Я сидел в своей карете, моём походном доме. Во время стоянки в лагере Кавказского отряда мою охрану нес один боец из десятка сопровождения. Письмо, полученное от генерала Леднёва, не просто выбило из колеи, оно выкинуло меня на обочину. Я сидел и никак не мог собрать свои мысли воедино. Только сейчас пришло понимание, что убит не просто мой начальник и покровитель, я лишился своей опоры в высшем эшелоне власти. Теперь некому поддержать меня или прикрыть в случае опасности. Теперь всё сам и надежда только на себя. Я должен сделаться столь необходимым для государя, как воздух. Если трезво оценить обстановку, он уже сейчас понимает и ощущает необходимость в такой структуре, как ГРУ и аналитический центр.

— И следова… Стоп, — меня озарило. Назначение графа Орлова на должность управляющего третьего отделения и шефом жандармов — это продуманный и рассчитанный ход императора. Он противопоставляет преданного графа Орлова и меня. Преданного, но не настолько, как ему бы хотелось. Если граф Орлов получил доступ ко всем секретным делам Бенкендорфа, а он наверняка получил его, по крайней мере к официальным, то моё дело швах. Все сведения о его жене — это приговор мне или руководство к борьбе со мной. Я стал токсичной фигурой для этого семейства. А если добавить связи его жены… Борьба предстоит не на жизнь, а насмерть. Мне места с этим семейством у трона нет. Значит, война.

Сейчас самое главное — на волне эйфории победного Венгерского похода нужно получить все возможные преференции от императора.

В конце концов, если меня сбросят с вершины, я даже сильно не расстроюсь. Может, даже обрадуюсь. Займусь чем-нибудь полезным и доходным. Любимые женщины, дети, семья. Что ещё нужно для счастливой жизни⁈ Главное, чтобы спуск был плавным, а не стремительным.

Эти простые мысли подарили легкость и свободу от мрачности и напрасного беспокойства. Важно, чтобы граф Орлов не переходил границы. Надо дать ему понять, что ответ будет жёстким, нет, жестоким.

От того, что я смог решить для себя, что делать и как это сделать, окончательно успокоился и ощутил сильное чувство голода.

Дверца кареты распахнулась и появился Аслан во всей красе с тремя палочками шашлыка. Только он пользовался привилегией так бесцеремонно прерывать мою работу или размышления.

— Камандэр, кушать нада. Все уже кушал. Время уже много.

— Аслан мясо с утра? — проворчал я.

— Мясо всегда хорошо. Утра, ночь. Нет разница.

Я взял палочку и с удовольствием вонзил зубы в горячую баранину.

— Где банда?

— Так здесь мы командир, — Появился Паша.

Мои ближники старались лишний раз не попадаться мне на глаза после их яркого и громкого допроса поляка. Всё время рядом, но не на виду. И как это у них получалось?

Я оделся и направился к штабной палатке Андрея.

— Здравия желаю, командир! — бодро поздоровался Андрей, стоявший у входа, и вид у него был очень довольный.

— Здорово, комбриг.

Я заметил сотника Сомова, который шёл вместе с девчушкой из поместья. Поняв, что я их увидел, девушка юркнула за спину Андрея Сомова.

— Сотник, ко мне! — приказал я, чувствуя досаду.

Сомов с девушкой подошли.

— Здравия, командир, — поздоровался он вяло.

— Не послушал меня, балбес. Ты чем думаешь? Головой или головкой?

Сомов совсем опустил голову. София, не понимая нас, но почувствовав моё недовольство, побледнела.

— Чего молчишь?

— Не смог я, командир, бросить её, — тихо ответил Сомов.

— А ты куда смотришь? — повернулся я к Андрею. — Развёл балаган с маркитантками в отряде. Сейчас ещё горцы начнут себе баб в гарем отлавливать.

— Пётр Алексеевич, женщины не для увеселения. Они помогают Жданову за ранеными ухаживать.

— Так ты ещё и служанку её притащил?

Я смерил обоих недовольным взглядом.

— В таком случае, комбриг, оденьте их соответственно. Тёмное платье, светлая косынка с красным крестом и красный крест на повязке.

— Слушаюсь, командир, — встрепенулся Сомов.

— Разрешите выполнять?

— Свободен.

Сомов схватил Софью и буквально потащил её прочь с моих глаз.

— Ты чего, командир, без настроения? Что-то случилось?

— Случилось, Андрей, только между нами. Бенкендорф убит. Теракт, бомбой.

Андрей побледнел. Он знал, что я служу под непосредственным руководством Бенкендорфа. Вернее, служил.

— И что теперь?

— Не знаю, Андрей. Вернёмся — тогда и станет понятно, как дальше жить буду. Ты не напрягайся так. Живы будем — не помрём, — невесело усмехнулся я. — Всё, что ни происходит, всё к лучшему.

— Как у тебя всё просто, Пётр. — вздохнул Андрей.

— Жизнь сама по себе простая. Это человеки её себе усложняют.

— Наверное, ты прав, командир, — ответил Андрей после некоторого раздумья.

— Ладно, к чему печальные мысли? Буду радоваться окончанию похода, как ты.

Я окончательно решил для себя не торопиться с возвращением в Петербург, а следовать с армией. Была мысль предстать перед императором вместе с Паскевичем — ну и отстоять своё право на главного героя заключительного акта похода: сдачу генерала Гёргея в плен. Желающих занять это место было много, и маленькая тележка. Паскевич, и без того обласканный императором, не станет умалять моё участие. Надеюсь, что представит всё в выгодном для меня свете.

Открылось одно забавное обстоятельство. Австрийский император Франц Иосиф наградил почти всех офицеров — начиная с Паскевича и заканчивая самыми младшими офицерами. Единственный, кто был обделён его милостью, — это я. Даже сотники казаков и сотники Горского туземного полка получили австрийские награды.

— Чего умничал перед фельдмаршал-лейтенантом Кеселем? — подкалывал меня Андрей. — Сейчас бы ходил с орденом повыше моего.

— Куда нам, сиротам сирым, — усмехался я.

Это обстоятельство нисколько меня не оскорбляло. Я и без того наградами не обижен.

Паскевич деликатно не упоминал этого факта, прекрасно понимая подноготную поступка Кесселя. Правда, Кессель передал личную благодарность императора Франца Иосифа за содействие в деле сдачи в плен генерала Гёргея.

Я с равнодушным видом выслушал его и, вежливо улыбнувшись, ответил:

— Передайте его величеству, что я не достоин столь высокой награды. Поэтому со смирением и уважением возвращаю её ему. Будет куда полезнее обеспечение армии продовольствием и фуражом во время её следования домой. Я опасаюсь, что, когда необходимость в нас отпала, вы забудете про свои обязательства, как это бывало не раз.

Развернулся и оставил вновь посрамлённого Кесселя. Все присутствующие постарались скрыть улыбки.

Наконец армия выступила домой. Маршруты следования были согласованы, приказы розданы. Штаб Паскевича немного задержался, и мы выступили с недельным опозданием. Австрийцы изменились буквально на глазах. Пропала нервозность, отчаяние, появились уверенность и высокомерие. И, как обычно, они повели себя с нами как хозяева, которые спят и видят, чтобы дорогие гости удалились как можно быстрее.

На одной из стоянок Паскевич пригласил меня отужинать с ним. Ужинали мы вдвоём.

— Пётр Алексеевич, вы знаете, что граф Бенкендорф погиб от рук злодеев?

— Да, Иван Фёдорович.

— Признаюсь честно: мне не пришлось быть близко знакомым с Бенкендорфом, слава богу, но мне известно о вашей принадлежности к его ведомству. Я скажу вам прямо, Пётр Алексеевич: полностью признаю́ вашу заслугу в деле принуждения к сдаче генерала Гёргия. Об этом я доложил его величеству в своём докладе и просил императора достойно наградить вас. Надеюсь, то, что австрийцы обошли вас с наградой, не сильно задело ваше самолюбие?

— Нисколько, Иван Фёдорович. Мелочи, не стоящие моего внимания.

— Вот и славно. Пригласил вас, Пётр Алексеевич, чтобы лично выразить свою благодарность. Признаюсь вам: у меня не получилось бы принудить генерала к сдаче. Я готовился к ожесточённому сопротивлению отчаявшихся бунтарей. Пятьдесят тысяч как-никак. А потому хочу поставить вас в известность, что вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку, как и я — на вашу. — Паскевич посмотрел на меня со значением.

— Иван Фёдорович, кто вы и кто я в глазах его величества, но всё же благодарю вас за ваши слова.

— Не буду лукавить, Пётр Алексеевич: пробовал получить сведения о вас, но столкнулся с глухой стеной секретности. Только общие сведения о вашей деятельности. Как вы знаете, в свою бытность мне довелось послужить на Кавказе, и мне доподлинно известно, как там обстояли дела. За большим скандалом, разоблачением коррупционеров и всякого рода мошенников стояли вы, Пётр Алексеевич.

— Вы переоцениваете моё значение в этом деле. Я был один из тех, кто занимался этим делом. К чему весь этот разговор, Иван Фёдорович?

— К тому, Пётр Алексеевич, что, как я понимаю, вы имеете прямое отношение к тому вооружению, которое находится в пластунской бригаде. Необычные ружья, лёгкие бомбомёты, новая тактика ведения боя. И самое главное — результат боя. Две тысячи убитых и раненых при четырёхстах человек личного состава. Уничтожение пятисот кавалеристов без потерь для себя. И вы скрываете это от армии? Подобное просто недопустимо.

— А то вы не знаете, как происходит внедрение нового вооружения в армию. Пока оно попадёт в руки солдату, эту новинку украдут наши враги, реализуют её, вооружат свои армии и будут стрелять по нам. А потом продадут нам, очень дорого, как новинку. — Не удержался я. — Простите, Иван Фёдорович, за мою несдержанность.

— Возможно, вы правы, Пётр Алексеевич, — после некоторого раздумья согласился со мной Паскевич. — Хорошо. А как вы видите дальнейшее развитие вашего вооружения в армии?

— Сейчас оружие прошло практическую обкатку в реальных боевых условиях. Хорошенько изучим неполадки и слабости, постараемся устранить их и запустим в производство. Начнём с создания частей, назовём их, например, стрелковыми батальонами, полками. Основное — это изменить форму ведения боя, сделав упор на стрелковую подготовку и все вытекающие из этого способы ведения боя. Такие части станут неожиданным сюрпризом для неприятеля.

Наш разговор затянулся. Паскевич задавал вопросы, я отвечал — и так два часа.

— Что же, Пётр Алексеевич, идея ваша однозначно интересная, и я готов поддержать её перед государем и в военном ведомстве. А может быть, попрошу отдать её в моё ведение. Приятно удивили, Пётр Алексеевич.

Паскевич с неподдельным интересом смотрел на меня.

— Пётр Алексеевич, у меня к вам просьба личного характера.

— Я слушаю вас, Иван Фёдорович, — насторожился я.

— В гвардейском корпусе великого князя, в Преображенском батальоне служит прапорщиком Балашов Иван — мой младший внук, старшей дочери младший сын. Она, к моему большому сожалению, скончалась в 1845 году. Так вот, он умный, образованный молодой офицер, но пребывание в гвардии сказалось на нём не лучшим образом. Пьянство, дебош, манкирование службой — всё то, что мне претит в гвардейских офицерах. Он отлично показал себя в боях, но опять-таки с глупым гвардейским шиком и бесшабашностью. — Паскевич нахмурился. — У меня просьба к вам, Пётр Алексеевич: не могли бы вы попросить князя Долгорукого взять его в бригаду и научить настоящей службе, так сказать, наставить на путь истинный? Признаюсь вам, испытываю чувство вины перед памятью Александры. Его отец живёт своей жизнью, считая, что выполнил свой родительский долг. Прошу не как фельдмаршал, а как дед, обеспокоенный судьбой внука.

— Как-то неожиданно, Иван Фёдорович. Надеюсь, вы понимаете опасность службы в пластунской бригаде?

— Я всё понимаю, Пётр Алексеевич. Я наслышан о переменах, произошедших с Андреем, князем Долгоруким, прошедшим школу жизни, служа под вашим началом. Теперь я сам убедился в том, что вы и князь — офицеры, достойные моего уважения.

— Хорошо, Иван Фёдорович, я поговорю с князем Долгоруким, но я вас предупредил о возможных последствиях перевода вашего внука.

— Да, конечно, я всё понимаю и принимаю всю ответственность за содеянное. Тем более я уверен в организации стрелковых частей нового образца. Вот пусть и послужит в нормальной боевой части. А пока пройдёт обучение в пластунской бригаде.

Возвращаясь в бригаду, я думал о разговоре с Паскевичем. Его вес в армии был неоспорим, а полководческий авторитет безоговорочно признавался императором. Поддержка такого человека была необходима для проведения в армии тех преобразований, которые я задумал. А значит, Андрею придётся взять на воспитание внука Паскевича.

Войсковой старшина Лермонтов, командир горского туземного полка, вышел из походного штаба фельдмаршала Паскевича и буквально столкнулся с драгунским ротмистром.

— Осторожней, увалень, дикарь чёртов! — воскликнул ротмистр, покачнувшись от чувствительного толчка. Лермонтов был одет в черкеску и мохнатую папаху. Ротмистр хотел ещё что-то сказать, но, наткнувшись на угрюмый взгляд горца, сопровождавшего офицера, промолчал и, сделав пару шагов, обернулся.

— Михаил?.. Лермонтов⁈ — воскликнул он.

Михаил обернулся и с непониманием посмотрел на ротмистра.

— Миша, это я, Фёдор Паскевич, не узнаёшь?

— Бог ты мой, Федя! — обрадовался Михаил. Они обнялись. — Прости, Фёдор, не признал.

— Не удивительно, Миша, столько лет прошло… от юных лет прелестных.

Михаил и Фёдор Паскевич были знакомы с той поры, когда, будучи совсем молодыми офицерами, состояли в кружке «шестнадцати», в который входили отпрыски знатных фамилий и позиционировали себя как тайное общество.

— Да уж, порядком минуло лет.

— А что это за наряд на тебе? Особенно в папахе — признать тебя трудно. Чистый дикарь!

— Так я и командую диким полком. Горский туземный полк, — усмехнулся Михаил.

— Так значит, вот о ком местные с ужасом рассказывают. Казаки и дикари горские. Злобные и жестокие.

— Они самые, Федя, — рассмеялся Михаил. — Поехали ко мне в полк. Там и посмотришь на моих дикарей.

— Хорошо. Только ты обожди меня немного. Заскочу к отцу, поздороваюсь и бумаги передам.

— Только не долго, Федя.

— Я мигом.

Михаил и Фёдор неспешным шагом ехали в расположение горского полка.

— Последнее, что довелось слышать о тебе: ты уволился из гусарского полка и уехал на Кавказ. Потом, случаем, слышал, что ты женился.

— Да, Федя, уволился, уехал на Кавказ. Поступил на службу в отдельную пластунскую сотню, потом дослужился до начальника штаба бригады, теперь командую диким горским туземным полком. Женился, дочь растёт.

— Слышал, жена у тебя горянка?

— Да, дочь аварского хана, Лейла.

— Однако жизнь твоя насыщенная и богата на приключения. У меня всё намного прозаичней. Попал служить в Могилёвский драгунский полк, командую эскадроном. Не женат.

— Какие твои годы, Фёдор, — рассмеялся Михаил.

Иван Балашов, прапорщик Преображенского полка, с трудом очнулся от вчерашнего празднования успешного окончания похода. К слову сказать, уже вторые сутки празднования.

— Ваше благородие, проснитесь. Вас к командиру батальона просят явиться, — осторожно тряс за плечо денщик.

С трудом сев на лежаке, Иван потребовал вина.

— Так нет вина, ваше благородие, — виновато ответил денщик. — К его высокоблагородию господину подполковнику вам надлежит срочно прибыть.

Тряхнув головой и выпив воды, прапорщик надел мундир и поплёлся в штаб батальона.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — глухо поздоровался Иван, распространяя перегарный дух.

— Прапорщик, что за дрянь вы потребляли? — поморщился подполковник.

— Извольте ознакомиться. Пришёл приказ о переводе вас в отдельную пластунскую бригаду Кавказского казачьего войска.

Иван взял приказ и с непониманием пытался прочитать расползающиеся строчки.

— Какой ещё казачий… На каком основании? — растерянно произнёс Иван.

— Понятия не имею, прапорщик. Сам в недоумении. Однако приказ есть, и его надобно исполнять. Получите бумаги и извольте отбыть к новому месту службы.

— Но как это возможно, господин подполковник?

— Прапорщик, мы в военном походе, то есть на военном положении. Командующий армией, фельдмаршал светлейший князь Паскевич, имеет такое право перевести офицера в чине до полковника по своему усмотрению.

— И он снизошёл до простого прапорщика и озаботился его будущим? А если я откажусь выполнять его приказ?

— В этом случае, прапорщик, вас обвинят в невыполнении приказа в военное время, в случае самовольного убытия обвинят в дезертирстве и отдадут дело в военный полевой суд. Я вам не советую шутить с такими категориями.

Получив бумаги, прапорщик отдал распоряжение денщику собираться, а сам задумался над тем, что же послужило такому резкому повороту его военной карьеры.

Вероятно, терпение деда лопнуло, и он решил проучить блудного внука, определив его в какую-то казачью часть на время похода домой.

— Переживу, потом вернусь в гвардию, — успокоил себя Иван и выпил вина, найденного его денщиком.

Прибыв в расположение пластунского батальона, Иван с удивлением наблюдал стройную жизнь лагеря. Здесь царил порядок — не показной, а истинный. Солдаты были хорошо обмундированные в непривычные мундиры и на вид выглядели довольными.

Он вошёл в штабную палатку и застал в ней нескольких офицеров.

— Ваше высокоблагородие, гвардии прапорщик Балашов согласно приказу прибыл к новому месту службы, — с некоторой гвардейской вольяжностью представился прапорщик.

— Вот теперь верю, что гвардии прапорщик, — усмехнулся, поморщившись, полковник. — Командир отдельной пластунской бригады полковник князь Долгорукий.

Прапорщик постарался скрыть своё удивление.

— Начальник штаба — войсковой старшина Веселов Еремей Степанович. Командир второй сотни — сотник граф Муравин, в чьё подчинение вы поступаете. Константин Борисович, принимайте пополнение. Прапорщик по выходу из гвардии получает чин подпоручика по военному ведомству — пока до прибытия к месту квартирования. Переодеть в человеческое обмундирование, чтобы я не видел в расположении блестящего дауса. Разъяснить подпоручику все тонкости службы в бригаде и показать наглядно, что значит быть офицером-пластуном.

— Слушаюсь, комбриг. Пойдёмте, подпоручик.

— Послушайте, поручик… — спросил Иван, когда они шли в расположение сотни.

— Сотник. Подпоручик — советую вам привыкать к новым реалиям.

— Хорошо, сотник. Мне кажется, знакома ваша история. Вы тот разжалованный в солдаты граф по политическим мотивам?

— Да, тот самый, подпоручик. Что вас ещё интересует из моей биографии?

— Думаю, я не задержусь у вас надолго. По прибытии в Петербург я восстановлюсь в гвардии.

— Вы глубоко ошибаетесь, подпоручик. Вы надолго у нас, — улыбнулся сотник. — Вам стоит отбросить иллюзии по поводу возвращения в гвардию и уже сейчас вникать в особенности вашей новой службы.

— То есть как — отбросить?

— Легко и просто, подпоручик. Ваш дед приказал сделать из вас приличного офицера — и мы сделаем.

— А если я не хочу служить у вас?

— Не хочешь — заставим, не можешь — научим. Бригада — это не только воинское формирование, бригада — это семья. Один за всех и все за одного. Так-то, подпоручик. Вам определён срок службы — два года, после которого вы вольны уволиться со службы. Если попытаетесь уволиться ранее этого срока, вам дадут такую аттестацию, что вас не только в гвардию — в самый захудалый полк внутренней стражи не возьмут. Советую вам, подпоручик, собраться и доказать, что вы настоящий офицер и мужчина, а не столичная ряженая балалайка. В нашей славной бригаде служат только настоящие воины. Вы попали на службу к нам только благодаря протекции вашего деда. Поверьте, я прошёл путь от рядового до сотника и горжусь своей службой в бригаде. Она действительно особая.

Сотник говорил голосом, лишённым всякой казёнщины.

— Ко мне можете обращаться «господин сотник» или «Константин Борисович». Своего денщика отправьте обратно в полк. Определим вам нового. Но хочу предупредить вас, подпоручик: казаки — это не солдаты. Прошу вас учитывать это. Ваш денщик, вернее ординарец, будет решать ваши проблемы, но прошу вас оставить барские замашки и отношение к подчинённым как к дворовым или крепостным. В первое время к вам будут относиться как к чужаку. Примите это как данность. Только после того как вы докажите что вы достойны стать настоящим командиром и командовать пластунами вас посчитают своим. Это трудно описать словами. Позже вы поймёте о чём я говорю. Не всё сразу, Иван Павлович, вы позволите подпоручик?

— Да, Константин Борисович.

— Сейчас для вас главное понять службу и заняться собой. Ваше физическое состояние весьма далеко от совершенства. — Усмехнулся сотник глядя на Ивана.

— Каковы ваши умения во владение холодным и огнестрельным оружием?

— Думаю вполне приличное. — Растерянно ответил Иван.

— Проверим, подпоручик. Всё будет хорошо. Не расстраивайтесь. Не вы первый, не вы последний.

Поручик гвардейского конного полка Николай Алексеевич Орлов почти оправился от раны, полученной в последнем бою. Швы на левом плече заживали, а небольшой шрам на левой щеке покрылся розовым рубчиком. Поначалу Николай расстроился, когда увидел покрытый коркой шрам на лице, но постепенно свыкся с ним, и теперь, когда корка отпала, ему показалось, что он стал выглядеть более мужественным.

В горячке боя Николай не заметил полученных ран. Лишь в тот момент, когда от усталости и кровопотери начал прощаться с жизнью, глядя на замахивающегося саблей венгра, его спас какой-то черкес. Правда, бранился он при этом на чистом русском языке. После боя Николая без сознания доставили в лазарет пластунского батальона, где он пробыл два дня, а затем отбыл к себе в часть. Позже он узнал, кто был его спасителем. Им оказался командир горского туземного полка войсковой старшина Лермонтов — тот самый известный поэт, сочинитель знаменитого стихотворения «Бородино».

Конногвардейцы без лишних слов признавали, что казаки и горцы спасли их от полного разгрома, и решили отблагодарить их двумя бочонками вина, но вышла накладка. Горцы не пили вина, да и казаки во время похода воздерживались от спиртного. Нашли другой выход: гвардейская кавалерия отказалась от своей доли захваченных трофейных лошадей в пользу Кавказского отряда, лишь пополнив погибший конский состав.

Николай собрался лично поблагодарить Лермонтова за своё спасение и напросился в спутники к их высочествам, которые собирались отправиться в гости в Кавказский отряд.

Ещё в начале похода Николай обратил внимание на Кавказский отряд. Он всегда стоял особняком от остальных частей. Праздношатающихся не было видно, лагерь выглядел заметно чище и организованнее других. Это касалось и казаков, и горцев. Казаки с горцами несли дозорную службу во время марша и участвовали во множестве стычек с отрядами повстанцев. Они проявили себя смелыми и отважными воинами — рубились лихо и без страха. В отличие от прочих, даже на марше и на стоянках они постоянно тренировались. А последнее сражение во время прорыва армии Дембинского показало, насколько высока выучка пехоты и кавалерии Кавказского отряда. Гвардейские части сражались отважно, но по сравнению с кавказцами выглядели гораздо хуже. Во время посещения фельдмаршалом Паскевичем гвардейского корпуса Николай видел едва скрываемое им пренебрежение к гвардейцам — фельдмаршал отметил разве что их большой обоз. Говорили, что после сражения Паскевич сказал: «Нет прока от красивой смерти на поле боя. Только победа, достигнутая умением войск и малыми потерями, вызывает уважение».

Из-за очередного нарушения поставок продовольствия и фуража части, следовавшие в колонне фельдмаршала Паскевича, вынужденно остановились на двое суток.

Решили организовать небольшой праздник для своих кавказцев. Я разрешил выдать всем желающим меру вина. Не тут-то было. В гости заявились великие князья, думая осчастливить нас своим посещением, а к самому началу ужина приехал фельдмаршал Паскевич — слава богу, с урезанным составом своей свиты.

— Не прогоните старика, Пётр Алексеевич? — усмехнулся он.

— Что вы, Иван Фёдорович, вам мы всегда рады, — ответил я.

— Пока не началось веселье, хочу видеть своего непутёвого внука. Справлялся о нём — доложили, что убыл к новому месту службы.

В палатку зашёл подпоручик Балашов.

— Здравия желаю, ваша светлость, — гаркнул он нарочито громко.

Полёвка, в которую переодели его, сидела на нём как на новобранце — коробилась и топорщилась. Выглядел он как надутый сыч.

— Обиделся на меня, Иван? Помолчи. — остановил Паскевич внука. — Да будет тебе известно, Иван, что попасть служить в пластунскую бригаду — дело непростое. Требуется выполнить специальные нормы, которые, я уверен, ты не сможешь сдать; справлялся о них. Только благодаря моей личной просьбе князь Долгорукий согласился принять тебя. Два года служения в бригаде я отменяю, сказал сгоряча. Очень надеюсь, Иван, что ты сможешь с достоинством и честью служить в бригаде, не позоря мои седины. Ну а если не потянешь и сдашься — так тому и быть, подашь прошение об отставке. Думаю, князь не расстроится по данному поводу. — Паскевич нахмурился. — Можете быть свободным, подпоручик.

Петербург. Кабинет императора.

Как было заведено ранее, новый управляющий Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии и шеф жандармского корпуса граф Орлов докладывал императору об общей обстановке в Российской империи. Цесаревич, стоявший у окна, молча наблюдал за графом.

— Алексей Фёдорович, какие сведения об убийстве графа Бенкендорфа? — В голосе Николая отчётливо различалось едва скрываемое раздражение.

— Ваше величество, все силы брошены на установление и поиск лиц, причастных к убийству графа Бенкендорфа. Я лично контролирую всю работу Третьего отделения и жандармского корпуса.

— Алексей Фёдорович, прошло больше месяца со дня убийства Бенкендорфа, а вы не можете предоставить внятных объяснений и сведений по этому делу. Вы действительно не понимаете, какой ущерб нанесён авторитету государства и лично мне?

Император поднялся из-за стола и прошёлся по кабинету.

— Я принимаю во внимание ваше недолгое начальствование в Третьем отделении и жандармском корпусе, но данное происшествие имеет столь значимое значение, которое не позволяет нам тянуть с расследованием. Используйте все ресурсы, какие необходимы, но через две недели я должен иметь чёткие результаты.

— Слушаюсь, ваше величество.

Граф Орлов вышел из кабинета.

— Александр, ты, наверное, до сих пор в недоумении, почему я не назначил князя Иванова-Васильева на должность Александра Христофоровича?

— Нет, ваше величество. Я знаю, что вы цените князя, но не доверяете настолько, чтобы назначить его на эту должность. В данном случае для вас важнее личная преданность, чем умение. А кто самый преданный вам человек? Граф Орлов. Это очевидно.

Император повернулся к сыну и с интересом посмотрел на него.

— Поясни?

— Александр Христофорович готовил князя в свои преемники и не скрывал этого от вас. Вы не всегда понимаете князя и не решились назначить его на должность. Я же вижу его подле себя — в будущем.

— Не слишком ли ты доверяешь ему, Александр?

— Ваше величество, моё доверие к нему обдуманное. Сожалею, что таких людей, как князь, мало в моём окружении.

Стрельня.

Английское посольство в Петербурге. Кабинет посла.

Посол Англии в России сэр Говард Мичтон беседовал с майором Колином Читерлейном. Разговор шёл за закрытыми дверями, и даже самые доверенные секретари были удалены.

— Майор, хочу попросить у вас прощения за мои прежние сомнения относительно вашего прибытия, — начал Мичтон, разливая шотландский виски по бокалам. — Операция, проведённая вами столь блестяще, не оставляет места для сомнений. Вероятно, слухи о не менее блестящих операциях в Индии и Афганистане не лишены оснований.

— Ну что вы, сэр Мичтон, — ответил Читерлейн, принимая бокал. — Не стоит придавать значения разговорам и слухам. Просто каждый из нас должен хорошо делать свою работу во славу нашей империи. — самодовольно изрёк майор.

Мичтон усмехнулся и сделал глоток.

— К работе, майор, я и хотел бы перейти. Расскажите мне подробнее, как именно всё было устроено. Мои отчёты в Лондон должны быть полными и реалистичными.

Читерлейн поставил бокал на стол и откинулся в кресле.

— Как вам известно, сэр, мы использовали местную организацию «Земля и воля». Точнее, её боевое крыло. Они давно хотели нанести удар по «цепному псу императора», как они называют Бенкендорфа. Нам оставалось лишь слегка подтолкнуть их и снабдить всем необходимым.

— И исполнитель?

— Виктор Железнов, — назвал Читерлейн, но тут же поправился: — Впрочем, это его подпольная кличка. Настоящее имя — Богдан Корытко. Человек без тени сомнений, фанатик. Идеальный исполнитель для такого дела.

— Он знал, кто стоит за организацией операции? — спросил Мичтон.

— Нет, разумеется, — усмехнулся майор. — Для него это была исключительно акция мести. Месть за товарищей, сосланных в Сибирь и погибших в застенках третьего отделения. Мы лишь предоставили ему информацию о Бенкендорфе, бомбу и пути отхода. Всё остальное он сделал сам.

— И где он сейчас?

— За пределами Петербурга, — коротко ответил Читерлейн. — Мы переправили его в безопасное место. Он не знает, куда именно его везут, и не знает, кто организовал его побег. Следы обрываются.

— А его подельники?

— Исполнители — тщательно подобранные люди, сэр. Они не знали, на кого покушаются. Им сказали, что бомбу нужно бросить в высокопоставленного жандармского чиновника. Они получили деньги и покинули страну. Найти их будет невозможно.

Мичтон задумчиво покачал головой.

— Вы подставили под удар всю организацию «Земля и воля», майор. Русские начнут охоту на них с удвоенной силой. Это даже к лучшему, — холодно заметил Мичтон. — Пока они будут ловить призраков, настоящие виновные останутся в тени. А «Земля и воля» — расходный материал. Мы всегда можем найти новых фанатиков.

— Вы жестоки, — усмехнулся майор.

— Я реалист, Колин. Бенкендорф был мозгом русской охранки. Без него они ослепнут и оглохнут на несколько месяцев, а может и дольше. Этого нам достаточно.

— Для чего? —майор прищурился.

Минтон подался вперёд, понизив голос:

— Для следующего этапа. Бенкендорф был лишь частью плана. Истинная цель — дестабилизировать империю настолько, чтобы она не могла вмешиваться в европейские дела. Венгрия, Италия, Балканы — всё это наши приоритеты. А Россия, погружённая в собственные проблемы, не сможет нам помешать.

— А что с наследником? Ходят слухи о смене престолонаследия…

— Слухи слухами, сэр, — оборвал его Мичтон. — Мы не меняем планы на полпути. Сначала — хаос, а там посмотрим, кто окажется у власти.

Читерлейн задумчиво поставил бокал.

— И когда следующий шаг?.

— Как только князь Иванов-Васильев вернётся в Петербург, — сказал Мичтон. — Он — единственный, кто может нам помешать. Мы должны быть готовы действовать быстро и решительно.

— Вы собираетесь устранить и его?

— Если потребуется, — спокойно ответил Мичтон. — Но пока мы понаблюдаем. Возможно, он сам себя скомпрометирует. Русские власти не слишком доверяют героям, особенно тем, кто слишком много знает. Будьте осторожны, майор, — предупредил Мичтон. — Игры с огнём опасны.

— Огонь, сэр, — усмехнулся Читерлейн, — это наше оружие. Главное — не обжечься.

Он поднял бокал.

— За успех, сэр Мичтон.

— За успех, — ответил посол.

Бокалы звонко чокнулись.

Известие о смерти начальника Третьего отделения и шефа жандармов стало новостью номер один среди всех оппозиционеров и революционеров, находящихся в эмиграции.

После поражения революций в Германии, Австрии и Италии многие из них вернулись во Францию, где активно обсуждали причины неудач революционного движения. Представители правого радикального крыла организации «Земля и воля» взяли на себя ответственность за совершённый теракт, и Виктор Железнов — он же Богдан Корытко — стал героем дня.

Ружский и Дятлов, руководители боевиков, отмалчивались, скромно принимая поздравления товарищей. Говорить им было нечего. Они так же, как и остальные, узнали о проведённом теракте и не имели никакого представления о нём. Действия Виктора Железнова были его собственной инициативой.

Бакунин выразил сомнение в правильности действий людей Ружского. Он поделился с Пушновым, бежавшим из России после своего ареста.

— Александр Сергеевич, вы тоже считаете убийство Бенкендорфа неправильным? У меня создалось впечатление, что Ружский не причастен к теракту. Он не знал о нём так же, как и мы.

Пушнов задумчиво покачал головой.

— Теперь это уже не важно. Кто бы ни стоял за этим убийством, вся тяжесть ответа ляжет на наши плечи. На плечи «Земли и воли».

Бакунин нахмурился.

— Вы думаете, последуют репрессии?

— Не думаю — я уверен, — жёстко ответил Пушнов. — Бенкендорф был не просто чиновником. Он был символом. Олицетворением карательной машины империи. Его убийство — это вызов. И император на этот вызов ответит.

— Ответит? Чем? Новыми арестами? Ссылками?

— Хуже, — тихо сказал Пушнов. — Государство перейдёт в наступление. Агенты Третьего отделения начнут охоту на всех, кто связан с «Землёй и волей», даже косвенно. Нас будут давить со всех сторон. Наши друзья во Франции могут оказаться не так гостеприимны, если увидят, что за убийство чиновника такого ранга стоим мы.

Бакунин усмехнулся.

— Вы рисуете слишком мрачную картину, Александр Сергеевич.

— Я рисую реальность, Михаил Александрович. — Пушнов подошёл к окну. — Я надеялся на диалог с государством? На реформы? На то, что император образумится? — Он повернулся к собеседнику. — Забудьте. После убийства Бенкендорфа диалог невозможен. Государство не будет разговаривать с теми, кто бросает бомбы. Оно будет мстить.

— И что вы предлагаете? Уйти в подполье? Залечь на дно?

— Я предлагаю готовиться к худшему, — ответил Пушнов. — Наши люди в России должны быть предупреждены. Те, кто может уехать, пусть уезжают. Те, кто остаётся, пусть уйдут в глубокое подполье. Иначе скоро от «Земли и воли» не останется и следа.

Бакунин задумался, теребя бороду.

— А вы не думаете, что это игра? Что кто-то намеренно подставил нашу организацию?

— Думаю, — признал Пушнов. — Но какая разница? Результат один: мы — крайние. И оправдываться бесполезно. Нас никто не станет слушать.

— Значит, мы должны действовать? — Бакунин оживился. — Поднимать новую волну?

— Нет, — твёрдо сказал Пушнов. — Сейчас мы должны выжить. А для выживания нужна осторожность. Терпение. И, возможно, смена тактики.

— Смена тактики? — переспросил Бакунин с недоумением.

— Да. Может быть, пора перестать бросать бомбы и начать думать о том, как объединить силы тех, кто действительно хочет изменить Россию. Не убийствами, а идеями.

— Идеи, Александр Сергеевич, — усмехнулся Бакунин, — это хорошо. Но власть предпочитает слушать не идеи, а силу.

— А силу, — ответил Пушнов, — мы пока не набрали. И после убийства Бенкендорфа набрать её станет ещё труднее. Потому что на нас обрушатся все репрессии, на какие только способна империя.

Бакунин промолчал.

— Что ж, — сказал он наконец, — будем готовиться к худшему. И надеяться на лучшее.

— Только на худшее и остаётся надеяться, — мрачно ответил Пушнов. — Признаюсь вам честно, я жалею, что вступил в вашу организацию. Я не приемлю подобные методы борьбы.

— Не надо спешить с выводами, Александр Сергеевич. Думаю, нам следует откровенно поговорить с Ружским и Дятловым.

Бакунину нравился спокойный и рассудительный Пушнов. После побега из-под стражи и возвращения в Париж он всячески старался привлечь его в организацию «Земля и воля». Наконец он убедил Пушнова — и тут известие об убийстве Бенкендорфа так отрицательно повлияло на него.

Разговор Бакунина и Пушнова с Ружским и Дятловым с самого начала вышел резким и неприятным. Высказывание Пушнова о неправильности действий Виктора Железнова вызвало у Ружского такое резкое неприятие, что Бакунину пришлось вмешаться, чтобы не допустить ссоры.

— Действие Железнова по сути своей — провокация, которая погубит нашу организацию, только начавшую набирать силу и влияние, — заявил Пушнов.

— Провокатор⁈ — возмутился Ружский. — А как вы объясните аресты, которые последовали после вашей встречи с Проскуриным?

— Прошу вас заметить, Валерий Сергеевич: меня арестовали, как и других. Единственная разница — повод для ареста был иным. А ваш Виктор Железнов остался на свободе и сумел провести столь серьёзную акцию. Даже я, дилетант в делах подобного рода, понимаю: это очень сложное и затратное дело, и Железнов без серьёзной помощи со стороны никак не мог бы его осуществить. Я уверен, что вы сами не в курсе случившегося и вообще не владеете сведениями о том, как всё произошло. Я не прав?

Ружский и Дятлов молчали, не зная, что возразить.

— Скажу больше, у меня создалось впечатление, что кто-то очень серьёзный обладая достаточными ресурсами, нашими руками решает свои дела.

Последнее предположение Пушного заставило Ружского и Дятлова переглянуться и задуматься.

— Господа, давайте успокоимся и уберём эмоции. Речь идёт о существовании нашей организации. Скажите, Валерий Сергеевич, это с вашей санкции проведена акция?

— Нет, — признался Ружский. — Акция задумана и реализована Виктором по собственной инициативе. Он всегда отличался стремлением к активным действиям. Считает необходимым проводить громкие акции, чтобы заставить императора прислушаться к нашим требованиям, — с видимым неудовольствием ответил Ружский. — С самого начала он был амбициозен и излишне самостоятелен. С трудом подчинялся дисциплине.

— Кто он, Валерий Сергеевич?

— Богдан Корытко, Виктор Железнов — его псевдоним. Ему всегда не нравились его имя и фамилия. Родом с Полтавской губернии: отец, мещанин — чиновник городской управы, мать — из купеческой семьи. Учился в коммерческом училище. За участие в студенческом революционном кружке был арестован и отчислен. После ссылки примкнул к нам. Всегда отличался стремлением к лидерству, амбициозен непомерно. Готов пойти на многое ради славы и известности. Мнит себя лидером организации, которая свергнет самодержавие вооружённым путём. Имеет много сторонников. Особенно после такой резонансной акции. Так что ваши обвинения в мой адрес беспочвенны, Александр Сергеевич.

— Прошу простить, Валерий Сергеевич, за мою несдержанность.

Во время марша домой моя походная карета так понравилась Паскевичу, что он запросто попросил подарить её ему, чем поставил меня в тупик.

— Чего, князь, молчишь? Или пожалел для старика?

— Ваша светлость, дело не в том, что пожалел. Карета служит мне уже три года. Неудобно как-то старую вещь дарить вам. Давайте я подарю вам новую. Не такую большую, но комфорта будет больше.

— Нет уж, князь, хочу такую же. Удобная, места много, и всегда можно переночевать в ней, а не ютиться чёрт знает где. Да ты не смущайся, я оплачу все расходы.

— Не в деньгах дело, ваша светлость. Непременно закажу. Постараются во время вашего пребывания в Петербурге исполнить заказ.

Генерал-фельдмаршал часто ехал со мной в карете, питался с нашего стола и завязал тесное знакомство с кашеваром Захаровым. Мы много говорили об организации частей нового образца, стрелковых полков, вооружённых новым оружием и снаряжением, и, естественно, обученных новым приёмам ведения боя.

— Князь, — горячился Паскевич, — это на словах у тебя гладко получается, а в бою может не сработать.

— Ваша светлость, простой пример. Гвардия отбивала атаку в плотном строю, плечом к плечу. Артиллеристы мятежников сделали два залпа, а потери какие? Это у них больше зарядов не было. То есть стреляй в ту сторону и не промахнёшься. Тебя убивают, а ты стой и не моги двинуться — ибо строй нарушаешь и даёшь возможность противнику прорваться.

Пластуны и егеря стоят в рассыпном строю, первая шеренга — с колена. В случае, когда противник ведёт артиллерийский огонь, они могут принять положение лёжа и при необходимости вести стрельбу из этого положения.

— Хорошо, в этот раз тебя атаковала лёгкая кавалерия, а если в атаку пойдут кирасиры?

— Вы упускаете один момент, ваша светлость. В этом случае стрельба ведётся по лошадям. Учитывая плотность и точность стрельбы, вся первая шеренга практически полностью погибает, создавая препятствия для следующих. На расстоянии семисот шагов пуля пробивает кирасу.

— Да, прав ты, князь. Видел я тот вал из лошадиных туш и людей, — задумчиво сказал Паскевич. — Потом пластуны гранаты применили, а гранатомёты твои — чудо как хороши. Ещё бы калибр поболее — совсем замечательно будет. Ладно, убедил ты меня. Доложу государю и попрошу передать в моё ведение организацию трёх стрелковых полков.

— Ваша светлость, я против организации полков в Царстве Польском. Оружие новое, гранатомёты новые и тактика новая. Однозначно сопрут и передадут немцам, французам, англичанам — да кому угодно. За всем не уследишь.

— Хорошо, что ты хочешь предложить, князь?

— В южных губерниях, ближе к Кавказу. Там и народ посговорчивее, и от границы подальше, и присмотр за секретными образцами надёжнее будет. Полки можно разместить в крупных военных лагерях, куда посторонний не проникнет. Обучение вести силами офицеров, уже прошедших Кавказскую школу и имеющих боевой опыт. Рекрутов набирать из охочих людей, лучше всего — из тех же пластунов и егерей, которые показали себя в деле. А через год-другой, когда офицеры и солдаты освоятся, можно будет подумать и о расширении.

Паскевич задумался.

— В южных, говоришь… А не рано ли? Не получится ли, что мы создадим части, а стрелять им будет не из чего? Оружие-то когда поступит?

— К осени, ваша светлость. Захар Краснов уже развернул производство. Первая тысяча винтовок будет готова через три месяца. Плюс гранатомёты — их делают там же, по спецзаказу. Поначалу сформируем один полк, полностью вооружим и обучим. Наберём второй полк, лучшие офицеры и нижние чины пойдут на второй полк, далее третий. В течении двух лет сформируем дивизию

— А командовать кто будет?

— Я бы предложил, ваша светлость, назначить командирами тех, кто уже проявил себя в новом деле. Полковник фон Мангер однозначно сможет командовать дивизией. Толковый и надёжный командир. Укомплектовать командный состав есть из кого.

Паскевич хлопнул ладонью по колену.

— Добро, князь. Быть по сему. По возвращении в Петербург я подготовлю доклад государю. А ты готовь обоснование — цифры, сроки, расходы. И чтобы всё было убедительно.

— Будет исполнено, ваша светлость, — ответил я.

Паскевич удовлетворённо кивнул и откинулся на сиденье кареты.

— Чую, князь, не зря я с тобой связался. Дело ты затеял нужное. Дай бог, чтобы оно выгорело.

— Выгорит, ваша светлость, — сказал я. — С вами всё получиться.

— Что делать будешь, Андрей? Через пару дней перейдём границу, — спросил Константин, когда все разошлись и они остались вдвоём.

— Не знаю, Костя, — вздохнул Сомов. — Соня учит русский язык… — Он помолчал. — Прав, наверное, командир: не пара мы. Соня фон Штроберг, у неё мать мадьярка тоже из дворян. Куда я её привезу? В нашу хату в Романовке? — грустно усмехнулся он. — Завтра поговорю с ней, дам денег и оставлю в городе.

Костя слушал своего друга и не знал, как помочь ему. Уже в который раз Андрей собирался оставить Софью и каждый раз не мог с ней расстаться.

— Вот что, Андрей, — сказал наконец Костя. — Приведи Софью, и поговорим окончательно.

Когда Андрей и напряжённая Софья сели напротив, Костя сразу перешёл к делу.

— София, через два дня мы переходим границу. Надо на что-то решиться. Или ты остаёшься в городе, или будешь с Андреем.

Софья слегка покраснела, потом перевела взгляд на Андрея.

— Андрэ, как ты хочешь, чтобы я поступила? Ты так и не сказал, как относишься ко мне.

— Софья, мы знаем, что вы дочь полковника Ганса фон Штроберга. Вы жили в поместье и вы единственная дочь в семье. Да, сейчас неопределённость, но скоро всё наладится. У вас есть родственники, есть родовое поместье, и вы можешь вернуться домой. Андрей — офицер, он имеет личное дворянство, но он выходец из семьи, подобной вашим гроссбауэрам. У него за спиной нет ничего. Он живёт на своё жалованье. В местах, где мы служим, очень неспокойно — часто нападают горцы. Разумнее всего вам уехать к родственникам в Вену.

Софья выслушала молча, теребя край косынки. Когда Костя закончил, она подняла глаза — в них стояли слёзы, но голос прозвучал твёрдо.

— Ваше сиятельство, я всё это знаю. Андрэ не раз пытался меня отослать. — Она посмотрела на Сомова. — Но я не хочу в Вену. Я не хочу к родственникам, которые меня никогда не знали. Андрэ спас меня от насилия, он выходил меня, когда я болела. Он был добр ко мне, когда я была никем. Разве я могу его оставить?

— Софья, вы видели, как мы живём. Походная жизнь, постоянные переходы, опасность. У Андрея нет дома, в котором вы могли бы жить. Его родители живут в простой казачьей хате. Это не поместье, не замок. Это бедная мазанка с земляным полом.

Софья повернулась к Андрею.

— Андрэ, ты поэтому боишься? Поэтому отсылаешь меня? — В её голосе звучала боль. — Ты думаешь, я испугаюсь твоего дома? Разлюблю тебя, потому что у твоей матери нет слуг?

Андрей молчал, опустив голову. Пальцы его сжимали рукоять кинжала до белых костяшек.

— Я не знаю, что делать, Соня, — выдавил он наконец. — Я люблю тебя. Но я боюсь, что когда ты увидишь Романовку, когда поймёшь, как мы живём… ты разочаруешься. Ты уедешь. И будет ещё больнее, чем если расстаться сейчас.

— Глупый, — прошептала Софья, положив ладонь на его сжатый кулак. — Ты спас мне жизнь. Ты показал мне, что такое доброта. Неужели ты думаешь, что для меня важнее твоя хата или твоё жалованье? — Софья с трудом выговорила слово «хата».

— Но ты привыкла к другому, — упрямо сказал Андрей.

— Я привыкла к одиночеству, — тихо ответила Софья. — К тому, что меня никто не защищает. А теперь у меня есть ты. И я никуда от тебя не уйду. Даже если ты прогонишь меня.

Костя смотрел на них и чувствовал, что вмешиваться больше не нужно. Всё главное они сказали друг другу.

— Ну что ж, — произнёс он, поднимаясь. — Я вижу, вы сами разберётесь. Андрей, принимай решение. Только помни: если решишь взять её с собой — кроме тебя у Софьи никого нет. Отвечать за неё тебе.

— Я отвечу, — твёрдо сказал Сомов, впервые за весь вечер подняв голову. — Я всегда за неё отвечу.

Костя кивнул и отошёл к фургону, оставив их вдвоём. Софья прижалась к плечу Андрея, и они долго сидели молча, глядя на догорающие угли.

— Я боюсь, Соня, — прошептал Андрей на русском. — Но с тобой я сильнее, если ты со мной.

— Да, — ответила она на немецком. — Куда скажешь, туда и поеду.

Они прекрасно поняли друг друга без переводчика.

Радость возвращения из похода, встреча с любящими и ждущими тебя родными и близкими — с этим нельзя сравнить ничто на свете.

Карета остановилась у графского особняка. Ещё не успели откинуть подножку, как дверь распахнулась, и на пороге показалась Катя — бледная, со слезами на глазах.

— Петя! — она сбежала по ступеням и бросилась мне на шею, не стесняясь слёз, не стесняясь дворни, выглядывающей из окон.

— Тише, тише, любимая, — прошептал я, прижимая её к груди, чувствуя, как дрожат её плечи. — Жив я. Цел. Вернулся.

— Господи, как же я ждала… как же я боялась… — Она подняла лицо, мокрое от слёз, и я увидел в её глазах такую бездну любви и облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.

— Всё позади, Катюша. Всё хорошо.

Из дома, обгоняя друг друга, выбежали дети. Старший, уже совсем взрослый, пытался держаться с достоинством, но губы предательски дрожали. Младшие повисли на мне, облепив со всех сторон, словно горошины. Самая младшая, сидя на руках у воспитательницы, с любопытством смотрела на необычную суету. Ада, встретив меня в прихожей, приветствовала глубоким поклоном, блестя своими огромными глазами.

— Папа, а ты нам привёз что-нибудь? — звонко спросила Шура, и я рассмеялся — впервые за долгие месяцы.

— Привёз, привёз, егоза. Всё расскажу, всё покажу.

За спинами детей я увидел графа Васильева. Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и вытирал слёзы, не стыдясь их. Я бережно отстранил жену, обнял детей и подошёл к нему.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович, — сказал я.

— Здравствуй, сын, — ответил он, и голос его дрогнул. Он протянул руку, но я сам обнял его — осторожно, боясь сделать больно.

— Вернулся, — сказал я.

— Вернулся, — повторил он. — Слава Богу. Слава Богу.

Мы вошли в дом. Катя, не отпуская моей руки, велела подавать ужин. Дети бегали вокруг, хватали за руки, за черкеску, перебивая друг друга и наперебой рассказывая, что случилось без меня.

А я смотрел на них, на счастливое лицо Катерины, на притихшего старого графа и думал: вот оно, счастье. Не в чинах, не в наградах. А в этой суете, в этом тепле, в этих голосах.

— Ну, — сказал я, усаживаясь во главе стола, — рассказывайте. Я слушаю.

И за окном графского дома всё так же хмурилось петербургское ненастье, но в комнате было тепло — тепло от огня в камине, но ещё теплее от любви, которая снова собрала всех вместе.

Встреча моих архаровцев была не менее радостной и шумной. Анфиса зацеловала Эркена, Груня с любовью смотрела на Аслана и, когда он приобнял её, молча прильнула к нему, зная, что он не любит бурных проявлений любви на людях. Подобно тому, как Роза взвизгивала, обнимая Пашу, и о чём-то тараторила, не останавливаясь.

Дети, получив подарки, не отпускали меня до тех пор, пока Катерина не приказала всем идти спать. Мы с Катей, в отличие от большинства семей, не отдали детей на полное воспитание няням, боннам и воспитателям. Катя строго следила за всеми и сама принимала непосредственное участие в жизни детей. Я бы и рад посвящать им больше времени, но не получалось.

На следующий день после завтрака я уединился с графом в кабинете.

— Ну что, Пётр? Новостей много, но, к сожалению, все они не весёлые. Смерть Александра Христофоровича была столь неожиданна и трагична, что в первый момент все растерялись. Император был так потрясён и явно напуган, что в первые дни выдавал приказы столь противоречивые, что окружение не знало, за что хвататься. Хвала Третьему отделению и жандармскому корпусу — детище Александра Христофоровича сразу взялось за работу и по горячим следам сумело восстановить картину теракта.

Последовало назначение графа Орлова главным начальником Третьего отделения и шефом жандармского корпуса. Он рьяно взялся за дело: последовали грозные указания усилить, добавить, найти… Сам знаешь, как это происходит. Его бурная и шумная деятельность не только не ускорила расследование, но во многом стала ему мешать. В Третьем отделении воцарился настоящий хаос. Старые, отлаженные схемы работы рушились на глазах. Вместо чёткого следствия началась лихорадочная суета: все бегали, суетились, но никто не знал, куда бежать и что делать. Орлов требовал результатов, но своими же противоречивыми указаниями сводил на нет любые попытки последовательной работы. Лучшие следователи Третьего отделения и жандармского корпуса опустили руки, не в силах угодить новому начальнику.

— И как же генерал Леднёв? — спросил я.

— Орлов пытается загрузить его по полной, — вздохнул граф. — Всеми путями и способами. Требует бросить все силы на помощь в расследовании убийства. Леднёву удалось продолжить работу, невзирая на все приказы и грозные указания. Орлов пытался вывести генерала Леднёва и аналитический центр в своё прямое подчинение, но, видимо, император не дал ему такой возможности. Ведомство Бенкендорфа, некогда слаженный механизм, теперь напоминает раздолбанную телегу. Колеса скрипят, оси трещат, а возница орёт на лошадей, вместо того чтобы править.

Я задумался, переваривая услышанное.

— Значит, бардак, — коротко резюмировал я.

— Полнейший, — подтвердил граф.

— Вы-то как, Дмитрий Борисович?

— А что я? Отстранился от дел по состоянию здоровья. Занимаемся потихоньку своими делами. Всё, что связано с ГРУ и аналитическим центром, пока вне компетенций графа Орлова. Император явно ожидает тебя. Ты обдумал, как будешь вести себя с графом Орловым? Он наверняка ознакомился с документами, связанными с его женой. Пётр, будь готов к противодействию Орлова. Если ему всё известно, ты для него враг номер один. — Старый граф был серьёзен и встревожен.

— Да уж. В тени трона императора только одно место. — Вздохнул я.

Зимний дворец. Кабинет императора Николая.

Николай Павлович принимал приватно генерал-фельдмаршала Паскевича. В кабинете помимо императора находился цесаревич Александр, который в последнее время постоянно был рядом с отцом и принимал активное участие в государственных делах. В некоторых областях он вполне самостоятельно руководил делами и решал задачи, возникающие в процессе работы.

— Здравия желаю, ваше императорское величество, — поздоровался светлейший князь, выглядевший вполне бодро для своих лет.

— Здравствуйте, Иван Фёдорович, — император указал на кресло. — Проходите, присаживайтесь. Рассказывайте, как прошёл поход. Не по рапортам — по-живому. Ваше мнение, как одного из лучших моих генералов.

Паскевич опустился в кресло, чуть поморщившись от боли в старых ранах, но тут же взял себя в руки.

— Поход завершён успешно, ваше величество. Мятеж подавлен, венгры сложили оружие. Главные силы противника разбиты, остатки рассеяны. Австрийцы… — он помолчал, — австрийцы, как всегда, оказались не на высоте. Без нашей помощи они бы не справились.

— Это мы уже поняли, — сухо заметил Николай. — Но меня интересует другое. Генерал Гёргей… Как удалось его склонить к капитуляции?

Паскевич оживился, в глазах его мелькнула тень уважения к побеждённому врагу.

— Здесь, ваше величество, особая роль принадлежит князю Иванову-Васильеву. Это он вёл переговоры, он убедил Гёргея, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Князь сумел найти подход к генералу, показал ему, что русские воюют не с венграми, а с мятежом, что честь армии не требует бессмысленных жертв.

— И Гёргей поверил?

— Поверил, ваше величество. — Паскевич кивнул. — Более того, он сдался именно нашим войскам, а не австрийцам. И это — заслуга князя. Он сумел не только договориться, но и обеспечить выполнение условий капитуляции. Венгры сложили оружие и разошлись по домам. Без резни, без массовых казней, о которых так мечтали австрийцы.

Цесаревич Александр, до сих пор молчавший, подал голос:

— Я слышал, что князь также помогал с решением вопросов снабжения?

— Так точно, ваше высочество, — подтвердил Паскевич. — Австрийцы, нисколько не изменились со времён моей молодости, снабжали нас из рук вон плохо. Постоянные задержки, нехватка продовольствия, боеприпасов. Князь Иванов-Васильев неоднократно вмешивался, подключал свои каналы, давил на австрийское командование. В результате и продовольствие подвезли, и фураж, и боеприпасы для артиллерии. Без его помощи армия голодала бы. Особенная его заслуга в предотвращении массовой заболеваемости в армии. Без того мы потеряли около трёх тысяч нижних чинов от болезней. Без участия князя потери были бы куда большими. — поморщился Паскевич.

Император задумался, барабаня пальцами по столу.

— Значит, князь вновь отличился? — сказал он негромко.

— Он, ваше величество, — ответил Паскевич. — И его люди. Горский полк, пластуны, егеря. Без них победа была бы куда дороже.

— Что ж, — Николай переглянулся с сыном, — это мы учтём.

— Ваше величество, — Паскевич подался вперёд, — позвольте высказать ещё одно соображение. В этом походе я воочию убедился, насколько устарела наша тактика. Линейные построения, стрельба залпами, медленные перестроения — всё это против нового оружия и новой тактики противника неэффективно. Нужно создавать стрелковые части нового образца. Вооружать их нарезными винтовками, обучать рассыпному строю, действиям в цепи. И князь Иванов-Васильев — как раз тот человек, кто способен это организовать. У него есть и идеи, и люди, и, главное, понимание, как это должно работать.

Император ответил не сразу. Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Вы думаете, Иван Фёдорович, армия готова к таким переменам?

— Не вся, ваше величество, — честно ответил Паскевич. — Надо с чего-то начинать. С нескольких полков, дивизии. Убедиться, что это работает. А там, постепенно, реформировать армию.

Цесаревич Александр кивнул.

— Я поддерживаю это предложение, отец. Князь Иванов-Васильев доказал свою преданность и деловитость. Думаю, он справится.

Николай повернулся к ним обоим.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю. Готовьте предложения. Сроку — месяц. Чтобы всё было обосновано: цифры, сроки, расходы. И чтобы без фантазий.

— Будет исполнено, ваше величество, — поклонился Паскевич.

— А теперь, Иван Фёдорович, ступайте. Отдыхайте. Заслужили.

Паскевич поднялся, поклонился и вышел.

Стрельна. Дача графа Орлова.

Граф Нессельроде сидел мрачный, в крайне расстроенных чувствах.

— Карл Васильевич, я не имела в виду убийство Б… — она осеклась, — его, когда просила вас отвлечь внимание Третьего отделения от моей персоны. Вы понимаете, в каком опасном положении мы оказались? — Орлова нервно теребила платок. — Князь Хованский — крайне ненадёжный человек. При малейшей опасности для себя он предаст нас не задумываясь. Необходимо предпринять меры, которые обезопасят нас от причастности к этому преступлению. Вы понимаете, чем это закончится для нас? — Графиня едва сдерживалась, чтобы не сорваться в истерический крик.

— Я понимаю, Ольга Александровна, — тихо, ответил Нессельроде. — У нас нет другого выхода. Хованского надо устранить. Он единственный, кто знает нас.

Графиня побледнела.

— Вы говорите об убийстве? Опять?

— А вы видите иной способ? — жёстко спросил Нессельроде. — Он будет молчать, только если его не станет. Иного не дано.

Орлова опустилась в кресло, закрыв лицо руками.

— Боже мой… Как мы до этого дошли?

— Мы дошли до этого, когда ввязались в игру с огнём, — ответил Нессельроде, садясь напротив. — Но теперь пути назад нет. И медлить нельзя.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я предлагаю воспользоваться помощью англичан. Они тоже заинтересованы в молчании Хованского. Он знает слишком много о той операции. Об их агенте, о каналах связи. Если Хованского схватят и он заговорит — пострадаем не только мы.

— Вы думаете, они согласятся?

— Уверен, — кивнул Нессельроде. — Им нужна тишина. А устранить Хованского для них не составит труда. У них есть люди, средства, опыт. Нам останется только заплатить.

— Сколько? — глухо спросила графиня.

— Думаю, десять тысяч рублей серебром — достаточная сумма, — сказал Нессельроде. — Для нас это не разорение, а для них — хороший заработок. И главное — никаких следов. Никто не свяжет нас с этим делом.

— А если откажут?

— Не откажут, — уверенно ответил Нессельроде. — Им выгодно. Но даже если откажут, мы найдём других. Деньги решают многое, Ольга Александровна. Почти всё.

Графиня молчала.

— Я боюсь, Карл Васильевич, — призналась она наконец. — Однажды мы уже переступили черту. Если переступим ещё раз… куда мы придём?

— Туда, где будем живы и на свободе, — ответил Нессельроде. — А если не переступим — окажемся в Сибири. Или в петле. Выбирайте.

Орлова подняла на него заплаканные глаза.

— Хорошо, — выдохнула она. — Делайте, что должно. Только чтобы без грязи. Без мучений. Просто… чтобы исчез.

— Разумеется, — кивнул Нессельроде. — Это деловое решение, а не месть. Всё будет чисто.

Он поднялся.

— Я свяжусь с ними сегодня же. Не волнуйтесь. И, ради бога, держите себя в руках. Никаких лишних разговоров, никаких намёков. Даже с мужем.

— Я поняла, — тихо сказала графиня.

Нессельроде направился к двери, но на пороге обернулся.

— Ольга Александровна, — сказал он, — мы справимся. Мы всегда справлялись.

Она не ответила. Только кивнула, глядя в одну точку.

Нессельроде вернулся в Петербург и направился в английское посольство.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — посол принял его незамедлительно, несмотря на позднее время. — Что случилось? Вы выглядите встревоженным.

— Пока нет, Говард, — ответил Нессельроде, проходя в кабинет. — Но это может произойти в любое время.

Мичтон жестом пригласил его сесть, не сводя внимательного взгляда с гостя.

— Говорите. Я слушаю.

— Князь Хованский, — Нессельроде понизил голос, — становится опасным. Он знает слишком много. И я не уверен, что он сможет молчать, если за него возьмутся всерьёз.

— Вы хотите его устранить? — прямо спросил Мичтон.

— Да. И как можно скорее, — твёрдо ответил Нессельроде. — Если он заговорит — под ударом окажемся не только мы. Ваши люди тоже участвовали в той операции. Ваш агент, каналы связи, финансирование. Всё всплывёт.

Посол задумался, барабаня пальцами по столу. Он понимал: Нессельроде прав. Хованский — брешь в системе, которую надо устранить. И лучше всего — навсегда.

— Я помогу, — сказал он наконец. — Но сумма, которую вы предлагаете, меня не устраивает.

— Сколько? — спросил Нессельроде.

— Двадцать тысяч, — спокойно ответил Мичтон. — За такую работу и такие риски это более чем справедливо.

Нессельроде поморщился, но спорить не стал.

— Хорошо. двадцать тысяч. Когда?

— Как только деньги поступят, мы начнём, — сказал посол. — Мои люди готовы. Они профессионалы. Следов не останется.

Нессельроде кивнул.

— Завтра деньги будут.

Он поднялся, собираясь уходить.

— И, Карл Васильевич, — остановил его Мичтон, — будьте осторожны. Ваши нервы вас подводят. А в нашем деле это опасно.

— Я справлюсь, — холодно ответил Нессельроде и вышел.

Посол остался один. Он подошёл к окну, глядя вслед отъезжающей карете, и усмехнулся.

В душе он ликовал. Теперь у него был не просто компромат на Нессельроде и графиню Орлову — теперь они оба были на крючке. Двадцать тысяч, конечно, деньги немалые, но главное — не они. Главное — власть над теми, кто мнит себя вершителями судеб.

— Что ж, — тихо сказал он сам себе, — теперь вы мои, господа. И вы об этом даже не догадываетесь.

Он вернулся к столу, налил виски, поднял бокал к свету.

— За удачные сделки, — прошептал он. — И за тех, кто платит.

Дела шли в гору. Побочный заработок улучшил и без того хорошее настроение.

Мичтон приказал вызвать майора Читерлейна.

— Доброй ночи, Колин. Простите за столь поздний вызов, но обстоятельства заставляют торопиться.

Майор Читерлейн молча кивнул, принимая извинения.

— Вы помните князя Хованского, который контактировал с вами и прекрасно осведомлён о проведённой операции? — Читерлейн молча ожидал продолжения. — Возникла реальная опасность предательства с его стороны. Хованского необходимо срочно ликвидировать. Не нужно ничего придумывать — просто устраните любым способом. Выбор за вами. Завтра получите десять тысяч рублей на проведение операции. Колин, всё должно быть чисто. Никаких следов.

— Да, сэр, — спокойно ответил майор. — Не волнуйтесь. Я сделаю работу чисто.

Разобравшись с текущими делами и получив от императора гарантии моей независимости, я решил вплотную заняться делом об убийстве Бенкендорфа. Изучив все материалы, собранные Третьим отделением, я попросил приехать ко мне полковника Лукьянова.

В кабинете собрались генерал Леднёв, полковник Гессен, полковник Лукьянов и капитан Володин, прибывший негласно по просьбе Гессена.

— Что ж, господа, пожалуй, начнём. Для начала я хочу услышать все сведения, имеющиеся у вас по данному делу. Прошу вас, Герман Иванович. Не надо вставать, господа. Мы работаем, а не исполняем, — остановил я порыв полковника Гессена.

Гессен кивнул, развернул перед собой папку и начал доклад:

— Ваше сиятельство, за прошедшее время мы собрали следующие сведения. Исполнитель теракта установлен — это Богдан Корытко, он же Виктор Железнов, член боевого крыла организации «Земля и воля». Генерал Леднёв предоставил оперативную сводку от агентуры на Богдана Корытко, она полностью подтвердилась. Мы взяли его в разработку. Он действовал не один: в группу входило не менее восьми человек. Двое обеспечивали прикрытие, один наблюдал за маршрутом, ещё трое — непосредственно участвовали в покушении.

— Каковы результаты розыска? — спросил я.

— Железнов и его подельники скрылись. По оперативным данным, они покинули пределы империи. Предположительно — через западную границу, с помощью хорошо организованной сети переправщиков. Возможно они остались на территории империи, но это не точно. Вне всяких сомнений им помогли осуществить операцию. — Гессен помолчал. — К сожалению, установить, кто именно помогал им и финансировал операцию, пока не удалось. Явных следов, ведущих к заказчикам, нет. Всё указывает на профессионалов.

— А версия о внешнем заказчике? — подал голос Леднёв.

— Она не снимается, — ответил Гессен. — Напротив, косвенные улики говорят о том, что без поддержки извне такой теракт был бы невозможен. Слишком хорошо продуманы маршруты отхода, слишком чисто заметены следы. У нас есть подозрения, что нити ведут за границу, но доказательств пока недостаточно.

Я задумался.

— Что ж, Герман Иванович, продолжайте работу в этом направлении. Лев Юрьевич, ваше слово.

— Ваше сиятельство, — начал Лукьянов, — мы пересмотрели и отработали всех иностранцев, прибывших в пределы империи за последние пять месяцев, перетряхнули имеющийся контингент. Результаты нашей работы таковы: за данный период прибыло двести восемьдесят четыре человека из двенадцати стран.

Лукьянов кратко перечислил всех иностранцев, разделив их по странам: немцы, французы, австрийцы, итальянцы, турки, шведы, датчане, поляки, испанцы, голландцы, бельгийцы, англичане и прочие, выдавая подробную информацию о каждом значимом человеке.

— Лев Юрьевич, — прервал я Лукьянова, — из всех перечисленных вами можно смело отбросить в сторону всех, кроме…?

— Англичан, — ответил после некоторого раздумья Лукьянов.

— Согласитесь, всем остальным убивать Бенкендорфа нет никакого резона. Французам, австрийцам, немцам не до нас. Турки, итальянцы не решатся на такое. Англичане. На них и сосредоточьтесь.

Лукьянов поднял глаза.

— Ваше сиятельство, англичан за этот период прибыло девятнадцать человек. Все под легальными предлогами: торговля, дипломатическая служба, частные визиты. Никто из них ранее в поле зрения не попадал.

— Лев Юрьевич, я не верю в случайности. Операция по ликвидации Бенкендорфа проведена с таким размахом и с таким профессиональным обеспечением, что за ней не могут не стоять иностранные спецслужбы. А кто более всех заинтересован в ослаблении нашей империи? Кто имеет достаточный ресурс, сильную мотивацию в купе с большими возможностями?

— Но доказательств, ваше сиятельство…

— Потому и ищите, — перебил я. — Не формальные, а реальные. Кто с ними контактировал? С кем они встречались? Кто из наших был на связи с английским посольством? Кому они передавали деньги и для кого их получали?

Лукьянов кивнул, записывая.

— Прикажите своим людям обратить особое внимание на тех, кто прибыл в Петербург за два месяца до теракта и выбыл сразу после. Сверьте даты, маршруты передвижений, места проживания, круг общения. — Я помолчал. — Уверен, ниточка тянется именно туда.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — сказал Лукьянов. — Мы уже начали эту работу, но теперь сосредоточимся на англичанах.

— И доложите мне лично, как только появится что-то конкретное, — добавил я. — Не упустите ни одной детали. От этого зависит слишком многое.

— Теперь о последнем происшествии, связанном с князем Хованским. Герман Иванович, рассмотрите детально все подробности его жизни. Князей просто так не убивают. Версия ограбления несостоятельна. Дураку понятно, что он позволил приблизиться убийцам — ни следов борьбы, ни попытки защититься. Ссылаться на убийство с целью ограбления — это лишь попытка властей успокоить общественное мнение.

Я обвёл взглядом присутствующих.

— Изгои, отщепенцы и прочие отверженные — самая благодатная среда для вербовки. Князь Хованский — классический случай. Опальный, озлобленный, с именем и связями, но без будущего. Именно таких ищут иностранные агенты. Кто был вхож к нему в последнее время? С кем он встречался? Кто оплачивал его расходы? Это всё нужно проверить.

— Будет сделано, ваше сиятельство, — ответил Гессен.

— И ещё, — добавил я, — не ограничивайтесь только его ближайшим окружением. Проверьте всех, кто мог иметь на него влияние. Хованский мог быть не просто попутчиком, а пешкой в чужой игре. Мы должны узнать, кто держал нити.

Присутствующие закивали, делая пометки.

— Работайте, господа, — сказал я. — Время не ждёт.

После совещания полковник Лукьянов задержался.

— Пётр Алексеевич. После назначения графа Орлова начальником Третьего отделения наблюдение за графиней Орловой было снято и запрещено. Негласное наблюдение продолжил мой доверенный человек. Вы понимаете, чем он рисковал?

Я кивнул.

— Здесь материалы, собранные им, — Лукьянов положил на стол папку. — Сведения заставляют задуматься о многом. Мне кажется, есть связь между покушением на Бенкендорфа и графиней.

— Благодарю вас, Лев Юрьевич. Я ценю ваше участие и, поверьте, не забуду об этом. Как я понимаю, ваш визит ко мне тоже неофициальный?

— Естественно, Пётр Алексеевич. — Лукьянов выдержал паузу. — Вы знаете моё отношение к вам. Можете положиться на меня. Всегда.

— И вы на меня, Лев Юрьевич, — твёрдо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — В этом деле мы с вами — одно целое. И я никогда не оставлю тех, кто рискует ради меня.

Лукьянов коротко поклонился и вышел из кабинета. Я проводил его взглядом и перевёл глаза на папку.

— Что ж, — тихо сказал я сам себе, — посмотрим, что удалось добыть.

А добыть удалось немало. Даже при поверхностном ознакомлении вырисовывалась картина, позволяющая с уверенностью связать графиню Орлову, графа Нессельроде и князя Хованского в одну крепкую цепочку. Человек Лукьянова добросовестно проделал свою работу, и, самое главное, Нессельроде выводил на английское посольство, в котором он был частым гостем. Конечно, он может сослаться на старое знакомство с послом и дружеские отношения, но не в этом случае. Слишком часто, слишком регулярно — и всегда в те дни, когда что-то происходило или готовилось.

Я углубился в чтение, и чем дальше, тем яснее становилось: передо мной не просто светские связи, а хорошо законспирированная сеть. Графиня Орлова — центр, мозг, связующее звено. Нессельроде — прикрытие и щит. Хованский — исполнитель, тот, кто подбирал людей, организовывал явки, передавал указания. Все трое связаны с английским послом Мичтоном.

Я почувствовал азарт погони, когда ухватился за реальный след. Вот она, нить, ведущая от взорванной кареты Бенкендорфа в роскошные гостиные английского посольства. И чем больше я читал, тем явственнее видел, как сплетались эти нити.

— Англичане, — думал я, перелистывая страницы. — Они обеспечили финансирование. Они дали исполнителей — профессионалов, не оставивших следов. Они же помогли с отходом и конспирацией. Хованский нашёл нужных людей из боевиков «Земли и воли». Нессельроде обеспечивал прикрытие и информацию о передвижениях Бенкендорфа. А графиня… графиня координировала всё это, оставаясь в тени, используя свои связи и влияние.

Я отложил папку, пытаясь упорядочить мысли.

— Но зачем? Зачем им понадобилось убивать Бенкендорфа? Месть? Власть? Страх? Или всё вместе?

Ответ напрашивался сам собой. Бенкендорф был мозгом русской охранки, её всевидящим оком. Без него Третье отделение потеряло фокус. А в хаосе, в неразберихе, всегда легче плести интриги. Легче нанести следующий удар. Это замысел англичан. Именно они — главные бенефициары. Остальные — лишь инструменты, исполнители чужой воли.

Я не мог усидеть на месте и стал прохаживаться по кабинету. Противники теперь были совершенно иного уровня. Это не домашние заговорщики. Всё сплеталось в мощный, тугой узел. Распутывать его — дело долгое и неблагодарное, многое окажется труднодоказуемым. Значит, придётся рубить по живому.

Я вернулся в кресло.

— Что ж, если нельзя взять их законно, возьмём иначе. Но они ответят. За всё.

Андрей и Софья стояли с открытыми ртами в огромной прихожей особняка, в котором жил Константин.

— Ну чего вы застыли? — улыбнулся Костя. — Проходите уже.

Прислуга мельтешила по дому, взбудораженная неожиданным приездом хозяина. Софья робко прошла до кушетки, стоящей у огромного зеркала, и села, поражённая увиденным.

— Ну, Костя… и ты один живёшь в этом дворце?

— Получается так, — усмехнулся Константин.

Он стал раздавать распоряжения дворецкому и другим слугам. Служанка Софьи, Герда, более практичная и уверенная в себе, принялась помогать госпоже раздеться. Софья, прожившая всю свою сознательную жизнь в небольшом одноэтажном доме из пяти комнат в скромном поместье их семьи, была просто ошеломлена размерами и роскошью дворца, в котором обитал друг Андрэ — граф Муравин. Граф настоял на том, чтобы Андрей и Софья жили у него всё время, пока будут находиться в Петербурге. Андрей, когда учился в кадетском корпусе, видел много городских зданий, но Петербург не только восхищал, он давил своими масштабами. И вот теперь дом-дворец Константина поразил его и размерами, и богатством убранства.

Когда граф лично проводил гостей в отведённые им покои, Софья невольно остановилась на пороге и прижала ладони к щекам.

— Боже мой… — выдохнула она. — Ваше сиятельство, это всё… для нас?

Комнаты казались больше всего дома её родителей. Высоченные потолки с лепниной, тяжёлый шёлк на стенах, мраморный камин, в котором уже потрескивали дрова. Огромная кровать под балдахином. От пола до потолка тянулись зашторенные окна, за которыми угадывался вечерний Петербург.

Андрей медленно повернулся на месте, не зная, куда смотреть сначала: на хрустальную люстру, рассыпавшую тысячи зайчиков, на золочёные канделябры или на пушистый ковёр, в котором нога тонула по щиколотку.

— Костя, мы в таких комнатах и ночевать-то боимся, — честно признался Андрей. — Я в кадетском корпусе на жёсткой койке спал, а здесь… графские хоромы.

— Вот и отдохнёте по- графски, — ответил улыбаясь Константин. — Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

Софья подошла к туалетному столику с трюмо, провела пальцем по инкрустированной перламутром шкатулке и тихо ахнула.

— У нас в поместье дом меньше этой спальни, — прошептала она.

Герда, которая уже вовсю командовала местной горничной, раскладывая вещи хозяйки, сдержанно улыбнулась:

— Госпожа, здесь даже шкафы пахнут деревом лучше, чем в нашей гостиной.

Все рассмеялись, но в глазах Софьи всё ещё стоял тот самый детский восторг, смешанный с лёгким испугом. Она вдруг почувствовала себя Золушкой, попавшей на бал, и только крепкая рука Андрея, сжавшая её ладонь, напомнила: это не сон.

— Ты только посмотри, Андрэ, — прошептала она на французском который Андрей знал с грехом пополам. — Я никогда мечтать о таком не смели.

Андрей обнял её за плечи, всё ещё оглядывая комнату с мужским, немного суровым восхищением.

— Значит, будем привыкать к хорошему, Софи. Похоже, Костя не привык отказывать друзьям в малом.

За окнами уже зажигались первые фонари Петербурга, а в комнатах графского дома было тепло, тихо и пахло дорогими свечами.

После ужина приехал князь Юсупов.

— Костя, — Борис Николаевич обнял сына. — Загорел, похудел, — восклицал он, рассматривая сына. — О, поздравляю с Анной! А это что за орден? Никак австрийский?

— Да, отец, орден Франца Иосифа. Позволь представить тебе моего друга и сослуживца — сотника Андрея Сомова и его невесту Софию фон Штроберг. Это мой отец, князь Юсупов Борис Николаевич.

Константин представил Андрея и Софью. Софья присела в лёгком реверансе.

— Приятно познакомиться. Друзья моего сына — друзья нашей семьи. Располагайтесь без стеснений, а нас простите: семейный разговор.

Князь с Константином прошли в кабинет.

— Надеюсь, поход прошёл без урона для тебя, Константин?

— Всё хорошо, отец. Констанция по-прежнему в Париже?

— Нет, она в Лондоне.

— Дети с ней? Так и не повидал племянников.

— Нет, они остались с отцом.

— С каким отцом?

— С родным отцом, князем Ивановым-Васильевым. Удивлён?

— Не совсем. — Константизн запнулся. — Коста родила детей после приезда ко мне на Кавказ. У меня были смутные подозрения, но это жизнь Косты, и она вправе распоряжаться ею по своему желанию. Как Екатерина Николаевна приняла такую новость?

— Не знаю подробностей, видимо, всё прошло непросто. Но она приняла Сашу и Александру, искренне любит их. Я часто навещаю внуков. Ты надолго в Петербург?

— Не знаю точно. Скорее всего нет. Не больше десяти дней — и поедем домой, на базу.

— Домой? — переспросил князь.

— Да, отец. Марияна ждёт, переживает.

На следующий день дружной компанией Костя вместе с Андреем и Софьей с её служанкой отправились за покупками для Софии. Константин решил купить подарки для Марьяны. Перед поездкой Костя вручил Андрею две тысячи рублей банковскими билетами.

— Нет, Костя, у меня есть деньги, чтобы одеть Софью, — нахмурился Андрей.

— Андрей, не ершись и не обижай меня, это мой подарок вам с Софьей на свадьбу.

Посмотрев на друга, Андрей взял протянутые деньги.

Перед тем как разъехаться по домам, Пётр Алексеевич и комбриг вручили Андрею по тысяче рублей. Пётр Алексеевич подарил часть золотыми червонцами. На возражения Андрея он категорично ответил:

— Бери, пока дают, и не изображай обиженную невинность. Тебе свадьбу справлять и невесту обиходить. Ты офицер пластунской бригады, а не голодранец с паперти. Или можешь похвастать капиталом?

— Не могу, — смутился Андрей.

— Ты вот что, тёзка, — добавил комбриг. — По прибытии в Пластуновку передай моё распоряжение Егору Лукичу, чтобы он построил тебе дом не меньше трёх комнат. Скажешь — я приказал. Пусть оплатит из бригадной казны.

Растроганный Андрей, совершенно смущённый такой заботой командиров, поклонился в пояс.

— Благодарствую, Пётр Алексеевич и Андрей Владимирович! — сказал он дрогнувшим голосом.

— Ты ещё слезу пусти… — проворчал князь Андрей.

Так что Андрей на сегодня был совсем не бедным сотником из захолустья.

Невский проспект. Торговые ряды.

Компания направилась в модные торговые ряды на Невском. Софья, до этого видевшая лишь скромные провинциальные лавки, растерянно озиралась по сторонам. Обилие товаров, пёстрые вывески, крики зазывал и шуршание дорогих тканей — всё это давило на неё, заставляло чувствовать себя маленькой и неуверенной. Она прижималась к Андрею, боясь отойти хотя бы на шаг.

Андрей, заметив её состояние, сжал её руку.

— Ничего, Соня, — тихо сказал он. — Мы всё купим. Самое лучшее.

Они зашли в модное ателье на Большой Морской — заведение чрезвычайно популярное и дорогое. Внутри было просторно, светло, зеркала в позолоченных рамах отражали роскошные ткани и эскизы платьев. Хозяйка ателье, дама средних лет в строгом, дорогом платье, окинула вошедших быстрым взглядом.

Увидев Софью в её скромном, не по-столичному простом платье, она чуть заметно поморщилась.

— Простите, мадемуазель, — произнесла она с ледяной вежливостью на французском, — вы не ошиблись дверью? Наша мастерская обслуживает исключительно… избранную публику.

Софья покраснела и растерянно посмотрела на Андрея. В глазах её блеснули слёзы.

Андрей побледнел от злости, кулаки непроизвольно сжались.

Но прежде чем он успел открыть рот, вперёд шагнул Константин.

— Сударыня, — произнёс он ледяным тоном, — вы, кажется, не поняли. К вам зашла невеста офицера пластунской бригады. И я, граф Муравин, буду очень недоволен, если обслуживание этой дамы будет проигнорировано.

Граф выдержал паузу и добавил:

— Или нам обратиться в более… гостеприимное заведение?

Хозяйка моментально изменилась в лице. Она поняла, что не только ошиблась, но и нанесла оскорбление господам офицерам, одетым в кавказские одежды.

— Граф, простите великодушно! — залепетала она, растеряв всю свою надменность. — Я не знала…

— Мы здесь не для того, чтобы принимать извинения, — холодно перебил Константин. — Впрочем, Андрей, я вспомнил ателье, которое рекомендовали княгиня Долгорукая и княгиня Иванова-Васильева. Прости, не сообразил сразу — и пришлось зайти чёрт знает куда.

Андрей по-прежнему стоял мрачный, едва сдерживая гнев. Софья же, напротив, приободрилась, видя, как ловко граф поставил на место надменную даму.

— Проходите, проходите! — засуетилась хозяйка. — Мари, покажи всё, что у нас есть! Лучшие ткани, самые модные фасоны!

— Нет уж, увольте, сударыня, — холодно заметил Андрей. — Запомни это заведение, дорогая, и чтобы я не слышал больше о нём.

Софья взяла его под руку, и они проследовали к выходу.

Константин, стоявший у входа, усмехнулся, удивлённый словами друга.

— «Избранная публика», — повторил он, качая головой. — Сударыня, вы только что потеряли заказ, о котором мечтают все ательеры. Вы даже представить не можете, кого вы упустили.

Он задержался на пороге, бросив на хозяйку прощальный взгляд — с лёгкой насмешкой и искренним сожалением.

— Вы отказали невесте боевого офицера, — продолжал Константин, — но это полбеды. Вы отказали даме, которую будут представлять при дворе его императорского высочества. А это, сударыня, такие связи, которые не покупаются. Их заслуживают. Или — теряют по глупости.

Хозяйка побледнела. Её губы задрожали, но она не нашла, что ответить.

— Что ж, — усмехнулся граф, — надеюсь, ваши «избранные» клиенты компенсируют вам эту потерю. Прощайте.

Он развернулся и вышел, оставив хозяйку ателье в полном смятении.

— Что теперь? — спросил хмурый Андрей, когда они сели в карету.

— Нет хмурься Андрей. Поедем в ателье где одевалась Марьяна в прошлый приезд. Я когда увидел её в новом платье просто обомлел.

— Уверен?

— Даже не сомневайся.

Карета остановилась перед дверями очередного ателье. Наученные недавним происшествием, Андрей и Софья настороженно вошли в помещение. Их встретила девушка, вежливо пригласила пройти в небольшой холл.

К ним вышел хозяин — человек кавказской внешности, одетый в безупречный костюм.

— Здравствуйте, господа. Чем могу помочь?

— Здравствуйте. В вашем ателье одевалась моя жена, графиня Муравина.

— Да, да… — В глазах хозяина мелькнуло узнавание. — Как же, отлично помню. Да и как можно забыть такую красивую женщину?

— Замечательно. Так вот, это невеста моего товарища. Оденьте госпожу Софию как подобает девушке её статуса.

— Изготовьте несколько нарядов, для повседневной необходимости и для праздничного выхода, а также два комплекта для её служанки, ну и всё, что полагается, — вступил в разговор Андрей. — Можете не стесняться в средствах. Всё самое лучшие.

— Непременно. Прошу не беспокоиться, господа, — с лёгким поклоном ответил хозяин. — Только самое лучшее.

Взволнованных Софию и Герду увели для снятия мерок.

— Прошу вас, господа, присаживайтесь. Не желаете чаю, кофе? — хозяин гостеприимно указал на кресла. — Не сочтите за бестактность и навязчивость, но, по моему мнению, вам просто необходимо сшить новый костюм. Поверьте, я сумею вас удивить.

Андрей критически осмотрел себя в зеркале.

— Пожалуй, вы правы, — хмыкнул он. — Принимайте заказ. Чёрная черкеска, серый бешмет. Украсьте серебряным шитьём газыри. Эполеты уланского образца.

Когда хозяин назвал сумму — четыреста семьдесят рублей, Андрей едва заметно поморщился. Он с трудом сохранил на лице спокойное равнодушие, расплачиваясь, и лишь легкая тень промелькнула в глазах.

— Что же, — сказал он, пряча бумажник, — надеюсь, результат оправдает ожидания.

— Не изволите сомневаться, — ответил хозяин с довольной улыбкой.

Уже сидя в карете, Костя посмотрел на друга и рассмеялся.

— Чего ржёшь как конь стоялый? — с досадой проговорил Андрей. — Смеёшься над тупостью моей захолустной? Что ж, смейся, заслужил.

— Да нет, Андрей, ты просто удивил меня. Ну прямо заправский аристократ, которому деньги не проблема, — примирительно ответил Костя.

— Так мне, барану, и надо, — вздохнул Андрей. — Я когда кадетку закончил, всё на отлично сдал, только французский еле на семь баллов вытянул. Приехал в сотню, доложился, а командир возьми и спроси на французском. Я с горем пополам ответил. А он мне говорит: — Что ж ты, Андрей, так сплоховал с французским?

А я ему в ответ: — Да на кой-мне этот французский сдался?

— Баран ты, Андрюха.

— Почему баран? — спрашиваю.

— Любое умение когда-нибудь пригодится. А ты как баран: только жрёшь и срёшь, да глупыми глазами хлопаешь. Кто мешал французский выучить да на отлично сдать?

— Обиделся я тогда на него, — продолжил Андрей. — А сегодня вдруг до меня дошло: прав был командир. Если бы знал хорошо французский — и с Соней спокойно общался, и этой стерве достойно ответил. Понять-то понял, а ответить не мог — вследствие слабого знания. Тут ещё злоба так горло подперла, что дыхнуть не смог.

Константин выслушал исповедь друга.

— Я всегда знал, — задумчиво ответил он, — если командир советует, лучше прислушаться и исполнить. Как ни странно, он всегда оказывается прав. Учи сейчас французский. — Так и учимся: Соня меня французскому, а я её — русскому. Что самое смешное — Герду никто не учит, а она уже по-русски понятно изъясняться может.

— И опять прав командир, — усмехнулся Андрей. — Жизнь заставит — и не так раскорячишься.

— Жизнь заставит — и не так раскорячишься, — почти одновременно произнесли они эту знаменитую фразу командира и дружно рассмеялись.

Софья и Герда не всё поняли из разговора мужчин и только улыбались их веселью. Их сердца замирали от мысли, что их ожидают чудесные обновки.

Козьмин Игнат Матвеевич, он же Рюмин Ипполит Матвеевич — в прошлом поручик жандармского корпуса, служивший вместе с князем Хованским и отчисленный из корпуса вместе с ним за служебное несоответствие, превышение служебных полномочий и получение взятки, — сидел в своей съёмной квартире, полностью ошарашенный известием о смерти своего бывшего начальника, нынешнего покровителя и работодателя.

Он никак не мог понять, как Хованский — осторожный, предусмотрительный — мог погибнуть от рук грабителей. Это не укладывалось в голове.

— Не верю, — прошептал он, глядя в одну точку. — Не верю.

Он прошёлся по комнате, нервно потирая руки.

Внезапно его осенило. Малые пруды — место, где Хованский несколько раз встречался с англичанами. Холодный пот выступил на лбу.

— Англичане, — подумал Козьмин. — Это они. Убрали Хованского, чтобы замести следы. Он знал слишком много. О финансировании, о связях, о каналах… Теперь его нет. И никто не докажет, что основными заказчиками были они.

Ипполит остановился у окна, глядя на темнеющую улицу.

— А что будет со мной? Я ведь тоже знаю… не всё, но достаточно. Маршруты, явки, имена. Если они решили замести следы, то не остановятся на Хованском. Я — следующий.

Страх ледяной рукой сжал сердце.

— Но зачем? — прошептал он. — Я верно служил. Я делал всё, что велели. Я… — Он осекся. — Я им больше не нужен. Операция по ликвидации князя Иванова-Васильева закончится — и нужда во мне отпадёт. Или нет?

Он не знал. И от этого незнания становилось ещё страшнее.

— Что делать дальше? Бежать? Куда? За границу? Но там меня найдут — или англичане, или свои, русские агенты. Остаться? Значит, ждать, когда меня зачистят. «Убийцы-грабители» подстерегут в тёмном переулке.

Ипполит схватился за голову.

— Что же делать? Что делать?

В комнате было тихо. Только маятник часов мерно отсчитывал минуты, часы — возможно, последние в его жизни.

— Надо искать защиту, — понял он вдруг. — У своих бывших сослуживцев. Они меня арестуют, узнают всё… Но, может, это спасёт мне жизнь? Если сдаться, назвать имена, рассказать всё, что знаю…

Он замер. Перед ним стоял выбор: или петля, или тюрьма. Но, может быть, был и третий вариант — исчезнуть. Навсегда. Сменить имя, внешность, уехать так далеко, чтобы никто не нашёл.

— Но как? — прошептал он. — Как?

Ответа не было. Только страх, который рос с каждой секундой.

Он подошёл к столу, налил коньяку, выпил залпом. Стало немного легче, но ненамного.

— Завтра, — сказал он себе. — Завтра я приму решение. Времени осталось мало. Ждать нельзя.

Он погасил свечу и долго сидел в темноте, глядя в ночь, которая, казалось, вот-вот поглотит его.

И вдруг его осенило. Он буквально подскочил со стула.

— Деньги! Семь тысяч рублей, которые я должен передать Железнову! — вслух воскликнул он.

Англичане решили простимулировать Виктора, обещая ещё десять тысяч после проведения операции. Он совсем забыл о них, выбитый из колеи известием о смерти патрона.

— Вот оно, спасение! — Ипполита охватила радость. Он нашёл выход из смертельной ловушки.

У него были новые документы, появились деньги — и плюс его собственные накопления, которых хватит на пять лет вполне обеспеченной жизни. А там, когда всё утихнет, можно будет подумать и о будущем. Сейчас главное — уцелеть и выжить.

Участие в убийстве Бенкендорфа ему не простят. Каторга пугала его ничуть не меньше петли.

— Надо исчезнуть, — твёрдо сказал он себе. — Исчезнуть сегодня же. Переоденусь, сменю имя, и пусть ищут. А эти… — он кивнул в сторону окна, — пусть сами разбираются.

Он зажёг свечу, достал дорожный саквояж и начал торопливо собирать вещи.

С визитом ко мне пожаловал коллежский советник Куликов Жан Иванович.

— Вы позволите, ваше сиятельство! — вежливо спросил он.

— Жан Иванович, здравствуйте! Как же я рад вас видеть. Работаем в одном учреждении, а не виделись — дай бог памяти — больше полугода, — искренне сказал я, действительно радуясь встрече с Куликовым.

— Служба, ваше сиятельство, — ответил он. — Я к вам по делу. Вами же инициированному.

— Неужели Лензолото?

— Оно самое. Согласно вашим пожеланиям, все действия проведены в соответствии с вашим планом. — Куликов помедлил. — Кстати, ваше сиятельство, откуда у вас столь широкие познания в делах подобного рода?

— Оно вам надо, Жан Иванович?

— Действительно, — он усмехнулся. — Простите, отвлёкся. Так вот. В те места лично отправился купец первой гильдии Дёмин. От моего ведомства — ротмистр Губин с весьма широкими полномочиями. С ними отряд из полусотни охочих людей, хорошо вооружённый и снаряжённый.

— И что на месте? — поторопил я.

— По прибытии к месту назначения ротмистр обнаружил просто огромное количество нарушений со стороны английской компании «Голден Фактори». Они устроили беспредельный грабёж и разбой при попустительстве местных органов власти. Губин своим решением через Сибирский комитет, ведающий золотым промыслом, лишил их лицензии и заставил свернуть все работы. — Куликов перевёл дух. — На него было совершено два нападения. Отбиться помогли бойцы отряда ССО, бывшие при нём, и отряд охраны.

— А что с организацией товарищества?

— Организовано товарищество «Лензолото». Юридически оформлено согласно оговорённым паям. Дёмин развернулся не на шутку. Начато строительство посёлка для работников прииска на сто пятьдесят семей. Тёплые дома, общественные постройки, больница с фельдшером, школа. Все самостоятельные старатели добросовестно сдают добытое золото в контору. Цена хорошая, народ доволен. Завезено значительное количество продовольствия.

— А что сам Дёмин?

— Ротмистр отзывается о нём весьма хорошо, — ответил Куликов.

Я усмехнулся. Ещё бы. После проигрыша мне он был на грани разорения. Ухватился за моё предложение как за спасительную соломинку. Деньги в дело вкладывали я, Юсупов, цесаревич и ряд мелких вкладчиков. Ему оставалось реализовать задуманное. В его деловой хватке я не сомневался.

И вот результат.

— Что ж, Жан Иванович, — сказал я, — вы меня обрадовали. Передайте Губину и Дёмину мою благодарность.

— Непременно, ваше сиятельство, — поклонился Куликов.

Куликов, к слову, сам вложился в Лензолото и выкупил пять паёв.

— Жан Иванович, вы выдали премии Губину и бойцам ССО?

— Всё исполнено, ваше сиятельство. — Куликов помолчал. — Губин привёз пятнадцать пудов золота — изъятого и конфискованного у англичан. Ему пришлось опираться на ваш приказ и ваше имя, поскольку я не стал просить об этом графа Орлова.

Он многозначительно посмотрел на меня.

— Весьма смелый поступок с его стороны. — Я кивнул. — Оформите и передайте двенадцать пудов в казначейство, остальное привезите в Гурово. Естественно, всё оформите официально, кроме трёх пудов. Вся ответственность на мне.

— Исполню, ваше сиятельство.

Савва организовал чай с пряниками.

— Прошу вас, Жан Иванович, угощайтесь.

— Благодарю, Пётр Алексеевич. Помните мою слабость к сему продукту? — улыбнулся Куликов.

— Жан Иванович, у меня к вам сугубо личная просьба. Расскажите, что происходит в Третьем отделении. Если у вас нет желания говорить об этом, я не настаиваю.

— Отчего же, Пётр Алексеевич, извольте. — Куликов отставил чашку. — Если выразиться одним словом — бедлам. При видимом спокойствии Третье отделение просто трясёт и лихорадит. Что касается моей экспедиции, каких-то кардинальных перемен удалось избежать, чего не скажешь о Первой экспедиции. К большому сожалению, полковник Гессен отстранён, его сменщик — простой командир жандармского эскадрона. Ни опыта, ни способностей. Экспедицию буквально тащит на себе капитан Володин. В остальных — такая же картина. Толкового руководства и ясной постановки задач нет. Сплошные приказы: «Найди то, не знаю что».

Он грустно вздохнул.

— Все мои дела остановились. Что делать дальше — разъяснений нет. Вот так и живём, Пётр Алексеевич. Генерал Дубельт пока не пострадал от всякого рода реорганизаций. Жандармский корпус исполняет свои функции

Я задумался. Бардак в Третьем отделении радости не приносил. Напротив, неработоспособное Третье отделение — это путь к хаосу, который не замедлит себя ждать.

— Полковник Гессен с недавнего времени служит у меня, — сообщил я Куликову.

— Да что вы говорите? — обрадовался тот. — Рад такому исходу дела. В случае моего увольнения могу ли я рассчитывать на место у вас, Пётр Алексеевич?

— Даже не сомневайтесь. Я не шучу.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, успокоили. Осталось только молиться, чтобы с вами всё было хорошо. — Куликов пристально посмотрел на меня.

— Загадывать не буду. Все под Богом ходим.

Александр вернулся в кабинет. Николай Павлович стоял у окна, спиной к сыну.

— Ну что, Александр, убедился в моей правоте? Этот князь не управляем, дерзок и наглец. Проворачивает свои дела за спиной Орлова и в случае неудачи всё свалит на него. И ты хочешь довериться этому человеку?

Николай повернулся к сыну, взглядом требуя ответа.

— Ваше величество, вы не совсем правы, и вы сами прекрасно понимаете это. Взрыв ваших эмоций и негодования понятен, но, несмотря на всё ваше недовольство и гнев, вы дали возможность князю продолжить работу так, как он считает нужным. Да, он непредсказуем, дерзок, во… — Цесаревич вовремя остановился. — Во многом непонятен, но вы должны признать: его работа результативна и успешна. В кратчайшие сроки он смог наладить работу и взаимодействие экспедиций, своими силами, которые подчинены ему, сумел выявить и очертить круг преступников. Ведёт подготовку к их захвату.

А теперь представьте, как всё это выглядело бы, пойди он обычным путём. Согласование с графом Орловым всех своих действий заняло бы столько времени! Негативный настрой графа по отношению к князю — и вся работа встаёт. Поэтому отдаю должное вашему величеству: несмотря на все особенности характера князя Иванова-Васильева, вы можете управлять и направлять этого незаурядного человека в нужную вам сторону.

В глазах императора мелькнуло удовлетворение.

— Что же, сын, признаю твоё возросшее понимание того, как ведутся государственные дела. Соблюсти баланс между несовместимыми составляющими — самое трудное дело. Умный правитель не тот, кто не терпит рядом умных и сильных, а тот, кто умеет направлять их энергию в нужное русло, не давая ей разрушить государство. Князь — инструмент. Острый, опасный, но полезный. И если научиться им владеть — польза будет огромной. А если нет — порежешься.

Он помолчал и добавил:

— Ты начинаешь понимать это, Александр. И это радует.

Цесаревич поклонился.

— Благодарю, ваше величество. Я буду учиться.

Лондон. Дом на Файнстрит.

— Чем порадуешь, Саймонд? Угощайся. — Тревис Морон указал на бутылки с вином. — Португальское. Ты же любишь испанские вина. Так что с Пакером? Я же вижу по твоему хитрому лицу, что ты что-то накопал.

Саймонд налил себе вина и, сделав хороший глоток, зажмурился от удовольствия.

— Вы правы, сэр. Накопал. И очень интересное.

— Не томи, Саймонд, — поторопил Морон.

— Получили ответ от колониальной администрации. Как я и предполагал, ничего путного. Единственное, что они нашли, — запись о прибытии в 1816 году некоего Чарльза Паркера. И всё. Дальше его следы теряются.

Морон нахмурился.

— И это всё?

— Не совсем, сэр. — Саймонд поставил бокал и подался вперёд. — Я сопоставил эти сведения с одной старой историей, которая наделала шума в Англии лет тридцать назад. Речь идёт о Чарльзе Паркере — внуке герцога Джорджа Кэмптона, второго. Из очень родовитой семьи.

— И чем же прославился этот внук герцога?

— Он был известным гулякой и дуэлянтом, сэр. — Саймонд усмехнулся. — Убил на дуэли сына какого-то родовитого аристократа, служившего в королевском флоте. Скандал замяли с трудом, но Паркеру пришлось бежать от преследования в американские колонии.

— И следы потерялись?

— Да. А теперь вдруг появляется молодой человек с той же фамилией. И с такими же… способностями. — Саймонд выдержал паузу. — Вы понимаете, что это значит, сэр?

— Понимаю, — задумчиво сказал Морон. — Либо это совпадение, либо…

— Либо он — сын того самого Чарльза Паркера, чьи следы мы ищем. В случайное совпадение я не очень верю. Не думаю, что в Америке бегает с десяток Паркеров.

— А если это действительно потомок того самого Чарльза Паркера? — Морон прищурился.

— Тогда, сэр, мы имеем дело с человеком, который является правнуком герцога Кэмптона и внуком маркиза Паркера-Кэмптона. По этой линии мужчин не осталось, только сестра Чарльза — Изабель Паркер-Морисон. Она вышла замуж за барона Морисона. Поместье и земли Паркеров-Кэмптонов перешли к ней как к единственной живой наследнице семейства Паркеров. И если Джон Паркер — сын Чарльза Паркера, то он может претендовать на земли и титул маркиза Паркера-Кэмптона. Если, разумеется, сможет доказать своё происхождение. А это, сэр, серьёзно.

Морон откинулся в кресле, глядя на Саймонда.

— Что ж, Саймонд, копайте дальше. Узнайте всё, что можно. Если этот Пакер — тот, кем мы его подозреваем, он нам очень нужен.

— Слушаюсь, сэр, — кивнул Саймонд.

— И, Саймонд, — добавил Морон, — никому ни слова.

— Разумеется, сэр.

Они чокнулись бокалами.

Джон Паркер вернулся на судно далеко за полночь. Встревоженный старший помощник ждал капитана.

— Капитан, у нас проблемы?

— Пока нет, Свит. Я очень устал. Если ничего срочного — я спать.

Утром следующего дня на судно прибыл таможенный наряд: офицер и три нижних чина. Офицер расположился в каюте капитана. Через час в каюту вошёл унтер-офицер и положил на стол продолговатый свёрток.

— Ваше благородие, досмотр учинили согласно вашему приказу. Это найдено в трюме.

— Идите, унтер.

Старший помощник побледнел.

— Свит, оставьте нас, — приказал Паркер.

Помощник вышел и прикрыл дверь.

Паркер посмотрел на офицера.

— Собирайтесь, Паркер. Проедемся в управление, — сказал тот, вставая и забирая свёрток.

Уже у трапа Паркер повернулся к помощнику:

— Выполнять все распоряжения. Никаких лишних движений. Спокойно дожидаться моего возвращения.

— Слушаюсь, капитан.

Паркер приехал в управление пограничного и таможенного контроля, где его ожидала закрытая карета. В Гурово его определили в комнату с кроватью, столом и стулом. Указали, где удобства, и принесли пачку бумаги и письменный набор. Также Климову передали два письма.

Он держал в руках последнее письмо отца. Дрожащими пальцами разорвал конверт. Выпали сложенные листы. Почерк отца — узнаваемый, с флотской чёткостью, но на последних страницах уже заметно дрожащий. Болезнь брала своё.

В Гурово привезли арестованного Рюмина Ипполита Матвеевича. С ним работал капитан Ливанов. Он принёс протоколы допросов.

— Как ваш подопечный, Николай Яковлевич?

— Пошёл на полное сотрудничество без принуждения. Сообщил всё, что знал или о чём догадывался. Прямых доказательств связи князя Хованского с графиней Орловой и графом Нессельроде нет. Если что и было, он не знает наверняка. Выдал информацию о нескольких группах, входящих в боевое крыло Железнова, но теракты они не проводили — их потихоньку готовили к участию в них. После смерти князя Хованского Рюмин испугался и решил скрыться. Он уверен, что князя Хованского намеренно убрали как свидетеля и человека, много знающего о тех, кто заказал убийство графа Бенкендорфа.

— А кто непосредственно курировал и готовил Железнова? — спросил я.

— Некто О’Брайн, — ответил Ливанов. — Ирландец. Активист из ирландского сопротивления. Прибыл из Англии помогать российским братьям по борьбе.

— Ирландец? — переспросил я. — А не майор ли это Читерлейн?

— По описанию — точно он, — кивнул Ливанов. — Рюмин его в лицо знает. О’Брайн и есть Читерлейн. Английский разведчик, прикрывающийся ирландской вывеской. Так проще входить в доверие к революционерам.

Я задумался.

— Значит, Читерлейн не только контролировал подготовку Железнова, но и сам руководил операцией на месте. Это меняет дело. Теперь у нас есть нить, ведущая от исполнителей к английской разведке. Продолжайте работу с Рюминым. Выясните всё, что он знает о Читерлейне, о каналах связи и о планируемых акциях.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

На следующий день, не обращая внимания на протесты врача, я приказал Савве найти карету. Катерина, опекавшая меня, хотела что-то сказать, но промолчала, лишь бросив встревоженный взгляд.

— Ты куда собрался? — остановил я засуетившегося Пашу.

— Я с тобой, командир, — категорично заявил он.

— Отставить. Ты рожу свою видел? Сиди тут. Лечись.

Паша тоже получил контузию, лицо его посекло мелкими осколками. Впрочем, ничего серьёзного. Моих бойцов от ранений спасли защитные жилеты.

По прибытии в Гурово я приказал собрать всех начальников подразделений, задействованных в операции. Генерал Леднёв начал общий доклад.

— После объявления плана «Перехват» начались аресты по всему городу. Все выходы из города заблокированы. Возможно, кому-то и удалось выскользнуть, но это единицы. Двое задержанных участников нападения находятся у нас. Раненый в ногу оказался Железнов. Второй, видимо из группы Читерлейна, молчит. Его слегка контузило. Доклад закончил.

Я посмотрел на полковника Гессена.

— Проведены аресты всех выявленных участников боевой группы Железнова. Всего девять человек. В Москве идут аресты членов сообщества «Земля и воля» — восемь человек. В основном это руководители первичных ячеек. Проводятся допросы, есть некоторые результаты. Будем проводить дополнительные аресты и розыск лиц, причастных к делам этого сообщества.

Следующим докладывал полковник Лукьянов.

— Как вы и приказывали, ваше сиятельство, мы плотно обложили английское посольство. После теракта в поле нашего зрения появился Читерлейн. Мы не могли найти место расположения его группы. Он направлялся в посольство, видимо с целью укрыться в нём. В самый последний момент удалось перехватить его.

— Вот как, Лев Юрьевич! — обрадовался я. — Что же вы молчали? Надо было с этого начинать. Как бальзам на мою голову.

Леднёв, Гессен и Лукьянов переглянулись. Я, несмотря на контузию и изрядные ушибы, был в хорошем расположении духа — насколько это вообще было возможно после пережитого.

— Что с Читерлейном? — спросил я, приходя в себя от радостной новости.

— Сидит в подвале, ваше сиятельство, — ответил Леднёв. — Ничего не говорит. Требует встречи с английским послом. На контакт не идёт. Но мы не торопимся. Время работает на нас.

— А Железнов?

— Ранен в ногу. Операцию сделали. С ним работают. Молчит, но это пока. Генерал Леднёв предложил подключить к нему Савву.

Я улыбнулся.

— Савва? А что, идея. Но пока немного преждевременно.

— Что прикажете делать с английским посольством, ваше сиятельство? — спросил Лукьянов.

— Пока — наблюдать. Не трогать. У нас нет формальных оснований. Но если кто-то из них сунет нос за пределы посольства… — я многозначительно посмотрел на Лукьянова, — перехватывать. Без шума. Чтобы никто не узнал.

— Понял, ваше сиятельство, — кивнул Лукьянов.

— И ещё, — добавил я. — Всех задержанных допрашивать круглосуточно. Выжать всё, что можно. Нам нужны имена, даты, маршруты, каналы связи. Кто давал деньги, кто принимал, кто переправлял. Всё до мелочей.

— Слушаюсь, — ответил за всех Леднёв.

Второй арестованный, принимавший участие в нападении, дал показания. Он назвался Адольфом Кноком, ранее проживал в Гамбурге. Отстав от корабля, перебивался случайными заработками, обитая в злачных местах Петербурга. Ему предложили хорошо заработать — он согласился. На кого нападал, понятия не имел. Главным в его группе был тот, кто бросал бомбы; его же задачей было прикрывать главаря и отвлекать охрану.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Меня, наконец, вызвали. Лоренц встретил в приёмной с неизменной вежливой улыбкой.

— Поздравляю вас, ваше сиятельство, со столь удачным исходом.

— Благодарю вас, полковник.

— Его величество ждёт вас, ваше сиятельство.

Я вошёл. Николай Павлович стоял у окна, спиной ко мне. Цесаревич Александр сидел в кресле, не скрывая напряжения.

— Здравия желаю, ваше императорское величество, — произнёс я, склоняя голову.

Император медленно повернулся.

— Живы, князь? — спросил он тихо, но в этом «живы» слышалось всё: и упрёк, и облегчение, и скрытая тревога.

— Так точно, ваше величество. Отделался контузией и ушибами. Кости целы.

— Чудом, князь. Три бомбы. — Он прошёлся по кабинету, остановился напротив. — Докладывайте.

Я без лирических отступлений, ахов и охов коротко доложил обо всём, что посчитал нужным.

— Вы с уверенностью утверждаете, что основными заказчиками и организаторами покушения на вас были англичане?

— Так точно, ваше величество. Прошу вас ознакомиться. — Я протянул папку, в которой были копии писем Мичтону и майору Читерлейну.

Император сел за стол и стал читать. Прочитав поданные мною бумаги, он нахмурился.

— Откуда это у вас и насколько правдивы эти сведения?

— Ваше величество, это сведения, добытые нашей агентурой с очень большим риском. Копии, снятые с подлинников писем, переданных послу Мичтону. К сожалению, я не могу сообщить вашему величеству подробности работы нашей агентуры.

— Но это же прямое доказательство антигосударственных действий посла и этого майора Читерлейна. Вы выясили, кто он?

— Майор Читерлейн — это никто иной, как мистер О’Брайн, освобождения которого так добивается посол Мичтон. Читерлейн — майор английской разведки, специалист по проведению операций по ликвидации особо значимых лиц. Надо признать, действительно специалист высокого класса. Убийство графа Бенкендорфа полностью его заслуга. И покушение на меня организовано очень толково и неожиданно. Удар нанесён не в том месте, где мы его ждали.

— Значит, мы можем предъявить обвинения англичанам в совершении преступлений против Российской империи? — воскликнул император.

— Предъявить — можем. Но доказать…

— А как же письма, признания Читерлейна?

— Ваше величество, письма — грязная фальшивка. Признания Читерлейна — сплошная ложь, придуманная князем Ивановым-Васильевым с целью опорочить Англию в глазах вашего величества.

Я выдержал паузу.

— Признание наших обвинений для них смерти подобно. Я сомневаюсь, что они готовы пожертвовать собой, а потом — авторитетом английской короны. И последнее: королева Виктория выразит своё негодование столь грубыми и лживыми обвинениями с нашей стороны.

Император слушал, не перебивая.

— Князь Хованский был единственным звеном, которое могло поведать о связях англичан с некоторыми особами нашего света и чиновниками самого высокого уровня. Поэтому его зачистили после того, как убили Бенкендорфа. Моя смерть нужна англичанам в первую очередь для того, чтобы я не препятствовал их работе по разложению и разрушению устоев и основ Российской империи. Потому что я, ваше величество, непредсказуем и опасен для них. Говорю не для красного словца и не с целью поднять свою значимость. В послании чётко указано обязательное моё устранение — ибо я являюсь серьёзной преградой для реализации их планов. В Англии серьёзно озабочены усилением нашего влияния в Европе, на Балканах и в других регионах. И опять, ваше величество, в Венгерском походе фигурирует моё имя.

В кабинете повисла тишина. Император медленно перелистывал страницы папки, цесаревич замер в кресле.

— Как вы намерены поступить с Читерлейном?

— Выполню любое ваше распоряжение, — технично перевёл я стрелки на императора.

Николай Павлович усмехнулся.

— Я спросил ваше мнение, князь.

— Ваше величество, вы прекрасно знаете его.

— Но вы же сами говорили, что у нас нет доказательств его вины.

— Ваше величество, доказательств нет, но мы-то знаем, что он виновен. Отпускать такого специалиста — глупость несусветная.

— И как же нам следует поступить?

— Ваше величество, — я выдержал паузу, — скончался в застенках князя Иванова-Васильева при загадочных обстоятельствах. Вы не в курсе, как это произошло, но вы непременно разберётесь и примерно накажете виновных в столь неприятном происшествии.

Император не сводил с меня взгляда. В комнате повисла тишина.

— Вы предлагаете мне, князь, закрыть глаза на убийство?

— Я предлагаю вам, ваше величество, подумать о безопасности империи. Читерлейн — убийца и террорист. Он не заслуживает снисхождения. А наша с вами задача — защитить Россию от таких, как он. Остальное — детали.

Николай Павлович долго молчал, затем тихо произнёс:

— Делайте что должно, князь, и полно об этом.

Император резко сменил тему.

— Князь, потрудитесь объяснить мне, на каком основании вы придумываете какие-то планы «Перехват» в обход начальника Третьего отделения? Используете ресурсы Третьего отделения и жандармского корпуса, не ставя в известность его начальника. Согласитесь, это выглядит странно и нарушает все регламенты и приказы. Вы устраиваете двоевластие, противостояние с графом Орловым?

— План «Перехват» был задуман и реализован в ходе разработки операции по противодействию терактам. Он должен был вступать в действие при чрезвычайных ситуациях. Такая ситуация случилась.

— Князь, вы могли поставить меня в известность?

— Так точно, не мог, а обязан был сделать это, но, к большому сожалению, не успел.

Император посмотрел на меня оценивающе.

— Действительно не успели или не собирались этого делать?

— Не успел, ваше величество. Так сложились обстоятельства.

— Князь вас просто невозможно в чём-то уличить. На всё у вас есть своё мнение и ответ.

При всём негодовании и возмущении вашими действиями вы всегда умудряетесь поставить меня в положение когда я не знаю, что делать. Наказать вас или наградить.

Было видно, император действительно не знает, что делать.

— Ваше величество, наказание и поощрение дело пятое. Единственно прошу вас, дайте мне возможность довести дело до конца.

Опять молчание и оценивающий взгляд Николая.

— Хорошо князь, работайте. Я приказываю вам докладывать обо всём немедленно. Я более не приемлю ваши отговорки: Не успел, не нашёл время и тому подобное.

— Слушаюсь ваше величество. — коротко поклонился и вышел из кабинета.

Константинополь. Декабрь 1849 года.

Полковник Флетчер обедал в своём доме. Волна репрессий, последовавшая после провала вторжения Гафур-паши в пределы Российской империи, потихоньку сошла на нет. Посол, занятый собственными проблемами, не трогал Флетчера, и совсем было успокоившийся полковник неожиданно был потревожен посыльным — турецким солдатом в форме регулярных войск. Тот вручил Флетчеру небольшой конверт. Приглашение от генерала Энвер Малик-паши, начальника разведки главного штаба.

Флетчер встревожился. Никогда прежде ему не приходилось контактировать со столь значимым военным. Скорее всего, разговор пойдёт о провальной операции вторжения. Флетчер задумался, быстро пробегая в памяти ключевые моменты операции. До сих пор претензий к нему не было.

Случайно его взгляд упал на юную наложницу — красивую крымскую татарку, которая тихо сидела и смотрела на своего хозяина преданными глазами. Невольно Флетчер подумал о том, как тонко она чувствовала его и понимала без слов, готовая в любой момент выполнить любое желание, а рядом встал образ чопорной английской леди. Это сравнение вызвало улыбку. Он понимал, что уже не сможет расстаться с ней.

В назначенное время полковник подошёл к зданию главного штаба. Его пропустили, и дежурный солдат проводил в правое крыло. Постучавшись в дверь, он пригласил Флетчера войти.

— Здравствуйте, полковник, — приветствовал его молодой турок в генеральском мундире. — Рад познакомиться с вами воочию. — Генерал подошёл к Флетчеру.

— Я…

— Генерал Энвер Малик-паша, начальник разведки главного штаба, — закончил за генерала Флетчер. — Не удивляйтесь, генерал. Я плотно сотрудничал с вашим предшественником и слышал о вашем назначении.

— В таком случае оставим официальные представления. Присаживайтесь.

Генерал распорядился принести кофе.

— Вас, наверное, удивил мой вызов? — спросил он, оценивающе осматривая полковника.

Флетчер неопределённо пожал плечами.

— Видимо, у вас возникли вопросы относительно провала Гафур-паши?

— Да, полковник. Мы провели тщательную проверку. Арестованы два бека северных провинций. Все подозреваемые допрошены с пристрастием. Вы знаете, что такое допрос с пристрастием?

— Да, генерал. Приходилось присутствовать на таких допросах. Вы, видимо, хотите припугнуть меня подобной перспективой?

— Нет, что вы, полковник. Это так, к слову. Так вот: никаких определённых результатов мы не добились. Предатель так и остался неизвестен. Я хочу спросить ваше мнение: кто, по-вашему, мог предать и передать сведения русским?

— Вариантов много, генерал. Вот, хотя бы взять меня. Я лично разработал план вторжения, координировал, лично проводил рекогносцировку и сверку с привязкой к местности. Чем не предатель? Согласитесь, удобная кандидатура во всех отношениях.

Генерал внимательно посмотрел на Флетчера и улыбнулся.

— Вот с вас мы и начали проверку. Но, поразмыслив, пришли к выводу, что это не вы. Нет мотива. Именно Англия больше всех просила и настаивала на проведении этой операции. С точки зрения планирования и подготовки, всё проведено безупречно. Выражаю вам своё уважение. Я изучил ваш план и признаю его блестящим. Если бы удалось выполнить хотя бы половину задуманного, результат превзошёл бы все ожидания.

— Благодарю вас, генерал, за столь лестную оценку. Что касается предателя в ваших рядах, не могу сказать ничего определённого. Слишком много сведений нужно переработать, чтобы делать какие-то выводы. Я не обладаю всей полнотой информации и не могу помочь вам.

— Хорошо, оставим это. Мы с вами союзники. Ваша страна помогает нам построить более прогрессивное государство. Не секрет, что реформы идут со скрипом — некоторые наши особенности сильно тормозят этот процесс. Наш основной противник — Российская империя. Сильный и влиятельный. Недавние события в Европе показали высокую боевую готовность её войск. Полковник, за долгие годы службы в нашей стране вы, как никто другой, хорошо знаете Кавказ. У вас наверняка есть своя агентурная сеть в этом регионе.

Флетчер молчал, ожидая продолжения.

— Не могли бы вы поделиться сведениями и переориентировать своих агентов на работу с нами? — Генерал выдержал паузу. — Простите мою прямолинейность, но я знаю, что вы сотрудничали с моим предшественником.

— Во-первых, генерал, несмотря на всю мою симпатию к вам, такие вопросы я не решаю. Во-вторых, слухи о моих возможностях сильно преувеличены. В-третьих, я отошёл от дел, связанных с разведкой.

Генерал Энвер Малик-паша выслушал его, не перебивая. На лице его не дрогнул ни один мускул.

— Полковник, я понимаю вашу осторожность. Но давайте говорить откровенно. — Он подался вперёд. — Мы знаем, что вы продолжаете поддерживать контакты с вашей агентурой. Знаем, что информация к вам поступает. И знаем, что вы не бескорыстны.

Флетчер напрягся, но промолчал.

— Я не предлагаю вам сотрудничать с нами бесплатно, — продолжал генерал. — Я предлагаю сотрудничество на взаимовыгодных условиях. Вы передаёте нам сведения — мы платим. Хорошо платим. И, кроме того, обеспечиваем полную конфиденциальность. Никто в английском посольстве не узнает, откуда у нас эти данные. Вы сохраните лицо, а мы получим то, что нам нужно.

— И что же вам нужно? — спросил Флетчер.

— Всё, что касается русских на Кавказе. Передвижение войск, укрепления, планы командования. Мне известно о вашем агенте в штабе Кавказского корпуса.

— Вам наверняка известна его печальная судьба. — Флетчер усмехнулся. — Вы много на себя берёте, генерал.

— А вы, полковник, не торопитесь с отказом. — Энвер Малик-паша откинулся в кресле. — Подумайте. У вас есть время. Мы не торопим. Но когда решитесь — знаете, где меня найти. И поверьте, ваше будущее может быть гораздо более обеспеченным, чем вы думаете.

— Звучит как угроза, — заметил Флетчер.

— Как предложение, полковник. Только как предложение.

Флетчер поднялся.

— Я подумаю, генерал. Но ничего не обещаю.

— И не нужно, — улыбнулся Энвер-паша. — Главное, что вы не сказали «нет», Фарух-ага.

И ещё, полковник. Я знаю о вашем русском агенте — Анваре Ислямове. Торговом представителе компании «Русский хлопок».

Флетчер замер. Во рту пересохло, в висках глухо ударила кровь, но многолетний опыт позволил ему сохранить спокойное, почти невозмутимое лицо.

— Полковник, не переживайте, — продолжал Знвер паша, с удовольствием наблюдая за реакцией собеседника. — Ислямов не догадывается, что мы знаем о вашей связи с ним. Если не секрет, полковник, как вам удалось завербовать такого человека? За неполных четыре года он стал в Александрии настолько значимой фигурой, что половина торговли хлопком находится под его контролем. Я был бы рад, полковник, если бы вы поделились с нами опытом.

— Чёрт бы их всех побрал, — с досадой подумал Флетчер. — Из одного дерьма в другое. Наверняка за мной установлено наблюдение. И ясно, что не вчера. Может, с самого первого дня, как я вернулся в этот чёртов Константинополь.

— Надеюсь, полковник, вы позволите нам получать сведения, исходящие от Анвара, — добавил Энвер-паша. — Напомню вам, не бескорыстно. Всё будет оплачено.

Уже вернувшись домой, Флетчер сел за стол и, раскурив трубку, погрузился в тяжёлые размышления. Синий табачный дым тянулся к потолку, но не успокаивал, а только подчёркивал тревогу, которая грызла его изнутри.

Следовало хорошо обдумать сложившуюся ситуацию. Положение усложнялось в разы. Получалось, что Флетчеру предстояло стать тройным агентом. Он вынужден играть на трёх столах с противниками, которые прекрасно знали его карты, в то время как он мог только гадать, какие карты у его оппонентов. Британия, Османская империя, Россия — каждая сторона тянула его в свою сторону, и малейший неверный шаг грозил провалом. Каким провалом? Смертью. Без вариантов.

После долгих, мучительных раздумий Флетчер решил не делать резких движений, а дождаться встречи с Анваром. Объяснить всё лично. И понять, насколько глубоко они оба увязли в этой паутине.

Наступил последний четверг месяца.

Анвар появился в кофейне ровно в десять часов утра. Посетителей в это время было немного. Звякнула дверь, и в полумраке зала показалась знакомая коренастая фигура в добротной одежде купца средней руки.

— Здравствуйте, Фарух-ага.

Анвар опустился на стул напротив и сразу заметил нахмуренное, осунувшееся лицо Флетчера — серое, с тенями под глазами, будто тот не спал несколько ночей.

— У вас неприятности? — тихо спросил Анвар, жестом подзывая слугу.

— У, НАС, неприятности, — поправил Флетчер, и в его голосе прозвучала та глухая, вязкая интонация, от которой у Анвара появилось чувство опасности.

Флетчер наклонился вперёд, почти коснувшись плечом плеча собеседника, и тихим, шёпотом поведал ему о встрече с генералом. Он назвал имя Энвер-паши, сообщил, начальником какой службы тот является. Рассказал, что генералу известна их связь и что он думает, будто Анвар — завербованный агент самого Флетчера. А ещё — о просьбе делиться всеми сведениями, которые исходят от Анвара.

— Он хочет знать всё, что ты мне передаёшь, Анвар, — закончил Флетчер, не глядя на собеседника.

Он замолчал, уставившись в чашку с остывшим кофе. Анвар задумался.

— Успокойтесь, Фарух-ага. Спокойно выждите определённое время и при следующей встрече согласитесь, без особой радости. Не мне вас учить. «Всё» — слишком растяжимое понятие. Уточните, что конкретно интересует Энвера-пашу. Я так понял, его интересует Кавказ и ваши старые связи?

— В первую очередь…

— В этом вопросе тоже возьмите время на обдумывание и восстановление связей. Думаю, мы решим этот вопрос. — спокойно ответил Анвар.

— Вы уверены?

— Уверен, возьмите больше времени на раздумье.

— Хочу дополнить. Думаю, это важно. В Константинополь прибыл Ноэль Кастер, спецпосланник Форин-офиса, имеющий широкие полномочия и курирующий вопросы создания коалиции для проведения полномасштабного военного вторжения в Россию. Была личная встреча Кастера и султана Меджида 1. Подробности встречи узнать не удалось. Единственно, подтверждён факт будущего участия Османской империи в войне с Россией. Сроки неизвестны.

Флетчер глотнул остывший кофе и поморщился. Обещания, данные Анваром, успокоили его.

— Благодарю вас. Это действительно важно. До следующего четверга, Фарух-ага.

Анвар поклонился в восточной манере и вышел из кофейни.

Посол барон фон Штокс получил очередной секретный пакет с пометкой «срочно». Также ему передали короткую записку о том, что в Константинополь, в английскую миссию, прибыл Ноэль Кастор с полномочиями и определённым заданием. О его встрече с султаном, главной темой разговора — участие Османской империи в полномасштабной войне с Россией.

В очередной раз Штокс был удивлён и поражён возможностями агентуры князя Иванова-Васильева.

Собранная и систематизированная информация позволила увидеть всю картину оппозиции и связи Мичтона с ней. Конечно, без мелких подробностей, но они не играли большой роли без руководства ключевых персон. Удалось ликвидировать главу боевого крыла «Земли и воли». Понятно, что это временная мера. Обязательно появятся последователи, желающие занять это место. Как и англичане, которые никогда не успокоятся и продолжат борьбу. Это неотъемлемая часть жизни империи. Встал вопрос: что делать с графиней Орловой и графом Нессельроде. Прямых доказательств их участия в организации покушения на Бенкендорфа и меня нет. Информация, полученная от Мичтона, что называется, для внутреннего пользования. Оставлять их с мыслью, что всё сошло с рук, никак нельзя. Значит, следует их хорошенько напугать и при возможности оставить их жить в постоянном страхе разоблачения или лучше поставить их в зависимость от меня. Официальное обращение со всеми документами к императору не имеет смысла. Он откажется верить в подобное. Моя доказательная база неубедительна. И графиня, и Нессельроде благополучно отмажутся от такой грязи, и я, князь Иванов-Васильев, останусь подлым интриганом и подлецом без совести и чести. Значит, пойдём в обход. Как пелось в одной песне:

— Нормальные герои всегда идут в обход.

— Грубый шантаж⁈ Ещё какой грубый. А чего стесняться, ещё и графа Орлова подтолкнуть к добровольной отставке. Нужно действовать по горячему. Начнём, пожалуй, с графини Орловой.

Я подготовил выписки из протоколов допроса. Оформил их на официальных бланках. Попросил передать мою просьбу о встрече с графиней Орловой в присутствии мужа, графа Орлова.

Леонтий Васильевич Дубельт принял дела быстро, без лишней суеты. Уже на второй день после аудиенции у императора он вызвал меня к себе. Я не удивился — слухи в Петербурге летят быстрее курьерских, и моя роль в истории с отставкой Орлова не осталась для нового управляющего Третьим отделением и шефа корпуса жандармов тайной.

Я прибыл в назначенный час. Дубельт встретил меня в своём кабинете, бумаги лежали аккуратными стопками, чувствовалась твёрдая рука нового хозяина. Он поднялся из-за стола и жестом пригласил меня сесть.

— Здравствуйте, князь. Благодарю, что нашли время.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — ответил я. — Позвольте поздравить вас с назначением. Искренне рад, что император сделал именно такой выбор.

Дубельт внимательно посмотрел на меня.

— Вы говорите это, князь, как человек, который не скрывает своей осведомлённости в делах, предшествовавших этому назначению. Я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, Леонтий Васильевич, — спокойно ответил я. — И если позволите быть откровенным… отставка графа Орлова — не моя цель, но я считал её неизбежной. Другое дело, кто придёт ему на смену. И тут, поверьте, я испытал настоящее удовлетворение, узнав, что этим человеком стали вы.

— Отчего же? — Дубельт чуть склонил голову. — Александр Христофорович считал вас своим приемником и не скрывал этого

— Потому что вы, Леонтий Васильевич, — я выдержал короткую паузу, — человек дела, а не амбиций. Вы служите в нашем заведении, знаете кухню изнутри. Вы не станете плести интриги ради собственного величия. Вы будете работать на империю. А нам, тем, кто стоит на страже порядка, нужен именно такой начальник.

Дубельт молчал несколько секунд, затем медленно кивнул.

— Вы откровенны, князь. Это мне нравится. Я, знаете ли, тоже предпочитаю говорить прямо, без подковёрных игр. Я слышал о вашей роли в деле Бенкендорфа. Слышал и о том, как вы провернули… ну, назовём это «домашними обстоятельствами» с графом Орловым. — Он усмехнулся. — И должен признать: вы действовали чисто. Без грязи, вынесенной наружу. Государь не узнал лишнего. Это достойно уважения.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Леонтий Васильевич, я не любитель громких скандалов. Мне нужен результат и спокойствие в империи. Граф Орлов — человек честный, но недальновидный. Для борьбы с теми, кто плетёт сети, нужен иной склад ума. Ваш, например.

— Льстите, князь, — но в глазах Дубельта мелькнуло удовольствие.

— Правду говорю, Леонтий Васильевич, — ответил я без тени лести. — Я за свою карьеру видел многих начальников. И поверьте, уважение я выражаю только тем, кто его действительно заслуживает. Вы заслужили.

Дубельт взял со стола серебряный портсигар, задумчиво повертел его в пальцах.

— Хорошо. К делу, князь. Я намерен продолжать линию на искоренение крамолы. И мне нужны надёжные люди — не формально, а по сути. Вы, как я понимаю, имеете свои каналы, свои источники. И, судя по всему, неплохо умеете договариваться с теми, кто мог бы стать врагом империи, но становится… союзником?

Я кивнул.

— Графиня Орлова теперь под моим негласным наблюдением. И не только она. Я готов делиться информацией, Леонтий Васильевич, но при одном условии.

— Слушаю.

— Никакой бюрократии. Никаких согласований по три недели. Если я делюсь с вами сведениями, они должны браться в разработку по возможности без задержек, а не ложиться в папку «до востребования». И ещё: я хочу сохранить известную автономию. Вы — мой начальник, я это признаю. Но действовать я привык быстро и иногда жёстко. Автономность и некоторая самостоятельность мне необходимы по службе.

Дубельт несколько секунд буравил меня взглядом. Затем протянул руку.

— Договорились, князь. Действуйте. Но помните: если я замечу, что вы работаете на себя, а не на дело — разговор будет коротким. Вы меня поняли?

Я крепко пожал его руку.

— Вполне, Леонтий Васильевич. Я ценю честность, потому и сам говорю прямо. И поверьте, затевать игры с вами не намерен. Лучше уж вместе делать общее дело.

Дубельт кивнул и опустился в кресло.

— Что ж, князь, теперь к ближайшим планам. Что скажете об англичанах?

Я откинулся на спинку кресла.

— А вот о них, Леонтий Васильевич, у меня есть кое-что интересное.

Я положил перед Дубельтом папку со всеми материалами, связанными с английской разведкой.

Дубельт погрузился в чтение, а я принялся размышлять.

Император прокатил меня с назначением. Это досадное недоразумение — на первый взгляд. Но при более глубоком осмыслении я пришёл к выводу, что это даже к лучшему. Избавляет от множества бестолковых нагрузок и бесполезных действий.

Одна необходимость каждый вторник являться с докладом к императору наводила на грустные мысли. А ещё — постоянное дёрганье, обязательное присутствие на бесконечных собраниях и советах, прибытие по первому требованию, когда у государя появлялись сомнения. Можно перечислять до бесконечности.

А так — я относительно свободен. Служебный комфорт куда более ценное приобретение нежели внешняя атрибутика.

Дубельт закончил знакомство с материалами.

— Оставьте мне документы для более подробного ознакомления.

Пётр Алексеевич, мы отбились от одного удара. Но англичане не успокоятся. Бенкендорф был для них серьёзной преградой. Вы стали ещё более опасны. Что будем делать?

— Леонтий Васильевич, убийство Бенкендорфа, покушение на меня это всё звенья большой цепи. Конечная цель ослабить Российскую Империю, ввергнуть её в хаос, создать условия для её уничтожения.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Леонтий Васильевич, давайте говорить откровенно. Мы слишком долго играем в поддавки. Англичане убивают Александра Христофоровича — мы разводим руками. Они готовят покушение на меня — мы ловим исполнителей и тихо радуемся, что сами уцелели. А что взамен? Ничего.

— Вы предлагаете… ответить? — Дубельт прищурился.

— Да! И ответить так, чтобы у них отпало желание повторять подобное. Не через третьих лиц. Не через дипломатические ноты. А по-настоящему.

Дубельт нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Убрать того, кто всё это организовал. Того, кто сидит в Лондоне и спокойно разрабатывает очередную гадость против нас. Главу… — я сделал паузу, — главного руководителя Форин-офиса.

Дубельт слегка побледнел.

— Вы говорите о ликвидации высокопоставленного чиновника британского правительства?

— Вот видите, — усмехнулся я, — даже вы испугались самой мысли что-то предпринять против англичан. Что говорить о нашем государе? Он и слышать не захочет о подобном. Для него, человека с рыцарскими понятиями о чести, такое невозможно.

Дубельт молчал, переваривая услышанное.

— Значит, по-вашему, мы должны ответить терактом? — спросил он наконец.

— Да! — ответил я. — Должны сделать это тихо, без шума. Чтобы никто не связал концы с концами. Но чтобы у англичан не возникло сомнений кто это сделал и почему.

— Я понял вас, Пётр Алексеевич, — тихо сказал Дубельт. — Я подумаю.

— Думайте, — кивнул я.

К вопросу о диверсионной группе, которой можно было бы поручить это дело, сомнений не оставалось. Она существовала и готовилась больше двух лет. Планируя это направление, я заранее отобрал офицеров, владеющих английским языком. Они прошли тщательный отбор, и подготовка каждого велась с учётом легенды, прописанной для него. Их тренировали исключительно для проведения диверсий и организации операций ликвидации.

Я старался максимально мотивировать их. Убивать людей по простому приказу — не годилось. Это не разовый материал, от которого избавляются сразу после выполнения операции. Это штучные специалисты. Каждый из них мог провести и организовать операцию в одиночку, но вместе они составляли группу, способную выполнить задание любой сложности — разумеется, относительно этой реальности и нынешнего уровня развития общества.

Я отслеживал их подготовку и признал её достаточной, чтобы доверить им выполнение задания. Команде предстояло реализовать себя в настоящем деле.

Месяц назад в Англию отбыли командир группы капитан Родионов и подпоручик Попов. Они следовали разными маршрутами. По прибытии на место они должны были адаптироваться и начать сбор информации, касающейся главы Форин-офиса и его заместителей. Позже в Англию должны были прибыть ещё двое из группы — с приказом на исполнение или отмену. Возможны были и другие варианты. Они должны были доставить специальное вооружение и снаряжение — именно то, что было разработано Захарычем по спецзаказу.

Я был готов начать операцию по ликвидации главы Форин-офиса. Оставалось дождаться решения Дубельта и императора.

Понятно, подобная операция — дело не одного дня, поэтому я начал подготовку заранее. Отменить всегда успею.

Дубельт попытался вернуть полковника Гессена, но тот категорически отказался. Гессен был доволен своей новой должностью в структуре ГРУ — тем более что жалованье оказалось выше, а суеты заметно меньше. Начальником Первой экспедиции назначили капитана Володина, присвоив ему очередной чин подполковника.

Леонтий Васильевич попросил меня составить списки отличившихся и представить ему. Кстати, некоторым категориям предоставлялась возможность выбрать вид поощрения: награда, повышение в чине или денежное вознаграждение.

Репрессивный и силовой аппарат государства вновь заработал ровно, без сбоев, показывая нашим недругам, что Российская империя, даже споткнувшись, способна быстро выправиться и достаточно уверенным шагом двигаться дальше.

Кавказский отряд вернулся из Венгерского похода. Части разошлись по местам своего квартирования. Оценивая результаты кампании, командование Кавказского корпуса пришло к заключению, что все участвовавшие в походе части показали высокую выучку и проявили себя только с лучшей стороны. Об этом свидетельствовало награждение многих рядовых, младших командиров и офицеров отряда, а также личная благодарность императора частям отряда за проявленные беспримерную храбрость и отвагу.

Князь Воронцов, получивший личную благодарность от государя, пребывал в самом отличном настроении. Орден Владимира третьей степени за блестящее отражение нападения османов, а также личная благодарность императора, подкреплённая знаком — портретом его величества, стали достойными наградами за верную службу.

Все участники похода помимо наград получили памятные медали от императора Франца Иосифа 1. Рядовые — бронзовые, офицеры — серебряные, с именным приказом императора Николая о дозволении носить их после всех российских наград.

Комбриг, генерал-майор князь Долгорукий, сидел в штабе и перечитывал письмо от отца. В нём тот подробно описывал события, произошедшие уже после отъезда Андрея из Петербурга: покушение на командира, ранение и контузию, то, как князь чудом остался жив.

Андрей долго сидел задумавшись о судьбе, которая свела его с Петром. Вспоминал своё неудачное прохождение полосы препятствий, службу в сотне, встречу с Марэ, и многие другие моменты жизни. И вот он стал превосходительством, у него родился второй сын, отец, которому он доставил столько неприятностей и душевной боли своей бурной, непутевой молодостью, теперь смотрит на него с гордостью.

Всё это — связано с командиром. С Петром. Другом и наставником.

Мысль о том, что он мог погибнуть, в очередной раз заставила Андрея передёрнуть плечами. Конечно, всё, что он создал, уже не пропадёт и не канет в лету. Они, его друзья, соратники, ученики, не позволят этому свершиться. Но с уходом князя Андрей потеряет часть своей души. Часть себя.

Он закрыл глаза и вдруг отчётливо понял: Пётр — это не просто командир. Это человек, который поверил в него, когда никто не верил. Который дал ему не только чины и награды, но и смысл в жизни. И если его не станет… Андрей даже мысленно не смог закончить эту фразу.

— Дай Бог тебе здоровья, Пётр Алексеевич, — тихо сказал он. — Дай Бог тебе сил и удачи. Мы без тебя — как без рук.

Андрей встал и подошёл к окну. За стеклом молодёж с шумом и криком гоняла мяч на плацу. Бригада жила полной жизнью. Его бригада.

Карета въехала во двор барской усадьбы. Константин и Андрей, ехавшие верхом, соскочили с лошадей. Костя, увидев встречавшую Марьяну, бросился к жене, обнял и, не останавливаясь, принялся целовать.

— Ну, Костя, люди же смотрят, — прошептала счастливая Марьяна.

— Пусть смотрят. Я же жену целую.

Понимая, что Костя не остановится, она решительно отстранилась и увидела Андрея с совсем молодой девушкой, которая, держа его под руку, с интересом рассматривала жену графа.

— Смотрю, Андрей, жену с похода привёз? — улыбнулась Марьяна.

Она подошла к чете Сомовых.

— Здравствуй, Марьяна. Познакомься, моя жена София, — представил Андрей.

— Здрав.ствуй.тее, — Софья присела в коротком книксене. Она усиленно изучала русский язык и старалась говорить только на нём.

— Здравствуй, Софья. Проходите в дом. Андрей, вам комнату в левом крыле отвели, располагайтесь.

Марьяна принялась раздавать распоряжения прислуге и казакам, служившим в барской усадьбе. Графиня Муравина слыла хорошей хозяйкой — у неё не забалуешь. Жалованье платили хорошее, но и требовала она по-полной.

После короткого перекуса мужчины отправились в приготовленную баню, а Марьяна принялась расспрашивать Софью, чтобы познакомиться с ней ближе. Говорили по-французски. Марьяна после поездки в Петербург стала активно учить французский язык, понимая, что он необходим как знатной даме. Ей помогали Костя и бригадный доктор Жданович. Она вполне сносно могла говорить — с сильным акцентом и ошибками.

— Надеюсь, Соня, ты поможешь мне с французским языком.

— Конечно, Мари.

После мужчин в баню пошли женщины. Софья уже начала привыкать к этой русской причуде и даже находила в ней удовольствие — особенно когда после бани появлялось чувство обновления и лёгкости.

Длительных посиделок не получилось. Уставшие с дороги, все разошлись по комнатам.

— Костя, а ну быстро рассказывай про Софью, ты обещал! — потребовала Марьяна, удобно устроившись на груди мужа.

На все его попытки продолжить более плотное общение с женой она мягко отвела его руку. Глубоко вздохнув, Костя начал рассказывать увлекательную историю знакомства Андрея и Софьи. Марьяна слушала с открытым ртом, охая и ахая, прикрывая рот рукой.

— И что, она, баронесса, пошла замуж за простого казака?

— Ну, Андрей не простой казак. Есаул — по Табели о рангах капитан, личное дворянство, да прибавь ордена. Что там с её наследством — непонятно. Да и поместье совсем маленькое, всё там разорили. Одна она. Мать раньше от болезни скончалась, отец во время бунта погиб. Дядя неизвестно где. Осталась Софья одна со служанкой. Ну, ты знаешь Андрея. Сначала пожалел Софью, не бросил, а потом влюбился. Ты глянь на неё — девчонка совсем.

На следующее утро, во время сборов к поездке к родителям, Марьяна давала краткий инструктаж Софье: что её ожидает на встрече и как себя вести. Она посоветовала надеть скромное тёмно-серое повседневное платье. В подарок свекрови — два отреза ткани и серебряные украшения. Свёкру — набор трубок, украшенных серебром, отрез из английской шерсти и фунт отборного табаку.

Когда две кареты подъехали к дому сотника Сомова, у ворот собралась не меньше половины станицы. Любопытные станичники с нетерпением ожидали выхода главных действующих лиц. Помимо Константина с Марьяной приехал и его превосходительство князь Долгорукий, комбриг.

Первым к встречающим родителям подошёл князь Долгорукий.

— Здорово живёте, Григорий Степанович!

— Слава богу, ваше превосходительство, живём помаленьку.

— Ну, принимай своего геройского сына с невесткой. Извини, что без вашего благословения, но так сложились обстоятельства. Думаю, как человек служивый, поймёшь сына и простишь.

— Да чего уж там. Проходите в дом, гости дорогие.

Уже во дворе Андрей обнял отца.

— Здравствуй, батя.

— Здравствуй, сын.

В это время из дома вышла мать Андрея — нарядно одетая и взволнованная.

— Здравствуйте, мама, — поклонился Андрей и склонился, чтобы обнять мать.

— Андрюша, живой, — всхлипнула она.

— Вот, мама, жена моя Софья, — представил Андрей.

Мать внимательно посмотрела на невестку, и у неё невольно вырвалось:

— Божечки, а худющая какая!

Софья слегка покраснела и присела в коротком книксене.

— Здрав…ствуй…те.

— Молодая совсем, худющая, страсть… — пронеслось по рядам зрителей, облепивших забор и выдававших комментарии тем, кто не видел.

— Гляди, бабоньки, присела. Здоровкается, что ли? Так у них баронки все так здоровкаются, в неметчине, — пояснил какой-то местный знаток европейского этикета.

Григорий, заметив, как нахмурился Андрей, хмыкнул.

— Ты вот что, Настя, язык попридержи. А ты, Андрей, не серчай на мать. Это она от жалости. У баб свои резоны, вот и не удержалась. Как говорится, были бы кости, а мясо нарастёт. Проходите в дом

В доме продолжилось обязательное действо — вручение подарков. Софья с поклоном протянула свёкру и свекрови подарки.

— Вам подарок… — чисто выговорила она.

По лицам родителей Андрея было видно, как они довольны. Григорий не поскупился на угощение. Праздник был сугубо семейным — пригласили ещё три пары близких друзей семьи.

После застолья женщины сели в свой кружок. Марьяна поясняла Софье и была переводчиком.

Мужчины расположились своим кругом.

— Как командир поживает, Андрей Владимирович? — спросил Григорий.

— Да всё, слава Богу, служит, — коротко ответил Андрей, не сообщая о последних событиях.

— Я к чему вспомнил командира. — Григорий отставил чарку. — Он когда прибыл к нам в станицу, первую ночь у меня ночевал. Тогда хотел я Андрея в кадетку определить, а он упёрся: «Не поеду, и всё». Как уж я ни говорил с ним — ни в какую. Так Пётр Алексеевич ему и говорит: «Вот ты, Андрей, глянь на меня. Мне восемнадцать годов, а я уже хорунжий. Вот и ты отучишься в кадетке и выйдешь с чином хорунжего. Потом выслужишься в есаулы, приедешь в станицу — значится, будешь потом батю строить». И уговорил, как есть шайтан.

Григорий перекрестился.

— Получается, как в воду глядел. Гляди, ваше сиятельство, — он кивнул на сына. — Сын мой — есаул, да при орденах. Мне и честь ему положено отдать — я станичный атаман, а ты — превосходительство. Как же после этого не уважать командира? То-то. Вот и вся станица, и Пластуновка молятся за него и свечи за его здравие ставят. Егор Лукич верно говорит: сам Господь послал нам командира. Только при нём станица и все в округе жить по-людски стали. Прибыток появился, горцы одумались. Никто в своём уме войны не желает. Только бездельники и бандиты, кому мирно трудиться неохота, вот и норовят пограбить. Жрать-то каждый день охота.

— Верно говоришь, Григорий, — поддержал кто-то из гостей. — Горцам тожа эта резня поперёк горла стоит. Когда семья сытая, в доме достаток — чего ещё желать? Вон, к непримиримым идти желающих мало осталось. Живи мирно, работай и радуйся жизни.

Поздно вечером гости стали расходиться. Костя с Марьяной забрали Софью с Гердой и уехали в усадьбу.

— Как жить-то дальше будешь, Андрей? — спросил Григорий, когда они вдвоём сидели за столом.

— Пока в усадьбе поживу. Егор Лукич рядом поставил ещё один дом. Марьяна говорит, что мы можем жить сколько потребуется. А там видно будет.

— Правда что ль, что Софья баронского звания?

— Правда, батя.

— И сама за простого казака замуж пошла?

— Сама, батя. Мы лагерем становились, а я со своими мимо имения проезжал. Слышим — стрельба и крики. Заглянули на огонёк, а там австрийские драгуны веселятся. Офицер их Соню сильничать собрался. Ну я не стерпел — вдарил ему от души.

— Ну, то верно поступил, сын. Последнее дело это… — вздохнул Григорий.

— Ох, — запричитала мать. — Сиротка значит…

— Сирота, мама.

Мать присела рядом.

— Жена твоя небось в усадьбе жить приучена?

— Да нет, мама, Соня с пониманием. Потом дом поставлю в Пластуновке.

— Ну, дай-то Бог. Может, и сладится всё. — Григорий помолчал. — А с чего это ты есаулом на сотне сидеть будешь?

— Нет, батя. Третий батальон разворачивать будут, в четыре сотни. Меня с Костей на него поставят. Комбриг решит, кто командиром будет, а кто начальником штаба.

— Вона как. Значит, в большие начальники наш сын выбился, мать.

Марьяна сидела в гостиной с Софьей, рассказывая ей основы ведения домашнего хозяйства в казачьей станице. Герда, служанка Софьи, вертелась рядом, старательно запоминая каждое слово.

— Главное, — наставляла Марьяна, — прислуга и слуги здесь другие и обижать их нельзя. Казаки народ гордый, за вольность любую могут и в морду дать. Но если уважать — они горой за тебя встанут.

Софья кивала, хотя многое ещё было непонятно.

— У нас в имении всё по-другому было, — тихо сказала она.

— Здесь не имение, — улыбнулась Марьяна. — Здесь станица. И тебе, баронесса, придётся к этому привыкать. Да ты не бойся, поможем.

Во дворе послышался конский топот. Марьяна выглянула в окно.

— Андрей приехал.

Софья вспыхнула и поспешила к двери.

Андрей, ещё не успев спешиться, увидел жену на крыльце и улыбнулся.

— Соня, иди сюда.

Она подбежала, и он, спрыгнув с коня, обнял её прямо на глазах у дворовых. Те, посмеиваясь, отворачивались — уважали сотника.

— Я соскучился, — прошептал он.

— И я, Андрэ, — ответила она.

Марьяна, стоявшая в дверях, кашлянула.

— Ну, молодые, будет вам. Проходите в дом, обед стынет.

Андрей, не отпуская жены, повёл её в дом.

Поздним вечером Андрей сидел за столом в своей комнате, перебирая бумаги. Софья пристроилась рядом, пытаясь читать русскую книгу.

— Ты устал, Андрэ? — спросила она.

— Немного, — ответил он. — Но это приятная усталость.

— Ты счастлив?

Он посмотрел на неё, в её серьёзные глаза.

— Счастлив, Соня. Очень. — Он взял её за руку. — А ты?

— Я тоже. — Она улыбнулась. — Ты со мной это самое важное для меня.

Он поцеловал её в лоб.

— Завтра поедем смотреть участок под наш дом.

— Правда? — глаза её засветились.

— Правда. Пора своим углом обзаводиться.

Полковник Геннадий Карлович фон Мангер получил предписание явиться в военное министерство. Он, как и многие офицеры, получил отпуск и пребывал в имении отца, но, пробыв дома всего неделю, не удержался и решил поехать в Петербург. Вызов в военное министерство пришёлся как нельзя кстати.

Расстроенные родители, понимая серьёзность вызова, не стали пенять ему за столь краткое пребывание под родным кровом. Накануне отъезда отец попросил сына зайти в кабинет для серьёзного разговора.

— Генрих, я не вмешиваюсь в твою жизнь и не лезу к тебе с советами. Твоя служба показала правильность моего решения. Но иногда возникают ситуации, когда я просто обязан это сделать. Если помнишь, твоя просьба выделить тридцать тысяч рублей, которые я тогда послал тебе, как-то связана с князем Ивановым-Васильевым?

— Да, отец, но в чём причина твоего беспокойства? Я вернул тебе все деньги.

— Генрих, дело не в деньгах. Дело в том, что князь Иванов-Васильев в последнее время стал одиозной фигурой для многих высокопоставленных людей. Тех, кто обладает реальной властью и влиянием в империи. Как мне стало известно, он причастен к смещению графа Орлова с должности, он стоял за громким скандалом на Кавказе, в результате которого пострадали уважаемые и достойные люди. Мне кажется, тебе не стоит быть близким к нему. Этот человек становится слишком деятельным и, скорее всего, потерпит полное фиаско. Поверь моему опыту: нельзя в одиночку выстоять против системы. Она просто раздавит его. Единственное, что его пока спасает, — это то, что не все ещё осознали опасность, исходящую от него.

Старший Мангер помолчал, налил себе вина, но пить не стал.

— Пойми, Генрих, дружба с таким человеком — это как ходить по тонкому льду. Сегодня он в силе, завтра — в опале. А те, кто был рядом, разделят его судьбу. Я не хочу, чтобы мой сын оказался среди тех, кого раздавят вместе с ним. Ты умный офицер, у тебя блестящее будущее. Не рискуй им ради человека, чьё влияние может оказаться эфемерным.

Генрих выслушал отца молча, затем тихо ответил:

— Отец, я ценю твою заботу. Но князь не тот человек, которого можно измерить обычными мерками. И я не столь близок к нему как мне бы хотелось.

— Дай бог, — вздохнул старый барон. — Дай бог. Надеюсь твой вызов в военное министерство не связан с князем?

— Нет отец. Меня ждёт новое назначение.

Геннадий не стал посвящать отца в свои планы. Он понимал, что пытаться переубедить его, напрасный труд. Им двигало желание отца оградить сына от будущих неприятностей.

По прибытии в Петербург Мангер первым делом воспользовался дозволением князя Иванова-Васильева навестить его в любое время. Немного подумав, он поехал в Гурово. Как сообщал князь, это была его основная резиденция.

На проходной его остановил дежурный наряд с хмурыми, цепкими взглядами. Сразу бросалось в глаза, что охрану несли явно старые солдаты, вышедшие в отставку, — но держались они с выправкой, которой позавидовал бы и гвардеец.

— Здравствуйте, Генрих, — приветствовал я полковника. — Мне доложили, кто просит встречи.

Полковник Мангер, войдя в кабинет, приветствовал меня с явной радостью:

— Здравия желаю, ваше сиятельство! Вызван в военное министерство и решил первым делом повидаться с вами.

— Прошу вас, Генрих, присаживайтесь. Отрадно, что военное министерство отреагировало столь оперативно. Наверняка ваш вызов связан с вопросом формирования новой части. По всей видимости, участие генерал-фельдмаршала Паскевича значительно ускорило процесс.

Я предложил Мангеру сесть и расположился напротив него.

— Начнём с того, что формирование новой части должно проходить в режиме строгой секретности. В официальных документах вы будете проходить как обычный пехотный полк. Это первый этап. Квартироваться будете в Крыму, рядом с городком Красное. Место выбрано не случайно. Строиться будете основательно — с перспективой на бригаду из пяти батальонов четырех ротного состава со всеми дополнительными подразделениями.

Вам будет позволено взять с собой офицеров, младших командиров, опытных егерей из состава егерского полка для формирования первых двух батальонов. В течение первого года вы должны подготовить костяк для развёртывания бригады, а за следующий год сформировать боеспособное соединение. Всю документацию и организационные вопросы мы с вами уже оговаривали.

Я выдержал паузу.

— Не бойтесь внедрять не только новое вооружение и снаряжение, но и новые тактические приёмы ведения боя. Всё так же, как у вас в егерском полку, только уровень выше и масштабы больше. Я очень надеюсь на вас, Генрих. Если потребуется помощь — не стесняйтесь. Не тот случай, когда можно деликатничать.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — Мангер привстал, одёрнул мундир. — Приложу все силы и умения.

— Садитесь, Генрих, — усмехнулся я. — У нас не приём. И неофициальный визит. Вопросы есть?

— Есть, — признался он, садясь обратно. — Когда приступать?

— Чем скорее, тем лучше. Дайте себе пару дней на сборы и выезжай в егерский полк. Формально вызов в министерстве получите завтра. Всё будет оформлено официально.

— Ясно, — кивнул Мангер.

— И помните, Генрих, — добавил я, — вы не просто командир бригады. Вы создаёте новую школу русского боя. Это большая честь и большая ответственность.

Он молча кивнул, и в глазах его загорелся тот огонь, который я уже видел однажды — когда он начинал формировать горный егерский батальон.

Посольство Англии.

Мичтон сидел мрачный и недовольный. Провал покушения на князя Иванова-Васильева, гибель майора Читерлейна — всё это поставило его карьеру на грань краха. Столь блестящая акция — ликвидация Бенкендорфа — мгновенно потеряла своё значение в глазах начальства. В живых остался самый опасный противник.

Посещение князя совсем выбило Мичтона из привычной колеи. Непонятный обморок и разбитое состояние изрядно испугали его и заставили задуматься о здоровье.

Он вспомнил о капитане Паркере, который остался зимовать в Петербурге, и о просьбе Морона присмотреть за ним, оценить его деловые качества и лояльность.

— Принесите мне все материалы, которые удалось собрать по Паркеру, — приказал он секретарю.

Просматривая сведения, он невольно заинтересовался. Паркер оказался весьма умелым и деловым предпринимателем. Умеет ладить с людьми. Удачно распродал станки различного назначения. Сумел договориться с русскими купцами, ведущими торговлю пенькой, парусиной, строевым лесом, дёгтем, смолой и пиломатериалами, чем вызвал недовольство английской торговой гильдии, серьёзно потеснив их по этим позициям. По непроверенным слухам, он реализовал рекомендательные письма от главного начальника русских факторий в Северной Америке.

— И ещё весьма разумно смог решить проблемы с таможенной службой, — подумал Мичтон. — Нужно обязательно встретиться с ним и попробовать привлечь к делам в Петербурге.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Николай Павлович сидел за столом, просматривая вечерние донесения. Рядом, в кресле у камина, расположился цесаревич Александр. Вошёл Лоренц и доложил о просьбе генерала Дубельта и князя Иванова-Васильева принять их.

— Пусть войдут.

— Здравия желаю, ваше императорское величество, — произнёс Дубельт склоняя голову.

— Здравствуйте, господа. — Император отложил бумаги. — Что за срочность? Говорите.

Я переглянулся с Дубельтом.

— Ваше величество, мы хотим обсудить вопрос, который давно назрел. О необходимости ответного удара по англичанам.

Император нахмурился.

— Ответного удара? В каком смысле?

— В прямом, ваше величество, — спокойно прозвучал мой ответ. — Англичане убили Бенкендорфа. Они организовали покушение на меня. Покушение на вас, на его императорское высочество цесаревича Александра. Они плетут интриги против России. Мы слишком долго терпели.

— И что вы предлагаете? — голос Николая стал холодным.

— Ликвидацию главы Форин-офиса, — прямо ответил я.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Император медленно поднялся.

— Вы с ума сошли, князь! — воскликнул он наконец. — Ликвидация высокопоставленного чиновника британского правительства? Это же война!

— Это не война, ваше величество. Это акт возмездия. Тщательно спланированный. Чистый. Без следов.

— А если они докажут нашу причастность? — Николай прошёлся по кабинету и остановился напротив меня. — Что тогда?

— Не докажут, ваше величество, — вступил в разговор Дубельт. — Операция тщательно готовилась князем. Осталось только получить ваше согласие. Доказательств не будет.

Николай Павлович снова прошёлся по кабинету.

— Вы предлагаете мне стать соучастником убийства?

— Мы предлагаем вам, ваше величество, защитить интересы России, — тихо сказал я. — Англичане не остановятся. Они будут бить снова и снова. Пока мы не покажем им на деле, что мы можем ответить. Ответ наш должен быть настолько убедительным, чтобы мысль о причинении нам вреда вызывала у них страх получения ответного удара.

Александр, до сих пор молчавший, подал голос.

— Ваше величество, позвольте мне сказать.

— Говори, — бросил Николай.

— Князь прав, — сказал цесаревич. — Мы слишком долго терпели. Бенкендорф был убит, и мы ничего не сделали. Покушение на ваше величество, на меня. — и мы снова промолчали. Англичане воспринимают это как слабость, вседозволенность. Не испытывая при этом ни малейшего неудобства. Вы верите в то, что королева Виктория не знает об этих операциях. Форин-офис не позволит себе действовать без согласования с королевой. Они будут бить ещё. и ещё. Нужен ответ. Жёсткий. Понятный.

Император задумался.

— И ты поддерживаешь эту авантюру? — спросил он, глядя на сына.

— Я поддерживаю необходимость защиты интересов государства, — ответил Александр. — Если князь гарантирует, что следов не останется, я за операцию.

Николай посмотрел на князя.

— Гарантируете, князь?

— Гарантирую, ваше величество, — ответил я. — Англичане не смогут доказать причастность России. Никогда. И вы, ваше величество, никогда не признаете участия российских спецслужб в этой акции. Это будет ваша позиция.

Император долго молчал. Затем медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я даю согласие. Но с одним условием.

— С каким, ваше величество? — спросил Дубельт.

— Я ничего не знаю об этой операции. Никто не знает. Вы действуете на свой страх и риск. Если что-то пойдёт не так — это будет ваш конец. Вы поняли?

— Понял, ваше величество, — я не отвел своего взгляда.

Николай усмехнулся, но без злости.

— Ступайте. И чтобы я больше не слышал об этом.

Мы с Дубельт поклонились и вышли.

Александр подошёл к отцу.

— Вы приняли правильное решение, ваше величество.

— Не знаю, Александр, — вздохнул Николай. — Не знаю. Но если они и дальше будут бить нас, скоро мы станем не империей, а посмешищем.

— Не станем, ваше величество, — уверенно сказал цесаревич.

— Очень на это надеюсь, — тихо ответил император. Ему пришлось перешагнуть через свои принципы. Но и князь, и сын были правы. Далее терпеть подобное нельзя.

Мы прошли в кабинет Дубельта.

— Князь, вы добились своего. Не боитесь последствий?

— Волков бояться в лес не ходить. Или с волками жить по волчьи выть. Это более уместно.

— Не кажется ли вам, что мы слишком переходим границы? — было видно как его гложут сомнения.

— Леонтий Васильевич, успокойтесь. Вся ответственность на мне. Не сомневайтесь и спокойно работайте.

Гурово. Штаб-квартира ГРУ.

Я вызвал к себе подпоручика Алексеева и вахмистра Шаргина.

— Ну что голуби сизокрылые, готовы?

— Так точно, готовы.

— Вот и отлично завтра трогаетесь. Вопросы есть?

— Вопросов нет!

— Добро получено, с Богом.

Лондон. Январь 1850 года.

Капитан Рюмин и поручик Попов, прибыв в Лондон разными путями, после недели адаптации встретились в условленном месте. Они обсудили дальнейшие планы, главным объектом их наблюдения стали Джордж Гамильтон и его заместитель Оливер Эмерстон.

Слежка велась осторожно и внимательно. Записывались все детали и особенности распорядка дня этих людей. Разрабатывались различные сценарии операции. Для выполнения задачи у группы были специальные пружинные пистолеты. Внешне они напоминали пистолеты с удлинённым стволом, вместо пуль использовались короткие стальные болты.

Пистолеты имели стальной ствол с тонкими стенками и мощный пружинный механизм, который взводился с помощью рычага сбоку. Удобная рукоять и простой курковый механизм делали их удобными в использовании. В ствол вставлялся болт с конусным остриём и проточкой у основания, которая смещала центр тяжести в сторону острия, что повышало точность выстрела.

Пистолеты были двух типов: первый с длиной ствола сорок сантиметров и болтом двадцать сантиметров, убойное расстояние составляло двадцать шагов, второй — с длиной ствола тридцать сантиметров и болтом пятнадцать сантиметров, убойное расстояние — десять шагов. Все члены группы отлично владели этими пистолетами и были вооружены обоими типами. Пистолеты разбирались на пять частей для удобства транспортировки и обслуживания. Их основное преимущество — бесшумная стрельба, при которой был слышен только щелчок.

В конце января прибыла вторая часть группы с приказом начать операцию ликвидации обозначенного объекта. Капитан Рюмин ещё неделю вел наблюдение. Наконец день проведения операцию был назначен. Решено было нанести удар у ворот в особняк Гамильтона. Подходы к воротам были удобные. Две улицы проходящие рядом поворачивали одна налево, а другая более круто поворачивала направо.

25 февраля. Зимний дворец. Кабинет императора. Утро.

Николай Павлович сидел за столом, просматривая утренние донесения. Вошёл Лоренц с папкой, на которой красовался гриф «Совершенно секретно».

— Ваше величество, чрезвычайное донесение из Лондона.

Император взял пакет, вскрыл печать. Пробежал глазами первые строки. Лицо его не дрогнуло, в глазах мелькнул огонёк — удовлетворение, которое он тут же подавил.

— Убит глава Форин-офиса, — сказал он как бы между прочим. — Сэр Джордж Гамильтон-Гордон.

Лоренц замер, не зная, что ответить.

— Можете идти, — бросил Николай.

Когда адъютант вышел, император продолжал смотреть на послание. На душе было смутно. С одной стороны — удовлетворение. Англичане получили своё. Князь сдержал слово.

Но с другой стороны — холодный страх. Ответные меры. Англия не прощает таких ударов. Королева Виктория наверняка в ярости — это уж точно. Будут искать виноватых. Давление на послов, экономические санкции, возможно, даже военные провокации где-нибудь на окраинах империи.

Николай сжал кулаки.

— А если докажут? Если найдут хоть одну ниточку?

Он отогнал эту мысль. Князь гарантировал. Князь своего слова не нарушал. Пока не нарушал.

Николай взял перо, написал на полях донесения:

— Извещён. Выразить официальное соболезнование и сожаления. — Рука дрожала едва заметно.

— Срочно вызовите Дубельта и князя Иванова-Васильева, — сказал он вошедшему Лоренцу.

Через три часа Дубельт и я вошли в кабинет.

— Здравия желаем, ваше величество.

— Прочтите. — Николай пододвинул послание.

Дубельт быстро пробежал глазами строчки.

— Вы этого хотели? Вы этого добились.

Император этими словами словно отстранялся от операции, подчёркивая свою непричастность.

— Это не моё личное желание, ваше величество, — спокойно ответил я, — а вынужденная необходимость в интересах защиты государства. Англичане поняли, что безнаказанности не будет.

— Поняли ли? — император усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Они будут мстить. Искать виноватых. Давить. Вы к этому готовы?

— Готовы, ваше величество, — ответил я. — И вы готовьтесь. Но доказательств у них нет. И не будет.

— А если они начнут войну?

— Не начнут, — уверенно ответил я.

— Ваше величество, не стоит так болезненно воспринимать результаты операции, — примирительно произнёс Дубельт. — Вы же ничего не знаете и искренне возмущены столь печальным событием. Подозрение о нашей причастности к этому преступлению столь же чудовищно, как само преступление.

— По поводу войны, ваше величество, — продолжил я, развивая мысль. — Если вы помните, в 1848 году я докладывал вам об активной деятельности английских эмиссаров во Франции, Германии, Австрии. Англия усиленно сколачивает коалицию для войны с нами. Осмелюсь напомнить вам, ваше величество, о вашей тогдашней скептической оценке этой возможности.

Николай нахмурился, но промолчал.

— Всё это время мы постоянно отслеживали ситуацию, — продолжал я. — Англичане не только не оставили попыток создать коалицию, но и преуспели в этом. Франция и ряд итальянских государств склонны согласиться. Последние донесения из Османской империи подтверждают получение согласия султана на участие в войне.

Николай заметно побледнел.

— Вы уверены, князь, в подобной возможности? Не слишком ли вы сгущаете краски?

— Ваше величество, агентура из Австрии сообщила о договорённости англичан с австрийцами. — Я выдержал паузу. — Австрия гарантирует вооружённый нейтралитет, в отличие от Пруссии, которая сохраняет просто нейтралитет. Вы понимаете разницу, ваше величество?

Император медленно поднялся, прошёлся по кабинету.

— Вооружённый нейтралитет, — повторил он задумчиво. — Это значит, что они готовятся вступить в войну, но ждут удобного момента.

— Именно так, ваше величество, — подтвердил я. — Австрийцы не простят нам спасения их империи. Зависть и страх — плохие советники, но отличные союзники для наших врагов. Ваши благородные поступки не оценены вашим собратом Францем Иосифом. Вы не приняли моего предложения не участвовать в подавлении мятежа в Австрии. Мне оставалось лишь выразить сожаление.

— По-вашему, было бы правильным допустить развал Австрии? — жёстко спросил император.

— Да, ваше величество, это было бы для нас куда благоприятнее. — Я говорил твёрдо, без колебаний. — Венгры и другие славянские народы обрели бы самостоятельность и просили бы нашей помощи. Мы бы немного помогли им и сделали бы своими союзниками. А теперь мы спасли Австрию, которая совершенно не против нашего ослабления и развала. Нет, она не будет сама участвовать в войне с нами — кишка тонка, — но всегда готова помочь тем, кто будет воевать. Простите, ваше величество, я говорю вещи, неприятные для вас.

— Что ещё? — глухо спросил Николай.

— Герцен, который был отпущен за границу при активном содействии графини Орловой, выпустил статью, в которой обвиняет Россию в жестокости и зверствах, а вас называет кровавым жандармом Европы. — Я сделал паузу. — Заметьте, ваше величество, статья напечатана в Лондоне и тиражируется всеми ведущими газетами и журналами Европы. Оно нам надо?

Император молча выслушал меня. Было видно, как он с трудом сдерживает вспышку гнева.

— Что вы предлагаете? — спросил он глухо.

— Готовиться, ваше величество. Укреплять все возможные места нападения, особенно южные границы, усиливать Черноморский флот, наращивать артиллерийские парки. И, главное, — я сделал паузу, — не дать им застать нас врасплох.

— Сроки? — спросил Николай.

— Два-три года, ваше величество. Максимум — четыре.

— Так мало, — тихо сказал император.

— Это предварительная оценка, ваше величество, — осторожно заметил я.

Дубельт, до сих пор молчавший, добавил:

— Ваше величество, необходимо усилить контрразведку. Англичане наверняка активизируют свою агентуру. Мы должны быть готовы.

— Действуйте, — сказал император, возвращаясь к столу. — И чтобы через месяц я имел чёткий план действий на случай войны.

— Слушаюсь, ваше величество, — ответили мы в один голос.

— Ступайте.

Мы поклонились и вышли.

В приёмной Дубельт вытер вспотевший лоб.

— Тяжёлый разговор, Пётр Алексеевич.

— Тяжёлый, но нужный, — ответил я. — Теперь главное — не упустить время.

— Простите меня, Пётр Алексеевич, — сказал Дубельт, когда мы устроились в его кабинете. — Но в своё время Александр Христофорович не посвящал меня в подробности работы ГРУ и аналитического центра. Ваши сведения о столь значимых делах в других странах действительно достоверны?

— Леонтий Васильевич, в ГРУ вложены титанические усилия. Наша агентура работает скорее вопреки. Средства, выделяемые императором, явно недостаточны. Приходится искать иные пути финансирования. — Я усмехнулся. — Даже не спрашивайте какие. Прошу вашего содействия в этом вопросе.

— Понимаю, — кивнул Дубельт.

— Все сведения проверяются по нескольким направлениям, — продолжал я, — и только после этого берутся в разработку.

За окном уже смеркалось.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец. — Займитесь разработкой плана подготовки мероприятий на случай войны с англичанами. А я возьму на себя контрразведывательные мероприятия.

— Договорились, — ответил я, поднимаясь.

— И, Пётр Алексеевич, — добавил Дубельт, — будьте осторожны. Игры с финансированием — дело тонкое. Если что-то всплывёт…

— Не всплывёт, — перебил я. — Я отвечаю за свои действия.

— Надеюсь, — вздохнул генерал.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел.

В один из вечеров ко мне с визитом приехал Мишэ, сын хаджи Али, вместе с сестрой Марой. За эти годы он возмужал, вырос и из угловатого подростка превратился в статного юношу. В этом году он должен был закончить кадетский корпус.

Я по мере возможности следил за учёбой Мишэ и Мурата. Оба учились хорошо — отзывы преподавателей были самые положительные.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — бодро отрапортовал Мишэ с порога кабинета.

— Здравствуй, Миша. И давай без этого чинопочитания. Проходи, присаживайся. Случилось что-то?

— Всё хорошо, Пётр Алексеевич, — Миша смутился. — Я приехал просить вашего совета.

— Я слушаю тебя.

— Пётр Алексеевич, вы знаете, что у нас почитается воинская стезя или духовная. А я… — он замялся, опустив глаза, — я не хочу быть воином, становиться офицером. Не хочу убивать людей.

Мишэ сказал это тихо и совсем опустил голову.

— Хорошо, Мишэ. Это нормальное желание человека. А кем бы ты хотел стать?

— Доктором, — встрепенулся он и с тревогой посмотрел на меня. — Лечить людей, спасать их от болезней.

Я помолчал, глядя на него. В его глазах было столько надежды и страха одновременно.

— Что ж, Мишэ, — сказал я, — я не вижу в твоём выборе ничего зазорного. Напротив, это благородное дело. Лечить людей, спасать жизни — разве это не служение Всевышнему?

— Но отец… — начал было он.

— Отец будет гордиться тобой, — перебил я. — Поверь, хаджи Али — мудрый человек. Он поймёт и поддержит тебя.

Миша поднял голову, в глазах заблестела надежда.

— Подумай сам, — продолжал я. — Ты вернёшься в родные края, откроешь лечебницу. Будешь лечить стариков, детей, женщин. Тех, кого почитаешь. Разве это не достойное занятие для сына хаджи Али? Тем более у вас в семье уже есть воин — Азамат.

— Вы правда так думаете, Пётр Алексеевич? — тихо спросил он.

— Уверен. — Я хлопнул его по плечу. — А чтобы тебе легче было, я помогу поступить в университет на медицинский факультет. Хочешь?

— Хочу! — выпалил Мишэ, и лицо его засияло.

— Тогда договорились. А сейчас, пойдём ужинать. Катерина и Марго, наверное, уже заждались.

Миша встал, поклонился.

— Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Вы не представляете, как мне стало легче.

— Пойдём, Мишэ, — улыбнулся я. — Всё будет хорошо.

Во время ужина Катя и Марго стали подтрунивать над Мишэ.

— А мы слышали, Мишэ, что вы стали чуть ли не женихом, — лукаво улыбнулась Марго.

Мишэ поперхнулся чаем и густо покраснел.

— Расскажи братец Петру Алексеевичу, — не унималась Марго. — Рассказывай, не стесняйся.

Оказалось, совсем недавно они были на небольшом семейном балу у князя Белгородцева Григория Викторовича. Праздновали четырнадцатилетие его младшей дочери Прасковьи. На бал были приглашены юноши и девушки её возраста.

И в самый разгар веселья, когда Мишэ танцевал с одной из гостей, к ним подлетела сама именинница — раскрасневшаяся, с горящими глазами.

— Княжич, — заявила она тоном, не терпящим возражений, — отныне вы танцуете только со мной! Я — именинница, и моё слово — закон!

Мишэ попытался робко возразить, но Паша и слушать не стала. Она проигнорировала и увещевания отца, и уговоры матери, и даже строгий взгляд старшей сестры Миланы, фрейлины малого двора цесаревича Александра.

— Или вы соглашаетесь, — отрезала княжна, — или я объявляю бал закрытым и всех отправляю по домам!

Мишэ, понимая, что спорить с разбушевавшейся именинницей себе дороже, капитулировал.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я буду вашим верным поклонником… на сегодня.

— Вот и отлично! — просияла Паша и увлекла его в круг.

И пришлось Мишэ весь вечер верно исполнять своё обещание: танцевать только с ней, подавать ей сладкие напитки и выслушивать её восторженные признания о том, какой он «удивительный» и «не такой, как все эти мальчишки».

Миша, как признанный княжич Баташев, пользовался особым вниманием в обществе, поэтому инцидент не остался незамеченным. Самое же забавное случилось после бала: юная княжна Прасковья Белогородцева, вся в розовом и кружевах, торжественно заявила родителям:

— Княжич Михаил Баташев отныне — мой жених. Я так решила.

Говорят, князь Григорий Викторович, услышав это, долго не мог найти слов, а княгиня Софья Андреевна схватилась за сердце и потребовала нюхательную соль.

Сам же Мишэ, когда узнал об этом от перепуганной сестры, только руками развёл:

— Я не давал никаких обещаний! Я просто танцевал! Клянусь!

С тех пор Марго не упускает случая подтрунить над братом, называя его «сердцеедом юных княжон» и «покорителем четырнадцатилетних именинниц».

— А мне говорили, — хохотала Марго, — что кадетов трудно смутить! А ты, братец, краснеешь, как юная княжна!

— Да отстаньте вы, — бормотал покрасневший Миша.

— Зря вы смеётесь, — заметил я с улыбкой. — Миша со временем станет видным мужчиной. Не по годам прозорливая княжна Прасковья решила застолбить себе мужа.

— Пётр Алексеевич, вы не знаете, что произошло дальше! — воскликнула Маргарита. — Прошло три дня. Я с детьми только успела позавтракать, как слуга докладывает: с визитом ко мне пожаловала княжна Прасковья Григорьевна Белогородцева.

Я, удивлённая столь неожиданным визитом, поспешила встретить гостью. И что вы думаете? Княжна Прасковья приехала одна, без сопровождения, и с порога заявляет:

— Я приехала познакомиться с будущей родственницей поближе.

Представьте моё состояние!

Оказывается, Прасковья заявила родителям, что просит договориться о её обручении с Михаилом. И знаете, почему? Она сказала, что боится повышенного внимания других девиц к её «жениху». Мол, пока она не объявит свои права официально, какая-нибудь другая может перехватить такого «завидного» жениха.

— Княжич Михаил — лучшая партия для меня, — заявила она родителям. — И она не позволит кому-то его отбить.

— Прасковья, ты с ума сошла! — воскликнула мать, когда пришла в себя. — Тебе всего четырнадцать! О какой помолвке может идти речь?

— Многие девицы в пятнадцать уже замужем были! — парировала княжна. — И вообще, я подожду. Но Михаил должен быть официально объявлен моим женихом!

— Или вы поможете мне, — отрезала она, — или я сама решу этот вопрос.

Представляете, Пётр Алексеевич? Родители растерялись, а эта «невеста» уже строит планы на жизнь с нашим Мишэ.

— А бедный мальчик ничего не подозревает! — Катерина схватилась за сердце, но в глазах её плясали смешинки.

— И что же ты ответила княжне? — спросил я, с трудом сдерживая улыбку.

— А что я могла ответить? — развела руками Марго. — Сказала, что Михаил ещё не закончил кадетский корпус и о женитьбе пока не думает. Она заявила, что готова ждать. Даже три года! И попросила разрешения встречаться с Мишэ.

— А что Миша? — спросил я.

— Мишэ в ужасе, — рассмеялась Марго.

— Я не собираюсь потакать капризам взбалмошной девчонки, — насупился Мишэ, не на шутку раздосадованный рассказом сестры. — Я же просил тебя, Марэ, больше не упоминать о ней.

— Хорошо, Мишэ, больше не буду, — примирительно сказала Марэ.

Однако конец этой забавной на первый взгляд истории приобрёл совершенно серьёзные последствия.

Через неделю ко мне примчался посыльный от княгини Долгорукой с мольбой срочно приехать к ней. Обеспокоенный столь срочным вызовом, я стал собираться. Катерина настояла на том, чтобы ехать со мной. Мы прибыли так быстро, как только смогли.

Я, как обычно в сопровождении своей охраны, буквально ворвался в гостиную и застал следующую картину. В гостиной сидели Марэ с Мишэ, который приехал в свой выходной к сестре, князь Белогородцев с супругой и их дочь Прасковья. Маргарита была напряжена, а Мишэ — просто испуган.

Князь Белогородцев, увидев, кто приехал, немного побледнел. Его жена уставилась на меня неподвижным взглядом и замерла. Единственная, кто чувствовал себя прекрасно, была княжна Прасковья. Надо признать, она была очень симпатичная и обещала в скором времени превратиться в очаровательную девушку.

Судя по виду родителей, моя фигура в петербургских кругах не пользовалась популярностью в хорошем смысле этого слова.

Князь Белогородцев кашлянул, набираясь смелости.

— Ваше сиятельство, — начал он, — мы, признаться, в некотором замешательстве. Наша дочь… — он бросил взгляд на Прасковью, которая смотрела на Мишэ с обожанием, — наша дочь проявила к княжичу Михаилу неожиданный интерес и совершила опрометчивые поступки. И мы хотели бы… как-то урегулировать этот вопрос. Придать отношениям более официальный характер.

Княгиня закивала, не сводя с меня глаз.

— Понимаете, — добавила она, — в обществе уже начинаются разговоры. Княжна слишком открыто проявляет свои чувства. Это может повредить её репутации.

Маргарита, до сих пор молчавшая, подала голос:

— Господа, вынуждена поставить вас в известность. Наш отец, князь Али Баташев, полностью доверил опеку над Михаилом князю Иванову-Васильеву. Все решения, касающиеся будущего моего брата, принимает только он.

Все взгляды обратились ко мне. Я молчал, разглядывая Прасковью. Та, впрочем, не выглядела смущённой — скорее, настороженной.

— Княжна, — сказал я наконец, — вы действительно хотите стать женой черкесского князя?

— Хочу, — твёрдо ответила она.

— И готовы принять магометанскую веру? Жить в родовом селении Баташ? — продолжал я. — Без балов, без светских раутов, без парижских мод? Ваша жизнь будет состоять из дома, детей и редких выездов в соседние станицы, аулы и Пятигорск. Вашими подругами станут казачки и горянки. А единственным развлечением — верховая езда да охота.

Прасковья слегка побледнела.

— И ещё, — добавил я, — вы будете обязаны уважать обычаи мужа. Носить скромную одежду, не появляться на людях без сопровождения, подчиняться старшим в семье. Готовы ли вы к такому?

— Но… — начала было княжна.

— Вы думали, что замужество — это сплошные балы и восторженные взгляды? — перебил я. — Жизнь на Кавказе сурова. И не всем она по нраву. Ваши родители, наверное, представляли для вас иную партию.

Князь и княгиня переглянулись, но промолчали.

— Я… я подумаю, — тихо сказала Прасковья, опуская глаза.

Впервые за всё время она выглядела растерянной.

— Вот и подумайте, — кивнул я. — А пока… не будем торопить события. Михаил ещё не закончил кадетский корпус. У него впереди учёба в университете. А у вас — время для размышлений.

— Мы согласны, — поспешно сказал князь. — Дочь, мы едем домой.

Прасковья поднялась, бросила последний взгляд на Мишэ и вышла вслед за родителями.

В гостиной повисла тишина.

— Пётр Алексеевич, — прошептал Мишэ, — вы… вы её напугали. Хвала Всевышнему, хоть что-то её пугает.

— Это не я её напугал, — ответил я. — Это реальность. Ты — не петербургский хлыщ. Ты — сын гор. И жить тебе на Кавказе. Не нужно обманывать девушку пустыми надеждами.

— Но она может согласиться, — робко заметила Марго.

— Согласится — значит, сильная. Не согласится — значит, не твоя судьба, — пожал я плечами.

Мишэ задумался. Катерина подошла, погладила его по голове.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Время покажет.

— Михаил, ты княжич или просто погулять вышел? — сказал я серьёзно. — Будь мужчиной и привыкай принимать самостоятельные решения. Это твоя жизнь. Если тебе не нравится идея жениться на княжне Прасковье, умей сказать «нет».

— Она мне нравится… — совсем тихо произнёс Мишэ, — но обручаться и жениться на ней я не хочу. Сейчас.

— Здрасьте, я ваша тётя! — тут уж растерялся я.

Катерина не смогла сдержаться и расхохоталась, глядя на меня и Мишу.

— Вот так, Пётр Алексеевич, — сквозь смех сказала она, — бывает: хочешь как лучше, а получается как всегда.

— Ничего, — усмехнулся я. — Разберёмся. Время покажет.

Через секретный канал «Дон Жуан» запросил встречу со мной. Мы встретились на конспиративной квартире.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — приветствовал меня встревоженный Паркер.

— Что случилось?

— Мичтон проявляет нездоровую активность. Он явно замышляет какую-то провокацию. Смерть Гамильтона встряхнула всё болото. Я не знаю, что именно будет реализовано, но точно планируется. Мичтон мечтает реабилитироваться перед начальством за неудачную попытку покушения на вас и гибель группы Читерлейна. Меня пока в планы не посвящает — не доверяет.

Я задумался.

— Что ж, — сказал я, — если он готовит удар, мы должны опередить его и направить всю его энергию в нужное нам русло. Дело должно быть громким, и главным героем должен стать ты, Джон.

— Что вы предлагаете, ваше сиятельство?

— Ты должен предложить Мичтону провести диверсию, — ответил я. — Что-то достаточно резонансное, но не слишком кровавое. Например, поджог на верфях Нового Адмиралтейства.

Паркер удивлённо поднял бровь.

— Поджог? Но как я это объясню?

— А очень просто, — усмехнулся я. — Скажешь, что во время торговых поездок познакомился с бывшим работником верфи. Обиженный, уволенный, нуждающийся в деньгах. Готов за плату совершить поджог складов с пиломатериалами или что-то в этом роде.

— А если Мичтон заинтересуется? Захочет встретиться с этим «работником»?

— Встретится, — кивнул я. — Мы предоставим его. Надёжного человека, который сыграет свою роль.

Паркер задумался.

— А что будет с самим поджогом? — спросил он.

— А ничего, — усмехнулся я. — Насчёт моря огня и шума можешь не беспокоиться. Свидетелей будет много. Далее в прессе проскользнёт сообщение, что в результате неосторожности на верфях вспыхнул пожар, который был быстро потушен. В народе пустят слух о громадных потерях ценных материалов — дескать, государство тщательно скрывает это.

— А что я скажу Мичтону?

— Доложишь, что операция прошла успешно. Станешь для него доверенным и проверенным человеком. Мичтон отчитается перед начальством — и на некоторое время успокоится.

— Когда начинать?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил я. — Мичтон не должен заподозрить, что ты играешь с ним.

Паркер поднялся.

— Я сделаю всё, что в моих силах, ваше сиятельство.

— Знаю, — сказал я, пожимая ему руку. — Будь осторожен.

Он кивнул и вышел.

Я начал начал подготовку к операции «Пожар». Следовало в кратчайшие сроки подготовить и осуществить задуманное, чтобы опередить Мичтона и втянуть его в диверсию, которую предложит Паркер.

Болезнь Дубельта расстроила всю мою работу. Пришлось взять на себя дела жандармского корпуса и Третьего отделения. Информации поступало много, и я передал часть полномочий начальникам экспедиций, требуя от них большей самостоятельности в решении задач — чтобы не дёргали меня по мелочам.Жандармским корпусом командовал начальник штаба полковник Свешников — компетентный и деятельный. Присмотревшись к его командованию, я счёл возможным доверить ему самостоятельную работу. Он вполне справлялся со службой.Работа вошла в свою колею и период аврала прошёл. Все начальники подразделений, накрученные мною не ради разноса, а по делу, получив конкретные приказы и указания, ретиво принялись за работу после периода неопределённости и кадровой чехарды.С докладом ко мне явился Куликов.— Здравствуйте, Жан Иванович. С какими вестями ко мне пожаловали? — Здравствуйте, ваше сиятельство. Всего понемногу. Согласно вашему распоряжению, начали работу с финансовым отделом Военного министерства. Работаем тихо и без лишнего привлечения внимания. Также просматриваем документацию интендантской службы за последние три года — в рамках обычной проверки. Вам рассказать подробнее, что мы там накопали? — Могу без вашего доклада навскидку рассказать, что там происходит, — усмехнулся я.— То-то и оно, Пётр Алексеевич. Конечно, в министерстве всё оформлено более грамотно и профессионально, но уже сейчас вскрылись серьёзные нарушения и хищения. Суммы, сами понимаете, соответственные. Даже боюсь предположить, что будет, если мы возьмёмся вскрыть все факты…— Как ответил не помню кто, на приказ государя наказать всех мздоимцев и казнокрадов: «А с кем прикажите служить?» — усмехнулся я. — Сие явление неискоренимо, но позволять ему расти и расцветать мы не можем, Жан Иванович. Сколько человек в вашем штате? — Трое постоянных, остальные привлекаются по мере необходимости.— Можете расширить постоянный штат до десяти человек. Работу разделить по разным направлениям. Сами ни во что не лезьте, шум преждевременно не поднимайте. Уделите также внимание Железнодорожному управлению и банковским делам. Не застревайте на мелочах, выявляйте саму коррупционную схему.– Слушаюсь ваше сиятельство. — Приободрённый Куликов покинул меня.

Приехал мой зять Захарыч, чтобы забрать станки, привезённые Паркером. Он быстро осмотрел товар и с ходу заявил: — Пётр, заберу все девять. Второй цех по обработке построил — как раз туда и размещу. — Захарыч лучился довольством. — Наборы свёрл таких, как надо, аж десять комплектов. Ты прям волшебник, Пётр! Сколько стоить будет всё? — Тридцать пять тысяч, серебром или золотом. Бумагу брать отказываются.— Оно и понятно. Станки отменные, особенно горизонтальные. Мои старые на ладан дышат, а тут аж четыре.Паркер помимо всего привёз машину для шитья. Сам не понимая зачем, купил и привёз её. Как морской офицер, он подумал, что она пригодится для шитья парусов и кожи. Увидев этот шедевр, сразу проникся мыслью, какое замечательное приобретение сделал Паркер. Я отлично помнил из прошлой жизни знаменитую бабушкину швейную машину «Зингер». Бабушка пользовалась только ею, а после её смерти она хранилась как раритет и семейная реликвия. Даже по прошествии стольких лет она исправно работала и могла дать фору по пробивной способности всем современным навороченным машинкам.— Смотри, Захарыч, это чудо, которое нас озолотит, — показал я на монстра.— Так, так… И что тут у нас?.. — Захарыч с любопытством стал рассматривать чудо английской техники. Провернув несколько раз колесо, он сразу сообразил: — Как я понимаю, машина для шитья чего-то… И как по-твоему мы озолотимся? — скептически хмыкнул он.Я достал папку, в которой по памяти нарисовал машинку «Зингер». Разложил её на части с подробным описанием. Не раз разбирал её и смазывал, чистил от грязи — ничего сложного.— Вот смотри, Захарыч, тут общая картина, но всё понятно. Тебе только следует всё обдумать и соединить воедино.— Так, это понятно… А это что? — Захарыч водил пальцем по чертежу.Я пояснял. После того как все эскизы и чертежи были тщательно изучены, Захарыч задумчиво посмотрел на меня.— Послушай, Пётр, это уже совсем другая машинка получается. Для шитья любой материи… Да уж, если довести до ума, получится вещь! — Он помолчал. — Это что же ты сам додумался до всего? — Ты слишком хорошего мнения обо мне, Захарыч. Просто мои люди между делом раздобыли рабочие чертежи из патентных бюро Англии, Германии, Австрии. Я немного додумал по мелочи, больше на внешний вид налегал. Теперь понимаешь, какая нужная вещь получится? — Твои люди, говоришь… Своровали, получается, идею? — Не воровство, а промышленный шпионаж. Это изобретение забросили, уж не знаю почему, а мы его воплотим в жизнь и заработаем.Захарыч ещё раз перелистал чертежи, покачивая головой.— Знаешь, Пётр, у меня есть один мастер. Способный, с золотыми руками. Ему такое дело поручить — он горы свернёт, но своего добьётся. Я с ним поработаю, объясню, покажу. Если он ухватит суть, можно будет думать о мастерской по выпуску таких машин.— А если не ухватит? — Ухватит, — уверенно сказал Захарыч. — Я его знаю. Ему только дай интересную задачу — он загорится. И тогда через год сможем запустить небольшую линию.— А сколько потребуется денег? — Для начала — тысяч пять-шесть. На помещение, материалы, инструмент. Плюс на оплату мастеру.Я кивнул.— Деньги будут. Работай. Если дело пойдёт, не пожалеешь.— Уж постараюсь, — усмехнулся Захарыч.

— Что у нас с ружьями?

— Ох ты, совсем из головы вылетело.

Захарыч достал свёрток и развернул его.

— Вот, как ты просил. Все замечания устранили. И добавили. — Он достал штык-тесак из ножен и закрепил на дуле.

— Хорошо получилось.

Я внимательно осмотрел ружьё. Тесак был с лезвием сорок сантиметров, легко отстёгивался и пристёгивался.

— Только тесаки делать у меня некому и некогда. Сделали три образца для общего вида.

— Это не беда, Захарыч. Разместим заказ у сторонних мастеров. В Туле или Сестрорецке.

— Хороша… — Я сделал пару выпадов, нанося уколы штыком.

— В течение года нужно сделать две с половиной тысячи штук. Пистолетов с барабаном — пятьсот. Ну и патронов по возможности. Как с патронами?

— Да неплохо, только сырьё дорого выходит. Будет сырьё — патронов наделают сколько надо. Цех налажен, производство отработано. Сделали по твоему заказу пять гранатомётов большего калибра. Испытали — результат хороший. Опять в сырье проблема. Сталь лучше шведскую или немецкую закупать. Можно, конечно, и нашу, но это не то. Ствол толще придётся делать, соответственно, тяжелее бандура выходит.

— Доводи всё до ума Захарыч и выполняй заказ. Деньги я переведу тебе. Магазинных не меньше половины.

— Как ты сказал однажды: за ваши деньги любой каприз. — Рассмеялся Захарыч. Хотел спросить тебя Пётр. У тебя кукол не осталось?

— Нет Захарыч.

— Жаль, мне бы не помешала, хотя бы одна. Ежели соберёшься делать одну мне, не забудь.

Полковник фон Мангер во главе отряда в количестве двадцати офицеров и пятидесяти младших командиров прибыл к месту будущего квартирования его планируемой бригады. В пяти верстах от городка Красный. На месте его ожидала усиленная сапёрная рота. Разбив лагерь, полковник вместе с командиром роты объехал предполагаемое место строительства и определился на месте по поводу размещения помещений. Князь не рекомендовал, а настаивал о возведении небольшого защитного земляного вала всего военного городка. Мангер задумчиво осматривал местность, прикидывая, сколько предстоит сделать.

— Капитан, как по-вашему, сколько времени придётся затратить на строительство?

— Всё зависит от того, сколько человек у меня будет, помимо моих людей. Достаточное обеспечение инструментами. Земляной вал и глинобитные помещения — это не проблема. Вал и помещения должны нести оборонительную функцию?

— Да, не крепость неприступная, но он должен дать возможность обороняться в случае нападения. В первую очередь начните с возведения казарм, складских помещений, кухни и столовой. Оборудуйте уборные. По мере прибытия личного состава первого и второго батальонов все будут оказывать вам помощь в строительстве.

— В таком случае работы заметно ускорятся, ваше высокоблагородие. — ответил повеселевший капитан.

Подошёл обоз с полевыми кухнями, обмундированием, снаряжением, палатками и прочим необходимым имуществом. Работа закипела. Мангер сразу уловил: контроль за формированием бригады идёт с самого верха. Одна за другой прибывали команды из разных пехотных частей и егерских формирований. Контингент, прямо скажем, не отборный — кто ж отдаст хорошего солдата? В основном новобранцы, но радовало, что молодые и здоровые. Подтягивались и офицеры: прапорщики, подпоручики, а также один проштрафившийся штабс-капитан — возрастной и, как говорили, склонный к запоям.

Начальник штаба, подполковник Воробьёв, человек простой и не деликатный, быстро привёл расслабленного офицера в чувство. После Венгерского похода Воробьёв получил чин подполковника и орден Анны 4-й степени — карьера пошла в гору, и церемониться с теми, кто мог опозорить бригаду, он не собирался. Полковник же Мангер старался собрать офицеров, настроить на рабочий лад, создать дух товарищества. Молчаливое ядро из бывших егерей, без лишних слов и истерик, перемалывало новичков, втягивая их в общий ритм.

Каждое утро Мангер во главе штаба и двух сформированных рот начинал с пробежки и гимнастики — этот курс, подсмотренный у пластунов, он настойчиво внедрял в бригаде. Повседневная форма стрелков копировала пластунскую, без капюшона, а головной убор — кепи егерского образца. После завтрака — занятия. После обеда — все на строительство. Городок рос на глазах.

Сперва новички настороженно оглядывались, но быстро втянулись в новый ритм. Добротное обмундирование, сытное питание и порядок успокоили тревоги. Мангер запретил телесные наказания и не поощрял грубости, не терпел барского отношения к нижним чинам.

— Господа офицеры, — обратился он на одном из первых совещаний, — с этими солдатами вам идти в бой. Вы обязаны быть уверены в каждом. Прежде чем требовать, сами должны уметь выполнить все нормативы, и не просто выполнить, а наилучшим образом. Принцип один: Делай как я. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Иначе нельзя.

Нам дано полтора года. К концу следующего года бригада должна быть сформирована, обучена и готова к любым действиям. Времени на раскачку нет.

В июле прибудет обоз с оружием. Всё оружие нового образца. Прошу вас ответственно отнестись к этому вопросу. Такого оружия нет ни у кого, кроме пластунской бригады. Вопрос секретности соблюдать особо. За утерю последует серьёзное наказание. Довести это до каждого солдата. Всем офицерам пройти курс обучения. У нас есть пятьдесят образцов ружей и пистолетов. Каждый должен владеть оружием на отлично.

Развертывание бригады близ городка Красное заметно оживило жизнь в городе. Заказы на пошив сапогов и других мелочей, закупка продовольствия и другой сельхозпродукции вдохнула свежую струю в жизнь городка и округи. Горожане с интересом наблюдали как быстро растёт военный городок отмечая отменное устроение и порядок.

К исходу первого месяца, к немалому удивлению полковника, в его распоряжение поступил целый егерский полк. Только на бумаге это был полноценный полк двухбатальонного состава, а в реальности — четыреста тридцать два человека, включая всего пятерых офицеров. Кто-то из проворных штабных чинов поспешил спихнуть этот балласт под видом пополнения для вновь формируемого соединения. Полк, никому не нужный и снабжаемый по остаточному принципу, влачил жалкое существование. Его командир, капитан Нефёдов, давно смирился с участью и ко всем бедам и неурядицам относился с апатией, лишь дожидаясь выслуги лет, чтобы выйти в отставку с пенсионом.

Однако этим дело не ограничилось. Помимо полка, Мангеру «списали» восемь егерских команд численностью от пятидесяти до семидесяти штыков каждая. Итого вместо четырехсот ожидаемых бойцов он получил восемьсот пятьдесят четыре человека.

Не мешкая и не растекаясь мыслью, полковник взял всех в такой крутой замес, что даже видавшие виды офицеры всерьез задумались об отставке. Солдаты и унтер-офицеры, напротив, воспряли духом: они почувствовали порядок, слаженность и, что важнее всего, отменное довольствие и обеспечение. Старожилы-егеря быстро растолковали новобранцам, что за служба их ждет, и с первого дня поставили их в жесткие режимные рамки. Никаких дубинок и мордобоя — каждому новичку доходчиво объясняли, показывали на деле и требовали безукоризненного выполнения поставленной задачи. Прибывшая из пластунской бригады полусотня инструкторов по стрелковому делу органично влилась в учебный процесс, заметно ускорив его. Ротные офицеры вместе со своими солдатами осваивали новые тактические приемы. Обучение первых двух батальонов и их быт налаживались, и теперь можно было с уверенностью смотреть в будущее.

В Москву была отправлена срочная депеша на имя начальника Московского жандармского управления с предупреждением и пояснениями.

Утром, принимая доклад от полковника Гессена, который руководил внутренним отделом ГРУ, вскользь услышал о капитане второго ранга Невельском Геннадии Ивановиче.

— Постойте, Герман Иванович, о капитане подробнее.

— Капитан второго ранга Невельской самовольно в устье реки… Амур, — Гессен уточнил в записях, — основал Николаевский пост и объявил земли Приамурья и остров Сахалин под суверенитетом России, чем вызвал переполох и недовольство в правительственных кругах. Киселёв, от имени Особого комитета, подал жалобу его императорскому величеству с требованием наказать ретивого капитана за самоуправство.

— Необходимо срочно выручать капитана Невельского, а то просрём и человека, и земли. — Мелькнуло в голове.

— Герман Иванович, остальное позже. Я в Зимний к императору.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Николай Павлович, Александр и министр государственных имуществ обсуждали крестьянский вопрос, итоги предварительных реформ государственных крестьян и другие вопросы. В кабинет вошёл адъютант Лоренц.

— Ваше величество, к вам на аудиенцию просится князь Иванов-Васильев, по неотложному делу.

— Пусть войдёт, раз по неотложному, — нахмурился Николай, не ожидая ничего хорошего от князя.

— Здравия желаю ваше величество. — Коротко поклонился.

— Здравствуйте князь, надеюсь ваш визит не несёт очередные неприятности для нас? — сухо спросил император.

— Пока, нет, ваше величество, но неприятность может приключиться если вы не правильно отреагируете на данное обстоятельство.

— Выражайтесь яснее, князь? — в голосе Николая появилось скрытое раздражение.

— Я прибыл к вам по поводу капитана второго ранга Невельского, который заложил в устье Амура Николаевский пост, названный в вашу честь и объявил суверенитет России над Приамурьем и островом Сахалин.

— Ваше величество, — вступил Киселёв, — капитан Невельской превысил полномочия. Он не имел права объявлять земли российскими без высочайшего соизволения. Прошу строжайше наказать самоуправца.

Император нахмурился, вопросительно взглянув на меня.

— Осмелюсь возразить графу, — спокойно ответил я. — Его сиятельство упрекает капитана в самоуправстве, но забывает главное: те земли никем не заняты и не закреплены. Пока мы спорим о букве инструкций, китайцы или ещё кто-либо поставят там свой флаг и мы потеряем Приамурье навсегда. Здесь ошибка не Невельского, а наша: мы медлим, а он действует.

— Но приказ! — вспылил Киселёв.

— Приказ можно издать завтра, а устье Амура нужно застолбить сегодня. Невельской не ослушался ради лихой удали. Он сберёг империи то, что мы по бумажному нерадению могли упустить. Наказывать такого человека — значит поощрять бездействие. По моему мнению Невельского не наказывать следует и поощрить за разумную инициативу.

Николай Павлович задумался затем повернулся к Киселёву:

— Граф, вы слишком ревностно блюдёте уставы в ущерб государственной пользе. В данных обстоятельствах инициатива проявленная Невельским оправдана.

— Ваше величество, я не против приобретения новых земель, — не сдавался Киселёв. — Но всё должно происходить в установленной порядке. Это же не купить сапоги на рынке. Необходимо ваше соизволение на подобного рода действий. Подобная дерзость заслуживает наказания, а не поощрения. — Насупился граф Киселёв. — Поощрить данный поступок дать повод другим на самоуправство якобы на благо отечества. Считаю необходимым наказать Невельского. Во всех делах должен быть порядок, особенно в государственных.

Император перевёл взгляд на меня, ожидая ответа.

— Я глубоко уважаю вас, ваше сиятельство, и считаю вас умным и проницательным государственным мужем. Не сомневаюсь: порядок необходим во всём. Но лишь до тех пор, пока он не вступает в противоречие с коренными интересами Российской империи. Эти земли пока официально никому не принадлежат. Наше присутствие там даёт нам рычаги влияния на весь азиатский регион. Земли пригодны для сельского хозяйства — а значит, мы сможем обеспечить себя продовольствием на Дальнем Востоке и перестать зависеть от привозных поставок. Закрепившись в Приамурье, мы получаем возможность наладить надёжное снабжение наших североамериканских колоний, у которых, смею заметить, огромный потенциал. Одно верное действие Невельского решает сразу множество стратегических задач для Дальневосточного края. И одно неверное решение может поставить крест на всех наших начинаниях там. Но самое главное, ваше величество: российский стяг, хоть раз поднятый, никогда не должен быть опущен.

— Хорошо сказано, князь, — кивнул император. — На том и порешим.

Он повернулся к Киселёву:

— Вам, граф, надлежит тщательнейшим образом рассмотреть вопрос о поддержке и закреплении на вновь приобретённых землях. Без проволочек.

Затем взял перо и вывел резолюцию:

— Капитана второго ранга Невельского за усердие и верный государственный интерес произвести в следующий чин и представить к ордену Святого Владимира 4-й степени.

Немного помедлил, задумался и добавил на полях своим крупным почерком:

«Где раз поднят российский флаг, там он спускаться не должен».

— Павел Дмитриевич, я ценю ваше стремление к порядку, но не в этот раз. Примите к исполнению.

— Слушаюсь ваше величество.

Я, обрадованный положительным исходом дела, собрался выйти вместе с Киселёвым.

— А вас, князь, попрошу остаться.

Николай смотрел на меня долгим взглядом, потом, как бы нехотя, произнёс:

— Князь, генерал Дубельт подал прошение об отставке. В связи с затянувшейся болезнью он не может исполнять свои обязанности. Я принял решение назначить вас исполняющим обязанности начальника Третьего отделения и шефа жандармского корпуса, временно.

Император уставился на меня, видимо ожидая мои радостные заверения в своих верноподданических чувствах, но я молча смотрел на него.

— Что же вы молчите, князь?

— Мне нечего вам ответить, ваше величество.

Александр, стоящий за спиной императора, всячески мимикой и взглядами давал понять мне, что необходимо просто согласиться и сказать дежурные слова благодарности за оказанное доверие.

Озадаченный Николай растерялся.

— То есть вы, князь, отказываетесь от назначения? — повторил император, и в голосе его послышались нотки недоумения, смешанные с лёгкой угрозой.

— Ваше величество, я не отказываюсь, — спокойно ответил я. — Я просто не могу принять это назначение.

— Почему? — Николай нахмурился.

— Потому что у меня есть свои обязанности. ГРУ, аналитический центр и множество необходимых дел, связанных с этим. Я не могу бросить всё это ради должности, которая… — я запнулся, подбирая слова, — которая требует постоянного присутствия в Петербурге и полного погружения в текучку. Я буду полезнее там, где я сейчас.

Император задумался. Александр, заметив, что отец не гневается, шагнул вперёд.

— Ваше величество, — сказал он, — князь прав. Его работа сейчас важна как никогда. А Третье отделение… оно и так в последнее время находится под полным контролем князя и работает весьма эффективно. Официальное назначение может и подождать.

— Подождать? — переспросил Николай, но голос его смягчился. — Ты думаешь, Александр?

— Я уверен, ваше величество.

Император посмотрел на меня, затем на сына.

— Хорошо, князь. — Он вздохнул. — Я не буду настаивать.

— Ваше величество! — Александр осторожно предложил. — А не настало ли время преобразовать все силовые структуры в Службу имперской безопасности? Князь стоял у истоков разработки положений о ней вместе с Бенкендорфом.

Император надолго задумался. Все положения, уставы и законодательные акты о СИБ были разработаны и утверждены им. Оставалось только в форме указа или манифеста объявить об учреждении новой службы, но Николай не мог решиться на такой кардинальный шаг.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — А пока вы будете исполнять обязанности, — добавил он, обращаясь ко мне, — но без отрыва от основной работы. Я понимаю, что это сложно, но вы справитесь.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Ступайте.

Я поклонился и вышел.

В коридоре меня догнал Александр.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — ты хоть понимаешь, что только что отказался от одной из высших должностей в империи?

— Понимаю, ваше высочество, — усмехнулся я. — Но я также понимаю, что такое «временно» в устах императора. Это могло затянуться на годы.

— Возможно, ты прав, — согласился цесаревич. — Но отец не привык к отказам. Прошу тебя, будь осторожен в высказываниях.

— Я всегда осторожен, ваше высочество.

Он кивнул и вернулся в кабинет.

Александр ожидал продолжения разговора об учреждении СИБ, но неожиданно император задал вопрос.

— Скажи, Александр, что это ещё за дело с твоим участием? — Николай Павлович прищурился. — Посол Англии от имени руководителей английской фирмы «Голден Фэктори», которая на законном основании осуществляет добычу золота в бассейне реки Лены, подал официальную жалобу. С его слов, по приказу князя Иванова-Васильева их лишили лицензии, отобрали добытое золото и приказали покинуть места добычи. Там фигурирует твоё имя?

Александр выдержал взгляд отца, спокойно, без тени смущения.

— Да, ваше величество, моё имя там присутствует. И я готов объяснить свою позицию.

— Слушаю, — холодно произнёс император, скрестив руки на груди.

— Это дело, ваше величество, не имеет никакого отношения к незаконным действиям. Напротив, оно о восстановлении справедливости. Английская компания «Голден Фэктори» вела себя на нашей территории как полновластный хозяин. Они использовали труд ссыльнопоселенцев и местных жителей в условиях, близких к рабским. Люди работали по четырнадцать часов в сутки, получали жалкие гроши, а за малейшую провинность их избивали и бросали в холодные ямы.

— И что? — перебил император. — Это их методы.

— Это наши люди, ваше величество, — твёрдо сказал Александр. — Мы не можем допускать, чтобы иностранцы безнаказанно издевались над российскими подданными. Князь Иванов-Васильев действовал в рамках закона. Он провёл проверку, выявил массовые нарушения, лишил англичан лицензии и конфисковал золото, добытое с нарушением всех норм. Больше половины добытого золота вывозилось тайно. Всё это было оформлено юридически через Сибирский комитет. Всё подтверждено документально. Если вам интересно ваше величество я предоставлю вам всю документацию, там много интересного с участием наших представителей власти которые были обязаны блюсти интересы государства. На служащих отправленных для проверки было совершено два вооружённых нападения.

— А твоё участие?

— Я одобрил действия князя, ваше величество, и подтвердил их своей подписью. Потому что считаю: порядок на нашей земле должны наводить мы, а не иностранные делец.

— И только? — усмехнулся император.

— Я имею долю в товариществе и не малую.

Все основные подразделения исправно работали. Дела, связанные с покушением на Бенкендорфа, были завершены. Железнов ожидал исполнения приговора — его ходатайство о помиловании отклонили. Смертная казнь через повешение.

Революционно настроенная часть жителей столицы и Москвы была тщательно проверена и зачищена, цензура усилена. Общество притихло, ожидая дальнейшего ужесточения надзора за всеми проявлениями общественной жизни. Последний пожар на верфях только усилил контроль над государственными предприятиями и заводами.

Можно было немного отдохнуть. Я, сославшись на ухудшение здоровья, попросил разрешение на двухнедельный отпуск и отправился с семьёй в Юрьевское.

Решил отвлечься творчеством — изготовить пять кукол и пять пупсов. Но так увлёкся, что не заметил, как пролетела неделя. Изготовил три куклы и трёх пупсов. Испытывал тихое семейное счастье, наслаждаясь покоем.

В поместье была построена маленькая мастерская с печью для обжига. Иногда Ада сидела рядом, пока я работал. Она, как мышка, замирала сбоку, кажется, даже не дыша, и, распахнув свои огромные глаза, тихо повторяла:

— Уд, ты настоящий уд, господин.

— Ада, а как переводится «уд»? Значение русского слова немного обескураживало.

— Волшебник, господин, — серьёзно ответила она, глядя на меня с безграничным доверием и любовью.

— Ну какой же я волшебник? — усмехнулся я. — Так, талантливый скульптор… Нет, скорее удивительно талантливый ремесленник, — самодовольно изрёк я, любуясь очередной куклой.

Ада не ответила — только улыбнулась и придвинулась чуть ближе, положив голову мне на плечо.

В эту мою творческую идиллию нарушил Паша.

— Командир к тебе гонец со срочной депешей из Петербурга.

Я вышел из мастерской.

— Ваше сиятельство, вам пакет, срочно.

Вскрыл, донесение от генерала Леднёва.

— Августа, второго дня, в Москве совершено нападение на карету Коммерческого банка. Погибло четыре полицейских чина, служащий банка, похищено пятьсот тысяч рублей, пятьдесят тысяч золотом, сто тысяч серебром, пакет ценных бумаг.

— Твою мать, — не сдержался я. — Всё через жопу… Свободны.

— Паша быстро готовьтесь к выезду. В Москву едем.

— Что-то серьёзное, Пётр? — спросила Екатерина пока я одевался.

— Надеюсь, что нет. Не волнуйся.

По дороге в Москву я немного успокоился и в жандармское управление вошёл почти спокойным. В конце концов, ограбление кареты Коммерческого банка — дело полиции. Резонансное, если знать, кто совершил нападение, но зачем об этом кричать на всех углах?

Дежурный, увидев меня одетым в черкеску без знаков различия, растерялся, не зная, кто я. Орден Владимира, Георгиевские кресты и георгиевское оружие сбили его с толку. Савва и Паша, соответственно одетые, добавили ажиотажа.

— Начальство на месте?

— Так точно… эээ…

— Князь Иванов-Васильев.

— Так точно, ваше сиятельство. Прошу вас следовать за мной.

Дежурный провёл меня на второй этаж и открыл двери приёмной. Корнет, видимо адъютант, встал из-за стола.

— Кто такие, по какому вопросу?

Я кивнул Савве, и он открыл дверь в кабинет.

— Но позвольте, вам нельзя!

Я зашёл. За столом сидели полковник и подполковник в жандармских мундирах и растерянно смотрели на меня.

— Генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев, исполняющий обязанности управляющего Третьим отделением и шефа жандармского корпуса. Представьтесь, господа.

Я сел на стул у края стола.

— Полковник Жарков, начальник Московского губернского жандармского управления.

— Подполковник Нечаев, начальник штаба.

— Садитесь, господа, в ногах правды нет. Доложите подробно о нападении и ограблении кареты Коммерческого банка.

— Ваше сиятельство, второго числа сего месяца было совершено нападение на карету Коммерческого банка. Погибли четыре полицейских нижних чина охраны и банковский служащий. Похищено полмиллиона рублей — банковскими билетами, золотом и серебром.

— Ещё ценные бумаги, — тихо добавил я.

— Вы получили депешу о возможном нападении на карету Коммерческого банка?

— Так точно, ваше сиятельство. Мы предприняли попытки к поиску означенного Кума, но слишком большой объём дел, связанных с задержанием участников «Земли и воли», просто физически не позволил нам более активно заняться этим делом. Грабежи — дело полиции, ваше сиятельство. У нас и без этого хватает дел.

— Полицмейстер не знает подоплёки этого ограбления, и это спасает вас от давления со стороны генерал-губернатора. — Я помолчал. — Ограбление задумал и осуществил участник боевого крыла «Земли и воли» некто по кличке Кум. Планирование — главы крыла Виктора Железнова. Деньги, как вы понимаете, пойдут на поддержку товарищей внутри империи и за её пределами. А их, господа, немало. К тому же дело резонансное, и наверняка государь потребует от нас прямого участия в расследовании. Так что отсидеться в стороне не получится. Думайте, что можно предпринять сейчас. Только по делу и без фантастических измышлений. Я наведаюсь к губернатору и обер полицмейстеру.

Мой визит к губернатору не задался с первых секунд. Приняв мою благожелательность за робость, он, даже не дав мне раскрыть рта, встретил меня грубой тирадой о том, что я отрываю его от дел.

— Да кто вы такой, чтобы являться без приглашения и требовать аудиенции? Извольте обратиться по форме и ждать вызова!

Адъютант, не успевший доложить, кто именно вошёл, побледнел и открыл было рот.

— Ваше сиятельство…

— Довольно, оставьте нас. — Я прервал его жестом. Затем, выдержав паузу, произнес, глядя прямо на губернатора:

— Я, генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев, исполняющий обязанности управляющего Третьим отделением и шеф жандармского корпуса. Мой визит к вам связан исключительно по делу.

Вид губернатора изменился мгновенно — как и его тон.

— Ваше сиятельство, отчего же вы сразу не представились? — В его голосе сквозили досада и раздражение от собственной неловкости.

— Вы не дали мне такой возможности, — усмехнулся я, не сводя с него глаз.

Я перешел к делу, не позволяя ему опомниться:

— Хочу выяснить, как обстоят дела с расследованием ограбления кареты Коммерческого банка. Надеюсь, вы понимаете, что столь резонансное преступление не может остаться без высочайшего внимания. Его величество изволил интересоваться этим делом.

Губернатор напрягся, и на его лице проступило недовольство. Он заговорил колюче, с напором, будто заранее оправдываясь:

— Это все просчеты и либерализм обер-полицмейстера. Распустил службу — вот бандиты и обнаглели до такой дерзости. Я неоднократно докладывал в канцелярию его величества и министру внутренних дел — но реакции не последовало ни малейшей.

— Вот даже как, — подумал я. — Губернатор катит телегу на обер-полицмейстера. Не всё благополучно в московском руководстве.

Я выдержал короткую паузу и ответил жестко, чеканя слова:

— Послушайте, граф, сейчас не время для выяснения ваших внутренних распрей. Ограбление — громкое, наглое, неслыханное. Это прямой удар по авторитету государственной власти. Полмиллиона рублей — не кошельки по карманам таскать. Мне кажется, вы не до конца осознаете серьезность положения. Первым, кто пострадает от этого скандала, будете вы, граф, — а уж потом все остальные. Прошло четыре дня, а с вашей стороны — никаких конкретных действий.

Губернатор вызвал адъютанта.

— Немедленно разыщите обер-полицмейстера, пусть явится ко мне.

Через полчаса к губернатору вошёл обер-полицмейстер Лужин.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. Прибыл согласно вашему приказу.

— Генерал-лейтенант князь Иванов-Васильев, исполняющий обязанности управляющего Третьим отделением и шефа жандармского корпуса, — представил губернатор меня так пышно и цветисто, явно для пущей значимости.

— Прибыл по вашу душу, господин обер-полицмейстер, — в голосе губернатора слышалась мелочная мстительность. — Доложите его сиятельству, как обстоят дела по расследованию ограбления кареты Коммерческого банка.

Лужин стоял побледневший и заметно взволнованный.

— Ваше сиятельство, для расследования этого преступления брошены лучшие силы полиции. Я лично отслеживаю и контролирую ход расследования.

— Так каковы результаты вашего контроля? — с ядовитой усмешкой бросил губернатор очередную реплику.

Я решил прекратить эту бесполезную перебранку, не несущую никакой пользы.

— Полно, господа. Не время для злословия. Иван Дмитриевич, вы позволите?

— Да, ваше сиятельство, сделайте одолжение.

— Прошу вас немедленно направить в жандармское управление своего лучшего следователя и агента сыскного отдела. Действительно лучших в своём деле, а не числящихся таковыми.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — облегчённо выдохнул Лужин, видимо полагая, что я беру расследование в свои руки.

— Не питайте иллюзий, Иван Дмитриевич. Расследование этого дела — исключительно ваша компетенция. Продолжайте работу. Моя встреча с вашими служащими призвана оказать вам посильную помощь и скоординировать наши усилия для скорейшего раскрытия преступления. Надеюсь, вы понимаете значимость быстрого раскрытия дела и примерного наказания преступников.

Я обвёл их обоих тяжёлым взглядом.

— И ещё, господа. Вы — должностные лица высокого ранга, назначенные блюсти интересы государства в Москве. Не разочаровывайте меня и не вынуждайте сообщать государю, что вы вместо дела решаете свои личные интересы. Мне не нужны ваши объяснения и попытки убедить меня в обратном. Убедите меня делом, а не словами. Надеюсь, мы поняли друг друга?

— Да, ваше сиятельство. Мы поняли вас, — недовольно пробубнил губернатор.

Лужин промолчал, но его лицо говорило само за себя — он был напуган и растерян.

Я кивнул и вышел из кабинета.

В жандармском управлении я распорядился выделить мне кабинет для работы.

— Располагайтесь в моём, ваше сиятельство, — предложил полковник Жарков.

— Не хочу вам мешать, Илья Петрович. Выделите офицера, который будет взаимодействовать с полицейскими от нашего учреждения.

— Штабс-ротмистр Котов Алексей Николаевич.

— Хорошо. Я перекушу, а потом сразу к вам.

— Ваше сиятельство, мы организуем вам питание и гостиницу…– Поспешил полковник поставить меня на довольствие.

— Не стоит, полковник.

После ресторана меня встретил офицер.

— Штабс-ротмистр Котов, ваше сиятельство, назначен для взаимодействия с полицией.

— Прекрасно, капитан. Полицейские чины прибыли?

— Так точно. В кабинете господина полковника ожидают вас.

Я вошёл в кабинет. Все присутствующие встали.

— Садитесь, господа. Представьтесь, — сказал я, посмотрев на чиновников в мундирах со знаками коллежских асессоров.

— Коллежский асессор Алентов Фёдор Акимович, следователь по особо важным делам.

— Коллежский асессор Селютин Вениамин Олегович, старший агент сыскного отдела.

По глазам Селютина я понял, что он узнал меня и крайне удивлён.

— Смотрю, узнали меня, Вениамин Олегович?

— Да, ваше сиятельство. У меня хорошая память на лица, но, признаться, не могу поверить в столь стремительный карьерный рост. Поражён и не верю своим глазам.

Все с интересом уставились на Селютина.

— Господа, мы встречались с господином Селютиным лет десять назад при весьма запоминающихся обстоятельствах, но это не относится к делу. — Я обвёл всех взглядом. — Итак, господа полицейские, все межведомственные склоки — в сторону. Вам необходимо усилить работу с агентурой. Трясите, выверните всё наизнанку, но найдите мне ниточку. Полмиллиона — это не пачка денег в кармане. Сумма большая по объёму, и её не так просто транспортировать и прятать. Ищите концы.

— Можете объявить, что тому, кто даст верную наводку, будет выплачена премия в пятьсот рублей серебром. Паша, кассу неси.

Я достал из портфеля банкноты.

— Вот, господа, здесь по триста рублей на оплату вашей агентуры. Я знаю о вашем плачевном финансировании и заверяю вас, что по выполнении дела и задержании преступников вас ожидает денежная премия — по полторы тысячи рублей каждому. Если удастся вернуть украденные деньги Коммерческому банку, заверяю вас, что я стрясу с них дополнительное вознаграждение.

— Так что к делу, господа. Жду результатов. Докладывать немедленно, в любое время.

Я указал на Котова:

— Для связи со мной — штабс-ротмистр Котов.

Старший агент розыскного отдела Селютин Вениамин Олегович торопливо шёл в сторону Хитровки — зловещего чрева Москвы, где сама мостовая, казалось, дышала сыростью подвалов и воровским шипением. Встреча с князем Ивановым-Васильевым вышибла его из привычной колеи, оставив после себя осадок недоумения и почти мистического удивления.

— Ну скажите на милость, как такое вообще возможно? — пробормотал он, хмурясь и по привычке осматриваясь. — Из простого казачьего сотника — в князья и главы столь могущественной организации. Просто уму непостижимо.

Селютин горько усмехнулся, чувствуя под пальцами истёртую материю сюртука. Контраст с этим везением был удручающим: за десять лет беспорочной, выматывающей службы он дорос лишь до чина коллежского асессора, хотя ему уже стукнуло без малого сорок пять. Жизнь прошла в бесконечных протоколах и погонях за мелкой швалью, а тут — взлёт, которому позавидовал бы сам Наполеон.

— Поистине неисповедимы пути Господни, — выдохнул он, пытаясь вернуть себе спокойствие. — Ясное дело, князь — личность незаурядная. Ещё на рынке, когда он, будучи сотником, утихомирил разъярённую толпу тем ошеломляющим, почти безумным способом, он понял: перед ним человек тонкого ума. Уже тогда Селютин подметил его хватку. Даже сегодня, при личной встрече, князь явил себя знающим и деятельным начальником, ведающего все грязные тонкости полицейского быта — от взяток городовым до расписания ночных облав. Его манера держаться, властный голос, взгляд пронизывающий насквозь, внушали не просто уважение, а понимание, что распоряжения и приказы этого человека подлежат к безоговорочному исполнению.

— Эх, нам бы такого обер-полицмейстера… Глядишь, и навёл бы железный порядок. — Селютин тяжело вздохнул, прекрасно понимая несбыточность этих грез. Впрочем, триста рублей, приятным грузом лежавшие в кармане, заметно грели бедро, создавая обманчивую, хмельную иллюзию свободы хотя бы на этот вечер.

Одетый скромно, в поношенную, неброскую одежду, он прошмыгнул в низкую дверь трактира «Крым», который в народе метко окрестили «Тошниловкой». Внутри воздух был спёртым и маслянистым, пропитанным кислым перегаром, махоркой и запахом прелых половиков. Селютин, стараясь не стучать каблуками, юркнул в самый дальний угол небольшого, сумрачного зала, где коптящая лампа почти не разгоняла липкого мрака.

Пока основная публика, отребье всех мастей, только подтягивалась, воздух уже бурлил от глухих, зловещих голосов. Атмосфера стояла тягучая, как болотная трясина, изредка разрываемая пьяным кашлем и невнятным бормотанием. Фигуры, сидящие за столами, казались сгустками тьмы: угрюмые, с заплывшими глазами, с лицами, исполосованными шрамами, они походили на свору волков, загнанных в клетку. Некоторые, уже изрядно набравшиеся, покачивались, бессмысленно уставившись в одну точку, и от их тупой, затаённой злобы по спине пробегал холодный пот. Обычный обыватель никогда не отважился бы сунуть нос в этот вертеп — здесь пахло кровью, предательством и скорой расправой. Безысходностью и тоской.

Дверь трактира с противным скрипом, похожим на предсмертный хрип, пропустила внутрь сутулую фигуру. Вошедший оказался стариком неопределённого возраста — время смазало его черты и стёрло границы между пятьюдесятью и семьюдесятью годами. На нём был форменный сюртук безо всяких знаков отличия, изрядно поношенный, с залоснившимися локтями и что удивительно для этого места — относительно чистый. Половой, низко кланяясь и заискивающе улыбаясь, провёл его к отдельному столику с таким подобострастием, какое выказывают лишь привилегированным завсегдатаям, способным одним словом решить чужую судьбу.

Это был Козин Павел Петрович. В далёком прошлом — мелкая канцелярская крыса, переписывающая бумаги за грошовое жалованье, которое не позволяло даже прилично поесть. Будучи родом с окраины Хитровки, он знал это прогнившее нутро города до последнего зловонного закоулка, а потому, когда терпение лопнуло, бросил казённую службу к чертям собачьим и перешёл на собственные харчи. По здешним меркам он считался человеком весьма образованным — мог читать, грамотно составить прошение и отличить поддельный вексель от настоящего. Иногда выступал в роли третейского судьи, когда просили. Благодаря этим навыкам он стремительно врос в криминальную плоть Хитровки, снискав себе авторитет и вес, заменявшие здесь дворянские грамоты. Он стал связующим звеном между тёмным миром и внешней жизнью, не гнушался скупкой краденого, торговал запретным товаром и хранил такие тайны, за которые любой полицейский отдал бы многое.

Селютин пришёл именно к Козину. Если кто во всей этой паутине и мог знать нечто стоящее, то только он — старый паук, чья сеть тянулась в каждую ночлежку и притон. Козин, мгновенно окинув зал цепким взглядом, заметил полицейского в тени, усмехнулся в седые усы и неторопливо, вразвалочку перебрался к его столу.

— Добрый вечер, Вениамин Олегович, — произнёс он с нарочитой любезностью, усаживаясь напротив так, чтобы видеть все входы и выходы. Голос у него был тихий, с хрипотцой.

— Здравствуйте, Павел Петрович, — сухо кивнул Селютин, машинально нашаривая в кармане рукоятку двуствольного малого пистоля. Привычка.

— По делу пожаловали или так, старика навестить? — в глазах Козина мелькнула недобрая искорка, и он едва заметно растянул губы в усмешке, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.

— По делу, Павел Петрович. Слышали об ограблении кареты Коммерческого банка?

— Слышал кое-что, — Козин лениво почесал небритую щеку. — Общие слухи, не более. Народ болтает, что налётчики были лихие, с выучкой, но карету взяли чисто. Только вы, Вениамин Олегович, должны понимать: общие слухи в наших краях — дороже золота, если знать, как их толковать.

— Павел Петрович, лукавите, — Селютин подался вперёд, понизив голос до шепота, чтобы его не услышали за соседними столами. — С вашими-то возможностями и связями? К тому же, за сведения, которые помогут в поимке преступников, объявлена награда — пятьсот рублей, серебром.

При упоминании суммы даже непроницаемое лицо Козина дрогнуло. На миг в его выцветших глазах мелькнула алчная, волчья искра, тут же погашенная привычной маской равнодушия.

— Пятьсот… серебром… — протянул он, будто пробуя слова на вкус. — Вы уверены, что ваша гнилая контора выплатит обещанное? Уж больно часто казённые посулы так и остаются посулами. Людишкам обещать любят, а вот держать слово — дело иное.

— Уверен, Павел Петрович, — твёрдо ответил Селютин. — Тот, кто обещает, всегда выполняет обещанное. В этом городе слово — единственное, что ещё не украли.

Козин помолчал, барабаня пальцами по грязной столешнице, затем коротко кивнул, приняв решение.

— В таком случае есть кое-что. Чую, касаемо вашего дела. На днях прошёл слух, что Гришка Косолапый гуляет широко, не по возрасту и не по чину. Молод совсем, сопляк, а деньги швыряет как полоумный. В прошлую среду пол-притона споил, на игорный стол выложил столько, что иной купец за год не заработает. Откуда у щенка такие капиталы — можете сами догадаться.

Козин выдержал паузу, испытующе уставившись на сыщика.

— Где искать? — коротко бросил Селютин.

— На первой канальной, у Кривого, рядом с ночлежкой Матрёны, — негромко ответил Козин и, наклонившись ещё ближе, зашептал: — Только, Вениамин Олегович, места там гиблые — даже по здешним, отчаянным меркам. Народ лихой, стреляный, на всё готовый ради медяка, не то что ради рубля. Кривой нож в дело пускает без разговоров, а ночлежка — проходной двор для беглых каторжников. Вас там перекрестят быстрее, чем вы имя своё назовёте.

— Знаю, — глухо отозвался Селютин.

Старший агент и сам был бойцом не промах — в простенькой, с потёртой рукоятью трости было спрятано сорокасантиметровое лезвие, выхваченное отточенным движением не раз спасало ему жизнь. Но он понимал: против ножей и пуль хитровской шушеры даже его клинок — слабое утешение.

— Павел Петрович, — заговорил он после паузы, — есть у вас человек, который знает Косолапого в лицо? Чтобы не искать вслепую в этом муравейнике.

Козин, не оборачиваясь, щёлкнул пальцами и негромко, но властно крикнул в полумрак трактира:

— Эй, Васька! Подь сюда!

От теневой стены отделилась тощая, как ошпаренный котёнок, фигурка. К столу, шаркая рваными опорками, подбежал паренёк лет четырнадцати, с землистым лицом и острыми, пронзительными глазами, которые смотрели слишком взросло для его возраста. Он судорожно шмыгал грязным носом и теребил край дырявой рубахи.

— Доброго вечера, Павел Петрович, — прогнусавил он, кланяясь с подобострастием, выработанным годами попрошайничества. — Чего изволите?

Селютин, глядя на его впалые щёки и прозрачные от худобы руки, участливо спросил:

— Голодный, наверное?

Васька уставился на него с таким изумлением, будто сыщик спросил, не боится ли он темноты. В глазах мальчишки мелькнула мгновенная, острая насмешка — последнему дураку в Хитровке ясно, что все здесь голодные, иначе не сидели бы в этой помойке. Однако Васька промолчал и лишь проглотил слюну.

Селютин, не снимая с лица брезгливой жалости, махнул половому. Через минуту перед мальчишкой поставили огромную миску дымящейся каши с жирной подливкой — от которой, к слову, сам Козин никогда не отказывался. Васька набросился на еду с почти звериным остервенением: чавкал, давился, не поднимая головы, пока дно не заблестело. Затем, не переводя духа, сгрёб чёрствую булку и в два укуса прикончил её, а вторую, на удивление ловко, завернул в грязную тряпицу и сунул за пазуху — на чёрный день.

Когда Васька, облизнувшись, поднял глаза, Козин кивнул в сторону Селютина:

— Васька, ты Косолапого знаешь? — Мальчишка закивал с такой готовностью, что уши заплясали. — Проследишь, где он нынче обитает. Покажи господину, когда попросит. Не переживай — твой труд оплатят сполна.

Васька перевёл вопросительный, настороженный взгляд на сыщика, и Селютин чуть слышно добавил:

— Заплачу.

— Рупь, — хрипло и дерзко выпалил мальчишка, исподлобья глядя на Селютина. В голосе его звучала уже не просьба, а требование — торг здесь начинался именно так. — Рупь, господин хороший, и ни копейкой меньше. У Кривого по ночам не то что за рубль — за пять не всякий сунется.

— Получишь рубль, — твёрдо пообещал Селютин. — После дела.

Васька коротко, по-взрослому кивнул, поклонился обоим и в тот же миг растворился в полумраке трактира — бесшумный, тощий и опасный, как крыса. Тяжёлая дверь хлопнула, пропуская внутрь глоток свежего воздуха. Селютин распрощался с Козиным, вышел из трактира и быстрым шагом направился в сторону Большой конной улицы.

Поздно вечером Паша доложил, что прибыл полицейский.

— Пригласи.

В номер вошёл Селютин.

— Добрый вечер, ваше сиятельство. Как вы приказывали, нарыл сведения, которые касаются нашего дела.

— Докладывайте, Вениамин Олегович.

— Мне удалось добыть сведения о неком Гришке Косолапом, обитающем на Хитровке. Так вот, днями этот Гриша закатил на всю Хитровку массовое гуляние, которое ему явно не по карману. Молодой, без всякого авторитета и имени — так гулять по определению не может. Делаем вывод: откуда такие деньги? Скорее всего, он принимал участие в ограблении. А то, что матёрый вор так никогда бы не поступил, значит, на дело привлекли молодых и неопытных. Зато дешёвых, на один раз.

— Как его найти?

— Он обитает и гуляет на Канальной, у Кривого. Но должен предупредить вас, ваше сиятельство: место очень опасное. Соваться туда без роты солдат — дело гиблое.

— Пока соберёмся, солдат задействуем и так далее — все рассосутся, и мы останемся ни с чем, — вслух размышлял я.

— По-другому никак, ваше сиятельство.

— Завтра вы сможете указать на этого Гришку Косолапого?

— Думаю, да, ваше сиятельство, — ответил Селютин.

— Савва, передай всем: завтра быть готовыми. Идём на дело. Найди что-нибудь штатское — не в черкесках же гулять по Хитровке. Карету попроще, лучше обшарпанную и побольше. Вам явиться к полудню.

— Мы что, среди бела дня брать его будем?

— Да, днём, внаглую. Чтобы Хитровка не успела очухаться. Самое важное — за вами, точное нахождение этого Гришки. Остальное — наша забота.

Утром следующего дня прибыл Селютин, хмурый и озабоченный.

— Что-то не так, Вениамин Олегович? — спросил я.

— Всё не так, ваше сиятельство. Идти на захват днём, да ещё в такое место… Однозначно провал и куча неприятных хлопот.

— Время, Вениамин Олегович. У нас его просто нет. Мы опаздываем.

Мои архаровцы собрались в комнате.

— Старший Савва, берёте Гришку и в управление. Я буду ждать там. — Я заметил Аслана. — А ты куда собрался? Остаёшься со мной.

— Зачем остаться, камандир?

— Ты демаскируешь группу захвата.

— Зачем дем…скирш…?

— Я сказал: остаёшься со мной. Кто меня охранять будет?

Аслан вздохнул и отошёл в сторону.

— Работаем спокойно, жёстко. Главное — чтобы он мог говорить, остальное второстепенно. Если что-то не так — бросаем всё и уходим. Всё, исполнять.

Глядя на уходящих бойцов, я поймал себя на мысли, что нестерпимо хочется самому участвовать в задержании. Но не солидно — даже смешно. Урку задержал целый генерал.

Видавшая виды карета подкатила к трактиру. Селютин торопливо зашёл в заведение и быстро вернулся.

— Гришка на Канальной, в притоне Матрёны. Спать изволят.

— Сыскарь, ты не переживай так, — подбодрил Савва Селютина, видя его напряжение. — Всё будет хорошо. Ты только правильно укажи клиента.

Карета остановилась у старого обшарпанного двухэтажного здания. Давно не крашенные двери смотрели на улицу облупившейся краской непонятного цвета.

— Здесь, притон Матрёны, — сообщил Селютин. — Господа, будьте осторожны.

— Работаем как обычно: гасим всех, кто мешает. Паша — первый. Ты, сыскарь, сзади и не вздумай лезть без команды. Всё, пошли.

Паша открыл незапертую дверь и оказался в тёмной прихожей. Проскочив дальше, он буквально нос к носу столкнулся с крупногабаритным привратником и с ходу зарядил ему по бубенцам. Издав хриплый стон, тот завалился на бок, приняв позу эмбриона.

Савва, идущий следом, поморщился, представив мучения привратника. Не останавливаясь, они без шума проникли в комнату, где за столом сидела дородная женщина неопределённого возраста. Савва подскочил к ней и, приставив нож к горлу, тихо прошептал:

— Тихо. Сделаешь правильно — останешься жить. Поняла?

Женщина замерла, не подавая признаков сильного испуга. Что значит — среда обитания.

— Где Гришка Косолапый?

— В третьем номере, — едва слышно ответила она.

— Один?

— Нет, с подельником своим. Вторушкой.

— Веди, — сказал Савва, помогая ей подняться.

Она подвела их к двери. Заметив, что Паша собрался выбивать её, зло прошипела:

— Ключи есть, отродье! Всё вам ломать.

Она ловко протолкнула ключ, торчавший с внутренней стороны, и быстро открыла замок.

Паша распахнул дверь и ворвался в комнату.

Открылась живописная картина. На широкой тахте, в обнимку, лежали двое парней. Один заметно крупнее — видимо, Гриша, второй — худой, более хрупкого сложения. Паша и Савва стремительно приблизились к «голубкам» и несильными, но точными ударами обездвижили обоих. Быстро затолкали кляпы и связали руки сзади, затем хорошенько встряхнули задержанных.

Пришедшие в себя, но ещё не понимающие, что происходит, они под действием боли в вывернутых руках быстро засеменили в направлении, указанном Пашей и Саввой. Эркен собрал в матерчатый баул штаны, обувь и ещё какие-то вещи, быстро оглядел комнату, подобрал обнаруженный по матрацем свёрток и последовал за группой.

Быстро проследовав к карете, Паша и Савва затолкали обоих на пол и погрузились сами. Карета резко рванула с места и покатила в сторону города.

Сразу стало тесно. Пленные, молчавшие первое время, стали ворочаться и мычать, но, получив несколько ударов ногой, притихли.

Молчал и Селютин, зажатый в углу. Он был ошарашен не меньше Гриши и Вторуши. Не тем, что они были содомитами — это проявление крепкой мужской любви было не редким явлением на Хитровке. Его поразила быстрота и жёсткость задержания. Без согласований, без выписывания постановлений на арест и прочих бюрократических заморочек.

— Пришёл, увидел, задержал. Остальное потом. Не виновен — гуляй на свободу. Виновен — изволь получить по заслугам, — коротко прокомментировал свои действия Савва.

Конечно, Селютин понимал, что они сейчас нарушили множество статей уложения, регламентирующих подобные действия, но какое быстрое и эффектное задержание! Люди у князя — действительно профессионалы. В притоне никто толком не понял, что произошло.

Так и доставили Гришу и Вторушу в тюрьму жандармского управления — в подштанниках, с опухшими от запоя лицами.

Я не стал затягивать с допросом — надо было действовать по горячим следам. В допросной сидели двое молодых парней. Первый — крепкий, жилистый, лет девятнадцати-двадцати, со свёрнутым носом. Второй — лет семнадцати, худой, даже хрупкий, с испуганным взглядом. Руки у обоих были связаны за спиной.

— Почему в подштанниках? — спросил я.

— С постели вытащили. Содомиты, по всему видать, — пояснил Савва.

— Неожиданно, — удивился я. — Значит, нетрадиционной ориентации, голубки. Приступайте, Вениамин Олегович.

— На какие деньги гуляем, Гриша? — спросил Селютин. — Советую говорить правду. Его сиятельство ожидает от тебя сотрудничества.

— На свои, господин хороший. Вот с Вторушей шли вечерком, глядь — сумка ничейная лежит. Открыл, а там деньга и немалая. Вот мы на радостях и гульнули, — нагло усмехаясь, рассказывал Гриша.

Послушав бестолковую перебранку Селютина и Гриши, я прекратил беседу.

— Время, Вениамин Олегович. Можете быть свободны.

— Ваше сиятельство, позвольте присутствовать? — спросил Селютин.

— Что ж, извольте.

Я кивнул Савве. Тот подошёл к Грише и быстро засунул ему кляп. Эркен и Паша жёстко зафиксировали правую руку, а Савва достал иглу. Протёр её раствором и медленно ввёл в точку у локтевого сустава.

Реакция последовала обычная с небольшими вариациями: яростное рычание, переходящее в мычание от боли, скручивание и хаотичные подёргивания от мышечных судорог, жалобное мычание, переходящее в скулёж, и апогей — Гриша обмочился.

Савва вытащил иглу и виновато произнёс:

— Чутка переборщил, командир.

— Савва, ну сколько тебе говорить? Не спеши. Дай клиенту испытать всю полноту чувств. Когда ещё выпадет такая оказия.

Гриша растёкся на стуле, весь в соплях и мокрых подштанниках. Он мог только тихо скулить и подвывать. Окаменевший Вторуша с ужасом смотрел на товарища, как и Селютин, замерший на стуле и не сводивший глаз с всхлипывающего Гриши.

— Ну-с, молодой человек, ваша очередь, — обратился я к Вторуше.

Он сначала не понял, что я обращаюсь к нему, а когда до него дошло — затрясся.

— Нет… нет… не надо! Я всё скажу! Всё! — залепетал он. — Это всё Кум! Это он подбил Гришу на ограбление. Его, Сеньку и Зайца. Я отказался, вот вам крест! — Вторуша стал часто креститься.

— Ты успокойся, Вторуша, — мягко сказал я, чтобы успокоить его. — Скажешь правду — ничего тебе не сделают. Слово даю.

— Когда они ограбили карету, Кум расплатился, как обещал, по три тысячи рублей. Вот мы на них и гуляли с Гришей.

— А где сейчас Кум, Вторуша?

— Не знаю, ей-богу, не знаю! — затрясся он.

— Не волнуйся, ничего тебе не будет. Подумай, где он может хорониться.

— Не знаю точно… Может, у Ваньки. Он всегда при Куме был. Он на Грачёвке живёт. Там у них дом, мать его барыжничает. Лавка у неё на Грачёвке, в конце Плотницкой улицы.

Я посмотрел на слегка отошедшего Селютина. Тот кивнул.

— Найдём, ваше сиятельство.

— Ну вот видишь, Вторуша, — сказал я, повернувшись к парню. — Сказал правду и на душе легче стало. Если ты не участвовал в ограблении, отпустим.

— Правда отпустите? Клянусь богом, я не вру…

— Верю, Вторуша. — Я кивнул бойцам. — Рассадить по разным камерам. Вторушу накормить и напоить. Без моего разрешения не беспокоить. Выполнять.

Бойцы увели арестантов.

— Быстро, по порядку, Вениамин Олегович.

— Плотницкая улица, по краю Грачёвки. В основном деревянные дома. Я могу быстро организовать сбор сведений об этом Иване и его матери.

— Так чего сидим? Чего ждём? — я посмотрел на встревоженного Селютина. По всей видимости, он до сих пор находился под впечатлением от беседы с Гришей.

— Да… да… ваше сиятельство, — заторопился Селютин, встал и излишне суетливо вышел из допросной.

— Савва, — сказал я, повернувшись к нему, — быть готовыми к захвату Кума.

— Есть, командир.

Я вышел из допросной и поднялся в выделенный мне кабинет.

Грачёвка. Дом Ивана Архипова.

Кум уже неделю сидел в добротном сарае в доме Ивана Архипова. Акция, которую они долго готовили, прошла просто блестяще. Трое полицейских, не ожидавших нападения, были убиты взрывами двух бомб. Четвёртый полицейский и раненый служащий банка были добиты нападавшими.

Кум привлёк троих совсем молодых бандитов с Хитровки: Гришку Косолапого, Санька и Зайца. Молодые да ранние. Услышав о сумме вознаграждения, они не задумываясь согласились. Две недели Кум готовил их и, узнав о разгроме группы Железнова, решил немного переждать, а затем совершить акцию.

Акция прошла как по нотам. Единственная накладка случилась потом, когда Кум увидел объём похищенного. Трое бандитов после нападения сразу скрылись, а Куму с двумя помощниками пришлось быстро перегружать награбленное в свою карету. Слава богу, успели. Пять холщовых мешков с банкнотами, кожаный саквояж и три обитых железом деревянных ящика — небольших, но очень тяжёлых.

Покружив по городу, они приехали в дом Ивана Архипова. Дома никого не было, и весь груз спрятали в подвале сарая. Вечером того же дня Кум расплатился с бандитами и служащей Коммерческого банка. Все участники нападения получили по три тысячи, кроме служащей, которой Кум выделил пять тысяч, и Ивану — столько же.

Через пару дней Кум планировал перевезти всё в Подольск, где у него была надёжная, известная только ему явка — небольшой дом с хозяйкой, с которой Кум имел отношения, обещая жениться на вдове.

Но дальнейшие события пошли совсем не так, как планировал Кум. Все выходы из города были перекрыты. Конечно, можно было пробраться незаметно, но это был большой риск. После того как Кум пересчитал украденное, он испытал шок от суммы. С вычетом всех выплат подельникам и участникам операции оставалось четыреста шестьдесят восемь тысяч рублей.

Эта сумма ошеломила Кума, смела в сторону все мысли о товарищах по борьбе за светлое будущее, помощи и остальной дребедени, которая моментально улетучилась из его головы. Вот он, тот единственный шанс изменить свою жизнь. И Кум не собирался его упускать. Оставалось выждать и вывезти своё богатство.

Кум ужинал, когда дверь в сарай неожиданно распахнулась и внутрь ввалились трое незваных гостей. По внешнему виду сразу стало понятно, кто пожаловал. Трое явно матёрых бандита с лицами отпетых уголовников уставились на него.

— Ну, здравствуй, Кум! — усмехнулся тот, что стоял впереди. — Щербатый я. А это брательники мои. Вот зашли к тебе, как только узнали, что куш ты сорвал знатный. Сам поделишься или как-то иначе делить будем?

На этот случай у Кума под рукой всегда был пистолет. Не раздумывая, он выхватил его из-под стола и выстрелил в Щербатого. Промахнуться было просто невозможно.

Ближе к вечеру прибыл Селютин.

— Ваше сиятельство, всё выяснил. Действительно, на Плотницкой проживает Акулина Архипова со своим сыном Иваном. Держит лавку на Грачёвке. Местный городовой отзывается о ней в целом положительно. Приторговывает, конечно, краденым и запрещённым, но меру знает. За руку на краденом не поймана, в остальном порядок не нарушает.

— Понятно. Наблюдение установили?

— Нет. Сейчас отправлю двух надёжных наблюдателей.

— Не стоит. Савва, поехали, будем брать, — встал я из-за стола.

— Командир, без тебя справимся, — сказал Савва.

— Поговори ещё, отец родной. Не в этом случае.

— Ваше сиятельство, верно, не стоит вам самому участвовать, — попытался поддержать Савву Селютин, но, наткнувшись на мой взгляд, замолчал.

Мы подъехали к дому Архиповых, остановившись метрах в пятидесяти. Быстро продвинулись к воротам. Паша перемахнул через забор и открыл калитку. Как только мы вошли во двор, он поднял руку и указал на сарай. Из щели пробивался свет, оттуда доносился едва слышный разговор.

Неожиданно раздался выстрел. Мы все присели от неожиданности. В сарае явно завязалась драка. Я кивнул и, сжав руку в кулак, указал на сарай — «Захват!»

Паша ногой выбил дверь. Следом ворвался Эркен, выстрелил из дробовика и отскочил в сторону. Паша, последовавший за ним, сделал ещё один выстрел и отпрыгнул в другую сторону. Весь сарай наполнился кислым запахом сгоревшего пороха. Все замерли, внимательно наблюдая.

Из сарая доносились стоны.

— Зачистка! Контроль! — скомандовал я.

Паша и Савва под прикрытием Эркена проскользнули внутрь. Через некоторое время из сарая вышел Савва.

— Чисто, командир. Четыре трупа. Три наших, один — до нас. Одного Паша тихо кончил — не жилец. Эркен работает.

Я с Асланом прошёл в дом. В комнате сидела растрёпанная пожилая женщина, держа на коленях голову молодого человека и тихо выла. На животе лежавшего — видимо, сына Ивана — вся рубаха пропиталась кровью.

Вошёл Селютин.

— Ваше сиятельство, прибыли полицейские. Что прикажете?

— Выставить оцепление. Никого не допускать. НИКОГО! Вам понятно?

— Да, ваше сиятельство.

— Вениамин Олегович, проследите лично.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Я подошёл к сараю. Савва и Паша вытащили четыре трупа и уложили в ряд.

— Тот, который с краю, видимо, Кум. А эти трое — видать, бандюки. Сильно разнятся внешне.

Из сарая выглянул Эркен и дал знак рукой.

В сарае сильно воняло всем сразу.

— Всё в подполе. Тесно там. Сейчас с Пашей достанем.

— Аслан, помоги.

Поочерёдно достали пять холщовых мешков, три деревянных ящика и внушительный кожаный баул. Банкноты, золото, серебро и саквояж с ценными бумагами. Бегло просмотрев бумаги, я пришёл к выводу, что самое ценное — именно они.

— Эркен, Савва, — распорядился я. — Отложите пятьдесят тысяч банкнотами, пять тысяч золотом и десять тысяч серебром. Упакуйте и в сторону. Быстрее, бойцы!

Закипела работа.

Прибыли следователь Алентов и штабс-капитан Котов.

— Здравствуйте, ваше сиятельство.

— Вы какими судьбами, Фёдор Акимович? — спросил я.

— Мы тоже вышли на Ивана Архипова. Удалось кое-что узнать о Куме. Кумарин Валентин Остапович. Сын Кумарина Остапа Семёновича, мелкого приказчика у купца Доронина. Окончил пять классов, обучился на печатника в типографии Мельдера. В двадцать лет был арестован за участие в революционном кружке, хранение и распространение запрещённой литературы. Отсидел два года в тюрьме. Последующие годы находился под негласным надзором. Иван Архипов — его ближайший сподвижник.

— Был сподвижник, — вздохнул я. — В доме лежит с животом изрезанным.

— О, никак Щербатый! — узнал Селютин одного из убитых, лежащих возле сарая.

— А он каким боком тут? — спросил Алентов.

— Не знаю, Фёдор Акимович. Отказались сдаваться и оказали жесточайшее сопротивление. Я понимаю их мотивы. — Я кивнул в сторону сарая. — Можете посмотреть, там лежит то, за что они так дрались.

Алентов вышел, морщась и чихая.

— Признаться, вид впечатляет.

— Ваше сиятельство, — осторожно спросил Алентов, — вы запишете задержание и раскрытие преступления в свой актив?

— Нет, конечно. Составьте открытое правительственное сообщение, что полиция совместно с жандармским управлением раскрыла преступление. Сделайте это красиво.

— Непременно, ваше сиятельство! — обрадовался Алентов. — Непременно сообщу обер-полицмейстеру и господину губернатору.

— Конечно, Фёдор Акимович. Они, верно, сильно переживают по данному поводу.

Алентов не заметил моей иронии, в отличие от Селютина.

— Вениамин Олегович, — сказал я, — не сочтите за труд: тщательно пересчитайте изъятые средства, всё, что удалось найти. Составьте акты, как положено, и оповестите Коммерческий банк.

— Слушаюсь ваше сиятельство.

Я, совершенно не ведая о рассуждениях генерал-губернатора, ехал в своё имение. Дорога была укатанной, лошади бежали бодро, и настроение, несмотря на усталость, было приподнятым.

— Савва, — приказал я, — выделишь каждому по две тысячи билетами, по сто золотом, триста серебром. Остальное — в мою кассу.

— Слушаюсь, командир! — весело ответил Савва. — Давно так не работали, а то совсем скучно стало.

— Тебе что, острых ощущений не хватает? — усмехнулся я. — Кстати, поздравляю: тебе присвоен чин есаула, Паше и тебе, Эркен — сотника. Помимо этого вы награждены Станиславом третьей степени с мечами. Аслан получает второй Георгиевский крест.

— Это за что же такие милости? — удивился Эркен.

— За спасение любимого командира, то бишь меня. Уяснили?

— Так точно, ваше сиятельство! — гаркнули они все вместе.

Паша с Асланом, сидевшие на козлах, обернулись.

— А тебя что же не отметили, командир? — спросил Эркен.

— А меня за что награждать? Жив остался — лучшая награда, — усмехнулся я.

— И то верно, — согласился Савва.

— Савва, а ты чего не женишься? — спросил я. — Нашёл бы вдовушку при деньгах и зажил бы счастливо.

— А на кой-оно мне, командир? — засмеялся Савва. — Мне и так хорошо. А хомут на шею вешать… Не… Не хочу. Погожу малость. — Он хитро прищурился. — Али есть у тебя на примете вдова молодая и красивая, командир?

— Нет уж, уволь, — рассмеялся я. — Сводником мне ещё не хватало подрабатывать.

Все дружно засмеялись. Карета катилась по дороге, оставляя позади Москву со всеми её тревогами и заботами.

В поместье удалось побыть всего два дня, как пришла новая депеша. Мне надлежало прибыть на аудиенцию к его императорскому высочеству, цесаревичу Александру. Я вздохнул и отложил бумаги.

Мой визит к цесаревичу с первых секунд дал мне понять: свершилось нечто чрезвычайно важное. И касалось это напрямую меня. Александр встретил с непривычной для него строгостью, в его взгляде читалась необычная серьёзность.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество! — произнес я.

Цесаревич испытующе сверлил меня глазами, словно пытаясь заглянуть в самую душу.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Я должен сообщить вам новость, которая перевернет вашу жизнь.

Я внутренне подобрался. От императорской фамилии редко ждут подарков, а такая преамбула не сулила ничего хорошего.

— Его императорское величество подписал указ об учреждении Службы имперской безопасности. — Александр выдержал паузу, внимательно следя за моим лицом. Но я не дрогнул. Я выдержал его взгляд, оставив свое лицо непроницаемой маской. — Её главой назначаются вы, Пётр Алексеевич, с присвоением чина генерала от инфантерии.

Я продолжал молчать, и лишь спустя долгую, гнетущую минуту произнёс.

— Служу трону и отечеству!

Цесаревич слегка растерялся от моей сдержанности.

— Вижу, вы не рады, Пётр Алексеевич?

Я позволил себе горькую усмешку:

— А есть ли повод для радости, ваше высочество? Государь одним росчерком пера взвалил мне на плечи всю ответственность за безопасность необъятной империи. Вам известно моё отношение к подобной ноше. Мне теперь столько трудиться и за стольких отвечать, что впору не ликовать, а молиться, чтобы Бог дал сил эту поклажу не уронить.

— Ну зачем так мрачно, Пётр Алексеевич? — Александр досадливо махнул рукой, сбрасывая с себя официоз. — Признаюсь тебе честно: я так устал уговаривать отца, что сам уже не рад этой затее. Столько сил ушло, чтобы продавить этот указ и утвердить именно тебя, что радости во мне ровно столько же, сколько и в тебе.

Он наконец оставил церемонный тон, став прежним — тем Александром, которого я знал в минуты откровенности.

— Присаживайся, Пётр Алексеевич. Ты же сам говоришь: в ногах правды нет. — Он тяжело опустился в кресло напротив. — Разговор с батюшкой был выматывающим, но, как видишь, я своего добился. Теперь мы с тобой вдвоём отвечаем за покой империи. И знай: твоё подчинение — только императору. Лично ему. Никто другой не имеет права указывать тебе.

Он помедлил, подбирая слова.

— Я не буду твоим куратором, не опасайся. Я не собираюсь стоять над душой и раздавать указания. Но есть одна просьба: держи меня в курсе. Не для контроля, а чтобы я учился. Хочу понимать, как ты мыслишь, что задумал, как принимаешь решения. Я хочу научиться думать, как ты.

Внутри меня что-то дрогнуло.

— Ничего себе признание, — пронеслось в голове. — Наследник престола вслух говорит о том, что ему есть чему у меня учиться. Он открыто признаёт свои слабые места. Это либо величайшее доверие, либо… нет, это именно доверие. И его нужно оценить.

Я мягко покачал головой, встречая его открытый взгляд:

— Вы недооцениваете себя, Александр Николаевич, и явно переоцениваете меня. Но давайте опустим эти оценки. Есть только одно, ради чего мы оба служим, — сильная, независимая и процветающая Россия. Это и есть наша цель. Всё остальное лишь средства и обстоятельства, которые к ней прилагаются.

Я сделал паузу, подбирая слова.

— Единственная настоящая опасность, которую я вижу, — это утопия. Та самая идеалистическая мечта о всеобщем равенстве и братстве, которая бродит в умах во всех странах. Это иллюзия. Соблазнительная, сладкая, но смертоносная. Потому что она отрицает природу человека и природу мира. Всегда были, есть и будут бедные и богатые, мудрые и глупцы, патриоты и предатели. Эти противоположности вечны, как день и ночь.

Я посмотрел прямо в глаза цесаревичу, давая ему почувствовать следующую мысль.

— Задача не в том, чтобы их уничтожить или примирить. Это невозможно. Достойное устремление — создать государство, где соблюдён баланс этих сил. Где закон не подавляет, а удерживает равновесие. И сам этот закон — не скрижаль, высеченная на века. Он меняется. Но каждое его изменение должно вести к лучшему, а не к разрушению. Это и есть мой принцип: порядок, рождающий справедливость, а не справедливость, попирающая порядок.

Я замолчал и чуть склонил голову:

— Надеюсь, я изъясняюсь достаточно понятно, Александр Николаевич?

— «Порядок, рождающий справедливость»… — тихо повторил Александр и поднял на меня взгляд, полный искреннего изумления. — Как же это просто, Пётр Алексеевич. И одновременно — бездонно глубоко. Ты опять меня удивил. Я говорил и повторю: я верю тебе. Доверяю, как никому другому.

Я на мгновение задержал на нём взгляд, чувствуя искренность этих слов, и позволил себе чуть заметно улыбнуться:

— Всё будет хорошо, Александр Николаевич. Нельзя иначе — если мы сами в это не верим, то кто за нас поверит? Главное — делать своё дело. Делать с умом, со всей душой и с тем опытом, который Бог дал. А остальное приложится.