую глубину. Когда он вошел и нырнул, Господь сделал так, что наверху все покрылось льдом. А святой Илия быстренько схватил с берега два змейских крыла и ружье да и улетел. Пока черт разломал лед, пока выбрался… Огляделся по сторонам — ни святого Илии, ни ружья! Помчался следом за святым. «Господи, — взмолился тот, — он меня вот-вот догонит, у него ведь шесть крыльев, а у меня только два!» Господь ему и отвечает: «Твоя сила в руках; упрись ему одной ногой в затылок, другой — в спину, да отсеки четыре крыла, тогда и у него их останется два».

Тогда-то и был повержен черт, и с той поры он от обиды все время поворачивается к святому Илие задом; а святой Илия как увидит его, так и пускает стрелу, хочет убить, но дьявол прячется в камне, и святой не может в него попасть. Как-то раз один пастух увидел дьявола выходящим из камня и выстрелил в него. Позже святой Илия прислал к нему ангела с вопросом: какой награды он бы хотел за свой поступок? Пастух сказал, что хочет сделаться очень сильным, чтобы его все боялись и чтобы ему сказали, какой смертью он умрет. Святой Илия наделил его силой и поведал, что убить его сумеют лишь зерном, что было освящено на двенадцати службах, или свинцом, тем же образом освященным.

Связь между дьяволом и огнестрельным оружием нередко упоминается в румынских фольклорных текстах, но это не региональная особенность, а общеевропейский мотив. Он встречается и в литературных произведениях: например, в рыцарской поэме XVI века «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто Сатана открывает тайну пороха «некоему чернокнижнику», после чего и появляются разнообразные артиллерийские орудия; в не менее знаменитой эпической поэме XVII века «Потерянный рай» Джона Мильтона воинство Ада пытается одолеть ангелов с помощью пушек.

Как появился корабль. Откуда взялась водка (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[47]

Очень скверным стал род людской, и Господь задумал всех истребить. Ной был одним из сыновей Адама. Господь ниспослал Ною сон, в котором велел построить корабль, и вот Ной почти закончил свой труд. А дьявол знал, что тот строит корабль, но не ведал, где именно. Отправился он к жене Ноя, чтобы расспросить ее, над чем и где работает муж, и прихватил с собой бутыль водки. Она подольстилась к Ною, а тот ни слова ей не сказал, потому что такова была воля Господа. На второй день дьявол принес еще водки и предложил женщине угостить мужа. Ной немного захмелел, но все-таки не раскрыл тайну. Только на третий день он по-настоящему напился и поведал жене, что строит и где именно в лесу. Черт поспешил туда и разломал корабль на части.

Наутро Ной пришел, увидел содеянное чертом и заплакал. Тогда сказал ему Господь: «Разве я не говорил тебе не доверять женщине? Теперь ступай к дереву, с которого срубил самую первую ветку, плачь и молись, и пока все не закончится, с колен не поднимайся». Так и вышло. Ной плакал и читал молитвы, и, когда он встал, корабль оказался готов; видать, дьявол его собрал из частей в точности таким же, каким он был прежде.

Ярба-фьярелор (разрыв-трава) (Ион А. Кандря)[48]

1. Ярба-фьярелор. Это растение, именуемое также ярба-фьерулуй (iarba fierului, букв. «железная трава») или ярба-тылхарилор (iarba tâlharilor, букв. «разбойничья трава»), не следует путать с тем, которое ботаники описывают под таким же названием[49], а народ знает как змеиный корень, или ластовень (Vincetoxicum officinale). Последнее широко известно, растет на лугах и в садах, лесах, на каменистой почве, цветет с мая по июль, и сорвать его может кто угодно. А вот ярба-фьярелор, о которой идет речь, встречается чрезвычайно редко, найти ее могут лишь посвященные, и даже для них это не так-то просто. Ее описание разнится: она то золотая, то серебряная, то красная[50], то красно-серебристая[51], то черная. «Одни говорят, что у ярбы-фьярелор стебелек красный, другие — что бывает красный и черный, но которая черная, она самая лучшая»[52].

Согласно поверьям жителей Баната, «это растение можно заметить и опознать там, где оно встречается, только утром по росе, если наклониться и присмотреться повнимательнее, потому что на ярба-фьярелор будут сверкать алые бисеринки, похожие на кровь, ибо про траву эту еще говорят, что она трава кровавая»[53].

В жудеце Мусчел говорят, что она «красная как пламя и пылает всю ночь до восхода солнца, после чего зеленеет, и ее уже не отличишь от прочих сорных трав»[54]. Даже форма ее неведома, ибо одни сообщают, что «лепестки у нее тоненькие»[55], другие — что «сердцевидные и на каждом капелька — золотая или кровавая»[56], а вот в Буковине утверждают, что у нее «есть голова, как у человека, она живая и умеет ходить; листьев у нее нету, только крылышки на плечах, хвост и ноги; корня нету; об камни рвет свои корешки и уходит куда хочет; когда погода сырая, можно поймать, ибо ее на каменистой почве хорошо видно, и она делается толстая; а когда солнечно, совсем тоненькая»[57]. Даже по поводу местности, где ярба-фьярелор чаще всего встречается, нет согласия. Одни утверждают, что найти ее можно «на болотах, возле озер»[58], другие — «там, где молнией дьявола убило»[59], на острых скалах вблизи от горных вершин[60] или «на камнях, среди полыни»[61], третьи — что «растет она на поле, где и вся прочая трава, но, если, к примеру, этим летом выросла на чьем-то лугу, зимой пропадает и к весне прорастает уже далеко, через три бегущие воды, а на прежнем месте снова объявится только девять лет спустя»[62].

^{Ярба-Фьярелор (ластовень ласточкин).}

^{Esser, P. Die Giftpflanzen Deutschlands. Braunschweig, F. Vieweg. 1910 / New York Botanical Garden, LuEsther T. Mertz Library}

Эта загадочная трава «может открыть любой замок, висячий или дверной, любой затвор, любые оковы; достаточно лишь поднести ее поближе к такому замку и… щелк! Он сам собою отвалится. Слыхали, есть воры, которые проберутся в любые тайники и откроют любые двери? Будь дверь закрыта на девять засовов и семь замков, этакий вор лишь мизинцем шевельнет — и она распахнется! Есть воры, которые и в сокровищницу пролезут. А еще, говорят, такие, на которых можно девять пар кандалов нацепить и в самую страшную темницу засунуть, и все равно они сбегут. Как не сбежать, если при себе есть ярба-фьярелор?»[63] «С ярба-фьярелор можно войти куда захочется и открыть все что вздумается. Замки навесные, дверные, оковы, кандалы — ничто перед этой травой не устоит, все откроется. Можно войти в дом, в подвал, на склад, вскрыть кассу с деньгами и так далее»[64].

В народе верят, что этой травой пользуются пойманные и закованные в цепи бандиты, чтобы вырваться на свободу. «Считается, что она открывает любые замки и засовы, к каким прикоснется тот, кто ею владеет, и даже ножные кандалы, которые надевают ворам, если притронуться к ним ярбой-фьярелор, сами собой открываются и падают. Говорят, с ее помощью можно разыскивать клады, закопанные в земле и спрятанные в пещерах»[65]. Вот что сообщил мне на эту тему г-н Дан И. Симионеску, студент, родом из Кымпулунга: «Вспоминаю, как бандита Фулгу, который бесчинствовал в горах вблизи Рукэра, вселяя ужас в несчастных местных жителей, поймали и посадили в тюрьму. Но радость не продлилась долго, потому что вскоре он сбежал. Тогда среди крестьян ходили слухи — и Ницэ Владэу из коммуны Суслэнешти, который сам сидел там же, поведал мне, что Фулга сумел спастись лишь благодаря ярбе-фьярелор, которую бандиту пронес родственник, спрятанной в куске мамалыги».

Если где-то есть запертое сокровище, «навесной замок можно открыть при помощи ярбы-фьярелор, которую приносят в церковном потире»[66].

Вот такие строки есть в народной балладе:

А что в погребе моем? Там замок размером с плошку. А что сделал Тудорел? Он ярбу-фьярелор имел, Пальцем он замка коснулся, И замок тот разомкнулся. В погреб входит Тудорел…[67]

Или в другой балладе:

Он железною травой Решетку тронул — Боже мой! Прутья от травы такой Таяли, как снег весной…[68]

Эта трава дарует своему владельцу и иные способности: «если поздороваться за руку с богачом, все его деньги перейдут к тебе», и даже «можно сделаться вещуном, понимающим языки всех зверей, птиц, цветов и вообще всего, чего захочется»[69].

<…>

7. А самый известный и самый надежный способ [добыть ярбу-фьярелор] заключается в следующем: «Ищи гнездо ежей с живыми ежатами, и как найдешь, сооруди поблизости от гнезда клетку из прутьев, закрытую как следует со всех сторон. В клетке сделай дверцу на петлях, а на дверцу повесь цепь с хорошим замком или приделай задвижку. Потом положи ежат в клетку и закрой там. Ежатам выйти можно будет только через дверцу, но она-то заперта. Как придет еж или ежиха к гнезду, начнет искать детенышей и не успокоится, покуда не увидит клетку. Но как же ей освободить потомство, если дверца заперта? Очень просто… Ежиха знает про ярбу-фьярелор и ведает, где ее искать. Она поспешит прочь и в зубах принесет одну-две травинки, чтобы открыть клетку. Забыл предупредить, что вокруг клетки, особенно возле дверцы, земля должна быть чистой и гладкой. Как приблизит ежиха мордочку к дверце, та и откроется, а зверюшка выплюнет траву и убежит вместе с детенышами. Тогда ступай к дверце клетки, разыщи брошенное и забирай»[70]. То же самое рассказывают в Мусчеле[71], в Молдове и Трансильвании[72], в Буковине[73] и Банате[74].

^{Национальный костюм. Рукэр. Фото Александру Антониу, 1893 г.}

^{Antoniu, A. Album general al României. Județul Muscel. București: Tipografia Curții Regale, 1893}

<…>

Что же делают с травой, если удалось ее добыть? Все крайне просто.

«Бери травинку и засунь ее в разрез, который сделаешь ножом на правой ладони, и как только рана затянется, иди на дело; хоть один замок, хоть десять замков и засовов — все, к чему ты правой рукой притронешься, откроется, как будто вовсе не было заперто»[75]. «Нужно надрезать ладонь чуть-чуть и всунуть травинку под кожу, и что этой ладонью тронешь — цепи, замки, все упадет, все откроется; даже кандалы, на человека надетые, даже тюремные решетки, ничего не устоит»[76]. «Великие воры, перед которыми не могут устоять никакие замки и засовы, имеют ее на правой ладони, под кожей. Она туда вставляется следующим образом: надрезают кожу на правой ладони, всовывают ярбу-фьерулой, а потом рану зашивают. Через несколько дней все заживет, а у вора появится способность рушить на своем пути любые оковы»[77].

Боярышник (С. Фл. Мариан)[78]

Об этом кустарнике как у румын из Буковины, так и у тех, которые из Молдовы, существует следующая легенда.

Говорят, что черт — шел бы он в пустошь, где солнце не светит — увидел, что Господь сотворил множество деревьев, одно красивее другого, и плоды эти деревья приносили такие разные, попросил отдать ему какое-нибудь; дескать, вот бы было и у него свое собственное дерево.

Но Господь — я уж не ведаю, почему и из-за чего, — все тянул с ответом день за днем и ничегошеньки ему не давал.

Когда черт понял, что Господь просто заговаривает ему зубы и не собирается дарить ни одно из фруктовых деревьев, попросил хотя бы такое, которое плодов не дает.

— Ну и какое ты бы хотел заполучить? — спросил Господь, понимая, что иначе от черта ему не отделаться.

— Какое?.. Да какое-нибудь, лишь бы было!.. Ну пусть будет граб, он и так проклят! — обиженно ответил черт.

— Нет, граб я тебе не отдам, он не плодоносит — бери-ка ты лучше боярышник, он-то плоды дает! — решил Господь.

Сказано — сделано. Отдал Господь нечистому боярышник, чьи красные мучнистые ягодки, похожие на яблоки, даже черт не ест, что уж говорить о людях. А кто их все-таки отведает, тому семь лет нельзя входить в церковь, потому что боярышник — чертово яблоко[79].

^{Боярышник обыкновенный.}

^{Thomé, O. W. Flora von Deutschland, Österreich und der Schweiz. Gera, Germany, 1885 / Kurt Stueber / Wikimedia Commons}

Но по той же причине боярышник подходит для лечения почесухи[80], которая поражает обычно стопы и от которой происходит такой сильный зуд, что больному хочется сунуть ноги в пламя[81].

Кто хочет избавиться от почесухи, тот должен взять побольше веток боярышника, поместить их в котелок и вскипятить на огне. Получившийся отвар пусть некоторое время отстоится, а потом им надо вымыть ступни.

Некоторые жгут ветки боярышника, пока от них не остается зола, из которой делают щелок, и им уже обмывают ступни, пораженные почесухой.

<…>

Другие румыны, видимо, также принимая во внимание прочность древесины, говорят, что, если вбить боярышниковый кол в могилу стригоя, тот больше из нее не восстанет.

Также в этой статье Симион Флоря Мариан приводит следующие пословицы о боярышнике:

• Cu un mărăcine numai nu poți îngrădi — «Одной дикой колючкой не отгородишься», то есть нельзя сделать что-то из ничего.

• Nici mărăcinele struguri scoate, nici scăietele smochine — «Боярышник не плодоносит виноградными гроздьями, а на чертополохе не зреет инжир», то есть дурные люди не творят добрых дел.

• Focul când s’aprinde prin mărăcini uscați, arde și pe cei verzi — «Когда в сухих зарослях дикой колючки вспыхивает пламя, горят и зеленые ветки», то есть зло, происходящее с дурными людьми, задевает и людей хороших (например, во время войны).

• Cei mai frumoși ghiocei prin mărăcini se găsesc — «Самые красивые подснежники растут среди дикой колючки», то есть все самое красивое окружено самым дурным, а лучшие люди — самыми недостойными.

Базилик (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[82]

Господа Христа зовут на самом деле Василий. Имя Христос, то есть христианин, ему дали только в тридцать лет, когда он крестился.

Господь Христос родился в Рождество, а через неделю, в День святого Василия, его крестили согласно старому обряду и дали имя Василий.

Базилик (рум. busuioc, бусуёк): по-латыни будет basilicum, по-русски «василёк» (vaselioc), по-немецки Basilienkraut, и он так называется, потому что, когда на крещение Господа Христа пришли люди, каждый принес веточку и они его укрыли целиком. С той поры это растение используют в церкви, и священник пучком базилика разбрызгивает святую воду. (В этих краях на родины обязательно приносят веточку базилика, чтобы ребенок был таким же красивым.)

И Новый год так называется тоже в честь Господа Христа, потому что он тогда получил имя и вместе с ним все опять обновилось. Он дал людям новый закон и новый порядок, каких до той поры не было.

Г-жа Елизавета Реус, Михалча

Внимательный читатель наверняка заметил в предыдущем фрагменте кое-что странное. Да, с научной точки зрения базилик и василек — два разных растения, но в Румынии и Республике Молдова их названия перепутались, причем в последнем случае «базилик» иногда называют «васильком» и по-русски. Если заглянуть в словарь Даля, можно убедиться, что это совсем не уникальное явление: в словарной статье «базилик» перечислены народные названия — дикий, пахучий, душистый василёк.

А что касается собственно василька, по-румынски он называется albăstrea (албэстря´), albăstriță (албэстри´цэ) — оба названия образованы от слова albastu (албáстру), «голубой»; floarea grâului (флоáря гры´улуй), буквально «цветок пшеницы» и т. д.

Базилик вырос там, где родился Господь Христос, а на Святого Василия окропили Господа Христа базиликом.

Штефан Пита, Михалча

Из всех цветов только базилик — цветок Господа Христа, потому что, когда он родился, вырос базилик вокруг него, объял и укрыл, и потому священник не может окропить святой водой, если у него нет базилика.

Базилик — слава Крещения Господня, ибо только базиликом благословляют воду.

Михалча

Базилик — это крест. Святой крест в зарослях базилика нашли святые царь с царицей, Константин и Елена. Иначе как бы им окропляли святой водой?

Василе Ланга, Ботошани

Крест Господа Христа был завален мусором, но в том месте, прямо над ним, крестообразно, вырос базилик, и потому святые царь с царицей, Константин и Елена, сумели его найти; потому базилик прикрепляют к кресту.

(В Волоке говорят, что там же вырос и барвинок.)

Броскэуци, Буковина

Базилик вырос из слез Богоматери.

Баджуря, Молдова

Базилик вырос из крови Господа Христа, которая капала к подножию креста.

Ботошани

Пшеница (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[83]

До Господа Христа земля не была такой большой, а потом она выросла, и Господь-Отец даровал нам пшеницу.

Михалча

В Рождественский сочельник сперва едят кутью, потому что, когда Господь Христос родился, Господь-Отец пожелал, чтобы в мире появилась пшеница, и куда бы ни пошел Господь Христос, там она и вырастала.

Штефан Пита, Михалча

На летней пшенице проступает лик Господа Христа: очи, нос, уста. Присмотрись как следует и увидишь. Потому-то просфоры церковные делают только из пшеницы, собранной летом.

Михалча

^{Северинянка. Кароль Попп де Сатмари. Вторая половина XIX в.}

^{Luceafarul № 17. Sibiiu (Nagyszeben). 1908 / Carol Popp de Szathmári / Wikimedia Commons}

Лик Христа на всей пшенице, не только летней, и просфоры делают из любого зерна.

Повсеместно бытующее мнение

Лик Христа на пшенице с той поры, когда мать с ним скрывалась от евреев, а некоторые говорят, что это случилось позже, когда его хотели распять. Убегая, Господь Христос увидел человека, который сеял пшеницу, но не знал, как это зерно называется. «Что ты сеешь?» — спросил Господь Христос. — «Хлеб!» — «Знай, что это пшеница, и ступай поскорее домой, возьми свой серп, ибо скоро она созреет». Земледелец удивился, и вот, когда в полдень пришли евреи, пшеница уже поспела, и хозяина они застали за жатвой. «Не видел ли ты, как здесь пробегал человек?» — «Видел». — «И давно это было?» — «А вот когда я сеял эту пшеницу». — «Ох, теперь-то поди знай, где его искать!» И они вернулись туда, откуда пришли. С той поры на пшенице и начертан лик Господа Христа.

Иоан Писарчук, Роша

Как мы сделаны из глины, так тело Господа Христа сделано из пшеницы.

Звери и птицы

Ласка и Святая Пятница (из собрания К. Рэдулеску-Кодина и Д. Михалаке)[84]

Пятница среди дней недели считается большим праздником. Многие боятся Сфынта-Винерь (Святой Пятницы) сильнее, чем Сфынта-Думиники (Святого Воскресенья). В этот день не моются и не шьют, иначе «ослепнешь и заболеешь рожей», не ошпаривают кипятком, не выносят мусор; не выносят из дома огонь, соль, не дают в долг и т. д., ибо Сфынта-Винерь не такая терпеливая, как прочие святые, и «упаси боже попасть ей в лапы. Вы что, не знаете, как она превратила одну женщину в ласку?»

— Как? — спрашивает женщина, которой эту историю рассказывает другая, пожилая.

— Сейчас расскажу. Но ее превратили не потому, что она работала в пятницу, а потому что была слишком ленивой, ни дня в жизни не трудилась и характер имела скверный, ну прям настоящая язва.

Слушайте.

Давным-давно жила-была одна молодая и красивая женщина, поповская дочь, высокая и гибкая, с такой тоненькой талией, что ее можно было обхватить ладонями. Но, так уж вышло, имелось у нее два недостатка: была она лентяйка, каких свет не видывал, и к тому же нрав имела очень скверный — выходила из себя по сущим пустякам… и сказать ей хоть словечко поперек мог лишь тот, кому жизнь не мила. Бедный ее муженек, сколько ему приходилось терпеть! Трудился он от зари до зари, и все впустую, еле-еле сводил концы с концами, а все из-за жены-лентяйки: рубаха на нем разве что не рассыпалась, на штанах было двадцать пятен и сорок дырок, а кожух был такой, что без слёз не взглянешь.

Напрасно пытался он ее образумить — то сам поговорит, то кого-то попросит, то в доме запрет… как дошло, что норовом она хуже осы, стал он ее побаиваться. И все-таки надеялся, что дела в конце концов пойдут на лад, что она изменится, а он с Божьей помощью оденется, как подобает приличному человеку, и потому каждую весну сеял на одном поле коноплю. Увы, не было от его стараний никакого толку. Скашивал он эту коноплю сам и сам же оставлял мокнуть, а вот что делать дальше — понятия не имел, попросту не смыслил в бабских делах, у него-то и своих было по горло. Он все думал, женушка за ум возьмется. Пустые надежды, и скошенную коноплю на поле частенько засыпало снегом, в ней, необмятой, устраивали свои логова псы. Случалось, муж-бедолага ее все-таки обминал и относил на чердак, где она делалась пристанищем для мышей. Лежала там, наверху, вычесанная и невычесанная кудель, оставшаяся еще от покойниц, и лентяйка, привыкшая жить на всем готовеньком, то и дело говорила прялке:

Коли пряжу не спрядешь В пламя ада попадешь!

Но прялка и не думала ее слушаться. Куда ни кинешь взгляд — в сарае, в сенях, на кровати, под кроватью… — всюду валялись нечесаные комья кудели, очески и пакля.

Даже в погребе — ужели? — Спрятались пучки кудели, Черти б их забрали Да и расчесали!

Бегала эта баба от прялки с куделью быстрее, чем нечистый от ладана. А муженек, божий человек, все твердил, что она хорошая!

Но вот однажды понял он, что надежд на вразумление не осталось, да и исхудал от этакого горя так, что сделался словно тень; и решил: будь что будет, пора избавляться от лентяйки.

Взял котомку с пожитками и отправился куда глаза глядят. Очутившись в дремучем лесу и до смерти устав в пути, повстречал он старуху, чьи волосы были белыми, как свежий овечий сыр, а лицо — морщинистым, словно ошпаренная слива.

Как увидела старушка мужика, такого тощего, что прям кожа да кости, стало ей его жалко.

— Каким ветром тебя сюда занесло, мил человек?

— Я тебе расскажу, матушка, ибо неспроста покинул дом родной, но сперва расскажи, кто ты такая?

— Я — Сфынта-Винерь.

— Матушка Сфынта-Винерь, избавь меня от напасти! — взмолился мужик и поведал ей без утайки все, что стряслось за то время, пока он жил под одной крышей с ленивой скорпией[85].

Рассердилась Сфынта-Винерь, взмахнула руками и сказала:

— Слушай, бедолага: муки твои закончены. Когда вернешься домой, ленивой бабы там уже не будет, а только тварюшка с четырьмя лапками, шустрая и красивая. В нее и превратилась твоя женушка, и отныне звать ее будут ласкою. Я ее наказала за то, как она себя вела с тобой и прочим миром, но со злом, которое таится в ее душе, ничего поделать не могу. Потому ласка тоже будет иметь скверный нрав и ядовитые зубы, и укушенная ею скотина умрет, если не воспользоваться единственным средством: напоить эту скотину водой, которую пропустили через мех, сделанный из шкуры все той же ласки.

— Ладно, матушка Сфынта-Винерь, но ежели она осталась такой же негодяйкой с ядовитыми зубами, мне-то, бедняге, как быть? Разве не укусит она меня, когда я к ней войду?

— Сделай все согласно моему наущению, и выживешь.

— Как?

— В дом не входи, чтобы она тебя не увидела, а заберись под кровлю снаружи. Возьми кудель, прицепи к прялке, воткни веретено и так ступай через порог — стоит ласке тебя увидеть, сбежит до того быстро, что глазом моргнуть не успеешь… шмыгнет за дверь, и больше ты ее не встретишь до скончания века. Ибо ласка и все ее потомки отныне и впредь будут больше всего на свете бояться прялки с куделью. Коли увидишь подле дома другую ласку, поступать тебе надлежит тем же образом: бери прялку с куделью, втыкай поближе к ее логову — и она удерет, поминай как звали.

Мужик так и сделал, как велела Сфынта-Винерь, и избавился от несчастья. Тогда-то и возникли на свете ласки, все из-за ленивой сквернавки, а советы, которые дала Сфынта-Винерь, годны и ныне, ежели надобно избавиться от этого зверя.

Стоит отметить, что мотив ткачества в связи с лаской (а также куницей, горностайкой, соболем, выдрой, белкой и т. д.) встречается у южных и восточных славян, то есть он не специфически румынский, а имеет куда более широкое распространение. Кроме того, у него есть вариации: куда чаще говорилось, что ласка как раз любит прясть, а не наоборот! Тем, кто хочет узнать об этом побольше, рекомендуется научный труд А. В. Гуры «Символика животных в славянской народной традиции»[86].

Как появились волки и псы и почему у черта нет пяток (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[87]

Дьявол начал мастерить зверей из древесины тополя, чтобы они сожрали Господа, и смастерил волка. Тут как раз идет Всевышний! «Ты что делаешь?» — спрашивает он. «Да вот, сделал такого, только он не шевелится». — «А ты вот здесь срежь!..» Срезал. «Дай его мне, — продолжил Господь, — и он оживет». — «Забирай!» Господь благословил вырезанную из дерева фигурку, и ожил волк; а обрезки превратились в псов и кинулись на дьявола. Тот бежать. Волк и псы помчались за ним. Дьявол от страха забрался на дерево, но волк прыгнул и вцепился ему в пятку. С той поры у черта пятки рваные.

Иоан Писарчук, Роша

^{Керамическая фигурка собаки. Музей румынского крестьянина.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Почему борзая всегда бегает за зайцем (из собрания Д. Станческу)[88]

Говорят, давным-давно, когда борзые были жирными, словно кабаны, и, когда звери носили одежду, как люди, один медведь наткнулся на заячью нору и сожрал зайчат. Бедный заяц решил ему отомстить и, понимая, что в одиночку ничего не получится, отправился за помощью к борзому псу.

Пес с радостью согласился, поскольку у него тоже были счеты к медведю, который изувечил одного его родственника; и вот, дождавшись, пока медведь уйдет на поиски пропитания, отправились двое к его берлоге, чтобы убить детенышей.

Мороз стоял такой, что заяц весь трясся, и пес, чтобы не отморозить лапы, надел опанаки, которые ему привез друг из страны турецкой; но как подошли ко входу в берлогу, он разулся, чтобы проще было удирать, если вдруг сложится так, что медведь объявится дома раньше, чем они с зайцем прикидывали. И вот пес вошел, а заяц остался снаружи — сторожить и подать голос, если вдруг вернется хозяин, а еще беречь опанаки.

До того как пес прикончит детенышей, должно было пройти какое-то время, а мороз все крепчал; заяц трясся как осиновый лист и лап уже совсем не чувствовал. Что же ему было делать?

«Ох, суну-ка я лапы в песьи опанаки, и поглядим, что будет».

Стоило зайцу исполнить задуманное и сунуть лапы в опанаки, тотчас же стало тепло; и взбрело косому в голову удрать вместе с песьей обувкой… что он и сделал.

Еще через некоторое время после того, как заяц сбежал, пес наконец-то справился со своим делом и вышел из берлоги. Поглядел налево, поглядел направо; заяц пропал, опанаки и подавно.

— Ах ты ж, ворюга! Украл мои опанаки!

И пес, рассерженный, побежал домой через лес. Бежал он, бежал, как вдруг на повороте наткнулся на зайца, который стоял и разглядывал свои лапы в опанаках, словно зачарованный.

— Вот ты где, косой?!

Заяц его толком не увидел, а уже бросился бежать.

— Стой, дурень! — кричал пес ему вслед. — Ну куда ты так несешься? Стой, я хочу тебе рассказать, что сделал с медвежатами…

Куда там! Заяц летел, только пятки сверкали.

И с той поры так повелось, что борзой пес всегда мчит за зайцем, если его увидит, потому что хочет вернуть подаренные другом турецкие опанаки.

Бык, который умел говорить (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[89]

Когда начался потоп, Ной бросил свою жену, потому что она его обманула; взял на борт другую пару людей, а еще всех живых тварей, всю скотину, для разведения. Был один бык, который умел говорить, и Ной сказал ему: «Отправляйся и ты с нами». Но бык не захотел; сказал, что сам будет плыть сорок дней. И он бы сумел спастись, но птицы небесные уселись ему на рога, и от тяжести такой бык утонул.

Говорящий бык (или вол) подталкивает к тому, чтобы вспомнить талмудическую легенду, согласно которой единорог был слишком большим для Ноева ковчега и был вынужден плыть за ним, а внутри оказался лишь рог (по другой версии — ноздри).

Откуда взялись мыши и кошки и почему у мужчин плешь на макушке (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[90]

Дьявол чуть не лопался от ярости, видя, что ковчег плывет, и спаслись в нем люди, и вышло все по воле Господа. Взял нечистый и сотворил мышь, которая тотчас же прогрызла в ковчеге дыру, чтобы он утонул. Тогда Господь (кое-кто говорит, что Богоматерь) бросил перчатку, которая превратилась в кошку и съела мышь. А Ной, увидев, что в прогрызенную дыру хлещет вода, от испуга вырвал у себя клок волос на макушке и заткнул отверстие в борту. С той поры так повелось, что у мужчин макушка плешивая.

Как появились аисты (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[91]

Птицы и звери появились в мире после людей и были сделаны из мужчин и женщин.

Кукушка была когда-то женщиной. Пес — мужчиной. Волк был боярином и так далее. А вот как появился первый аист…

Когда Господь сотворил мир, населившие его люди вместо того, чтобы вести себя как полагается, делались все хуже и хуже. Господь насылал на них всякую мерзость, чтобы вселить страх: змей, ящериц и прочее. В конце концов они взмолились Господу, чтобы он забрал этих существ, и Всевышний смилостивился — поместил всех в мешок и отдал одному мужику, чтобы тот бросил его в море. А мужик свернул в поле, развязал мешок, и твари, что сидели внутри, разбежались-разлетелись по всему миру. Разгневался тогда Господь и сказал мужику: «Ты их выпустил, тебе их и собирать!» — да и превратил его в аиста. С той поры он их и собирает, а когда соберет, снова превратится в человека.

Кукушка, птица с золотыми перьями (из собрания С. Фл. Мариана)[92]

Первая легенда о кукушке, которую рассказал мне Василе Унгуряну из Илишешти, села в Буковине, цинуте[93] Сучава, звучит следующим образом.

Птица, которую сегодня зовем мы кукушкой, кукушком (Cucu), на самом деле не настоящая кукушка, а кукушкова жена — Сава (Sava).

Настоящий кукушок, у которого было золотое оперение, ныне пребывает не на земле, а в ином мире.

В начале начал — поди знай, когда это было, — жил Кукушок вместе со своей женой Савой на земле, но поскольку жена была ему неверна, Кукушок ее бросил.

Это случилось из-за того, что Сава полюбила Соловья. Кукушок застал их как-то раз вдвоем и сильно рассердился на жену, стал ей выговаривать, дескать, как могла она влюбиться в Соловья, такую маленькую и уродливую птицу, когда у него, Кукушка, золотые перья? И вот так, сурово отчитав неверную супружницу, излив ей всю душу, Кукушок навеки покинул землю, полную злобы и беззакония, и отправился в иной мир, в рай, а Сава осталась в мире бренном.

Когда поняла Сава, что Кукушок не шутит и правда уходит, она спросила, где и когда его искать?

Сердитый Кукушок ответил, что, если уж захочется, пусть ищет с Благовещения (25 марта / 7 апреля) до Сынзене (Иванов день, 24 июня / 7 июля), и, если успеет разыскать, ей же лучше, а не успеет — пусть пеняет на себя.

Сава, понимая свою вину и желая все исправить, тотчас же после Благовещенья начала летать повсюду в поисках мужа и так летала до Сынзене, но все впустую.

И с той поры Сава — то есть птица, которую мы называем кукушкой, — мечется каждый год с Благовещения до Сынзене, неустанно ищет своего мужа. Поскольку у нее ничего не выходит, Сава не в силах долго усидеть на одном месте, и, опустившись на какую-нибудь ветку, она кричит несколько раз: «Ку-ку! Ку-ку!» — после чего перелетает на другую, и вот так, перебираясь с дерева на дерево, пытается она вернуть любимого.

Но вся эта суета и крики напрасны, ибо супруг ее, Кукушок с золотым оперением, пребывает в мире ином.

Симион Флоря Мариан предполагает, что прообразом кукушки с золотым оперением могла стать вполне конкретная, настоящая птица — Chrysococcyx cupreus / auratus, бронзовая кукушка, она же дидрик, обитающая в Африке. Спинка у дидрика зеленоватая, но под определенным углом зрения может отливать золотом. Конечно, это в любом случае не дает нам никаких подсказок относительно происхождения легенды как таковой.

^{Бронзовая кукушка, или дидрик.}

^{Johann Grobbelaar of GROB Images / Wikimedia Commons}

Также отметим, что мотив одиночества кукушки, отсутствия у нее пары — как в результате измены, так и в силу каких-то трагических событий — широко распространен среди славянских народов и отлично изучен; встречаются у них и поверья, связывающие кукушку с соловьем[94].

Вторая легенда про кукушку такова.

Жил-был некогда царь, у которого было два сына: Кукушок и Штефан; у обоих были золотые кудри, на плечах — по звезде, на груди — по солнцу и луне, и лики их сияли, словно самоцветы.

Царь отправился на великую войну, где ему суждено было пасть от рук врагов.

Перед тем как уйти, он сказал сыновьям:

— Слушайте, дети мои! Я отправляюсь на войну, а вы остаетесь в мире с вашей матушкой, и, если случится так, что я погибну в битве, мое место займет мой сын Кукушок.

Когда царица узнала, что ее муж умер, тотчас же собрала она всех советников и возвела на престол сына Кукушка, как и велел покойный царь.

Но Штефану это не понравилось, и начал он брату завидовать. Увидев такое, матушка попыталась их примирить, но все усилия были напрасны: каждый из братьев желал заполучить все царство, иначе ему жизнь была не мила.

Дошло до битвы между братьями, и Штефан, одержав победу над Кукушком, отобрал у него царский престол.

Как прослышал об этом их отец в мире ином, написал письмо и вручил Ворону, который через пуп земли перелетел в мир живых и вручил это письмо тому сыну, который теперь сделался царем.

Но Штефан не пожелал прислушаться к отцовским доводам о том, что так поступать не следует, и все осталось как было.

Матушка их была очень сердита и оттого сильно заболела. На смертном одре призвала она обоих сыновей и вновь попыталась их помирить. Увидев, что и на этот раз они глухи к родительскому совету, сказала:

— Раз вы слушать меня не желаете, я вас со слезами на глазах, с последним вздохом проклинаю: пусть Господь вас разделит, одного отправит на восход, другого на закат, и как бы вы ни старались снова повстречаться, ничего у вас не получится!

Сказав эти слова, она испустила дух, а братья продолжили враждовать.

Но прошло немного времени, и в них проснулись угрызения совести: стали им сниться тяжкие сны, в которых мать и отец с ними разговаривали, твердя, что негоже родной крови так друг другу завидовать.

И вот два брата вспомнили о материнском проклятии, и Штефан призвал брата к себе, чтобы наконец-то помириться.

Матушка увидела, что они, пусть и запоздало, все-таки друг друга простили, и смягчила свое проклятие, попросив змеев из мира иного, чтобы превратили обоих в птиц и чтобы Штефан остался в мире бренном, а Кукушок перенесся в мир иной, к родителям.

Так все и случилось. Штефан — это известная нам птица, которая поет: «Ку-ку!»[95] — и это он так зовет своего брата из мира иного; а тот отвечает: «Штефан!» И вот так братья зовут друг друга[96].

Насекомые

Скакун полевой (из собрания С. Фл. Мариана)[97]

В тех местах, куда чаще попадает солнечный свет, и особенно на песчаной почве, а также на речном берегу летом частенько можно заметить красивого жучка, у которого брюшко темное с медным отливом, спинка ярко-зеленая, и из-под каждого верхнего крыла торчат пять белых волосков. Жучок этот шустро бегает туда-сюда в поисках пропитания.

В Трансильвании это милое и очень проворное создание называют репеде, поскольку лапки у него длинные и бегает оно очень быстро[98], а кое-где в Банате — Драгобете, ибо девушки нередко используют его для любовной ворожбы[99].

У румын из Трансильвании относительно этого резвого жука, поймать которого можно лишь ценой немалых усилий, существуют следующие поверья.

Когда рождается мальчик, собирают скакунов и выпускают в колыбель, приговаривая: «Вот как эти быстро бегают, так и ты будешь бегать, имярек!»[100]

У кого болят ноги, пусть исцелит их лапками скакунов, и все пройдет[101].

Как увидишь скакуна, скажи: «Постой и научи меня так же проворно бегать», и почувствуешь, как твое тело стало легче[102].

Когда вокруг мрут скакуны, жди в селе большого бедствия[103].

Кто скакуна ни разу не видел, тот до старости не доживет[104].

Если ты поймал девять скакунов за день, а жена у тебя беременная, она родит ребенка без селезенки[105].

Если беременная жена за день соберет девять скакунов и прикрепит их над дверью, она родит ребенка без селезенки[106].

Кто может бегать так же резво, как скакун, в загробном мире будет много странствовать пешком[107].

^{Скакун полевой.}

^{Donovan, E. The natural history of British insects. London, Printed for the author, and for F. and C. Rivington, 1792–1813 / Field Museum of Natural History Library}

Три последних поверья могут показаться особенно странными и нуждаются в небольшом комментарии. С двумя все довольно просто — нужно лишь вспомнить античную гуморальную теорию, согласно которой темперамент человека определяется балансом четырех основных жидкостей (гуморов) в его организме: крови, флегмы (слизи), желтой желчи и черной желчи. Источником последней, как считали древние и средневековые врачи, была именно селезенка, и избыток черной желчи делал человека меланхоликом. А еще черную желчь считали связанной с землей. Отсюда следует вывод, что в народном мифологическом сознании человек без селезенки умел очень быстро бегать и имел легкий характер. Отсутствие селезенки считалось полезным не только для человека: например, в Яломице о быстроногом коне говорили, что у него ее вовсе нет[108].

Что касается последнего поверья о том, что необыкновенно проворный (и, скорее всего, тоже не имеющий селезенки) человек не будет знать покоя после смерти, осторожно предположим, что его смысл более мистический: слабая связь с землей здесь имеет уже не прикладное, а абстрактное значение, подразумевая особый — в некотором смысле шаманский — дар «хождения» между мирами.

Жук-навозник (из собрания С. Фл. Мариана)[109]

<…>

Также у румын из Баната есть об этом жуке следующая легенда:

В пору ту, что нам лишь снится, На земле жила-была Дивной красоты девица.

Но вот незадача:

Чем прекрасней становилась, Тем сильней она ленилась. Да, ленилась каждый день, Все сидела, словно пень, И попить ей было лень.

Матушка этой девицы овдовела много лет назад и берегла свою дочь как зеницу ока. А девица становилась тем ленивее, чем сильнее мать ее любила и щадила, и вовсе перестала слушаться. Вышло так, что матушка заметила, что дочь работать совершенно не желает, разозлилась и начала ей выговаривать, упрекать в лености. Но все без толку — девица притворялась глухой, и материнские слова были ей как об стенку горохом.

Как-то раз — не ведаю, как и почему так случилось, — бедной женщине пришлось утром отправиться на поле, чтобы сделать там какую-то работу, и она поручила дочери до своего возвращения подмести пол в доме и прибраться во дворе, где после молотьбы рассыпалось немало зерна.

— Дитя мое, тебе пришла пора выйти замуж, — молвила вдова, — и скоро должны бы прийти те, кто попросит твоей руки. Но разве кто-то захочет взять в жены девушку, которую ни разу в жизни не видели при деле?

Сказав это, она ушла на поле и, покончив с делами еще до того, как высохла роса, вернулась домой. Но что же она увидела? Двор остался, как был, неметеный, а сонная дочка, которая только что поднялась с постели, бродила по нему с метлой, пиная мусор ногами.

От такого зрелища матушка, даром что была она не мачеха и дочь свою искренне любила, не смогла сдержать гнева и принялась бранить да проклинать лентяйку.

— Для чего Господь дал тебе руки? Чтобы ты ими трудилась! А раз уж ты приноровилась собирать мусор ногами, пусть он сделает так, чтобы ты и дальше этим занималась днем и ночью — ногами, и никак иначе!

А ведь всем известно, что:

Материнское проклятье Жарким пламенем пылает.

Не успела она договорить, как Господь всезнающий и всевидящий, услышав изреченное рассерженной и несчастной матерью проклятие, превратил ленивую дочь в навозного жука, который с той поры неустанно трудится днем и ночью, но не руками, поскольку рук у этого создания больше нет.

И вот так девица, собиравшая мусор ногами, продолжает это делать по сей день в облике навозного жука[110].

^{Крестьяне у колодца. Гравюра Джорджа Пирсона на основе фотографии Франца Душека, 1882 г.}

^{Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882}

Майский жук (из собрания С. Фл. Мариана)[111]

С. Фл. Мариан в подробностях описывает детский обычай мастерить из майских жуков (хрущей) «мельницы» и «вертушки», цепляя к ним палочки и веревочки, обрывая крылья и лапки, после чего упоминает присказку, известную в вариантах с незначительными различиями в Буковине, Молдове и Валахии:

Эх, не повезло хрущу: Я поймал и не пущу!

Или:

Бедный хрущ попал впросак, Не спастись ему никак!

То же самое иногда говорят не про жука, а про человека, угодившего в опасные обстоятельства. Вместе с тем, продолжает автор, существует и другая версия происхождения этой самой присказки.

Говорят, в те дни, когда румыны и турки враждовали, встретились как-то раз два солдата, румын и турок.

Турок, как увидел румына, сразу же решил прикончить его во что бы то ни стало. И все же, хоть был он гораздо сильнее румына, ему не хотелось совершать убийство просто так, посему он решил сперва найти какой-нибудь повод.

Но как его найдешь, если румын был ни в чем не виноват?

И вот, пока турок ломал голову над тем, какую же причину для убийства подыскать, ему попался на глаза майский жук. Он его схватил и сжал в кулаке так, чтобы румын ничего не заметил, а потом, повернувшись к ненавистному врагу, потряс этим кулаком и спросил:

— Эй, румын, что у меня в руке? Угадаешь — повезло, а не угадаешь — не сносить тебе головы!

А румына, так уж вышло, звали Кэрэбуш, то есть Хрущ. Он понятия не имел, что турок сжимает в кулаке, и, решив, что настал его смертный час, со вздохом проговорил:

Бедный Хрущ попал впросак, Не спастись ему никак!

Турок же, не знавший, как зовут румына, решил, что тот и впрямь догадался.

Подфартило — угадал! Если б правду не сказал, То уже бы не дышал.

Промолвив эти слова, он отпустил румына на все четыре стороны[112].

Жук-олень (из собрания С. Фл. Мариана)[113]

По-румынски этот жук называется rădașcă (рэдáшкэ), но среди многочисленных фольклорных именований встречаются и такие, как голова оленя, божий бык (самка, соответственно, называется божьей коровой) и божий олень.

В те времена, когда Господь ходил по лугам с торбой и пастушьим посохом, пас свои стада и отары, случилось однажды, что он утомился и прилег отдохнуть, положив голову на какой-то холмик, чтобы проснуться в совсем поздний час. Но перед этим велел самым большим и старым волам позаботиться о молодняке, чтобы не случилось между ними какой-нибудь ссоры.

И вот, пока спал он крепким сном, раздался вдруг такой жуткий грохот и скрежет, словно горы сошли с места и вот-вот должна была разверзнуться земля.

Господь тотчас же вскочил как ошпаренный, а Святое Солнце тут как тут.

— Господи! — сказало оно. — Эти твои рогачи всю ночь бодались, и я уж подумало, что они и мне не дадут взойти над землей. Только погляди, что натворили: все одежды мои изодрали, я еле-еле успело удрать от них вон за ту межу!

— Какие рогачи? — растерялся Господь.

— Да волы из твоего стада! Драчливые эти негодники достойны лишь того, чтобы ты превратил их в жуков-рогачей!

— Ладно! — решил Господь. — Я во всем разберусь и, если окажется, что они и впрямь виноваты, сделаю по-твоему.

^{Жук-олень. Самец и самка.}

^{Muséum de Toulouse / Wikimedia Commons}

Как сказал Господь, так и вышло: судил он волов и нашел их виновными, после чего изгнал в кодры — густой лес, — где они вскарабкались на дубы и все превратились в жуков-рогачей с маленькими и большими рогами, то есть из коров получились те, что с маленькими, а из волов и быков — те, что с большими. Такова была Божья кара.

Потому-то жук, именуемый рэдашкэ, также называется божьим быком или божьей коровой[114].

И поскольку эти жуки — божьи, убивать их запрещено, иначе отсохнут руки[115].

Согласно другой легенде, тоже записанной в Трансильвании, в селе Альдорф неподалеку от Бистрицы, рогачи — это ангелы, которые не захотели помочь святому Илие оковать железом колеса его огненной колесницы, и в наказание у них из челюстей выросли рога да и остались навеки[116].

<…>

А теперь перейдем к обычаям и поверьям румын, связанным с этими жуками.

В некоторых селах Буковины, например в Брэешти, Бэйешешти и Ступке, округ Гура-Хуморулуй, Тереблечя, округ Сирет, и в городе Сторожинец у румын есть обычай ловить божьего быка и класть его на бесплодную корову, чтобы она понесла и не выкинула, и все совершенно уверены, что понесет и не выкинет[117].

В селе Мэзэнэешти, округ Гура-Хуморулуй, когда находят мертвого божьего быка, его измельчают и добавляют в отруби, которые потом дают дойным коровам, чтобы они давали больше молока[118].

В Вилавче, селе за Прутом, в настоящее время практически полностью рутенизированном, божьих быков кладут на маленьких телят, чтобы они выросли большими и крепкими, а божьих коров — на молодых телиц, чтобы быстрее понесли[119].

В Красне, Сторожинецкий округ, в канун праздника Сынзене[120] собирают побольше божьих быков и бросают на поля с гречкой, чтобы урожай был хороший[121].

В Зэхэрешти, округ Сучава, если кто-то сильно испугался, ловят божьего быка, бросают в старый горшок с углями, сжигают и получившимся дымом окуривают испугавшегося, а золу он должен потом выпить[122].

И наконец, в некоторых селах — например, в Тодирешти и Солонце, округ Сучава, Фрэтэуцул-Векь, округ Рэдэуц, и Тереблече — девочки и девушки ловят божьих быков по одному или сколько получится, отрезают им рога, проделывают дырочки и нанизывают вместе с бусинами, а юноши — пришивают к манжетам рубахи; отчасти это амулет от сглаза, но еще — защита от злых собак, чтобы не покусали[123].

Некоторые жены, чьи мужья находятся неведомо где, используют божьих быков для ворожбы, ускоряющей их возвращение домой. Такая женщина ловит жука и, обращаясь к нему, говорит:

Бычок мой, Бычок Божий, Господу помолись. Муж мой, воротись! Коли муж придет домой — Божий ты, хранитель мой! Коль ушел он на войну, Я его назад приму Живым И здоровым. Коль ушел с людьми лихими, Приму с карманами пустыми. Коль ушел он скот пасти, Пусть придет Помолодевшим, Похорошевшим, Всем на зависть. Как индюк откормленный, Как каравай круглый. Хоп-хоп-хоп, В галоп, бычок, в галоп! Рогами тряси, Крыльями шелести, Мужа моего приведи!

<…>

Прочитав этот заговор, жука подбрасывают, чтобы он улетел[124].

Дети из Трансильвании и Баната отрывают жукам-оленям, божьим быкам, рога и пришивают на воротник возле пуговицы, веря, что так у них не будет течь кровь из носа, а у тех, кто глуховат, улучшится слух[125].

Еще румыны из Трансильвании верят в следующее:

— Если хочешь, чтобы волосы росли длинные и красивые, надо всегда класть рога жука-оленя в воду, которой моешь голову[126].

— Если девушка носит рога жука-оленя вплетенными в волосы, те вырастут красивыми[127].

— Если спрятать крылья жука-оленя в волосах, те вырастут красивыми[128].

— Если носить в шляпе жука-оленя, не будет болеть голова[129].

— Если носить в кармане лапки жука-оленя, будет удача в путешествиях[130].

— Если высушить голову жука-оленя, стереть в порошок и скормить сторожевому псу, воры к дому даже приблизиться не посмеют[131].

— Если хочешь с кем-то подраться, три дня держи руки в воде, в которой сварили рога жука-оленя, и станешь сильным[132].

— Если в ночь на Святого Георгия найдешь на окне жука-оленя, значит, на тебя положили глаз стригои[133].

— Если во дворе найдешь жука-оленя, скоро умрет домашняя скотина.

<…>

И наконец, стоит вспомнить еще и о том, что в повседневном лексиконе прозвище «божий бык» нередко относится к человеку очень глупому или с очень веселым нравом, да к тому же весьма драчливому. Мы нередко слышим такие слова: «Не тронь его, он ведь божий бык», то есть глупейший из глупых, или: «Оставь его в покое, он божий бык», в смысле зловредный и склонный лезть в драку — совсем как жук-олень, который, стоит его тронуть, тотчас же дает сдачи.

А загадка из Лэпуша в Трансильвании про самку жука-оленя звучит так:

— Какая корова умеет летать?

— Божья.

Светлячок (из собрания С. Фл. Мариана)[134]

<…>

Об этом маленьком насекомом у румын из коммуны Погэчеуа в Кымпия-Арделулуй есть следующая легенда.

Говорят, однажды Господь всеблагой спустился с небес на землю и взял с собой нескольких ангелов, чтобы им показать мир, где живут люди.

Ангелы исходили мир вдоль и поперек за то время, что им было отведено, и так им среди людей понравилось, особенно одному, что возрыдали они, заплакали горькими слезами, когда пришел час возвращаться на небеса.

Когда они покинули землю и направились ввысь, Господь спросил, что видели ангелы и что им больше всего пришлось по нраву на земле.

Ангелы ответили — кто про церкви красивые, кто про монахов, сообразно одетых, кто про зеленые леса-кодры или ароматные цветы; лишь один ничего не сказал, стоял себе грустный и погруженный в раздумья.

Господь в конце концов обратился к нему лично и спросил, почему он такой печальный и молчит.

— Страшусь твоего гнева! — ответил ангел.

— Ничего не надо бояться, — изрек Господь, — ибо судьба твоя от этого не изменится.

Ангел рухнул на колени пред Господом и с глазами, блестящими от слез, сказал:

— Господи! Я печалюсь и скорблю, потому что очи одной девушки стали мне так милы, что нет мочи ее забыть, ибо такой красоты я в жизни не видал!

— И кто же она?

— Пастушка, что пасла овец на зеленом лугу.

— И ты с нею разговаривал?

— Да! Ибо стала она мне мила, и я сказал ей, что готов променять жизнь ангельскую на ее очи синие, словно небо ясное.

^{Девушка, погруженная в размышления. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Brașov Art Museum. Braşov, România}

Услышав такие речи, Господь задумался и из мужчины с ясным и гладким челом превратился в старика с морщинистым ликом. Они продолжали идти, понемногу приближаясь к престолу Божьему; и вот на самой границе небес Господь остановил ангелов и сказал им:

— Понимаю я, что, если вернетесь на небо и повстречаете других ангелов, вы расскажете им о делах земных, про которые жителям небесным знать не следует, — и потому велю вам всем остаться здесь!

С этими словами Господь превратил ангелов в звезды, которые воссияли, полные радости от того, что теперь можно было целую вечность любоваться происходящим на земле.

Влюбленный ангел, также превращенный в звезду, не сиял от радости, а сыпал искрами, которые долетали до прочих звезд.

Господь это увидел и, решив, что между звездами может возникнуть вражда, отделил плачущую звезду от неба и швырнул в сторону земли с такой силой, что она рассыпалась на ворох огоньков, которые упали как раз на то поле, где девушка с синими очами пасла овец.

Но искры те не погасли, а превратились в светлячков, и так вышло, что ангел, полюбивший земную женщину, не исчез бесследно.

С той поры прошло много времени, но и сейчас рассказывают, что светлячки — не что иное, как искры звезды, упавшей с неба[135].

Другая легенда про светлячков, тоже трансильванская, из коммуны Мэдэраш, звучит следующим образом.

Когда случилось восстание — когда ангелы Господа отделились от ангелов сатаны — говорят, дурные ангелы, избравшие служение черту, пошли налево, то есть к вратам ада, а хорошие, избравшие Господа, — направо, к вратам небесным.

В суматохе, которая наступила, пока все решали, куда идти, один из дурных ангелов, самый злонравный и коварный, вертелся ужом, чтобы затесаться среди тех, кто двинулся направо, ибо пришло ему в голову проникнуть на небеса. Он, однако, даже не подумал, что Господу ведомы все его мысли и что Сын-Петру (святой Петр) у ворот рая ни за что его не пропустит.

Ангелы сатаны отправились налево, скрылись в недрах земных, где их ждали прислужники главного черта; а благие, праведные ангелы торжественно и с гимнами вознеслись к небесам, где живет Господь вместе со святыми.

Ангелы сатаны шли с плачем и стонами, рвали на себе одежды и волосы от ярости и горя, а те, что избрали Господа, двигались бодро, держали друг друга за руки и пели священные песни, восхваляя Всевышнего.

И вот так, в веселье и радости, достигли они ворот рая, где стоял с ключами Сын-Петру, впуская каждого ангела лишь после того, как проверял подпись на предъявленной им грамоте.

Настал момент, когда подошел к вратам злонравный ангел, который задумал коварством пробраться на небеса, и едва взглянул на него Сын-Петру, как у негодяя покраснел нос и пожелтело лицо. Привратник поискал на грамоте подпись, и что же увидел? Ангел-то был из числа прислужников сатаны!

^{Царские врата, изготовленные Матеем Басарабом. Церковь Браду, город Кымпу-Лунг. Фото Александру Антониу, 1893 г.}

^{Antoniu, A. Album general al României. Județul Muscel. București: Tipografia Curții Regale, 1893}

Увидав такое вероломство, Сын-Петру без единого слова схватил ангела за руку и швырнул вниз, да с такой силой, что тот рассыпался на части.

Как превратился злонравный ангел в ворох осколков и горстку праха, даже повелитель всех чертей не пожелал его принять в подобном виде — вот так и вышло, что застрял он в мире людей.

Со временем из каждой частицы этого ангела появился червячок; мы видим этих червячков на обочине дороги — поскольку они там блещут в ночной темноте, — и зовем светлячками[136].

Третья легенда про светлячков также из Трансильвании — ее рассказывают в коммуне Фэгэрэу, — и содержание ее таково.

Давным-давно, когда у сатаны были дети и все они жили на земле, как и нынешние простые смертные, случилась между родителем и отпрысками вражда великая из-за земельных владений, ибо дети сатаны так сильно хотели плодиться и размножаться, что стало им тесно.

Старший сын, завидев упорство папаши, который стоял насмерть за свои земли, затеял с ним ссору, поскольку никому из детей не нравилось, что отец их владеет многим, а сами они мрут от голода, словно уличные попрошайки.

Судили-рядили, и в конце концов дошло до схватки врукопашную — с уговором, что победитель получает все.

И вот после стольких споров начали они драться; бились и сражались не жалея сил, и ни один не мог прикончить другого.

Сын, осознав отцовскую силу, возгордился еще сильнее и, засучив рукава, приблизился к нему, схватил и сжал, приложив столько сил, что вздулись на руках мышцы, а потом перевернул и ударил о камень, так что разлетелся сатана на части.

И каждая его частичка потом превратилась в червячка, которых мы и сегодня видим по ночам в поле, где они сверкают, будто кто-то зажигает спички.

Червячков этих мы зовем светлячками[137].

Четвертая и последняя легенда про светлячков родом из Цара-Ромыняскэ (Валахии) и звучит следующим образом.

Старики рассказывают, что давным-давно мир был лучше и чище, чем в наши дни. Потому-то Господь и святые странствовали по земле, среди людей. Мало того, у святых были собственные владения, какие ныне имеют те из нас, кому сопутствует удача: дом, стол, скотина, детишки — словом, все, чего только можно пожелать.

Самым важным среди святых был Сфети-Петря (святой Петр). Он чаще всего сопровождал всеблагого Господа в его странствиях. Но была у него, как у любого румына, своя жизнь, и в этой жизни, как полагается святому, царил порядок. Старики говорят, что в его хозяйстве, помимо всего прочего, был табун красивейших коней, один другого краше: черные, как вороново крыло, и быстрые, словно пожар; будто он кормил их облаками, не иначе. Ну а чего вы хотели, они же были кони святого, то-то и оно!

В те времена — увы, в точности как сейчас — на земле, помимо святых, людей Господа, жили лесные разбойники, ведь нечистый уже тогда имел союзников среди простых смертных. Но бандиты эти были малочисленны и сидели по лесам, куда осмелились совать нос лишь злые духи; а вот ныне воров развелось столько, что куда ни сунься, всюду на них наткнешься — и в селе, и в городе, везде и всюду, обокрасть тебя могут средь бела дня, только и останется одной рукой держаться за сердце, а другой чесать в затылке!

Жил-был один известный ворюга по имени Куку[138]. Каким-то образом прознал он о конях Сфети-Петре, и втемяшилось ему их украсть. Не прошло много времени — ведь Сфети-Петре очень часто странствовал с Господом, — и как-то ночью украл Куку табун, угнал его в лес.

На следующий день Сфети-Петре вернулся домой и первым делом спросил, как там кони. А коней-то нету! Как он ни бегал, как ни старался, как ни вертелся, нету, и все тут! Ох! Понятное дело, украли, но кто украл и куда увел?

Поскольку святой Петр был не простым человеком, а близким к Господу, он сразу понял, кто всему виной: Куку их украл! И к себе угнал!

Попросил святой у Господа несколько отважных псов, чтобы с ними отправиться в лес за табуном.

Господь дал ему волков, и с той поры их называют псами святого Петра.

Отправился святой Петр с волками по следам коней и вора, но в лесной чаще следы эти затерялись, и снова их найти не удалось, даром что с утра и до поздней ночи проверяли там каждый овражек. Ночь застала святого Петра в лесу, и тьма сгустилась такая, что хоть глаз выколи; наверное, темнее не бывало даже в аду. Не видел святой, куда ему идти. И тогда он взмолился Господу, чтобы тот сотворил какое-нибудь чудо и озарил ему путь.

Всеблагой Господь услышал мольбу святого, и в мгновение ока весь лес наполнился светлячками.

Святой Петр, увидев светлячков, обрадовался, и в их сиянии продолжил искать коней до утра, но все-таки пришлось ему вернуться домой с пустыми руками.

И тогда святой проклял вора, обрек его на превращение в черную птицу, которая сама по себе будет дурным предзнаменованием и станет сообщать всем и каждому собственное имя.

Обернулся вор Куку черной проклятой птицей, и, когда эта птица поет где-то у человека за спиной, на крыше дома или во дворе, она предвещает смерть; и ничего другого сказать не может, только знай себе повторяет весь день свое имя, перелетая в лесу с дерева на дерево: «Ку-ку! Ку-ку!»

А еще Куку — кукушка — очень боится светлячков. Потому-то, стоит им появиться, он перестает петь, думая, что святой Петр снова пустился на поиски того, кто украл его табун.

Светлячки благословлены святым Петром, они озаряют путь тем, кто заплутал в лесу; они огни лесные. Появляются эти насекомые за некоторое время до Дня святого Петра, то есть в период Петрова поста[139]. Тогда и кукушка молчит, и об этом даже в песне поется:

Пост Сын-Петру наступает, Лес кукушка покидает, Горлица — лощину, Любушка — долину[140].

Кроме легенд, упомянутых до сих пор, румыны, в особенности живущие в Трансильвании, также верят и говорят следующее:

• Светлячок — сын черта[141].

• Светлячок — младший отпрыск сатаны, который подговорил Иуду продать Христа[142].

• Светлячок — око чертово, и его нельзя брать в руки — заблудишься[143].

• Светлячок — глаз змея из райского сада[144].

• Светлячок — искра, которая выскочила из глаза у черта, когда тот сражался с архангелом Михаилом[145].

• Светлячок — это искра звезды, которая светила ярче, чем луна[146].

• Светлячок — искра, что выскочила из-под бича Сын-Петру[147].

Из этого следует, что:

• У кого возле дома живут светлячки, тот с чертом дружит[148].

• Кто постоянно находит светлячков, того черт любит[149].

• Кто на подушке ночью найдет светлячка, тот с дьяволом подружился[150].

• Кто найдет светлячка на одежде, в которой спал, тот делил постель с сатаной[151].

• Кто при себе носит светлячка, тот носит око сатанинское[152].

• Кому нравятся светлячки, тем и черти по нраву[153].

• Кто хочет подружиться с сатаной, пусть собирает на обочине светлячков[154].

В то же самое время:

• Кто хочет держаться как можно дальше от черта, пусть следит, чтобы не раздавить на дороге светлячка[155].

<…>

Некоторые румынки из Буковины, думая, что светлячок — это огонь Господа, и имея младенцев, которые плачут днем и ночью и потому не могут спать, после захода солнца становятся лицом туда, где, как им известно, водится множество светлячков, и как загорается первый из них, читают следующий заговор:

Милый мой, Маленький мой! Бери Господень огонек И ступай Побыстрей К Нему. Там потихоньку Подойди ближе, Ручки согрей, Ножки согрей, И оставь Плач Да судороги, А потом возвращайся, К мамочке возвращайся![156]

Молодость без старости и жизнь без смерти (из собрания П. Испиреску)[157]

Было это во времена стародавние, а если бы не было, никто бы сказку не сказывал; когда родил тополек груши, а ракита цвела левкою на зависть; когда медведи хвостами дрались, а волки с ягнятами за шеи брались да целовались-братались; когда блохе подковывали одну лапку девяносто девятью оками[158] железа и подбрасывали в небеса благословенные, чтобы она принесла нам истории…

Жили-были в одном великом царстве-государстве царь с царицею, оба молодые да красивые, и, желая завести детей, делали они многократно все, что для этого требуется: ходили к лекарям и мудрецам, чтобы те узнали волю звезд и предсказали, суждено ли им иметь потомство; да все впустую. В конце концов прослышал царь, что в селе по соседству живет один искусный знахарь, и послал за ним; но тот ответил гонцам, что кому надобно, пущай сам и приходит. Что ж, собрались царь с царицею, взяли с собой нескольких бояр побогаче, солдат и прислужников и отправились к знахарю домой. Он, как их увидел издалека, вышел навстречу и сразу же сказал:

^{Валашская крестьянка. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{The Pitoresque World — Scenes in many lands. London, 1872 / Wikimedia Commons}

— Добро пожаловать во здравии, но скажи, царь, зачем ты пришел, что ты хочешь узнать? Желание твое принесет тебе печаль.

— Я не за этим сюда явился, — ответил царь, — а за тем, чтобы ты, ежели сможешь, дал нам снадобья, которые помогут заиметь детей.

— Могу, — ответил знахарь, — но дитя у вас будет всего одно. Фэт-Фрумос, прекрасный мальчик, но радости от него вам не будет.

Взяли царь с царицею снадобья, вернулись во дворец обрадованные, и через несколько дней царица почувствовала, что носит под сердцем дитя. Все царство, весь двор и все слуги ликовали от такой новости.

Еще до того, как настало время ребенку появиться на свет, он начал плакать в материнской утробе, да так, что ни один лекарь не знал, как его успокоить. Тогда царь начал обещать сыну все блага мира, но даже это не помогло.

— Тише, милый мой, — говорил царь, — и я подарю тебе земли такие-то или такие-то; тише, сынок, и будет тебе женой такая-то или такая-то царевна и так далее и тому подобное; в конце концов, увидев, что ничего не помогает, царь молвил: — Тише, мальчик мой, и я сделаю так, что ты будешь жить вечно, оставаясь юным.

И тогда дитя умолкло, а потом и родилось; слуги начали бить в барабаны и трубить в трубы, и во всем царстве-государстве устроили пир на целую неделю.

Чем старше становился мальчик, тем он делался умнее и смелее. Возили его по школам и мудрецам, и то, что обычные дети учили год, он проходил за месяц, так что царь от радости то обмирал, то воскресал. Все царство-государство гордилось тем, что править им будет царь столь же мудрый и искушенный, как сам Соломон. Однако с некоторых пор царевич сделался печальным и задумчивым. А потом настал день, когда ему исполнилось пятнадцать лет, и царь собрал за одним столом всех бояр и военачальников; пировали они, как вдруг встал Фэт-Фрумос и сказал:

— Батюшка, пришла пора дать то, что ты обещал мне при рождении.

Услышав такие речи, царь сильно расстроился и ответил:

— Но как же, сын мой, я могу дать тебе нечто столь неслыханное? Если я тебе что-то и пообещал в тот день, то лишь для того, чтобы ты перестал плакать.

— Батюшка, если ты не можешь этого дать, придется мне странствовать по всему миру, чтобы найти обещанное, ибо ради него я и появился на свет.

Тут все бояре во главе с царем рухнули на колени и стали умолять его не покидать царство-государство, ибо, как сказали бояре:

— Батюшка твой уже стар, и мы возведем на престол тебя, а в жены тебе определим самую прекрасную в мире царицу.

Но не вышло у них его отговорить, остался он непреклонным, точно скала; а батюшка-царь, увидев, что все так складывается, дал согласие и велел приготовить сыну в дорогу припасы и все прочее, что могло пригодиться.

Тогда пошел Фэт-Фрумос в царские конюшни, где стояли прекраснейшие жеребцы со всего царства-государства, желая выбрать себе одного; но, стоило ему дернуть очередного коня за хвост, тот падал навзничь, и так царевич перебрал всех одного за другим. В конце концов, когда он был уже готов выйти из конюшни, оказалось, что в самом дальнем стойле есть еще один конь, паршивый тощий одер, весь в язвах. Подошел Фэт-Фрумос к нему, взял за хвост, а конь повернулся и сказал человечьим голосом:

— Чего изволишь, хозяин? Благодарю Господа, что позволил дожить до того дня, когда вновь меня коснулась рука доброго молодца.

И, упершись ногами, остался одер прямым, как свечка. Тогда Фэт-Фрумос рассказал ему, что задумал, и ответил конь:

— Чтобы достичь желаемого, надобно тебе попросить у батюшки своего палаш, копье, лук, колчан со стрелами и одежды, которые носил он в юности; а меня ты должен шесть недель собственными руками холить, лелеять да кормить овсом, сваренным на молоке.

Фэт-Фрумос попросил у царя-батюшки все, что велел ему конь, и тот, призвав казначея, велел ему открыть все сундуки с одеждами, чтобы сын выбрал, что придется по сердцу. Фэт-Фрумос три дня и три ночи перебирал содержимое этих сундуков, пока наконец-то на дне одного, очень старого, не нашел одежды и оружие времен отцовской юности, но все в ржавчине. Тогда он собственными руками взялся их чистить, и через шесть недель все блестело не хуже зеркала. Одновременно ухаживал он и за конем, как тот велел. Потрудиться пришлось изрядно, и все же Фэт-Фрумос справился.

Как услышал конь от молодого хозяина, что одежды и оружие как следует вычищены и готовы, тотчас же встряхнулся — и осыпались с него все болячки и парша, стал он точь-в-точь каким его мать родила, упитанный, крепкий, четырехкрылый. Увидев его таким, Фэт-Фрумос сказал:

— Через три дня отправляемся в путь.

— Как скажешь, хозяин; я готов хоть сегодня, коли прикажешь, — ответил конь.

На третий день утром весь двор и все царство-государство погрузились в печаль. Фэт-Фрумос, одетый как витязь, с палашом в руке, верхом на коне, которого сам выбрал, попрощался с царем и царицей, с боярами великими и малыми, с воинами и всеми слугами придворными, которые со слезами на глазах его уговаривали отказаться от путешествия, дабы не завершилось оно тем, что сложит он голову на чужбине; но добрый молодец, пришпорив коня, умчался за ворота, словно вихрь, а вслед за ним двинулись повозки с припасами и деньгами и сотни две солдат, которым царь велел сопровождать сына.

Как выехали они за пределы отцовского царства-государства и оказались в ничейных землях, Фэт-Фрумос разделил все богатство между солдатами и, попрощавшись с ними, отправил назад, оставив себе ровно столько припасов, сколько мог нести его конь. И, направившись на восток, ехал он, ехал, ехал, пока через три дня и три ночи не оказался посреди обширной равнины, сплошь усыпанной человечьими костями.

Приостановившись, чтобы передохнуть, конь сказал ему:

— Знай, хозяин, что мы попали на земли Геоноайи[159], которая настолько зла, что никто сюда не ходит, опасаясь лишиться жизни. Когда-то она была обычной женщиной, но проклятие родителей, которых она не слушала и только огорчала, превратило ее в Геоноайю. Прямо сейчас она со своими детенышами, но завтра в лесу, что виднеется вон там, мы с нею встретимся, когда она нагрянет, чтобы тебя погубить. Она до жути огромная, но не пугайся, а держи лук наготове, чтобы поразить ее стрелой, да про палаш с копьем не забывай, ибо они сослужат тебе добрую службу в нужный момент.

Они устроили привал, но отдыхать решили по очереди.

На следующий день, едва занялась заря, приготовились они пересечь лес. Фэт-Фрумос оседлал и взнуздал коня, затянул подпругу туже обычного и двинулся вперед. Внезапно раздался ужасный грохот. И сказал ему конь:

— Держись, хозяин, — вот и Геоноайя приближается.

И неслась она так быстро, ей-богу, что деревья валились; а конь взмыл, точно ветер, и оказался где-то над Геоноайей. Фэт-Фрумос натянул тетиву — и стрелой снес чудищу лапу, а потом, когда он собрался это повторить, закричала Геоноайя:

— Стой, Фэт-Фрумос, я тебе ничего худого не сделаю!

Видя, что он ей не верит, она дала ему расписку, писанную собственной кровью.

— Да здравствует твой конь, Фэт-Фрумос, — прибавила она, — ибо он нэздрэван, то есть вещий, и кабы не он, сожрала бы я тебя и даже косточек не оставила; но вышло так, что ты меня уел. Знай, что до сего дня ни один смертный не отважился пройти по землям моим до этого места; лишь несколько безумцев посмели — и добрались лишь до поля, где видел ты множество костей.

^{Почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса.}

^{SERGIU ZARIMBA / Mi: RO 2421 / Wikimedia Commons}

Отправились они к ней домой, и Геоноайя приняла Фэт-Фрумоса как дорогого гостя. А когда сидели за столом и вином угощались, Геоноайя застонала от боли, и он тотчас же вытащил лапу, которую держал в торбе, и приставил на место — она приросла. Геоноайя от радости устроила пир на три дня и три ночи и все просила, чтобы Фэт-Фрумос взял в жены одну из трех ее дочерей, прекрасных, как зыны[160]. Он отказался и поведал ей, что ищет, а она ответила:

— С таким конем да с такой удалью молодецкой, думаю, ты преуспеешь.

Три дня прошли, и вновь пустились они в путь-дорогу. Ехал Фэт-Фрумос, ехал все дальше и дальше и, когда покинул пределы владений Геоноайи, очутился на прекрасном лугу, где по одну сторону все зеленело и цвело, а по другую было выжжено. Он спросил коня:

— Отчего трава выжжена?

Тот ответил:

— Мы теперь на земле Скорпии, сестры Геоноайи; две эти грымзы не уживаются друг с другом. Родительское проклятие настигло обеих, и оттого стали они чудищами. Вражда меж ними лютая, и хотят они друг у друга владения отнять. Когда Скорпия не в духе, плюется она огнем и смолой; видать, с сестрой поссорилась, пришла прогнать ее со своей земли и там, где ступала, сожгла траву. Она еще злее сестрицы, да к тому же трехголовая. Отдохнем чуток, хозяин, а завтра на заре будем готовы.

Наутро они собрались, как и перед встречей с Геоноайей, и поехали дальше. И вдруг раздались рев и свист, каких они прежде не слыхивали!

— Будь готов, хозяин: вот идет на нас згрипцоройка[161] — Скорпия.

Скорпия мчалась словно вихрь, разинув челюсти от земли до небес и изливая пламя. Взвился конь над нею, как стрела, и завис в некотором отдалении, а Фэт-Фрумос натянул тетиву — и пала голова с плеч. Как собрался он отстрелить ей и вторую голову, Скорпия со слезами стала молить о пощаде, дескать, не причинит она ему вреда, и в подтверждение этого дала расписку собственной кровью. Скорпия устроила ради Фэт-Фрумоса пир еще пышнее, чем Геоноайя, а он отдал ей голову, что сразил стрелою, и она немедленно приросла к шее. Через три дня отправился добрый молодец снова в путь.

Покинув земли Скорпии, ехал он, ехал, все дальше и дальше, пока не очутился посреди поля, сплошь покрытого цветами, где безоглядно царила весна; каждый цветок был дивной красоты и источал сладкий, пьянящий аромат. Все они еле-еле колыхались от легкого ветерка. На поле этом путники устроили привал, и конь сказал Фэт-Фрумосу:

— Вот мы добрались сюда, хозяин, но впереди еще одно испытание. Ждет нас опасность великая, и если с Божией помощью мы с нею справимся, тогда по праву будем витязи. Там, за горизонтом, — дворец, где юность вечна и смерти нет. Эта обитель окружена густым и высоким лесом, в котором обитают самые дикие твари на свете; днем и ночью стерегут они тропы, не смыкая очей, и их так много, что биться с ними нет никакой возможности. Пройти через лес нам не по силам, но остается одно: если сумеем, перелетим поверху.

Отдохнув дня два, они опять приготовились в путь-дорогу; и конь, переведя дух, сказал:

— Хозяин, затяни подпругу как можно туже, а как сядешь в седло, держись крепче за мою гриву, а ноги в стременах прижми к моим бокам, чтобы не мешать мне в полете.

Вскочил он, словно проверяя, все ли в порядке, и тотчас же оказался у самого леса.

— Хозяин, — продолжил конь, — сейчас как раз тот час, когда лесных тварей кормят и все они собрались во дворе. Нам пора.

— Пора, — согласился Фэт-Фрумос, — и да смилуется над нами Господь.

Взмыли они над лесом и увидели дворец, сиявший так, что на солнце еще можно было взглянуть, а на него — ни за что. Перелетели они через чащу, и, когда собрались опуститься к дворцовой лестнице, конь самым краешком копыта задел верхушку одного дерева, и тотчас же весь лес пришел в движение: звери выли и рычали так, что волосы встали дыбом. Фэт-Фрумос и конь поспешили прочь оттуда, и, если бы в это самое время хозяйка дворца не кормила своих крошек (так она называла лесных обитателей), ждала бы обоих неминуемая гибель.

Очень обрадовалась хозяйка их появлению, ибо до той поры не видала ни одной живой души. Остановила она зверей диких, укротила и послала обратно в лес. Была эта хозяйка зыной — высокой, стройной, а уж какой красивой, вы себе не представляете! Как увидел ее Фэт-Фрумос, так и остолбенел. А она, взглянув на него милостиво, сказала:

^{Фэт-Фрумос в битве со смеулом (змеем).}

^{Apcar Baltazar / Wikimedia Commons}

— Добро пожаловать, Фэт-Фрумос! Что ты здесь ищешь?

— Я, — проговорил он, — ищу то место, где юность вечна, а смерти нет.

— Если ищешь то, что сказал, — ты нашел.

Тогда он спешился и вошел во дворец. Там увидел еще двух женщин, таких же молодых; это были старшие сестры. Он стал благодарить зыну за то, что она спасла его от опасности, а хозяйки с радостью приготовили ужин и подали его на золотой посуде. Коня отпустили пастись где вздумается; позже его познакомили со всеми лесными тварями, чтобы бродил по лесу спокойно, ничего не боясь.

Три женщины стали упрашивать доброго молодца, чтобы он остался жить с ними; дескать, надоело одиночество; а он и рад стараться — согласился с благодарностью, ибо этого и хотел.

Мало-помалу он к новой жизни привык, поведал свою историю и приключения, какие пережил, стремясь сюда, и вскоре взял в жены младшую из сестер. После этого хозяйки разрешили ему ходить где захочется, за исключением одной долины, которую показали и велели туда не соваться, ибо добра не жди; долина та звалась Долиной Плача.

Добрый молодец прожил там очень долго, сам того не замечая, ибо оставался таким же юным, как в тот день, когда пришел. Ходил он по лесу, ничего не боясь, наслаждался золотыми палатами, жил в мире и спокойствии со своей супругой и свояченицами, радовался красоте цветов и сладости чистого воздуха, словом, был совершенно счастлив. Частенько выходил на охоту, и вот как-то раз погнался за зайцем: выстрелил из лука раз, выстрелил два — и промахнулся; рассердившись, побежал следом и пустил третью стрелу. Наконец-то попал, но в суете погони несчастный не заметил, что попал в Долину Плача.

Прихватив добычу, вернулся он домой, и… кто бы мог подумать? Накатила на него страшная тоска по отцу и матери. Он хозяйкам ничегошеньки не сказал, но они по лицу печальному и общему непокою сами все поняли.

— Ты, несчастный, побывал в Долине Плача! — в ужасе воскликнули они.

— Побывал, милые мои, пусть и не по собственной воле совершил я этакую глупость; и вот теперь изнываю от желания повидаться с родителями, но не смею вас покинуть. Я здесь столько дней прожил и не ведал печали. Я отправлюсь домой, чтобы разок повидать отца и мать, но потом вернусь и уже никогда не покину это место.

— Не покидай нас, любимый; твоих родителей уже сотни лет как нет в живых, и мы страшимся, что ты уйдешь, а назад не вернешься; останься с нами, ибо что-то подсказывает — мы тебя больше не увидим.

Но ни мольбы трех женщин, ни уговоры коня не могли унять тоску по отчему дому, что так и грызла его изнутри. В конце концов конь промолвил:

^{Проект витражей «Легенда о Фэт-Фрумосе». Апкар Балтазар, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Apcar Baltazar / Wikimedia Commons}

— Ежели ты не хочешь меня слушать, хозяин, знай: будешь сам виноват во всем, что с тобой приключится. Я поставлю тебе одно условие, коли примешь его — отвезу тебя обратно.

— Приму! — ответил добрый молодец радостно. — Говори!

— Как доберемся до дворца твоего батюшки, там ты спешишься, и если хоть на час задержишься, я вернусь назад один.

— Да будет так, — решил царевич.

Завершив все приготовления к отъезду, он обнял всех трех хозяек на прощание и пожелал им счастливо оставаться, а потом пустился в путь-дорогу, а зыны остались, вздыхая, со слезами на глазах.

Добравшись до мест, где раньше простирались владения Скорпии, он увидел там города; леса превратились в поля. Он стал расспрашивать встречных-поперечных про Скорпию и ее палаты, но они отвечали, что их деды слыхали от прадедов байки о такой вот ерунде.

— Да разве это возможно? — говорил им Фэт-Фрумос. — Я же позавчера здесь проезжал!

И рассказывал, что с ним приключилось. Все над ним смеялись, как над тем, кто бредит или грезит наяву, а он сердился и продолжал путь, не замечая, как волосы и борода становятся все белее.

Добравшись до земель Геоноайи, он задавал те же самые вопросы и слышал те же самые ответы, что и в краю Скорпии. Он никак не мог взять в толк, почему за считаные дни все так переменилось. И продолжил путь в замешательстве, с белой бородой до пояса, чувствуя слабость в ногах, пока не добрался до царства-государства своего батюшки. Там были сплошь другие люди и другие города, а если что-то прежнее и сохранилось, изменилось так, что он не узнавал. В конце концов попал он во дворец, где родился. Когда спешился, конь поцеловал ему руку и молвил:

— Будь здоров, а я возвращаюсь, откуда пришел. Если желаешь ехать со мной, скорее в седло, и в путь!

— Ступай, а я надеюсь, что скоро и сам туда вернусь.

Конь умчался, словно стрела.

Увидев вместо дворца руины, поросшие сорными травами, царевич тяжело вздохнул и попытался со слезами на глазах вспомнить, какими светлыми были прежде палаты, в которых он провел детство; обошел он развалины два-три раза, не пропуская ни одной комнаты, ни одного уголка, которые напоминали о минувшем; зашел и в конюшню, где нашел коня, и в погреб, вход в который был наполовину завален упавшими камнями.

Так он искал, сам не зная что, с белой бородой до колен, поднимая веки руками и еле дыша, пока не наткнулся на ветхий сундук. Приоткрыл его, но внутри было пусто; заглянул в ящичек под крышкой — и слабый голос проговорил:

— Добро пожаловать… опоздай ты еще чуть-чуть — и пришел бы мне конец.

И Смерть, которая иссохла так, что выглядела сущим крючком в ящичке, дала ему пощечину; он упал замертво и тотчас же обратился в прах.

Тут в расписное седло я вскочу И в даль бескрайнюю вихрем умчу! Чудесные близнецы

Мэр и Пэр (из собрания И. Поп-Ретеганула)[162]

Давным-давно это было…

Жили-были царь с царицей, и хоть лет им уже исполнилось немало, не было у них детей; никто не дарил им радость, не помогал выносить невзгоды, забывать о жизненных неурядицах — ведь во времена былые, как и сейчас, вокруг было полным-полно страдания; не было у них деток, чтобы баловать и наряжать, как подобает царскому сыну или дочери, и целовать, как целуют родители своего единственного ребенка.

^{Валашский крестьянин. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{The Pitoresque World — Scenes in many lands. London, 1872 / Wikimedia Commons}

И они могли бы с этим в конце концов смириться, но одна мысль причиняла обоим самую сильную боль: они понимали, что некому унаследовать трон и сокровища, коих царь скопил немало, и они с царицею, что называется, купались в роскоши.

Но к чему все это, если не было у них ни сына, ни дочери?

И даже с этим они бы свыклись понемногу, а вот еще сильнее беспокоила мысль о том, что род их прервется.

Ох, Господи! Горе это, великое горе. Как вспоминали бедные о своем несчастье, плакали, точно дети малые. А как тут не плакать? Как не страдать и не мучиться, как не тосковать тому, кто знает, что некому его будет отпеть, некому оплакать с истинной скорбью после смерти, некому помянуть со всем почтением в должный срок?

И не только их это терзало: все жители царства горевали, видя, что род властителей вот-вот прервется; а ведь они, царь с царицею, славные были люди, чистое золото. Не было во всей стране человека, которому они не сделали бы какое-нибудь добро, не было бедняка, которому не помогли, больного, которому царица не послала бы что-то, узнав о его недуге.

Право слово, таких царей днем с огнем не сыщешь, и потому горевали жители, сокрушались, что хороших людей становится все меньше.

Боялись они, что на смену властителю придет какая-нибудь недобрая душа и жизнь в царстве станет горькой в той же степени, в какой была сладка до сих пор.

Утратив надежду зачать дитя, ибо возраст у них был уже преклонный, царь с царицею обратились к Господу и препоручили себя ему, свято веря, что Господь все замыслил во благо людей и не им судить, верно он решает или нет, ибо он в некотором смысле всех нас любит, а мы-то сами не знаем, что для нас будет лучше, — только Господь знает, и это определяет все его поступки.

Как-то раз царь с царицею возвращались из церкви по мосту, и царица увидела в воде очень красивую рыбу.

— Смотри-ка, — сказала она мужу, — хорошо бы ее приготовить на обед, а то давно я вкусной рыбы не ела.

Посмотрел царь и тоже увидел эту рыбу под мостом. Как прибыли они в свои палаты, он велел рыбакам поймать несколько рыб, похожих на ту, которую они с женой видели.

Все рыбаки, какие были в городе и поблизости, отправились к реке, чтобы поскорее выполнить царский наказ. Долго они эту рыбу искали, но все напрасно: лишь один в точности знал, кого следует ловить, и одной-единственной рыбы хватило, чтобы порадовать царицу.

Кухарка-цыганка тотчас же принялась за дело, стремясь приготовить из этой рыбы самое лучшее блюдо, и пустила в ход все ухищрения, на какие только была способна, чтобы порадовать властительницу.

Как поджарилась рыба, кухарка попробовала ее на соль, и оказалось, что хоть солила она достаточно, мясо было все равно что вовсе не соленое; она соли добавила и опять попробовала — да что ж такое, опять несоленое! Пришлось в третий раз досолить и снова попробовать, лишь тогда цыганка решила, что блюдо готово.

Она отнесла рыбу царице, которая с нетерпением ждала, когда же та поджарится.

Царица съела рыбу, а кости бросила собаке. И надо же было такому случиться, что через некоторое время и царица, и кухарка забеременели; а собака вскоре должна была ощениться.

Через девять месяцев после того, как поела рыбы, царица родила красивого мальчика, которому дали имя Мэр. Только представьте себе, как радовались царь, царица и весь народ.

Старикам теперь было кем радоваться, кого целовать, они знали, кто взойдет на престол следом за царем и унаследует богатства, а народ уже не боялся, что славный род прервется.

Все понимали, что это чудо могло случиться лишь по воле Господа, и не переставали его восхвалять за то, что прислушался к молитвам.

В тот же день, ближе к вечеру, родила и кухарка, тоже мальчика, которого назвали Пэр. А собака-то давно произвела на свет шестерых щенков, один красивее другого, и они уже успели подрасти.

Мэр рос, не зная горя, то у матушки на руках, то у батюшки; но и Пэр, кухаркин сын, от него не отставал, и, хотя Мэра одевали и кормили лучше, чем Пэра, которому пришлось, когда он чуть подрос, помогать матери на кухне, они все-таки были так похожи, словно близнецы, родившиеся в один день. Царице это не нравилось, и она много думала над тем, как бы сделать так, чтобы ее дитя отличалось от кухаркиного; но что придумала, то отложила до лучших времен.

Как исполнилось мальчикам восемь лет, стали их брать на охоту, и разделили они шестерых молодых псов; Мэр своих назвал Флориан, Чабан и Душистый Майоран, а Пэр — Воришка, Крышка и Еловая Шишка. И вот стали они то и дело отправляться в лес с луками, а добычу приносить домой.

Как-то раз во время такой охоты решили Мэр и Пэр сделаться назваными братьями и поклялись друг другу в вечной дружбе.

После такого решил Мэр, что больше не будет носить дорогие одежды, а только такие, какие есть и у Пэра, и родители, готовые на все ради любимого сына, который уже был не ребенком, а добрым молодцем, подарили и кухаркиному отпрыску такой же красивый наряд, какой был у царевича.

Теперь их и впрямь было невозможно отличить друг от друга. Не было в их облике ни одной несовпадающей детали. До сего момента, пока хоть по одежде можно было понять, кто есть кто, царица еще могла это стерпеть, но вот ее терпение иссякло. Она уже много раз, желая порадовать сына поцелуем, целовала сына кухарки, и еще чаще угощала чем-нибудь вкусным не царевича, а того, другого. Она опять задумалась над тем, что надо бы обязательно пометить Мэра, чтобы больше не путаться.

И вот как-то раз юноши приехали с охоты, а царица узнала сына, потому что он ей крикнул: «Мама!» Она подозвала его к себе и клеймом, в огне раскаленным, обожгла его правую руку.

Мэр взревел, точно лев, когда почувствовал клеймо, и сказал:

— Мама, ты погубила мою удачу! Теперь я один в целом мире, неудачник, и не знать мне покоя, пока я вновь не обрету удачу, ибо без нее мне жизнь не мила. Храни вас Господь, а мне пора в путь!

Царь с царицею, услышав от сына такие речи, от горя обмерли, взмолились, чтобы он не уходил, и Пэр его о том же просил, и весь народ, но впустую. Он одно повторял:

— Ухожу я, чтобы поскорее прожить жизнь неудачную и с Божией помощью вернуть себе ту, в которой есть место удаче.

Когда отправился он в путь-дорогу, названый брат Пэр два дня его сопровождал и просил, чтобы хоть ему Мэр раскрыл тайну своего ухода, ибо опасался, что царевич пожалел о своем решении побрататься с сыном кухарки.

— Слушай меня, брат, — ответил Мэр. — Матушка погубила мою удачу, а о чем я им не сказал, так это о том, что должен умереть; а вот ты, как увидишь на этом платке, который я тебе даю, три пятнышка крови, знай — я мертв. И тогда найди меня, и, если сумеешь, я верну свою удачу, но не ранее.

И он дал брату платок.

— Тогда, брат Мэр, я тебя не брошу и отправлюсь с тобой и, если случится какая-нибудь беда, тотчас же спасу.

— Молю тебя, брат, позволь мне продолжить путь одному и отправляйся на поиски, когда настанет час.

Обнялись они на прощание и расстались.

Мэр с тремя своими псами отправился через лес и вдали увидал огонек. Как приблизился, оказалось, это пастухи при овечьей отаре.

— Вечер добрый! — поздоровался Мэр.

— И тебе того же, чужестранец, — ответили пастухи, — садись-ка на этот бочонок, а то видно по тебе, что ты очень устал.

— Да не так уж сильно я устал, только утром в путь и отправился. Но сделайте милость, дайте немного воды, а то меня жажда замучила.

— Воды у нас нету, — ответили пастухи, — мы тебе дадим сыворотку, которую сами пьем.

Царевич впервые в жизни попробовал сыворотку, и она ему пришлась по нраву, но он не мог не спросить, почему же у пастухов нет воды.

— Ай, брат… — ответили пастухи. — Тут неподалеку поселился змей, который выпивает всю воду из нашего ручья, и овец становится все меньше — и он их жрет, и от жажды мрут. Мы хотели покинуть эти места, но он не позволит, он не успокоится, пока всех нас не съест. Похоже, что дни наши сочтены, да не только наши, и твои тоже, ведь он и тебя, как нас, отсюда не выпустит.

— Если псы мои его не одолеют, я буду с ним биться сам.

— И ты дерзнешь вызвать его на бой?

— С той поры, как исполнилось мне восемь лет, я со своими псами целыми днями охотился, еще детьми мы с братом медведей убивали, а теперь-то я уже добрый молодец, и как же мне не сразиться со змеем? Я верю в своих псов не меньше, чем в самого себя.

Не успел он договорить, как раздался в лесной чаще такой шум и треск, что овцы вместе с пастушьими собаками от испуга сбились в одну кучу.

— Вот и змей, — сказали пастухи, — опять у нас нескольких овец заберет.

Тогда добрый молодец позвал своих псов и ринулся к змею. Как приблизился к чудищу, что огнем из пасти дышало, молвил ему:

— Хватит свирепствовать, пламя из твоей пасти мне не вредит и даже не греет, потому что я тебя не боюсь.

— Ты кто такой, что осмелился встать на моем пути? — прорычал змей. — Уж не Мэр ли ты или Пэр со своими псами?

— Это я и есть, — ответил добрый молодец, — а ты почему донимаешь честных людей день за днем, житья им не даешь?

— Потому что сам хочу жить не тужить, особенно сегодня, когда сожру тебя и твоих псов без остатка, — сказал змей.

— Да что ты? — ответил Мэр и позвал своих псов. — Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте его и держите крепко.

Псы только этого и ждали: сразу же прыгнули на чудище и вцепились в шею. А Мэр взял и отсек ему голову.

Тело он отдал псам, а башку сжег, кости смолол в пыль и пыль эту рассеял по ветру.

Радость пастухов была безгранична, ибо теперь им некого было бояться и оставалось лишь пасти своих овец в тишине и спокойствии. Они горячо благодарили Мэра и просили, чтобы он принял в дар половину отары.

Мэр отказывался, но пастухи не желали слушать, и избавиться от них ему удалось, лишь пообещав, что он заберет эту половину на обратном пути.

Затем он с ними попрощался и отправился своей дорогой.

И вновь он некоторое время шел, пока поздним вечером не пришел в какое-то село; постучался к одной старушке и попросился переночевать. Она его приняла с радостью, ибо была богобоязненной женщиной и к чужакам относилась с добротой, как подобает румынке.

Когда стемнело, Мэр вытащил из дорожного мешка пойманную днем дичь и спросил старушку, не позволит ли она ему это мясо приготовить.

Она взяла и приготовила сама. Мэр, когда подумал, что мясо уже прожарилось, спросил хозяйку:

— Матушка! А где бы я мог у вас в селе купить немного хлеба? Не знаю, какие здесь порядки; может, ты бы сама и купила? Деньги-то вот они.

— Ох, милый мой! Я бы с радостью сама дала тебе хлеб, чтобы ты не тратил свои монеты, а то ведь путнику их вечно не хватает, но покупать нечего… Так уж вышло, что мы здесь давным-давно хлеб не едим. Поселился в лесу по соседству дикий бык, который губит наш урожай, а что он не успевает вытоптать, то мы сами оставляем на поле, потому что боимся его. По этой причине вот уже несколько лет и не сажаем ничего, живем впроголодь; и уйти бы отсюда, но жаль село оставлять, мы же в нем родились. Много бед приключилось с теми, кто его просто увидел, не спаслись они от рогов и копыт дикой твари. Придется тебе есть мясо без хлеба, как и мы едим пойманную дичь.

— Да как же вы живете без хлеба? — растерялся Мэр.

— Тяжко… — ответила старушка. — Не приведи Господь кому-то пережить то, что переживаем мы.

^{Дом на окраине деревни. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Brașov Art Museum. Braşov, România}

— Тогда, матушка, будь добра и расскажи мне про этого быка все, что знаешь. Где он обитает? Когда приходит? Как вы узнаете, что он скоро придет? Большой он? И прочее, чтобы я смог лучше понять, с кем имею дело.

— Не трогай лихо, — сказала старушка. — Не дай бог тебе с ним повстречаться, обходи его десятой дорогой. Но, раз уж хочется тебе знать, слушай. Это большой бык с серой шкурой… — Тут она прервалась, чтобы перекреститься. — Убереги нас, Господи. — Так говорят, что шкура у него серая, рога в половину сажени, глаз во лбу и зубы как у кабанов лесных. Это если верить тем, кто видел его с близкого расстояния. Обитает он в лесу по соседству с селом и на поле, особенно сейчас, когда там трава зеленая — его чаще на поле встречают, чем в лесу. О том, что он приближается, мы узнаем по мерзкому реву, которым он нас оповещает, чтобы не покидали пределы села, — а кто не послушается, тому конец придет.

— Где я могу его повстречать? — спросил Мэр.

— Ох, убереги тебя боже от этой встречи! Да за какие грехи с тобой могло бы приключиться подобное?

— Хочу его убить.

— Тебе жить надоело?

— Да я его прикончить хочу!

— Милый мой, не смей и думать, ибо с ним никто не может сразиться. Мы пробовали, вышли на него большой толпой, чуть ли не всем селом, с вилами, топорами и косами, но меньше половины вернулось, а прочих он всех убил.

— И все-таки я верю в своих псов.

Поужинал Мэр, потом старушка постелила ему, и он лег почивать, ибо весьма утомился в дороге.

Утром он встал, Господу помолился дольше обычного, оделся и как следует накормил псов, а потом собрался в дорогу.

Старушка тоже помолилась, чтобы Бог помог доброму молодцу.

Идя через поле, Мэр ничего не увидел и вернулся в лес, где раздался громкий рев. Он тотчас же кликнул своих псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Держитесь все подле меня.

Не прошло много времени, и вот нагрянул бык с глазом во лбу. Он бежал прямиком на Мэра. Тот выхватил лук, натянул тетиву и всадил стрелу быку в единственное око. Ослепшее чудище взревело от жуткой боли и, вонзив рога в землю, взрыло ее, точно лопатой.

Тогда Мэр опять кликнул псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Ату его, а я бегу следом за вами!

И набросились на быка псы, и вспороли ему брюхо, а когда прибежал Мэр, оказалось, что можно лишь позволить им довершить начатое, ибо они вырвали чудищу язык.

Добрый молодец разрешил псам насытиться и вернулся с ними в село.

А там его уже ждал народ — кому старушка рассказала, кто и сам услышал грозный рев быка и вышел посмотреть, что происходит.

— Он сбежал? — спрашивали сельчане.

— Нет, — отвечал снова и снова Мэр. — И уже не сбежит, потому что я его убил. Поглядите на моих псов, их пасти до сих пор в его крови.

И все отправились посмотреть на мертвого быка, причинившего столько вреда. Люди все шли и шли, ибо весть о том, что чужестранец прикончил чудище, разлетелась повсюду, как ветер.

Убедившись, что бык и впрямь испустил дух, сельчане всей толпой собрались вокруг Мэра, упали на колени и пожелали его отблагодарить. Но молвил добрый молодец:

— Поднимитесь с колен, братья, ибо лишь Господа надлежит благодарить, стоя на коленях.

Толпа плакала от радости и от всего сердца его восхваляла.

А он сказал:

— Возьмите его голову и сожгите, а тело надобно закопать в землю, чтобы от него и памяти не осталось.

Потом приблизился он к быку, отсек голову и отдал сельчанам, а они вернулись домой и все сделали так, как велел Мэр.

И устроили пир горой, и всем угощения хватило. Затем люди спросили Мэра, что же они все-таки ему должны за убийство чудовища.

— Ничего, — ответил Мэр.

— Нет, так дело не пойдет, ты должен что-нибудь от нас получить! — вскричали собравшиеся. — Мы дадим тебе денег, сколько сумеем собрать.

— Братья! — сказал Мэр. — Я сейчас направляюсь не домой, и мне ваши деньги без надобности; а когда буду идти обратно, все сложится иначе. Не могу я у вас ничего взять, совсем ничегошеньки.

Прислушались люди и перестали его уговаривать.

Снова отправился Мэр в путь-дорогу и прошел целое царство, чтобы в конце концов оказаться в незнакомом городе. Он попал туда в полдень, и поскольку было очень жарко, постучался в один дом и попросил немного воды, чтобы утолить жажду.

В доме оказалась лишь старушка, которая в ответ на просьбу о воде сказала:

— Ох, мил человек, я бы с радостью тебя напоила, если бы в доме моем была вода, но ее нету, ни единой капельки. В городе нашем есть лишь один колодец, и в нем поселился балаур с семью головами. Каждые полгода выбирает он себе девушку и требует ее отдать, а если город не повинуется, оставляет нас без воды. И вот он выбрал царскую дочь; а царь, поскольку она его единственное дитя, попытался ее подменить, но балаур распознал обман и теперь не дает нам воду, пока царь не отдаст дочку. Мы уже пять дней не пили, и дальше так нельзя; по слухам, сегодня царь отдаст дитя свое чудищу, ибо нет у него другого выхода. Никому из горожан это не нравится, а что поделать, такая вот беда стряслась…

— А царевна эта, она красивая? — спросил Мэр.

— Не то слово! Будто из солнечных лучей соткана. Лет ей всего-то шестнадцать или семнадцать, и кудри у нее золотые. А сколько в ней доброты, какое у нее сердце, поймет лишь тот, кто хоть разок перемолвился с ней словечком. Горюем мы и скорбим, от мук душевных изнутри рвемся, ибо нет у царя других детей, и это беда великая, что род его прервется, ведь это милостивый род, но куда деваться — такой жребий нам определил Всевышний.

— Неужто никто не пробовал убить балаура?

— Боже ты мой! — ужаснулась старушка. — Кто же осмелится бросить вызов этакому мерзкому чудищу? К нему и приблизиться-то невозможно, он любого смельчака тотчас же в колодец затаскивает. Да и как сражаться с тем, у кого семь голов, и все ядовитые? Говорят, если одну отрубить, вместо нее вырастут три новые.

— Смотри, вот у меня есть немного мяса дичи, которую я поймал в лесу, будь добра, разреши мне мясо поджарить, поесть и немного отдохнуть, а потом я хочу взглянуть на этот колодец и обитающего в нем балаура.

— Я сама, мил человек, поджарю твое мясо, а к колодцу многие пойдут, ибо, как я уже говорила, сегодня царь отдаст дочь.

— Я попробую убить балаура, — сказал Мэр.

— Ох! И думать забудь, ничего у тебя не выйдет — только разозлишь балаура еще сильнее, и он царевну заберет, а воды нам не даст. Не пытайся изменить судьбу, которая этому городу предначертана.

— Что ж, тогда я поем и немного отдохну, а дальше будь что будет; псы мои мне помогут, я же помогу псам.

Старушка поджарила мясо и подала Мэру, который, будучи весьма голодным, поел с большим аппетитом. Оставшееся, жареное и нежареное, отдал псам.

Поев, он прилег отдохнуть, но не сумел сомкнуть глаз, ибо мысли были только о царской дочери. Убедившись, что заснуть не выйдет, Мэр встал, трижды перекрестился, взял своих псов, наточил саблю и отправился к колодцу.

Как прибыл туда, увидел огромную толпу, которая ждала прибытия царской дочери. Затесался и он среди людей. Простоял совсем недолго и увидел, как подъехала повозка, вся затянутая черной тканью, и, когда она остановилась, вышла девушка — красивая, словно ангел небесный. Золотые кудри струились по спине, личико было — сама нежность, очи темно-синие, губки алые, и все, вместе взятое, возносило ее над прочими Божьими созданиями, обитавшими в бренном мире.

^{Крестьянка, лежащая на траве. Николае Григореску, между 1886 и 1895 гг.}

^{Galeria de Artă Contemporană a Muzeului Național de Artă al României}

Выбравшись из повозки, она заплакала, и вместе с нею зарыдали и собравшиеся. Сердце разрывалось при виде бедной девушки в ожидании смерти. Ноги ее уже не держали, она лишилась чувств и рухнула как подкошенная. Мэр, увидев такое, не вытерпел — вышел из толпы, подозвал псов, приблизился к царевне и сказал:

— Вставай, девица! Не страшись — я не дам балауру тебя убить.

Тогда она подняла голову, увидела его и сказала:

— Кто ты? Пришел надо мной насмехаться или рискнуть жизнью ради меня?

— Я всего лишь чужак, который оказался здесь по воле случая и, увидев, что происходит, пожелал тебя спасти…

— Значит, ты хочешь рискнуть жизнью, — сказала царевна. — Оставь меня и уходи, спасайся, пока цел, и запомни, что была такая несчастная, чьи последние мгновения оказались сочтены.

— Без тебя я не уйду, лучше уж умереть! — коротко ответил Мэр.

— Но почему ты рискуешь собственной жизнью?! — спросила царевна.

На этот вопрос Мэр ответить не сумел и в конце концов сказал:

— Не спрашивай; и никто из нас не умрет, ибо мы будем жить долго и счастливо.

Толпа, собравшаяся вокруг, зашептала:

— Кто же он такой, этот чужестранец, который говорит так дерзко, словно не боится балаура, — витязь ли он храбрый, способный спасти царскую дочь и нас от этой напасти, или просто безумец?

Псы тем временем неустанно кружили подле оголовка колодца, рыли землю лапами и скулили, словно зная, что внутри кто-то есть.

Мэр спросил у горожан:

— Какие признаки говорят о том, что балаур вот-вот выберется наружу?

— Струи воды начинают вытекать из колодца, — сказали они.

— Тогда, радость моя, положи голову мне на колени и отдохни чуток, а я посторожу.

Царевна так и сделала и, будучи уставшей после стольких терзаний, тотчас же заснула.

Через некоторое время псы начали выть и лаять.

Мэр разбудил царевну, решив, что сейчас что-то случится, и велел ей отойти подальше.

И действительно, не успела она сделать и нескольких шагов, как из колодца хлынули струи воды.

Он призвал псов к себе и встал с саблей наготове.

Люди, какие были поблизости, убежали.

Едва высунул балаур одну голову из колодца, Мэр ее тотчас же отсек; на той же шее выросли три головы, но псы вцепились каждый в одну из них. Мэр отрезал кончики языков и сунул в карман, но из голов сразу же выползло три аспида, с которыми расправились псы, порвав в клочья.

Когда показалась вторая голова, добрый молодец без промедлений отсек и ее, так же он поступил с третьей, четвертой, пятой и шестой — с каждой из них. Когда из одной головы получалось три, псы кидались каждый на одну из них, Мэр резал кончики языков, из пастей выползало по аспиду, и псы рвали их одного за другим. Когда появилась седьмая голова, он ее также отсек, но из нее появилось не три головы, а девять, и из них выползло девять больших аспидов. С тремя из них расправились псы, но осталось еще шесть, и все они в мгновение ока набросились на Мэра. Он растоптал двух, еще двух схватил обеими руками, но было еще два, и они как бешеные рвались к его лицу.

Что же он сделал? Недолго думая, сразился и с ними, проявив поразительную отвагу, и битва эта шла, пока псы рвали первых трех аспидов; Мэр одерживал верх над тварями и одну за другой скидывал псам, которые их добивали, и в конце концов от грозного балаура не осталось и следа.

Мэр еще немного подождал, убеждаясь, что из колодца больше ничего не появится, и, к его вящей радости, не появилось.

Тогда он набрал ведро воды, напился сам, напоил царевну и позвал горожан, которые в растерянности ломали руки, не понимая, как же такое могло случиться.

Но подошли и они, и утолили жажду.

Царевна взяла лицо Мэра в ладони и молвила:

— Ты спас меня; если бы не ты, меня бы уже не было на белом свете. Ты витязь, каким нет равных.

Он ответил:

— Если бы я тебя не спас, сам бы не выжил, потому что не сумел бы тебя забыть ни за что на свете. Но не забудем, любовь моя, что Господь, отец наш Небесный, помог нам, чтобы мы, одержав победу над врагом, могли быть счастливы — и потому его следует возблагодарить в первую очередь.

Оба опустились на колени, а вслед за ними и весь народ, и обратились к Господу с потаенными молитвами, со слезами на глазах и с благодарностью за помощь.

А потом народ поблагодарил и Мэра за то, что он избавил город от напасти: ведь теперь они могли не тревожиться о том, что каждые полгода придется отдавать балауру очередную девушку.

Мэр нанизал отрезанные языки аспидов, коих было двадцать семь, на нить, поднял над повозкой белый флаг, усадил в нее царевну, сам забрался на место возницы и кликнул псов. Вот так, все вместе, они и отправились в царский дворец.

Добравшись туда, они увидели, что царь с царицей от горя из-за утраты дочери оба сами не свои. Попытались с ними заговорить, но впустую, не с кем было разговаривать: батюшка с матушкой обезумели.

Придворные раньше из-за одного сердились, теперь — из-за другого. То, что царевна была спасена, не могло не пробудить в них радость великую, но все-таки сердились они из-за того, что царь с царицею в такое состояние пришли, что их жизнь оказалась в опасности.

Мэр поскорее созвал со всего города знахарок и спросил у них совета, как бы исцелить царя с царицею. И пришли знахарки, и все испробовали: заговоры читали, колдовали, зелья варили, дымом окуривали, но без толку. В конце концов пришла одна очень старая баба, поглядела на царя, а после на царицу так и этак, прочитала над ними заговор, накормила мышиным сердцем, растертым с чесноком, да только и это не помогло.

Потом она сказала:

— Царь с царицею придут в чувство, если умоются водой, принесенной от каменной зыны.

— А где она, эта каменная зына? — спросил Мэр.

— Очень далекой, милый мой, если кто к ней пойдет, ему придется девять царств одолеть.

— Но та вода точно поможет? — опять спросил Мэр.

— Та вода очень хороша, она и мертвого поднимет. Так мне матушка говорила, и так должно быть, но до сей поры никто туда не добрался, хотя многие пытались — ни один назад не воротился.

— Зына в самом деле каменная? Откуда вода течет? И почему туда так трудно добраться? — не унимался Мэр.

— Точно знаю, что там есть источник и вода бьет ключом из-под ног каменной зыны, но почему так тяжело туда попасть, то мне неведомо; я лишь знаю, что в тех краях властвует одна старая змеоайка, у которой было три сына.

— Я отправлюсь туда и принесу немного воды, чтобы вернуть разум царю и царице, — решил Мэр.

— Никуда ты не пойдешь, любимый мой! — возразила царевна. — Ты же там пропадешь, и я останусь одна-одинешенька, ни родители мои не исцелятся, ни тебя рядом не будет, и что же со мной приключится?

— Не бойся, я вернусь, — пообещал Мэр.

— Пусть идет, — решил младший брат царя, который подумал, что, если чужак сгинет в землях змеоайки, а царь с царицею умрут, он сам останется в царстве единственным властителем.

Приготовился Мэр к дальней дороге, взял коня из конюшни, своих псов, царский палаш и свою саблю да и пустился в путь.

Со слезами на глазах проводила его царевна до края города. Там он поцеловал ей руку и молвил:

— Ступай домой, любовь моя, и жди.

— Я буду тебя ждать, милый, сколько понадобится, — ответила девушка.

Долго Мэр странствовал, много царств прошел, думая об удаче, которую утратил, когда мать пометила его клеймом: до сих пор эта самая удача ему как будто бы сопутствовала, и он боялся, что она вот-вот подведет, — ведь что написано в книге судеб, того не миновать. А когда вспоминал добрый молодец про царевну, обо всех бедах забывал тотчас же, и даже о смерти не думал, только о том, как бы вернуться к ней с хорошими вестями.

И вот как-то вечером прибыл он туда, откуда можно было увидеть каменную зыну. Решил, что лучше отдохнуть до утра, прежде чем набрать воды и отправиться с нею домой. Устроил он привал под деревом и собрался поджарить дичь, пойманную в лесу. Когда все приготовления были завершены, уже совсем стемнело, и стоило Мэру пару раз повернуть мясо над огнем, как с дерева донеслось:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

Мэр посмотрел наверх и увидел в ветвях дерева старуху. Будучи добрым человеком, он сказал:

— Спускайся, бабушка, и погрейся.

А она опять:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

— Спускайся, бабушка, и погрейся, — повторил Мэр.

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю… — в третий раз провыла старуха.

— Да спускайся в конце-то концов, я устал слушать, как ты там ноешь! — раздраженно проговорил Мэр.

— Спустилась бы, да боюсь твоих псов, — заявила старуха.

— Не бойся, пока я рядом, они не причинят тебе вреда.

— Ой, боюсь… будь добр, вот тебе три волоска с моей головы — брось их на собак.

— Ладно.

Она вырвала у себя из головы три волоса, бросила их вниз и проговорила тихонько, чтобы Мэр не услышал:

— Цепями чтоб на псов легли!

А потом спустилась, устроилась у огня и опять заныла:

— Ой-ой, как же я проголодалась…

— Вот костер, готовь себе еду, — сказал Мэр.

Старуха поймала лягушку, насадила ее на прут, сунула в огонь и коснулась жаркого Мэра, приговаривая:

— Кто жарит лягушку, поест дичи, кто жарит дичь — поест лягушку.

— Цыц, неблагодарная старуха! — рассердился Мэр. — Хватит трогать лягушкой мое мясо, а не то велю своим псам тебя сожрать.

— Это я тебя сожру, — сказала старуха, — ведь ты же погубил всех трех моих сыновей.

Мэр подпрыгнул как ужаленный и кликнул своих псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте ее и рвите на части, да поскорее!

Но псы не шелохнулись, ибо волоски с головы старухи их опутали с головы до пят и сделались тяжелыми, словно цепи.

Взялся Мэр за саблю, но сил ее вытащить у него уже не было, и поскольку других сил тоже не осталось, старуха его сожрала, а сердце спрятала в трухлявом пне.

Пэр, оставшийся дома, целыми днями смотрел на оставленный братом платок. И вот как-то раз, увидев на нем три пятнышка крови, сказал:

— Ох, бедный мой брат Мэр! Он умер. Отправлюсь-ка я его искать.

^{Пастушок. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Brașov Art Museum. Braşov, România}

Попрощался он с матушкой, с царем и царицей, которые после того, как Мэр ушел, относились к нему как к сыну.

Позвал своих псов и ушел.

Шел он долго-долго, пока не попал к пастухам.

— Как хорошо, что ты вернулся, — сказали пастухи, завидев его издалека. — Мы давно тебя ждем, чтобы отдать обещанное за спасение нас от беды.

— Какой беды? — спросил Пэр.

— Ты же змея убил!

— Ох, братцы! — ответил Пэр. — Это не я его убил, а мой брат, который этим же путем проходил. И вот он умер, а я иду его искать и надеюсь, что получится.

— Горе-то какое, что он умер… — расстроились пастухи. — Он был славным человеком. Пусть Господь тебя направит верной дорогой, а когда пойдешь назад, зайди и к нам.

Пэр продолжил путь и шел долго, пока не попал в село, где его брат Мэр убил дикого быка.

Там, будучи уставшим, он постучался вечером к той же старухе и попросился на ночлег.

— Как же я тебя могу не впустить, — сказала старуха, — ты же ради нас совершил подвиг, убив того чудовищного быка!

— Это был не я, — сказал Пэр, — это был мой брат, который умер, а я иду его искать и надеюсь, что получится.

— Где же он умер?

— Сам не знаю, потому и отправился на поиски.

— Горе-то какое… добрая у него была душа. Да поможет тебе Господь в твоем деле!

Пэр переночевал в доме старухи, а утром попрощался и отправился дальше.

И опять ему пришлось пройти немало, прежде чем добрался он до города с колодцем. Там повстречал старуху, у которой ночевал его брат Мэр, и попросился на ночлег.

— Я-то тебя с радостью впущу, но был ли ты во дворце?

— Каком дворце?

— Дворце нашего царя, чью дочь ты спас от смерти и освободил колодец, убив балаура.

— Что еще за балаур?

— Ты что же, забыл, как убивал балаура, и забыл про царевну, которую спас от смерти и которая теперь ждет в тоске твоего возвращения от каменной зыны. Или ошиблась я — и ты совсем не тот человек?

— Тот человек, матушка, был моим братом, и вот он умер, а я иду искать его тело. Один Господь ведает, сумею ли найти.

— Где он умер?

— Сам не ведаю, потому и отправился на поиски.

— Ох! Как же ты похож на брата, упокой Господь его славную душу, где бы он ни лежал. А ведь хотел взять в жены царскую дочь… ты не пойдешь во дворец?

— Нет, матушка, не пойду. Лучше ты мне расскажи, как был убит балаур и как мой брат познакомился с царевной.

И старуха рассказала ему все, рассказала и про каменную зыну, к которой отправился Мэр.

— Что это за зына такая?

— Я не знаю, но, если захочешь узнать, смотри, чтобы не случилось с тобой то же самое, что и с братом.

Пэр провел ночь в доме старухи, а утром ушел. Она проводила его до калитки, сказав: «Да поможет тебе Господь на пути, который ты избрал».

Пэр прошел через город, не поднимая глаз, чтобы его больше никто не узнал.

На самом краю города увидел он домик — такой ветхий, что вот-вот развалится, и сказал себе:

— Гляжу я, тут живет кто-то, чье жилище вот-вот развалится, а поправить его он не может. Пойду-ка я и подопру хибару самую малость, ведь много времени на это не уйдет.

И он, приблизившись к домику, приподнял съехавшую набекрень крышу и подпер ее шестом.

Пэр уже собрался уходить, как на крыльцо вышла старая-престарая женщина и окликнула его. А была это сама Сфынта-Думиника.

— Иди-ка сюда, добрый молодец, иди.

Он подчинился, вошел в дом. Она усадила его на стул и спросила:

— Куда ты держишь путь?

— У меня был брат, — ответил юноша, — и звали его Мэр, а меня зовут Пэр. Брат мой отправился странствовать по миру и, как я слышал, пошел к каменной зыне, чтобы набрать воды и омыть царя с царицей, которые иначе никак не выздоровеют. Похоже, что там он и сгинул, ибо на платке, который у меня остался, появились три капельки крови. Я иду искать брата.

— Ох, милый! Ты бы и сам там сгинул, если бы не завернул по пути к моему домику. Сердце у тебя хорошее, ибо ты поправил покосившуюся крышу, да и брат твой был хороший человек, но так глубоко погрузился в раздумья, что не смотрел по сторонам, и как все, кто этой дорогой прошел, но меня не заметил, назад не вернулся. Я назвала тебя хорошим, а за добрые поступки надо вознаграждать, и ждет тебя прекрасное будущее. Но послушай, что я расскажу. Жил-был когда-то один царь, у которого была единственная дочь. Царство его было большим и могучим, таким, что могло померяться силой со всеми прочими царствами. Царю с царицей было мало, что Господь даровал им дочь, они хотели сына, который мог бы унаследовать земли и богатства; потому-то они на Бога роптали. А ведь известно, что Господь всегда наказывает тех, которые, пусть и знают, что всякое Господне деяние совершается во благо, все равно ропщут и не могут унять свое недовольство. Девочка еще в колыбели играла, а женихи уже просили ее руки у царя, но ни один ему не понравился — он хотел выдать дочь за императора. Прослышала об этом старая змеоайка, у которой было три сына — змей, бык и балаур; всех убил твой брат Мэр. Змеоайка возжелала царевну выдать за старшего и самого могучего сына, того самого, что в облике балаура терзал наш город, но царь, ясное дело, воспротивился. Однако он не попросил Господа о помощи, не обратился к кому-то за мудрым советом, а решил, что сумеет во всем своими силами разобраться. И отправился с войском против змеоайки, чтобы наказать ее за дерзость, с которой она предложила породниться. Что именно сделала змеоайка, какие чары пустила в ход, это уже неважно — хватит и того, что убила она и царя, и царицу, и все войско, а царевну превратила в камень, когда та пошла за водой. Царевна была настоящая красавица, потому ее и зовут каменной зыной.

И судьбе было угодно решить так, что до той поры, покуда жив род той змеоайки, царевна останется каменной статуей. Ныне три сына старухи убиты, осталась лишь она сама — она-то и отняла жизнь твоего брата. Если тебе хватит духа, ты ее убьешь и, следуя ее же предсмертным наущениям, оживишь брата, а заодно воскресишь и царевну, возьмешь ее в жены и станешь властвовать в том краю. Повезло каменной деве, что змей в облике балаура не сумел заполучить местную царевну, иначе род его ни за что бы не иссяк. Это я была в царском дворце и сказала, что потребуется вода из источника у ног каменной зыны, хотя она от любой другой ничем не отличается. Я-то думала, что брат твой, человек добросердечный и богобоязненный, зайдет ко мне и, следуя моим советам, разрушит чары, освободит бедную девушку, прикончит змеоайку, но вышло так, что он всего этого не сделал, а за свое недомыслие пострадал. Змеоайка вырвала из своей головы три волоса и велела ему бросить эти волосы на псов — он так и поступил, и псы оказались скованы, будто цепями; у него самого она отняла силу, и вот так он сгинул. Ты же теперь предупрежден. Но будь осторожен и о Боге не забывай, ибо когда ничто другое уже помочь не может, Он поможет всегда. Я же дам тебе вот эти капельки, если их выпить — никакие чары не страшны. Теперь ступай, ибо сегодня мой день, и пора мне в церковь.

Пэр возблагодарил Господа за наставления и вспомнил, что сказал Мэр матушке, когда она пометила его каленым железом: так вот какую удачу она погубила; ведь он, не совершив единственного доброго дела, навлек на себя множество бед, а следом за ними смерть.

И вот добрался Пэр туда, откуда было видно каменную зыну, и всколыхнулась в нем страсть великая. Захотелось ему как можно ближе подойти, чтобы посмотреть на свою суженую.

Но поскольку уже стемнело, он решил до утра отдохнуть под сенью дерева, а там уж сразиться со змеоайкой, если так сложится.

Он устроился в точности под тем же деревом, что и Мэр, развел огонь и собрался зажарить дичь, пойманную в лесу. Когда он вертел мясо над огнем, с дерева донеслось:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

Пэр посмотрел наверх и увидел в ветвях старуху. Уже зная, с кем имеет дело, он сказал:

— Спускайся, бабушка, и погрейся.

Баба опять:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

— Да спустись ты наконец, надоело слушать твое нытье, — сказал Пэр, притворяясь сердитым.

— Спустилась бы, да боюсь твоих псов, — ответила старуха.

— Не бойся, — сказал Пэр, — пока я рядом, они не причинят тебе вреда.

— Ой, боюсь… — продолжала ныть баба, — будь добр, вот тебе три волоска с моей головы — брось их на собак.

— Ладно.

Она вырвала у себя из головы три волоса, бросила вниз и проговорила тихонько, чтобы он не услышал:

— Цепями чтоб на псов легли!

А Пэр взял волоски и сунул в пламя. Старуха, однако, почуяла вонь и сказала:

— Ты бросил волоски в огонь, ты меня обманул — ты, добрый молодец, боишься бедной старухи, которая заблудилась в лесу и спряталась здесь от диких зверей.

— Ничего я не боюсь. Эй, Воришка, это же ты сунул хвост в костер и подпалил его? Песий хвост сгорел, а не твои волосы.

Она поверила, спустилась, села у огня и сказала:

— Ой-ой, как же я проголодалась…

— Вот костер, готовь себе еду, — сказал Пэр.

Старуха поймала лягушку, насадила ее на прут, сунула в огонь и коснулась жаркого Пэра, приговаривая:

— Я поем дичи, а ты — лягушатины.

— Цыц, неблагодарная старуха! Хватит трогать лягушкой мое мясо, а не то дам я тебе леща.

А она опять коснулась лягушкой его дичи, приговаривая:

— Я поем дичи, а ты — лягушатины.

— Цыц, неблагодарная старуха! — сказал Пэр. — Не вздумай трогать лягушкой мое мясо, а не то велю своим псам тебя сожрать.

— Это я тебя сожру, как сожрала твоего брата.

Пэр подпрыгнул как ужаленный и кликнул своих псов:

— Эй, Воришка! Эй, Крышка! Эй, Еловая Шишка! Хватайте ее и держите крепко!

Псы немедленно прыгнули на змеоайку, один вцепился ей в шею, другой — в руки, а третий — в ноги.

И сказал тогда Пэр:

— Будь проклята утроба, что тебя извергла! Вот я тебя сейчас проучу! Куда ты подевала моего брата?

— Пощади меня, я все скажу, — взмолилась старуха. — Он справа, где дерево — видишь, где псы?

— А ну-ка быстрее показывай.

— Ступай к тому пню, вытащи из него сердце, потом с сердцем иди направо и найдешь озеро зын, положи сердце на берегу и из земли вылепи вокруг него форму человеческого тела, омой ее водой из озера зын, и твой брат воскреснет.

Пэр сделал все в точности так, как рассказала змеоайка, и воскресил своего брата.

— Как же долго я спал, — сказал Мэр.

— Ты бы уснул навсегда, если бы я не пришел. — И Пэр рассказал брату, где побывал, что с ним приключилось и как он узнал обо всем.

И тогда промолвил Мэр:

— Как же славно иметь такого верного брата, как ты! Спасибо, что спас от беды, которую навлекла на меня матушка.

Беседуя, дошли они до змеоайки, которая все еще пребывала в когтях и клыках псов Пэра.

Мэр спросил ее:

— А мои-то псы где?!

— Вот там, — показала змеоайка, — на свободе бегают.

— Ну-ка, собачки мои, хватайте ее! Эй, Флориан, Чабан и Душистый Майоран!

Пэр спросил:

— Говори, как оживить каменную зыну?

— Разыщи под ней железный гвоздь, — сказала змеоайка. — Вытащи его, и она воскреснет.

— Потерпи, братец Мэр, — проговорил Пэр, отойдя немного поодаль, — не трогай ее пока что, а то вдруг она не все сказала. Когда вернусь, пусть она будет еще на этом свете.

— Ладно, брат.

Дошел Пэр до каменной зыны, выпил воды из источника и вытащил гвоздь.

Камень начал медленно превращаться в плоть и кровь, пока перед ним не появилась девушка, красивее которой не было в целом мире.

— Как же долго я спала, — сказала она.

— Ты бы проспала целую вечность, если бы я тебя не разбудил.

Увидев перед собой доброго молодца, царевна испугалась и спросила:

— Ты кто такой?

— Я тот, кто избавил тебя от проклятия змеоайки.

— А где она?

— Вон там, недалеко — и дни ее сочтены.

Царевна упала без чувств прямиком Пэру на руки.

— Не бойся, милая, — сказал он. — Никому не разомкнуть моих объятий, никто тебя у меня не отнимет, будешь ты отныне моей. — И поцеловал ее с любовью.

Она очнулась и молвила:

— Раз ты меня расколдовал, буду твоей.

Они вернулись туда, где лежала обездвиженная змеоайка, и Пэр велел псам:

— Ну, Флориан, Чабан и Душистый Майоран! Эй, Воришка, Крышка и Еловая Шишка! Рвите ее на кусочки!

Псы взялись за дело и растерзали змеоайку так, что от нее не осталось даже крошечного лоскутка. А голову ее братья сожгли.

Тем же вечером отправились они в палаты царевны, что была превращена в камень, и узнали их по ее лицу, изображенному на дверях ее прежней спальни.

Весь город, который давно ждал свою владычицу, пришел ко дворцу, чтобы спросить:

— Где же ты была так долго?

— В чертогах смерти, — ответила она. — Но этот добрый молодец меня оживил и прикончил змеоайку, которая причинила нам столько зла.

— Так пусть он будет нашим царем!

И обручились они, а потом отправились в город, где Мэр спас свою ненаглядную от балаура. На краю города Пэр все высматривал покосившуюся хижину, но не было ее на прежнем месте.

Он все-таки спросил Мэра:

— Ты не видел ли тут ветхий домишко?

— Вроде бы видел, но не приглядывался…

Тогда-то Пэр рассказал об этой хижине и ее обитательнице, и все поняли, что Господь направил его верным путем.

Как пришли они во дворец к царю и царице, оказалось, что те уже здоровы и ждут Мэра.

Каждый поведал свою часть истории, а потом обручился Мэр со спасенной царевной, и все отправились к его батюшке и матушке.

Как же радовалось все царство!

Тотчас же устроили невиданное пиршество. Мэр взял в жены царскую дочь, которую спас от балаура, и остался на землях своего отца; а Пэр забрал свою матушку-кухарку и вместе с невестой отправился на ее родину; и там тоже был большой праздник, и провозгласили его царем. Мэр и Пэр, два царя, остались братьями, и, коли не померли, братьями друг друга считают и сегодня.

А кто не верит, пусть сам проверит.

Записано со слов Н. Трымбицони из села Грэдиште (в прошлом — Ульпия Траяна[163]) Сказки о змеях

Дети вдовца и Змей (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[164]

Жил-был один вдовец, и было у него двое детей: сын и дочь.

Бедолага не мог вести хозяйство один, нашел себе другую да и стал с ней жить как с женой. Вскоре вышло так, что стала эта его незаконная супружница очень злой. День-деньской только и делала, что колотила бедных деток, и не было в доме продыху от ссор.

— Забирай этих отродий и ступай с ними куда хочешь, а я с тобой больше за одним столом хлеб-соль есть не стану.

Бедолага все думал и гадал, а потом как-то раз сказал:

— Идите-ка к папочке, бедные вы мои!

Взял он сына и дочь за руку и стал плакать горючими слезами, проклиная свою новую жену:

— Вот как я поведу своих деток в лес, к зверям диким, из-за твоего свирепого нрава, так и ты однажды умрешь: в лесу, среди зверей.

Потом он взял флягу из тыквы-горлянки и соврал детям:

— Пойдем-ка мы все вместе в лес, там я заберусь на дерево и наполню флягу медом, а потом спущусь и дам вам его попробовать.

И они пустились в путь. В лесу бедолага-отец сбежал от детей и привязал тыквенную флягу к ветке. Когда дул ветер, фляга ударялась о ствол дерева, и дети шумно радовались:

— Папочка, папочка! Он нам мед качает!

^{Бурдей. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{Le Tour du Monde. Paris. Vol. 13, p. 189 / Wikimedia Commons}

Но сколько бы они ни сидели и ждали, отец все никак не появлялся, и оба проголодались. И тогда мальчик сказал:

— Сестрица, милая сестрица, пойдем домой. Мнится мне, что папочка не принесет нам флягу, чтобы попробовать мед.

Дело в том, что пока они шли втроем в лес, дети сыпали на тропу золу, которую прихватили из дома. И вот, отыскав этот след, они вернулись и через дымоход заглянули в бурдей[165]. Там за столом сидел вдовец со своей новой женой и плакал.

— Что же я наделал, бедные мои детки! Они же пропадут в лесу!

— А вот мы, здесь! — крикнули они сверху.

Обрадованный отец впустил их домой и накормил.

Прошло еще немного времени, и злобная баба опять взялась за свое.

— Забирай и уводи, видеть их больше не желаю.

Бедный мужик! Взял он опять деток за руки и повел в лес.

На этот раз девочка взяла горсть отрубей, потому что мачеха не позволила ей взять золу, и где они с отцом проходили, там она потихонечку эти отруби рассыпала, чтобы можно было отыскать дорогу домой. Но вышло так, что с приходом ночи вышла из чащи лиса и все рассыпанное слизала.

Бедные детки!

Заблудились они в лесу, начали плакать и причитать.

И все-таки выжили, ибо на то была воля Господа, а потом настал день, когда мальчик сказал:

Сестрица, милая сестрица, Дай мне волос из косицы: Птичку я подстрелю, Нам с тобою сварю.

Так и сделали. И выкопали себе бурдей, и стали жить в лесу, охотясь каждый день, добывая себе пропитание.

Как-то раз сын вдовца наткнулся на волчье логово.

А был он уже отважным и потому проник туда без промедлений.

— Это кто ко мне в логово пришел?

— Я, — ответил мальчик и схватил волчат, которых было всего двое.

— Эй, храбрец, эй! — воскликнул волк. — Одного бери, другого оставь, чтобы и тебе, и мне было хорошо.

Мальчик взял одного волчонка и унес его в бурдей, чтобы там вырастить.

В другой раз он наткнулся на лисье логово, и было там два лисенка.

— Одного бери, одного оставь! — сказала ему лиса.

Он забрал одного лисенка и унес в бурдей.

Еще было так, что вошел мальчик в берлогу и вынес оттуда медвежонка, а из заячьей норы взял зайчонка.

И выросли они все вместе в бурдее.

— Совсем ручные они, мои звери! — радовался сын вдовца.

Время шло, брат с сестрой взрослели, и вот однажды в чаще леса вышли они к палатам одного змея.

А Змей, как увидел такую красивую девушку, задумал убить ее брата и остаться с нею вдвоем; но ничего не получалось из-за ручных зверей.

Девушка же — ум-то у нее был бабий — и сама положила на Змея глаз, очень уж ей нравилось слушать его речи.

— Братец мой, любимый мой! — сказала она как-то раз, когда юноша засобирался на охоту. — Оставь своих ручных зверей дома, а то приходят из чащи кабаны и роют землю — боюсь, доберутся они до меня и съедят.

— Что ж, оставлю.

И девица всех четверых заперла в клетке, а дверь закрыла на огромный засов. Юноша отправился на охоту; тут пришел Змей и, стоя у ворот, спросил, куда он подевался.

— Где твой брат?

— В лесу.

— Звери с ним?

— Нет, я их дома заперла.

Возликовал Змей! Поспешил он в лес, отыскал юношу и собрался его поскорее убить. Тот от страха забрался на дерево.

— Напрасно ты туда полез, малый, я все равно сегодня тебя жизни лишу!

— Позволь мне, Змей, — взмолился сын вдовца, — спеть тебе одну песню, такую старую, что никто уже не помнит, когда ее сочинили.

— Ну ладно, потерплю чуток. Но поскорее!

И юноша начал звать нараспев, чтобы это походило на песню:

Эй! Слухач, Зоркий, Как земля, тяжкий, Легкий Ветерок! … Эй! Слухач, Зоркий, Как земля, тяжкий, Легкий Ветерок! …

И вот в глубокой яме, где сестра юноши заперла его ручных зверей, этот зов услышал заяц — Легкий Ветерок. Но выйти из клетки у него не получилось.

— Эй, братцы, разве вы не слышите, что нас хозяин зовет?

— Умолкни, тряпичные уши; померещилось же тебе такое…

— Ладно, молчу, но вы все-таки прислушайтесь.

Они последовали его совету, и вот через некоторое время лиса тоже услышала:

Эй! Слухач, Зоркий, Как земля, тяжкий, Легкий Ветерок! …

Поспешила она к зайцу, и вдвоем попытались они сдвинуть засов, но без толку.

А далеко, у дерева, Змей уже требовал, чтобы юноша перестал петь.

— Хватит петь, хватит горло драть! Спустишься? Или мне подняться и съесть тебя прямо там?

— Позволь мне спеть еще немного.

И юноша опять принялся звать своих ручных зверей.

На этот раз его услышали и волк, и медведь, «Как земля, тяжкий».

— Ну вот, услышали и твои уши, войлоком закупоренные!

Навалились все ручные звери спиной на дверь с засовом, но всех сильней давил дед Мартин[166]; и на этот раз у них получилось ее открыть.

Однако после третьей песни Змей уже не мог терпеть.

— Спускайся сейчас же, я желаю тебя сожрать!

Юноша начал спускаться, дрожа всем телом; на его счастье, прибыли ручные звери. Бедняги даже не бежали — летели. Воспрянул духом добрый молодец; а от Змея внизу, у корней дерева, остался только черный обрубок без рук и ног.

— Звери мои, зверики! Тулово это сожрите, порвите на кусочки, в клочки. Мне оставьте только сердце и печень.

Звери так и сделали, сердце и печень оставили хозяину. А из тулова выползло желтое лихо и спаслось бегством, но таких сил, как прежде, у него уже не было.

Потом отправился добрый молодец к сестре, и вдвоем пошли они в палаты змеевы, где были вещи простые и вещи зачарованные, и все происходило само по себе.

Юноша положил сердце и печень Змея на сковороду и, как поджарились они, крикнул:

— Ах, жаркое мое жаркое! Трижды перекувырнись, да по глазам ее — хлобысть!

И ударил сестру.

— Прости меня, братец! — заплакала она. — Прости, ибо не ведала, что творю!

— Не прощу я тебя, мерзавка!

И он опять ее ударил, спрашивая:

— Видишь меня?

— Вижу, как через сито.

— Вот как?! Бей ее, жаркое!

И бил сестру опять и опять, пока она совсем не ослепла.

— Пока не наполнишь слезами девять бочек, сестрица, зрение к тебе не вернется.

И осталась его сестра одна-одинешенька, заливаясь слезами, бродить в кромешной тьме.

Вышел добрый молодец из палат, и вдруг откуда ни возьмись — Змей! Прямо перед ним. Схватился он за оружие.

— Эй, Змей! Ты чуть не сжил меня со свету, но теперь-то я тебя сживу!

— Пощади меня, добрый молодец, — взмолился Змей, — я ведь тебе пригожусь.

— Это как же?

— Смотри: знаю я, где спрятан казан с деньгами. Закопан он там-то и там-то. Ступай и забирай, потому что мне теперь эти деньги без надобности.

— Да скорее черт войдет в церковь, чем я туда пойду, ты же меня погубишь.

— С чего мне тебя губить, я же надеюсь, что мы с тобою породнимся через сестру твою. Но и ты меня не губи, ибо я вам все эти палаты оставлю.

Когда Змей это говорил, он не ведал, что случилось с сестрой доброго молодца, а тот думал лишь об одном: «Как бы, Господи, мне эти деньги заполучить побыстрее?»

Отправились они в лес, и Змей заявил:

— Вот тут надо копать, тут я видел, как золото блестело.

У доброго молодца в глазах заплясали искорки, и сказал он Змею, замыслив тайком забрать все деньги:

— Ступай к моей сестре, и живите, сколько вам даст Господь.

И забрал он весь клад, и перепрятал, а про новое место никому не сказал.

А что же делал Змей? Чудище некоторое время проводило в палатах, с сестрой доброго молодца, после чего всегда устремлялось в лес, где у него было гнездо.

Добрый молодец пожелал выведать, где же оно, и как-то раз спросил:

— Куда это ты собрался, шурин, отчего покидаешь свои палаты?

— В лес, в сторону заката. У меня там гнездо в таком-то дереве. Там я отдыхаю, и особенно по субботам, ибо в день субботний мы все безноги — так проклял нас Господь. Если кто придет к нам в субботу, замыслив зло, мы его можем убить всего лишь словом, проклятием. Но если враг промолчит, то у нас не будет над ним никакой власти.

Ага! Это доброму молодцу и было нужно. И он, затаив в душе злобу против Змея, который его сестру обесчестил, дождался субботы.

Как она настала, взял он головню из очага, отправился к дереву Змея и поджег его. Языки пламени подобрались к дуплу, в котором сидело чудище, и оно начало вопить. Высунуло башку наружу, увидело доброго молодца и закричало:

— Шурин, шурин!

Змей думал, что добрый молодец ему ответит, но тот закрыл рот руками и убежал со всех ног, не издав ни звука; в спину ему летели вопли и крики Змея.

Вот так он и сгорел, превратился в золу и пепел; а добрый молодец остался при деньгах и весьма разбогател.

Рассказал покойный Марин Коцандрэ Волшебные существа

Румынская народная мифология и фольклор населены как существами необычными, демонстрирующими местный колорит (змеи, стригои), так и теми, которые в значительной степени похожи на обитающих где-то по соседству, пусть и отличающихся названием или какими-нибудь деталями (зыны, по сравнению с балканскими вилами, домашние духи). Однако отдельные персонажи выделяются на общем фоне, пробуждая в исследователе необоримое желание разобраться, откуда же взялись эти странные гости.

Такова, например, троица персонажей, представленная в легенде, которую записал и включил в свою «Румынскую народную орнитологию» Симион Флоря Мариан.

Откуда у жаворонка хохолок (из собрания С. Фл. Мариана)[167]

Про хохолок на голове жаворонка в уезде Лэпуш рассказывают следующую легенду.

Однажды вышло так, что у одной женщины пропал муж-ведун (năzdrăvan). Она отправилась искать его по всему миру и очень долго бродила там и сям. В конце концов попала эта женщина к Сы´нта-Жóйе[168] — Святому Четвергу — владычице над третью всех птиц, что обитают на земле.

^{Елизавета Нойвидская, первая королева Румынии, публиковавшая свое литературное творчество под псевдонимом Кармен Сильва, позирует в национальном костюме. Фото Франца Душека, 1882 г.}

^{Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882}

Оказавшись пред ликом Сынта-Жойе, спросила женщина, как бы ей мужа отыскать.

Смилостивившись над просительницей, Сынта-Жойе призвала к себе всех птиц, над которыми властвовала, и спросила, не знает ли какая-нибудь из них, куда подевался исчезнувший муж? Но птицы промолчали в ответ, ибо ни одна из них его не видала…

Поняла женщина, что никто не ей не поможет, попрощалась с Сынта-Жойе и опять пустилась странствовать по миру. Шла она, шла, пока не попала во владения Сынта-Сымбэты (Святой Субботы), которая была хозяйкой половины птиц, что обитают на земле. Но эта святая, как и предыдущая, не смогла прийти ей на выручку, ибо ее подданные — то есть птицы — ничего не знали об исчезнувшем муже.

И вот женщина, проплутав еще какое-то время по миру, пришла к Сынта-Думинике (Святому Воскресенью), властвовавшей над всеми птицами, какие есть. Объяснив святой, каким ветром ее в эти края занесло, женщина спросила, не поможет ли та отыскать любимого.

Сынта-Думиника тотчас же призвала всех своих птиц и обратилась к ним с просьбой. Но из всего неисчислимого воинства лишь один-единственный Жаворонок знал, куда подевался исчезнувший муж. Сынта-Думиника выслушала Жаворонка и без промедлений велела ему доставить женщину куда следует.

Жаворонок поручение госпожи выполнил: велев женщине забраться к нему на спину, взлетел и пустился в путь туда, где, как ему было известно, скрывался ее муж. Летели они, летели, пока не очутились перед Стеклянной горой. Через эту гору, которая оказалась очень высокой и скользкой, невозможно было перебраться, и Жаворонку пришлось самого себя подковать. Но даже так, он лишь ценой немалых усилий сумел одолеть преграду, после чего и доставил женщину к ее мужу.

А пока Жаворонок продвигался к вершине Стеклянной горы, женщина изо всех сил держалась за перья на макушке своего помощника, опасаясь свалиться с его спины. И так вышло, что перья эти встали торчком, да и сохранились в таком виде по сей день. Вот почему у любого жаворонка на голове имеется хохолок.

Эта весьма короткая история кажется конспектом или скупым изложением какого-то более подробного, едва ли не эпического сказания, безвозвратно сгинувшего в бездне времен. В ней действительно уместилось многое. Обратившись к тематической классификации фольклорно-мифологических мотивов Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина, мы обнаружим мотивы «трудные похороны»[169] и «похороненный в голове»[170], где фигурирует ключевой элемент румынского предания — хохолок на голове жаворонка; только вот его происхождение трактуется иначе. Хохолок, согласно этому объяснению, отмечает место, где птица похоронила своего отца.

Вот что пишет Аристофан в комедии «Птицы» (414 г. до н. э.):

От Эзопа мы знаем, что жаворонок самым первым на свет появился, Даже раньше Земли. И у птички отец от болезни тяжелой скончался. А земли еще не было. Так и лежал дня четыре покойник. На пятый Сын его схоронил у себя в голове — да и что же ему оставалось?[171]

Предполагаемая басня Эзопа (VII–VI вв. до н. э.) не сохранилась, но этими двумя отсылками дело не ограничивается. Римский писатель Клавдий Элиан (165/175–235 гг. н. э.) пересказывает легенду, согласно которой у индийского царя родился сын, отправившийся позднее в изгнание вместе с родителями; и, когда эти самые родители умерли в пути, он похоронил их в своей голове, расколов ее мечом, за что и был превращен высшими силами в прекрасную птицу — удода. Среди преданий, распространенных в Западной Африке, мотив с похоронами близкого человека в собственной голове (ввиду того, что на момент смерти еще не существовало земли) повторяется у разных племен, с упоминанием птицы-носорога, и на этот раз «могилу» отмечает не хохолок, а массивный клюв. В тематической классификации Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина можно найти примеры и других мифологических рассказов, где могила оказывается в чьей-то голове, но уже не птичьей, или где живой человек очень долго носит с собой мертвого, не зная, как с ним следует поступить. Все они подчеркивают тот факт, что в записанной С. Фл. Марианом в уезде Лэпуш истории действительно отразился очень древний этиологический миф; однако изначально он объяснял не происхождение хохолка у жаворонка, а традицию закапывать умерших.

Стеклянная гора нам хорошо знакома по некоторым русским сказкам — например, сказке «Хрустальная гора» из собрания А. Н. Афанасьева (№ 162); есть и сюжеты, в которых она принимает облик стеклянного или хрустального дворца, где обитает какой-нибудь могущественный злой колдун, держащий в неволе девицу-красавицу. Исчезнувший муж героини оказался по меньшей мере в потустороннем мире, но, быть может, попросту в царстве мертвых.

И наконец, Сынта-Жойя, Сынта-Сымбэта и Сынта-Думиника в легенде оказываются владычицами птиц. В апокрифической традиции — как румынской, так и славянской — олицетворения дней недели известны очень широко, многие из них ассоциируются с христианскими святыми и/или языческими богами. Однако три могущественные дамы, упомянутые рассказчиком, совсем не похожи на персонификации Четверга, Субботы и Воскресенья.

Они скорее напоминают персонажей сказки про храброго юношу Парсиона, отправившегося на поиски украденного колоска, от которых отчетливо веет дохристианскими архаичными временами.

Храбрый Парсион (из собрания И. Поп-Ретеганула)[172]

Было это так давно, что словно не было, но, если бы не было, и рассказывать было бы не о чем. Жил-был один старик, совсем уже дряхлый — еле ноги волочил, да к тому же бедный, как церковная мышь. Если что-то у него и имелось, то лишь трое работящих, не ленивых сыновей. Сыновья эти, нанимаясь к другим людям в батраки, честным трудом добывали хлеб насущный себе и бедному батюшке.

Как-то раз отправились все трое в деревню искать поденную работу. Двое старших скоро нашли где потрудиться, а младший — звали его Парсион — не преуспел, и пришлось ему возвращаться домой с пустыми руками. Пустился он в путь-дорогу, но тут встретился ему старик, такой же древний, как отец.

— Куда путь держишь, Парсион? — спросил этот старик.

— Домой, — ответил юноша, — не нашлось сегодня для меня работы. Пойду в лес, нарублю дров, чтобы бедный мой батюшка хоть не мерз.

— Эй, Парсион, — сказал старик, — а не хочешь ли пойти ко мне пахать? Я уже дряхлый, слабый, работать не могу, а земля и скотинка, слава Господу Богу, имеется. Поработай на меня с недельку, и за это я дам тебе столько земли, сколько можно вспахать за день, и зерна, чтобы ее засеять, да и плуг с волами одолжу. По душе ли тебе мое предложение, Парсион?

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

— По душе, батюшка!

И встал Парсион за плуг, и всю неделю пахал вместо старика, а по вечерам, когда юноша отправлялся домой, хозяин давал ему еды, чтобы и отцу хватило.

На следующей неделе одолжил ему хозяин плуг с волами, чтобы смог он поработать на самого себя, но хорошей землицы уже не было — ее всю засеяли для хозяйских нужд. Остался для Парсиона только склон, заросший тернием и волчцами, дескать, сперва очисти его, как сумеешь, да вспаши, а после будет тебе и зерно.

И взялся Парсион за дело: рубил терния да волчцы топором, выкорчевывал, а хозяйский пес хватал колючие ветки зубами да утаскивал в овраг. Через несколько дней весь склон был вычищен, вспахан и засеян. Возрадовались братья, что у них теперь есть собственное поле, ведь раньше они трудились на чужой земле, но еще сильнее возрадовался их отец, видя, до чего же у него славные и трудолюбивые сыновья.

По воле Господа настало время жатвы, и отправились три брата на свое поле, чего с ними раньше тоже не случалось — до сих пор жали они лишь чужой урожай. Да и старик не пожелал остаться дома, упросил сыновей взять его с собой, чтобы перед смертью хоть разок поглядеть на собственную ниву, а то ведь на чужие вдосталь за жизнь долгую нагляделся, покуда спину гнул, чтобы детей прокормить.

Подошли они к полю и ахнули. Как же тут не изумиться, скажите на милость, если колосья на ниве были золотые! Возблагодарив Господа, взялись за дело: все трое, пустив в ход силушку молодецкую, принялись жать, а старик сидел в сторонке и с умилением глядел, как у них работа спорится; он был бы и рад помочь, да только сил хватало лишь на то, чтобы подбирать колоски, оставшиеся после усердных сыновей.

Когда настал вечер, собрали они срезанные колосья в четыре большие кучи. Каждый из братьев выбрал по куче и лег на нее — и спать, и сторожить, чтобы никто не украл ни единого зернышка, ведь золото дорого стоит. Даже старик выбрал себе кучу и остался на страже.

И вот около полуночи прилетела птичка да и выдернула один золотой колос прямо из кучи, которую стерег Парсион, младший сын. Но он не захотел мириться с убытком. Крикнул братьям, чтобы приглядели и за его кучей, а сам бросился бежать за птичкой, которая не поднималась высоко — то ли колос был слишком тяжел, то ли просто не хотела.

Гнался Парсион за птицей до самой зари, тогда-то и добрались они до великого леса. Парсион поднял с земли сухую ветку и метнул в птицу — угодил прямо в крыло, оторвал его, но и тогда она не выпустила из клюва золотой колос. Пока он искал на земле упавшее крыло, птица исчезла, и остался Парсион один посреди леса, с птичьим крылом в руках.

Он бродил в чащобе до ночи, да так и не сумел отыскать обратный путь. Когда совсем стемнело, увидел впереди большой огонь. «Наверное, там собрались пастухи с овцами, — решил Парсион. — Пойду к ним, может, дадут поесть или хотя бы позволят переночевать рядышком, а утром покажут, какой дорогой выйти из леса». И направился он к костру, только вот там обнаружился не какой-нибудь овчар — там спал великан, свернувши тело по-змеиному. Не на шутку испугался бедолага Парсион — хотел бы удрать, да вот только куда бежать тому, кто заблудился? А оставаться было страшно. Стиснув зубы, забрался он прямиком в рукав великанского тулупа да там от усталости заснул как убитый.

Когда великан пробудился, потянулся и зевнул, Парсион выпал из рукава прямо к его ногам, но не проснулся, до того крепким был его сон. Великан взглянул на него с изумлением: откуда взялась такая кроха в рукаве тулупа? Думал-гадал, а потом сказал себе: «Чему быть, того не миновать, унесу-ка я его к себе домой». Взял великан Парсиона на руки и понес к своему дому посреди леса, где в кровать уложил, а сам наружу вышел.

Но дверь, за ним закрывшись, чуток скрипнула, и Парсион проснулся. Сел да и закричал во все горло:

— Где это я?!

Великан тотчас же вернулся и сурово отчитал юношу: дескать, как ему вообще взбрело на ум спрятаться в рукаве тулупа? Парсион попросил прощения и поведал ему свою историю — ту самую, которую я сейчас рассказываю.

Тогда молвил великан:

— Что ж, дитя мое, раз сама судьба привела тебя ко мне, оставайся и будь моим сыном.

Согласился Парсион стать великану названым сыном, и стали они жить вдвоем посреди лесной чащи.

Как-то раз вернулся великан домой и нашел приемыша в глубокой задумчивости и печали.

— Что тебя печалит, сын мой? — спросил великан.

— Не то чтобы я печалился, — ответил Парсион, — только думаю вот: тяжело нам здесь одним, без хозяйки в доме. Некому приготовить еду такую, что пальчики оближешь, некому одежку постирать, да и за домом присмотреть, как женщины умеют, — тоже некому.

— Верно говоришь, — согласился великан. — Тебе бы и вправду жениться пора, да вот только здесь, в этих местах, женщин нет — ни помоложе, ни постарше. Всего-то раз в год прилетают три зыны — искупаться в озере, что в самом сердце леса. Завтра-послезавтра как раз должны объявиться. Прилетают они в образе голубок, а когда опускаются на землю, сбрасывают крылья на берегу и заходят в озеро, чьи воды — сладкое молоко. Купаются они, когда солнце стоит в зените. Вот и ступай туда — как отплывут подальше, хватай крылья одной из них и сразу же беги не оглядываясь, ибо ежели оглянешься — беды не миновать.

Отправился Парсион к молочному озеру, как и сказал великан. Добрался в самый полдень и увидел, как зыны купаются в сладких водах, плещутся и смеются; крылья их лежали на берегу. Парсион поспешно схватил одну пару крыльев — и побежал прочь. Увидев это, зыны выбрались из озера, нацепили свои крылья и взмыли в небо, превратившись в голубок. Только одна, чьи крылья унес Парсион, не смогла улететь вместе с сестрами, в птичьем облике — осталась прекрасной девушкой. Бежала она за ним, плакала и просила отдать облачение, то бишь крылья; но он ее не слушал и даже не обернулся, чтобы увидеть ее лицо. И вот так они бежали — он впереди, она за ним, — пока не оказались у великана. Там зыне дали женскую одежду и учинили веселое застолье: наконец-то в доме появилась хозяйка.

Парсион был юноша мудрый, он знал: если зына вернет себе крылья — поминай как звали. Поэтому он втайне от всех вшил их в подкладку своего жилета. Она-то знала, где они хранятся, но тронуть не могла, ибо Парсион ни на миг с жилетом не расставался.

Долго жили они счастливо втроем — великан, Парсион и зына, Парсионова женушка. Но однажды затосковал Парсион по дому, по старому отцу и братьям, и упросил великана, чтобы тот позволил на несколько дней отправиться к родным. Великан согласился, отпустил его с женой и всем, что потребуется, да и показал, в какую сторону ехать. Отправились они в путь-дорогу дальнюю, Господом хранимую, беспечальную, а история наша длинная, славная все вьется, вьется, никак не уймется, — слушайте же, ибо кто слушает, тот на ус мотает, а кто спит-храпит, тот горя не знает; кому же моя сказка не по нутру — тот пусть своей дорогой идет и мне не мешает. Добрались они до родной деревни Парсиона. Отец его был еще жив, хотя совсем одряхлел, братья женились и обзавелись хозяйством — у них ведь была золотая нива, так что денег хватило и на то, чтобы дома построить, и на то, чтобы скотину купить. Встретились трое и учинили веселье великое, а почему бы и нет? Все здоровы, все женаты, и супружницы одна другой краше, хоть зыну сумел заполучить один лишь Парсион.

^{Рукэр. Кароль Попп де Сатмари, 1983 г.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Веселились они от всей души: ели, пили, ликовали. А как насытились, пошла зына плясать, да так, как умеют плясать лишь ее сестры. Парсион утомился и захмелел, прилег отдохнуть и заснул крепко-крепко; зына же запела. Золовки слушали и изумлялись, до чего же дивным был ее голос. А она возьми и скажи:

— Ах, так ведь я могу петь еще красивее, только вот мой голос зашит в жилете Парсиона, и я не посмею его будить, чтобы отдал.

Золовки — как и все женщины, охочие до красивых песен, — вытащили жилет из-под головы спящего мужа и отдали жене.

Та быстро распорола подкладку, вынула свои крылья — и как оказались они в ее руках, так сразу обратилась в голубку, вспорхнула на дерево за окном и крикнула:

— Передайте Парсиону, когда проснется: ежели захочет меня еще раз увидеть, пусть ищет в граде невиданном и неслыханном! Лишь там сумеет меня найти!

Сказала — и умчалась быстрее стрелы. Когда проснулся Парсион, первым делом спросил, как там его женушка, чем занята? Хоть чуток поспала или пела до самой зари?

И поведали ему братья с золовками все, что я только что поведал. Рассердился Парсион, даже прощаться с родными не стал; бросился в путь, спрашивая каждого встречного-поперечного, не знает ли тот про град невиданный и неслыханный. Все лишь руками разводили.

Шел он, шел, пока не очутился вновь у лесного великана, коему и рассказал, что стряслось. Великан ему и говорит:

— Не убивайся — видать, так было суждено. Оставайся, отдохни, а потом я дам тебе еды в дорогу и отправлю к моему старшему брату, владыке всех зверей лесных. Вдруг он подскажет, куда идти дальше.

И остался Парсион на день и ночь у великана, а после тот дал ему еды в дорогу и показал, в какую сторону держать путь. Шел Парсион три дня и три ночи, пока не дошел до старшего великана, владыки всех зверей лесных. Был он огромным и страшным, с медвежьей головой на плечах.

— Доброго дня, батюшка!

— И тебе не хворать, дитя мое, — ответил великан. — Но каким ветром тебя занесло туда, куда не ступала прежде нога человека?

— Так уж вышло, батюшка, — ответил Парсион. — Послал меня к тебе твой брат, лесной великан, с просьбой: не соблаговолишь ли ты поведать, где находится град невиданный и неслыханный? Жена от меня сбежала и, по ее словам, туда отправилась.

— Ох, дитя мое, — молвил великан. — Не ведаю я, где тот град. Но постой, передохни чуток — я спрошу своих подданных, может, хоть кто-то о нем слышал.

Вышел он из дома да заревел по-медвежьи, и начали из лесов стекаться всевозможные звери, великие да малые: медведи и волки, хорьки и соболи, мыши и зайцы, олени и косули и прочая живность, что бродит под солнцем. Великан спросил, не ведает ли кто, где находится град невиданный, неслыханный?

Но притихли звери, словно потеряв дар речи — видать, никто из них о таком граде знать не знал.

Увидел великан, что никто не может помочь, велел зверям возвращаться туда, откуда пришли, а сам пошел в дом, к Парсиону, коему и сказал:

— Не печалься сверх меры, дитя мое. Пусть мои подданные и не сумели ничего поведать об этом граде, есть у меня младшая сестра — царица всех птиц. Ступай к ней, может, она тебя выручит.

Дал великан Парсиону еды в дорогу и указал путь, коим можно было попасть к его сестре — вился тот путь через горы и леса, мимо рек и пропастей, по таким местам, где и горный козел не отважился бы пройти. Но Парсион попрощался с великаном и пошел, ибо чего не сделает мужчина ради красивой женщины? Шел он, шел семь дней и семь ночей, покуда не добрался до дворца царицы птиц, что стоял меж скал на вершине высокой горы. Ступил Парсион во дворец и поначалу испугался, ибо была та царица великаншей с головой как у совы, но размером с бочку на пятьдесят ведер.

— Доброго дня, пресветлая владычица!

— И тебе не хворать, добрый молодец. Но скажи, зачем пришел в края пустынные, по сию пору людей не знавшие?

— Не по доброй воле я странствую, пресветлая владычица, а по великой нужде: жена моя сбежала и сказала, что лишь в граде невиданном, неслыханном я сумею ее отыскать. Просил я о помощи твоих братьев, лесного великана и царя зверей, но не знали они ничегошеньки и велели обратиться к тебе — ты же подскажешь, куда мне держать путь?

— Я не знаю, дитя мое, но раз уж ты хлебнул горя и забрался в такую даль, спрошу у своих подданных — вдруг они ведают.

Вышла великанша из дворца, ухнула по-совиному — так громко, что разнесся ее призыв по всем лесам, и дрогнули горы в страхе. Со всего света начали слетаться птицы, какие только есть: орлы и ястребы, коршуны и совы, неясыти и чибисы, вороны и вороны, сороки и воробьи, голуби и двухголовые пажуры, птицы крупные да мелкие, и было их столько, что земля под тяжестью застонала, и все молчали в ожидании повеления царицы. Настало время, и она спросила:

— Кто из вас знает, где находится град невиданный, неслыханный?

Но молчали птицы — должно быть, потому, что и сами ничегошеньки не знали; тогда спросила царица еще раз, и вновь тишина. Внезапно она заметила, как издали приближается уставшая птичка-овсянка с единственным крылом и золотым колосом в клюве.

— Ты почему летишь так медленно, где столько пропадала? — спросила ее царица.

А овсянка возьми и объясни, дескать, прости великодушно, пресветлая владычица, увидала ниву с золотыми колосьями и решила тебе один принести, но хозяин нивы, этот самый негодяй, что рядом с тобой сейчас, меня заметил и следом побежал, а как приблизился — швырнул палкой да перебил крыло; вот и задержалась я, ибо колос тяжелый, а крыло у меня теперь одно-единственное.

— А знаешь ли ты, где находится град невиданный, неслыханный?

— Знаю, пресветлая владычица. Только он очень, очень далеко.

— Как бы далеко он ни был, — молвила царица птиц, — все равно ты покажешь этому юноше дорогу. Раз устала, то сядешь ему на плечо. Поняла?

— Поняла, — кивнула овсянка.

Поблагодарил Парсион великаншу и отправился в путь: через кручи да стремнины, через хляби да трясины, через горы высокие да ущелья глубокие — шли они, шли, месяца этак три. Бедный юноша до смерти устал, но продолжал идти вперед; чего только не сотворит с человеком тоска любовная! Неспроста в песне поется:

Коли грусть меня изгложет, Исцелиться путь поможет!

Так вышло и с Парсионом.

Как добрались они до града, овсянка осталась снаружи на ветке дерева, а Парсион вошел и увидел за крепостными стенами трех голубок.

— Ты чего тут потерял, добрый молодец? — спросила одна.

— Жену мою, ибо она сбежала — и скрывается среди вас.

— Ах так? Ну ладно, ежели сумеешь узнать, кто из нас твоя женушка — забирай ее. А не сумеешь — возвращайся несолоно хлебавши.

Рассматривал их Парсион долго и пристально, боясь ошибиться. И наконец указал на одну:

— Ты моя жена!

— Повезло тебе, узнал ты меня, — проговорила голубка. — А если бы не узнал, пришлось бы уйти с пустыми руками.

Сказав это, кувырнулась — и стала прежней Парсионовой женой.

Попрощались они с двумя другими голубками и отправились в путь домой, унося с собой и овсянку — то Парсион ее нес, то зына, пока не добрались до царицы птиц. Там оставили спутницу с перебитым крылом, поблагодарив за помощь, и вновь ждала их дорога, ведущая к царю зверей, коего тоже надо было поблагодарить за наставления. И наконец, пришли к лесному великану, который изрядно обрадовался, увидев обоих живыми и здоровыми. Устроили они пир горой — такой, что собаки ходили калачом. Народу собралось видимо-невидимо, и я там был: дрова теслом колол, воду в решете носил, яйца в дом вилами таскал, и за службу так меня угостили, что вовек не забуду.

Вот и сказочке конец, а кто не верит — тот пусть возьмет с кола мочало и начнет сначала, я же на кочергу усядусь, прочь ускачу да не вернусь, авось далеко-далёко еще пригожусь!

Фата Пэдурий — Лесная дева, Дочь леса[173] (С. Фл. Мариан)

Фата Пэдурий, которую некоторые называют также Пэдуряна или Пэдурянка, согласно поверьям и рассказам румын, проживающих в Буковине и Трансильвании, — девушка неземной красоты, обитающая в густых лесах, где редко появляются люди. Она высокого роста и стройная, как лучик света, а талия у нее тоненькая, словно платочек, который протянули через кольцо; глаза большие, черные, будто растущая в полях ежевика, в темноте мерцают, как огоньки; ресницы изогнутые; личико белоснежное; щечки румяные, как пионы; волосы черные, как вороново крыло, густые и длинные — ниже пояса, а то и до пят, и она всегда носит их распущенными, струящимися за спиной; одеждой ей служит белейшая рубаха, подпоясанная цветущим плющом[174].

Фата Пэдурий никогда не появляется днем, лишь ночью — точнее, в промежутке с заката до полуночи. Но если случится так, что в полночь запоют петухи, она тотчас же становится невидимой и не показывается до заката следующего дня.

^{Крестьянка, сидящая на траве. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Wikimedia Commons}

Когда она приходит, обычно никому не причиняет вреда, ибо самое главное ее развлечение заключается в том, чтобы прогуливаться по лесам, холмам и долинам и петь до того громко, что вокруг пробуждается эхо, долетающее поди знай куда, и столь жалобно и сладко звучит ее голос, что даже скалы, заслышав эти песни, плачут навзрыд, и можно решить, что всякий камень вот-вот куда-нибудь покатится, а всякий куст, разволновавшись, вывернется из земли. А деревья, заслышав, как она поет, заливаются слезами, и на коре у них появляются трещины и дыры, откуда и текут эти самые потоки слез. Если же человек услышит сладостные песни лесной девы, они не просто проникнут ему в самое сердце: услышавшие в большинстве своем впадают в некое оцепенение, от которого потом не могут пробудиться и теряют дар внятной речи, после чего настигает их смерть.

Фата Пэдурий испытывает чрезвычайное влечение к огню. Потому, если заметит она какое-нибудь пламя, как бы далеко оно ни находилось, сдержаться не сможет и тотчас же двинется прямиком к нему, чтобы поглядеть, как оно горит; в особенности если это будет костер у какой-нибудь кошары, где найдутся и пастухи. Если случится так, что застигнет Фата Пэдурий пастухов спящими у костра, она не только его погасит, а еще и разбросает вокруг обгорелые дрова и тлеющие головни, давая понять, что в следующий раз не стоит дрыхнуть без задних ног, и хотя бы кто-то должен дежурить у костра, наблюдая заодно за стадом или отарой. После всех этих козней Фата Пэдурий продолжает путь, вновь напевая.

Если случится так, что во время своих прогулок она повстречает отважного и красивого юношу, который ей придется по нраву, она ни перед чем не остановится, пока не овладеет им. А как поймает и заморочит голову чарующими песнями и пьянящими ласками, не только начнет с ним, не сходя с места, целоваться и предаваться любви, но и чаще всего схватит без всякого предупреждения да и унесет в свою обитель, откуда не выпустит очень долго.

Обычай у Фаты Пэдурий, как я уже отметил выше, такой, что бродит она по лесам без всякой цели, туда-сюда, сворачивая то влево, то вправо, вследствие чего после нее остаются бесчисленные тропы, которые то сходятся, то расходятся, словно кто-то запутал пасмо да и бросил его оземь.

Эти спутанные тропки — следы Пэдуряны, Фаты Пэдурий.

И если некто случайно наткнется на такую дурную тропу, ему уже не спастись целым и невредимым из рук Фаты Пэдурий, ибо она, нагрянув вскорости после того, как пойдет он по ее следам, начнет к нему прикасаться, принуждая к любовным ласкам. Если юноша воспротивится, она ударит его в грудь кроваво-красным прутиком дёрена[175], который постоянно носит при себе, и от такого удара ребра распахнутся, позволяя Пэдурянке забрать его сердце, после чего он будет подчиняться любому ее слову и желанию.

Более того, заколдованный подобным образом молодой человек почти каждую ночь забирается на притужальник[176], било мялицы или метлу, вылетает в дымоход и отправляется к Фате Пэдурий, которая тотчас же принимается его целовать, предается с ним любви и забавляется до тех пор, пока он не падает замертво.

Сам он ничего о происходящем не знает, ибо наутро просыпается там же, где лег спать накануне, только очень уставший и с ощущением, что сердце в груди не бьется.

Но и это еще не все. Заколдованный не сможет жениться, ибо ни одна девушка не ответит ему взаимностью, отлично зная со слов женщин постарше, что стоит дать согласие на брак, как нагрянет Фата Пэдурий, выцарапает глаза, зальет уши смолою, а потом примется таскать среди скал и валунов, вынудит идти босой через заросли терновника да по острым камням, и в конце концов, когда ступни несчастной превратятся в сплошные раны, она неизбежно испустит дух. Так Фата Пэдурий поступает с каждой девушкой, которой хватило глупости откликнуться на сватовство избранника лесной ведьмы.

Фата Пэдурий, как я уже говорил в самом начале, чрезвычайно красива и вечно молода, и красота ее неизменна, а молодость — нетленна.

Но причина, по которой она так хороша собою, заключается в том, что питается Пэдурянка свежими сердцами отважных и красивых юношей, угодивших в ее колдовские сети, а пьет горючие слезы, что текут из глаз юных дев, и лицо свое умывает красой, украденной прямиком с щек прекраснейших женщин всего мира, смешанной с той, которую ворует она у весенних цветов, и все эти чары носит Фата Пэдурий за пазухой, чтобы они были всегда под рукою; и так получается, что каждое утро, как только она умоется, теплый рассветный ветерок служит ей вместо полотенца.

И потому Фата Пэдурий вечно молода, потому лик ее неизменен, что каждое утро в один и тот же назначенный час отправляется она искупаться в некоем источнике, чья вода имеет целебную силу, наделяет красотой и сохраняет молодость.

Когда Фата Пэдурий в хорошем настроении, то есть если во время прогулок по лесу с нею не случается никаких неприятностей, ступает она так легко, словно вовсе не касается земли.

А вот когда она не в духе, то передвигается таким быстрым и тяжелым шагом, что трещат все сухие ветки в лесу. Те зеленые, что преграждают ей путь — неважно, насколько они толстые и крепкие, — она ломает, как тростинки, и швыряет куда попало. И вот так она прорывается даже через самую непроходимую чащобу.

В этом случае, когда Фата Пэдурий раздражена и охвачена гневом, глаза ее сверкают, волосы лохматятся, и становится она такой грозной, такой пугающей, что любой, кто с нею повстречается, испытает великий страх. И многие, кого из-за нее настиг Час-Рэу, вынуждены были искать способ исцелиться, и кто не сумел, тот вскоре умер.

А горделивая и проворная Фата Пэдурий на бегу или идя быстрым шагом, как за нею водится, не замечает ничего вокруг. Потому-то ее длинные волосы нередко цепляются за ветви кустов и деревьев, так что многие волоски так и остаются застрявшими в них.

И у человека, которого встреча с нею испугала, так что захватил его Час-Рэу, нет другого выбора, кроме как собрать все ее волосы с деревьев, подле которых она однажды прошла и за чьи ветви они зацепились, три раза за неделю окурить себя их дымом, и не пройдет много времени, как покинет его Час-Рэу и вернутся к нему утраченные силы.

Под конец стоит упомянуть, что Фату Пэдурий никто в мире не сумеет поймать и удержать, ибо она такая сильная, что любые путы, какими ни свяжи, порвет, словно гнилую ветошь.

Пастух и Лесная Дочь (из собрания Таке Папахаги)[177]

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Пас овец я на лугу, И пришла ко мне девица, Принесла воды напиться, Попросила поцелуй. Я решил, что с той девицей Суждено нам пожениться, Но не знал, что повстречался С самой Дочерью Лесной. Я не ведал, не гадал, Я любви ее желал, И хоть с нею год ласкались, Правды так и не узнал. Приносила мне напиться Леса юная царица. Приносила мне поесть, Я мечтал с ней жизнь обресть. Любовался я и думал, Как с красоткою моей В церковь мы пойдем скорей. Но позвал ее к попу — А она идти не хочет, Только знай себе хохочет. Говорит: «Мечтай, мечтай! Мы к попу идти не станем, Мы под сенью леса встанем, Он листвой встряхнет над нами, Нас с тобой благословит! Ветер бешеный проснется, Лес над нами содрогнется». И стоял пастух столбом, Всё глядел на деву эту, Мысли горькие копя: «Что наделал я, о Боже, С кем водился целый год? С Дочкой Леса жить негоже, Счастью вышел срок, и вот Мне осталось только лихо, Что спало по сей день тихо. Прогони, Господь, тот морок, Что мне был доселе дорог. Лист калины, успокой, И развей туман дурной; Побегу немедля в церковь, Чтоб избавиться от девки, Ведь она из леса нечисть, Ведь она Лесная Дочь!» Записано в селе Вад в 1922 году

Половина-Человека (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[178]

Жил-был один пастух, имел он троих сыновей, три отары овец и три топора… Вот пришло ему время помирать, и как же быть? Оставил каждому сыну по отаре и по топору. А они, позаботившись об отцовской душе, отправились с овцами в горы — туда же, куда ходил он сам.

И вот как-то раз ночь застала их вместе с овцами, в овчарне — далеко от людей, без огня и без огнива. Как мамалыгу-то приготовить?

— Заберусь я, братцы, на этот дуб, — сказал старший. — Может, увижу где-нибудь проблеск огня.

— Давай!

Он так и сделал — и увидел вдалеке, на востоке, огонь. Пошел старший брат в ту сторону… Вот он шел, шел… Как пришел — кого, думаете, он там увидел? Перекрестись, папаша, а то кошмар ночью приснится! Сидел у костра Жумэтате-де-Ом — Половина-Человека — и жарил на сковородке человечину.

— Чего надо, парень?

— Мне бы огня…

— Скажи правду или ложь! — заорало чудище. — А не то… видишь кобылу мою? Тебя рядом привяжу.

Посмотрел парень и увидел здоровенную пузатую лошадь, да не целую, а тоже половину, и кровь застыла у него в жилах. Хоть бы словечко молвил, раз нашла коса на камень! Но бедняга все равно что онемел.

Не дождавшись ответа, привязал его хозяин подле кобылы.

Два брата ждали третьего, ждали, да только он как сквозь землю провалился. Ничего не поделаешь, забрался средний на дерево. Увидел костер и тропу, по которой прошел старший, спустился и отправился туда же, прямиком к огню.

— Скажи правду или ложь! — потребовал негодяй и от него, как только увидел.

Он тоже онемел от страха, и Половина-Человека привязал его рядом со своей кобылой.

^{Скала Госпожи (Стынка Доамней) возле села Штефанешти. Фото Александру Антониу, 1893 г.}

^{Antoniu, A. Album general al României. Județul Muscel. București: Tipografia Curții Regale, 1893}

И вот сидели они, сидели — чудище у огня, а пастухи у кобылы, как вдруг… ух ты! Явился и младший. Не дождавшись братьев, оставил он овец на милость Господа и отправился искать пропавших.

— Скажи правду или ложь! — потребовал Половина-Человека, ибо этот дикий муж был готов сжить со свету еще одного доброго христианина.

— Правду или ложь? Слушай, погань: батюшка мой был гончар. Делал он горшки и бил их о твою башку!

— Как бил?

— Вдребезги!

— Врешь!

— И что с того? Ты же сам велел солгать!

Тут он быстренько побежал развязывать братьев, дескать, пора возвращаться к овцам. Вы что же, бабы какие-то, раз позволили негодяю себя обездвижить?

Развязал, взял огня, и они ушли. Вернулись в овчарню, к бедняжкам овечкам, и приготовили мамалыгу.

Поели, да и легли спать. Проснулись, когда уже настал ясный денек.

Следующей ночью Половина-Человека отыскал их по запаху и подобрался к самой овчарне. Спрятался в зарослях бузины и оттуда начал кричать во все горло:

— Чу! Кто слышит и не отвечает? Чу! Кто слышит и не отвечает?

Старший и средний братья-пастухи, парни простоватые, уже открыли рот, чтобы ответить, но младший, самый сообразительный, их предостерег:

— Тсс… молчите, братики, или не сносить вам головы!

Они промолчали, а чудище опять заладило:

— Чу! Кто слышит и не отвечает?

Тут старший не выдержал и выскочил из овчарни.

— Эй, чего тебе надо?

Не успел он договорить, как оказался связан, как охапка хвороста.

То же самое приключилось со средним братом, когда он ответил на еще один вопль чудища.

А младший не пикнул и остался при овцах. Напрасно орал поганец так, что все вокруг тряслось.

Пыхтя от ярости, подошел Половина-Человека к двум связанным братьям.

— Эй, парни, если я вас отпущу, вы поможете мне заполучить младшего?

— Мы его тебе отдадим, только развяжи!

Половина-Человека так и сделал, а два негодяя — и как таких земля носит! — связали младшего по рукам и ногам и преподнесли чудищу в дар.

Половина-Человека, прыгая от радости, забрал пленника и уволок к себе домой, в палаты посреди безлюдной пустоши.

— Видишь эти орехи? — спросил дикий муж, едва они туда добрались. — Ты должен открыть ими мои двери.

Посмотрел младший брат и… что же увидел? Девять орехов в сите, которыми надо было открыть девять дверей.

Он и открыл, а Половина-Человека изумился, но подумал: «Хе-хе! Все равно тебе от меня не сбежать, мальчишка! Ох, зажарю я тебя!»

И облизнул губы.

— Эй, малый, пойду-ка я вздремну, а то устал, — сказал он позже. — Пока суд да дело, зажарь мне вон тех лещей… Видишь сковородку?

— Вижу.

Взял младший брат рыбу, взял сковороду — была она такая здоровенная, что и человек бы поместился, да и зажарился — и отправился к очагу.

Возился он там, копошился, а как услыхал, что храпит дикий муж, схватил леща со сковороды и — хлоп! — ударил спящего по глазу. А глаз-то у поганца был всего один, и он тотчас же ослеп.

— Ай-ай-ай! — завопило чудище. — Смерть моя пришла. И надо же было такому случиться, что не знаю я, кто сотворил со мной подобное злодейство и кому теперь достанется все, что раньше было моим…

Потом, притворившись, что и впрямь умирает, он прибавил:

— Колечко мое, кольцо! Только бы не потерять тебя, драгоценное мое!

И тотчас же уронил кольцо с пальца.

А младший брат, что ему оставалось делать? Подобрал кольцо и надел на собственный палец. Затем сложил сокровища Половины-Человека на девять повозок и отправился с ними к овчарне.

Но, как водится, в пути заблудился и угодил в трясину, где к тому же темень была, хоть глаз выколи. Искал он путь к свету, искал, понял, что толку никакого, сел и заплакал.

И тут перед ним откуда-то возникла человечья голова. Он перекрестился, как услышал, что она еще и разговаривает.

— Чего плачешь?

Младший брат поведал голове о своих злоключениях.

— Ты не бойся, — сказала она; а подослал ее, знамо дело, Половина-Человека, — я тебя отсюда выведу. Только ты мне обещай, что пойдешь за мной, когда позову! Уговор?

— Уговор.

— Ну, раз такое дело, ступай вон туда.

Вышел юноша на свет и продолжил путь.

Но в дороге вышло так, что кольцо на пальце младшего брата начало кричать:

— Сюда, слепец, сюда! Сюда, слепец, сюда!

Он оглянулся и едва не перекрестился вновь: ослепший дикий муж не умер, а шел за обидчиком по пятам, туда, куда его звало волшебное кольцо.

А теперь держитесь крепче! Как же младшему брату спастись? Сунулся он налево, сунулся направо: кольцо знай себе орет, и где бы ни спрятался парень, слепец тут же его находил. Добежал младший брат до моря. Хотел снять кольцо, да не сумел и тут увидел, что Половина-Человека уже совсем близко, пасть разинул от земли до небес… что же делать? Вытащил младший брат нож из-за пояса, положил палец с кольцом на камень и… р-раз! Отсек его и выкинул вместе с колдовским украшением в воду.

— Сюда, слепец, сюда! — прокричало кольцо из моря.

Что же сделал Половина-Человека? Побежал на голос, думая, что там его обидчик, и — бултых! Кувырком в самую глубину.

Так он утонул, и младший брат от него избавился.

Вернулся молодой пастух домой и поделился сокровищем Половины-Человека со старшим и средним братьями. Понимаете, друзья мои, сердце у него было доброе, он их простил.

А через шесть месяцев братья нашли себе жен, и младшему тоже захотелось.

— Не жениться ли и мне, братцы?

— Женись! Кто ж тебе мешает?

Подыскал он себе ненаглядную, и затеяли свадьбу, да такую, что любо-дорого посмотреть. Но когда прибыл свадебный поезд к невесте и накрыли столы для конных шаферов, дружки и поддружьев, сестер жениха и посаженых родителей, в тот самый момент, когда стали кланяться и благословения у всех присутствующих просить, — как водится, около полудня, — такая беда приключилась…

Во двор — прыг-скок! — прискакала человечья голова.

— Выходи, жених! — заорала она.

Юноша хотел выйти, ведь таков был их с головой уговор. Но тотчас же калач и каравай на столе свадебном ожили и заявили:

— Сиди здесь, хозяин — пришло лихо, откуда не ждали! Мы ответим за тебя.

И каравай выкатился на крыльцо.

— Эге-гей, мертвая башка, чтоб ты треснула! Потерпеть чуток, что ли, не можешь?

— Не могу!

^{Керамический сосуд.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

— А я как терпел? — не сдавался каравай. — Меня сеяли, пололи, жали, вязали, молотили, веяли, мололи и дробили, потом пекли… я же все терпел и терпел! Почему бы и тебе не потерпеть чуток?

— Вот еще! Не стану я терпеть.

Тут на помощь караваю пришло вино.

— Чтоб ты треснула, мертвая башка! Я-то как терплю? Меня прививают, окучивают, пропалывают, закапывают, подвязывают, собирают, давят, оставляют бродить… и еще столько всего! А знаешь, что? Я молчу. А ты, мертвая башка, расколоться бы тебе напополам, почему такая нетерпеливая, что прискакала сюда не когда-нибудь, а прямиком в день свадьбы?

Едва успело вино договорить, как все услышали: хрясь!

Понимаете, настал полдень, и мертвая голова больше не могла терпеть.

Треснула она и лопнула — вот чтоб так лопались головы у всех врагов румынского народа!

А младший брат сыграл свадьбу, и все, кто там был, повеселились от души.

Рассказал Тудор Б. Пержою из Прибоени

В этой сказке мы видим сразу несколько любопытных образов и мотивов, которые могут показаться весьма диковинными, хотя, строго говоря, у них есть аналоги как в непосредственной близости от Румынии, так и в краях куда более отдаленных.

Прежде всего речь об антагонисте, Половине-Человека (Jumătate-de-om). Существа-половинки встречаются в самых разных мифологиях, и для того, чтобы просто оценить масштаб распространения этого мотива, вновь обратимся к тематической классификации Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина. Раздел L85 включает обширные регионы Африки, Южной (включая Балканы) и Западной Европы, Азии вплоть до Кореи и Филиппин, Восточной и Западной Сибири, Арктики… Половинками могут быть как люди, зачатые магическим образом (в одной иранской сказке бесплодная жена, мать героя, съела не целое волшебное яблоко, как было предписано, а только половину), так и звери, демоны, духи. Например, в мансийском фольклоре существует лесное существо Хумпōрхсуп (букв. «половинный человек»)[179], в удмуртском — Палэсмурт, также живущий в лесу, и так далее. При всей своей распространенности, мотив трудно поддается объяснению; можно лишь предположить, что половинчатость того или иного индивида говорит о том, что он принадлежит к миру людей лишь отчасти, и это в какой-то степени объясняет его сверхъестественные способности.

Половина-Человека в сказке несколько раз поименован «диким мужем» (sălbatic, omul sălbatic — букв. «дикарь», «дикий человек»). Строго говоря, это отдельное мифическое существо, известное в фольклоре разных стран Европы. Дикие, или дивьи, люди обитали в лесах, однако не были лешими в том смысле, который нам привычен. Еще они не были половинчатыми и своей внешностью напоминали скорее йети. Дикие люди относились к обычным враждебно и представляли собой опасность — но, как правило, не из-за способности колдовать или владения волшебными предметами вроде упомянутого в сказке кольца, а из-за физической силы.

Третий мотив — живая и разумная мертвая голова — также не уникален для румынского фольклора и мифологии. Известна голова Брана из кельтского эпоса, голова Мимира — из скандинавского, богатырская голова из «Повести о Еруслане Лазаревиче» и, наконец, голова Орфея, которая продолжала пророчествовать после его смерти. А говорящий череп появляется в сказках всего мира и того чаще.

Мьязэ-Ноапте — Полночь (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[180]

Жила-была одна бедная девушка… Как-то раз отправилась она к колодцу за водой. А там ее поджидала другая девушка, такая уродливая, что смотреть страшно, и к тому же один глаз у нее был на затылке.

Была это не простая смертная, а Мьязэ-Ноапте, и сказала она так:

— Сестричка, приходи ко мне сегодня вечером прясть.

— Куда идти-то? Какой дорогой?

— А вот по этой тропке.

И они расстались. Вечером отправилась девушка к Мьязэ-Ноапте. Подошла к дому, заглянула в окно и увидела, что хозяйка человечью руку грызет. Девушка крикнула:

— Эй! Сестричка!

— Постой, погоди, я как раз моюсь.

Мьязэ-Ноапте засунула человечью руку в горшок, а тот — под кровать, после чего открыла дверь и дала девушке прялку с куделью. Та начала прясть и трудилась усердно, а Мьязэ-Ноапте возьми да и скажи:

— Сестрица, что-то я проголодалась; пойду-ка на чердак и отрежу себе мясца, а ты посиди пока здесь и просеивай муку.

Забралась Мьязэ-Ноапте на чердак, но не для того, чтобы отрезать себе мяса; взяла она ножовку и стала точить зубы, чтобы съесть девушку. Точит, точит, а потом сверху спрашивает:

— Сеешь, сестрица?

^{Крестьянка. Николае Григореску, 1874 г.}

^{Muzeul Zambaccian / Wikimedia Commons}

— Сею, сестрица, сею.

Прибежала мышка.

— Девочка, девочка, дай мне мамалыги чуточку, я расскажу тебе, что делает сестрица на чердаке.

Девушка дала мышке мамалыги.

— Слушай же: твоя сестрица не режет мясо. Она точит зубы, чтобы тебя съесть. Это Мьязэ-Ноапте. Бери гребень, плошку, зеркало — и беги! А мне дай орешек.

Девушка сделала все, как научила мышка, и убежала, а мышка, чтобы чудище на чердаке ничего не поняло, стала гонять орешек в сите: шур-шур, шур-шур.

— Сеешь, сестрица?

— Сею, сестрица, сею, — отвечала мышка.

Та спросила опять, и мышка ответила, а когда Мьязэ-Ноапте спросила в третий раз…

— Ха-ха-ха! Убежала твоя сестричка!

И мышка скрылась в норе.

Как услышала Мьязэ-Ноапте, от ярости чуть не обезумела и помчалась в погоню. Когда она уже почти догнала девушку, та бросила себе за спину плошку, и между нею и Мьязэ-Ноапте выросла стена. Чудище не успокоилось и стало грызть эту стену — грызло, грызло, пока не проделало дырку, а потом снова за беглянкой ринулось. Девушка, как увидела, что ее вот-вот поймают, бросила себе за спину зеркало, и стала позади нее тьма непроглядная. Прорвалась Мьязэ-Ноапте, как сумела, и когда опять почти настигла девушку, та швырнула гребень, и вырос густой лес.

Бежала девушка, бежала и прибежала в конце концов домой, а там на крыльце ее уже ждет Мьязэ-Ноапте…

И собралась чудовищная баба схватить добычу у самой двери, но тут запели первые петухи.

— А-а! Хотела я тебя сожрать, но ты меня уела!

И сгинула в ночи.

А девушка с легким сердцем вернулась в отчий дом.

Рассказал дед Тома Станку по прозванию Лысый из села Прибоени

Вера в существование Мьязэ-Ноапте укоренилась настолько глубоко, что некоторые уверяли меня: они видели ее ночью в лесу собственными глазами. Огромная, больше кобылы, со множеством рук, которыми беспрестанно размахивает; она шумит, кричит и вопит, пугая все живое вокруг, и при этом сияет так, что на ее пути становится светло. Исчезает с первыми петухами.

К. Рэдулеску-Кодин[181]

Вещий бык в сказке нередко именуется Мурджилэ в честь фантастического существа бычьей наружности, которое появлялось в селе вечером и пугало жителей.

Еще одним фантастическим существом в облике быка был Зорилэ, появлявшийся только с первыми рассветными лучами. Он мог кого-нибудь исцелить, вылизывая больную часть тела, или сделать так, чтобы человек набрал вес. Хотя в некоторых сказках говорится о том, что Зорилэ ест людей, он все-таки не из тех фантастических монстров, которые им совершенно враждебны.

В одной из историй про Фэт-Фрумоса Зорилэ находит героя на дне пропасти с ногами, сломанными по милости братьев, и лижет их, пока кости не срастаются; в другой версии той же сказки он приносит витязю еду, рассчитывая съесть его позже, когда он растолстеет.

К. Рэдулеску-Кодин[182]

Октябрь и ноябрь (С. Фл. Мариан)[183]

Словом «брумэрел» или выражением «брумариу мик»[184] румыны обозначают октябрь, потому что именно в этом месяце, как правило, начинает выпадать иней. Вместе с тем «брумариу» или «брумариу маре»[185], у македонских румын — брумаул, это следующий месяц, то есть ноябрь, потому что в соответствующий период иней не только выпадает чаще, но и становится обширнее и гуще.

Кроме того, Брумариу Мик или Брумэрел, а также Брумариу или Брумариу Маре — это еще и мифическое существо, а точнее, некий Фэт-Фрумос или осенний дух, который всегда появляется верхом на караковом коне, в одежде серовато-белой или белоснежной.

Этот Фэт-Фрумос, сверхъестественный воин, не кто иной, как персонификация инея, который обычно выпадает в месяц брумэрел или брумариу, ибо как изморозь уничтожает все нежные цветы, к которым прикасается, так и Брумэрел или Брумариу копытами своего коня топчет всякий росток, попавшийся на пути, и вот что он сам о себе говорит, отвечая на вопрос одной цветочной феи, представшей в облике девицы, которую он чуть раньше попросил о поцелуе, а она ему отказала:

Девушка, приносящая беду (из собрания П. Испиреску)[187]

Некогда жил-был царь, и было у него двенадцать сыновей. Когда все они садились за стол, получался безупречный венец. И был этот царь всегда в добром расположении духа, ведь все у него шло как по маслу.

Властители земель, расположенных по соседству, ужасно завидовали такой беспечальной жизни. А царь… что царь? Он, как вы уже знаете, был человек славный: простого люда не притеснял, ни вдовы, ни бедняка ни разу не обидел.

Впрочем, никто не ведал, какой червячок на самом деле точит сердце царя. Мечтал он, многоуважаемые, о дочери — о да, одной-единственной в придачу к стольким сыновьям.

Текли годы друг за дружкою вереницей, и вот так вышло, что в конце концов смилостивился над ним Господь, исполнил заветное желание: понесла царица и через девять месяцев произвела на свет дочурку — красавицу, какой свет не видывал.

Казалось бы, вот теперь-то царь почувствовал себя целиком счастливым человеком, но не тут-то было! Выпал на его долю тот же жребий, что всем простым смертным, и о жребии этом в песне поется:

Дела государственные пошли вкривь да вкось. Если какая неприятность могла случиться, она случалась. То один царь пригрозит, что пойдет на него войной, ежели он не поступит так-то и так-то; то другой царь потребует отдать то-то и то-то; то подданные взбунтуются, то скотина с царских лугов перейдет на соседские, где ее поминай как звали; то и вовсе падеж начнется. Беды следовали друг за дружкою, словно бусины на нити ожерелья, и бедный царь почти уверился, что сведут они его в могилу.

Изо всех сил он с двенадцатью сыновьями старались сохранить в том краю мир и навести порядок, покончить с разбушевавшимся злом, да только все впустую, и утекала царская казна сквозь пальцы.

В конце концов вызвал царь звездочета, чтобы тот поведал, по какой такой причине все пошло наперекосяк и как же это исправить.

Явился философ, поглядел на звезды и наутро сказал царю, чтобы тот три ночи кряду наблюдал, как спят его дети.

Как прошел отпущенный срок, философ вернулся во дворец. Царь поведал ему, что сыновья спят то закинув руки за голову, то на боку, то с руками на груди, то на спине, вытянув руки вдоль тела; а вот дочка — то ничком, то сжавшись в комочек, то спрятав руки меж колен.

— Вот кто приносит беду твоему царству, — заявил философ. — Если не отправишь ее куда-нибудь подальше, сгинешь вместе с сыновьями без следа.

Царь поверил философу, потому что и сам заметил: как только появилась у него дочь, тут дело и приняло скверный оборот. Он понятия не имел, как следует поступить, как спасти от происков злой судьбы дюжину сыновей.

Бедный царь! Ведь и она была его родным дитем. Он, видите ли, не хотел терять родную кровинушку. Но в конце концов пришлось согласиться с мудрым звездочетом. Лучше пусть один ребенок погибнет, а дюжина спасется, чем все умрут и станут всеобщим посмешищем.

Царь все думал и гадал, царица терзалась сомнениями: ну как же решиться на такой шаг? Но беды сыпались отовсюду, и поддались они на уговоры ближайших советников — выбрали одну жертву вместо тринадцати.

Призвал царь к себе верного слугу. Дескать, пусть сообщит царевне, что собрался на охоту и хочет взять ее с собой — ведь она же не раз говорила, что ей нравится наблюдать за охотниками; а как окажутся они в глухом лесу, там-то слуга ее и оставит. Конечно, таким образом, чтобы она ни о чем не догадалась.

Разрывалось сердце царя от скорби при мысли о том, что дни его дочери сочтены, и страданиями переполнилась душа царицы, когда она укладывала в дочкину корзину провизию, под которой лежало чистое белье, а с ним — кое-какие драгоценности.

Когда повозка была готова, положили в нее корзину с провизией и кувшин с водой, а потом царевна и верный слуга сами туда же забрались. Пустились в путь и в конце концов очутились в густом лесу. В это же самое время во дворце рыдали царь, царица и братья девушки, и кто их слышал — тот сам жить на белом свете не хотел.

^{Начало бури. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

В лесу верный слуга оставил повозку у обочины, подле тропки, и они с царевной, взяв корзину и кувшин, углубились в чащу. На поляне девушка стала собирать цветочки, чтобы сделать из них букет; а верный слуга бродил среди деревьев, якобы выслеживая птиц, и потихоньку, шаг за шагом, удалялся от царевны. Добравшись до повозки, он прыгнул в нее — и был таков.

Когда спохватилась царская дочь, верный слуга как сквозь землю провалился. Кричала она, вопила, звала — в ответ тишина. Что же делать бедной девушке? Как увидела она, что и вечер близко, влезла на дерево, огляделась по сторонам — нет ли где хижины какой. Нету… Повертелась царевна вновь туда-сюда и вдруг заметила вдали мерцающий огонек, похожий на звездочку. Тогда слезла она с дерева, взяла корзину в одну руку, кувшин с водой — в другую и, еле волоча ноги от усталости, побрела к огоньку.

В конце концов пришла бедняжка к хижине, где на окне горела плошка. В ответ на стук в дверь появилась старая нищенка, которую царевна стала умолять о приюте. Нищенка ее впустила, но сказала, что еды нет, ибо все ее богатство — курочка, пес и кошка.

Тогда царевна достала припасы из корзины и поделилась со старушкой.

Наутро, когда они проснулись, старуха запричитала — курочка ее умерла прямо в гнезде. Рыдала нищенка, что теперь умрет с голоду, ведь яйцо, которое каждый день несла курочка, было ее единственной пищей.

Бедная царевна пожалела нищенку и дала ей одну из спрятанных в корзине драгоценностей, чтобы та купила новую курицу.

Старушка поворчала, но деваться было некуда, и дар она приняла да и притихла.

На следующее утро умер пес. Тогда она сказала:

— Дочка, забирай-ка свои пожитки и уходи из моего дома, ибо с той поры, как ты пришла, нагрянули беды чередой. Этот пес мне дороже любых денег, он мою хижину стерег и столько лет со мной прожил.

— Не сердись, матушка, — сказала царевна. — Я отплачу, хватит на нового песика, с лихвой.

И подарила еще одну драгоценность.

На третье утро и кошка испустила дух.

— Ступай, девочка, из моего дома, — сказала старушка, — и не вздумай возвращаться. По тебе видно, что ты из зажиточной семьи, но к чему такие богатства? Я лучше буду жить в нищете, зато беспечально. С той поры, как ты пришла, я только и делаю, что плачу от горя. Иди, дитя мое, иди — и забери с собой все, что принесла, хорошее и дурное.

Девушка поняла, что деваться некуда, и собралась уйти. Но перед тем сняла свои богатые одежды и попросила взамен какие-нибудь лохмотья. Старушка, чтобы поскорее от нее избавиться, поискала среди подушек, под кроватью, на грядах и нашла какие-то тряпки. Обрядила незваную гостью в них да и выставила за дверь.

А богатые одежды, которые оставила царевна, старушка потом вынесла из хижины в сарай.

Так и пошла царевна прочь, в лохмотьях, словно попрошайка, бродить по дремучему лесу, надеясь найти хоть какую тропку, что выведет ее к людям.

Шла она, шла и увидела кошару. Там не было ни души, ибо хозяева — три товарища — ушли с отарой. Ну, раз уж пришла, взялась царевна за метлу, потом расставила все в хижине по местам, развела огонь и подвесила над ним котелок. Пока то да сё, вымыла посуду, а еще ведра и кадушки для молока. Как все сделала, спряталась.

Пришли пастухи, увидали такую перемену и диву дались. Огляделись по сторонам — никого. Молвили они:

— Кто бы нам ни сделал такое добро, если то юноша — братом нам будет, а если девица — сестрой.

Тут царская дочь и показалась хозяевам на глаза. Взмолилась пустить ее пожить с ними, ведь она, мол, несчастная, по миру скитается, не зная, где преклонить голову.

Пастухи согласились и поручили ей то да сё. Вечером вернулись — и опять всюду порядок, и ужин готов, и кадушки для брынзы чистенькие, и каждая вещь в кошаре на своем месте.

Только вот один пастух пожаловался, дескать, овцы с самого утра чахнут, словно приболели или еще какая-то беда приключилась.

На следующий день-другой сказал, что у овец оспа, и поди знай, выживут ли.

А на третий день последний пастух вернулся лишь с горсткой овец. Сказал, что погнал отару через тот мостик, по которому водил ее каждый день, но тут в одну из овец будто вселился нечистый, и она кинулась в воду. За ней вторая, третья — и чуть ли не вся отара сошла с ума. Бедолага пытался сдержать овец, но куда там! Если овцы чего-то испугались, их уже не остановить; еле-еле спас нескольких, их и пригнал обратно в кошару.

Призадумались опечаленные пастухи: как же вышло, что всего за три дня после появления девушки в кошаре с ними приключилось столько бед? Поняли они, что названая сестра привела с собой недолю, и не спастись от этакой напасти иначе, нежели прогнав ее.

— Как пришла, сестрица, так и уходи, — сказали они. — Господь милосердный тебе путь укажет. У нас ты оставаться больше не можешь. С тобою в наш дом пришла нищета. Всего, что мы потеряли за три дня, пока ты спала под этой крышей, и за десять лет не вернуть.

Царской дочери нечего было сказать. Она и сама поняла, что это правда. Встала, попросила прощения за зло, которое навлекла на них, сама того не желая, и пошла прямо через поле куда глаза глядят. Шла с тяжелым сердцем, заливаясь слезами, как вдруг увидела вдали огромные палаты. Ускорила шаг, чтобы успеть до темноты. Оказалось, что жила в тех палатах богатая арапка.

Царская дочь попросила слуг, чтобы ее впустили. Арапка увидела девушку, когда та вошла в ворота, и велела привести. Как только взглянула на нее, сразу поняла, кто это такая; приказала ее хорошенько искупать, одеть в чистое, да и оставила при себе.

Как-то раз царскую дочь позвали и велели вычесывать вшей из волос арапки, ибо у таких, как она, даже если телом они чисты, все равно живность на голове заводится, потому что волосы сальные, с колтунами и ужас какие густые. Заглянула девушка арапке в буйные кудри, узрела такое, чего отродясь не видывала, и сделалось ей так нехорошо, что захотела она плюнуть.

Поглядела направо, поглядела налево — вокруг сплошное роскошество, на которое не плюнешь. Отойти она не могла, потому что арапка успела задремать, положив голову ей на колени. Вконец растерявшись, сплюнула царская дочь арапке прямо в космы.

Чертовка тотчас же проснулась. Посмотрела на девушку с жалостью и сказала:

— Кабы я не знала, кто ты такая, наказала бы тебя собственноручно. Но, раз уж так вышло, прощаю. Готовься, мы с тобой поедем кое-куда. Прикажи, чтобы запрягли лошадей.

Пока они собирались, карету подали к крыльцу. Спустились, поехали. Арапка сказала вознице, куда держать путь, а в дороге поделилась с царской дочерью наставлениями о том, что ей там следует делать.

Еле-еле успела арапка договорить, как они прибыли во дворец, в котором комнат было тысячу раз по тысяче. Вышли из кареты, и арапка повела царскую дочь в одну из этих комнат, где были двое мужчин: один, молодой да упитанный, сидел посреди неубранной золотой постели и игрался с двумя клубками шелковых ниток; другой, старый, неустанно ходил из угла в угол. Этот второй был от тяжких трудов горбат, а еще выглядел таким изможденным, тощим и слабым, что его можно было принять за тень. Оказалось, парень был судьбой царской дочери, а старик — судьбой арапки.

Как только увидела царская дочь юношу, что игрался с клубками, ринулась к нему, как велела арапка, выхватила клубки и побежала со всех ног! Вылетела стрелой из дворца, прыгнула в карету, возница хлестнул лошадей — и остановились они только дома.

Пока увалень встал, пока на крыльцо выбежал да вслед за каретой потрусил, обиженно пыхтя, возница успел оставить царскую дочь в палатах арапки и вернуться во дворец, чтобы забрать хозяйку.

Так вышло, что царь, правивший в той земле, решил жениться. Невеста попросила, чтобы ей сшили платье из очень дорогого шелка. Царь из кожи вон лез, отыскал эту редкостную ткань и отдал портному. Но вот незадача! Шелка оказалось маловато, понадобился еще лоскуток. Царь послал слуг на розыски, но те, как ни старались, во всей стране нужной ткани не нашли.

И что же прикажете делать с платьем невесты? Не сшить его как она велела означало получить от ворот поворот; а если нужный лоскут так и не найдется, закончить наряд не выйдет. Но это же неслыханное дело, отменять свадьбу из-за пустяка!

Царь вновь послал верных слуг за тканью, и тут выяснилось, что у той самой арапки кусочек нужного шелка имеется, и как раз такого размера, какого портному не хватило.

^{Традиционный костюм. Вылча, нач. XX в.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Он, этот кусочек, таился в одном из клубков, которые царская дочь отобрала у своей ленивой судьбы.

Царь велел своим людям выкупить ткань. Но арапка заявила, что отдаст лоскут лишь в том случае, если за него дадут столько золота, сколько он сам весит. И когда шелковая тряпица легла на чашу весов, та немедленно опустилась. Царские слуги начали сыпать монеты на другую чашу, однако без толку. Сколько ни добавляли, весы не шевелились. Высыпали они все золото, что имели при себе, а чаши оставались в прежнем положении.

Вернулись слуги к царю. Изумился он, узнав о случившемся. Послал арапке несколько мешков золота, однако гонцы принесли ту же самую весть: не удалось им сдвинуть чашу дьявольских весов ни на йоту. Тогда царь, прихватив еще несколько мешков с золотом, отправился к арапке сам, чтобы поглядеть на этакое чудо собственными глазами, ибо верилось с трудом.

Как вошел он в палаты арапки, так и увидел царскую дочь, от которой отец избавился, потому что она приносила несчастье. Увидел — и запала она ему в душу. Она же, чтоб вы знали, вовсе не была уродиной; внешность имела прелестную, видом своим очаровывала, да и ученость не скроешь — царская дочь, как-никак. Просто до той поры удачи не знала.

Взглянул царь на весы: чаша с золотом оставалась вверху, с шелком — внизу. Положил он мешок из тех, которые привез, но весы не шелохнулись. Положил второй, третий — безрезультатно. Он взвалил туда все мешки, а чаша знай себе держалась, как прибитая. От досады вскарабкался царь сам поверх наваленного золота, и каково же было его удивление, когда чаша начала опускаться, а затем остановилась в точности на том же уровне, что и вторая, с шелком. Иными словами, наконец-то было достигнуто равновесие.

— Получается, — сказал царь, — за этот лоскут шелка я могу заплатить лишь самим собой.

Он был мудрым владыкой и понял, в чем суть волшебных весов.

— Твоя правда, государь, — ответила арапка.

— Раз такое дело, — продолжил царь, — я готов разорвать помолвку с капризной невестой, но только при условии, что та, кому принадлежит шелк, захочет меня в мужья.

— Как же ей не захотеть, — ответила арапка, — если ты, государь, сам видишь, что лоскут стремится к тебе?

Вот и поговорили они, а вскоре сыграли свадьбу, и было много радости и любви.

А уж как обрадовались отец, мать и братья царевны, когда узнали, как все обернулось!

Так и породнились две семьи, устроив пир на весь мир.

В сказке о несчастливой царевне Норок — удача, судьба — предстает в нормальном человеческом облике, но так бывает не всегда. Например, в истории о двух братьях-богачах, один из которых стремительно обеднел после того, как Норок брата прикончил его собственный, олицетворение удачи описано емким румынским словом matahală (матахáлэ) — «страшилище». А в байке про девку-чернавку так и хочется вообразить его косматым, как йети или очень большой и грозный с виду пес.

Не все Нороки одинаковы (из собрания Т. Памфиле)[188]

Жила-была одна женщина, у которой все в жизни складывалось очень хорошо. День-деньской она ничего не делала, знай себе на печи сидела, а люди шли к ней и шли, чтобы взять взаймы и попросить мудрого совета.

Девка-чернавка, которая на нее работала, как-то раз сказала:

— Какая же славная у тебя жизнь, тетушка!

— Такой уж у меня Норок! — ответила хозяйка.

— Господи, как бы мне хотелось поглядеть на него и узнать, какой он! — восхитилась чернавка.

— Так иди и погляди! Завтра пойдешь в поле и отнесешь ему поесть — кликнешь, он и объявится!

Наутро хозяйка научила чернавку, какую пищу надо приготовить и разложить по трем малюсеньким горшочкам, чтобы затем пойти на хозяйкино поле, на желтеющие нивы, и крикнуть:

— Норок, эй, Норок! Приходи — еды дам впрок!

Девушка все сделала как велели, и пришел Норок, весь мокрый от росы, которую собирал на чужих полях и переносил на поле хозяйки: потому-то у всех хлеб родился плохой, а у нее — красивый, такой, что колосья до земли гнулись.

Норок принялся за еду, но что он съедал, то вырастало вновь.

Пришла чернавка домой и поведала обо всем хозяйке.

— Эх, как бы я хотела и на своего поглядеть! — довершила она свой рассказ.

— Да что тут сложного-то, — ответила хозяйка. — Поесть приготовь, положи в самые большие горшки, ступай в поле и кликни его.

Девушка так и поступила. Пришел ее Норок, но был он сухой, а не мокрый, как хозяйкин; начал есть и все слопал без остатка. А в конце концов заявил чернавке:

— Завтра еще приноси!

И лег спать.

Девушка вернулась домой в слезах и передала хозяйке слова Норока.

— С чего вдруг ему еду таскать, если он тебе не служит? — удивилась та.

— Но почему мой Норок не такой, как твой, тетушка?

— Потому что так Господь решил: каждому свое. Не все Нороки одинаковы!

Фольклорист Тудор Памфиле рассказывает про духов судьбы следующее: Норок каждого человека рождается и умирает одновременно с ним и, как правило, незримо сопровождает его. Это немного напоминает ангела-хранителя. От того, кто сквернословит и обижает других людей, Норок убегает; он предпочитает добродушных и веселых, неунывающих, даже если эти качества идут бок о бок с любовью к выпивке.

Еще бывает так, что Норок любит поспать.

Норок спит — и ты поспи (из собрания Т. Памфиле)[189]

Жил-был один царь, уже совсем старый и сам не свой от забот: отпущенный ему срок жизни близился к концу, а наследником, которому можно было бы передать престол, Господь его так и не наградил.

Тут стоит заметить, что царь этот вовсе не был плохим человеком: не знал жадности, трудился усердно и вершил справедливый суд. С юных лет во всех своих свершениях руководствовался он страхом Господним, не забывая возносить ему хвалу всеми возможными способами; делился богатством с бедняками, по-отечески заботился о недужных, был милосерден к обездоленным, и потому все его подданные, сокрушенно вздыхая, молились у икон:

— Продли, Господи, дни властителя нашего, пусть живет в покое, ибо славная, христианская у него душа!

Все об этом просили, кроме одного сына нищенки.

Лачуга этой женщины стояла как раз подле царского замка. Муженек ее всю жизнь трудился не покладая рук и нелегко ему пришлось, но собрал он ровно столько, сколько нужно вдове, чтобы много лет жить, не зная тревог и не вынуждая драгоценное свое дитятко гнуть спину.

Мальчик рос на всем готовом, как сыр в масле катался. Когда жизнь легка, время летит быстро — и порою случается так, что денежки, сбереженные на черный день, заканчиваются, а эти самые черные дни все длятся и длятся…

Царь про него вспомнил и как-то раз поздоровался:

— День добрый, отрок!

Было сыну нищенки лет четырнадцать-пятнадцать.

— Мое почтение, царь-батюшка, — ответил он.

— А ты у нас молодец-удалец, как я погляжу?

— Уж каким уродился по воле Господа, царь-батюшка.

— Чем же ты занимаешься день-деньской, а то что-то я тебя не видел в трудах?

— Сплю, досточтимый царь, с утра и до вечера, а после — с вечера до утра, сплю и сплю, ибо нет мне в жизни счастья. Отца своего я не знаю, ибо умер он давно, а бедная моя матушка от старости вся зачахла. Одежонка моя изорвалась, ибо неудачлив я, и кошки еду мою прямо из миски воруют! Ни в чем нет мне везения, не ведаю покоя! Потому сплю днями и ночами, и коли угодно было бы Господу сделать так, чтобы каждый день было два утра, а каждую ночь — два вечера, я бы спал вдвое дольше!

— Бедный ты, несчастный! — сокрушенно вздохнул царь. — Тяжелы твои дни и невыносимы муки! До чего же тяжкие беды свалились на твою голову, отрок!

Повздыхал он и вернулся к своим царским делам, а сын нищенки вернулся в дом и опять лег спать, положив ладони под голову.

Прошло несколько недель, и опять царь ехал мимо. Сын вдовы как раз проснулся и грелся на солнышке.

— Ну что, как там твой Норок? Проснулся или все еще спит?

— Поди знай, царь-батюшка, поди знай! Ни я его не видал, ни он меня; вот и все, что я знаю, ибо спать мне хочется так, что очи сами смыкаются.

— Ох и непросто все складывается, как я погляжу… Но велик Всевышний — однажды он и с этой бедой справится.

Такие слова не очень-то понравились лодырю, так что он ответил:

— Ой, не верится что-то, царь-батюшка…

Царь вернулся к своим делам, а через три дня прислал сыну нищенки строгий наказ отправляться на поиски своего Норока, чтобы привести его на суд. Дали ему дорожную грамоту, чтобы в пути не заплутал, ну и все. Разве мог он не послушаться царя? Ох, никак не мог.

^{Крестьянский дом в Бессарабии. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Мучился и страдал наш отрок, тянул как мог, но царский наказ — такое дело; раз пришел, надо выполнять. И с трудом, через силу, покинул он родной дом.

Шел он, шел — по местам пустынным, где обитают дикие звери, и вот позвольте спросить, разве бывает такое, чтобы кто-то в пути не устал и не думал, как бы эту усталость побороть? Сын нищенки смастерил себе добрый посох — и потрудился; сплел лычаки из липовой коры — и опять потрудился; перебрался через множество оврагов — и вновь усилия приложил; собирал плоды и искал родники, чтобы утолить жажду — и трудился, трудился не покладая рук. Сегодня муху прихлопнул, завтра зайца в силки поймал, а послезавтра, не дай Господь, с волком повстречался — чего только не найдешь в краях безлюдных, — и вот так вышло, что в руках у сына нищенки прибавилось сноровки, а через девять месяцев после того, как пустился в путь-дорогу, этот самый неудачливый отрок храбро сражался с семью змеями разом!

И вот попал он в чащу лесную, которой не было конца и края; лучи солнца не проникали сквозь густой полог, и не видел сын нищенки ни тропы, ни дороги. Суетливые твари лесные, точно черти из ада, прыгнули на него из засады, собираясь прикончить, но он сам их всех поубивал. Шел вперед и вперед, пока не оказался перед глубокой пропастью, откуда полезли балауры и давай с ним драться. Как драться? Не на жизнь, а на смерть, и никак иначе. Одержав победу и в этой битве, заполучил сын нищенки бесценный камень, который теперь озарял ему путь во тьме лесной.

Шел он, шел и в конце концов увидел впереди свет. На опушке лесной сел передохнуть и поразмыслить обо всем, что с ним приключилось в пути, о жизни своей, о Нороке и, конечно, о смысле царского наказа.

Понял он, что добрался до тех мест, где обитают Нороки.

Вы меня спросите, какие они, те места? Да такие же, как наши, — люди там живут и умирают, как мы, им то весело, то грустно; словом, наш мир и мир Нороков похожи друг на друга как две капли воды.

Повидал сын нищенки немало селений и ярмарок, только вот своего Норока так и не отыскал. В конце концов повстречался ему один старик. Отрок поведал ему, как и многим другим, обо всех своих приключениях и с немалой радостью узнал, что дедок этот не кто иной, как Норок самого царя. Он был уже совсем старый, но продолжал усердно трудиться, чтобы обеспечить сынка, который до недавнего времени только и делал, что лодырничал.

— Видишь ли, дорогой мой гость, не хочу я, чтобы он от голода помер, — признался старик, — потому и стараюсь изо всех сил. Но вроде он теперь хоть иногда шевелится!

Вот так, за разговором, они и пришли домой к царскому Нороку. И какой у него был дом! Всех флигелей и сараев не перечесть, куда ни взглянешь — богатство; чего душа пожелает, все было.

Там нашего доброго молодца приняли со всем возможным гостеприимством, а как пришла пора возвращаться, старик дал ему письмо для царя-батюшки, в котором были такие слова: «Мы с тобой, брат мой любезный, через несколько лет умрем, так что пусть наши сыновья достойно продолжат наше дело каждый в своем мире!»

А отроку сказал так:

— Ступай назад и поведай моему брату, что повидал на своем пути. Коли спросит, где же твой Норок, скажи, что нашел его — и это мой сын, и я уже старик, и сыном своим дорожу что зеницей ока.

Отправился сын нищенки в родные края с головой, полной дум. Долгой и трудной была дорога! Вернулся он в палаты царские и, когда государь узнал обо всем, что приключилось, кое-что понял. Начал он отрока испытывать и убедился, что тот переменился с головы до пят. Стал сын нищенки достойнейшим из людей.

И тогда царь назвал его своим сыном. Велел обучить всем премудростям царского дела, да и сам поручал то одно, то другое, чтобы еще сильнее ума-разума прибавилось. Радовался очень, что смилостивился над ним Господь, не дал уйти в землю с камнем на сердце.

Через несколько лет царь испустил дух, и вместо него стал править сын нищенки. Такая вот история приключилась! И нет в ней ни слова неправды, точно вам говорю. Коли случится вам повстречать на своем пути такого же человека, как тот отрок, ни в чем не знавший удачи, скажите ему то же самое, что сказал престарелый царь: «Норок спит — и ты поспи!»

^{Валашское кладбище. Дьёдонне Огюст Лансело, 1868 г.}

^{Le Magasin pittoresque. P. 257. Paris, 1868 / Wikimedia Commons}

Иногда Норока можно обхитрить, но чаще всего над ним не властен даже Господь.

Неудачник он и есть неудачник (из собрания Т. Памфиле)[190]

В те времена, когда Господь и святой Петр бродили по земле, повстречался им один человек, под чьей крышей они не раз ночевали. Был этот человек неудачником — Господь об этом знал, ибо он всеведущ.

И вот сказал он святому Петру:

— Видишь, Петря, этого человека?

— Вижу, Господи, — сказал его спутник. — Он много раз давал нам приют в своем доме.

— Все верно, — ответил Господь. — Этот человек — неудачник.

— Как же так, Господи? — удивился Петр. — Ты об этом знаешь и не хочешь ему помочь? Он же столько раз делал нам добро, пускал к себе переночевать. Разве бедняга не заслужил кошель с монетами?

— Заслужил, — сказал Господь, — но он его все равно не увидит и не возьмет.

Так и вышло. Господь, проходя через мост, оставил посередине кошель, полный денег, чтобы неудачник, идущий следом, его подобрал. И что же? Неудачник, он и есть неудачник! Ступил на мост, который был узковат, и закрыл глаза, потому что вдруг захотелось проверить, сможет ли он пройти по мосту с закрытыми глазами. Так мимо кошеля и прошел…

Истина такова, что против Норока даже у Господа власти нет.

Кроме урситоареле и Норока существуют также Пьяза Бунэ и Пьяза Ря (Piază bună, Piază rea) — благое и дурное предзнаменования. Они в большей степени мифические абстракции, чем существа, потому что могут воплощаться по-разному. Пьяза Бунэ — это, например, домашний дух в облике змеи (Шарпеле Касей), которого необходимо уважать, заботиться о нем, чтобы в доме царили мир, порядок и благополучие. Пьяза Ря, наоборот, приносит всевозможные несчастья и может вселиться как в человека (до поры до времени совершенно не осознающего, что беды происходят не только с ним, но и вокруг него), так и в растение, животное или какой-то предмет.

Этимология у слова piază запутанная, и обычно его происхождение считается неизвестным. На этом фоне выделяется мнение лингвиста Августа Скрибана, который связывал слова piază и piez (пьез), «часть ноги ниже лодыжки» (и оба — с латинским pes, pedis, «ступня»)[191]. По мнению А. Скрибана, понимание пьязы как хорошего или дурного знака проистекает из широко известного народного поверья, согласно которому левая сторона ассоциировалась со злыми силами, и, соответственно, если утром встать не с той ноги, тебя весь день будут преследовать неудачи.

Таким образом, в сказке про царевну, приносящую беду, мы видим отображение сразу двух мифологических явлений, и они оказываются связаны друг с другом: ленивая судьба — или Норок — главной героини становится причиной того, что сама она превращается в ходячее несчастье, и, если бы не мудрость арапки (рискнем предположить, колдовская), ее история могла бы закончиться очень плохо.

Народные приметы, связанные с удачей и неудачей[192]

2683. Если хранить пасхальное яйцо 40 дней и за это время оно не испортится (не начнет вонять), значит, удача на твоей стороне. — Стынка, Яссы.

2684. Если ребенок родился в понедельник, он будет удачливым и проживет долгую жизнь. — Цэпу, Текучиу.

2686. Проси взаймы в понедельник, чтобы разбогатеть. — Цэпу, Текучиу.

2694. В Мясопуст[193] перед Великим постом нехорошо убирать со стола, его надо оставить нетронутым после того, как все поели и выпили вина, потому что ночью придет Норок, он тоже поест. — Гринду, Яломица.

2696. Когда утром скрипит дверь, значит, пришел Норок. — Жудец Сучава.

2698. Если у ребенка седые волосы, он будет удачливым. — Цэпу, Текучиу.

2706. Кто во время крещения держит незаконнорожденного ребенка в руках, тому будет сопутствовать удача в разведении коней. — Буковина.

2707. Там, где закапывают послед роженицы, надо закопать и серебряную пара[194], чтобы новорожденному сопутствовала удача в деньгах. — Ионяну.

2709. У кого свадьба в дождь, тот удачливым будет. — Катане, Долж.

2713. Если человек при жизни был удачливым, родственники должны снять с него мерку и поместить на матицу[195], чтобы Норок не ушел из дома. — Ионяну.

2720. Кому с разведением свиней везет, тому и в остальном везет. — Цэпу, Текучиу.

2730. Кто идет со скотиной на рынок, должен выдернуть у нее шерстинку и сказать: уйдет бычок — придет Норок. — Вылчя.

2738. Не ешь, стоя на пороге, — удачу съешь. — Севастос («Путешествия»).

2747. Когда моешься, ноги не вытирай — удачу сотрешь. — Ковурлую.

2761. Если ребенок спит лицом вверх, закинув руки за голову, то ему сопутствуют удача и благополучие. — Стынка, Яссы.

Демоны болезней и способы борьбы с ними

Возможно, самыми известными демонами болезней в румынской народной мифологии были Чума и Холера, но, конечно, ими дело не ограничивалось. Даже в те периоды, когда не происходило никаких эпидемий и не было особых поводов бояться упомянутых грозных недугов, в жизни простых людей хватало иных страхов. В частности, молодые матери трепетали, заслышав имя Самка — ведь это грозное мифическое существо могло лишить здоровья и жизни не только новорожденных, но и их самих.

Самка (С. Фл. Мариан)

I[196]

Самка, согласно народным поверьям и текстам заговоров, — это крайне уродливый и злой нечистый дух: он является в облике нагой женщины с непокрытыми, взъерошенными космами до пят, с грудями до колен, с глазами как звезды, с железными руками, с длинными и острыми ногтями на руках и ногах — прямыми, как спицы, или изогнутыми, как серпы, — а также с огненным языком.

Нечистый дух, у которого из огромной, уродливой и слюнявой пасти неустанно бьет пламя, приходит в полнолуние и новолуние, принимая разнообразные облики, к детям от одного до четырех лет и так их пугает, что они сразу заболевают, или же прямо в колыбели терзает и мучит, истязает и грызет, пока они не умрут.

И это еще не все! Самка часто является к роженицам на ложе, также пугает и мучит их, лишает сил и сводит с ума; в конце концов они, как правило, испускают дух или навсегда остаются искалеченными и немощными.

Как уже было сказано, Самка может приходить к детям и женщинам в разном облике. Так, прежде всего она является в виде уже описанной женщины, а также очень уродливой девки, но еще способна обернуться огромной и злобной свиньей; борзой или какой-то другой собакой с оскаленными зубами; драной кошкой с вытаращенными глазами, горящими огнем; лупоглазым дверным ключом с разинутым безобразным ртом[197]; а также вороной, мышью, мухой и пауком[198].

Дети, которых пугает или одолевает этот нечистый дух, по слухам, очень много и громко плачут, пока от рыданий не теряют сознание и не делаются лиловыми, так что можно подумать, будто они уже умерли.

У некоторых детей от действий этого духа происходят желудочные колики, которые их словно мнут и скручивают изнутри так, что они порой сжимаются в комок и подтягивают ножки ко рту. Другие же вытягиваются всем телом, выпучивают глаза, изо рта у них идет пена, а на лице сменяются всевозможные гримасы; более того, иной раз они терпят такие муки, так извиваются, что на них даже смотреть больно, то есть ручки и ножки у них выворачиваются, сходятся крестом, челюсти перекашиваются, все жилы слабеют, и остаются они — ежели сразу не умрут — такими искалеченными и немощными на всю жизнь. Увы, большинство детей не в силах избавиться от этой коварной напасти[199]. Да разве такое возможно? Ведь Самка не только пугает их и царапает своими длинными, острыми ногтями, не только бьет и корежит всевозможными способами, не только швыряет об землю и надувает грудную клетку, как кузнечный мех, она еще и туго натягивает жилы, запирает внутренности, лишает чувств и стискивает легкие, ломает и крушит все кости; она не только мучит их, пока все тело не станет синюшным, точно крыло голубки — она еще и высасывает молоко и кровь, пока не сделает их ни на что не годными или не убьет[200].

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Почти то же самое, что случается с детьми, происходит и с роженицами. К ним Самка приходит во сне, пугает своим ужасающим видом, мучит и сводит с ума, пока большинство из них не умирает.

Этот нечистый, уродливый дух, свирепый и весьма зловредный, которого весьма боятся слабые духом румынки, стоит лишь упомянуть о нем в их присутствии; этот грозный демон, прикончивший, согласно поверьям, многие тысячи младенцев и женщин, и чье имя, по слухам, не надо упоминать, в особенности вечером, если в доме имеются маленькие дети, чтобы это сатанинское отродье к ним не приблизилось, — у этого существа есть девятнадцать имен, кои перечислим: 1. Вестиция, 2. Навадария, 3. Вальномия, 4. Синья, 5. Никосда, 6. Авезуха, 7. Скоркойла, 8. Тиха, 9. Миха, 10. Громпа, 11. Слало, 12. Некауса, 13. Хатаву, 14. Хулила, 15. Хува, 16. Гиана, 17. Глувиана, 18. Права, 19. Самка.

Согласно другой версии, эти девятнадцать имен звучат следующим образом: 1. Авездуха, 2. Крыло Сатаны, 3. Залисту, 4. Злайсту, 5. Тихана, 6. Муха, 7. Хулуба, 8. Хулубина, 9. Скомирна, 10. Испра, 11. Невита, 12. Неневита, 13. Сила, 14. Сбоару, 15. Гурона, 16. Комина, 17. Никоара, 18. Никоару, 19. Самка.

Болезнь детей, которых демон пугает и мучит, та самая, из-за которой большинство из них, как уже было сказано, умирают, помимо слова «самка» может также именоваться словом «спазмы» или «хворь», а то и «детская немочь».

Очевидно, что у Самки имеется некий супруг, поскольку как в заговорах против нее, так и в других, где она просто упоминается, встречается и формулировка «Самка с Самкоем», то есть присутствует Самкой, Самкойул[201]. В одном заклинании от ангины говорится, что у Самки есть «девять сыновей», кои красотой и очарованием своим пошли в матушку, то бишь они такие же вытришковатые, клыкастые, косматые и жуткие, так что одним своим видом заставляют деток дрожать в ознобе.

Но какой бы свирепой и злобной ни была Самка, румыны все же знают, как от нее избавляться. Желая оградить детей и женщин от воздействия этого нечистого духа, а также других домочадцев и всякую скотину, и еще исцелить тех, кто уже занедужил, румыны и в особенности румынки первым делом употребляют некоторые молитвы, а затем — заговоры и разные другие методы.

Поскольку заговоры против Самки будут опубликованы вместе с некоторыми комментариями в моем сборнике, здесь я их цитировать не стану; упомяну лишь две из упомянутых молитв и другие средства, при помощи которых румыны избавляются от сего зловредного демона.

Но прежде чем перейти к этим самым молитвам, считаю не лишним кое-что пояснить.

Эти молитвы или проклятия — сам не знаю, какое слово тут больше подходит, — судя по тому, что мне известно на данный момент, и судя по их тону, не придуманы в народе и не возникли сами по себе, а были переведены с некоего иностранного языка или сочинены каким-то монахом, каким-то престарелым священником, а после получили широкое распространение путем переписывания и чтения вслух теми, кто верил, будто претерпевает мучения из-за Самки.

^{Розарий (четки), кон. XIX в.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Подтверждением этого вывода служит то обстоятельство, что означенные молитвы ни одна знахарка наизусть не знает и никогда ими не пользуется; их читает в присутствии больного какой-нибудь дьячок, а то и крестьянин, умеющий понемногу читать и писать.

Как мне было сказано, несколько десятков лет назад эти молитвы или проклятия читали и священники старой закалки.

Далее следует напомнить и тот факт, что в народе, особенно среди ворожей и знахарок, никто не знает иного имени этого нечистого духа, помимо имен Самка и Самкой; а еще названного в честь демона растения самка, или самкуция[202].

Причина, по которой я цитирую здесь эти молитвы, заключается в желании продемонстрировать, каким образом и через кого народ усвоил множество верований и обычаев, не свойственных ему изначально, а также способ применения означенных молитв, кои сами по себе уникальны.

Покончив с вводной частью, обратимся же непосредственно к молитвам, с помощью которых, как считают румыны, можно сберечь от Самки своих детей, жен, скотину и дома как таковые.

II[203]

Первая молитва звучит следующим образом:

Спустился святой архангел Михаил с горы Елеонской и встретил Авезуху, отродье сатанинское, и была она вельми грозной. Власы ее достигали пят, очи ее были точно звезды, а длани были железные, а ногти были точно серпы, и изо рта ее выходило пламя. Сказал ей святой архангел Михаил:

— Откуда ты грядешь, дух нечистый, и куда держишь путь?

— Иду я в Вифлеем Иудейский, ибо дошли до меня слухи, что родится там Иисус Христос у Марии-Девы, и хочу я ее погубить!

Тогда схватил ее архангел Михаил за космы и сковал железными цепями, воткнул ей клинок под ребра и начал избивать, дабы она все свои ухищрения раскрыла.

И начала она говорить:

— Я могу обернуться псом, кошкой, мухой, пауком, вороной, страшной бабой и в таком обличье взойти в жилище людское, дабы губить младенцев и нести лихо, а имен у меня девятнадцать.

Здесь перечисляются имена, что уже были приведены ранее, а далее следует:

— И где эти имена записаны, я к тому дому не могу приблизиться больше чем на три тысячи шагов.

Тогда молвил святой архангел Михаил, вождь воинства Господня:

— Ныне велю тебе дать слово, что не приблизишься ты к жилищу раба Божиего такого-то, а также к его имуществу и скотине, а также к его домочадцам, взамен же отправишься в горы безлюдные, туда, где кругом ни единой живой души, и там отныне будет обиталище твоё. Аминь!

Вторая молитва против Самки гораздо сложнее первой и звучит следующим образом:

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь!

Спустился святой архангел Михаил с горы Елеонской и узрел духа нечистого, нагого, с власами до пят и грудями до колен, с языком огненным, вельми грозным. Узрев тварь такую, опечалился архангел Михаил и, на восход повернувшись, Господу помолился, вослед за чем тотчас же раздался глас из-за туч:

— Ступай, о великий архангел Михаил, и да пребудет с тобой благословение Господа нашего Иисуса Христа!

И немедля святой архангел Михаил направил стопы свои к духу нечистому и сказал сей твари:

— О дух нечистый! Откуда грядешь ты и куда держишь путь?

Дух нечистый изрек ему в ответ:

— Слыхала я, что должна родить дитя Мария, и вот иду ее губить!

Заслышав слова такие, схватил ее святой архангел Михаил за космы и поколотил так сильно, что извергла утроба ее множество младенцев.

И вновь молвил архангел Михаил:

— О дух нечистый! Как твое имя?

А дух нечистый ответствовал, что имен у него девятнадцать, и назвал все имена по очереди…

И вновь тот, кто зачитывает молитву, вставляет здесь второй из приведенных ранее списков имен, от Авезухи до Самки. Далее следует текст:

…И было, что святой архангел Михаил, заслышав такие слова, вытащил меч и воткнул нечистому в бок, и оковы железные на него надел, а после спросил:

— Каковы ухищрения, с которыми ты подходишь к рабам Божиим?

А нечистый ответствовал:

— Принимаю я много обличий: сперва претворяюсь в женщину, после — в мышь, кошку, муху, свинью и паука, и вот так иду губить младенцев, а также скотий приплод!

И святой архангел Михаил, слова такие заслышав, молвил:

— Се, заповедаю ти именем Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятыя Его Матери, яко да будеши связан и проклят преподобным святым Феодосием и святым апостолом Андреем Первозванным, и святым Саввою Освященным, и святым Спиридоном, чудотворцем, и святым Иоанном Златоустом, и святым Григорием Богословом, и святителем Николаем, чудотворцем, и святым великомучеником Димитрием, и святым пророком Илиею, и святым великомучеником Георгием, и святыми двенадцатью апостолами Господа нашего Иисуса Христа, и всеми святыми, и ангелами, и архистратигами, и страшными херувимами и серафимами, и теми 518, что были на святом соборе Никейском!

И рече святой архангел Михаил:

— Се, заповедаю ти именем Господа, да не приблизишься на семь миль к рабу Божию такому-то, ни к дому его, ни к пище его, ни к трапезе его, ни к чему, елика суть его, но беги и уклонися, дух нечистый, аще во храмине, аще во дворе, аще в двери, аще на порозе, аще в жердке домовой, аще в ограде, аще в омуте или месте ведомом или неведомом, — беги и уклоняйся, дух нечистый, со сатаною в бездну адову, во чрево огня неугасимаго, яко тамо жилище твое во веки веков, аминь![204]

Если любую из этих двух молитв зачитывали три раза подряд, а девятнадцать имен Самки записывали на стене или где-то еще в доме, то, как верили румыны, оказавшийся во власти демона страдалец должен был потихоньку поправиться и жить дальше.

Помимо молитв, которые, как уже было сказано, зачитывал дьячок или какой-нибудь крестьянин, знающий грамоту, в присутствии детей и женщин, про которых думали, что их атакует Самка, и помимо кое-каких заговоров, румыны еще используют другие средства против этого демона. В частности, больных детей иногда купают в отваре растения, которое называется самка или самкуция[205].

Если после такого купания они не выздоравливают, берутся жир и экскременты черной свиньи, помет черного петуха, ладан, деготь, а также из растений: чеснок, девясил, любисток и самку-траву; все это складывают в глиняный горшок и варят на огне, хорошенько помешивая. Как все будет готово, этой смесью мажут ребенка, страдающего от Самки: от макушки к правому уху, потом наискосок через грудь и до кончика большого пальца на левой ноге; затем от макушки к левому уху и наискосок через грудь до кончика большого пальца на правой ноге. Схожим образом мажут его и со спины. После той же мазью рисуют кресты в самых важных местах дома, а именно на дымоходе и четырех стенах — на той, что обращена в сторону полуночи; на той, что обращена на восход; на той, что обращена в сторону полудня; и, в конце концов, на той, что обращена на закат. Затем рисуют кресты на всех четырех сторонах каждой двери как в самом доме, так и во всех пристройках, а также на всех четырех сторонах каждого окна. И если было кому, тот писал на какой-нибудь стене или двери все девятнадцать имен Самки.

Посредством этих способов, а также тех, что упоминаются в развернутых примечаниях к заговорам против Самки, румыны пытались избавить от страданий детей и женщин, мучимых нечистым духом, и исцелить их, а также добиться того, чтобы Самка никогда больше не приближалась к дому, который пострадал от ее козней[206].

Этимология слова Samca представляется запутанной. В некоторых источниках указано, что оно имеет славянское происхождение, но это мало что проясняет. На общем фоне выделяется позиция лингвиста Иона-Аурела Кандри, который считает, что в основе демонического имени лежит болгарское слово «сянка» или «сенка»[207], в буквальном смысле означающее тень, а в фигуральном — злого духа. Проблема, однако, заключается в том, что Кандря утверждает, будто этот болгарский злой дух также мучит детей и рожениц, тогда как в других источниках говорится о сянке (таласоне, стопане и т. д.) как о хранителе определенного места, рожденном из тени замурованного человека или животного[208].

Увы, загадка остается без ответа.

Заговор против Самки (из собрания С. Фл. Мариана)[209]

Пустился Георгицэ В понедельник поутру В путь, В дорогу — Сыт и пригож, Румян и весел. И бысть: На средине пути, На тропе-дороге, Повстречали его, Остановили его Волк с волчицею, Медведь с медведицею, Лев со львицею, Змей со змеицею, Морой[210] с мороицею, Самка с Самковицею. Самка его объяла, Кверху подняла, О землю ударила, Во грудь вошла, Плоть его изгрызла, Кровь его выпила, Очи паутиною затянула, Ни к чему годным оставила, К мертвым причислила. Раб Божий (такой-то) сидит и плачет Слезами кровавыми; Стонет, Убивается — Никтоже его слышит, Никтоже его видит, Токмо Матерь Божия У врат небесных. Лишь Она услышала, Лишь Она узрела, И пожалела, И сниде По лествице По восковой, Руки простре, Раба Божия (такого-то) объяла, И вопрошаше, И рече: — (Такой-то), что плачеши тако горько, Гласом велегласным? Чего сетуеши, Чего убиваешися? — Ох! Матерь Божия У врат небесных! Как не плакати мне Слезами кровавыми, Как не сетовати, Как не убиватися, Когда я пустился В понедельник поутру, Сыт и пригож, Румян и весел, И бысть: На средине пути, На тропе-дороге, Повстречали меня, Остановили меня Волк с волчицею, Медведь с медведицею, Лев со львицею, Змей со змеицею, Морой с мороицею, Самка с Самковицею. Самка меня объяла, О землю ударила, В грудь вошла, Плоть мою изгрызла, Кровь мою выпила, Очи паутиною затянула, Ни к чему годным оставила, К мертвым причислила. И услыша Матерь Божия У врат небесных И рече: — Умолкни, (такой-то), не плачи Слезами кровавыми; Не сетуй, Не убивайся, Но потщися, Поспеши К рабу Божию (такому-то)[211] С моим словом, С лекарством от Бога. Да возьмет (такой-то) Нож найденный, И изымет Самку Десницею своею, И хорошенько отчитает, И тотчас изымет: Из ума-разума, Из лица-образа, Из очес телесных, Из завитков ушей, Из крыл носа, Из жил шеи, Из черева тленного, Из персей, И из-под персей, Из сердца, И из-под сердца, Из хребта, И из-под хребта, Из живота, И из-под живота, Из печен, И из-под печен, Из рук и из ног, Из кишок и кишочек, Из сотен жилочек — И да отошлет ее в леса иссохшие, В копыта ланей, В рога оленей: Тамо да сгинет, Да рассыплется, Яко пена морская, Яко роса пред солнцем. А раб Божий (такой-то) да восстанет, Да воспрянет — Чист И светел, Яко Бог его положил, Яко мати его обрела.

Вынтоаселе, Фрумоаселе (из собрания С. Фл. Мариана)

Вынтоаселе, Фрумоаселе — «Ветреницы», «Красавицы»; мифологические существа, предстающие в облике прекрасных девушек, которые по ночам водят хороводы в уединенных местах. Известны также как Иелеле. Встреча с ними нередко оборачивается болезнью или смертью.

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Заговор от бельма (из собрания С. Фл. Мариана)[212]

Георгий на заре поднялся, Помолился, в путь пустился, От дому, От стола, По дороге, По тропе — Тучен и пригож, Румян и весел. Но когда был он Посредине пути, Посреди тропы-дороги, Повстречали его Вынтоаселе Да с Фрумоаселе. Навстречу ринулись, О землю швырнули, Черной тьмой укрыли, Землею засыпали, Бельмо в очи засунули, Без зрения оставили. И стал Георгий плакать, Стал голосить Голосом громким, до небес, Слезами землю поливая. Никто его не увидал, Никто его не услыхал, Только Матерь Божия У врат небесных. Только она его увидала, Только она его услыхала, По имени окликнула И спросила: — Георгий, о чем ты плачешь, О чем рыдаешь, Зачем голосишь Голосом громким, до небес, Слезами землю поливая? — Как же мне не плакать, Как же мне не рыдать Голосом громким, до небес, Слезами землю поливая? Я ведь на заре поднялся, Помолился, в путь пустился, От дому, От стола, По дороге, По тропе, Тучен и пригож, Румян и весел. Но когда был я Посредине пути, Посреди тропы-дороги, Повстречались мне Вынтоаселе Да с Фрумоаселе, Навстречу ринулись, О землю швырнули, Чёрной тьмой укрыли, Землёю засыпали, Бельмо в очи засунули, Без зрения оставили. — Умолкни, Георгий, не плачь Слезами кровавыми! Не рыдай, Не голоси, Ибо я тебя исцелю. Матерь Божия От врат небесных Золотую лесенку спустила Да по ней сошла, Перед Георгием явилась, За правую руку его взяла И к солнцу обратила, И отправился он, и пошел По дороге Адамовой, К источнику Иорданову, И повстречал трех сестер Солнца С тремя метлами, С тремя граблями, С тремя порядками, С тремя мотками белого шёлка. Матерь Божия, Как их встретила, Как их увидела — Подол расправила, Путь им преградила И спросила, И молвила: — Куда идете вы, Три сестры Солнца? — Мы идем, Путь держим К источнику Божьему, Очистить его от сора И от ила. — Не ходите, Не ступайте вы, Три сестры Солнца, К источнику Божьему, Ибо источник Божий Чист, Светел, Как самим Богом задумано. А вы идите, Путь держите, К Георгию — С очей его Бельма очистите, Туманы прогоните. Очистите бельмо белое, Бельмо черное, Бельмо красное, Бельмо девяноста девяти родов, Бельмо девяноста девяти обличий. Ищите его В маковке головы, На лице-образе, В ресницах глаз, Вокруг глаз, В зенице ока. Скоро Поспешите, Граблями сгребайте, Ножницами выстригайте, Мётлами выметайте, Ногтями щипайте, Из глаз изгоняйте, Рукавами стирайте, В подол мне сложите. На гумно отнесите, Пусть молотильщики поскорее В прах и пыль его разобьют. За межу бросьте, Пусть волы на рога подхватят, На рога кривые да острые, И в море унесут. Там пусть погибнет, Пропадет-сгинет. А Георгий останется чист, Чист и светел, Как серебро лучистое, Как солнце ясное, Во веки веков, аминь! Мифы, легенды и поверья о чертях

Одежды дьявола (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[213]

Были у Лукавого прекраснейшие одежды, и святой Илия возжелал их заполучить. Отправился он с дьяволом купаться, а Господь сделал так, что над Лукавым намерз лед в пять саженей толщиной. Святой Илия накинул на себя одежды и пустился бежать. Дьявол проломил лед, догнал святого и отнял похищенное. Опять отправился Илия с ним купаться. Тогда Господь сотворил лед в десять саженей толщиной. Вновь святой накинул дьявольские одежды и бросился прочь. Дьявол выбрался наружу, помчался следом. «Повернись немедленно, — велел Господь святому, — и отруби ему крыло мечом». Потому-то дьяволу и не хватило сил, чтобы вернуть свои одежды; вознесся святой Илия вместе с ними на небо.

Лукавый думал-думал и придумал: смастерил цепь с замками, чтобы поймать святого Илию. Тот как раз шел мимо, и нечистый ему сказал: «Вот ужо я тебя цепями опутаю да запру на замки». «А покажи-ка», — попросил святой Илия. Дьявол сам себя опутал цепью; святой Илия перекрестился, молвил: «Аминь, Господи!» — да все так и осталось.

Когда Господь собрался вознестись на небо, нечистый обратился к нему: «И ты меня оставишь здесь одного, брат?» — «Смочи мизинец и сделай так, чтобы брызги во все стороны полетели, вот и будут у тебя братья», — предложил Господь. Дьявол так и поступил, сотворил множество, да такое множество, что отправилось оно на небо, возжелав сместить Господа с его престола. Тогда Господь обратился к святому Илие: «Илия, не мог бы ты избавить нас от нечисти, покончить с нею раз и навсегда?» Наделил его силой, и три дня да три ночи грохотало над землей без остановки, а черти сыпались с небес дождем. И когда человек, забивая в землю кол, попадает черту в голову — ибо черти как упали, так и лежат, — в жизни у него все идет наперекосяк, он может ума лишиться. Но вот если наткнется на черта, который в земле застрял башкою вниз, ногами кверху — ибо падали они по-всякому, — то ничего плохого не произойдет. А у Илии Господь одну руку отнял, ибо слишком уж яростно святой громыхал.

Василе Масловски, Махала

^{Святой Илия. Неизвестный сербский художник, XVIII в.}

^{Photo by Szilas in the Greek Orthodox Church and Museum, Miskolc / Wikimedia Commons}

Мотив о «конфликте», возникающем в тот момент, когда дьявол и какой-то святой по той или иной причине идут вместе купаться, широко распространен на Балканах, и, хотя суть легенды не меняется — главный-над-чертями неизменно оказывается посрамлен, — иной раз детали до того разнятся, что полностью затмевают этот факт, вызывая особый интерес.

Далее следует еще одна, куда более подробная версия легенды, где речь идет, однако, уже не о чудесных одеждах, а о судьбе человечества — и, как в уже упоминавшемся предании о золотых руках, мы вновь сталкиваемся с гностическим мотивом, мифическим реликтом в виде рождения Христа из головы Богоматери.

Святой Илия и Иуда Скараоцкий (из собрания Т. Памфиле)[214]

Эту легенду рассказывают в Верхней (Северной) Молдавии.

Давным-давно Сынтилие (святой Илия), который был еще таким юным, что у него только-только пробивались усы, служил батраком у Иуды Скараоцкого, старшего над чертями. В те времена Господь и черти были товарищами во всех отношениях: в делах земных, в труде, все они друг с другом делили.

Скараоцкий то и дело посылал Сынтилие к Господу с какими-нибудь вопросами. Однажды Господь сказал Сынтилие:

— Слушай, мальчик… — ибо он не называл святого по имени, — спроси-ка у своего хозяина, кто искупит грехи потомков Адама. И не страшись ничуть гнева Скараоцкого: он даст тебе пощечину, но мое благословение сделает так, что тебе не будет больно.

На следующий день, когда Сынтилие и Скараоцкий пошли на берег океана купаться, первый задал второму тот вопрос, какой было велено задать. Тот отвесил ему пощечину и вошел в воду. Сынтилие совершенно не почувствовал боли. Прошел еще день, и он отправился к Господу. Господь спросил:

— Ну что? Ты задал вопрос? Что он сделал?

— Дал мне пощечину.

— Больно было?

— Нет.

— Завтра спросишь то же самое; он тебе снова даст пощечину, но моя сила удержит его руку, и больно не будет.

Назавтра Скараоцкий опять пошел купаться. Как только он сбросил одежды и подошел к воде, Сынтилие задал ему тот же вопрос. Скараоцкий дал ему по физиономии и без единого слова продолжил то, чем был занят.

Сынтилие в тот же день отправился к Господу и обо всем ему поведал. А Господь велел спросить в третий раз, и будь что будет. И вот, когда Скараоцкий вновь захотел искупаться, Сынтилие тут как тут.

Скараоцкий разгневался:

— Да сколько еще ты будешь мне досаждать?! — И снова отвесил ему оплеуху.

А потом, уже из воды, старший над чертями прибавил:

— Да никто не искупит грехи потомков Адама, разве что родившийся от девы, что не знала мужчин, причем родившийся через макушку!

Сынтилие все хорошенько запомнил, а когда Скараоцкий нырнул и всколыхнулись воды, Господь молвил слово — и по-над океаном, куда ни кинешь взгляд, возникла ледяная корка, и был этот лед толщиной в девять аршин, так что дьявол не мог выбраться наружу. Как ни бился он башкой, выходило все равно что биться о железо.

— Вот так западню мне устроил мой батрак!

А Сынтилие уже не стоял на берегу, ибо даровал ему Господь двадцать четыре крыла, и он в мгновение ока вознесся, а там и рассказал Господу все, о чем узнал от Иуды Скараоцкого.

— Вот так-то, Господи, вот так-то.

Господь превратил Сынтилие из юнца в седобородого старца и назначил командующим пушками.

Дьявол тем временем так бился лбом об лед, что разбил голову, и все же в конце концов выбрался на волю, окровавленный и хромой. Первым делом вострубил он в рог, и зазвучал тот до того громко, что содрогнулась земля. Со всех концов света черти поспешили к своему предводителю, и были их мириады. Скараоцкий поведал своим подданным, что от него сбежал батрак и унес с собою важную весть; батрака следовало поймать и разорвать на мелкие клочки, никак иначе. Ринулись они на поиски, и сам Скараоцкий выступил в поход во главе своей дружины; прихватил он с собой свой символ власти и трон, который намеревался водрузить выше Господнего и тем самым превзойти Его. Как увидел Скараоцкий деда при пушках, спросил его и Господа, не видали ли они сбежавшего батрака.

— Нет!

Суетливые черти понеслись прочь, и тут Господь сказал Сынтилие:

— Брат Илие, я не знаю, что это за шум и гам… — а это шли все новые и новые отряды чертей, — но ты не мог бы навести здесь красоту, как на военном параде? Я же погляжу, на что ты способен в старости.

Сынтилие только этого и ждал; начал он стрелять из пушек, и каждый выстрел попадал точно в цель. Кому-то голову разбил, кому-то крыло оторвал, кому-то ногу; и падали черти на землю, кто куда. Вот почему ныне на земле полным-полно чертей. (А если хочешь построить дом, захватить некое место, надобно позвать священника, чтобы он изгнал оттуда чертей.) Какой поднялся грохот на небе и на земле! И пожалел Господь, но не чертей, а свои творения…

А Скараоцкий в конце концов взмолился, дрожа:

— Останови парад, Фыртат, иначе пропаду я вместе со всем своим народом!

И Господь велел Сынтилие прекратить, а чтобы тот не погубил весь белый свет, отнял у него руку и ногу, ибо останься святой цел и невредим, стенало бы все живое, до того он рассердился на Скараоцкого.

У самого же Скараоцкого Господь отнял способность возноситься в небо. С той поры сидит чертячий тартор[215] на самом дне ада и никуда оттуда не высовывается.

Записано в селе Дурнешти, жудец Ботошани, со слов г-на В. Мойси

Воздушные мытарства и вражьи слюни (из собрания Т. Памфиле)[216]

[Вариант легенды], который рассказывают в некоторых частях Олтении, повествует следующее.

В начале времен в мире не было чертей, только ангелы небесные при Всевышнем. Как-то раз самый главный из этих ангелов, именуемый Люцифер, ныне чертов тартор, захотел воздвигнуть свой престол выше Господнего. Не успел он об этом поразмыслить, как превратился из лучезарного ангела в темнейшего из чертей.

С небес он низвергся в недра земные, в самые адские бездны. Когда пал тартор, за ним последовало все воинство, коим он прежде управлял. Они все падали и падали с небес на землю и ниже, один за другим. И тогда один ангельский воевода, увидев, что вот-вот никого на небе не останется, ринулся в самую гущу и крикнул:

— Стойте!

Этим воеводой был Сфете-Арангел[217]. И когда молвил он «стойте», тотчас же все словно окаменели. Кто все еще был на небе, тот остался сияющим ангелом под предводительством Сфете-Арангела. Кто упал, тот превратился в темного черта, подчиняющегося тартору.

Черти, когда Сфете-Арангел велел всем остановиться, замерли кто где был: в недрах земных, на земле, в воде, в воздухе, вверх ногами, по-всякому. Те черти, которые угодили в недра вместе с тартором, построили ад, где мучат души грешников; которые остались на земле, — творят всевозможные пакости, стремясь погубить как можно больше народа, довести до греха; которые попали в воду — «водяными» их называют, и они тоже творят пакости с теми, кто странствует по водам на кораблях, лодках и так далее; черти, оставшиеся в воздухе, устроили там воздушные мытарства и останавливают, совсем как на земных заставах, души умерших, стремящиеся на небо. Черти-мытари требуют у души отчета о добрых поступках; если таковых оказывается маловато, забирают одежды, которые раздают за помин души на протяжении сорока дней после смерти, а если и их недостаточно, отнимают погребальную монету, которую вкладывают в руку умершему. Если душа никак не может расплатиться с мытарями за свои грехи, они хватают ее и отправляют в ад.

У чертей, которые остались висеть в воздухе башкою вниз, изо рта постоянно течет слюна. Она называется вражьими слюнями. Слюни эти, Господь свидетель, много вреда приносят людям! Ибо попадают они в колодцы, ручьи и родники, в любые воды, и когда люди пьют из них, то пьют и вражьи слюни, а потом заболевают до смерти.

От болезней, что случаются из-за вражьих слюней, нельзя исцелиться, кроме как посредством церковных служб, миропомазания, почитания святых даров или прикосновения к мощам святых, что хранятся в каком-нибудь монастыре, но даже это не всегда помогает.

Вражьи слюни погубили бы все живое, но днем они теряют свою силу, потому что Святое Солнце их выжигает подчистую. Они лишь ночью вредят, от захода и до восхода светила[218].

И конечно, происки злых духов нередко становились причиной того, что герой — Фэт-Фрумос, пусть даже он не всегда носит именно это имя, — не мог жить обычной жизнью, а вынужден был отправляться в странствия, надолго задерживаться в далеких краях и испытывать самые необыкновенные превратности судьбы.

Витязь, рожденный с книгой в руке (из собрания П. Испиреску)[219]

Жили-были дед да баба. До почтенных лет дожили, а детей у них все не было. Что только ни делали, как ни старались! Они бы обрадовались и хилому, больному дитятке — да и такого Господь не послал. Побывали у знахарок, колдунов и звездочетов, все надеялись, что окажется баба на сносях, но тщетно.

Вот состарились оба, и стало им грустно.

— Что же мы будем делать, баба, — сказал как-то раз дед, — ежели вдруг нагрянет пора нужды иль немощи? Ты же знаешь, я все сделал, что от меня зависело, но не дал Господь чадо, чтобы оно стало нам опорой, когда мы совсем одряхлеем.

— Ну! А чья же в том вина, дед? Ты-то знаешь, я везде и всюду побывала, исходила всех ворожей и целителей, все сделала, как велели, чтобы кто-нибудь сделался нашей отрадой в старости со всеми ее невзгодами — ох, и тяжкие они! Знать, не суждено…

— Давай-ка пойдем мы с тобой в разные стороны, посмотрим, куда нас воля Господня заведет, — чего впустую сиднем сидеть вдвоем, раз уж мы такие горемыки.

— Раз ты так решил, дед, расстанемся. Но кто же закроет нам очи, когда истечет отпущенный срок?

— А ты верно говоришь, баба; давай так: бери с собой платок, что был при мне в день нашего венчания, а я — тот полосатый рушник из твоего приданого. Каждый день будем на них поглядывать; когда увидим на ткани три капли крови, поймем — пора возвращаться. Это станет знаком, что кого-то из нас подстерегает смерть.

— Так тому и быть, дед.

Сказано — сделано. Собрались они в путь-дорогу, и каждый взял мешок заплечный: баба в свой положила мужнин платок, а дед — женин полосатый рушник, и один отправился на восток, другая — на запад.

Девять дней и девять ночей шли они, шли, все вперед и вперед. Спрашивали каждого встречного-поперечного, малого да великого, как бы им завести ребенка. Но на любой совет был один ответ: пробовали уже, толку никакого. Все искали того, кто скажет что-нибудь доселе неслыханное, да никак не находили.

На десятый день встал дед, вышел во двор — лицо умыть и отправиться дальше. Только взял в руки рушник, чтобы вытереть глаза, и что же узрел? Три капли крови на ткани.

«Пора возвращаться, — подумал он. — Одному Господу ведомо, что с моею бабой приключилось».

Пустился дед в обратный путь. Забыл про еду и сон — так старался не опоздать; и вернулся той же дорогой, какой ушел.

— Что стряслось, баба? — вскричал он, увидев свою вторую половину.

— А что со мной могло стрястись, дед? Искала я, стало быть, свой путь и спрашивала у каждого встречного-поперечного, не может ли он научить меня такому средству, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Но все мои вопросы и мольбы пропали втуне, зря я мозолила язык. И все-таки я шла вперед, пока не очутилась в большом-пребольшом лесу, какому нет равных, и в его дебрях так заблудилась, что уже не знала, как выйти к людям. Тут передо мною возник старик, такой ветхий, словно про него и смерть, и сам Господь позабыли. Я ему поведала, что искала и как сбилась с пути. Он, согбенный от бремени дней своих, присел рядышком, поговорил со мною и кротким голосом указал, какая дорога ведет к дому, — да и велел возвращаться, ибо Господь услышал наши молитвы.

— Так вот о чем был знак на моем рушнике?

— Выходит, об этом.

Решили они больше не разлучаться, а жить вместе, какой бы горькой ни была эта жизнь.

Через некоторое время баба сказала деду, что чувствует: понесла.

Ай-ай-ай! Видел бы Господь, как обрадовался дед, услышав такую славную новость!

Все ходил туда-сюда, счастливый, и не знал, за что хвататься, что бы такое предпринять.

И вот так дни шли один за другим, пока не миновали девять месяцев — и баба, коей помогала сама Богородица, произвела на свет младенца, милого мальчика, причем с книгой в руке.

На третью ночь, когда пришли урситоареле, вышло так, что дед бодрствовал. Ему, знаете ли, от радости не спалось, за три дня он ни разу не сомкнул глаз, все ходил вокруг бабы, заботился о ней и осведомлялся о самочувствии. Потому-то он и не спал, когда пришли владычицы судьбы, а сидел, забившись в угол, словно бедный родственник.

Когда начали урситоареле прорицать, дед весь обратился в слух и не упустил ни единого словечка.

Сказала старшая из них:

— Это дитя вырастет Фэт-Фрумосом и обретет богатство.

Средняя прибавила:

— Это дитя, когда ему исполнится двенадцать, похитят злые духи.

А младшая завершила:

— Коли спасется это дитя от злых духов, взойдет оно на царский престол.

От таких слов деду в сердце будто острый нож вонзился. Он же, понимаете, никак не мог смириться с тем, что сказала вторая из урситоареле. Им завладела великая тревога, и с того самого момента он начал придумывать, как уберечь своего сынишку от беды.

^{Рэшинари, пожилая пара. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Время шло, ребенок рос, слушался родителей и не выпускал из рук книгу, с которой появился на свет. Он все время ее читал и узнавал что-нибудь новое, так что все вокруг только диву давались, видя такое усердие и ученость.

Когда исполнилось мальчишке девять лет, стал он кладезем знаний. Сам сделался книгой, и все окрестные жители приходили к нему, чтобы разузнать ответы на любые вопросы.

Дед был рад — ну как мог он не радоваться сыну? — а баба от счастья разве что не лопалась, видя, до чего ее мальчик хорошенький, да к тому же такой смышленый. Дед же, сами понимаете, тихонько скрежетал зубами; он-то знал то, что знал, но ни с кем своим знанием не поделился.

Мальчик рос, делался все красивее и умнее. Вся деревня его уважала и слушала, как никого до той поры; а дед с течением времени становился все печальнее.

Когда мальчику должно было исполниться двенадцать, дед уже не мог держаться, правда так и рвалась наружу. Он решил, что пришла пора поведать и остальным, какая судьба предначертана его сыну. И вот как-то вечером, когда сидели они все вместе у огня и веселили друг друга разными небылицами, чтобы скоротать время, дед возьми и скажи обо всем, что услышал от урситоареле.

Ой-ой, баба от горя едва не померла, услышав такие новости; но дед и сын тотчас же вскочили, побрызгали на нее водицей и кое-как, потихоньку, привели в чувство. А потом мальчик призадумался.

Что задумал он, то задумал, и вот через несколько дней поведал отцу, как должно поступить. Отец его слушал, ловя каждое слово, а потом отправился по деревне и всем соседям рассказал: в такой-то вечер, когда сыну исполнялось двенадцать, им надлежало собраться в церкви, чтобы помолиться за избавление мальчика от злых духов. Поговорил и со старым батюшкой, и все пообещали выполнить просьбу деда. На том и порешили.

Настал час, и все окрестные жители — мужчины, женщины, дети да и батюшка — собрались в церкви на молитву. Когда пришли дед с бабой и сыном, все с той же книгой в руке, соседи провели их в середину сборища, а потом начали молиться. Вот они молились, молились, как вдруг церковь наполнилась густым туманом. Тогда все упали на колени, и молитвы их сделались такими яростными, что дрогнул бы и злейший из духов. Туман рассеялся, не причинив никому вреда.

На второй вечер — в тот же час, когда все молились, — вдруг вышло так, что церковь наполнилась мышами простыми да летучими, и в придачу совами, которые заметались туда-сюда, облепили людей и начали кусать куда ни попадя.

Все перепугались, даже батюшка. Тогда дедов сын с книгой в руке упал на колени и стал горячо молиться. Так же поступили сам дед и батюшка, а за ними и все соседи, какие были в церкви. Мыши и всякие летучие гады исчезли без следа.

На третий вечер собрались все и стали молиться — молились, молились, пока к полуночи не содрогнулась церковь, не послышался грохот и рокот, будто над крышей разыгралась гроза. Вновь они упали на колени, вложили в свои молитвы всю веру в Господа. И что бы вы думали? Посреди молитвы с колокольни спустился монах, схватил дедова сына под мышки, даром что тот пребывал посреди толпы, и вознесся обратно вместе с ним. Люди монаха толком рассмотреть не успели, а он уже скрылся из виду, будто призрак. То ли спрятался где-то на колокольне, то ли покинул церковь; то ли здесь он был, то ли там. Вот так-то! Украл монах мальчика, пропал дедов сын.

От ужаса все застыли, будто пыльным мешком прибитые, особенно дед с бабой. Когда схлынул страх и в церкви все затихло, народ разошелся, поплелся каждый к себе домой.

А дедов сын, хоть его и похитили, книги своей из рук не выпустил. Он все читал и читал в полный голос, и когда дошел до середины, монах уже не мог его держать. Хотел вырвать книгу из рук мальчика, но тот вцепился крепко. Сражаясь с похищенным в полете, пытаясь отобрать книгу, монах его уронил, и дедов сын упал в глубокую пропасть.

^{Площадь в румынском городе Сибиу. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Один Господь знает, сколько он там пролежал без чувств после падения, пока не пришел в себя. Когда очнулся, оказалось, что книга по-прежнему у него в руке. Дедов сын возблагодарил Господа, который вырвал его из лап нечисти и сохранил жизнь — но вот незадача, он понятия не имел, где находится! Встал и пошел куда глаза глядят. И потихоньку, полегоньку выбрался из пропасти. Потом двинулся наугад, положившись на милость Всевышнего. Шел на закат — шел, пока летний день не перешел в вечер — и не встретил на пути ни одного села, ни единой живой души не увидал. Шел, пока ноги держали, а потом увидел дерево и решил под ним передохнуть. Не евши, не пивши, заснуть так и не сумел. Борясь с голодом, жаждой и бессонницей, размышлял, куда стоит держать путь, чтобы выйти к людям. На следующий день продолжил путь на закат, каковой выбрал изначально, и в конце концов наткнулся на груды черепов и человечьих костей.

От страха дедов сын весь заледенел и начал читать свою книгу, которая некоторым образом ослабила ужас, почти сковавший его по рукам и ногам. Стиснув зубы, парнишка двинулся вперед; и чем дальше он шел, тем сильней множились груды человечьих костей. Он притворился, будто их не замечает, и в конце концов достиг большого города, от которого остались одни руины. Мало какие стены еще стояли. И вот он шел, шел, пока не очутился перед прекраснейшим дворцом.

^{Руины княжеского дворца в Тырговиште. Мишель Буке, 1843 г.}

^{Bouquet, M. Album valaque: Vues et costumes pitoresques de la Valachie dessinés d'après nature. Paris, 1843 / «Mihai Eminescu» Central University Library Iasi}

Увидев перед собой ворота, постучался в них. Хотел попросить чего-нибудь поесть, ибо неведомо сколько дней во рту у него не было ни крошки, да и разрешения вздремнуть, ибо не отдыхал по-человечески целую вечность. Но никто не ответил на стук.

Он еще раз постучался. Увы, опять тишина.

Наконец дедов сын постучался в третий раз, чуть сильнее.

— Кто там? — спросили изнутри слабым голосом.

Он ответил, дескать, всего-навсего путник, которому нужна крыша над головой.

Как думаете, кого дедов сын увидел, когда ворота открылись? Не человека, а сущую тень — старца с бородой до колен, убогого и горбатого, такого тощего, словно он ел только по пятницам. Незнакомец перекрестился при виде Фэт-Фрумоса и заявил, что не встречал людей с той поры, как ходил пешком под стол. Этот старец оказался привратником, и его поставили охранять дворец[220], покуда не найдется тот, кто сумеет снять заклятие с этого места.

Стоило Фэт-Фрумосу войти, как старец накрыл для него стол, а на столе том был хлеб белее снега, да вкуснейшие овощи, приготовленные без особых ухищрений.

Парнишка поглощал еду, словно волк, ибо сам уже не помнил, когда сидел за столом в последний раз. Насытившись как следует, он заговорил со старцем:

— Ладно, почтеннейший — скажи, как вышло, что за столько дней, сколько я шел, мне не повстречалась в ваших краях ни одна живая душа, лишь груды человечьих костей, разбросанные там-сям? Да и во дворце лишь ты один присутствуешь во плоти, тогда как прочее — истинная обитель смерти.

— Ох, мальчик мой, у этого царства долгая история. Я тебе поведаю лишь толику малую. Видишь ли, внучек, когда-то оно славилось своими просторами и мощью. Но у царя с царицей не было детей. Им бы Господа молить о наследнике, а они принялись ходить по чародеям. Ходили-искали, пока не наткнулись на одного, и был он истинный мастер своего дела. Не ведаю, какие чары он сотворил, знать не знаю, какое зелье состряпал, но так вышло, что царица понесла и через девять месяцев родила девочку прекраснее любой небесной зыны. Девица эта и сейчас жива-здорова. Такая красивая, что стоит один раз увидеть — и уже ни в жизнь ее не забудешь… И вот, когда через три дня пришли урситоареле, предсказали они, что царская дочь не выйдет замуж, пока не найдется тот, кто проведет ночь подле ее спаленки и уцелеет. Господь, стало быть, наказал дитя за грехи родителей. Мало того, урситоареле распространили кару на все царство. Сказали, с того самого дня, когда придет первый жених и не уцелеет, все города и села превратятся в руины, какими ты их и узрел, а люди сгниют, и останутся от них только кости. Это чтобы нагнать страху на юношей и помешать им свататься. Видишь ли, чародей, благодаря которому царица и родила, тоже был наказан — именно его тень приходит по ночам, чтобы терзать бедных юношей, которые осмелятся остаться в покоях молодой госпожи. Многие молодые люди попытали счастья, и все погибли.

Услышав такое, Фэт-Фрумос заявил привратнику, что тоже хотел бы увидеть царскую дочь.

— Беги отсюда, внучек, не пятнай душу грехом. Перекрестись и поспеши прочь из наших краев, а не то лишишься жизни. Негоже погибать такому юному, как ты.

«Ну ладно! — подумал парнишка, вспоминая все, что случилось до сих пор. — Все равно смысла нет жить одному на этой пустоши». И приложил все силы к тому, чтобы его отвели к царевне.

Привратник, видя, что остановить гостя невозможно, покорился. Когда двое повстречались, они друг другу понравились. Как будто были друг для друга созданы. И разве могло случиться иначе?

Бедная царевна и хотела бы, чтоб Фэт-Фрумос остался на ночь в ее покоях; только вот ей было жаль его, такого юного — негоже этакой красоте и молодости пропадать. Вместе с привратником они опять попытались уговорить паренька не оставаться. Но все тщетно; Фэт-Фрумос был из тех, кто если примет решение, то сам черт его не разубедит.

И вот, когда наступил вечер, отправился он со своей книгой на бдение. Поди знай, что делал и чего не делал, но до утра дожил. Когда забрезжил рассвет, оказалось, что он по-прежнему держит в руках книгу, а сам исхудал и пожелтел, как свечка, будто таскал неведомые тяжести невесть сколько ночей, не евши и не пивши.

Царевна тоже проснулась в своей опочивальне и, увидев его целым и невредимым, изрекла:

— Быть тебе моим мужем.

И тотчас же, нежданно-негаданно, начали воскресать горожане и селяне, с ними и дворцовые слуги, и все, кто жил и здравствовал в день, когда прибыл самый первый жених, — зашевелились они и восстали, будто очнувшись от глубокого сна.

Народ занялся трудом, войско забило в барабаны и затрубило в трубы, явилось к царскому двору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Там, где раньше царили тишина и смерть, теперь гремели голоса и прочие звуки, какие издает толпа свободных и батраков, когда каждый занят своим делом.

Привратник был потрясен увиденным. Только и мог он, что вертеть головой, пытаясь объять взглядом все, что творилось вокруг.

Фэт-Фрумос и царевна явились миру. Толпа кричала от радости так, что шумно было и на небесах, и каждый не уставал повторять: «Да здравствуют царь и царица!»

^{Почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса.}

^{SERGIU ZARIMBA / Mi: RO 2421 / WikimediaCommons}

Сын деда и бабы, женившись на царевне, взошел на трон и стал править войсками, боярами и простонародьем, как подсказывала его книжная мудрость. Все были довольны порядком, который он учредил.

И жили они, радуясь своему супружеству, пока однажды он не вспомнил про отца и мать, да и опечалился из-за того, что ничего не знал об их судьбе.

Царица заметила, что муж ее грустит, а поскольку он был ей весьма дорог, она не хотела, чтобы им хоть на миг завладела тоска. В ответ на расспросы он во всем признался, и тогда она убедила его отправиться за родителями и привести во дворец, чтобы всем вместе жить-поживать, да добра наживать.

Фэт-Фрумос этого и желал. И все-таки не мог он оставить жену в одиночестве. Он-то знал, бедолага, каково это, когда ты один на белом свете. Но тоска по родителям все крепла и росла, так что в конце концов он решил отправиться в путь.

Перед отъездом, однако, жена подарила ему перстень, который, по ее словам, достался от далеких предков, и еще сказала, что в перстне сокрыта великая сила: стоит снять его с пальца, посмотреть повнимательней и пожелать, как воздвигнется дворец, не имеющий себе равных. Царица также отправила с мужем советника, старого и верного, знающего толк в службе, и поручила беречь господина как зеницу ока.

Нарядившись и подготовившись, царь попрощался с царицей, боярами и солдатами, да и отправился в село, где жили его родители. Его путь пролегал через земли Сефера-царя, страну зын и один Господь ведает, что еще.

Странствовал он три года, три месяца и три дня, пока не достиг того края, где жили родители. Когда проезжал мимо двора Сефера-царя, там его встретили царевы сановники и приняли, как самого дорогого гостя. А когда ехал через страну зын, те соревновались друг с другом, какая встретит его радушнее и окажет больше почестей.

И вот прибыл Фэт-Фрумос в родительское село, остановилась его карета перед лачугой батюшки и матушки, которые его не узнали. Когда он это понял, попросился переночевать. Старики его приняли и извинились за то, что не могут дать больше, чем имеют — ведь у них не было ничего, кроме той лачуги. Он извинения принял и поужинал чем бог послал. Ночью встал, тихонько вышел на улицу и, глядя на перстень, пожелал, чтобы вместо ветхого жилища возник грандиозный дворец.

Не успел он толком все осмыслить, как воздвиглись — вы только вообразите, почтеннейшие! — палаты великие со всевозможными украшениями, с просторными садами и чистыми источниками, ну просто диво дивное. А внутри? Все, что душе угодно. Кладовые, лавки, постели — дороже не бывает.

Проснулись утром дед да баба, увидели, что окружает их сплошное золото, и перепугались. Терли глаза, смотрели по сторонам, да никак не могли поверить в увиденное. Им все казалось, это сон.

Тогда вошел к ним Фэт-Фрумос, вынудил опомниться от изумления и признался, что он и есть их похищенный сын, ставший царем.

Как услышали дед и баба такие слова, от радости умерли и тотчас же воскресли. А потом начали его обнимать-целовать, он же лобызал им руки.

Прошел по селу слух, дескать, дед и баба разбогатели, а как — то и Господу неведомо, и бросился народ к ним, чтобы бросить взор на этакое чудо.

Как дошел слух до местного барина, он тоже отправился посмотреть на палаты, да и застыл, вытаращив глаза. Был он человек завистливый, со злобной душой. Не выносил даже мысли о том, что кто-то мог его превзойти в том, что касается казны или имения. Вот пришел он, чтобы самому убедиться в подлинности чуда, и задумал выдать за Фэт-Фрумоса одну из своих трех дочерей.

Пригласил барин царя к себе домой, чтобы завязать с ним дружбу. Фэт-Фрумос, человек честный и не знавший угрызений совести, приглашение принял — так уж заведено! И вот хозяин имения завел речь о женитьбе, дескать, был бы рад отдать за него любую из своих трех девиц, какая больше понравится.

Фэт-Фрумос заявил без обиняков, что женат и собирается вскоре вернуться к супруге. Да и поведал заодно, какая сила помогла ему построить чудесные палаты.

Тогда-то негодяй-помещик вместе со своими дочерями замыслил украсть перстень с пальца Фэт-Фрумоса. Прошло не так уж много дней, и пригласили они молодого царя на пир, чтобы вместе вкусить разных яств и хорошо провести время, ибо свидеться вновь не судьба, верно же?

Фэт-Фрумос, которому и в голову не пришло, что новые знакомцы что-то задумали, прибыл на пир. И вот когда все поели и попили сколько душе угодно да собрались встать из-за стола, злонравный хозяин попросил налить еще по одной — как говорится, на посошок. В кубок, который дали Фэт-Фрумосу, он подмешал без ведома гостя кое-какие сонные травы.

Тот выпил — и украл его разум Агиуцэ[221]. Впал Фэт-Фрумос в оцепенение, подобное смерти. Голова бедолаги упала на грудь, будто он свернул себе шею. Взяли его за руки за ноги, уложили в кровать, и там он лежал до следующего дня. А пока Фэт-Фрумос спал, с его пальца сняли перстень, да и спрятали.

Когда Фэт-Фрумос проснулся, стало ему очень стыдно за случившееся. Он все каялся и мучился из-за того, что так опростоволосился и напился до потери памяти. Понимаете, он-то думал, что захмелел, поскольку хлебнул лишнего!

Придя в себя, отправился молодой царь домой, не заметив, что перстень исчез с его пальца. Вернувшись, увидел, что палаты сгинули без следа, а родительская лачуга вернулась на прежнее место. И опять Фэт-Фрумос покаялся в совершенной глупости, но, как говорится, после драки кулаками не машут.

Решил он возвратиться в свое царство, подальше от людей, чьи души черны от злобы. Родителей попросил отправиться с ним, обещая жизнь как в раю. Но они хотели упокоиться в том же селе, где появились на свет, и пожелали сыну спокойной жизни без дьявольских козней.

Бедолага Фэт-Фрумос, опечаленный утратой перстня и тем, что родители не захотели уехать к нему жить, сидел повесив нос и гадал, как бы все исправить. Тут предстал перед ним советник, посланный царицей.

— Что случилось, господин, отчего ты так кручинишься, себя не жалея? Неужто получил дурные вести из царства?

— Не получал я дурных вестей, почтеннейший. Но ты послушай, что со мной приключилось…

Слова потянулись друг за дружкой, будто бусины на ниточке, и Фэт-Фрумос поведал советнику все от начала до конца.

— Не печалься, господин, по пустякам.

— Да о чем ты говоришь? По-твоему, то, что я потерял перстень, такое редкостное сокровище — это пустяк? И ты считаешь мелочью, что мне придется разлучиться с родителями, не надеясь на новую встречу?

— Нет, господин мой, но нам надобно сперва друг друга понять верным образом. Если родители твоего величества не хотят поехать жить к тебе, можно и здесь обеспечить им славное житье-бытье, оставив кругленькую сумму — а денег у тебя, слава богу, достаточно. Что касается перстня, то и об этом позаботилась госпожа наша царица. Перед отъездом она дала мне вот этот перстень и строго-настрого наказала вручить, лишь когда я увижу, что уныние вот-вот одолеет твое величество. И кажется мне, что сей момент настал. Прошу!

Тотчас же он вынул из-за пазухи прекрасный перстень, не хуже предыдущего, и вручил царю, прибавив, что у этого сокровища свойство такое: если посмотреть на него и пожелать, пред тобою предстанут два арапа, которые исполнят любой приказ.

Так уж вышло, что тот самый барин как раз ехал мимо, направляясь по своим делам в повозке, запряженной четырьмя лошадьми. Фэт-Фрумос, взяв перстень в руку, посмотрел на него и пожелал, чтобы появились два арапа. И действительно, тотчас же пред ним возникли двое — черные, как дно котла, ловкие и проворные, словно барсы.

— Что прикажешь, господин? — сказали они.

— Хватайте того человека в повозке и не давайте ему спуску до тех пор, пока не отдаст перстень, который вероломно сорвал с моего пальца.

Видите ли, он уже сообразил, что захмелел на пиру в силу чьих-то нечистых помыслов; но не мог с этим ничего поделать, оттого и помалкивал.

Ой, как накинулись арапы на барина, точно змеи, точно могучие львы, быстрее камня, выпущенного из пращи! Вмиг они его настигли, и один перехватил поводья, отчего упряжка встала, как вкопанная, другой сцапал богатея-завистника за шиворот, и тот опомниться не успел, как очутился на земле; и как начали бить-колотить — вы бы и сами его пожалели, коли увидели.

Когда арапы попросили перстень, негодяй закричал, что не понимает, о чем речь. Дьявол ему внушил, что нельзя отдавать сокровище. Думаете, арапы позволили барину отделаться парой тумаков? Ага, держи карман шире.

Они его опять взяли в оборот. Он перелетал от одного арапа к другому, будто мяч. Отдубасили его, отколошматили, накостыляли и отмолотили — и он уже почти испустил дух, да так и не признался в содеянном.

Как увидели арапы, что негодяй обозлился и не хочет отдавать перстень, швырнули оземь, и один держал, а другой выхватил нож из-за пояса и начал точить, притворяясь, будто хочет содрать шкуру живьем.

Тут-то понял завистливый подлец, что это не шутки и жизнь его повисла на волоске. Желая избежать гибели, признался он, что завладел перстнем, и немедля отдал. Он-то хотел, чтобы слуги, советник да батрак, ринулись спасать хозяина из рук арапов. Но кто мог с ними сравниться? Советник да батрак получили по тумаку, грохнулись оземь, а встали увечными.

Фэт-Фрумос наблюдал за происходящим, и от того, как негодяю заслуженно намяли бока, молодой царь сильно воспрянул духом.

Получив свой перстень, Фэт-Фрумос надел его на палец рядом с другим и решил вернуться в свое царство. Он дал родителям пару кошелей золота, раз уж они не захотели отправиться с ним, собрался, сел в карету и отправился в путь.

Спрашиваете, как они расстались? Плакали даже деревья и камни от жалости к деду и бабе. Они же понимали, что больше никогда не увидятся. На небесах-то еще ладно, а здесь, на земле — увы!

Отправился Фэт-Фрумос в путь-дорогу длинную-предлинную, и вышло так, что остановился он на красивом лугу, подле коего тек небольшой ручей. Местечко было такое славное, что не хотелось его покидать, и Фэт-Фрумос решил устроить привал.

А барин-мерзавец, что бы вы думали, по-прежнему всем сердцем желал завладеть перстнем Фэт-Фрумоса. Он отправился следом, решив, что хитростью, уловками или обманом лишит молодого царя его сокровища. Увидав, что Фэт-Фрумос устроил привал, он и сам остановился поодаль, за терновником, и дождался, пока путник заснет.

Фэт-Фрумос, у которого и в мыслях не было, что кто-то замышляет против него недоброе, расстелил на лугу несколько дорогих ковров из своих запасов, устроился на них с удобством, поел и лег спать. Советник долго стоял на страже, а когда увидел, что даже вода в ручье не шевелится, будучи и сам уставшим с дороги, прикорнул да задремал.

Как увидел барин, что оба крепко спят, вышел из зарослей. Тихонечко, словно кот, который охотится за мышью, приблизился к Фэт-Фрумосу, снял перстни с его пальца и был таков.

Фэт-Фрумос, проснувшись, увидел, что перстни пропали, и решил, что их забрал советник, чтобы положить в надежное место, опасаясь, как бы хозяин не потерял во сне. Спросил и услышал, что советник ничего не брал, боже упаси! Тогда понял молодой царь, что, пока все спали, на лугу побывал какой-то вор, и очень опечалился.

Разгневанный, приказал он запрячь лошадей в карету и продолжить путь. Он не знал, кто украл перстни, и некого было за ними посылать. Ехал Фэт-Фрумос, терзался и мучился от тоски, думая, что ответит царице, когда та спросит про перстни. Понятное дело, не хотелось ему представать в чьих-то глазах таким нерадивым простаком, такой сонной тетерей.

Когда сожаления охватили его пуще прежнего, карета как раз ехала через лес, обширный и густой. Внезапно он услышал, как какие-то лэутары[222] играют на скрипках — и были эти музыканты истинными змеями-чародеями, из тех вещунов, что питаются огнем[223]. Пение скрипок становилось все громче, и вот лэутары показались возле кареты Фэт-Фрумоса. Не переставая играть, они пожелали ему доброго дня.

Молодой царь поблагодарил их и принялся расспрашивать:

— Откуда вы, добрые люди, и куда путь держите?

Ответили лэутары:

— Мы идем играть на свадьбе твоей царицы.

— Как это, на свадьбе моей царицы? — изумился Фэт-Фрумос, и от тревоги у него екнуло сердце.

— Видишь ли, почтеннейший… Владыка соседнего царства, увидев, что ты так давно ушел и до сих пор не вернулся, пошел с войной на твои земли, чтобы вынудить царицу взять в мужья своего сына. Царица воспротивилась, и дважды сходились войска, дважды тот царь одерживал победу. В конце концов даже она оставила надежду на твое возвращение. Из милосердия, чтобы не гибли больше города и села, не умирало так много солдат, она сдалась и ответила на просьбу царя, так что завтра свадьба.

— Но как такое возможно?

— Да вот, видишь, очень даже возможно. Но раз уж ты возвращаешься и хочешь успеть до начала свадьбы, бросай свою карету, пусть едет своим ходом, а сам отправляйся с нами.

Фэт-Фрумос не заставил себя уговаривать. Тотчас же вышел из кареты и собрался в путь-дорогу вместе с лэутарами. Один взял его на закорки, а потом поднялся сильный ветер, и бросился музыкант в небеса, понесся вихрем. Он бы полетел со скоростью мысли, но боялся, что Фэт-Фрумос от такого лишится рассудка.

Один раз Фэт-Фрумос крикнул:

— Стой, я шапку потерял, надо подобрать!

— О чем ты, почтеннейший? Забудь про шапку — до того места, куда она упала, пешком идти полгода.

И летели они все дальше, пока не приземлились перед дворцовой лестницей.

Когда Фэт-Фрумос вернулся домой, царица и все бояре вышли ему навстречу. После радушных приветствий поведали, как владыка соседнего царства затеял войну, как его войско дважды одерживало победу над войском царицы, и как они готовятся к третьей битве.

А потом царица призналась, что сама послала лэутаров, потому что хотела его поскорее вернуть и знала, что он потерял сокровища. Не успели они договорить, как появился гонец и передал царице перстни, а царю — шапку, которая упала с его головы.

Царица сказала, что двум лэутарам из тех, кого он повстречал в лесу, был дан приказ: одному надлежало доставить во дворец его самого, а другому — перстни.

Царь изрядно повеселел, но вместе с тем сильно разозлился из-за того, что сосед осмелился пойти войной на его земли.

А жители, услышав о возвращении Фэт-Фрумоса, толпами пришли записываться в солдаты. Собрались все, от малого до великого, и выросла рать несметная. Фэт-Фрумос обратился к воинам и обучил их с врагом сражаться. Они его слушали, преисполнившись любви великой. А что же бояре? И они не подвели. Вы же и сами понимаете, что был он справедливым, милостивым и храбрым царем.

Отправившись на войну во главе такого огромного и грозного войска, Фэт-Фрумос завоевал царство отважного соседа. Также он захватил в бою своего недруга и вместе с сыном приволок к царице, чтобы у нее на глазах обоих казнили.

Затем, присоединив соседнее царство к собственным владениям и приложив все усилия к тому, чтобы подданные возрадовались, стали они с царицей жить-поживать, и век свой провели, ни с кем больше не враждуя.

Колдовство и ворожба (из собрания А. Горовея)

LXXV. Лягушка

347. Если в дом забралась лягушка, значит, кто-то насылает на тебя чары, порчу. Лягушку следует выгнать из дома палкой, приговаривая: «Иди к тому, от кого пришла, у нас тебе не рады. С чем тебя послал, все ему и отдай, пусть будет ему же во вред». — Стынка, Яссы[224].

CXCI. Петух

988. Считается, что хорошо иметь дома черного петуха, потому что к тем местам, где ходит этот петух, ни одна порча не пристанет. — Буковина[225].

DCLXV. Гадание

4202. Вечером после ужина в канун Рождества девушка собирает посуду со стола, берет все ложки, сжимая их одной рукой, выходит на крыльцо и стряхивает, а потом слушает, с какой стороны донесется лай собак, считая, что оттуда придут свататься. — Буковина.

^{Женщина из Трансильвании. Артур Кулен, 1903 г.}

^{Brukenthal National Museum, Sibiu, România}

4203. Вечером в канун Нового года девушки с завязанными глазами считают шесты в заборе до девятого, который обвязывают красной шерстяной ниточкой, чтобы отыскать его завтра. Если шест окажется с корой, то девушке предстоит выйти замуж за состоятельного мужчину, а если ошкуренный — за бедняка. — Стража, Буковина.

4204. Вечером в канун Дня святого Василия[226] девушки помещают в миску с водой веточку базилика и веточку яблони, а также серебряную монетку-подвеску и оставляют все до утра, чтобы ночью приснился суженый. Если вместе с суженым приснится что-то зеленое, то жизнь будет счастливая, а если приснятся буйволы, это дурной знак, и надо обратиться к ворожее, чтобы сняла порчу. — Ионяну.

4205. Девушка, которая хочет узнать, когда она выйдет замуж, в День святого Василия идет в хлев и пинает лежащую корову со словами: «В этом году». Если корова встанет, тогда считается, что в этом году будет свадьба; если нет, девушка пинает опять, говоря: «В следующем году», и так далее, пока корова не поднимется. — Буковина.

4206. В канун Нового года девушки так узнают свое будущее: бросают монетку с большой высоты в металлическую тарелку с водой, которую перед тем четыре раза перекрестили. Если монетка из тарелки выпрыгнет, это говорит о том, что гадальщица в следующем году выйдет замуж или умрет, в зависимости от того, как она поставила вопрос. А если монетка останется в тарелке, то задуманное ею не исполнится. — Стража, Буковина.

4207. В канун Дня святого Василия девушки на выданье кладут на остывающие угли две заговоренные свиные щетинки, одну с собственным именем, другую — с именем жениха, и если щетинки, сгорая, переплетутся, то свадьбе быть, а иначе — нет. — Ионяну.

4208. Утром в День святого Василия девушки на выданье льют в воду расплавленный свинец, чтобы узнать свою судьбу. — Ионяну.

4209. Вечером в канун праздника Боботяза[227] девушка на выданье кладет сухую веточку базилика на оголовок колодца и думает о том, кого хотела бы видеть своим женихом. Если утром веточка окажется влажной, свадьбе быть, а иначе — нет. — Ионяну.

4210. Вечером в канун Богоявления девушки закрепляют на заборе веточки базилика, и утром у кого веточка покроется инеем, у той будет муж богатый, а у кого нет — бедняк. — Ионяну.

4211. В канун Богоявления девушки кладут бусы на порог, чтобы священник, когда придет совершать обряд, переступил через них, а потом снова надевают, чтобы поскорее выйти замуж. — Ионяну.

4212. Девушки верят, что, если на Богоявление, после того как священник освятил воду, пройти за ним след в след, можно скоро выйти замуж. — Буковина.

4213. Вечером в канун Дня святого Андрея[228] собираются девушки и лепят комочки из теста или мамалыги, смазывают сливочным или растительным маслом, помечая, где чей, а потом впускают в комнату кошку, и чьи комочки она съест, те девушки и выйдут замуж в этом году; а если ни одного не съест, то никто до конца года замуж не выйдет. — Буковина.

4214. В канун Дня святого Андрея в сенях ставят две корчаги, под одну прячут полотенце, под другую — платок; если девушка на выданье поднимет ту корчагу, под которой полотенце, считается, что ее возьмут замуж; а если ту, что с платком, — то нет. — Буковина.

4215. Девушки ходят по улицам и подслушивают под окнами разговоры в домах; если кому-то скажут, чтобы сидел смирно, девушка в этом году замуж не выйдет; а если кого-то отправят из дома с каким-нибудь поручением, то считается, что ее ждет свадьба. — Стынка, Яссы; Буковина[229].

DCLXVI. Ворожея

4235. Женщина, которая забирает ману[230] у коров, не поддается тлению. — Холда, Броштени[231].

Стригои (из собрания А. Горовея)[232]

3597. Если у одной матери родилось шесть девочек одна за другой и все выжили, а потом седьмым ребенком опять оказывается девочка, эта последняя наверняка стригойка. — Буковина.

3598. Считается, что, если в одной семье есть семь сыновей или семь дочерей, один из них точно стригой или стригойка. — Буковина.

3599. Если отлученный от груди ребенок через неделю после отлучения тайком сосет материнское лицо, он после смерти превратится в стригоя. — Вылча.

3600. Если ребенок родился «в шапочке», считается, что после смерти он сделается стригоем. Поэтому, когда он умирает, его тело обвязывают тернием[233] и в таком виде кладут в могилу, и еще ему вкладывают [смирну и ладан][234] в глаза, рот, нос и уши, чтобы он в стригоя не превратился. — Ионяну.

3601. Превращается в стригоя человек, чью тень забрали, измерив тростинкой, чтобы замуровать в стене. — Цэпу, Текучиу.

3602. Мертвец, поверх которого перебежала кошка, превращается в стригоя. — Пэдурени, Путна; Чьюлница, Яломица.

3603. Превращается в стригоя мертвец, под которым прошла кошка или какая-нибудь собака. — Цэпу, Текучиу.

3604. Положи в рот и нос мертвецу смирну и ладан, чтобы он не стал стригоем. — Вылча.

3605. Нельзя, чтобы петух пересек выкопанную могилу, ибо станет мертвец стригоем. — Цэпу, Текучиу.

3606. Не оставляй мертвеца одного во время бдения, иначе станет стригоем.

3607. Если нашел разрытую могилу, а в ней — мертвеца, не трогай, потому что это стригой и закапывать его — грех. — Цэпу, Текучиу.

3608. Стригоем становится покойник, у которого украли мертвые путы[235]. Их воруют часто, очень уж они хороши для ворожбы. — Цэпу, Текучиу.

3609. Если усопший был лунатиком и родился в один день с братом, который еще жив, в глаза, нос, рот и уши ему засыпают просо, смешанное с камешками, чтобы он не стал стригоем; после погребения над могилой надо выстрелить из пистолета. Так делают, чтобы на том свете братья не враждовали друг с другом. — Ионяну.

3610. Считается, что дом, где есть чеснок, защищен от стригоев, ибо они от него бегут. — Буковина.

3611. Стригой остается на земле до полуночи. — Цэпу, Текучиу.

3612. Стригой, который ночью выбирается из могилы и приходит в дом к родственникам, съедает всю готовую еду, какую найдет, и высыпает муку из кадок. — Катане, Долж.

3613. Если на протяжении шести недель после смерти человека в его семье умирает еще кто-то, тогда могилу первого покойника раскапывают и, если обнаружат его лежащим лицом вниз, считают стригоем. Ему сразу же забивают кол в сердце, которое вынимают из груди и обмазывают им всех членов семьи, оберегая их таким образом от новых смертей. — Ионяну.

3614. Среди могил нехорошо часто ходить, особенно ночью во вторник и субботу, потому что мужчины и женщины, которые были при жизни стригоями, воровали молоко[236] и так далее, встают и бродят там, ибо они так много грешили, что и в земле им нет покоя, дьявол их туда-сюда гоняет, перекрестись и помолись Господу, и исчезнут стригои и демоны, а ты станешь сильным, и ничего с тобой не случится. — Лункушоара.

3615. Только те люди, которые на самом деле стригои, только они являются кому-то после смерти; но лишь тело у них человечье, а ноги как у жеребенка. Это можно доказать, ибо утром в День святого Андрея на дорогах и в других местах множество отпечатков, похожих на жеребячьи. — Холда, Сучава.

3616. Чтобы стригои не вставали ночью из могил и не ходили к родне, после смерти им на живот наваливают камни и протыкают кожу цыганской иглой; тогда, говорят в народе, они уже не могут ожить. — Сочету, Телеорман.

Поверье о стригое и цыганской игле для Румынии в целом нетипично, и можно предположить, что у него южнославянские корни: жудец Телеорман находится на юге Румынии, граничит с Болгарией, и Сербия тоже недалеко. На Балканах верят, что у вампира (а стригой во многом и есть вампир) нет костей, его тело представляет собой бурдюк, наполненный чем-то вроде студня. И достаточно хоть самую малость нарушить целостность «бурдюка», чтобы вампир утратил способность выбираться по ночам из могилы. Цыганская игла (спица, шило и т. д.) — вполне подходящий инструмент для борьбы с этим мифологическим существом.

3617. Говорят, через могилу стригоя не может перейти черный жеребец или гусак. — Жудец Олт.

3618. Чтобы узнать, не стал ли покойник стригоем, надо привести коня, жеребца и пустить его через могилу; когда конь артачится, значит, усопший в той могиле — стригой. — Вылча.

3619. Особенно в ночь на Святого Георгия[237] стригои выходят, чтобы забирать молоко у коров, ману у пшеницы и даже силу у людей. Поэтому накануне вечером каждый хозяин должен положить у дверей хлева охапку терновника, то есть шиповника, в знак того, что стригои туда войти не смогут. Кто в такую ночь останется в хлеву под бороной с железными зубьями, может увидеть, как придет стригой, и даже схватить его. Кто в День Креста[238] поймает змею, убьет и сунет ей в пасть семечко или зубчик чеснока, спрячет под крыльцом, чтобы чеснок пророс там, в змеиной голове, а потом его положит в шляпу, поднимется на колокольню, когда народ придет в церковь, у того появится дар видеть и распознавать стригоев. — Коммуна Куджиеру, Трансильвания.

3620. Если первой змее, которую увидишь перед Днем святого Георгия, отрезать голову серебряной монетой и сразу же положить ей в пасть зубчик чеснока, в День святого Георгия собственными глазами сможешь увидеть, как стригои забирают молоко у коров. — Коммуна Вестем, Трансильвания.

3621. В канун большого праздника — например, в канун Светлой Пасхи — если съешь несколько зубчиков чеснока, можешь не бояться, что стригойки съедят твое сердце. — Иосиф Станка.

3622. Когда рождается ребенок, в порог втыкают нож, а в колыбель кладут две иголки, чтобы стригои не смогли приблизиться к младенцу. — Истрия (Бурада).

Ученик Балаура

«Школой Балаура» или «Школой Дьявола» в румынских легендах и сказках называют загадочное учебное заведение, где колдуны-соломонары на протяжении нескольких лет обучаются темным искусствам. Их способности тесно связаны с погодной магией — прежде всего с умением насылать град и отвращать грозу от полей, нуждающихся в защите. Отношение к соломонарам в народе было двойственным: с одной стороны, их польза для любого крестьянина казалась очевидной, с другой — как и с любыми другими прислужниками Нефыртата, с ними предпочитали не связываться.

Легенда об одуванчиках (З. Бырсан)[239]

Всякому, кто покидал село весной, направляясь в сторону мельницы, бросался в глаза необычайно симпатичный пойменный луг, в самой низкой части которого виднелось довольно большое желтоватое пятно, словно там кто-то расстелил на зеленой травке платок, расшитый серебряными нитками. Я так хорошо помню место, повидавшее столько милых детских безумств, что сейчас, когда пишу эти строки, воочию вижу, как мы с Иленуцей, дочкой учителя, сооружаем шалаш и заводим такое домашнее хозяйство, что даже пролетающие над лугом птицы косятся на нас с любопытством.

Тот платок, расшитый серебряными нитями, был не чем иным, как плотным слоем желтых цветов, что разрослись на просторе. Они напоминали лесные маргаритки, только были побольше размером и пониже. Не знаю, как их величали в других краях, а у нас… у нас они звались одуванчиками[240], и мы, дети, переняли это название.

По воскресеньям после церковной службы мальчишки и девчонки, которые еще держались на ногах, отправлялись на луг с одуванчиками, и можно было увидеть малышей — кто-то забрался дальше, кто-то отстал, кому на что хватало сил, — шнырявших в кустистой траве, как будто их туда занесло ветром… Не знаю, существует ли сегодня этот обычай, и не хочу знать наверняка; мнится мне, что до той поры, покуда в моем селе будут дети и будут расти одуванчики на лугу возле мельницы, все останется таким же, как и прежде.

^{У входа в карпатскую деревню. Гравюра Джорджа Пирсона на основе фотографии Франца Душека, 1882 г.}

^{Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882}

Я вам, людям нового времени, хочу поведать о другом.

Меня всегда тянуло к деревенскому пастуху. Когда я подрос и перестал бояться мостика через овраг, мы с ним целыми днями пасли стадо на лугу. Он угощал меня тем, что было в белой домотканой торбе, а потом говорил:

— Знаю, теперь ты хочешь пить! Я пойду к колодцу, а ты мне подсоби, будь другом: ступай и пригони обратно ту корову, что отбилась от стада, — видишь ее?

В ответ я без единого слова хватался за посох. Я только этого и ждал! Стоило заполучить пастуший посох, и передо мной как будто открывался весь мир; я бегал, не чуя под собой ног, а когда возвращался, он уже протягивал мне шапку:

— Не спеши… да не спеши ты так, тебе на грудь течет!..

Ах, господи боже, какие были времена! До чего хорош был хлеб из торбы пастуха и до чего сладкой — вода из его шапки…

Через несколько лет, вернувшись домой после учебы в университете, я угодил в водоворот воспоминаний, связанных с местами, столь дорогими моему сердцу, и мне пришло на ум повидаться со старым пастухом. Когда я его разыскал, он лежал на траве, подперев голову правой рукой и надвинув на лицо шапку от ярких лучей солнца. Если бы он не поднял глаза, полные доброты, я бы его не узнал, очень уж бедолага одряхлел.

— День добрый, дедушка…

— И тебе не хворать, — ответил он, растерянно уставившись на меня.

— Не узнаешь?

Старик сдвинул шапку на затылок, несколько раз смерил меня взглядом с головы до пят, а потом просиял:

— Неужто сынок такого-то…

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:

— Ох, не узнал — счастливым будешь! А ты прямо вылитый батюшка… Но где же ты был, почему так долго здесь не появлялся? Видать, по заграницам ездил?

— Нет, дедушка. Я тут, недалеко был — в городе учился.

Старик кивнул и опустил взгляд, как будто о чем-то задумался.

— В городе был? — Он немного помолчал. — Странно, что я тебя там не встретил… я туда ездил в прошлом году на Страстную пятницу… ну, поди знай… людей-то много… а что ты здесь ищешь?

Я сперва не знал, что ему сказать, и понятия не имею, с чего вдруг мне взбрело на ум ответить, что я пришел собирать одуванчики. Он расхохотался от души и сказал, что с одуванчиками я попал пальцем в небо, потому что их время прошло и летом уже ни одного не найдешь.

— А почему ты не погонишь стадо вон туда, дедушка? Взгляни, трава по колено.

Пастух тотчас же посерьезнел и перекрестился.

— Э-э-э, видать, ты не знаешь.

— Чего не знаю?

— Садись-ка рядышком, и я расскажу…

Я сел на траву возле него, и мне захотелось обнять и поцеловать этого человека, чья душа была так чиста; человека, который не знал ничего, кроме неба, луга, хороших родников и смирных коров, что были — как он сам говорил — его доченьками.

— Сам не видел, и батюшка твой тоже не видел… но вот что мне говорили… Дескать, когда-то жил в нашем селе один человек, до того богатый, что деньги мерял ферделами[241]. Поди знай, как так вышло, может, он клад нашел… Взгляни-ка вон туда. Куда ни кинь взгляд, отсюда и до самого горизонта простирались его владения; он такое зерно выращивал, что слава шла по всей округе. Но при таком богатстве у него был единственный сын — надо признать, очень умный.

Через некоторое время то ли поп, то ли учитель убедили богача отдать мальчика в школу. Откуда бедолаге было знать, чем все закончится? Отправился сынок учиться и пропал лет этак на двадцать… Где он только не был! Вроде дошел и туда, где земля заканчивается и начинается море-океан… Да уж, много денег было у бедолаги-отца, и он ими щедро делился с сыном…

Пока этот самый сын ездил по заграницам, его батюшка сговорился с попом поженить отпрысков — ведь у попа была доченька, звали ее Флорика, и была она хорошенькая, всем на загляденье. Говорил дед Илие, упокой Господь его душу, что купали ее исключительно в молоке.

Ну так вот… вернулся сын богача домой, увидела его девица и влюбилась без ума, без памяти.

Наступили Русалии[242], и вышел старик с наследником в поле, показать ему имение. Пшеница уже созревала, и куда ни кинешь взгляд, всюду были только нивы.

^{Крестьянка за швейным полотном. Николае Григореску, между 1893 и 1900 гг.}

^{Galeria de Artă Românească a Muzeului National de Artă al României / Wikimedia Commons}

Разговорились сын с отцом, и начал богач выспрашивать, чему же юноша обучился там, где провел столько лет.

— Чему научился? Смотри, батюшка, я могу сделать так, что град обрушится на соседские поля, а на наших не тронет ни единого колоска.

Старик рассмеялся. Не успел он сказать ни слова, как юноша повернулся на восток и сделал три знака, чей смысл был лишь ему одному известен; и тотчас же сгустились такие тучи, что прямо волосы дыбом. Тучи эти ринулись по небосводу так быстро, словно их гнал кнутом нечистый, и остановились прямо над соседскими владениями. И потихоньку, полегоньку… сперва меленький, потом размером с чечевичное зерно… затем с горошину и, наконец, с утиное яйцо — словом, пошел такой град, что казалось, будто наступил конец света.

— Хватит, сыночек, хватит! — со слезами на глазах закричал богач, и юноша, повернувшись на закат, сделал три других знака.

Тучи умчались за край небосвода, и стал он таким же голубым, как прежде.

— Так вот чему ты научился, мой родненький?..

С той поры сыновняя ученость повергла его в такую тоску, что сидел он вечно мрачный, словно от собственных мыслей его терзала нестерпимая боль. А юноша проводил время с Флорикой, рассказывал ей о том, что повидал, странствуя по миру, и девица ловила каждое слово, слетавшее с любимых уст. Дошло до того, что она уже не могла быть с ним в разлуке, и вечером, когда приходилось отправляться домой, печалилась так, что всю ноченьку проводила в слезах.

Как прошло недели две, старик вывел сына на разговор в поле — вон туда, видишь? Я там вот уж сколько лет пасу свое голодное стадо. Что задумал богач, никто не знал, но вид у бедолаги был такой, словно он умом тронулся.

Вот пришли они, куда хотели, и отец сказал сыну:

— Родной мой, обнажи голову и возблагодари Господа за богатство, которое он нам подарил.

Юноша рассмеялся.

— Ну теперь-то ты понимаешь? — спросил меня пастух и перекрестился. — Не понимаешь! Юнец не только не поклонился Богу, он даже совершить крестное знамение не смог; в голове у него засел нечистый, и все время, пока он учился, прошло в школе шоломонаров… он продал душу дьяволу…

Богач, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи пистолет и застрелил сына.

Там и похоронил тайком, не поведав ни одной живой душе…

Ну, какие-то слухи были, однако никто не мог ничего сказать наверняка.

Разбитое сердце подсказывало Флорике, что с ее возлюбленным что-то случилось, и рыдала она днем и ночью, очень уж больно было бедняжке. Все бродила она и бродила, орошая слезами нивы, все искала могилу. Через неделю какие-то люди нашли ее на берегу ручья, мертвую.

Вскоре богач умер от скорби, а поля пришли в запустение — никто их не вскапывал, никто о них не заботился, и в конце концов получилось пастбище. Я вот уж сколько лет прихожу сюда со стадом, но береженого Бог бережет — к ручью ни разу не приближался…

Одуванчики, которые малышня собирает, — это слезы Флорики, упавшие на землю, пока она искала любимого… Взгляни-ка… там ведь уже нету ни одного? Нету, откуда же им взяться… Сейчас лето в самом разгаре, а они цветут всего лишь два месяца весной… И куда больше-то? Слабенькие, бедняжки… девичьи слезы да вечный покой…

Штима Банилор — Денежный дух (Т. Памфиле)[243]

Штима, Шкима, или Счима[244], Банилор — это дух денег или кладов; незримое существо, которому поручено стеречь сокровище, зарытое или помещенное в какой-либо тайник, также находящийся в земле. Это обязательство духа проистекает из клятвы, которую дал хозяин сокровища.

Согласно народным поверьям, Штима Банилор может принимать разные облики.

Дух хорошего, чистого клада — мужчина или женщина в белом одеянии. Если мужчина — у него белая борода; если женщина — белые косы[245].

Согласно иному мнению, Штима чистого клада — это Ангел или Белый человек[246], как его называют в некоторых регионах Трансильвании, и именно по его появлению узнают о существовании клада: «И когда видишь, как клад пляшет, не спускай глаз с того места, чтобы его не потерять, ибо искра появляется не более трех раз; и если подойдешь, чтобы оставить метку, она будет плясать, пока ты не окажешься близко; и если Господь будет на твоей стороне, клад окажется хорошим, и ты оставил метку там, где плясало, то можешь забрать его в любой момент, потому что хорошие клады охраняет Ангел. И когда видишь пляску, он тебе показывается в белых одеждах, потому его и называют Белым человеком; он тебя зовет и показывает, где спрятано; а если ты не хочешь приближаться, он подходит к тебе, и просит знак, и помещает его там, где клад»[247].

Иногда Штима выглядит расплывчато и ее называют тенью, как в одной из историй, рассказанных ранее, окруженной еще более расплывчатыми двойниками[248]. Она может даже превращаться в того, кто клад и закопал[249], и тогда получается, что человек этот раздает собственные деньги всем желающим, словно распахивает для них двери сокровищницы[250].

Змей, который, согласно многим поверьям, охраняет клад, — это олицетворение силы, необходимой подобному стражу, чтобы противостоять желающим сделать его службу напрасной. Как и тень, он поступает с доверенными ему деньгами так, как пожелает.

«Одному мужику из Мередьо Змеи пообещали отдать сокровище, если он придет к ним с достойным товарищем.

Мужик пошел с женой. Когда добрались до нужного места, он так устал, что уснул, положив голову ей на колени. Пришли Змеи, и они женщине до того приглянулись, что она знаками предложила подойти ближе и отрезать мужу голову, чтобы потом любиться. Но Змеи разбудили мужика, рассказали ему обо всем и прогнали, велев подыскать кого-то более достойного, чем жена. Мужик вернулся домой и вскоре опять пришел с собакой. Змеи изобразили, будто нападают на него, а собака бесстрашно бросилась защищать хозяина; и тогда они сдержали слово, отдали ему клад»[251].

Гораздо чаще денежную Штиму мы встречаем в другом облике: мужика[252], лисы, волка, — при этом нельзя точно сказать, что это за существо, лиса или волк, и оно не может подойти ближе к человеку, который стремится выкопать клад, ближе чем на три шага[253], — а также собаки, кошки, петуха, чужака, древесного листочка, — на который можно и не обратить внимания, пока он рядом летает[254], — козы и прочих существ, которые пытаются испугать того, кто хочет украсть сокровище, порученное им[255].

Я сознательно не подводила итоги и не формулировала обобщающих выводов: представленный в сборнике материал слишком фрагментарен и многоголосен для сколько-нибудь значимых резюме, не сводящихся к банальному повторению уже известных фактов. Вместо этого хочу вернуться к людям, благодаря которым тексты, собранные под обложкой этой книги, были записаны и сохранились.

Фольклорист, этнограф, почетный член Академии наук Румынии. По образованию юрист, на протяжении многих лет работал судьей, занимался адвокатской деятельностью, был префектом жудеца Сучава и мэром родного города Фэлтичени. Там же в 1892 году начал выпускать журнал Șezătoarea («Посиделки»), который выходил на протяжении 26 лет и сыграл важнейшую роль в популяризации румынского фольклора, став одной из главных площадок для публикации соответствующих материалов на рубеже XIX–XX веков.

Параллельно с профессиональной и издательско-редакторской деятельностью собирал народные верования, обычаи, обрядовые практики, загадки, заговоры и другие краткие тексты; преимущественно опирался на материалы, которые получал от доверенных корреспондентов. Труды А. Горовея отличают системный подход, внимание к деталям и стремление к аналитическому осмыслению фольклорного наследия.

К числу его наиболее значимых корпусов фольклорных текстов и аналитических работ относятся:

— Cimiliturile românilor («Загадки румын»), 1898;

— Credinţi şi superstiţii ale poporului român («Верования и суеверия румынского народа», 1915;

— Descântecele românilor («Заговоры румын»), 1931;

— Noţiuni de folclor («Основные понятия фольклора»), 1933.

Родилась в Бырладе, рано потеряла мать. Будучи единственным ребенком, получала все внимание отца — литератора и актера-любителя, — который обеспечил ей обучение в знаменитом в тот период заведении для девочек, пансионате Хумпель в Яссах, а также доступ к обширной домашней библиотеке и участие в литературных вечерах, проходивших под его руководством.

В 1880 году вышла замуж за приходского священника Захарию Воронку и переехала в Буковину, где вместе с мужем занялась культурным просвещением. Впоследствии начала собирать фольклор, вдохновившись деятельностью С. Фл. Мариана. Неоднократно публиковала собранные тексты в газетах и журналах, а в 1903 году в Черновцах небольшим тиражом вышла ее книга Datinile şi credinţele poporului român adunate şi aşezate în ordine mitologică («Обычаи и верования румынского народа, записанные и распределенные в мифологическом порядке»).

Сборник получил противоречивые отзывы в прессе и научной среде; Е. Никулицэ-Воронка не смогла добиться субсидии от Академии наук, и еще два тома «Обычаев и верований…», оставшиеся в рукописи, были утрачены во время Первой мировой войны.

Лишь позднее масштабный и во многом уникальный труд автора был оценен по достоинству, и в настоящее время, несмотря на отдельные изъяны, считается очень важным документом эпохи.

Издатель, собиратель сказок, типограф и писатель, политический активист. Родился в семье бухарестского брадобрея и не получил систематического образования: обучался грамоте частным образом, у дьячка. Как сам Испиреску с горечью отметил в одном письме, в те годы государственные школы только начинали возникать, и среди простого народа бытовало убеждение, что дети, отправленные к учителям-грекам, неизбежно станут еретиками, — отец такой судьбы ему не желал[258].

В 14 лет поступил в ученики к типографу Захарии Каркалеки, выучился на наборщика, и с той поры типографское дело стало его основной работой. Будучи вовлечен в тайное производство запрещенных политических материалов, в 1858 году провел три недели под арестом; впоследствии именно политические знакомства способствовали тому, что Испиреску получил возможность руководить отдельной типографией.

В 1862 году опубликовал в газете Țăranul român («Румынский крестьянин») шесть текстов, в числе которых была сказка «Молодость без старости и жизнь без смерти», нередко рассматриваемая как ключевой текст всего корпуса румынских волшебных сказок. Будучи жителем Бухареста, Испиреску не занимался полевой работой и записывал прежде всего то, что слышал от родителей, жены, друзей и случайных знакомых, прося их несколько раз повторять одну и ту же сказку, чтобы она как следует запечатлелась в его памяти.

В 1872 году вышел его сборник Legendele si basmele românilor. Ghicitori și Proverburi («Легенды и сказки румын. Загадки и поговорки»), который с учетом последующих дополнений занимает в румынской литературе и фольклористике место, сопоставимое с собраниями сказок братьев Гримм, Шарля Перро и Александра Афанасьева в Германии, Франции и России соответственно.

Лингвист, филолог и фольклорист. Появился на свет в Бухаресте, в еврейской семье Хехт; при рождении получил имя Янку, в юности сменил фамилию на румынскую, под которой и стал известен. Учился у Богдана Петричейку Хашдеу, продолжил научную специализацию в Сорбонне и Практической школе высших исследований.

В 1902 году защитил докторскую диссертацию в Париже. Вернувшись в Румынию, работал школьным учителем французского языка, затем перешел в Бухарестский университет, где в 1927 году стал профессором филологического факультета. В 1943 году во время правления режима Антонеску оказался среди весьма немногих евреев, которых ввиду особых заслуг не лишили гражданских прав; тем не менее через пять лет эмигрировал во Францию, где и прожил остаток жизни.

Занимался преимущественно вопросами румынской этимологии и лексикографии, но проявлял интерес к смежным областям, вследствие чего внес вклад и в развитие фольклористики. В этом контексте следует отметить следующие труды:

— Iarba fiarelor. Studii de folclor din datinile și credințele poporului român («Разрыв-трава. Фольклорные исследования, основанные на обычаях и верованиях румынского народа»), 1928;

— Folclorul medical român comparat. Privire generală. Medicina magică («Сравнительный румынский медицинский фольклор. Общие положения. Магическая медицина»), 1944.

Фольклорист и этнограф, православный священник. Рукоположен в 1875 году, служил приходским священником в Пояна-Стампей, Волоке и Сирете; в 1903 году был возведен в сан протопресвитера. В 1881 году избран членом Академии наук Румынии. Работал школьным преподавателем религии и румынского языка.

Изучал и записывал фольклор еще будучи лицеистом; первая публикация состоялась в 1869 году. Опубликованные при жизни и оставшиеся в виде рукописей труды С. Фл. Мариана заложили основы румынской этнографии, и до настоящего времени он считается одним из наиболее авторитетных исследователей в этой области.

К числу его наиболее известных работ относятся:

— Ornitologia poporană română («Румынская народная орнитология») в двух томах, 1883;

— Nunta la români. Studiu istorico-etnografic comparativ («Свадьба у румын. Сравнительное историко-этнографическое исследование», 1890;

— Înmormântarea la români. Studiu etnografic («Похороны у румын. Этнографическое исследование»), 1892;

— Nașterea la români. Studiu etnografic («Рождение у румын. Этнографическое исследование»), 1892;

— Sărbătorile la români. Studiu etnografic («Праздники у румын. Этнографическое исследование») в трех томах, 1898–1900.

Писатель и фольклорист. Родился в бедной крестьянской семье в коммуне Цэпу, жудец Текучи. По образованию и по роду основной деятельности был военным; окончил офицерскую школу в Бухаресте в 1906 году и был направлен на службу в Бырлад. Преподавал историю младшим офицерским чинам, принимал активное участие в культурной жизни и просветительской деятельности, руководил изданием литературных журналов.

Основное внимание уделял народным обычаям и верованиям, календарным праздникам, демонологии и повседневной культуре. Оставил после себя богатейшее научное наследие, которое выглядит особенно впечатляющим с учетом его ранней смерти.

К числу опубликованных им работ относятся:

— Industria casnică la Români, trecutul și starea ei de astăzi, contribuțiuni de artă și tehnică populară («Домашние промыслы у румын: прошлое и настоящее. Очерки народного искусства и ремесла»), 1910. За эту книгу Академия наук Румынии присудила ему престижную премию «Нойшотц»;

— Sărbătorile de vară la români («Летние праздники у румын»), 1911;

— Diavolul învrăjbitor al lumii — după credințele poporului român («Дьявол, сеющий вражду, согласно верованиям румынского народа»), 1914;

— Povestea lumii de demult după credințele poporului Român («Сказания о древнем мире согласно верованиям румынского народа»), 1915;

— Mitologie românească: Dușmani și prieteni ai omului («Румынская мифология. Враги и друзья человека»), 1916;

— Mitologie românească: Comorile («Румынская мифология. Клады»), 1916;

— Mitologie românească: Pământul, după credințele poporului român («Земля в верованиях румынского народа»), 1924 (посмертное издание).

Фольклорист и школьный учитель. Родился в селе Згрипчешти жудеца Арджеш в центральной Румынии, в бедной крестьянской семье. Уже в раннем детстве, по его собственным словам, постоянно слушал сказки, которые рассказывали мать и сосед. Окончив начальные классы, стал работать подручным у лавочника в Питештах, но сбежал через считаные дни, поскольку хозяин наставлял его «обманывать людей». Затем отец отдал его в ученики лэутару-цыгану, игравшему на скрипке, однако мальчика куда больше интересовали песни и сказки, и музыканта из него не получилось. В конце концов стало ясно, что он должен вернуться в школу.

В 1896 году получил диплом и начал работать сельским учителем в коммуне Прибоени; тогда же с энтузиазмом принялся публиковать собранные образцы народного творчества. Его первая изданная книга — Din Muscel. Cântece poporane («Из Мусчела. Народные песни»). Активно занимался просветительской деятельностью, искренне заботился о простых крестьянах и старался улучшить условия их жизни (в частности, боролся с пьянством на селе). В годы, последовавшие за окончанием Первой мировой войны, собирал и публиковал солдатский фольклор.

К числу его наиболее значимых опубликованных трудов относятся:

— Sărbătorile poporului («Народные праздники»), 1909;

— Legende, tradiții și amintiri istorice («Легенды, традиции и историческая память»), 1910;

— Îngerul românului («Ангел румына»)[262], 1913.

Скоропостижно скончался на пике карьеры, что вызвало искреннюю скорбь в научной среде.

Школьный учитель, фольклорист и литератор, на протяжении около двадцати лет работавший в различных населенных пунктах Трансильвании. Считается одним из самых известных трансильванских собирателей фольклора, хотя его труды удостоились не только похвал, но и критики, касающейся передачи народного стиля и степени литературной обработки (в частности, С. Фл. Мариан отмечал, что язык сказок, записанных этим автором, недостаточно певуч по сравнению с текстами, которые вошли в сборники Испиреску, Стэнческу, Крянгэ и Славича).

Основную известность ему принес сборник сказок Povești ardelenești («Сказки из Ардяла»), опубликованный в 1888 году в виде пяти брошюр, содержавших 34 текста. Также И. Поп-Ретеганул издал сборники Povești din popor («Народные сказки», 1895) и De la moară («Мельничные сказки», 1903).

Помимо этого, он собрал более пяти тысяч образцов стихотворного фольклора — песен, колядок, похоронных причитаний, заговоров и других жанров, — однако значительная часть этого материала так и не была опубликована.

Фольклористка, писательница и активистка движения за права женщин. Родилась в селе Кукорэни, жудец Ботошани, в семье со скромным достатком. Училась в Центральной школе для девочек в Яссах, в 1886 году поступила на филологический факультет Ясского университета, однако обучение не завершила и диплома не получила.

Наиболее известная работа Елены Севастос, удостоенная премии Академии наук Румынии, — этнографическая монография Nunta la români («Свадьба у румын»), опубликованная в 1889 году. Она основана как на трудах румынских и иностранных авторов, так и на материале, собранном во время двухмесячного путешествия по селам Валахии и Добруджи, предпринятого вместе с отцом.

Дальнейшая научная деятельность Севастос, однако, оказалась менее успешной и вызвала ряд критических замечаний, связанных с неточным указанием локализации обычаев и обрядовых песен, отсутствием сведений об информантах и другими методологическими изъянами, снижающими научную ценность полевого материала.

Юрист, филолог, фольклорист, историк, публицист, писатель и политический деятель; без преувеличения, одна из ключевых фигур румынской гуманитарной науки второй половины XIX века. Родился в селе Кристинешты Хотинского уезда Бессарабской области Российской империи, в семье историка-полиглота Александру Хыждеу. При рождении был назван Фаддеем в честь деда-поляка, поэта и также полиглота.

Получил юридическое образование, был назначен судьей в Кагульский трибунал, однако проработал там всего семь месяцев, после чего уехал в Яссы. Вскоре окончательно оставил юридическую практику, предпочтя ей научную и литературную деятельность.

Занимался исключительно широким кругом вопросов, включавшим историю, языкознание, этимологию, мифологию и литературное творчество в стихах и прозе. Поставил задачу системного изучения румынского языка и тем самым оказал значительное влияние на развитие румынской культуры, стремясь вписать ее в общеевропейский интеллектуальный контекст. Оставил после себя не только обширный корпус опубликованных трудов и рукописей, но и круг учеников и последователей. В силу своих взглядов — в том числе политических — неоднократно становился объектом как восхищения, так и резкой критики.

Упоминавшийся в сборнике труд Cuvinte din bătrâni («Слова стародавние», 1878–1881) был нацелен преимущественно на изучение народной румынской литературы в лингвистическом и историческом контексте, вопросы мифологии в нем затрагиваются лишь косвенно, как, например, в случае с богомильством и павликианством. Аналогичным образом обстоит дело и с его opus magnum — монументальным этимологическим словарем румынского языка Etymologicum Magnum Romaniae, оставшимся незавершенным, как принято считать, вследствие глубокого эмоционального потрясения, вызванного безвременной кончиной единственной дочери Юлии, столь же интеллектуально одаренной, как и он сам.

В контексте изучения фольклора необходимо обязательно упомянуть так называемый «Опросник Хашдеу», разработанный в 1877-м и опубликованный в 1879 году. Это была первая попытка системного изучения румынского фольклора посредством структурированной анкеты, включавшей вопросы о верованиях, обычаях, обыкновениях и обрядовых практиках, связанных с жизнью села. Материалы, собранные с его помощью, до настоящего времени сохраняют научную ценность.

1. Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог. Раздел b2f «Трудные похороны». URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/b2f.html (дата обращения: 11.02.2026).

2. Голубиная книга: Русские народные духовные стихи XI–XIX вв. / сост., вступ. ст., примеч. Л. Ф. Солощенко, Ю. С. Прокошина. М.: Московский рабочий, 1991. 354 c.

3. Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. 459 с.

4. Панченко Л. Н. Персонажная структура мансийского фольклора: Хумпōрхсуп, «половинный человек» // Вестник угроведения. 2021. Т. 11, № 4. С. 671–179.

5. Петрухин В. Я. Сотворение мира // Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Толстого. Т. 5: С (Сказка) — Я (Ящерица). М.: Международные отношения, 2012. 736 с.

6. Плотникова А. Южнославянская народная демонология в балканском контексте // Studia mythologica slavica. 1998. Вып. I. С. 147–156.

7. Antonescu R. Dicționar de simboluri și credințe tradiționale românești, 2009. URL: https://cimec.ro/Etnografie/Antonescu-dictionar/Dictionar-de-Simboluri-Credinte-Traditionale-Romanesti.html (дата обращения: 11.02.2026).

8. Bârlea O. Istoria folcloristicii românești. București: Editura enciclopedică română, 1974. 598 p.

9. Bârsan Z. Povestea scălciuțelor // Gazeta Transilvaniei. 1902. Nr. 111, an. LXV. 19 mai /1 iunie.

10. Candrea I. A. Folclorul medical român comparat. Privire generală. Medicină magică. Iași: Polirom, 1999. 489 p.

11. Candrea I. A. Iarba fiarelor. Studii de folclor. București: Cultura națională, 1928. 229 p.

12. Esmailpour A. Manichaean Gnosis and Creation Myth // Sino-Platonic Papers. 2005. Nr. 156. July. 156 p.

13. Gorovei A. Credinți și superstiții ale poporului român. București: Librăriile Socec, 1915. 346 p.

14. Iancu M. Petre Ispirescu, tipograful cu patru clase primare care a adus basmul românilor: “Aceste legende sunt ale lui, de la noi n-a luat decît visele trecutului, ale copilăriei”. URL: https://adevarul.ro/stil-de-viata/cultura/petre-ispirescu-tipograful-cu-patru-clase-primare-2496439.html (дата обращения: 11.02.2026).

15. Legende sau basmele românilor, adunate din gura poporului de P. Ispirescu, culegător-tipograf. București: Editura librăriei H. Steinberg, 1892. 421 p.

16. Marian S. Fl. Brumarelul // Junimea Literara. 1905. Nr. 3, аn. 2. Р. 40–41.

17. Marian S. Fl. Descântece poporane române. Suceava, 1886. 352 p.

18. Marian S. Fl. Fata Pădurii // Junimea Literară. 1905. Nr. 12, an. 2. Р. 183–185.

19. Marian S. Fl. Insectele în limba, credințele și obiceiurile românilor. București: Inst. de arte grafice “Carol Gӧbl”, 1903. 595 p.

20. Marian S. Fl. Legendele Maicii Domnului. București: Inst. de arte grafice “Carol Gӧbl”, 1904. 359 p.

21. Marian S. Fl. Mitologie daco-română. Samca // Amicul Familiei. 1880. Nr. 10, an. IV. 23 martie / 4 aprilie. Р. 87–89.

22. Marian S. Fl. Mitologie daco-română. Samca // Amicul Familiei. 1880. Nr. 8, an. IV. 9/21 martie. Р. 70–71.

23. Marian S. Fl. Ornitologia poporană română. Tom. I. Cernăuți: Tipografia lui R. Eckhardt, 1883. 424 p.

24. Marian S. Fl. Paducelul // Viața Românească. 1906. Nr. 5, an. 1. Р. 259–262.

25. Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. 504 p.

26. Obolensky D. The Bogomils. A Study in Balkan Neo-Manichaeism. Cambridge University Press, 1948. 330 p.

27. Pamfile T. Mitologie românească I. Dușmani și prieteni ai omului. București: Librăriile Socec, 1916. 406 p.

28. Pamfile T. Mitologie românească II. Comorile. București: librăriile Socec, 1916. 76 p.

29. Pamfile Т. Povestea lumii de demult. București: Librăriile Socec, 1913. 60 p.

30. Papahagi T. Graiul și folklorul Maramureșului. București: Cultura națională, 1923. 240 p.

31. Pascaniuc E. Personalități feminine ale folcloristicii românești. Elena Niculiță-Voronca (1862–1939) // Analele Bucovinei. 2019. Nr. I. Р. 13–17.

32. Petriceicu Hasdeu B. Cuvinte din bătrâni. București: editura “Cultura națională”, 1937. 272 p.

33. Petriceicu Hasdeu B. Dicționarul limbii istorice și poporane a românilor. Tom. II. București: Librăriile Socec, 1890. 759 p.

34. Povești ardelenești culese din gura poporului de Ioan Pop-Reteganul. Partea a IV-a. Brașov: Editura librăriei “Nicolae I. Ciurcu”, 1888. 82 p.

35. Povești ardelenești culese din gura poporului de Ioan Pop-Reteganul. Partea a V-a. Brașov: Editura librăriei “Nicolae I. Ciurcu”, 1888. 86 p.

36. Rădulescu-Codin C. Îngerul românului. Povești și legende din popor. București: Librăriile Socec, 1913. 416 p.

37. Rădulescu-Codin C., Mihalache D. Sărbătorile poporului cu obiceiurile, credințele și unele tradiții legate de ele. București: Tipografia “Cooperativa”, 1909. 121 p.

38. Sevastos E. Nunta la români. Studiu istorico-etnografic comparativ. București: Tipografia Carol Gӧbl, 1889. 406 p.

39. Simonescu D. Folcloristul C. Rădulescu-Codin (1875–1926) // Revista de folclor. 1957. Nr. 4, an. II. Р. 91–120.

40. Teodorescu G. Dem. Poesii populare române. Culegere. București, 1885. 719 p.

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/kultura-letter

Pamfile Т. Povestea lumii de demult. București: Librăriile Socec, 1913. P. 5–9.

Поверье румын из коммуны Катанеле, жудец Долж; устное сообщение г-на Шт. Ст. Туцеску. Прим. Т. Памфиле. Здесь и далее примечания снабжены указанием авторства: «Прим. пер.» — примечания переводчика; иные пометы указывают на комментарии и сноски, перенесенные из оригинальных текстов.

Поверье румын из коммуны Катанеле, жудец Долж; устное сообщение г-на Шт. Ст. Туцеску; записано со слов Симиона Луки, местного жителя возрастом свыше 100 лет. Прим. Т. Памфиле.

Здесь и далее Молдова означает историческую область — часть территории средневекового Молдавского княжества. Современную Республику Молдова румынские авторы, чьи тексты вошли в сборник, называли Бессарабией. Прим. пер.

Жудец — административно-территориальная единица в Румынии. Прим. пер.

Фыртат (рум. fârtat) — побратим, названый брат; Нефыртат — антоним побратиму (в некоторых текстах он прямо именуется nefrate, то есть буквально «небрат»); Сарсаилэ — одно из многочисленных имен дьявола в румынской народной мифологии. Прим. пер.

Поверье румын из Мэнэстирени; устное сообщение г-на Д. Гр. Фуртунэ, студента-теолога. Прим. Т. Памфиле.

Поверье румын из Флорешти; устное сообщение барышни Вирджинии Стан. Прим. Т. Памфиле.

Petriceicu Hasdeu B. Etymologicum Magnum Romaniae. Vol. I. București: Stabilimentul grafic Socec & Teclu, 1887. Col. 1185. Прим. Т. Памфиле.

Rădulescu-Codin С., Tuțescu Șt. Dăfii. Snoave și povești. Craiova: Librăria și Tipografia David J. Benvenisti, 1904. P. 36. Прим. Т. Памфиле.

Пер. М. И. Иткина, П. С. Попова.

Pamfile Т. Povestea lumii de demult… P. 25.

Petriceicu Hasdeu B. Dicționarul limbii istorice și poporane a românilor. Tom. II. București: Librăriile Socec, 1890. P. 53–54.

Esmailpour A. Manichaean Gnosis and Creation Myth // Sino-Platonic Papers. 2005. Nr. 156. July. P. 51.

«Этот молдавский народ, по их собственному утверждению, с самого начала и доныне исповедует религию святого Павла с наивысшим почтением и благочестием» (лат.).

Святого Павла (лат.).

«Бросил, как святой Павел валахов» (нем.).

Petriceicu Hasdeu B. Cuvente den bătrăni. București: Cultura națională, 1937. P. 143–144.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. P. 30. Первое издание этой книги вышло в 1903 г. в Черновцах. Прим. пер.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 30–31.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 31.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 31.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 38–39.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 42.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 44.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele poporului român, adunate și așezate în ordine mitologică. Vol. I. Iași: Polirom, 1998. Р. 43.

Pamfile T. Povestea lumii de demult… P. 55–56.

Sevastos E. Nunta la români. Studiu istorico-etnografic comparativ. București: Tipografia Carol Gӧbl, 1889. P. 172–174.

Голубиная книга. Русские народные духовные стихи XI–XIX вв. / сост., вступ. ст., примеч. Л. Ф. Солощенко, Ю. С. Прокошина. М.: Моск. рабочий, 1991. С. 36.

Сказание, как сотворил Бог Адама // Электронные публикации Института русской литературы (Пушкинского Дома) РАН. URL: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4913 (дата обращения: 08.02.2026).

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 33.

См., например: Петрухин В. Я. Сотворение мира // Славянские древности: этнолингвистический словарь: в 5 т. / под общ. ред. Н. И. Толстого. Т. 5: С (Сказка) — Я (Ящерица). М.: Междунар. отношения, 2012. С. 141.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 33.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… Р. 50–51.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… Р. 33–34.

Marian Sim. Fl. Legendele Maicii Domnului. București: Inst. de arte grafice “Carol Gӧbl”, 1904. P. 4–6.

Коммуна — административно-территориальная единица в Румынии. Прим. пер.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 37.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 54–55.

Obolensky D. The Bogomils. A Study in Balkan Neo-Manichaeism. Cambridge University Press, 1948. P. 210.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 24–25.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 25.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 26.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 25.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 27.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 29.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 34–35.

Candrea I. A. Iarba fiarelor. Studii de folclor. București: Cultura națională, 1928. P. 17–29.

Panțu Z. Plantele cunoscute de poporul român. București: Minerva, 1906. P. 127. Прим. И. А. Кандри.

Pamfile T. Mitologie românească. Vol. II. Comorile. București: Librăriile Socec, 1916. P. 58; Revista “Familia”. Anul X. P. 526; Colecție din poeziile Marelui Logofăt I. Văcărescu, București: Tipografia lui C. A. Rosetti, 1848. P. 337. Прим. И. А. Кандри.

Petriceicu Hasdeu B. Etymologicum Magnum Romaniae… Col. 1645. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. V. P. 15. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Familia”. Vol. X. P. 526. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. II. P. 239. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. V. P. 15. Прим. И. А. Кандри.

Pamfile T. Op. cit. P. 67. Прим. И. А. Кандри.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 532. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. II. P. 239. Прим. И. А. Кандри.

Niculiță-Voronca E. Op. cit. P. 532. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Famillia”. Vol. X. P. 526. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Famillia”. Vol. X. P. 526. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. V. P. 15. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. V. P. 15–16. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. II. P. 240; cf. Niculiță-Voronca E. Op. cit. P. 532; Revista “Șezătoarea”. Vol. I. P. 84. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Familia”. Vol. X. P. 526. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Șezătoarea”. Vol. I. P. 287. Прим. И. А. Кандри.

Teodorescu G. Dem. Poezii populare române. București: Tipografia modernă, 1885. P. 673. Прим. И. А. Кандри.

Alecsandri V. Poezii populare ale românilor. București: Tipografia lucrătorilor asociați, 1867. P. 142. Прим. И. А. Кандри.

Niculiță-Voronca E. Op. cit. P. 532. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. V. P. 16. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Ion Creangă”. Vol. II. P. 240. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Șezătoarea”. Vol. I. P. 84, 153; Vol. XV. P. 45; Gorovei A. Credinți și superstiții ale poporului român. București: Librăriile Socec, 1915. P. 120; Petriceicu Hasdeu B. Etymologicum Magnum Romaniae… Col. 1645. Прим. И. А. Кандри.

Niculiță-Voronca E. Lос. cit. Прим. И. А. Кандри.

Mangiuca S. Revista “Familia”. Прим. И. А. Кандри.

Pamfile T. Op. cit. P. 62. Прим. И. А. Кандри.

Niculiță-Voronca E., loc. cit. Прим. И. А. Кандри.

Revista “Șezătoarea”. Vol. XV. P. 45. Прим. И. А. Кандри.

Marian S. Fl. Paducelul // Viața Românească. 1906. Nr. 5, аn. 1. P. 259–262.

Записано со слов румын из Буковины, село Броскэуць, а также жителей Молдовы; надиктовал Никулаю Кирион Баджуря, подтверждает г-жа Е. Никулица-Воронка. Прим. С. Фл. Мариана.

Надо отметить, что в румынском и растение, и болезнь именуются одинаково — păducel (пэдучéл). Прим. пер.

По словам румын из Фрэтэуцу-Векь (диктовала Замфира Игнатоаей): «Боярышник — годное средство от почесухи, которая случается на ступнях. Говорят, что почесуха происходит от того, что кто-то выбрасывает золу из зольника туда, где ходят люди, и она попадается кому-то на пути. Почесуха не болит, но очень зудит, и все время хочется чесать ступни. Она бывает и у людей, и у скота, и лечится одинаково»; М. Лупеску «Народная медицина», опубликовано в газете Șezătoare, год I. Фэлтичень, с. 121: «Почесуха бывает на ступне у того, кто ходит босиком. От нее так сильно зудит кожа, что хочется сунуть ногу в пламя. От почесухи тяжело избавиться. Если печеный шиповник поместить на ступню, чтобы ее обожгло, исцелишься. Печеная иглица (pădureț, пэдурéц), если горячей поместить туда, где зудит, также помогает»; С. Люба и И. Яна «Народная медицина», опубликовано в газете Familia, год XXVIII, с. 6: «Когда зудят пальцы ног и стопы, это называется почесуха. От болезни этой страдают те, кто много ходит по влажным местам и не разувается несколько дней кряду, например пастухи». Прим. С. Фл. Мариана.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 109–110.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 111–112.

Rădulescu-Codin C., Mihalache D. Sărbătorile poporului cu obiceiurile, credințele și unele tradiții legate de ele. București: Tipografia “Cooperativa”, 1909. P. 110–112.

Скорпия — традиционный для румынских и молдавских сказок образ опасного чудища женского пола, чей облик может быть очень разным, но нрав всегда крайне скверный. Прим. пер.

Гура А. В. Символика животных в славянской народной традиции. М.: Индрик, 1997. С. 218–224.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 25.

Stancescu D. Snoave sau glume populare. București: ed. tip. “Universul”, 1892. P. 66–69.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 35.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 35.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 44.

Marian S. Fl. Ornitologia poporană română. Tom. I. Cernăuți: Tipografia lui R. Eckhardt, 1883. P. 2–7.

Цинут — административно-территориальная единица Румынии. Прим. пер.

См., например: Гура А. В. Символика животных… C. 682–709.

Как сообщил мне Онуфрей Фрунзэ, крестьянин из села Иджешти, птица, которую мы зовем «кукушкой», в некоторых частях Буковины именуется «штефаном». Прим. С. Фл. Мариана.

Легенда впервые была опубликована г-ном Илие Поп в журнале Șezătoarea, том IV, Будапешт, 1878. C. 92–93. Прим. С. Фл. Мариана.

Marian S. Fl. Insectele în limba, credințele și obiceiurile românilor. București: Inst. de arte grafice “Carol Gӧbl”, 1903. P. 1–2.

Устное сообщение г-на Т. А. Богдана, учителя из Бистрицы: «Репеде — маленькое насекомое с длинными лапками, которое передвигается очень быстро». Прим. С. Фл. Мариана; слово repede в буквальном переводе с румынского и означает «быстро». Прим. пер.

Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. II. București, 1899. P. 144: «В других местностях Драгобете — проворный жук, которого заклинательницы используют для любовной ворожбы». Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Шамшуда, сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Фэгэрэу. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Теки. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Батэша. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Шиеуц. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Ардана. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Мочиу. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Фелфалэу. Все поверья мне сообщил г-н Т. А. Богдан, учитель из Бистрицы. Прим. С. Фл. Мариана.

Antonescu R. Dicţionar de Simboluri şi Credinţe Tradiţionale Româneşti, 2009. URL: https://cimec.ro/Etnografie/Antonescu-dictionar/Dictionar-de-Simboluri-Credinte-Traditionale-Romanesti.html (дата обращения: 01.02.2026)

Marian S. Fl. Insectele în limba… P. 14–15.

Сообщил г-н Иос. Олариу. Прим. С. Фл. Мариана.

Marian S. Fl. Insectele în limba… P. 27.

Записано в селе Шкея, округ Сучава; сообщил гимназист Д. Кымпан. Прим. С. Фл. Мариана.

Marian S. Fl. Insectele în limba… P. 36–42.

Сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Тончиу, сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщили Лука Булига и Ал. Бозонк, гимназисты; продиктовал Ник. Харага. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил Остафие Молдован, гимназист. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил Виктор Боднареску, гимназист. Прим. С. Фл. Мариана.

Иванов день, 24 июня. Прим. пер.

Сообщил Виктор Петреску, гимназист. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил г-н Г. Томоягэ, певчий. Прим. С. Фл. Мариана.

Автор лично слышал об этом от многих персон. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай румын из Кымпулунга, сообщил Георге Чуперкэ, гимназист. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай румын из Цара-Хацегулуй, о котором сообщил г-н Арон Денсушяну, а также румын из Майдана, что в Банате, о котором сообщил г-н Иос. Олариу. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Раглы. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Бучерди. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Бозияша, возле Дичёсентмартона. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Родна-Ноуэ. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Абруда. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Фэгэрэу. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Фэгэрэу. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай и поверье румын из Аркалии. Прим. С. Фл. Мариана.

Marian S. Fl. Insectele în limba… P. 46–54.

Сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Сообщил г-н Т. А. Богдан. Прим. С. Фл. Мариана.

Cucu (рум.) — кукушка. Прим. пер.

Как и в российской православной традиции, Петров (Апостольский) пост в Румынии начинается через неделю после праздника Русалии (Духова дня) и длится до Дня Петра и Павла, который отмечается 29 июня / 12 июля. Прим. пер.

Сообщил св. отец Т. Бэлэшел. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Шамшуда. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Ш.-Магеруша. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Джурджиу и Ш.-Кристура. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Ш.-Кристура. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Рунка. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Киралеша. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Аркалии. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Фэрэгэу. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Тейуша. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Шерецела. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Херины. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Галаца, возле Бистрицы. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Бистрицы. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Будуша. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из Фэрэгэу. Прим. С. Фл. Мариана.

Обычай румын из Реусени, сообщил Вас. Поп. Прим. С. Фл. Мариана.

Legende sau basmele românilor, adunate din gura poporului de P. Ispirescu, culegător-tipograf. București: Editura librăriei H. Steinberg, 1892. Р. 1–10.

Эту сказку мне рассказал отец, житель бухарестской магалы Удрикани, где-то в промежутке 1838–1844 гг. Впервые она была опубликована в газете Ţăranul Român № 11 за 1862 г.; во второй раз — в составе брошюры в 1862 г.; в третий — в сборнике Legende saŭ Basmele Românilor, de un culegětor-tipograf, Partea I в 1872 г. Прим. П. Испиреску.

Óка (око, окка) — старинная османская мера веса, 1 ока = 1,2828 кг. Прим. пер.

Геоноайя (Gheonoaia) — мифическое существо, чудовище женского пола с неопределенным обликом. Любопытно, что само по себе слово gheonoaia, или ghionoaia, означает «зеленый дятел», Picus viridis. Прим. пер.

Зына — прекрасная фея в румынском фольклоре. Прим. пер.

Згрипцор, згрипцоройка — румынское мифическое существо, чудовище неопределенного облика. Прим. пер.

Povești ardelenești culese din gura poporului de Ioan Pop-Reteganul. Partea a IV-a. Brașov: Editura librăriei “Nicolae I. Ciurcu”, 1888. P. 34–60.

Название сказки буквально переводится как «Яблоко (măr) и Груша (păr)». Стоит отметить, что одно из известных румынских фольклорных пожеланий всяческих благ звучит следующим образом: «Желаем жить да процветать, словно яблони и груши в середине лета» (Să trăiți, să înfloriți, ca merii, ca perii în mijlocul verii). Прим. пер.

Ульпия Траяна — столица и крупнейший город Римской Дакии во II–III вв. н. э.

Rădulescu-Codin C. Îngerul românului. Povești și legende din popor. București: Librăriile Socec, 1913. P. 230–235.

Бурдей (рум. bordei) — разновидность полуземлянки, известная с давних времен на территории Румынии и Республики Молдова. Прим. пер.

Дед Мартин (рум. moș Martin) — эвфемизм для обозначения медведя. Прим. пер.

Marian S. Fl. Ornitologia poporană română. Tom. I… P. 336–338.

Здесь сохранена орфография С. Фл. Мариана. В современном румынском «Святой Четверг» пишется (и читается) немного иначе: Sfânta Joi (Сфы´нта Жой). Прим. пер.

Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог. Раздел b2f «Трудные похороны». URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/b2f.html (дата обращения: 06.02.2026).

Березкин Ю. Е., Дувакин Е. Н. Тематическая классификация и распределение фольклорно-мифологических мотивов по ареалам. Аналитический каталог. Раздел b2f1 «Похороненный в голове». URL: https://www.ruthenia.ru/folklore/berezkin/b2f1.html (дата обращения: 06.02.2026).

Пер. С. К. Апта.

Povești ardelenești culese din gura poporului de Ioan Pop-Reteganul. Partea a V-a. Brașov: Editura librăriei “Nicolae I. Ciurcu”, 1888. P. 58–67.

Marian S. Fl. Fata Pădurii. // Junimea Literară. 1905. Nr. 12, аn. 2. P. 183–185.

Не следует путать это волшебное существо с другим, чье именование схоже: Мýма Пэдурий (букв. Мать Леса, Лесная мать) — во многом румынская Баба-яга или лешачиха, а вот Фата — совсем другое дело (впрочем, в некоторых регионах Румынии они действительно могут отождествляться). Прим. пер.

Записано со слов румын, проживающих в Буковине, с. Илишешти, диктовал Никулаю Ботезат, а также жителей Ботушаны, сообщил Симеон Бока, гимназист; также записано со слов румын из Трансильвании, цинут Нэсэуд, сообщил Джеорджиу Антон, с которым некогда мы учились в одной гимназии Нэсэуда; см. также: Василиу Кристе. Pădureana: новелла; опубл. в Familia, an. IX, c. 374. Прим. С. Фл. Мариана.

Если точнее, речь идет о кустарнике Cornus sanguinea (его народное румынское название — сы´нджер, sânger; вероятно, от слова sânge — «кровь»), чье современное научное название — кизил кроваво-красный, а устаревшие — дёрен или свидина также кроваво-красные, или свида, на этот раз ярко-красная. Прим. пер.

Притужальник (рум. cordenciu) — деталь ткацкого станка; рычаг, стопорящий валы. Прим. пер.

Papahagi T. Graiul și folklorul Maramureșului. București: Cultura națională, 1923. P. 109.

Rădulescu-Codin C. Îngerul românului… P. 36–42.

Панченко Л. Н. Персонажная структура мансийского фольклора: Хумпōрхсуп, «половинный человек» // Вестник угроведения. 2021. Т. 11, № 4. С. 671–179.

Rădulescu-Codin C. Îngerul românului… P. 313–314.

Rădulescu-Codin C. Îngerul românului… P. 313–314.

Rădulescu-Codin C. Îngerul românului… P. 209–210.

Marian S. Fl. Brumarelul // Junimea Literara. 1905. Nr. 3, аn. 2. Р. 40–41.

От рум. brumă, брýмэ, то есть «иней», и mic, то есть «маленький». Прим. пер.

Mare — «большой». Прим. пер.

Teodorescu G. Dem. Poesii populare române. Culegere. București, 1885. P. 450–452.

Из баллады целиком мы узнаём, что цветочная фея-зына (кстати, это была Гарофи´ца, то есть ромашка) признала в Брумэреле суженого, он посадил ее на коня и увез к своей матушке-осени, где они и сыграли свадьбу. Прим. пер.

Legende sau basmele românilor, adunate din gura poporului de P. Ispirescu… P. 393–400.

Pamfile T. Mitologie românească I. Dușmani și prieteni ai omului. București: Librăriile Socec, 1916. P. 49–50.

Pamfile T. Mitologie românească I. Dușmani și prieteni ai omului. București: Librăriile Socec, 1916. Р. 50–54.

Pamfile T. Mitologie românească I. Dușmani și prieteni ai omului. București: Librăriile Socec, 1916. Р. 67.

Толковый словарь румынского языка. URL: https://dexonline.ro/definitie/pĭez/693753 (дата обращения: 12.11.2025).

Gorovei A. Credinți și superstiții ale poporului român. București: Librăriile Socec, 1915. P. 231–237.

Мясопуст по-румынски называется lăsatul secului (лэсáтул сéкулуй), что буквально означает «оставление сухого» и обычно трактуется как отказ от жирной (мясной) пищи. Однако существует и другая интерпретация, согласно которой изначальная форма была lăsatul seculului, то есть «оставление века» (secul, secol) или, точнее, «оставление мирского». Со временем один слог выпал, и в результате семантического переосмысления «мирское» превратилось в «сухое», то есть «постное». Прим. пер.

Парá — турецкая серебряная монета, имевшая хождение также на территориях, находившихся под властью Османской империи. Прим. пер.

Матица — несущая потолочная балка, которую народное мировоззрение наделяет как строительным, так и сакральным значением. Прим. пер.

Marian S. Fl. Mitologie daco-română. Samca // Amicul Familiei. 1880. Nr. 8, an. IV. 9/21 martie. Р. 70–71.

Формулировка оригинала не допускает иного перевода, но образ выглядит странным и нелогичным; кроме того, в других источниках не удалось найти ничего похожего на демонический ключ. Возможно, имело место недопонимание между С. Фл. Марианом и тем, кто ему об этом рассказал. Впрочем, надо отметить, что ночной дух, проникающий в комнату через замочную скважину (но не в облике ключа!), — не редкость в фольклоре разных стран; в частности, такая привычка была у немецкого мифологического существа под названием альп и различных разновидностей моры у славян. Прим. пер.

Поверье румын из села Кандрени, записанные со слов г-на П. Урсулу, известные также другим румынам из Буковины. Прим. С. Фл. Мариана.

Поверье румын из села Кандрени, записанные со слов г-на П. Урсулу, известные также в селе Красна со слов Замфиры Туняку. Прим. С. Фл. Мариана.

См. заговоры против Самки и отпугивающие болезни из моего собрания. Прим. С. Фл. Мариана.

Все немного сложнее: по меньшей мере один заговор, что приводится вслед за статьей С. Фл. Мариана, содержит упоминание «Самки и Самковицы» (Samca cu Samcoaica), то есть в этом случае Самка представляется созданием мужского пола, а Самковица — женского. Прим. пер.

В изначальной сноске С. Фл. Мариан признается, что «пока не сумел отыскать научное латинское именование этого растения», но мы можем с разумной долей уверенности это исправить: скорее всего, речь идет о синеголовнике плосколистном (Eryngium campestre). URL: https://dexonline.ro/definitie/samcă/817379 (дата обращения: 02.03.2026). Прим. пер.

Marian S. Fl. Mitologie daco-română. Samca // Amicul Familiei. 1880. Nr. 10, an. IV. 23 martie / 4 aprilie. Р. 87–89.

Молитву эту, записанную на обрывке бумаги старым (кириллическим. — Прим. пер.) алфавитом, мне передал мой одноклассник, г-н Онуфрий Миронович, а сам же получил ее от какого-то дьячка. Прим. С. Фл. Мариана.

По словам одной румынки из села Чудею. Прим. С. Фл. Мариана.

Сия статья была уже закончена, когда мне попалась еще одна молитва того же свойства, коя своими интонациями не сильно отличается от двух уже приведенных здесь, однако список 19 имен Самки выглядит особенным по сравнению с теми, что уже известны читателю. Посему текст самой молитвы я цитировать не стану, воспроизведу лишь содержащиеся в ней имена. Они таковы: 1. Авестиция, 2. Ароину, 3. Невердие, 4. Некорда, 5. Зелина, 6. Соломие, 7. Ио, 8. За, 9. Муха, 10. Шла, 11. Сыеме, 12. Хатиту, 13. Вавеза (на этом месте список обрывается). Сравнивая имена мифического существа, упомянутые во всех трех молитвах, каждый может убедиться в том, что, помимо имени Самка, широко известного в народе, все прочие являют собой некоторую сложность. В молитвах они звучат по-разному. Я взял на себя смелость привести их в том виде, в каком сумел расшифровать, в надежде, что эрудированные люди, занявшиеся изучением нашей мифологии, сумеют отделить зерна от плевел. Прим. С. Фл. Мариана.

Candrea I.-A. Folclorul medical român comparat. Privire generală. Medicină magică. Iași: Polirom, 1999. P. 189.

См., например: Плотникова А. Южнославянская народная демонология в балканском контексте // Studia mythologica slavica. 1998. Вып. I. C. 122.

Marian S. Fl. Descântece poporane române. Suceava, 1886. P. 212–217.

Морой — румынское мифологическое существо, аналогичное славянскому упырю. Прим. пер.

Подразумевается читающий заговор знахарь или знахарка (в этом случае формулировка меняется на «рабу Божию»). Прим. пер.

Marian S. Fl. Descântece… P. 1–5.

Niculiță-Voronca E. Datinile și credințele… P. 30.

Pamfile T. Povestea lumii de demult… P. 70–73.

Тартор (рум. tartor) — слово, заимствованное из болгарского языка; 1) сатана, предводитель чертей; 2) главарь банды, атаман разбойников и т. д. Прим. пер.

Pamfile T. Povestea lumii de demult… P. 65–66.

Святой архангел Михаил. Прим. пер.

Bălășel T. Revista “Șezătoarea”. Vol. XI. P. 173–175. Прим. Т. Памфиле.

Legende sau basmele românilor, adunate din gura poporului de P. Ispirescu… P. 95–111.

Старец, похожий на тень, проведший всю жизнь в месте, малопригодном для жизни (и каким-то образом оставшийся в живых, когда все прочие местные обитатели погибли), очень напоминает чудесного духа-хранителя, который у румын зовется стафия, а у балканских народов — таласон, таласм и т. д. Стафия/таласон появляется на свет вследствие строительной жертвы: кого-то замуровывают в фундамент или стену дворца, церкви или другого строения. Замуровать могут не самого человека, а его измеренную палкой или веревкой тень, и тогда он вскоре умрет сам, без видимых причин или в результате стечения обстоятельств. Прим. пер.

Агиýцэ — одно из именований черта в румынском фольклоре. Прим. пер.

Лэутары — традиционные молдавские и румынские странствующие или оседлые музыканты, играющие на народных гуляниях в составе ансамблей (тарафов). Лэутой назывался давно забытый музыкальный инструмент, похожий на кобзу; позднее этим словом стали обозначать обычную скрипку, в том числе кустарного производства. Прим. пер.

В некоторых сказках огнем питается вещий конь-нэздрэван, говорящий и во всех прочих смыслах необыкновенный. Прим. пер.

Gorovei A. Credinți și superstiții… P. 31.

Gorovei A. Credinți și superstiții… Р. 86.

1 января / 14 января. Прим. пер.

Богоявление, 6 января. Прим. пер.

30 ноября / 13 декабря. Прим. пер.

Gorovei A. Credinți și superstiții… Р. 363–364.

От рум. mana; речь идет о жизненной силе. Прим. пер.

Gorovei A. Credinți și superstiții… Р. 367.

Gorovei A. Credinți și superstiții… Р. 309–312.

Имеется в виду любой колючий кустарник, чаще всего ежевика или шиповник. Прим. пер.

В тексте присутствует логический пропуск — не указано, что именно вкладывают покойному в нос и т. д.; восстановить его можно лишь по аналогии с поверьем, которое следует далее под номером 3604. Прим. пер.

То есть веревки, которыми усопшему связывали руки и ноги. Прим. пер.

Они отнимали не молоко в буквальном смысле, а саму способность скотины его давать. Прим. пер.

23 апреля. Прим. пер.

Точнее, Воздвижения Креста Господня, 14 сентября / 27 сентября. Прим. пер.

Bârsan Z. Povestea scălciuțelor // Gazeta Transilvaniei. 1902. Nr. 111, an. LXV. 19 mai / 1 iunie. P. 1–3.

Если точнее, scălciuțele (скэлчиýцеле), что представляет собой уменьшительно-ласкательное от регионализма scălcele (скэлчéле; куда более распространенное и привычное румынское именование одуванчика — păpădie, пэпэди´е). Прим. пер.

Фердела (ferdelă) — архаичная трансильванская единица измерения объема, равная примерно 20 л. Прим. пер.

Русалии (Rusalii) — двухдневный религиозный праздник, соответствующий Троице и Духову дню. Прим. пер.

Pamfile T. Mitologie românească II. Comorile. București: librăriile Socec, 1916. Р. 17–19.

Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. III. București: Tipografia Carol Gӧbl, 1901. P. 247; Academia Română, Ms. no. 3418. P. 241. Прим. Т. Памфиле.

Поверье румын из Ватра-Дорней, Буковина, которым поделился г-н Теофил Бизом. Прим. Т. Памфиле.

Сообщил г-н П. Углиш, Ардял. Прим. Т. Памфиле.

Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. III… P. 251. Прим. Т. Памфиле.

Revista “Șezătoarea”. Vol. I. P. 286. Прим. Т. Памфиле.

Revista “Ion Creangă”. Vol. VII. P. 262; Rădulescu-Codin C. Legende, tradiții și amintiri istorice. București: Librăriile Socec, 1910. P. 29–30. Прим. Т. Памфиле.

Поверье румын из Ватра-Дорней, Буковина, которым поделился г-н Теофил Бизом. Прим. Т. Памфиле.

Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. III… P. 249. Прим. Т. Памфиле.

Niculiță-Voronca E. Op. cit. Р. 480. Прим. Т. Памфиле.

Revista “Șezătoarea”. Vol. V. P. 109. Прим. Т. Памфиле.

Marian S. Fl. Sărbătorile la români. Vol. III… P. 244. Прим. Т. Памфиле.

Рассказал Н. Шутояну, коммуна Кыинени, жудец Вылча. Convorbiri literare. Vol. XX. Р. 809–810. В. А. Уреке, изучая место погребения хрониста Мирона Костина в Бэрбоши, узнал от одного крестьянина, что «возле озера, где много бурливых родников, есть подземелье, и если кто попробует в него пролезть, оттуда выскочит белый бык и убьет, ибо стережет он сокровище, оставленное убиенным боярином…». Прим. Т. Памфиле.

Pascaniuc E. Personalități feminine ale folcloristicii românești. Elena Niculiță-Voronca (1862–1939) // Analele Bucovinei. 2019. Nr. I. Р. 13–17.

Bârlea O. Istoria folcloristicii românești. București: Editura enciclopedică română, 1974. P. 156–165.

Iancu M. Petre Ispirescu, tipograful cu patru clase primare care a adus basmul românilor: “Aceste legende sunt ale lui, de la noi n-a luat decît visele trecutului, ale copilăriei”. URL: https://adevarul.ro/stil-de-viata/cultura/petre-ispirescu-tipograful-cu-patru-clase-primare-2496439.html (дата обращения: 10.01.2026).

Bârlea O. Istoria folcloristicii românești… P. 232–243.

Bârlea O. Istoria folcloristicii românești… P. 404–408.

Simonescu D. Folcloristul C. Rădulescu-Codin (1875–1926) // Revista de folclor. 1957. Nr. 4, an. II. Р. 91–120

«…Назвал свой сборник “Ангел румына”, ибо у нашего народа есть поверье (насколько нам известно — единственное в мировом фольклоре), что хорошо рассказанная повесть охраняет как “ангел-хранитель” дом, где ее рассказывают. В некоторых областях страны хозяин принимает гостя, только если он умеет рассказывать повести; повести о прогулках св. Петра и Бога на земле превращаются в “огненный язык” и охраняют дом, где их рассказывают. В своем фольклоре румынский народ хранит культ поэтического повествования». Simonescu D. Folcloristul C. Rădulescu-Codin (1875–1926) // Revista de folclor. 1957. Nr. 4, an. II. Р. 120.

Bârlea O. Istoria folcloristicii românești… P. 285–291.

Bârlea O. Istoria folcloristicii românești… P. 292–294.