Вы когда нибудь умирали? Нет? А вот я дважды.

Первый раз я погибла из-за собственной глупости и склочного нрава, а вот второй раз спасая детей. Но давайте расскажу обо всем по порядку. И так...

В то утро ничего не предвещало беды. День начался как обычно в детском саду номер сорок три в столице Севера. Я пришла затемно, пока город только зажигал желтые огни в февральской тьме. Проветрила, протерла пыль, приготовилась встречать своих деток. Потом были их голоса, топот маленьких ног, каша, размазанная по лицу, и смех. Сашка, серьезный и голубоглазый, вручил мне рисунок.

— Это вы, Арина Витальевна. И я. И мы держимся за руки. Я вас очень люблю. Когда вырасту, то женюсь на вас.

У меня перехватило дыхание. Я прижала листок к груди, ощущая, как что-то горячее и щемящее поднимается к горлу.

— Спасибо, солнышко, но я уже буду стара.

— Ничего, главное что вы добрая, — ответил мальчик, и убежал, а я усмехнулась своим мыслям. Если бы он знал меня в прошлой жизни. Тогда я была настоящим монстром. Изводила своих младших сестер и братьев, племянников, слуг, да вообще всех, кто имел несчастье быть в зависимом от меня положении. Я была настоящим исчадием ада и поплатилась за это. Сейчас же все по другому. Я извлекла урок и получив возможность начать жизнь заново сделала все, чтобы не быть похожей на ту себя.

После прогулки, я уложила их спать. Почитала «Дикие лебеди» — шепотом, хотя это и не полагалось. В правилах не было места для магии сказок перед сном. Но их полуоткрытые рты, любопытство во взгляде... Это была моя магия. Моя семья.

Нянечка Алёна кивнула:

— Я посижу, Арина Витальевна, идите.

В ее глазах я прочла то же усталое понимание: в спальне было холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему холодно. Дети спали в пижамах и носочках, укрытые двумя одеялами, а из старых, рассохшихся рам все равно тянуло ледяными нитями сквозняка. Батареи под окнами были лишь слегка теплыми. Я потрогала их ладонью, сильнее укуталась в шаль и пошла в сторону кабинета заведующей.

Удивительно, но в коридоре было значительно теплее, хоть сюда детей выводи после сна. А все потому что окна заменили на пластиковые.

В кабинет Веры Павловны пахло дорогими духами, кофе и властью. Она сидела за огромным столом, изучая бумаги, и даже не подняла головы, когда я вошла.

— Вера Павловна, нам нужно поговорить. О температуре в группе.

— Опять? — она вздохнула, отложила ручку. Ее взгляд был усталым и раздраженным. — Соколова, мы это уже обсуждали. Финансирование урезано. Терпите.

— Дети не могут терпеть! — голос мой сорвался, став выше, чем я хотела. Я сделала паузу, сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине бежит знакомая, едкая волна гнева. Со склочным нравом, доставшимся от прошлой жизни, я боролась каждый день. Но сейчас это был не гнев, а отчаяние. — У нас +15, Вера Павловна. Из окон дует так, что занавески колышутся. Они мерзнут. Они простужаются.

— И что вы хотите, чтобы я сделала? — заведующая развела руками, широким, театральным жестом. — Вызвать шамана, чтобы он духи окон успокоил? У нас в плане на лето замена части труб и ремонт котельной. На окна, возможно, тоже выделят. Но это будет летом. А сейчас февраль.

— Но это невыносимо! Мы одеваем их как капусту, но они же не могут в верхней одежде ходить по группе!

— А вы что думали? — ее голос стал холодным и колючим. — Это не элитный частный сад. Это муниципальное учреждение в «столице Севера», как вы любите ее называть. Тут всем холодно. Учитесь работать в имеющихся условиях.

— Условия — это дети, которые плачут от холода! — Я сделала шаг вперед, чувствуя, как старые демоны рвутся наружу. Хотелось кричать, хлопнуть дверью. Но я сглотнула ком в горле. — Можно хотя бы временные обогреватели? Утеплить окна хоть как-то?

— На обогреватели нет денег в смете. А если поставите самодельные и что-то случится? Вы об этом подумали?

— да не ставили мы никакие, — удивленно нахмурилась.

— Да что вы говорите? — усмехнулась воспитательница. — У нянечки своей спросите, если не в курсе и не нужно мне тут глазами хлопать невинными. Привыкли, что прикрываетесь своим детдомовским прошлым, и требуете везде и всюду, со мной такое не прокатит. — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то гадкое. — Выбирайте, Соколова: или окна, или трубы. На все денег не хватит. И прекратите, наконец, бегать сюда с этими жалобами. У меня отчетность, проверки, а вы со своими…, — она запнулась, и ее взгляд скользнул по моей простой кофте, по рукам без маникюра. — …со своими претензиями. Привыкли права качать, будто вам все должны. Сами для разнообразия что-то сделали бы. Организовали родителей, чтобы они окна заменили, если у них дети так уж часто мерзнут, — слова ударили, как пощечина. — И вообще скажите спасибо, что я вам премию не урезаю, а то возомнили о себе, невесть что. Вчера техникум закончили и туда, же.

Вся кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, горячая и густая. Гнев, горький и знакомый, закипел во мне. Я хотела крикнуть ей в лицо все, что думаю о ее «благодарности», о ее теплом кабинете и духах, пока дети дрожат. Хотела хлопнуть дверью так, чтобы стекла задребезжали.

Но я увидела перед собой не Веру Павловну. Я увидела Сашкин рисунок.

Улыбающееся солнце. «Я вас очень люблю».

Я медленно выдохнула. Мои кулаки разжались.

— Хорошо, — сказала я тихо, почти беззвучно. — Я все поняла.

Я повернулась и вышла, не хлопнув дверью. В коридоре я прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Стыд и бессилие жгли изнутри. Я проиграла. Опять.

Я подвела их. Своих ребят.

С чувством тяжелого, ледяного кома под ложечкой я побрела обратно в группу.

Алёны на месте не было — наверное, вышла. Любила она сбегать покурить, пока дети спали. Ох уж эти дурные привычки. Я неоднократно ей говорила не оставлять детей одних, ни при каких обстоятельствах. Помнила последний день в своей прошлой жизни и повторения очень боялась.

В группе было тихо. Неестественно тихо. И тут я почувствовала запах. Сначала едва уловимый — сладковатый, приторный. Потом явственнее.

Гарь. Горелое.

И весь мой гнев, все обиды, вся леденящая беспомощность мгновенно испарились, сменились чистым, животным ужасом. Сердце упало в пятки, а потом забилось где-то в висках, бешеным, тревожным гулким стуком. Я бросилась в спальню...

В спальне стоял густой, сладковатый дым. Не успев толком осознать запах, я инстинктивно втянула воздух носом — пахло горелой ватой и пластиком. Откуда? Сердце колотилось где-то в горле.

— Алёна? — тихо позвала я нянечку. — Алёночка?

Ответом была зловещая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием двадцати пяти спящих малышей. И легкий, едва уловимый треск — как будто где-то рвалась тонкая бумага.

Я шагнула внутрь, и начала шарить взглядом по помещению в поисках источника треска и запаха. Из-за большой старинной тумбы, где мы хранили запасные одеяла, выползала струйка дыма. Она извивалась в воздухе, как серая змея, и поднималась к потолку. я точно помнила что та розетка была нерабочей и лично ставила в нее заглушку. Потому эту тумбу то туда и поставили, чтобы спрятать от глаз проверок не рабочую розетку.

Искры не было видно, только этот черный, расползающийся след на обоях и этот ужасный, нарастающий треск.

— Господи...

Мозг отказался работать. Ноги стали ватными. А потом, как по щелчку, включилось всё: инструктажи, которые я всегда считала скучной формальностью, мой собственный инстинкт и ясное, холодное понимание: пожарная сигнализация в этом крыле на ремонте. Не сработает. Никто не придет. Только я.

— ДЕТИ! ВСТАВАЙ! — мой крик в тихой спальне прозвучал как гром. Несколько малышей вскочили, испуганно заморгав. Большинство просто кряхтело, уткнувшись в подушки. Я бросилась к ближайшим кроваткам, начала стаскивать одеяла, трясти за плечи.

— Машенька, Вовка, вставайте скорее! Играем в пожарных, бежим на улицу! Быстро-быстро! Кто последний, тот поросячий хвостик.

Дым становился гуще. Он уже не полз, а наполнял комнату, щекотал горло. Кто-то из детей закашлялся. Я увидела испуганные, сонные глаза Саши, того самого, что утром подарил мне рисунок с улыбающимся солнцем и надписью корявыми буквами: «ЛЮБЛЮ АРИНУ».

— Ничего не берите! Все встали и за мной! Держитесь за рубашку! — командовала я, сгребая в охапку двух самых младших, которые плакали и не могли встать. Дым ел глаза. В коридоре было чище, но пахло уже не просто гарью, а чем-то химическим, едким. Пластик. Проводка.

Я толпой вывела детей в раздевалку, в нашу группу. Здесь, у выхода, воздух был еще свеж. Посчитала на автомате — двенадцать. Где остальные? В спальне!

— Стоять здесь! Не двигаться! Я сейчас! — и я снова нырнула в дымный коридор. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Мысль о заведующей, о нашей ссоре, о словах «детдомовка» пронзила мозг как игла. Да, я детдомовка. У меня нет своей семьи. Но эти дети — сейчас они моя семья.

В спальне было уже нечем дышать. Двое малышей сидели на полу, обнявшись, и тихо плакали. Трое еще спали, отравленные угарным газом. Я, кашляя и вытирая слезящиеся глаза, задрала подол свитера на лицо и кинулась к ним.

Одного за другим, как мешки с мукой, я вытаскивала их в раздевалку. В глазах плыло. В ушах звенело. Последней я вынесла крошечную Лидочку, завернутую в ее же одеяло. Сбросила ее в общую кучу испуганных, но живых ребятишек.

— Все… Все здесь? — хрипела я, пытаясь перевести дух.

В этот момент в дальнем конце коридора, откуда валил самый густой дым, с грохотом вылетела дверь на чердак, и пламя, ярко-оранжевое и жадное, лизнуло потолок. Возгорание началось на чердаке? Но почему?

— На улицу! Бежим!

Я распахнула наружную дверь. Лютый февральский воздух ударил в лицо, чистый и обжигающе холодный после дыма. Дети, полураздетые, в пижамах и носочках, послушно высыпали на снег. Я выталкивала последних, оглядываясь — все ли вышли.

— Там Барсик, — заплакала Настя.

— Какой Барсик? — растерянно переспросила и снова окинула всех детей взглядом. Все были на месте.

— Мой котенок, — уже в голос заплакала малышка. — Я его утром принесла и в шкафчике спрятала.

— Котенка? — у меня глаза полезли на лоб.

— Да, живого, — заголосила девочка.

Тут к нам подскочила Алена, которая и в самом деле была улице, с нянечкой из другой группы. Все уже эвакуировались, и отводили детей подальше от здания сада.

— Алена, уводи детей, — крикнула я нянечке.

— Арина, а ты куда? — девушка неверяще уставилась на меня. — С ума сошла.

— Я быстро, — крикнула я и нырнула в здание. Всего на секунду. Схватить его и выскочить. Я на одном дыхании пробежала лестницу, открыла дверь в нашу группу, уже нагнулась, чтобы заглянуть под вешалку…

Ослепительная вспышка. Оглушительный грохот. Что-то горячее и тяжелое ударило меня в спину и отбросило вперед, в темноту. Я не почувствовала боли. Успела лишь ухватиться за амулет, что когда-то меня спас, словно бы и сейчас он должен был мне помочь. Ощутила только теплую волну и всепоглощающий гул, в котором утонули детские крики на улице, вой сирен и собственное сердце.

Так я умерла во второй раз. Спасая детей. И котенка.

А потом… потом было тихо. И бело. Как в тот самый снег, в который выбежали мои ребятишки.

Первое что я увидела когда открыла глаза, это знакомый узор лепнины на потолке своей спальни в усадьбе Грейстоун. Воздух пах не прахом или гарью, а цветами, что поставили мне вчера вечером в комнату, а еще я улавливала тонкие нотки аромата воска для паркета.

Я лежала, не дыша, слушая бешеный стук в висках. Он совпадал с биением сердца. Живого. Теплого.

Пальцы сами потянулись к лицу, к глазам, будто пытаясь стереть наваждение. Но бархат ресниц, тепло собственной кожи под подушечками пальцев — все было осязаемо, невыносимо реально. Где-то внутри меня сжалась микроскопическая надежда.

Сегодня.

Сердце рванулось в горло, сдавив его. Я вскочила с кровати так резко, что кружевной подзор зацепился за пятку и с треском порвался. Но я уже не обращала внимания. Ноги понесли меня через комнату к высокой дубовой двери. Каждая ворсинка ковра, которую я ощущала голыми ступнями, каждый луч солнца, падающий сквозь щель в шторах, кричал об одном: это не сон. Это не посмертный бред. Это — утро.

Утро моего восемнадцатилетия.

День, когда я впервые умру.

Рука сжала холодную бронзовую ручку. Я рванула дверь на себя.

За порогом, поднос с серебряным колпаком и фарфоровым чайником в руках, замерла Элис. Маленькая, тщедушная, в чепце и переднике, с глазами, привыкшими смотреть в пол.

Столкновение было неизбежным. Поднос взлетел в воздух с жалобным лязгом. Фарфоровый сервиз «Лавандовые поля», фамильный, выписанный матушкой из столицы, разбился о паркет сотней острых осколков. Пятно горячего шоколада, темное и густое, растеклось по светлому дереву, как кровь. Аромат миндаля и сливок смешался с запахом страха.

Элис вскрикнула, отпрянула, и лицо ее стало цвета молочного киселя. Глаза, круглые от ужаса, уставились на меня, а потом на осколки у ее ног — на материальное доказательство ее мнимой вины.

— П-простите, миледи! Простите! Я неловкая, я дура, я...

Ее голос сорвался в визгливый шепот. Она не стала подбирать осколки. Не стала. Она рухнула на колени прямо в лужу шоколада, не обращая внимания на мокрые пятна на форме. Ее худенькие плечи затряслись, а лоб почти коснулся паркета в низком, униженном поклоне.

— Помилуйте, миледи, не велите меня сечь! Я все уберу, я все вычищу, я... я заплачу за сервиз, хоть отработаю всю жизнь, только...

Ее слова, липкие и быстрые, как мухи, бились о тишину коридора. А в моей голове... В моей голове щелкнул затвор.

Вспышка. Я, в этом самом платье, бью Элис по лицу за недокрахмаленный воротник. Мое лицо искажено гримасой брезгливого гнева. Вспышка. Голос, мой же, но чужой, холодный и высокомерный, доносится с балкона во внутренний двор: «За дерзость. Десять ударов розгами. Чтобы другим неповадно было». Вспышка. Спина Элис под тонкой рубашкой, красная от полос, а я, отвернувшись, пью чай с брусничным вареньем, слушая, как отец хвалит меня за «строгость, подобающую хозяйке поместья».

Тошнота, острая и кислотная, подкатила к горлу. Это не просто память. Это я. Это то, кем я была. Тот монстр, в чьей груди теперь бьется это новое-старое сердце.

— Элис…

Ее собственное имя, произнесенное мной, прозвучало хрипло. Служанка вздрогнула, будто от удара, и замерла, не поднимая головы.

— Элис, встань.

Она не двинулась. Лишь плечи задрожали сильнее. Она ждала подвоха. Ждала, что я засмеюсь и прикажу стегать ее за то, что она осмелилась меня ослушаться.

Я сделала шаг вперед, минуя осколки. Паркет был холодным под босыми ногами. Я наклонилась, медленно, чтобы не спугнуть, и коснулась ее дрожащего плеча. Она вздрогнула всем телом, как затравленный зверек.

— Встань, пожалуйста. Это я... я виновата. Я выскочила слишком резко.

Тишина повисла густая, звонкая, как тот разбитый фарфор. Элис медленно, с недоверием смертника, получившего неожиданное помилование, подняла голову. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня с таким немым вопросом, с такой бездонной пустотой страха, что мое сердце сжалось в комок боли.

Я видела в этих глазах не просто испуганную девушку. Я видела призрак. Призрак себя. Той, для кого чужая боль была всего лишь инструментом для утверждения своей никчемной власти.

— И... и не плати ни за что, — выдавила я из себя, пытаясь сделать голос мягче. Он все равно звучал чуждо и неровно. — Просто... пришли потом кого-нибудь убрать. И принеси мне, пожалуйста, простой чай. Любой.

Элис медленно поднялась с колен, не сводя с меня растерянного взгляда. На ее переднике остались темные влажные пятна. Она кивнула, быстрый, механический кивок, и, пятясь, словно от королевской кобры, скрылась в полумраке коридора.

Я осталась стоять среди блестящих осколков и растекающегося шоколада, в одиночестве. Дыхание сбивалось.

Это был не просто возврат. Это был суд. И палачом, и свидетельницей, и подсудимой в этом процессе была я одна. А до вечера, до той самой первой смерти на темной лестнице в саду, оставались считанные часы.

Часы, чтобы попытаться стать кем-то иным. Или принять свою участь и погибнуть снова — но уже с открытыми глазами, глядя в лицо всему, что я натворила.

Я закрыла дверь, прислонилась спиной к прохладной древесине и зажмурилась. Шум в ушах медленно стихал, уступая место тишине спальни. Тишине, которую я так ненавидела раньше. Теперь же она казалась не гнетущей, а хрупкой и драгоценной — как передышка перед бурей.

Мои босые ноги медленно понесли меня обратно вглубь комнаты. На этот раз я не бежала. Я шла, и каждый шаг был осознанным прикосновением.

Солнечный луч, упал на спинку кресла у камина. Я провела ладонью по резному дереву, ощутив знакомые, почти стертые временем завитки. Как часто я, будучи той — холодной, — откидывалась здесь, глядя в огонь с пустым, высокомерным выражением лица? Теперь я видела не просто предмет мебели, а свидетель тысяч одиноких вечеров, наполненных не любовью, а тщеславием и скукой.

Я подошла к окну и медленно, почти с благоговением, отдернула занавес. Свет хлынул внутрь, заливая комнату теплым янтарным золотом. Он играл на пылинках, танцующих в воздухе, освещал выцветшие цветы на обоях, ложился на покрывало из тончайшего льна. Я смотрела на свою кровать — широкую, роскошную, одинокую. Теперь я видела не символ статуса, а крепость, в которую отступала, чтобы никто не видел, как пусто и холодно внутри у той девушки, что спала здесь.

Сердце сжалось от внезапной, острой нежности к этим стенам. К этой комнате, которая была и тюрьмой, и убежищем для моей прошлой жестокой души. Я поняла, что люблю ее. Люблю каждый запыленный уголок, каждую трещинку в лепнине. Потому что это было единственное место, где «она» — прежняя я — могла быть хоть немного настоящей. Или хотя бы думать, что может.

Целью моего медленного шествия было изящное трюмо из орехового дерева, стоявшее в углу. На его полированной поверхности лежали серебряные щипцы для завивки, флакончики с духами, которые пахли теперь не роскошью, а тоской. Я опустилась на низкий пуфик перед ним и провела пальцами по резной панели сбоку. Знакомое движение, отточенное годами тайны. Нажала на незаметную глазу выпуклость розы — и тихий щелчок отозвался в тишине.

Небольшой ящик бесшумно выдвинулся. Внутри, на бархатной подложке, не было украшений. Лежала только одна вещь: толстая тетрадь в темно-синем сафьяновом переплете, перетянутая шелковой лентой.

Мой дневник. Сокровищница моих самых постыдных, самых искренних — и потому самых жестоких — мыслей.

Руки слегка дрожали, когда я развязала ленту и открыла обложку. Первые страницы были исписаны тщательным, вычурным почерком. Письмо юной леди, гордящейся своим умением красиво излагать пустоту.

«Отец сегодня снова хвалил меня за то, как я обошлась с конюхом. Мальчишка действительно был дерзок, осмелился взглянуть на меня прямо. Я приказала высечь его на конюшне. Крики были... мелодичны. Они доказывают мое положение. Отец сказал, что во мне растет настоящая хозяйка Грейстоуна. Он прав. Слабость — удел плебеев. Матушка, как обычно, не сказала ни слова. Она весь вечер играла с Лилиан на арфе. Мне кажется, она даже не помнит моего имени, если я не совершаю какую-нибудь выходку на людях...»

Я читала, и каждая строчка обжигала, как раскаленное железо. Там не было ни сомнений, ни угрызений совести. Только холодный расчет, гордость за причиненную боль, жажда одобрения отца, которого я боялась и боготворила одновременно. И горечь. Глубокая, черная, как колодец, горечь от материнского равнодушия. Ее любовь, вся без остатка, доставалась Лилиан — моей младшей сестре, хрупкой и доброй, единственному светлому существу в этом доме. Я завидовала ей белой, яростной завистью. И одновременно обожала. В дневнике это отражалось в резких перепадах: на одной странице — злые замечания о ее «слащавости», на другой — трепетные описания, как она смеялась или дарила мне сплетенный из полевых цветов венок.

Чем дальше я листала, тем больше жестокости. Каждая похвала отца за «строгость» была кнутом, гнавшим меня в пропасть. Я превращала боль других в свою броню, в единственный способ почувствовать себя значимой. А потом… потом я отложила дневник и нашла между страниц сложенный вдвое лист тонкой бумаги.

Развернув его, я замерла.

Это был карандашный набросок, мастерски выполненный. На нем был изображен молодой мужчина с гордым, тонким лицом, высоким лбом и проницательным взглядом. Принц Казимир. Его портрет, тайком списанный мной с официальной миниатюры.

Рядом с портретом, уже моим почерком, но более нервным и сжатым, как будто слова вырывались против воли:

«Он смотрит сквозь толпу. Как будто ищет кого-то. Может быть… меня? На балу в честь его приезда я буду самой ослепительной. Я должна. Он должен выбрать меня. Он — мой выход. Мой билет из этой клетки в настоящую жизнь, в мир, где меня будут обожать не из страха, а по праву. Я стану его принцессой. Я буду рядом с тем, кто достоин величия. И тогда… тогда, может быть, даже матушка посмотрит на меня. Тогда я наконец смогу дышать».

В этих строках не было ни капли любви. Была отчаянная, голодная амбиция. Он был не человеком, а символом. Спасительным якорем для тонущей в собственном яде души. Брак с ним — высшая форма одобрения, окончательная победа над своим ничтожеством.

Я встала, прошла по комнате и села в кресло, откинувшись на спинку, прижимая портрет к груди. Передо мной стояли два призрака. Одна — девушка с дневником, чье сердце было сковано льдом от жажды любви, превратившейся в ненависть ко всем, кроме одной хрупкой сестры. Другая — женщина из иного мира, прожившая двадцать лет в свете, научившаяся любить, жертвовать, и отдавшая свою вторую жизнь, спасая чужих детей из огня пожара.

Они смотрели друг на друга сквозь время и смерть. И я была ими обеими.

Секундная стрелка на каминных часах неумолимо отсчитывала время до вечера. До роковой лестницы в саду, где судьба должна была свести счета с жестокой наследницей Грейстоуна.

Но теперь на эту лестницу должна была выйти не она. Теперь на нее должна была выйти я — с памятью о другой жизни, с дневником ужасов в руках и с огнем чужим, но таким родным, в только что вернувшемся сердце. Я не могла просто принять смерть. Я должна была попытаться распутать этот узел. Начать с малого. С Элис. С Лилиан.

Я аккуратно сложила портрет принца, перевязала дневник лентой и положила его обратно в тайник. Закрыв ящик, я подняла взгляд на свое отражение в зеркале трюмо.

В этих глазах больше не было холодного высокомерия. В них был ужас. Боль. И решимость.

День моего восемнадцатилетия только начинался. И я, похоже, собиралась прожить его не так, как было предначертано.

Я могу вычеркнуть написанное, но могу начать новую главу. Сейчас. С этого чая.

Как по заказу, раздался тихий, почтительный стук в дверь.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула Элис. Она несла простой оловянный поднос с белой фарфоровой чашкой и небольшим чайником — ничего общего с разбитым шедевром «Лавандовых полей». Ее движения были скованны, взгляд по-прежнему не решался подняться выше моих тапочек.

— Миледи… ваш чай, — она быстро, почти бесшумно, поставила поднос на прикроватный столик и сделала шаг назад, приготовившись к бегству.

— Спасибо, Элис, — произнесла я. Она вздрогнула от простой благодарности. — Не уходи, пожалуйста. Мне… нужно кое о чем спросить.

Она замерла, будто приросла к полу.

— Как дела в поместье? Все готово к… — я запнулась, — к моему дню рождения?

Элис кивнула, не поднимая глаз.

— Так точно, миледи. В бальном зале уже все убрано, цветы привезли из оранжереи. Повара с самого утра…

— Отец, — перебила я ее, не в силах выносить перечисление праздничных приготовлений. — Он уже встал?

— Его светлость граф уже спустился в кабинет, — ответила Элис чуть живее. — Он приказал оседлать «Громогового». Собирается ехать в столицу, к Его Величеству.

Ледяная рука сдавила мне горло. В столицу. К королю. Сегодня.

И тут, как вспышка, память выбросила обрывок. Не из дневника, не из жизни жестокой наследницы. А из туманных, едва уловимых глубин того будущего, что я уже прожила и потеряла. Как будто кто-то прошептал на ухо.

«Конюх новый. Молодой, горячий. Отец хвалил его за смелость… а «Громоговой» с утра хромал на левую переднюю. Но кто посмеет доложить графу, что его любимец не в форме?»

В моей прошлой — будущей? — жизни этого эпизода не было. Или я его не заметила, поглощенная своими интригами и подготовкой к балу. Но теперь знание впилось в мозг, холодное и отчетливое.

Отец мой, граф Грейстоун, был отменным наездником, но вспыльчивым и нетерпеливым. Если конь захромал… а новый конюх, жаждущий доказать свою удаль, мог скрыть это, побоявшись гнева господина. Или, что хуже, мог недооценить травму.

— Элис, — голос у меня сорвался. — Новый конюх… как его?

— Миледи? — она растерянно подняла на меня глаза.

— Тот, что приставлен к «Громоговому»! Как зовут?

— Э-это Марк, миледи, — прошептала она, глаза округлились от страха перед неожиданным вопросом. — Он с прошлой недели… Вы же сами… — она запнулась, покраснела и опустила взгляд.

Я сама. Конечно. Я сама когда-то приказала выпороть его предшественника за какую-то мелкую оплошность. А этот Марк, должно быть, дрожит от страха, как и Элис.

— «Громовой»… он сегодня в порядке? — спросила я, пытаясь скрыть нарастающую панику.

Элис пожала плечами, смущенно.

— Не могу знать, миледи. Но слышала утром, как старый Гарет, главный конюх, ворчал. Не знаю на Марка ли. Да он всегда ворчит.

Этого было достаточно. Картина сложилась. Отец в ярости из-за возможной задержки, ведь впереди встреча с королем, самонадеянный и неопытный конюх, скрывающий проблему, и конь, который не просто захромал, а, возможно, подвернул ногу на ухабе. Вспышка гнева, резкий удар шпорами, потеря управления на крутом спуске у Каменного моста, который отец всегда проезжал на скорости…

В моей памяти, чужой и родной, промелькнул образ: черный плащ, развевающийся на ветру, и дикий, испуганный храп коня, несущегося к обрыву. И тишина после.

Это было то самое «что-то», что должно было случиться сегодня. Не со мной. С ним.

И в моей прошлой жизни, жизни монстра, я, узнав об этом, почувствовала бы не ужас, а ледяное, расчетливое удовлетворение. Наконец-то власть, титул, полный контроль над Грейстоуном... и никаких больше упреков, никакой необходимости заслуживать одобрение. Я бы, наверное, приказала надеть траурное платье с еще более тонким кружевом, чтобы подчеркнуть бледность лица.

Теперь же мысль об этом наполнила меня таким животным, всепоглощающим страхом, что перехватило дыхание.

— Элис, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным. — Мне нужно вниз, к отцу. Сейчас же.

Не дожидаясь ответа, я сорвалась с места, на ходу накидывая на ночную сорочку первый попавшийся пеньюар. Я не думала о приличиях, о том, как это выглядит. Часы, минуты, возможно, секунды тикали в висках вместе с бешеным стуком сердца.

— Миледи, ваши волосы... батюшка... — испуганно залепетала Элис, пытаясь поспеть за мной.

Но я уже вылетела в коридор, босые ноги шлепали по прохладному паркету. Я мчалась по лестнице, сердце колотилось где-то в горле. Я должна была успеть. Не позволить ему сесть в седло. Не позволить той тени из возможного будущего стать реальностью.

Это был не акт дочерней любви — той любви здесь не было и никогда не будет. Это был первый, отчаянный вызов той судьбе, что свела счеты со мной. И первой попыткой искупить хотя бы одну каплю из того моря жестокости, что я разлила вокруг себя.

Я не спасла отца в той, прошлой жизни. Но в этой... я обязана была попробовать.

Лепет Элис остался где-то позади, за спиной. Я неслась вниз по широкой парадной лестнице, обжигая босые ступени о холодный мрамор. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в ушах.

И вот я в вестибюле — высоком, холодном, полном безмолвных портретов предков. Огромные дубовые двери были распахнуты настежь. С крыльца доносилось нетерпеливое фырканье коня и глухой топот копыт о брусчатку.

Я выбежала на солнце.

Отец уже был в седле. «Громовой» под ним, вороной исполин, нервно перебирал ногами, и я, затаив дыхание, тут же поймала едва уловимую хромоту на левую переднюю. Конь чуть припадал, почти незаметно. Но мое сердце, натренированное годами чужого опыта на мелочах и подвохах, сжалось в ледяной ком.

Граф Грейстоун, в бархатном камзоле и дорожном плаще, выглядел как грозная гравюра: прямой, властный, с лицом, высеченным из гранита. Его взгляд, скользнув по моей фигуре в ночной одежде и пеньюаре, выразил лишь презрительное недоумение.

— Ариана? — его голос прозвучал как удар хлыста по тишине утра. — В таком виде? У тебя сегодня важный день, а не детские игры. Тебе уже не по статусу выскакивать на улицу в таком виде.

Марк, тот самый конюх, бледный как полотно, стоял у стремени, не смел поднять глаз. Страх витал вокруг него почти осязаемо.

Мозг лихорадочно искал выход. Просто крикнуть: «Конь хромает!»? Отец, с его гордыней, скорее всего, приказал бы заменить «Громового», а Марка выпороть за сокрытие — это был бы прямой путь к ненависти, к еще одному сломанному судьбой человеку в моем послужном списке.

Нужно было иначе. Отвлечь. Изменить маршрут событий кардинально.

— Отец, — выдохнула я, делая шаг вперед. Голос дрожал, но не от страха перед ним, а от адреналина и спешки. — Я… я прошу вас. Возьмите меня с собой.

В воздухе повисло ошеломленное молчание. Даже «Громовой» на секунду замер. Марк украдкой поднял на меня взгляд, полный немого ужаса.

— С тобой? — отец медленно, словно не веря своим ушам, повторил. Его брови поползли вверх. — Ты совсем спятила, девочка? Сегодня твое восемнадцатилетие. Вечером бал. Принц будет здесь. Ты должна быть здесь, готовиться, сиять, а не тащиться по пыльной дороге в столицу!

— Но мы же вернемся к вечеру! — возразила я, цепляясь за эту мысль как утопающий за соломинку. Внутри все кричало, что это безумие. Но это было единственное, что пришло в голову. — Вы сами говорили, что аудиенция у короля — дело нескольких часов. Я… я хочу быть рядом. Хочу увидеть, как вы ведете дела. Я наследница Грейстоуна, — добавила я, вкладывая в эти слова не привычную высокомерную интонацию, а отчаянную серьезность. — Мне пора учиться. Не из книг. А из жизни.

Он смотрел на меня долгим, испытующим взглядом. В его глазах мелькали разные эмоции: раздражение, недоумение, и... слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что могло бы быть удивлением или даже смутным подобием одобрения. Он привык к моим капризам, к требованию внимания, но не к такому — странному, почти взрослому желанию разделить с ним обязанности.

Потом уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

— Ты хочешь ехать со мной? Сейчас? — Он бросил взгляд на мой пеньюар и босые ноги. — В этом?

— Я соберусь за пятнадцать минут, — выпалила я, не отводя глаз.

Он громко рассмеялся — коротко, сухо, без тени веселья.

— Пятнадцать минут? Ариана, ты никогда не собиралась меньше часа даже на утреннюю прогулку. Ты теряешь счет времени в своих нарядах и прическах.

— Дайте мне шанс, — прошептала я. — Пожалуйста. Если я опоздаю хоть на минуту — я останусь. И не буду больше надоедать.

Он покачал головой, все еще с той же усмешкой, но в его взгляде появился азарт, вызов.

— Хорошо. Пятнадцать минут. С этой секунды. — Он бросил взгляд на большие солнечные часы в центре двора. — Но я не буду ждать тебя верхом. Гарет! — крикнул он старому конюху, который появился из тени конюшен. — Запряги открытый экипаж. «Дочери» графа Грейстоун будет удобнее ехать в карете.

В его голосе звучала насмешка. Он был абсолютно уверен, что я не успею. Что это просто очередная причуда, которая рассосется сама собой, когда я осознаю невозможность задачи.

Но для нынешней меня пятнадцать минут было вполне приличным отрезком времени, чтобы, собраться. Пока экипаж будут запрягать, а я буду «собираться», отец не сядет на хромого «Громового». Он будет ждать, пусть и с насмешкой, но будет стоять здесь, на твердой земле, а не нестись к обрыву.

— Спасибо, отец! — бросила я через плечо и, подхватив подол пеньюара, бросилась обратно в дом.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы не только одеться, но и развернуть судьбу в другую сторону.

Я влетела в свою комнату как вихрь, и Элис, с испуганно округлившимися глазами, стояла прямо перед дверью, будто не решаясь войти.

— Элис! Четырнадцать минут! — выпалила я, срывая с себя пеньюар. — Платье дорожное, самое простое. И косу. Только косу, ничего больше!

Мозг ее, видимо, на секунду отказал, обработав столь невероятный приказ. Но затем, гонимая тем же животным страхом, что читался в моих глазах, она метнулась в гардеробную.

Я рванула шнуровку на ночной сорочке. Тонкая ткань разорвалась у горловины с неприличным звуком. Мне было все равно. Я сбросила ее с себя, стоя посреди комнаты в одних кружевных панталонах, и тут же на меня, словно с неба, свалилась грубая, но прочная ткань — темно-зеленое дорожное платье из плотного льна, без лишних оборок, с глухим воротом и длинными рукавами.

— Шнуруйте! — приказала я, повернувшись к ней спиной.

Ее тонкие, дрожащие пальцы заскользили по моей спине, стягивая шнуровку так быстро, что я едва могла дышать. Я сама натягивала чулки, не глядя, почти порвав один, и запихивала ноги в простые, удобные ботинки на низком каблуке.

— Волосы! — я рухнула на табурет перед туалетным столиком.

Элис схватила щетку. Обычно это был долгий, почти ритуальный процесс — расчесывание каждой прядки. Сейчас она провела щеткой по моим спутанным от бега волосам несколько раз, с силой разглаживая непослушные пряди, и тут же, ловко и быстро, заплела одну толстую, не очень ровную косу. Не было времени смачивать гребешок в розовой воде, чтобы уложить непослушные вихры. Не было времени искать ленту. Она сорвала со спинки стула простой кожаный шнурок, которым подвязывали занавески, и туго завязала им конец косы.

— Готово, миледи, — выдохнула она, отскакивая назад, как ошпаренная. На ее лице был написан ужас от содеянного кощунства — так собрать наследницу Грейстоун.

Я мельком глянула в зеркало. Лицо бледное, глаза огромные, полные паники. Коса лежала немного криво, из нее уже выбивалось несколько мелких прядей. Я выглядела не как знатная дама, а как перепуганная девчонка, собранная наскоро. И это было идеально.

— Четырнадцать минут! — сказала я себе и бросилась к двери.

Я выбежала во двор ровно в ту секунду, когда тень от гномона на солнечных часах сдвинулась на едва заметную черточку. Отец стоял, опершись на трость, рядом с уже запряженным открытым экипажем — легким, на рессорах, с кучером на облучке. «Громового» уже увели. Отец увидел меня, и его брови медленно поползли вверх, исчезнув под линией шляпы. На его лице застыло чистейшее, неподдельное изумление.

— Неужели, — произнес он медленно, снова окидывая меня взглядом с головы до ног, — ты так хочешь в столицу?

Я не стала ничего говорить. Просто кивнула, переводя дыхание. Слова могли выдать дрожь в голосе. Этот кивок, твердый и короткий, казался, впечатлил его больше любых оправданий.

Он что-то хмыкнул, не то одобрительно, не то все еще с насмешкой, и жестом показал на подножку экипажа. Молодой кучер, тот самый Марк (видимо, в наказание или для перестраховки его поставили править лошадьми), спрыгнул с облучка, чтобы помочь мне подняться. Его лицо все еще было бледным, пальцы дрожали, когда он подал мне руку.

В ту секунду, когда моя рука легла на его ладонь, я наклонилась чуть ближе и прошептала так тихо, что услышать мог только он:

— «Громовой» хромает на левую переднюю. Скажи Гарету, чтобы осмотрел. И вызови ветеринара. Сейчас же. Ни слова отцу.

Его глаза расширились до предела, в них мелькнул не просто страх, а паника, смешанная с непониманием. Он кивнул, резко, почти судорожно, и отшатнулся, как от огня.

Отец, уже усаживаясь в экипаж напротив меня, заметил этот короткий шепот. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с моего лица на отпрянувшего кучера, затем снова на меня. Но он ничего не сказал. Только уголок его рта снова дрогнул в той самой неуловимой, загадочной усмешке. Усмешке человека, который заметил что-то странное, но решил пока не вникать.

Марк вскочил на облучок, щелкнул вожжами, и экипаж тронулся, мягко покачиваясь на рессорах. Мы выехали за ворота поместья, оставив позади алебастровый фасад Грейстоуна и бледное, испуганное лицо Элис на пороге.

Пыльная дорога поплыла навстречу. Отец откинулся на спинку сиденья, его взгляд был устремлен вперед, на убегающую вдаль ленту пути. Но я чувствовала, что его внимание все еще приковано ко мне. К этой новой, непонятной версии своей дочери, которая мчится с ним в столицу с растрепанной косой и неясным блеском во взгляде.

Сердце все еще бешено колотилось, но теперь в его ритме была не только паника. Было острое, леденящее облегчение. Он был здесь, в безопасном экипаже, а не на спине хромого скакуна. Каменный мост с его крутым спуском мы проедем уже вместе, на надежных колесах.

Первый шаг был сделан. Первая тень будущего развеяна. Но дорога в столицу была долгой. И я не знала, какие еще сюрпризы готовил мне этот день — день, который должен был стать последним в моей прошлой жизни. И первым в новой, в которой я не монстр.

Путь в столицу пролегал через живописные холмы и долины, но я почти не замечала пейзажей. Каждый нерв был натянут как струна. Я сидела напротив отца, пытаясь придать своему лицу выражение если не спокойствия, то хотя бы сосредоточенности, а не панической бдительности.

Молчание между нами было непривычным. Обычно наши редкие поездки вместе сопровождались моими капризными требованиями или его холодными, отрывистыми наставлениями. Теперь же тишина висела плотной, неловкой завесой. Он изучал меня, а я пыталась не выдать внутреннюю дрожь.

— Почему король вызвал тебя именно сегодня? — наконец спросила я, нарушая тишину. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — В день моего рождения? Это же не случайно.

Отец оторвал взгляд от мелькающих полей и медленно перевел его на меня.

— Ты начинаешь мыслить категориями политики, а не календаря праздников, — заметил он, и в его голосе прозвучало нечто отдаленно похожее на одобрение. — Нет, не случайно. У Его Величества на все есть свои резоны. Сегодня он, вероятно, желает сказать мне нечто важное. Официально. Возможно, — он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула все та же неразгаданная усмешка, — даже хорошо, что ты здесь.

Мое сердце екнуло. «Важное». В устах такого человека, как мой отец, это слово всегда означало либо власть, либо деньги. Чаще и то, и другое.

— Почему хорошо? — спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь простое любопытство наследницы.

Он посмотрел на меня прямо, и на сей раз в его взгляде не было насмешки. Была холодная, расчетливая уверенность.

— Потому что, Ариана, я почти уверен, что разговор пойдет о твоем замужестве. С принцем Казимиром.

Я почувствовала, как внутри все на мгновение замирает. Я знала, что бал посвящен не только моему совершеннолетию, что принц — желанный гость не просто так. Но услышать это напрямую, так буднично-уверенно… В моей прошлой жизни это известие вызвало бы лишь злорадное предвкушение: еще одна ступень к абсолютной власти. Теперь же оно упало в душу тяжелым, холодным камнем.

Мои брови сами собой поползли вверх в удивлении, которое я не стала скрывать. Но я промолчала. Сказать отцу сейчас, что я не хочу этого брака? Это было бы верхом глупости.

— Замужество? — наконец выдавила я из себя, давая ему понять, что я просто осмысливаю новость. — Но… мы с принцем едва знакомы. Разве не принято объявлять о помолвках после нескольких месяцев ухаживаний, балов, чтобы дать время…

— Время? — он перебил меня, и в его голосе зазвучала привычная мне сухая логика. — Королевским особам время отмеряют иначе. Этот бал и есть начало официальных «ухаживаний». А помолвка, если все пойдет по плану, может быть объявлена уже к концу сезона. Казимиру двадцать пять. Трононаследнику нужна жена. Ты — лучшая партия в королевстве по крови, состоянию и, будем откровенны, — он окинул меня оценивающим взглядом, — по внешним данным, когда ты не напоминаешь перепуганного зайца с растрепанной косой.

Его слова были резки, но не злы. Это был просто констатация фактов из его мира.

Мое «не хочу» здесь было тщетным писком.

— Я полагала, у него есть выбор, — осторожно заметила я, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. — Среди дочерей герцогов, по крайней мере.

— Выбор? — отец коротко хмыкнул. — Есть выбор, а есть государственная необходимость. Твой дед спас жизнь отцу нынешнего короля. Наши земли — самые богатые и спокойные в королевстве. Наш дом верен трону, но... достаточно независим. Этот брак скрепит союз раз и навсегда. Для Казимира это разумный шаг.

Для нас — возвышение. Для тебя... — он запнулся, впервые за весь разговор подбирая слова, касающиеся лично меня, — для тебя это шанс обрести положение, о котором другие девушки могут только мечтать.

Он говорил о положении, о шансе. Ни слова о чувствах, о взаимной симпатии. Этого и не должно было быть. Но внутри меня все сжималось в тугой, болезненный узел.

Воспоминания-тени подсказывали: Казимир был человеком умным, не лишенным иронии и, как ни странно, определенного понятия о личном выборе. Он не был жестоким тираном. Он был... практиком. Как и я теперь. С ним можно было договориться. Или, по крайней мере, попытаться. Но для этого нужна была возможность поговорить с ним наедине, не как с женихом, навязанным волей отцов, а как с человеком.

— Принц Казимир, — наконец произнесла я нейтрально, глядя на свои руки, сложенные на коленях. — Это большая честь для нашего дома.

Отец слегка кивнул, удовлетворенный моей реакцией. Вернее, отсутствием истерики или дурацких восторгов.

— Именно так. Большая честь и большая ответственность. Ты будешь не просто графиней Грейстоун. Ты станешь частью королевской семьи. Твое поведение, твои слова — все это будет иметь вес. — Он помолчал, и его голос стал чуть мягче, что было для него редкостью. — Ты сегодня… удивила меня, Ариана. Этот порыв, эта спешка. Если в тебе действительно просыпается осознание своего долга, а не просто каприз — это хорошо. Тебе это понадобится.

Его слова были похвалой, самой скупой, на какую он был способен. И они жгли меня изнутри стыдом. Не было здесь никакого «долга». Был животный страх и отчаянная попытка все исправить.

— Я понимаю, отец, — тихо сказала я. А затем, собравшись с духом, добавила, глядя ему прямо в глаза: — Если… если разговор с королем действительно пойдет об этом. Было бы правильно… чтобы я могла хоть немного пообщаться с принцем до каких-либо официальных заявлений. Не на балу, среди сотни глаз. А… чтобы составить собственное мнение. И чтобы он составил о мне мнение не только по сплетням и портретам.

Отец удивленно приподнял бровь. Такая просьба была неслыханной. Но в ней был холодный, практический смысл, который он не мог не оценить.

— Составить мнение? — переспросил он. — Ты думаешь, его мнение что-то изменит?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но если мне предстоит стать его женой, лучше начать без взаимного недоверия или недоразумений. Даже если это всего лишь видимость выбора. Это… разумно.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде боролись раздражение и зарождающееся уважение. Новая, странная Ариана, которая говорила о разуме и политике, а не о платьях и внимании.

— Король решает, как и когда будут происходить встречи, — наконец сказал он, что уже не было прямым отказом. — Но твою просьбу… я учту. Если представится возможность.

— Спасибо, — прошептала я, и в этом слове была искренняя благодарность не столько за уступку, сколько за то, что он вообще ее рассмотрел.

Экипаж мягко покачивался, солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю прохладу. Я смотрела на его суровый, словно высеченный из камня профиль, и думала о том, как причудливо переплелись наши судьбы. Он ехал заключать выгодную сделку о моем будущем, даже не подозревая, что его собственная жизнь только что висела на волоске. А я, его дочь-монстр, получившая шанс, сидела рядом, спасая его и одновременно выстраивая тонкую, хрупкую стратегию для разговора с принцем, который мог стать либо моей клеткой, либо… моим неожиданным союзником в этой новой, непредсказуемой жизни.

Дорога в столицу казалась бесконечной, но теперь у меня была не только паника, но и крошечная, едва различимая цель. Не сорвать помолвку криком. Договориться. Как практик с практиком.

Мягкое покачивание экипажа сменилось четким стуком колес по брусчатке. Я откинула тяжелую бархатную штору.

Столица.

В прошлой жизни я видела ее лишь как фон для собственного триумфа, как позолоченную клетку, которую мне предстояло завоевать. Теперь же я смотрела на нее другими глазами — глазами человека, едва избежавшего гибели и ценящего сам факт существования этого утра.

Воздух гудел, как растревоженный улей. Не тот приторно-сладкий гул праздности, который я помнила из прошлых визитов, а энергичный, деловой рокот. Повозки с товарами, громоздкие кареты знати, пешеходы в простой и дорогой одежде, снующие как муравьи. Запахи ударили в нос волной: свежий хлеб из уличной пекарни, конский навоз, дымок из труб, аромат жареных каштанов и подгнивающих овощей в сточной канаве. Жизнь здесь была грубой, яркой, не прилизанной. Солнце, уже высоко поднявшееся, играло на позолоченных флюгерах островерхих крыш и слепило в окнах лавчонок, теснящихся вдоль узких, извилистых улиц.

«И все это могло бы быть моим, — холодно пронеслась мысль, эхо той Арианы. — Все это должно было стать моим».

Но теперь это «мое» пугало. Оно было слишком огромным, слишком живым и требовало не тирании, а управления. Меня охватило странное чувство — не собственнический восторг, а почти ответственность. Я видела не просто богатство, которое можно отнять, а сложный, хрупкий организм, который нужно... беречь. Эта мысль была настолько чужда прежней мне, что я нервно сглотнула.

Отец, заметив мой пристальный взгляд, пробурчал, не отрываясь от документов:

— Не пялься, как провинциалка. Ты — графиня Грейстоун. Для этих людей ты — часть пейзажа власти. Веди себя соответственно.

Я кивнула, отпустив штору. Он был прав. Но внутри я все еще чувствовала себя провинциалкой, самозванкой в собственном теле, смотрящей на знакомый мир впервые.

Экипаж, ловко лавируя, стал взбираться вверх, к короне города — Королевскому холму. Шум улиц постепенно стихал, сменяясь мерным цокотом копыт по идеально ровным каменным плитам. Здесь воздух был другим — прохладным, пропахшим хвоей, морем и влажным камнем.

И тогда он предстал перед нами. Дворец Белой Башни.

Не просто большое здание. Это была крепость, вырезанная из самой горы и облаченная в светлый, почти сияющий известняк. Он не подавлял грубой массой, а парил — стройные башни, похожие на заточенные карандаши, устремлялись в небо, а длинные галереи с аркадами, словно крылья, охватывали склоны холма. Он был одновременно неприступным и изящным, символом власти, которая опиралась не только на силу, но и на многовековую традицию, на красоту. В моих прошлых, отравленных памятью воспоминаниях, он был лишь самой роскошной из тюрем. Сейчас, под лучами полуденного солнца, он заставлял затаить дыхание. Здесь жила история. И здесь решались судьбы.

Нас встретили у массивных, но сейчас распахнутых ворот. Не пышная толпа придворных, а небольшая группа — старший стюард в строгом камзоле, несколько гвардейцев в сине-серебряных мундирах с бесстрастными лицами. Церемония была отработанной, почтительной, но без излишеств. Король, видимо, ценил эффективность.

— Граф Грейстоун, — стюард склонил голову. — Его Величество ожидает вас в Солнечном кабинете. Мне велено проводить вас немедленно. — Его взгляд скользнул ко мне, и в глазах мелькнуло легкое недоумение, мгновенно сглаженное профессиональной вежливостью. — Леди Ариана… Вам, вероятно, будет удобнее подождать в Голубой гостиной. Или, если пожелаете, можно прогуляться по Западному саду. День выдался прекрасный.

Прогулка по саду. Возможность прийти в себя, стряхнуть дорожную пыль и остроту переживаний. Возможность подумать. Это было куда лучше, чем душная гостиная.

— Благодарю вас. Я предпочту сад, — сказала я, и мой голос в этом высоком, каменном вестибюле прозвучал тихо, но четко.

Отец бросил на меня короткий, оценивающий взгляд — выдержит ли она этикета наедине с собой? — и кивнул стюарду.

— Позаботьтесь о ней.

— Безусловно, милорд.

Отец удалился вглубь дворца за стюардом, его твердые шаги затихли в лабиринте коридоров. Я же с одной из придворных дам, немолодой женщиной со спокойным лицом и зоркими глазами, прошла через боковую аркаду.

Западный сад не был вычурным парком для праздных гуляний. Это был образец сдержанного, почти математического совершенства. Строгие геометрические клумбы с лавандой, шалфеем и кустами нежно-розовых роз. Аккуратно подстриженные живые изгороди из самшита образовывали лабиринт, в котором было невозможно потеряться, но можно было укрыться от посторонних глаз. Дорожки из светлого гравия мягко хрустели под ногами. В центре бил фонтан — не помпезный каскад тритонов, а элегантная чаша из темного мрамора, из которой в тишине струилась и падала обратно вода, создавая гипнотический, умиротворяющий ритм.

Я остановилась у фонтана, положив ладонь на прохладный камень его края. Тишина после грохота дороги и гула города была оглушительной. Здесь, в этом упорядоченном, рациональном пространстве, мои мысли наконец начали приходить в какой-то порядок.

Я спасла отца. Первая, самая страшная тень будущего рассеяна. Но на ее место встали другие — более сложные, политические. Брак. Принц. Переплетение интересов.

Я подняла глаза от воды и посмотрела на дворец, возвышающийся над садом. Где-то там, в Солнечном кабинете, мой отец и король решали мою судьбу. Говорили о землях, союзах, династиях. Обсуждали меня как актив, как пешку на шахматной доске.

Но я больше не была пешкой. Я была игроком, помнящим несколько ходов вперед.

Стратегия начиналась здесь и сейчас. Мне нужно было не просто встретить принца.

Мне нужно было произвести на него впечатление не наигранной покорностью или капризной роскошью, а тем, что он, как практик, мог оценить: ясным умом, пониманием правил игры и, возможно, чем-то таким, чего он не ожидал от «лучшей партии в королевстве».

Я глубоко вдохнула воздух, пахнущий лавандой и влажной землей. Страх никуда не делся, он сжался холодным комком под сердцем. Но поверх него уже нарастало что-то иное — сосредоточенная, острая решимость.

День моего рождения только начинался. И первая битва в моей новой жизни должна была быть выиграна не силой, не интригой, а тонким диалогом. И для этого мне нужно было подготовиться. Не к балу. К встрече.

Я присела на холодную каменную скамью у фонтана, не сводя глаз с водяных кругов. Они расходились, гасли и появлялись вновь — гипнотизирующий, бесконечный цикл. Как и мои мысли. Как можно изменить судьбу, если ты уже стал тем, кем должен был стать? Если каждое твое воспоминание, каждый инстинкт, каждая червоточина в душе — уже отлита в форму «той» Арианы? Я не могла стереть прошлое. Оно жило во мне, как вторая, тёмная кровь. Но, может быть, я могла бы изменить будущую себя. Ту которой я стану.

Амулет на шее, тот самый, который был со мной и ту и прошлую жизнь, вдруг отозвался лёгким, едва уловимым теплом. Не жаром, а смутным напоминанием, будто старая рана, о которой все забыли. Я машинально обхватила его пальцами.

— Красивый денёк для раздумий, дитя моё, — раздался рядом хриплый, потрескавшийся голос, как сухая листва под ногой.

Я вздрогнула и обернулась. К скамье, опираясь на простую палку из ясеня, подступала старуха. Очень старая. Время стёрло с её лица не только молодость, но, казалось, и пол, и сословие, оставив только саму суть — кожу, похожую на старый пергамент, пронизанный сетью глубоких морщин, и пронзительно светлые, почти прозрачные глаза. Они смотрели не на меня, а сквозь меня, видя что-то за гранью моего платья и испуганной позы.

— Денёк… да, — с трудом выдавила я, отдавая дань вежливости. Придворная дама, сопровождавшая меня, исчезла где-то среди самшитовых изгородей, давая иллюзию уединения.

Старуха медленно, с тихим скрипом суставов, опустилась рядом. Пахло от неё сушёными травами, тёплой пылью и чем-то ещё — горьким, как коренья.

— Дни для раздумий — лучшие дни, — продолжила она, уставившись на фонтан. — Вода всё знает. Всё помнит. И всё уносит. А потом возвращает в дожде. — Она повернула ко мне свой взгляд. Он был не старым и тусклым, а острым, как шило. — А ты что пытаешься унести? Или, может, вернуть?

Меня пробрала дрожь. Не от страха, а от ощущения, что этот взгляд видит тот самый узел сомнений на сердце.

— Я… не понимаю, о чём вы, — солгала я, опустив глаза на свои руки. — Понимаешь, — просто сказала старуха. — Смотришь на воду, а видишь не своё отражение. Видишь другую. Ту, что могла бы быть. Или ту, что уже была. Запутанная штука — время. Оно не линия. Оно… клубок. Иной раз ниточка из будущего может потянуться в прошлое и завязать такой узел, что и не развяжешь.

Я не могла пошевелиться. Казалось, она читает мои мысли, как крупные, простые буквы в детской книге.

— Кто вы? — выдохнула я.

Старуха усмехнулась, и сеть морщин вокруг её рта углубилась.

— Зовут меня Агата. Живу в городе, у восточной стены. Шью, травы собираю, немощным помогаю. А кто я на самом деле? Та же, что и ты, дитя. Заблудившаяся в собственном клубке.

Она помолчала, а потом её взгляд упал мне на грудь, туда, где поверх ткани платья висел амулет.

— Старая вещь, — произнесла она неожиданно мягко. — Очень старая. Чувствую тепло от неё отсюда. Не каждый почувствует. Ты знаешь, что носишь?

Я непроизвольно сжала медальон в кулаке.

— Это… амулет прабабушки. Просто серебро.

— Нет, — Агата покачала головой. — Не просто. В нём есть… тишина. Такая тишина, что заглушает даже эхо прошлого. Или будущего. Решай сама. — Она наклонилась ко мне, и её шёпот стал едва слышным шелестом. — Он не меняет судьбу, дитя. Он не делает тебя другой. Он… даёт паузу. Мгновение между вдохом и выдохом. Между тем, что было, и тем, что будет. В этой паузе — всё. Вся твоя свобода. Вся твоя сила. Ты можешь услышать шёпот инстинкта той, кем была. И тихий голос разума той, кем пытаешься стать. И выбрать. Всего одно мгновение. Но из таких мгновений и ткётся новая нить судьбы.

Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Её речь была не бредом старухи, а ключом, подобранным к замку внутри меня.

— Почему вы мне это говорите? — прошептала я.

— Потому что вижу клубок вокруг тебя, — Агата откинулась на спинку скамьи, и её глаза снова стали просто старыми и усталыми. — И вижу, как одна ниточка — яркая, жадная, жестокая — уже почти переплелась и задушила все остальные. Но есть другая. Слабая ещё, едва заметная. Чистая. Она исходит отсюда. — Она ткнула костлявым пальцем в сторону моего амулета. — В твоих силах дать ей силу. Или оборвать. В паузе. Всегда — в паузе.

Она тяжело поднялась, опираясь на палку.

— Меня здесь не должно быть, — пробормотала она больше для себя. — Сады для знатных. Но старые ноги иногда несут, куда не нужно. Береги свою паузу, дитя. И не бойся тишины внутри. Это не пустота. Это пространство для выбора.

И она заковыляла прочь по гравийной дорожке, медленно растворяясь в зеленой гуще лабиринта, будто её и не было.

Я сидела, окаменев, а пальцы всё ещё сжимали тёплый металл амулета. «Пауза». Просто пауза. Не переписывание, не бегство. Мгновение осознания. Мгновение выбора между эхом прошлого и шагом в будущее. Вдруг я поняла. Я не должна была стараться «не быть» прежней Арианой. Та Ариана была частью меня, её опыт, её ярость, её страсть — всё это были инструменты. Ужасные, опасные, но инструменты. Я должна была не отрицать их, а научиться выбирать — когда слушать их шепот, а когда накладывать на них ту самую «тишину» амулета.

Я встала, выпрямив плечи. Вода в фонтане продолжала свой бесконечный цикл. Но теперь я смотрела на неё иначе. Я не пыталась остановить круги. Я училась смотреть на воду между ними. На ту самую паузу, где ещё нет нового всплеска, но уже ушла рябь от старого.

Где-то во дворце решали мою судьбу. Но моя настоящая судьба, оказывается, зависела не от слов короля, а от простой серебряной безделушке на моей шее и в тишине, которую я только что научилась в себе находить. Стратегия оставалась. Но теперь у неё появилось сердце. Или, вернее, точка покоя в самом центре бури.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вдохнуть в себя не только запах лаванды, но и ту самую «паузу», о которой говорила Агата. Пора возвращаться. Пора смотреть в лицо своей судьбе — не как жертва, а как игрок, нашедший свой центр. Нужно найти ту придворную даму — немолодую женщину с зоркими глазами — и пройти с ней во дворец, надо поговорить с отцом и если получится с королем.

Я повернулась, намереваясь пойти по дорожке, ведущей к аркаде, где мы расстались. Но едва сделала несколько шагов, как из-за высокой самшитовой изгороди вышел не кто иной, как принц Казимир.

Я застыла на месте, словно застигнутая врасплох диким зверем на лесной тропе. Он был один. Без свиты, без пажа. Высокий, с широкими плечами, которые обтянул безупречно сшитый камзол темно-синего цвета, оттеняющий его каштановые волосы. Его лицо — четкие скулы, прямой нос, тонкий, сжатый в почти незаметную линию рот — не выражало ни гнева, ни радости. Оно оно транслировало усталое, ледяное раздражение. И было направлено прямо на меня.

Он недоволен, — мгновенно пронеслось в голове, и внутри всё сжалось в ледяной ком. Несостоявшейся прогулкой? Моим присутствием здесь? Тем, что его заставляют жениться на провинциальной графине?

Инстинкты прошлой жизни взметнулись, как змеи: опустить глаза, принять позу покорности, затаиться. Но пальцы наткнулись на теплый металл амулета под тканью. Пауза. Всего одно мгновение между вдохом и выдохом. В этом мгновении я заставила себя встретить его взгляд. Не вызывающе, а спокойно. Стояла прямо, не опуская головы.

«Практик», — напомнила я себе. Он оценивает эффективность, а не лесть.

— Ваше Высочество, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела, но без дрожи. Я сделала безупречный, неглубокий реверанс, как того требовал этикет при неожиданной встрече.

Он слегка кивнул, формально принимая поклон. Его серые глаза, цвета зимнего моря, скользнули по моему лицу, по платью, слегка пыльному от дороги, и вернулись обратно. В них не было ни капли любопытства, только оценка.

— Леди Ариана. Вас предупредили, что в этом саду я иногда совершаю прогулку? — Его голос был ровным, низким, без интонации. Это не был вопрос. Это было констатацией моего промаха.

Старая Ариана внутри закипела бы от обиды. Новая сделала ещё один вдох в «паузу».

— Нет, Ваше Высочество. Мне предложили подождать здесь, пока мой отец на аудиенции у короля. Я не знала, что потревожу ваше уединение. Прошу прощения.

Он промолчал пару секунд, и его взгляд стал чуть менее острым, но не мягче.

— Вас не должны были оставлять одну.

— Я просила об этом, — честно ответила я. — Мне нужно было… привести мысли в порядок после долгой дороги.

Его бровь чуть дрогнула. Возможно, он ожидал лепета о восхищении садом или дворцом.

— И привели? — спросил он, и в его тоне впервые появился оттенок чего-то, кроме раздражения. Скептицизма? Иронии?

Это был мой шанс. Страх все еще висел где-то в горле, но поверх него, как крепкий лед, легла решимость, рожденная у фонтана.

— Не полностью, Ваше Высочество. Но я надеюсь, что смогу это сделать, если вы позволите мне сказать вам несколько слов. — Я снова посмотрела ему прямо в глаза, отбросив девичью робость. — Я хотела бы с вами поговорить. Если, конечно, у вас найдется для этого время.

Казимир смотрел на меня с непроницаемым выражением. Казалось, он взвешивал не только мои слова, но и сам факт моего существования здесь и сейчас. Затем уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто, похожее на гримасу, мрачное узнавание.

— Любопытно, — произнес он наконец, и его голос стал тише, почти конфиденциальным. Он бросил быстрый взгляд вокруг пустынного сада. — Я как раз размышлял о том же. Но разговор, о котором я думаю, не предназначен для... посторонних глаз и ушей. Даже садовых.

Мое сердце екнуло, но на сей раз не от страха, а от азарта. Он хотел поговорить. Наедине.

— Здесь достаточно тихо и уединенно, — осторожно заметила я, также понизив голос. — Но достаточно открыто, чтобы избежать кривотолков.

Он кивнул, коротко и резко.

— Это так. Что ж, леди Ариана. У нас есть, пожалуй, пятнадцать минут до того, как нас начнут искать для более… официальных церемоний. Говорите. Я слушаю.

Он не предложил сесть. Он остался стоять, прислонившись плечом к стволу старой каменной сосны, росшей у изгороди, скрестив руки на груди. Поза человека, ожидающего доклада. Или, возможно, пытающегося разглядеть в собеседнике не невесту, а партнера по сложной сделке.

Я собралась с духом, чувствуя, как тепло амулета смешивается с холодной концентрацией. Все начиналось сейчас. Не на балу под музыку, а в тихом саду под солнцем. Первый ход в игре, где ставка была — вся моя будущая жизнь.

Я собралась с духом. Это была моя «пауза», мой выдох после долгого, мучительного вдоха сомнений.

— Ваше Высочество, — начала я, следя за каждым словом, будто ступая по тонкому льду. — Я понимаю, что наш брак — это политическое решение. Союз наших домов, укрепление границ, возможно, долг королевской семьи перед моим отцом. Я не наивная девица, чтобы не видеть этого.

Казимир лишь чуть приподнял бровь, его лицо оставалось непроницаемой маской. Он ждал продолжения.

— И поэтому, — я сделала паузу, вбирая в себя всю свою смелость, — я хочу попросить вас об одной вещи. Если мой отец… вернее если король прикажет вам жениться на мне… я прошу вас отказаться.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она казалась гуще и тяжелее, чем все предыдущее молчание. Казимир медленно распрямился, оторвавшись от ствола сосны. Его глаза, до этого лишь оценивающие, теперь расширились от неподдельного, оглушающего шока. Он смотрел на меня так, будто я внезапно заговорила на языке ему непонятном.

— Что? — вырвалось у него наконец, одним резким, отрывистым слогом. Он даже сделал полшага вперед, будто не расслышал. — Повторите.

— Я прошу вас, — повторила я, уже чувствуя, как по спине пробегают мурашки, но не опуская взгляда, — если вам будет отдан такой приказ — отказаться.

Он несколько секунд просто молчал, переваривая услышанное. Шок в его глазах постепенно сменился холодным, острым непониманием и... подозрением.

— Объяснитесь, — его голос стал ледяным и жестким. — Я понимаю, что для провинциальной дворянки такой союз — головокружительная удача. Отказ принца был бы жесточайшим оскорблением для вашего дома, для вас лично. Ваша репутация была бы уничтожена. Вы это осознаете?

— Осознаю, — кивнула я. Сердце колотилось где-то в горле, но внутри, в той самой точке покоя, была странная ясность. — Это было бы оскорблением. Возможно, даже скандалом. Я это прекрасно понимаю.

— Тогда почему? — Он скрестил руки на груди снова, но теперь это был жест не ожидания, а защиты, отгораживания от безумия, которое стояло перед ним. — Почему вы, молодая девушка, только что прибывшая ко двору, просите о таком? Это какой-то изощренный ход? Проверка моей реакции? Или вы просто... не в своем уме?

В его тоне прозвучала грубость, но сейчас это было неважно. Он был сбит с толку, а в растерянности сильного человека всегда есть щель.

— Это не ход, Ваше Высочество. И мой рассудок, надеюсь, в порядке, — я попыталась улыбнуться, но получилось что-то напряженное. — Я просто... не желаю этого брака.

Он замер, впиваясь в меня взглядом.

— Не желаете. Со мной, — произнес он медленно, как бы проверяя вкус этих нелепых слов. — Почему? Я что… урод? Злодей? Или вы уже влюблены в кого-то другого? — В его голосе прозвучала горькая ирония.

— Нет, — ответила я просто. — Вы не урод и, насколько я могу судить, не злодей. И влюбленности нет. Просто… между нами нет ничего. Ни любви. Ни даже простой симпатии. Мы чужие люди.

Казимир фыркнул, коротко и резко. Звук был похож на лопнувшую струну.

— Леди Ариана, вы живете в мире рыцарских романов? При дворах не женятся по любви. Браки заключаются по расчету. По долгу. По необходимости. Это основа порядка. Симпатия… — он презрительно выдохнул слово, — роскошь, которую редкие могут себе позволить, и уж точно не принцы.

— Я знаю, — не сдавалась я. Тепло амулета казалось теперь не успокаивающим, а подбадривающим. — Я знаю, что так принято у королей и принцев. Но я… я не король. Я — это я. И я хочу, чтобы мой супруг, если уж ему суждено им стать, мог бы… со временем… полюбить меня. Или хотя бы уважать как человека, а не как пешку на доске. А как вы можете полюбить или даже просто захотеть быть рядом с той, на кого смотрите сейчас? — Я сделала легкий жест рукой, указывая на себя, на свое простое дорожное платье, на все свое смущение и прямоту. — Вы видите во мне лишь обязательство. Проблему. Еще одну цепь.

Я замолчала, дав своим словам повиснуть в воздухе между нами. Казимир не отвечал. Он смотрел куда-то мимо меня, в гущу самшита, его лицо было скрыто тенью от ветвей. Но я видела, как напряглась его челюсть, как медленно сжались кулаки у бедер.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, приглушенным, но в нем бушевала буря.

— Вы просите невозможного. Вы просите, чтобы я пошел против воли короля — моего отца — и вашего отца, нарушил договоренности, посеял хаос и сомнение… ради чего? Ради воздушной мечты о любви? Вы понимаете, на что обречаете себя в случае отказа? Заточение в монастыре? Пожизненное затворничество в вашем поместье? Вечное пятно на вашей фамилии?

— Понимаю, — прошептала я. И это была правда. Картина была мрачной. Но картина брака без надежды, брака-тюрьмы, где мы оба были бы узниками, казалась мне еще темнее. — Но я готова принять эти последствия, если это будет мой свободный выбор. Или цена, которую я заплачу за попытку его сделать. Я не хочу быть еще одной несчастной тенью в галерее портретов королевской семьи. Я не хочу, чтобы вы были несчастны рядом со мной.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах уже не было шока. Там горели совсем другие чувства: гнев, раздражение, но и какое-то доселе скрытое, измученное понимание.

— Вы говорите так, будто ваше счастье или несчастье что-то значат в этой игре! — его голос сорвался на полтона выше, и он тут же осекся, снова понизив его до опасного шепота. — Никто не спрашивает, счастливы ли мы. Никто! Нас спрашивают, полезен ли союз. Прочен ли. Выгоден ли. Ваши чувства… мои чувства… это пыль.

Я осталась стоять одна, слушая, как его шаги затихают на гравии, а другие, более суетливые, приближаются. Просьба была высказана. Бомба замедленного действия брошена к его ногам. И теперь оставалось только ждать, взорвется ли она, и если да — то кого она погребет под обломками первой.

Я едва успела стряхнуть с лица последние отголоски бурного разговора, заставив себя сделать глубокий, успокаивающий вдох, когда из-под аркады показались две фигуры. Мой отец и сам король Эдвард. Они шли бок о бок, и оба улыбались — отец сдержанно и гордо, король — широко, с одобрительным блеском в глазах. Позади них, соблюдая почтительную дистанцию, теснилась небольшая свита и несколько стражников в парадных ливреях.

Сердце, только-только начавшее успокаиваться, вновь заколотилось с новой, тревожной силой. Я опустилась в низкий реверанс, склонив голову, чувствуя, как лавандовый запах окончательно выветрился, уступив место аромату дворцового воска и дорогих духов.

— Ах, вот она, наша именинница! — раздался бархатный, полный довольства голос короля. — Поднимись, дитя мое, поднимись. Негоже такой красавице прятать лицо в день ее совершеннолетия.

Я выпрямилась, стараясь улыбнуться. Отец смотрел на меня тепло, его глаза говорили: «Все хорошо, дочка. Все устроилось».

— Ваше Величество, — произнесла я, снова слегка склоняя голову. — Благодарю вас. Это большая честь.

— Честь — это для нас, что ты украшаешь наш двор своим присутствием, — отозвался король. Он был старше моего отца, с проседью в аккуратной бороде и мудрыми, чуть уставшими глазами, которые сейчас светились искренней доброжелательностью. Затем он сделал легкий знак одному из пажей. Тот почтительно подошел, держа в руках небольшой ларчик из темного дерева, инкрустированный перламутром.

Король взял ларец и, открыв его, протянул мне. На бархатной подушке лежала брошь невероятной красоты: крупный сапфир темно-синего, почти ночного цвета, окруженный россыпью бриллиантов, образующих стилизованную корону.

— Скромный дар к твоему дню рождения, леди Ариана, — сказал король, но в его тоне не было ни капли скромности. Это был королевский подарок, и все это понимали.

Я почувствовала, как у отца застыла улыбка, он затаил дыхание. Взять такой дар — это не просто знак благосклонности. Это знак чего-то большего.

Я осторожно приняла ларец, касаясь только его резных боков. Драгоценность лежала в нем тяжелым, холодным обещанием.

— Это... невероятно прекрасно, Ваше Величество, — проговорила я, и мой голос прозвучал чуть хрипло. — Но это слишком величественно. Это украшение... оно достойно королевы.

Король рассмеялся, мягко и отечески.

А кто сказал, что ты его недостойна, дитя мое? — Его взгляд, теплый и проницательный, скользнул по моему лицу, потом перешел на отца, и между мужчинами промелькнуло молчаливое согласие. — Ты вполне можешь ею стать. Вполне.

Эти слова повисли в воздухе, звучные и недвусмысленные. В свите прошел одобрительный шорох. Отец едва заметно кивнул, его лицо светилось торжеством. А у меня внутри все оборвалось и упало в ледяную пустоту. «Вполне можешь ею стать». Не «станешь», а «можешь стать». Но в контексте подарка, улыбок и общего настроения это звучало как почти решенное дело.

Я открыла было рот, чтобы найти какие-то слова — благодарности, смущения, что угодно, — но нас отвлекли. К группе приблизился один из придворных, пожилой граф с добродушным лицом.

— Прошу прощения, Ваше Величество, граф, — он поклонился. — Не могу не присоединиться к поздравлениям! Леди Ариана, примите и мои наилучшие пожелания в этот светлый день. Пусть ваша жизнь будет столь же яркой, как этот прекрасный сапфир.

Я автоматически ответила на его любезности, чувствуя, как улыбка застывает на моих губах маской. Мир вокруг зазвучал приглушенно, будто я наблюдала за всем из-за толстого стекла. Король обменялся с графом парой шутливых реплик, отец сиял.

Затем король, кивнув свите, дал понять, что частная беседа окончена. Люди начали медленно расходиться. Отец обернулся к королю, и его выражение стало немного более серьезным, деловым. — Ваше Величество, с вашего позволения… дела в поместье не терпят отлагательств, да и подготовка к торжеству идет полным ходом. Если я здесь больше не нужен...

Король положил ему руку на плечо.

— Конечно, старый друг, вы можете ехать, я не задерживаю вас.

Отец глубоко поклонился, потом подошел ко мне.

Мы двинулись от короля прочь, оставляя позади шёпот свиты и тяжелый, сладковатый аромат дворцовых цветов. Я шла рядом с отцом, крепко сжимая в руках инкрустированный ларец. Каждый шаг по мелкому гравию отдавался в висках навязчивым стуком: «решено, решено, решено».

Отец молчал всю дорогу через парадный двор, где нас почтительно провожали взглядами стражи и слуги. Только когда мы миновали высокие ворота, выйдя на каменистую площадку, где ждал наш экипаж, он обернулся. Его лицо, еще минуту назад озаренное гордостью, теперь выглядело усталым, но глаза горели.

— Ариана, — сказал он тихо, взяв меня за плечи. — Ты видела? Сам король! Такой подарок... такие слова...

— Видела, отец, — мой голос прозвучал ровно, слишком ровно. — Это большая честь.

— Честь? — Он тихо рассмеялся, счастливо и облегченно. — Дочка моя, это больше чем честь. Это будущее. Будущее нашего дома. Твое будущее. — Он посмотрел на ларец в моих руках. — «Достойно королевы». Ты слышала?

— Слышала.

Он, казалось, наконец заметил странную отрешенность в моем тоне. Его брови слегка сдвинулись.

— Что с тобой? Ты не рада? После всех моих тревог, всех этих месяцев неопределенности… Теперь все ясно. Все будет хорошо. Казимир, я уверен, со временем оценит тебя по достоинству. Мальчик просто сдержанный.

«Мальчик». В этом слове было столько отеческой снисходительности, что мне вдруг стало жалко их обоих — и отца, так слепо верящего в выстроенный им же план, и того самого «мальчика», для которого я была лишь «обязательством» и «цепью».

— Я просто устала, отец, — соврала я, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. — И все это… немного ошеломительно.

Его лицо сразу смягчилось.

— Конечно, конечно, понимаю. Это большой день. Но ты справишься. Ты — моя дочь.

— Он обнял меня за плечи, коротко и крепко, как бывало в детстве после моих маленьких побед. — А теперь поедем домой. Тебе нужно отдохнуть перед вечерним празднеством. — Он помог мне подняться в украшенный фамильным гербом экипаж.

Отец сел напротив. Слуга захлопнул дверцу, и мир внезапно сузился до размеров кареты, наполненной знакомыми запахами кожи, ладана и отцовского табака. Лошади тронулись с места, и дворец, этот величественный каменный цветок, начал медленно уплывать за спиной, уменьшаясь в золоченой ажурной решетке окна.

Я откинулась на бархатные подушки, закрыв глаза. В ушах все еще звучал ледяной голос Казимира: «Это объявление войны устоям». И поверх него — бархатный, уверенный голос короля: «Ты вполне можешь ею стать».

Стук колес о булыжник заполнил тягучее молчание в карете. Я смотрела в окно на мелькающие улочки, но видела лишь отражение отца — задумчивое, слегка уставшее.

— Кстати, об именинном торжестве, — его голос, спокойный и деловой, вернул меня в карету. — После всего этого великолепия, увы, мне придется ненадолго покинуть вас. Дела на северных рубежах требуют личного внимания. Надо проверить, как там идут дела после прошлогодних паводков.

Я кивнула, не оборачиваясь. Я помнила эти его «инспекции». Внезапные, срочные выезды, после которых он возвращался довольный, с историями о том, как проучил нерадивого управляющего или «поставил на место» зарвавшихся арендаторов. В детстве я ловила каждое слово, затаив дыхание, и восторгалась его железной хваткой и умением внушать страх. Именно он, хлопая меня по плечу, говорил: «Вот так, дочка, мягкостью не возьмешь. Мир уважает только силу». И я, девочка, жаждущая его похвалы, училась быть сильной. Жестокой.

Но сейчас, слушая его планы, я ощутила не привычную тоску по его отсутствию, а странное, тихое облегчение. Я уже не та жестокая девочка, которую он лепил годами. Этот новый, чужой человек во мне, тот, что слушал Казимира и видел холодный блеск королевской броши, устало и радостно вздохнул про себя. На время я буду избавлена от его одобряющего взгляда, подпитывающего те темные ростки, которые мне так хотелось выкорчевать.

— Мать с Лилианой, конечно, останутся с тобой, — продолжал отец, поправляя манжет. — И ты отправишься с ними ко двору. Как раз сезон начинается. Будете на балах, приемах. Развеетесь. Это будет полезно, — он сделал паузу, и в его голосе зазвучала неоспоримая твердость, — и необходимо.

Мое сердце сжалось. Двор. Тот самый двор, где каждый взгляд будет взвешивать и оценивать, где каждое слово окажется подслушано. Там, где уже ходят слухи о «будущей невесте».

— Отец, я… я не думаю, что хочу, — прозвучало тихо, но четко. — Мне бы лучше остаться в нашем загородном доме. Я…

Он повернул голову, и его взгляд, еще секунду назад рассеянный, стал острым и холодным, как лезвие.

— Не хочешь? — переспросил он мягко, но в этой мягкости был стальной скрежет. — Ты станешь невестой принца, Ариана. Твоя жизнь отныне — при дворе. Ты должна быть на виду. Должна учиться, блистать, завоевывать расположение. Мы не можем позволить себе роскошь уединения. Забудь о загородном доме.

— Но я…

— Никаких «но», — его голос отрезал, как топор. Он наклонился чуть вперед, и в тесном пространстве кареты его фигура вдруг показалась огромной, подавляющей. — Ты будешь делать то, что положено. Не дури. Тебе оказана величайшая честь, и ты должна быть ей достойна. Всей своей жизнью. Понятно?

Его слова висели в воздухе, тяжелые и окончательные. Спорить было бесполезно. Я видела это по его сжатым челюстям, по тому, как он откинулся на спинку сиденья, всем видом показывая, что разговор окончен.

Я опустила глаза и лишь тихо ответила:

— Понятно, отец.

За окном проплывали последние городские дома, уступая место зеленым полям. Ларец с сапфиром лежал у меня на коленях, внезапно показавшись не подарком, а тяжелыми кандалами. Первым звеном в той цепи, которую только что закрепил мой отец. Цепи долга, чести и холодного, расчетливого будущего. И у меня не было ключа.

Платье для торжества висело на резной стойке, подобно призраку из серебряного тумана — невероятно легкое, расшитое сотнями крошечных жемчужин, которые должны были ловить свет свечей. Я стояла перед ним, ощущая странную пустоту, будто наряжали не меня, а чучело для будущего королевского музея.

Элис, деловито проверяла швы, ее тонкие пальцы скользили по ткани с почтительным трепетом. Тишина в будуаре была плотной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине.

— Итак, — проговорила я наконец, глядя в зеркало на ее отражение. — Пока я преклоняла колени перед королем, здесь что-нибудь случилось?

Элис вздрогнула, словно вынырнув из глубины мыслей. Ее глаза, большие и темные, мельком встретились с моими в зеркале, и в них мелькнула знакомая тень — тень страха.

— Да, миледи… На конюшне… — она замерла, покусывая нижнюю губу, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Так начинались все ее «доклады» раньше — с робости и ожидания гнева.

— Что на конюшне, Элис? — спросила я ровно, стараясь, чтобы в голосе не звучало раздражения.

— Старик Гарет… он велел позвать ветеринара для вороного графа, что с ногой. А конюх Марк… он говорил, что к чему траты, раз хозяева в отъезде, и так сойдет. — Элис говорила быстро, почти скороговоркой, опустив глаза на пол. — Гарет его… отругал. Сильно. Даже… даже кнутом стеганул. Сказал, что повезло Марку, что хозяев дома нет, а то бы…

Она замолчала, и густая, тягостная тишина повисла в комнате. Она ждала. Ждала моей привычной реакции — холодного кивка, одобрительной фразы в духе отца: «Правильно. Дисциплина прежде всего. Нерадивость надо выжигать каленым железом». Ждала, что я, как всегда, встану на сторону сильного, на сторону того, кто «поставил на место».

Я сделала глубокий вдох. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Раньше этот узел развязывался злорадством, чувством превосходства. Сейчас он давил на сердце.

— И что же с конем? — спросила я тихо, поворачиваясь к ней лицом. Элис взглянула на меня с искренним удивлением. Ожидала она явно другого вопроса — о том, как именно отругал, как стегал. — Коня… полечили, миледи. Ветеринар сказал, что если б сейчас не позвали, то на убой пришлось бы отправлять. Останется хромым, мол. А так… сказал, через месяц-другой снова быстрее ветра скакать будет.

Слова «на убой» прозвучали приглушенным ударом где-то под ребрами. Я представила великолепного вороного жеребца, лишенного скорости, обреченного. И представила Гарета — старого, сурового, поднявшего кнут не из жестокости, а из… яростной, грубой заботы. Я кивнула. Не холодно-одобрительно, а просто — приняв к сведению. Даже, пожалуй, с легкой, едва уловимой долей облегчения.

— Хорошо, что позвали, — сказала я просто. — Спасибо, Элис.

Она замерла, изучая мое лицо, как будто впервые видела. Страх в ее глазах начал медленно таять, сменяясь осторожным недоумением. Она не поняла. Не поняла, почему нет привычного ледяного одобрения. Вдохнув, она набралась храбрости.

— Миледи… это правда, что после завтрашнего бала мы все едем в столицу? Ко двору?

— Правда, — ответила я, снова глядя на призрачное серебряное платье. — Отец хочет, чтобы я… вышла замуж. За принца Казимира.

Элис ахнула, и на ее лице расцвело самое настоящее, непритворное восхищение. В ее мире это была сказка, воплощенная в жизнь.

— О, миледи! Принц! Это же… это же потрясающе! Вы будете принцессой! А потом и королевой! — ее глаза сияли, полные романтических грез.

Я смотрела на ее сияние и чувствовала себя еще более чужой, оторванной ото всего этого.

— Да, — согласилась я безжизненно. — Отец именно этого и хочет.

Элис, уловив что-то в моем тоне, притихла. Она осторожно подошла ближе, понизив голос до доверительного шепота.

— А вы… а вы чего хотите, миледи?

Вопрос, такой простой и такой страшный, повис в воздухе. Никто — ни отец, ни король, ни даже мать — не спрашивали меня об этом. «Хочешь» было несущественным, детским капризом на фоне «должна» и «необходимо». Я отвернулась к окну, за которым темнел вечерний сад.

— Я хочу спокойствия, Элис, — прошептала я так тихо, что слова почти потонули в потрескивании огня. — Просто жить. Без этих… расчетов. Без необходимости каждый день быть на виду, как драгоценность на витрине. Без необходимости становиться кем-то, кем я, возможно, уже не являюсь.

Элис молчала. Романтические грезы в ее глазах погасли, сменившись непониманием и смутной жалостью. Она не могла понять, как можно не хотеть трона и короны. Но она увидела искренность. И впервые за многие годы службы, ее взгляд на меня стал не взглядом слуги на госпожу, а взглядом одного человека на другого — растерянного и очень одинокого.

— Платье готово, миледи, — тихо сказала она наконец, отступая на шаг. — Вы будете самой прекрасной на балу.

Я кивнула, глядя на свое отражение в зеркале — на лицо будущей невесты, в чьих глазах не было ни волнения, ни радости, лишь глубокая, бездонная усталость и тоска по невозможному спокойствию.

Серебряное привидение платья медленно опустилось на меня. Ткань была холодной и скользкой, как вода из лесного ручья. Элис, затаив дыхание, застегивала бесчисленные крошечные пуговицы сзади, ее пальцы слегка дрожали. Каждое прикосновение, каждый щелчок застежки ощущался как еще один шаг в клетку.

Потом прическа. Она усадила меня перед трюмо, и я закрыла глаза, пока ее ловкие пальцы разделяли пряди, заплетали, укладывали. В волосах появился непривычный вес — шпильки, жемчужные нити, что-то еще. Я не открывала глаз, стараясь удержать в памяти образ вечернего сада за окном — простого, темного, немого.

— Готово, миледи, — голос Элис прозвучал тихо, почти с извинением, словно она осознавала, что создала не красоту, а доспехи.

Я открыла глаза. В зеркале смотрела на меня незнакомка. Безупречная, хрупкая, сияющая холодным жемчужным светом. И совершенно пустая внутри. Взгляд этой незнакомки был направлен куда-то внутрь себя, в ту тишину, которой сейчас не было и не могло быть в переполненном зале.

В дверь постучали — три четких, властных удара.

— Войдите, — сказала я, и голос прозвучал чужим, ровным.

Вошел отец. Он был в парадном камзоле, его седеющие виски аккуратно приглажены. Его взгляд, привычно оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, и в уголках его глаз появилось одобрение — то самое, деловое и холодное, от которого мне теперь хотелось сжаться.

— Чудесно, — произнес он, и в его голосе прозвучала та редкая нота почти-нежности, которую он использовал, глядя на удачно завершенную сделку. — Ты выглядишь достойно нашей семьи и… будущего положения.

Он подошел ближе, и его пальцы, тяжелые и уверенные, коснулись моей прически.

— Одного не хватает. Надень королевскую брошь. Ту, что тебе вручили. Это будет знак уважения и… понимания.

Его слова висели в воздухе, не требующие возражений. Я молча кивнула. Элис тут же подала ларец. Сапфир, холодный и тяжелый, лег на грудь, чуть ниже ключицы. Его синева, казалось, впитывала весь скупой свет комнаты и отдавала его обратно — ледяным, неживым сиянием. Теперь образ был завершен. Идеальная кукла.

— На торжество прибудет принц Казимир, — продолжил отец, поправляя собственный манжет. Он говорил ровно, но в его голосе слышалось напряжение охотника, уже видящего добычу. — Ты будешь рядом с ним. Будешь обходительна. Внимательна. Покажи, что ты умна, но не умничай. Красива, но не вызывающа. Ты поняла меня?

В груди что-то ёкнуло — острая, отчаянная надежда.

— Отец, — начала я осторожно, глядя на его отражение в зеркале, а не ему в лицо. — Я… я думаю, сам принц не в восторге от этой идеи. В зале для аудиенций… он казался скорее обязанным, чем заинтересованным. Может быть, не стоит давить там, где…

— Ариана, — он произнес мое имя с такой ледяной резкостью, что я инстинктивно замолчала. Он обернулся ко мне, и его взгляд был уже не одобряющим, а пронизывающим, как стальное жало. — Что ты понимаешь в «восторге» принцев? Его интерес — это последнее, о чем тебе стоит беспокоиться. Он исполнит волю короля. Как и ты исполнишь мою. Воля, долг и целесообразность — вот что движет миром, а не детские фантазии о «восторге». Забудь этот лепет. Твоя задача — быть безупречной. Всё остальное уже решено.

Он отступил на шаг, еще раз окинул меня взглядом, словно проверяя сошедший с конвейера механизм.

— Через полчаса мы спускаемся. Не задерживайся.

Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как холод сапфира на груди просачивается сквозь ткань, кожу, прямо в сердце. Элис робко приблизилась, чтобы поправить прядь волос, но я едва заметно мотнула головой.

В зеркале незнакомка в серебре и сапфирах смотрела на меня пустыми глазами. Воля. Долг. Целесообразность. Слова отца звенели в ушах, вытесняя шепот о спокойствии и простой жизни. Они строили вокруг меня стены выше и прочнее, чем самые толстые замковые стены. И ключа от этой новой тюрьмы у меня не было.

Полчаса растворились, как дым в холодном воздухе будуара. Я не смотрела на часы, не слышала их тиканья. Я просто стояла, глядя в окно, где ночь окончательно поглотила очертания сада, и пыталась удержать в голове единственную мысль: Это уже не тот путь. Это уже не тот вечер. Но что это за путь и куда он ведет — было скрыто густым, непроглядным мраком.

Дверь открылась без стука. Отец стоял на пороге, его лицо было высечено из гранита нетерпения.

— Ты заставляешь себя ждать, — произнес он сухо. В его тоне не было вопроса, лишь констатация провинности.

— Простите, отец. Я… задумалась.

— Думать ты будешь потом. Сейчас — время действовать. Идем.

Я сделала шаг, и платье шелеcтело, как сухие осенние листья. Проходя мимо него, я спросила, глядя прямо перед собой:

— Матушка будет присутствовать? Она жаловалась на мигрень с утра.

— Несмотря на дурное самочувствие, она будет на своем месте, где ей и положено быть, — ответил он, шагая рядом со мной по коридору. Его шаги были твердыми и быстрыми, мне приходилось почти бежать, чтобы поспеть. — И принц Казимир уже пожаловал. Он в главном зале. Твое место — рядом с ним. Не вздумай ударить в грязь лицом.

Слова «принц Казимир уже пожаловал» прозвучали как удар грома в тишине моих мыслей. А потом, как молния, ослепительная и жуткая, в сознании вспыхнула картина из того прошлого. Из той жизни, которую я уже прожила и которая должна была закончиться этой ночью.

Тогда. В тот раз. Матушка действительно не сошла вниз. Она сослалась на ужасную мигрень, вызванную тревогой. Отец... отец лежал в своей комнате с переломом ноги и вывихнутым плечом после падения с того самого вороного коня. Празднование шло без них. Без него. Без принца. Я была центром этого безумного веселья, пьяная от власти и вседозволенности, пока... пока не случилось ТО.

Трагедия. Пожар? Паника? Я старалась не вспоминать детали, они приходили обрывками, с запахом гари и вкусом крови на губах. И смерть. Моя смерть. И смерть многих других.

А теперь... отец был цел и невредим, властен и холоден. Мать, хоть и нездорова, выйдет к гостям. И принц здесь. Он, которого в той версии вечера не было и не могло быть.

Ледяная волна прокатилась по спине, сменившись лихорадочным жаром. Сердце забилось так, будто пыталось вырваться из клетки ребер и холодного сапфира на груди. Неужели?..

Мы подошли к вершине парадной лестницы. Внизу, в сиянии тысячи свечей, клубился гул голосов, смеха, звон бокалов. Музыка лилась томным, сладким ядом. Это было великолепие, которого не было в прошлый раз. Или было, но я его не замечала, будучи ослепленной собственной жестокостью.

Отец положил тяжелую руку мне на локоть, не как на поддержку, а как на кандалы.

— Всё изменилось, Ариана, — прошептал он так, что услышала только я, и в его шепоте не было нежности, лишь жесткая констатация факта. — Я уверен, ты станешь королевой, — он говорил о своем, а я услышала то, что он не знал, да и не мог знать. Я запустила иной ход событий, и теперь все будет по другому. Это было не просто другое празднование. Это был другой мир. Мир, где я спасла отца, и эта маленькая победа над судьбой привела к моему новому, куда более глобальному заточению. Цена свободы от одной цепи оказалась пожизненным заключением в другой.

Я посмотрела вниз, на море лиц, и среди них, увидела его. Принца Казимира. Он стоял, безупречный и отстраненный, словно выточенный из того же льда, что и брошь на мне. Его взгляд скользнул вверх по лестнице, встретился с моим на долю секунды — и в нем не было ни тепла, ни интереса, лишь та же усталая обязанность, которую я заметила днем.

Да. Всё изменилось. Но к лучшему ли? Или я, спасая одну жизнь, лишь наверняка обрекла свою на медленное, изящное умирание в золотой клетке?

Отец слегка надавил мне на локоть, давая сигнал.

— Идем. Твоя публика ждет.

И мы начали спуск. Каждая ступенька отдавалась в висках тяжелым, мерным стуком: будущее... будущее... будущее.... Неизвестное, нежеланное, но уже наступившее. И отступать было некуда.

Каждая ступенька подо мной казалась зыбкой, будто я ступала не по мрамору, а по воде. Гул голосов нарастал, превращаясь в сплошной, чуждый шум. Я крепче сжала прохладные перила, ища в них твёрдую точку опоры. Да, это тюрьма. Но в той, прошлой жизни, в кромешном хаосе паники и огня, не было даже перил. Не было никакого будущего. А теперь... теперь оно есть. Пусть пугающее. Пусть чужое. Но оно есть. И это уже нечто.

Внизу, в самом центре расступившегося круга гостей, стоял принц Казимир. Свечи отражались в его блестящих волосах, но не согревали его лица. Он был похож на статую, принесённую для украшения торжества. Отец с нажимом провёл меня к нему, и я почувствовала, как все взгляды впиваются в меня — оценивающие, завистливые, праздные.

— Ваше высочество, — мой голос прозвучал удивительно ровно, мелодично, как учили. Я сделала реверанс, и серебро платья шелестело покорным шёпотом.

— Леди Ариана, — он ответил кивком, его голос был низким и бесцветным. Его рука протянулась ко мне для церемониального танца. Первый танец. Показательный. Его пальцы коснулись моей ладони — сухие, холодные.

Музыка зазвучала вальсом. Он повёл меня в такт, движения его были безупречны, выучены до автоматизма. Мы кружились, два сверкающих манекена в центре вселенной праздника.

— Вы сегодня выглядите... соответствующе случаю, — произнёс он наконец, глядя куда-то поверх моего плеча.

— Как и вы, ваше высочество, — ответила я, и в голове пронеслось: Мы оба — экспонаты в этой витрине. Он, наверное, это тоже чувствует.

Неожиданно для самой себя, я добавила тише, почти не двигая губами: «Музыканты стараются. Почти не фальшивят».

Он слегка замер на полшага, и его взгляд на мгновение упал на меня, а не на пространство вокруг. В его серых глазах, таких же холодных, как сапфир на мне, промелькнуло что-то — не интерес, но... любопытство? Удивление, что кукла заговорила о чём-то настоящем?

— Да, — он тоже понизил голос. — В прошлый раз в замке Вистании они играли так, что уши болели. По крайней мере, сегодня можно не страдать.

Это было не приглашение к беседе. Это была констатация факта, брошенная в пространство между нами, словно маленький камешек в пруд. Но рябь пошла. Крошечная, едва заметная. В его словах не было любезности, была лишь усталая правда. И эта правда, эта общая, усталая правда двух невольников этикета, вдруг показалась мне... мостиком. Хрупким, ненадёжным, но мостиком.

Танец закончился. Он отпустил мою руку так же быстро, как взял.

— Благодарю вас, — сказал он официально.

— Благодарю вас, ваше высочество, — ответила я.

Отошел, растворившись в толпе приближённых. Но что-то изменилось. Ледяной ком страха в груди не растаял, но в нём появилась трещинка. Через неё пробивался слабый, робкий луч мысли: Он тоже не хочет этого. Он тоже лишь исполняет долг.

Возможно, я не одна в этой клетке.

Конечно, это не избавляло от гнёта будущего. Отец тут же появился рядом, его взгляд спрашивал: «Всё прошло как надо?». Я кивнула, и он, удовлетворённый, отправился к группе герцогов.

Я стояла одна, ощущая на себе взгляды. Но теперь внутри, рядом с тоской, теплилась крошечная искра чего-то иного. Не надежды на любовь или счастье — нет. Надежды на... понимание. На возможность не быть абсолютно одинокой в этой роли. Если мы оба — пленники обстоятельств, значит, между нами может быть не вражда или пустота, а... перемирие. Союз двух людей, вынужденных носить маски. А где есть союз, даже вынужденный, там всегда есть пространство для манёвра. Для тихого саботажа. Для поиска островков покоя в этом бушующем море долга.

Элис пронеслась мимо с подносом, её глаза широко раскрыты от волнения. Я поймала её взгляд и — о, чудо — углы моих губ сами дрогнули в едва уловимой, почти неуверенной улыбке. Она от изумления чуть не выронила поднос.

Вера в лучшее — это не ожидание внезапной свободы. Это осознание, что даже в самой прочной стене может оказаться трещина. И даже сквозь самую маленькую трещину иногда пробивается свет. Мой свет сегодня был усталым взглядом принца и его скучной ремаркой о музыкантах. Это было ничто. И это было всё.

Бал только начинался. Впереди были часы любезностей, интриг и притворства. Но теперь у меня был этот маленький, холодный камешек правды, зажатый в ладони. И с ним дышать в тугом корсете будущего становилось чуть легче. Чуть.

Бал длился. Текучий, золоченый, бесконечный. Я пила мелкими глотками искрящиеся в бокалах напитки, которые подавали слуги, и чувствовала, как теплота разливается по телу, притупляя остроту страха. В какой-то момент я даже позволила себе расслабиться, ровно настолько, чтобы губы тронула улыбка, когда один из младших сыновей графа Дармийского, совсем еще мальчишка лет семнадцати, неуклюже пригласил меня на танец. Я согласилась — и это было легко. Он топтал мне ноги, сбивался с такта, пунцово краснел, и его искреннее смущение было настолько живым, настоящим, что я вдруг рассмеялась — впервые за весь вечер. Смех вырвался сам собой, удивленный и легкий.

Графский сынок замер, глядя на меня с восторгом и ужасом одновременно, а затем тоже заулыбался, и мы закончили танец под одобрительный шепоток пожилых дам, которые умилялись юности.

Я отошла к колонне, перевести дух. Щеки горели. В висках пульсировала музыка. На миг, всего на миг, я позволила себе поверить, что всё это — просто праздник. Что я — просто девушка, которая танцует. Что завтра не наступит. Что принц не смотрит на меня с каменным лицом из другого конца зала. Что отец не сверлит спину взглядом, оценивая каждое мое движение как ход в шахматной партии.

Но реальность вернулась резко, как пощечина.

Я сделала шаг в сторону, чтобы обойти группу шумных герцогов, и вдруг замерла. Взгляд упал на высокие стеклянные двери, ведущие в зимний сад. Они были приоткрыты, оттуда тянуло сыростью и холодом. За ними виднелся темный силуэт — кто-то стоял на пороге, глядя в ночь.

Я узнала платье. Узнала рыжие кудри, уложенные высокой волной. Баронесса Лисса Вайтпли.

И в тот же миг мир опрокинулся.

Воспоминание настигло меня не как образ — как физическая боль. Резкая вспышка перед глазами, и я снова там. В прошлом. В ту ночь.

Тогда. Тот же бал. Та же музыка. Я, пьяная от власти и вседозволенности, стояла у тех же дверей. Рядом со мной была Лисса. Баронесса Лисса, дочь разорившегося лорда, держалась за край моего рукава и шептала, что боится, что ей дурно от духоты. Она просила выйти в сад, подышать воздухом. Я помню, как посмотрела на нее сверху вниз, с тем ледяным высокомерием, которое так лепетала в себе. Как скривила губы.

— Ты хочешь, чтобы я, дочь герцога, тащилась за тобой в сад, как служанка? — мой голос в прошлом был полон яда. — Иди одна.

Я тогда отвернулась. Мне было плевать. Она была никем. Дочерью обедневшего рода, жалкой приживалкой при дворе. Я не видела в ней человека.

Она ушла одна.

А через час вспыхнул пожар. Огонь заполыхал в восточном крыле, перекинулся на зал, и началась паника. Люди кричали, давили друг друга. Я бежала, как и все, но в какой-то момент оступилась, упала, и меня понесли ноги обезумевшей толпы. Я помню хруст собственных ребер, помню, как воздух закончился, как сверху давили тела, и последнее, что я видела перед тем, как сознание погасло — это рыжие волосы, мелькнувшие в дыму.

Лисса выжила тогда. Я знаю это обрывком чужой памяти. Она выбралась через сад, где и была. Она не сгорела. Она не задохнулась. А я — я умерла в толпе, которую сама же презирала. Ирония была чудовищной: я погибла не от огня, а от собственного высокомерия, которое не позволило мне просто быть человеком, просто пойти с ней, просто выжить.

А теперь она снова здесь. Стоит у тех же дверей. И в ночи, в темноте зимнего сада, я чувствую — я просто чувствую нутром — что там, за порогом, что-то не так. Тот же запах. Тот же холод. Те же искры, готовые вспыхнуть пламенем.

— Лисса! — мой голос вырвался хриплым, резким шепотом. Я рванула с места, забыв о приличиях, забыв об отце, забыв о принце, забыв о том, что на мне королевская брошь и платье отливающее серебром. Я бежала, как в прошлый раз не бежала. Потому что в прошлый раз мне было плевать. А теперь — нет.

Я схватила ее за руку, когда она уже перешагнула порог. Она вздрогнула, обернулась, и в свете свечей я увидела ее лицо — бледное, испуганное, с тем же выражением робкой просьбы, что и тогда.

— Леди Ариана? — ее голос дрогнул. — Я... мне стало душно. Я хотела...

— Нет, — оборвала я, и в моем голосе звенела сталь, но это была не сталь высокомерия. Это была сталь отчаянной решимости. — Не ходи туда. Не сейчас. Прошу тебя.

Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Я сжимала ее запястье так крепко, что, наверное, останутся синяки. Но я не могла разжать пальцы.

— Там... — я замялась, подбирая слова, которые не звучали бы безумно. — Там пахнет гарью. Я чувствую. В саду что-то не так. Пойдем лучше в малую гостиную, там открыты окна в другую сторону. Воздух свежее.

Это была ложь. Я не знала, свежее ли там воздух. Но я знала одно: она не должна войти в этот сад. Она не должна оставить меня одну в зале, потому что если она уйдет, если я отпущу ее, то история повторится. Может быть, не в деталях. Может быть, по-другому. Но я чувствовала: этот миг — точка бифуркации. Решение «сейчас» делит реальность на живых и мертвых.

Лисса колебалась. Ее взгляд метался между мной и темным проемом двери. А потом она кивнула — неуверенно, но кивнула.

— Хорошо, леди Ариана. Как скажете.

Я выдохнула. Воздух обжег горло. Я разжала пальцы, и Лисса потерла запястье, но не обиженно, а скорее растерянно. Я взяла ее под руку, как подругу, а не как снисходительная госпожа, и повела прочь от дверей.

Мы прошли через боковой коридор, минуя толпу гостей, и я толкнула тяжелую дубовую дверь малой гостиной. Здесь было тихо — лишь потрескивали дрова в камине, да на стенах играли тени от одиноких канделябров. Воздух в комнате стоял спертый, нагретый, но хотя бы не было этой давящей духоты бала, смешанной с потом и духами.

Я подошла к высокому окну, распахнула створки. В лицо ударил холодный вечерний воздух. Я глубоко вдохнула, и на миг показалось, что сердце забилось ровнее.

— Садись сюда, — я указала Лиссе на кресло у окна. — Посиди. Воздух скоро выветрит духоту.

Она послушно опустилась, оправив юбки, и подняла на меня взгляд — все еще растерянный, но уже не испуганный.

— Леди Ариана... вы побледнели. С вами все в порядке?

Я хотела ответить, что да, все хорошо, что я просто устала, что это все вино и нервы. Но в этот момент ветер качнул тяжелую портьеру, и вместе с холодом в комнату вплыл запах.

Слабый. Едва уловимый. Но я узнала бы его из тысячи.

Гарь.

Где-то далеко, в глубине замка, горело дерево.

— Леди Ариана?

— Останься здесь, — мой голос прозвучал резче, чем я намеревалась. — Я сейчас вернусь.

— Но что случилось? — она привстала, но я уже двинулась к двери.

— Ничего. Проверю кое-что. Посиди, Лисса. Пожалуйста.

Последнее слово вырвалось почти просьбой, и она замерла, не решаясь ослушаться. Я выскользнула в коридор и прикрыла за собой дверь.

В коридоре запах был слабее, но стоило мне сделать шаг в сторону главного зала, как он усилился. Тонкий, едкий, въедливый. Я шла, почти бежала, считая повороты. Если моя память не обманывала, пожар в прошлый раз начался в гардеробной восточного крыла — там, где хранились старые шторы и декорации для прошлогоднего маскарада. Масло, ткань, сухое дерево. Достаточно одной искры.

Я завернула за угол — и почти врезалась в него.

Принц Казимир стоял в полумраке коридора, его лицо было напряженным, а глаза — острыми, как лезвие.

— Леди Ариана, — выдохнул он без всякого титулования. — Вы тоже это чувствуете?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Вы... откуда вы знаете?

— Ваша баронесса, — он мотнул головой в сторону главного зала. — Влетела в зал бледная как полотно, сказала, что вы ощутили запах дыма и ушли в восточное крыло. Я решил проверить, не случилось ли чего.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Лисса пошла в зал. Она не послушалась меня. Но она пошла не за мной — она пошла за помощью. И нашла его.

— Там, — я указала рукой в конец коридора. — Гардеробная восточного крыла. Я почти уверена, что запах идет оттуда.

Принц шагнул вперед, и теперь мы стояли рядом — двое в полутемном коридоре, разделенные лишь общим пониманием того, что где-то в стенах этого замка уже зарождается беда.

— Вы уверены? — спросил он, и в его голосе не было сомнения, лишь готовность действовать.

— Я готова поклясться, — ответила я. И мы пошли вместе.

Мы шли быстро, почти бежали. Свечи в настенных канделябрах дрожали от наших шагов, тени метались по стенам, как живые. Принц двигался рядом — молчаливый, собранный, каждый его шаг звучал уверенно, хотя коридор становился всё уже, а воздух — тяжелее.

Запах гари усиливался с каждым метром. Теперь его уже нельзя было назвать слабым или едва уловимым — он въедался в ноздри, оседал на языке горькой пылью. Где-то впереди, за поворотом, я уже различала тонкий, призрачный дымок, стелющийся по каменному полу.

— Здесь, — выдохнула я, указывая на массивную дверь гардеробной. Из-под неё, словно змеи, выползали серые ленты дыма. — Замок горячий. Там уже полыхает.

Принц шагнул вперёд, положил ладонь на дверь — и тут же отдёрнул, выругавшись сквозь зубы.

— Металл раскалён. Если откроем — получим стену огня в лицо.

— Но если не открыть... — начала я.

—...замок сгорит, — закончил он. — Я знаю.

Он огляделся. Взгляд его упал на соседнее помещение, он заскочил в него, и выбежал уже с тяжёлой каминной кочергой.

— Отойди, — приказал он коротко. — К стене. Закрой лицо рукавом.

Я подчинилась. Сердце колотилось где-то в горле. Я прижалась спиной к холодной стене, закрыла рот и нос складками платья. Принц взялся за ручку двери через кочергу, рванул на себя.

Дверь распахнулась — и в лицо ударил жар.

Всё внутри гардеробной было охвачено огнём. Шторы, декорации, старые театральные костюмы — всё пылало с весёлой, ненасытной жадностью. Пламя лизало потолок, перекидывалось на деревянные балки. С треском рухнула одна из полок, рассыпав сноп искр.

— Надо звать слуг! — крикнула я, перекрывая гул огня. — Воду! Людей!

— Не успеем, — ответил принц, не оборачиваясь. Он стоял на пороге, вглядываясь в огонь, и в свете пламени его лицо казалось высеченным из камня. — Если не остановить сейчас — за полчаса крыло рухнет. Нужно сбить пламя с балок, пока не занялась кровля.

Он шагнул внутрь.

— Нет! — я рванулась за ним, забыв об осторожности, забыв о том, что платье моё — из тонкого шёлка, что оно вспыхнет от одной искры. — Вы не можете! Там обвалится потолок!

— Я знаю, что делаю, — бросил он через плечо, уже подхватывая с пола тяжёлый ковёр, чтобы попытаться сбить пламя. — А вы — уходите. Приведите людей из кухни. Бегом.

Но я не ушла.

Я стояла на пороге, глядя, как он борется с огнём — один, без помощи, без страха.

И в какой-то миг что-то над нами жалобно скрипнуло. Я подняла голову.

Горящая балка, объятая пламенем, медленно кренилась вниз. Прямо над принцем.

Времени на крик не осталось.

Балка рухнула с глухим, страшным грохотом, разметав сноп искр и пепла. Я даже не поняла, как оказалась рядом — ноги сами бросили меня вперёд. Я врезалась в принца плечом, толкнула изо всех сил, и мы рухнули в сторону, в облако пыли и дыма.

Горящее дерево ударило в то место, где он стоял секундой раньше.

Я лежала на полу, придавленная тяжестью его тела, задыхаясь от дыма и жара, чувствуя, как пламя дышит где-то совсем рядом. Надо мной — его лицо, перепачканное сажей, с бешеными, живыми глазами.

— Вы... — выдохнул он, и в голосе его не было злости. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание сильнее, чем от дыма. — Вы толкнули меня.

— Вы бы погибли, — прошептала я.

Он смотрел на меня ещё миг — бесконечный миг, в котором не было ни огня, ни грохота, ни конца света. А затем сверху, с потолка, донёсся новый, леденящий душу звук.

Треск.

Медленный. Нарастающий.

Я подняла взгляд — и увидела, как ещё одна балка, уже вся в огне, начала крениться. На этот раз — прямо на нас.

Треск нарастал, превращаясь в низкий, угрожающий гул. Я видела, как балка кренится — медленно, неумолимо, будто само время растянулось, чтобы мы успели осознать всю безнадёжность положения. Пламя уже лизало её по всей длине, и падать она должна была ровно на нас.

Я зажмурилась.

Но вместо удара — резкий рывок. Сильные руки схватили меня за талию, дёрнули, перекатывая через каменный пол. Я почувствовала, как мир кувыркнулся, как плечо ударилось о камень, как чьё-то тело накрыло меня сверху, заслоняя от жара.

Балка рухнула позади нас. Грохот был оглушительным — но мы были уже в стороне.

Я открыла глаза. Надо мной — снова принц. Тяжело дышит, на лбу выступил пот, смешанный с сажей, глаза горят бешеным, живым светом. Он смотрел на меня так, будто я была единственным, что существовало в этом мире в эту секунду.

— Живы? — спросил он хрипло, и в голосе его дрожала неотступившая ещё тревога.

— Жива, — выдохнула я. И поняла, что это правда. Я была жива. И он был жив.

Он не отстранялся. Его руки всё ещё сжимали мои плечи, и через тонкий шёлк платья я чувствовала тепло его ладоней. Мы лежали на полу, в дыму и пепле, окружённые огнём, и он смотрел на меня так, как не смотрел никто и никогда. Без маски. Без этикета. Просто человек на человека.

А потом в коридор ворвались шаги. Множество шагов. Топот, крики, лязг вёдер.

— Сюда! Живее! Заливайте балки!

Я узнала голос своего отца — резкий, командный, без тени паники. Он был здесь. Он пришёл. Лисса успела.

Я попыталась приподняться на локтях, но принц не отпустил меня. Он помог мне сесть, затем встать — но когда я уже стояла на ногах, его пальцы всё ещё сжимали мою руку. Не грубо. Не навязчиво. Но так, будто отпускать он не собирался.

— Леди Ариана, — сказал он тихо, почти одними губами. Вокруг уже суетились слуги, кто-то тащил вёдра, кто-то разматывал пожарный рукав, отец отдавал распоряжения. А мы стояли в этом хаосе вдвоём, и он смотрел на меня так, что я забыла, как дышать.

— Вы рисковали своей жизнью ради меня, — продолжил он. — Зачем?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Как я могла объяснить? Что в прошлой жизни я отвернулась — и умерла. Что в этой жизни я пообещала себе не отворачиваться. Что он, быть может, первый человек, которому я не безразлична — и которому я сама не безразлична? Что я не могла позволить ему сгореть так же, как в прошлый раз сгорела моя душа?

— Вы бы сделали то же самое, — наконец выговорила я. И это было правдой. Он бы сделал. Я знала это теперь.

Он смотрел на меня ещё долгую секунду. А затем — чуть заметно, едва уловимо — улыбнулся. Устало. Тепло. Так, что у меня внутри что-то перевернулось и растаяло, как воск от свечи.

— Пойдёмте, — сказал он и, не разжимая пальцев, повёл меня прочь от огня, туда, где воздух был чище. Где можно было дышать. Где заканчивался этот бесконечный, душный, страшный вечер.

Слуги заливали балки водой. Пар поднимался к потолку, смешиваясь с дымом. Кто-то кричал, кто-то бежал с новыми вёдрами. А мы шли сквозь этот хаос — и его рука всё ещё держала мою.

Он вёл меня через коридоры, и я не сопротивлялась. Не думала о том, что кто-то может увидеть нас — залитых сажей, с обгоревшими краями одежды, идущих рука об руку, как двое выживших после кораблекрушения. В голове было пусто и звонко, как в храме после службы. Только тепло его пальцев, сжимающих мои, оставалось единственной реальностью.

Я остановилась у дверей своих покоев, и только тогда осознала, куда мы пришли.

— Здесь, — сказала я тихо. — Мои комнаты.

Принц отпустил мою руку, и я почувствовала, как холод мгновенно вернулся к коже. Он шагнул следом за мной, когда я толкнула дверь, и я не нашла в себе сил сказать ему остановиться. Мы оба были в саже, в дыму, в копоти — нам обоим нужно было прийти в себя. И где ещё, если не здесь?

— Госпожа! — Элис вскочила с кресла у камина, бросилась ко мне, и в глазах её стояли слёзы. — С вами всё в порядке? Я так испугалась, когда узнала что в замке пожар. Не знала что делать, куда бежать.

— Все позади, слуги почти погасили пожар, все целы, — перебила я её, и голос мой дрогнул от усталости. — Все хорошо. Не волнуйся.

Она всхлипнула, вытерла глаза рукавом и тут же заметалась по комнате.

— Вам надо умыться! Вы оба в копоти! Сейчас, я принесу воды!

Она исчезла за ширмой, и я услышала, как зазвенел кувшин. Принц стоял у двери, чуть прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Я смотрела в ответ. И ни один из нас не произнёс ни слова.

Элис вернулась с большим медным тазом, полным тёплой воды, поставила его на столик, протянула нам чистые полотенца и тихо удалилась в соседнюю комнату — но я знала, что она не уйдёт далеко. Она будет ждать за дверью, готовая прибежать по первому зову.

Я подошла к тазу первой. Опустив руки в воду — она была обжигающе тёплой, почти горячей, и это было хорошо. Я умыла лицо, чувствуя, как вода смывает не только сажу, но и напряжение последнего часа. Когда я подняла голову и вытерлась полотенцем, принц уже стоял рядом.

— Позволите? — спросил он, и я молча кивнула, протягивая ему полотенце.

Он мылся неторопливо, тщательно. Я смотрела, как вода стекает по его лицу, как он проводит руками по волосам, откидывая их назад. Даже сейчас, с мокрыми прядями и в одежде, пропахшей гарью, он оставался тем, кем был — принцем. Но вместе с тем — тем, кто лежал на мне в огне, заслоняя от смерти.

Мы стояли друг напротив друга, и в комнате висела тишина — та особая тишина, что бывает только между двумя людьми, пережившими что-то общее, что-то, что невозможно объяснить словами.

— Ваше лицо, — сказал он вдруг, и я замерла. — У вас на скуле осталась сажа. Позвольте?

Он шагнул ко мне, и я не отступила. Он протянул руку — и его пальцы, влажные после умывания, осторожно коснулись моей скулы. Он провёл по коже, стирая чёрную полосу, и его взгляд был таким сосредоточенным, таким… нежным, что сердце моё пропустило удар.

— Так лучше, — сказал он тихо, и его рука задержалась на мгновение дольше, чем следовало.

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как щека горит под его пальцами, и понимала, что не хочу, чтобы этот миг заканчивался.

Дверь распахнулась без стука.

Мы оба вздрогнули и обернулись.

Мы оба вздрогнули и обернулись.

На пороге стоял мой отец. В парадном камзоле, с красным от жара и волнения лицом, с глазами, в которых ещё не остыл гнев и не улеглась тревога. Он смотрел на нас — на меня, стоящую вполоборота к принцу, на принца, чья рука всё ещё была у моего лица, на наши мокрые волосы, на наши лица, на нашу близость.

И замер.

Тишина стала другой. Тяжёлой.

Я смотрела на отца и видела, как в его глазах сменяются чувства. Сначала — облегчение, что я жива. Потом — удивление. А затем — понимание. То самое, от которого кровь отлила от его лица и прилила к моему.

Комната. Ночь. Я и мужчина. Наедине. С мокрыми лицами. В платье с обгоревшим краем. Вдвоём.

Всё, что я не чувствовала пять минут назад — неправильность, неприличие, скандальность этой ситуации — обрушилось на меня разом. Я стояла в своей спальне с посторонним мужчиной, и отец застал нас в положении, которое любой при дворе счёл бы компрометирующим.

— Леди Ариана, — голос отца прозвучал ледяным, стальным. — Ваша светлость, — он перевёл взгляд на принца, и в этом взгляде не было ни капли прежнего уважения. — Я, кажется, прервал нечто важное?

Принц отдёрнул руку.

И я увидела, как его лицо изменилось. Ту теплоту, что была в его глазах мгновение назад, словно стёрли. На место нежности пришла холодная, безупречная маска придворного. Он выпрямился, отступил от меня на шаг — ровно настолько, чтобы расстояние между нами стало приличным.

— Граф, — голос принца звучал ровно и сухо, как скрип пергамента. — Мы только что вернулись из восточного крыла. Леди Ариана помогала локализовать пожар. Я позволил себе зайти привести себя в порядок — дым был невыносим. Прошу прощения, если моё присутствие здесь кажется вам неуместным.

Это были правильные слова. Вежливые. Формальные. Безупречные.

Но я видела, как побелели костяшки его пальцев. Я видела, как дёрнулся его кадык.

И я поняла: я совершила непростительную оплошность. Привести принца в свою комнату. Одного…

Завтра же об этом будут судачить при дворе. Вернее уже сегодня.

Я плохо помнила, как закончился тот вечер. Кажется, отец ещё что-то говорил — резкое, холодное, обращённое к принцу. Кажется, Казимир поклонился и вышел, не взглянув на меня. Кажется, я осталась одна, и Элис помогла мне раздеться и лечь в постель.

Но всё это было как в тумане.

Настоящее началось утром.

Солнце ещё только золотило шторы, когда в дверь моей спальни постучали — коротко, сухо, не терпящим возражений стуком. Я села в постели, и сердце моё упало куда-то в живот. Я знала этот стук. Так стучал только отец.

— Войдите, — сказала я, и голос мой сел от волнения.

Отец вошёл, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Он был одет в домашний сюртук, но выглядел так, будто не спал всю ночь. Глаза его покраснели, на висках проступила седина, которой я не замечала раньше.

С минуту он молчал. Просто смотрел на меня. И это молчание было хуже любой брани.

— Отец, — начала я, но он поднял руку, останавливая меня.

— Не надо, Ариана. — Голос его был тихим, но в этой тишине он звучал оглушительно. — Не надо мне рассказывать про пожар и про то, как ты спасала принца. Я всё знаю. Я был там. Я видел, как вы стояли в обнимку в гардеробной, когда я прибежал со слугами.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил:

— Я закрыл на это глаза. Потому что был пожар. Потому что ты могла погибнуть. Потому что я был рад, что ты жива.

Он сделал шаг вперёд. Затем ещё один.

— Но то, что я увидел здесь, в твоей спальне — это уже не пожар, Ариана. Это выбор. Твой выбор. Ты привела мужчину в свою комнату. Ночью. Без дуэньи.

— Мы только умывались! — вырвалось у меня. — Мы были в саже, в дыму, нам нужно было...

— Мне плевать, что вам нужно было! — Отец повысил голос, и я вздрогнула. Он редко кричал на меня. Почти никогда. — Ты понимаешь, что если бы об этом узнал двор — ты бы стала посмешищем? «Графская дочка, которая привела принца в спальню, пока замок горел» — вот что будут шептать за твоей спиной!

— Я никого не приглашала в спальню! — воскликнула я, вскакивая с кровати. — Я пригласила его в гостиную! Умыться! Мы не делали ничего предосудительного!

— Предосудительное или нет — решает не твоя совесть, а сплетники при дворе! — отрезал отец. — Ты думаешь, кого-то будет волновать, умывались вы или нет? Они увидят только одно: принц Казимир вышел из твоих покоев поздно ночью с мокрыми волосами. И этого будет достаточно.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает обида. Несправедливая, горькая обида. Я рисковала жизнью. Я могла сгореть заживо. А меня упрекали в том, что я плохо выгляжу в глазах сплетников?

— Но ты же сам хотел, чтобы я вышла за него замуж! — выпалила я, и слова прозвучали громче, чем я планировала. — Ты сам говорил, что этот брак — честь для нашей семьи! Что Казимир — лучшая партия! Что я должна быть с ним! Так в чём моя вина, если я следую твоим наставлениям?

Отец замер.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А затем сказал — тихо, но каждое слово падало, как камень в воду:

— Я хотел, чтобы ты стала его женой, Ариана. Королевой. А не любовницей.

Слово повисло в воздухе между нами, острое, как лезвие.

— Что? — прошептала я.

— Любовницей, — повторил отец, и в голосе его была горечь. — Ты думаешь, я не знаю, как устроен этот мир? Принц может взять тебя сейчас — здесь, сегодня, без брака, без обязательств. А завтра его отец найдёт ему невесту из королевской семьи, и Казимир послушно женится на ней. А ты останешься — с разбитым сердцем и испорченной репутацией. И никто не вспомнит, что ты спасала его из пожара. Все вспомнят только то, что ты была в его постели до свадьбы.

Я стояла, не в силах вымолвить ни слова. В груди жгло — то ли от стыда, то ли от злости, то ли от того, что в словах отца была правда. Та самая, которую я не хотела слышать.

— Я не была в его... — начала я, но голос сорвался.

— Я знаю, что не была, — устало сказал отец. — Я знаю свою дочь. Но двор этого не знает. И не узнает, если мы не сыграем по их правилам.

Он подошёл ближе, взял меня за плечи. Его руки дрожали.

— Послушай меня, дочка. Я хочу, чтобы ты стала королевой. Я хочу этого больше всего на свете. Но королева — это не та, кто спит с принцем до свадьбы. Королева — это та, кого принц ведёт к алтарю при всём дворе, при всех свидетелях, с благословения короля и церкви. Понимаешь?

Я сглотнула ком в горле. Из глаз защипало, но я запретила себе плакать.

— Понимаю, — ответила я тихо.

Отец отпустил мои плечи, выпрямился. Лицо его снова стало жёстким, деловым.

— Хорошо. Тогда слушай дальше. Сегодня я отправлю письмо во дворец с предложением официально обсудить брачный договор. Если Казимир действительно хочет на тебе жениться — он ответит согласием. Если нет...

Он замолчал, и в этом молчании было больше, чем в тысяче слов.

— Если нет, — закончил он, — то пусть больше не приближается к твоим покоям. Никогда. И ты не поедешь в столицу ко двору.

Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь.

А я осталась стоять посреди комнаты, глядя на утреннее солнце, и чувствуя, как внутри меня что-то надламывается. Я не знала, ответит ли Казимир согласием. Я сама просила его не соглашаться, а теперь просто не знала что делать. А что если он откажет, послушавшись моей просьбы?

Я опустилась на край кровати, когда за отцом закрылась дверь. Солнце уже золотило шторы, но в комнате было холодно — или это мне казалось от того, что внутри всё замерзло.

Что я наделала?

Я сама просила его не соглашаться. Тогда, в саду, я умоляла Казимира не давать ответа отцу, не спешить с браком. Я говорила, что мы можем найти другой выход, что я не хочу быть разменной монетой в политической игре. Я была так уверена в своих словах.

А теперь? Теперь я стояла посреди комнаты и понимала: если он послушается меня — я пропаду. Если откажется от брака после того, как отец отправил официальное предложение, — моя репутация будет разрушена. Все решат, что принц нашёл меня недостойной. Что он передумал. Что я опозорена.

Но если он согласится — я окажусь в клетке. В золотой, прекрасной, королевской — но клетке. Без права выбора, без права голоса, связанная обязательствами, которых я не просила.

Я сама загнала себя в ловушку.

День тянулся бесконечно. Я не выходила из комнаты, сославшись на головную боль. Элис приносила еду, но я почти не притронулась к ней. Я сидела у окна, глядя, как солнце ползёт по небу, и думала. Думала о Казимире. О его глазах, когда он смотрел на меня в огне. О его пальцах, стирающих сажу с моей щеки. О том, как он улыбнулся — устало, тепло, так, что у меня внутри всё перевернулось.

Чего я хочу на самом деле?

Я не знала.

Я хотела, чтобы он ответил согласием — и боялась этого. Я хотела, чтобы он отказался — и это значило бы, что я ему безразлична.

Солнце клонилось к закату, когда в дверь постучали. Но это был не сухой, требовательный стук отца. Это был робкий, торопливый стук Элис, и я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Войди.

Элис проскользнула в комнату, прикрыв за собой дверь так тихо, будто боялась, что её услышат. Лицо у неё было бледное, взволнованное, в руках она сжимала конверт из плотной бумаги, перевязанный шёлковой нитью.

— Госпожа, — прошептала она, и голос её дрожал. — Меня разыскал посланник короля. Он сказал, что письмо для вас. От его высочества. Просил передать тайно, чтобы никто не видел.

Я смотрела на конверт, и сердце моё колотилось где-то в горле. Казимир написал мне. После вчерашнего. После того, как отец застал нас. После того, как отец отправил письмо во дворец.

— Дай сюда, — сказала я, и голос мой сел.

Элис протянула конверт, и я взяла его — пальцы слегка дрожали. Бумага была тёплой, будто хранила тепло рук, что держали её до меня. На сургучной печати — герб принца. Лев, стоящий на задних лапах, с короной над головой.

Я сломала печать. Развернула письмо. И начала читать.

«Леди Ариана,

Прошу простить меня за то, что пишу Вам тайно, без должных формальностей. Но после событий прошлой ночи и разговора, что состоялся утром между мной и моим батюшкой, я не мог ждать официальной аудиенции.

Я помню Вашу просьбу. Помню каждое слово, сказанное Вами в саду. Вы просили меня не торопиться. Вы просили меня не соглашаться на брак, освободить Вас от политической игры. Я помню. И я уважаю Ваше желание.

Но я так же понимаю, что если я откажусь сейчас, после того, как официальное предложение отправлено, — Вы окажетесь в положении, которое не заслуживаете. Сплетники при дворе уже точат языки. Если я отвечу отказом, они решат, что Вы недостойны. Что я передумал. Что с Вами что-то не так. И Ваша репутация будет разрушена — не потому, что Вы сделали что-то дурное, а потому, что я позволил Вам пострадать из-за моей нерешительности.

Я не могу так с Вами поступить.

Я не знаю, чего хочет судьба, и не знаю, будем ли мы с Вами счастливы в браке. Но я знаю одно: я не позволю, чтобы Ваше имя было опорочено из-за меня. Вы спасли мне жизнь. Вы рисковали собой, вытаскивая меня из огня. Самое меньшее, что я могу сделать — это защитить Вашу честь.

Поэтому вот что я предлагаю: приезжайте ко двору. Не как моя невеста, если Вы этого не хотите. Но как леди, которая заслуживает уважения и достойного обращения. Мы встретимся, поговорим, и вместе найдём выход, который не оставит Вас в тени сплетен. Ваш батюшка получил от моего отца письмо с согласием на обсуждение брачного договора — официально я сказал «да». Но внутри этого «да» мы с Вами можем найти то «нет», которое не причинит Вам вреда.

Я жду Вас, леди Ариана. В столице. У дворца. Там, где мы сможем говорить открыто, не оглядываясь на стены, которые могут подслушать.

С уважением и надеждой, Казимир»

Я перечитала письмо дважды. Трижды. Слова плыли перед глазами, но одно я поняла чётко: он сказал «да». Он согласился на брак. Не потому, что хотел жениться, а потому, что хотел защитить меня.

И теперь я должна ехать в столицу. К нему. Ко двору.

Я подняла глаза на Элис, которая стояла, затаив дыхание, и ждала.

— Госпожа? — спросила она шёпотом. — Что в письме?

Я посмотрела на конверт в своих руках. На печать со львом. На слова, которые всё ещё горели в моей памяти.

«Я жду Вас, леди Ариана. В столице. У дворца.»

— Мы едем в столицу, Элис, — сказала я тихо.

Но внутри меня, где-то глубоко, рос страх. Потому что я не знала, чего хочу больше: чтобы этот брак состоялся — или чтобы он рухнул.

Сборы были быстрыми и почти бесшумными. Отец, получив официальное письмо из дворца, лишь коротко кивнул, когда я сказала, что готова ехать. В его глазах мелькнуло что-то — то ли гордость, то ли тревога, — но он ничего не сказал. Только приказал заложить карету и приготовить дорожные платья.

Я не спала всю ночь.

Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и перебирала в памяти строки его письма. «Внутри этого «да» мы с Вами можем найти то «нет», которое не причинит Вам вреда». Что это значило? Он хотел дать мне возможность отступить — или сам искал пути к отступлению? Я гнала от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова, как волны, бьющиеся о скалу.

На рассвете мы выехали.

Карета тряслась по разбитой дороге, и каждый толчок отдавался в груди глухим стуком. Элис сидела напротив, сжимая в руках небольшую дорожную сумку с моими самыми необходимыми вещами. Она молчала, но я чувствовала её взгляд — встревоженный, вопрошающий.

— Госпожа, — наконец осмелилась она, когда мы отъехали уже на некоторое расстояние от замка. — Вы боитесь?

Я отвернулась к окну. За стеклом проплывали поля, ещё влажные от утренней росы. Где-то вдалеке вставало солнце, золотя верхушки деревьев.

— Я не знаю, Элис, — ответила я честно. — Я боюсь того, что я хочу, чтобы он передумал — и боюсь, что он не передумает.

Элис ничего не сказала. Она лишь опустила глаза и сложила руки на коленях, словно молилась.

Дорога до столицы заняла почти полдня. Чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее колотилось моё сердце. Я видела в окне сначала высокие шпили соборов, затем крепостные стены, а потом — золотые купола дворца, сверкающие на солнце, как драгоценные камни.

Мы въехали в городские ворота. Карета покатила по мостовой, и шум улиц — крики торговцев, стук колёс, голоса прохожих — наполнил мои уши. Я прижалась лицом к стеклу, вглядываясь в толпу. Люди смотрели на нашу карету — герб отца был хорошо узнаваем, — но я искала среди них только одно лицо.

Когда карета остановилась у ворот дворца, сердце моё замерло.

Элис вышла первой, подала мне руку. Я опёрлась на неё, ступая на землю, и подняла глаза.

Он стоял на ступенях. Один. Без свиты, без слуг, без придворных. В простом камзоле тёмно-синего цвета, с непокрытой головой — ветер трепал его волосы, и солнце освещало лицо. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание.

— Леди Ариана, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но я слышала каждое слово, потому что вокруг вдруг стало тихо. — Вы приехали.

Я сделала шаг вперёд. Затем ещё один.

— Ваше Высочество, — ответила я, и голос мой дрожал, но я старалась держать его ровно. — Я получила ваше письмо.

Казимир кивнул. Он сделал шаг навстречу — и между нами оставалось всего несколько метров. Вблизи я увидела, что глаза у него усталые, под ними залегли тени. Он тоже не спал эту ночь.

— Я боялся, что вы не приедете, — признался он тихо, так, чтобы слышала только я. — Боялся, что вы решите, что я вас предал, согласившись на брак.

— Я читала ваше письмо, — ответила я так же тихо. — Я поняла, почему вы так поступили.

Он смотрел на меня долгим взглядом. А затем протянул руку — ладонью вверх, словно приглашая меня сделать шаг, который решит всё.

— Тогда пойдёмте, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Там, где нас никто не услышит.

Я посмотрела на его руку. На тёплую, открытую ладонь. На линию судьбы, пересекающую её.

И прежде чем я успела подумать, моя рука легла в его.

Я позволила ему вести меня.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони — бережно, но уверенно, словно он боялся, что я исчезну, если отпустит хоть на миг. Тепло его руки разлилось по моей коже, поднимаясь выше, к груди, к горлу, и я на мгновение забыла, как дышать.

Мы поднялись по мраморным ступеням, и он отпустил мою руку — и я почувствовала пустоту в ладони, холод, которого не было мгновение назад. Дворец встретил нас прохладой и тишиной — только где-то вдалеке слышались шаги прислуги да приглушённые голоса. Стены были обиты бледно-золотистым шёлком, высокие сводчатые потолки украшала роспись: ангелы и музы, сплетённые в вечном танце. Но я почти не замечала этой красоты.

Я смотрела только на его спину. На то, как он идёт — прямо, гордо, но с какой-то едва уловимой напряжённостью в плечах. Он тоже волновался. Это открытие почему-то успокоило меня.

Мы прошли через анфиладу залов, мимо позолоченных дверей и мраморных статуй, и наконец остановились у тяжёлой дубовой двери. Он толкнул дверь и шагнул в сторону, пропуская меня вперёд.

— Ваши покои, — сказал он негромко. — Я распорядился, чтобы их приготовили для вас. Надеюсь, вам понравится.

Я переступила порог и замерла.

Покои были великолепны. Первая комната — гостиная — встретила меня мягким светом канделябров, отражающимся в зеркалах в золочёных рамах. Стены здесь были обиты тканью цвета слоновой кости, с тонким серебряным узором, напоминающим кружево. У окна стоял низкий диван, обитый голубым бархатом, и два кресла с высокой спинкой. На столике между ними — ваза со свежими цветами, белыми розами, и графин с водой, рядом два хрустальных бокала. Камин был уже растоплен — языки пламени плясали, отбрасывая тёплые тени на стены.

Через арку я увидела спальню: широкая кровать под балдахином из тяжёлого шёлка, на полу — пушистый ковёр, у окна — туалетный столик с овальным зеркалом. Всё дышало уютом и заботой.

Но Казимир не остановился ни в гостиной, ни в спальне. Он прошёл чуть дальше, к ещё одной двери — более скромной, но тоже из тёмного дерева с резьбой. Открыл её и жестом пригласил меня войти.

— Здесь мы сможем поговорить, — сказал он. — Это кабинет. Я распорядился, чтобы его тоже подготовили для вас. Если вы захотите уединиться для чтения или писем.

Я вошла в кабинет — и ахнула тихо. Это была небольшая комната, но невероятно уютная. Стены здесь были деревянными, тёплого медового оттенка. Вдоль одной из них тянулся стеллаж с книгами — кожаные корешки, позолота на тиснении, старые фолианты и новые томики. У окна стоял массивный письменный стол красного дерева, на нём — чернильница, перо, стопка чистой бумаги. Рядом кресло с высокой спинкой, обитое зелёным бархатом. И ещё два кресла поменьше — напротив.

Казимир закрыл дверь за нами. Щёлкнул замок — но этот звук не испугал меня. Наоборот, он означал, что теперь нас действительно никто не услышит.

Он прошёл к одному из кресел, но не сел. Обернулся ко мне, и в свете настольной лампы я увидела, как блестят его глаза.

— Садитесь, прошу вас, — сказал он, указывая на кресло напротив.

Я села. Платьё моё тихо шелестело, руки я сложила на коленях — и только тогда поняла, что они дрожат. Я сцепила пальцы, пытаясь унять эту дрожь.

Казимир сел напротив. Он наклонился вперёд, опираясь локтями о колени, и посмотрел на меня — прямо, открыто, без тени игры или притворства.

— Леди Ариана, — начал он тихо. — Я не стану ходить вокруг да около. Мы оба знаем, в каком положении оказались. Мой отец и ваш батюшка уже начали обсуждать брачный договор. Официально я дал согласие, и если я отзову его сейчас — вы пострадаете. Этого я не допущу.

Он помолчал, и я видела, как он подбирает слова.

— Но я так же не хочу, чтобы вы чувствовали себя в клетке, — продолжил он. — Поэтому я предлагаю следующее: мы не будем торопиться со свадьбой.

Я замерла.

— Что вы имеете в виду?

Казимир вздохнул, провёл рукой по волосам — жест, который я уже начинала узнавать, жест усталости и раздумья.

— Формально мы объявим о помолвке. Это успокоит двор и вашего отца. Но саму свадьбу мы отложим. Скажем, что по традиции требуется время на подготовку, на приданое, на благословение — найдём причину. А за это время… — он посмотрел на меня с той же теплотой, что и тогда, ночью, когда стирал сажу с моего лица. — За это время мы узнаем друг друга. По-настоящему. Без принуждения, без политики. Вы увидите двор, увидите меня — не как принца на гербе, а как человека. Я увижу вас — не как леди с портрета, а как ту, кто вытащила меня из огня.

Он сделал паузу, и в тишине я слышала только треск свечи и биение собственного сердца.

— И если через полгода, через год, вы поймёте, что не хотите этого брака… — голос его дрогнул, но он договорил твёрдо. — Я найду способ расторгнуть помолвку. Так, чтобы ваша честь осталась незапятнанной. Я даю вам слово.

Я смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает ком. Полгода. Год. Срок, который звучал и как приговор, и как отсрочка, и как обещание.

— Вы действительно готовы на это? — спросила я шёпотом. — Ради меня?

Казимир улыбнулся — той самой улыбкой, которая перевернула мне душу той ночью.

— Ради вас, леди Ариана. И, если позволите быть честным... ради себя тоже. Потому что я не хочу, чтобы моя жена выходила за меня с чувством, что у неё не было выбора.

Я молчала долго. Смотрела на его руки, сцепленные на коленях, на свет свечи, играющий в его глазах, на тени, которые ложились на его лицо.

А потом я сделала то, чего не ожидала от себя — я протянула руку и накрыла его ладонь своей.

— Я согласна, — сказала я тихо. — На ваше предложение.

Его пальцы дрогнули, а затем сжали мою ладонь — осторожно, словно я была чем-то хрупким и бесценным.

— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, Ариана.

Впервые он назвал меня просто по имени.

И впервые я почувствовала, что, возможно, у этой истории есть шанс на счастье.

Я смотрела, как его пальцы сжимают мою ладонь, и чувствовала, как тепло от его кожи поднимается по руке, заполняя грудь чем-то тёплым и трепетным. Казимир сидел напротив, и в свете настольной лампы его глаза казались почти золотыми — глубокими, как осенний мёд, и такими же тёплыми.

— Мне пора, — сказал он нехотя. — У меня ещё заседание совета, а завтра утром — приём послов. Но если вам что-то понадобится, Ариана... — он произнёс моё имя медленно, будто пробуя на вкус. — Просто скажите слугам. Я распорядился, чтобы вас слушались, как меня самого.

Он поднялся, и я встала следом. Мы стояли друг напротив друга — близко, но не соприкасаясь, и между нами висело что-то невысказанное, воздушное и хрупкое.

— Благодарю вас, ваше высочество, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотела.

— Казимир, — поправил он мягко. — Хотя бы наедине. Я не вынесу, если вы будете называть меня «ваше высочество» после того, как я видел вас в саже и с подпаленными волосами.

Я не сдержала улыбки.

— Хорошо, Казимир.

Он улыбнулся в ответ, и эта улыбка осветила его лицо, сделав его моложе, проще, человечнее. А потом он развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. Я слышала, как его шаги затихают в коридоре — уверенные, твёрдые, шаги человека, привыкшего нести ответственность.

Я осталась одна.

Какое-то время я просто стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Потом медленно обошла комнату, провела пальцами по корешкам книг, по гладкой поверхности стола, по бархатной обивке кресла. Всё здесь было пропитано заботой — кто-то явно потратил немало времени, чтобы подготовить эти покои для меня. Вопрос был только в том, кто: Казимир лично распорядился, или его прислуга, выполняющая рутинные обязательства?

Я решила не гадать. Вместо этого я вышла из кабинета, прошла через гостиную и остановилась у входа в спальню. Кровать под балдахином манила мягкими подушками и пуховым одеялом, но я чувствовала, что ещё не готова ко сну. Слишком много мыслей бродило в голове, слишком много событий случилось за один день.

Я подошла к окну в гостиной и раздвинула тяжёлые портьеры. Дворец открылся передо мной: внизу раскинулся сад, подсвеченный редкими фонарями, дальше — шпили городских соборов, ещё дальше — тёмная полоса леса на горизонте. Где-то там остался дом моего отца. Где-то там осталась моя старая жизнь.

Я вздохнула и отошла от окна. Пора было осваиваться.

Первым делом я осмотрела гардеробную — небольшое помещение за спальней, где уже висело несколько платьев. Они были простыми, но добротными: на каждый день, не для балов. Кто-то подумал и об этом. Я погладила мягкую ткань одного из них и почувствовала благодарность к невидимому заботливому распорядителю.

Я как раз собиралась переодеться в более удобное платье, когда в дверь постучали.

— Леди Ариана? — раздался звонкий голос Элис. — Там пришли леди, хотят с вами познакомиться.

Я замерла. Леди?

— Проводи их в гостиную, я сейчас переодену дорожное платье и выйду к ним, — быстро бросила горничной и поспешила в гардеробную выбрать новое платье, так как мои еще не были распакованы.

На переодевание ушло не больше десяти — пятнадцати минут. Чтобы поправить прическу еще пара минут и вот я уже в гостиной рассматриваю трех гостей.

Все три — примерно моего возраста, от шестнадцати до девятнадцати лет, все в изящных домашних платьях с кружевами и лентами. Первая, высокая блондинка с острыми чертами лица и холодными голубыми глазами, окинула меня оценивающим взглядом. Вторая, круглолицая брюнетка с веснушками на носу, улыбалась приветливо, но как-то натянуто. Третья, рыжеволосая, с хитринкой в зелёных глазах, сразу же шагнула мне навстречу.

— Леди Ариана! — воскликнула она, протягивая руку. — Я леди Изабелла, дочь графа Винтерфельского. Это леди Маргарет, — она кивнула на блондинку, — и леди Элеонора, — кивок на брюнетку. — Мы услышали, что вы прибыли во дворец, и решили нанести визит вежливости. Надеемся, вы не против?

Я сделала приглашающий жест на диваны и кресла.

— Конечно, проходите. Я только осваиваюсь, так что прошу прощения за беспорядок.

Беспорядка не было — я ничего не успела тронуть, — но слова вежливости требовали от меня хотя бы намёка на скромность. Девушки рассыпались по гостиной, усаживаясь на диван и кресла с видом людей, которые чувствуют себя здесь как дома. Я села на краешек кресла напротив них и сложила руки на коленях.

— Какие у вас чудесные покои! — сказала леди Элеонора, оглядываясь. — Принц, видно, очень постарался, чтобы вам было удобно.

— Да, — подтвердила леди Изабелла, и в голосе её послышалась лёгкая насмешка. — Очень заботливо с его стороны. Хотя, говорят, он не слишком рад этой помолвке.

Я внутренне напряглась, но внешне осталась спокойной.

— Простите? — переспросила я вежливо. — Что вы имеете в виду?

Леди Изабелла пожала плечами с деланным равнодушием.

— О, это просто слухи, конечно. Но при дворе все говорят, что помолвка была навязана принцу отцом. Что сам Казимир не хочет жениться на девушке, которую видел всего раз в жизни. — Она сделала паузу и посмотрела на меня с приторно-сладкой улыбкой. — Но вы не принимайте близко к сердцу, леди Ариана. Двор есть двор — сплетни здесь цветут пышнее, чем розы в королевском саду.

Я сцепила пальцы, чувствуя, как в груди закипает что-то острое и неприятное.

— А я слышала другое, — встряла леди Элеонора, и голос её звучал немного виновато. — Я слышала, что это, наоборот, леди Ариана не хочет этой помолвки. Что её якобы заставили, а она упирается.

— Ой, да какая разница, кто не хочет, если свадьба всё равно состоится? — вмешалась рыжеволосая леди Изабелла, которая уже успела взять с полки книгу и теперь пролистывала её с видом полной непринужденности. — Помолвка объявлена, приданое обсуждается, отец невесты уже, говорят, подсчитывает выгоду. Всё решено.

— Ну, не совсем всё, — протянула леди Маргарет, поправляя локон. — Мой отец говорил с королём на прошлой неделе. И король сказал, что если вдруг помолвка сорвётся, наша семья — следующая в списке на руку принца Казимира.

У меня в груди всё похолодело.

— Вот как? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И вы поэтому здесь, леди Маргарет? Ждёте, когда я оступлюсь?

Она посмотрела на меня с вызовом — и в то же время с любопытством, будто проверяла, насколько я остра на язык.

— Я здесь, потому что мне интересно посмотреть на ту, кого наш принц — якобы нехотя, по слухам — выбрал. Или не выбрал. Пока не поймёшь, как обстоят дела на самом деле, сложно строить планы, верно?

Леди Изабелла хмыкнула, а леди Элеонора опустила глаза, явно чувствуя себя неловко. Я смотрела на них троих и чувствовала, как в груди закипает гнев — но вместе с ним и что-то другое. Ревность. Острая, жгучая ревность к тому, что они обсуждали моего Казимира так свободно, словно он был трофеем, который можно выиграть в лотерею.

И я понимала: этот визит не был случайным. Они пришли не знакомиться — они пришли прощупать почву.

Чтобы я знала: моё место шатко. И любая из них готова его занять.

Я поднялась с кресла, расправив плечи.

— Что ж, леди, — сказала я с улыбкой, которая не касалась глаз. — Я благодарна вам за визит. Но, боюсь, мне нужно готовиться к завтрашнему приёму. Прошу меня простить.

Они поняли намёк. Поднялись, обменялись взглядами — и покинули мои покои, оставив после себя запах духов и осадок тревоги.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В ушах всё ещё звучали их голоса: «Принц не хочет», «Отец заставил», «Если помолвка сорвётся...»

Я сжала кулаки.

Казимир. Тот самый Казимир, который смотрел на меня в этом кабинете с такой теплотой. Который обещал мне год, чтобы узнать друг друга. Который назвал меня по имени впервые.

Я не знала, что из этого правда, а что — слухи. Но я знала одно: я не собираюсь сидеть сложа руки, пока другие обсуждают мою судьбу за моей спиной.

Я оттолкнулась от двери, прошла в кабинет, села за стол и взяла перо.

Мне нужно было написать письмо. Отцу. Короткое и ясное — о том, что я здесь, что у меня всё хорошо, и что я намерена сама решать свою судьбу.

А завтра, на приёме, я докажу всем — и в первую очередь себе, — что леди Ариана не просто пешка на чужой шахматной доске.

Я закрыла за леди дверь и прислонилась к ней спиной, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах всё ещё звучали их голоса — особенно слова леди Изабеллы о том, что помолвка была навязана принцу отцом.

Я заставила себя успокоиться. Сплетни — это всего лишь сплетни. Двор есть двор. Но где-то в глубине души заноза уже засела, и я не могла её игнорировать.

Следующие два дня прошли в лихорадочном знакомстве с распорядком дворца.

Я узнала, что король болен и редко покидает свои покои, что советом фактически управляет принц Казимир, и что приём послов, о котором он упоминал, действительно состоялся и прошёл успешно. Ещё я узнала, что леди Маргарет — дочь графа Эшфорта, одного из самых влиятельных членов совета, и что её семья действительно претендовала на союз с королевским домом.

Эта информация заставила меня задуматься. Если граф Эшфорт так влиятелен, если его дочь метила на место невесты принца — то мой приезд стал для них ударом. И этот визит трёх леди был не случайностью. Они пришли разведать, оценить, понять, насколько я опасна.

На третий день я я решила искать встречу с принцем Казимиром. Мне нужно было увидеть его и поговорить. Услышать правду из его уст.

— Элис, — позвала я, когда горничная принесла утренний чай. — Где я могу найти принца в это время?

Элис задумалась, поправляя кружевной чепец.

— Я слышала от слуг на кухне, что его высочество после завтрака работает в малом кабинете, но сейчас, кажется, у него свободное время до полудня. Иногда он ходит в библиотеку. Говорят, он любит читать по утрам, пока советники не начали дёргать его с докладами.

Библиотека. Идеальное место чтобы поговорить.

— Где находится библиотека? — спросила я, принимая решение.

Элис объяснила путь, и я, переодевшись в одно из своих платьев, — простое, тёмно-синее, с высоким воротом и длинными рукавами, — отправилась на поиски.

Дворец был огромен. Я несколько раз сворачивала не туда, встречала слуг, которые кланялись и с любопытством разглядывали меня, но в конце концов оказалась перед высокой дверью из тёмного дуба, украшенной резными изображениями раскрытых книг и перьев.

Я толкнула дверь.

Библиотека оказалась… бесконечной. Ряды стеллажей уходили ввысь, к самому потолку, где витражные окна пропускали цветной свет. Пахло старым пергаментом, воском и едва уловимым ароматом лаванды. Тишина стояла такая глубокая, что я слышала стук собственного сердца.

— Ариана?

Голос раздался откуда-то слева. Я повернулась и увидела Казимира. Он сидел за длинным столом у окна, перед ним была раскрыта книга, а в руке он держал перо. Свет падал на его лицо, делая черты мягче, а глаза — светлее. Он смотрел на меня с искренним удивлением — и с чем-то ещё. С радостью?

— Простите, — сказала я, делая шаг вперёд. — Я не хотела мешать. Моя служанка сказала, что вы любите читать по утрам, и я... я подумала...

— Вы нисколько не мешаете, — перебил он, откладывая перо и закрывая книгу. — Наоборот. Я рад вас видеть.

Он поднялся и обошёл стол, остановившись в нескольких шагах от меня. Мы стояли в проходе между стеллажами, окружённые книгами, и тишина вокруг казалась живой.

— Вы что-то хотели? — спросил он мягко, и в его голосе не было ни капли официальности.

Я глубоко вздохнула. Я пришла сюда за правдой, и я её получу.

— Да, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я хочу спросить вас кое о чём, Казимир. И прошу вас ответить честно.

Он слегка склонил голову, и выражение его лица стало серьёзным.

— Я слушаю вас.

Я сцепила пальцы, чтобы они не дрожали.

— Ко мне приходили леди. Три дочери графов. И они сказали... они сказали, что при дворе ходят слухи. Что эта помолвка была навязана вам отцом. Что вы не хотели её. Что я — не ваш выбор.

Я сделала паузу, чувствуя, как слова царапают горло.

— Я хочу знать правду. Это действительно так?

Казимир не отвёл взгляда. Он стоял неподвижно, и я видела, как на его лице сменяются чувства — удивление, боль, решимость. Он шагнул ближе — теперь между нами было не больше шага.

— Да, — сказал он тихо. — Это правда. Поначалу я был против.

У меня внутри всё оборвалось. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя чего я ожидала. Все принцы женятся на тех, кто им больше подходит, и выгоден, а не по велению сердца. Но прежде чем я успела отступить, он продолжил:

— Когда мой отец впервые заговорил об этом браке, я сказал, что не женюсь на незнакомке. Что я не хочу, чтобы моя судьба решалась за моей спиной, как товар на торгах. Я спорил с ним. Я отказывался. — Он горько усмехнулся. — Я даже собирался уехать из дворца, чтобы избежать этой помолвки.

— А потом? — я смотрела в его глаза.

— А потом случились вы и ваша просьба отказаться от брака, — усмехнулся с каким-то озорным блеском в глазах, мужчина. — Всё было настолько странно и выбивалось из привычной картины мира, что я невольно заинтересовался.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

— А потом случился пожар, — продолжал Казимир. — И я увидел вас другой. Не леди с портрета, не дочь советника — а вас. Девушку, которая не побоялась войти в горящий дом. Которая смотрела на меня не как на принца, а как на человека. Которая написала мне письмо — такое честное, такое живое, что я перечитывал его снова и снова.

Он протянул руку и осторожно коснулся моих пальцев.

— Я не хотел этой помолвки, Ариана. Но я хочу вас. И это — правда.

Я смотрела в его глаза — золотые, тёплые, с искорками света — и чувствовала, как в груди растекается тепло. Слова, которые я так боялась услышать, обернулись признанием.

— Но... — начала я и запнулась. — Но вы сказали, что боитесь, что я разочаруюсь? В письме?

Казимир вздохнул и провёл свободной рукой по волосам.

— Боюсь, — признался он тихо. — Я принц. Я умею управлять советом, вести переговоры, принимать решения. Но я не умею быть просто... собой. Я не знаю, сможете ли вы полюбить меня, когда увидите все мои недостатки. Когда увидите, как я устаю, как я срываюсь на советников, как я не высыпаюсь и становлюсь раздражительным. Я не рыцарь из баллады, Ариана. Я человек.

Он сжал мои пальцы чуть крепче.

— И мне страшно, что вы это поймёте и решите уйти.

Я смотрела на него — и видела не принца, не наследника престола, а мужчину, который боялся. Который доверял мне свою уязвимость.

— Казимир, — сказала я тихо, — я не ищу рыцаря из баллады. Я ищу человека, с которым мне не страшно быть собой.

Он замер. Его глаза расширились — и в них мелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ариана... — выдохнул он.

Он поднёс мою руку к своим губам и поцеловал — легко, едва касаясь. А затем поднял глаза и посмотрел на меня так, что я забыла, как дышать.

Я вернулась в свои покои на крыльях. Каждое слово Казимира, каждое прикосновение его пальцев горело на моей коже, и я боялась, что это сон. Но письмо, которое я написала отцу тем вечером, было реальным. И завтрашний приём — тоже.

Я почти не спала этой ночью. Ворочалась с боку на бок, глядя, как лунный свет пробивается сквозь шторы, как тени от балдахина пляшут на стенах. Мысли путались: то я вспоминала его глаза в библиотеке, то голос леди Изабеллы, то слова Казимира о том, что он боялся этой помолвки.

Но теперь он хочет меня. Эта мысль согревала. Но она же и пугала. Потому что завтра на приёме я буду не просто Арианой — я буду его невестой. Я буду мишенью.

Утром я проснулась раньше Элис. Села на кровати, подтянув колени к груди, и посмотрела в окно. Солнце только вставало, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Дворец просыпался — где-то внизу уже слышались шаги слуг, звон посуды, приглушённые голоса.

— Леди Ариана? — раздался сонный голос Элис из соседней комнаты. — Вы уже проснулись?

— Да, — ответила я. — Помогите мне одеться. Сегодня важный день.

Элис вошла, уже одетая в свежий передник, с гребнем в руках. Она улыбнулась мне — тепло и ободряюще.

— Я слышала, что на приёме будет весь двор. Даже король обещал выйти, если позволит здоровье.

— Король? — Я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Я думала, он как заболел не покидает покоев.

— Но сегодня то особенный день, — Элис пожала плечами, начиная расчёсывать мои волосы. — Первый официальный выход невесты принца. Говорят, его величество хочет лично представить ту, что станет его невесткой.

Невестка. Слово звучало так официально, так… окончательно. Я глубоко вздохнула и посмотрела на своё отражение в зеркале.

— Какое платье мне надеть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— У нас есть выбор, — Элис указала на гардеробную. — Я распаковала ваши вещи. Но, если позволите совет...

Я кивнула.

— Сегодня вам нужно выглядеть достойно, но не вызывающе. Вы — невеста, но вы ещё не хозяйка дворца. Не стоит надевать слишком дорогие украшения или слишком пышное платье. Лучше что-то элегантное, но сдержанное. Чтобы все поняли: вы здесь не напоказ, а всерьёз.

Я улыбнулась её рассудительности.

— Ты права. Давай то, тёмно-зелёное, с серебряной вышивкой. Оно скромное, но благородное.

Элис одобрительно кивнула и принялась за дело.

Через час я была готова. Тёмно-зелёное платье облегало фигуру, но не сковывало движений. Серебряная вышивка по корсажу и рукавам напоминала переплетающиеся ветви — тонкая работа, которую мой отец заказал у лучшей портнихи столицы. Волосы я велела убрать в высокую причёску, оставив несколько локонов, обрамляющих лицо. На шее — простая серебряная подвеска с каплей изумруда.

— Вы прекрасны, леди, — выдохнула Элис, отступая на шаг. — Принц будет очарован.

— Надеюсь, он будет не единственным, — ответила я, хотя внутри всё трепетало.

Приём должен был начаться в полдень. Я вышла из покоев за десять минут до назначенного времени, чтобы не опоздать, но и не явиться слишком рано. В коридорах уже было людно — слуги сновали с подносами, придворные в парадных одеждах проходили мимо, бросая на меня любопытные взгляды.

Я старалась держать спину прямо, голову высоко, а лицо — спокойным. Я — леди. Я — дочь советника. Я — невеста принца. Я имею право здесь быть.

Главная зала дворца поражала воображение. Высокие сводчатые потолки, расписанные сценами из древних мифов, хрустальные люстры, отражающие свет сотен свечей, мраморный пол с затейливым узором. И люди. Много людей. Они стояли группами, переговаривались, смеялись, разглядывали меня.

Я вошла, и гул голосов на мгновение стих. Все взгляды обратились на меня. Я почувствовала, как щёки начинают гореть, но заставила себя улыбнуться и медленно двинуться в центр залы.

— Леди Ариана! — раздался звонкий голос, и я узнала леди Изабеллу. Она стояла в компании тех же девушек, что навещали меня, — леди Маргарет и леди Элеоноры.

— Какая честь видеть вас здесь. Вы, должно быть, взволнованы?

— Взволнована? — я остановилась напротив них, сохраняя вежливую улыбку. — Скорее, рада возможности познакомиться с двором поближе. Говорят, здесь собираются самые интересные люди королевства.

Леди Изабелла приподняла бровь, явно не ожидая такого ответа. Но леди Маргарет — высокая блондинка с холодными глазами — шагнула вперёд.

— Интересные? — переспросила она с лёгкой насмешкой. — О, несомненно. Хотя некоторые из нас предпочли бы, чтобы двор пополнился кем-то более... осведомлённым в наших традициях. Вы ведь впервые при дворе, леди Ариана? Должно быть, вам непривычно.

Это был укол. Тонкий, но ощутимый. Она намекала на моё происхождение — я выросла в поместье отца, вдали от столичной жизни.

Я улыбнулась ещё шире.

— Вы правы, леди Маргарет. Я впервые при дворе. Но, знаете, я всегда считала, что свежий взгляд иногда полезнее, чем привычка. Тем более что его высочество принц Казимир был так любезен, что рассказал мне о многих традициях. Я чувствую себя почти, как дома.

Леди Маргарет дёрнула уголком губ. Я заметила, как её пальцы сжали веер чуть крепче.

— Как мило, что принц находит время для таких бесед, — процедила она. — Должно быть, у него очень плотный график.

— Он справляется блестяще, — ответила я. — Я восхищаюсь его способностью сочетать государственные дела и личное внимание. Это редкое качество.

— Редкое? — вмешалась леди Изабелла, и в её голосе послышалась ехидца. — Или вы просто хотите сказать, что принц выделяет вас среди прочих?

Я встретила её взгляд прямо.

— Я не хочу ничего говорить, леди Изабелла. Я просто отвечаю на ваши вопросы. Но если вы сомневаетесь в моих словах… — Я сделала паузу и добавила тише, но так, чтобы услышали стоящие рядом: — Вы всегда можете спросить об этом у самого принца.

Леди Изабелла покраснела. Леди Маргарет сжала губы в тонкую линию. А леди Элеонора, круглолицая брюнетка, опустила глаза, явно чувствуя себя неловко.

— Леди Ариана! — раздался голос, от которого у меня сердце пропустило удар.

Я обернулась. Казимир спускался с небольшого возвышения, где стоял трон короля. На нём был тёмно-синий камзол с золотым шитьём — цвета королевского дома. Он выглядел величественно, но когда наши глаза встретились, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, личное.

Он подошёл ко мне, игнорируя поклоны и реверансы вокруг, и протянул руку.

— Рад видеть вас, леди Ариана. Вы сегодня ослепительны.

Я приняла его руку и сделала лёгкий книксен.

— Благодарю, ваше высочество. Вы тоже выглядите безупречно.

Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, — и, не отпуская моей руки, повернулся к собравшимся.

— Леди Ариана — моя невеста. Я прошу вас всех принять её с тем же уважением, с каким вы принимаете меня. Она — часть королевской семьи, и с этого дня её слово имеет вес.

По зале пробежал шёпот. Я видела, как некоторые дамы обменивались быстрыми взглядами, как леди Маргарет побледнела, а леди Изабелла прикусила губу. Но я видела и другие лица — старых графов, которые смотрели на меня с любопытством и одобрением, и молодых лордов, которые явно оценили мою внешность.

Казимир наклонился ко мне и прошептал:

— Держитесь. Я рядом.

Я благодарно сжала его пальцы.

Вечер продолжался. Меня представляли всё новым и новым людям — советникам, их жёнам, иностранным послам. Я старалась запомнить имена, улыбаться, говорить правильные слова. Несколько раз я ловила на себе колкие взгляды леди Маргарет и её сторонниц, но каждый раз, когда я оказывалась в центре внимания, Казимир находил способ подойти — то с бокалом, то с шуткой, то просто касаясь моей руки.

К концу приёма я чувствовала себя выжатой, как лимон. Но когда последние гости начали расходиться, ко мне подошёл пожилой граф с седой бородой и добрыми глазами.

— Леди Ариана, — сказал он, слегка поклонившись. — Я граф Веллард. Я наблюдал за вами сегодня. Вы держались с достоинством, которое редко встречается у таких юных леди. Вы будете достойной партией для нашего принца.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — от усталости, от радости, от облегчения.

— Благодарю вас, граф, — ответила я тихо. — Ваши слова значат для меня очень много.

Он улыбнулся и отошёл, оставив меня одну у колонны. Я оперлась о мраморную поверхность и выдохнула.

— Вы справились, — раздался голос сзади.

Я обернулась. Казимир стоял в двух шагах, с бокалом в руке, и смотрел на меня с восхищением.

— Я видел, как вы ответили леди Маргарет. Это было... впечатляюще.

— Я просто сказала правду, — пожала я плечами, хотя сердце колотилось от его похвалы.

— Правда, — повторил он задумчиво. — Знаете, за этим столом правду говорят редко. Я рад, что вы здесь.

Он шагнул ближе и протянул мне руку.

— Позволите проводить вас в покои? Вы, должно быть, устали.

Я приняла его руку.

— С удовольствием.

Мы вышли из залы через боковую дверь, и сразу стало тише. Гул голосов, звон бокалов, смех — всё осталось за тяжёлой дубовой створкой, словно за стеной воды. В коридоре горели только редкие свечи, и тени от них плясали на каменных стенах, делая знакомый путь таинственным и новым.

Казимир шёл рядом, и я чувствовала его присутствие каждой клеточкой — тепло его руки, которую он так и не отпустил, лёгкий запах сандала и старой бумаги, который, как я заметила, всегда сопровождал его. Мы молчали, но молчание было уютным, как одеяло в холодный вечер.

— Ариана, — сказал он, когда мы дошли до развилки коридоров. Один вёл к моим покоям, другой — к лестнице в сад. Он остановился и повернулся ко мне. — Не хотите ли немного прогуляться перед тем, как вы отправитесь спать? В саду сейчас особенно красиво. Луна полная, и розы цветут.

Я колебалась лишь мгновение. Усталость наваливалась на плечи тяжестью всех этих новых лиц, имён, взглядов. Но ночь была тёплой, и в его глазах светилась такая надежда, что я не смогла отказать.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Но только недолго. Боюсь, если я сяду, то усну прямо на скамейке.

Он рассмеялся — тихо, искренне, и этот смех отозвался где-то у меня в груди теплом.

— Обещаю не дать вам уснуть. По крайней мере, пока мы не дойдём до самого красивого куста сирени.

Мы спустились по винтовой лестнице, и ночной воздух ударил в лицо — свежий, влажный, напоённый ароматами трав и цветов. Сад раскинулся перед нами серебристым в лунном свете морем. Дорожки, посыпанные белым гравием, петляли между клумбами и живыми изгородями, а в центре виднелся небольшой фонтан, вода в котором тихо журчала, переливаясь в лунном сиянии.

— Я не ожидала, что будет так… сложно, — вырвалось у меня, когда мы сделали несколько шагов по дорожке. Я не планировала это говорить, но слова выскользнули сами, усталость взяла своё.

Казимир остановился и повернулся ко мне. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза были живыми, тёплыми.

— Сложно? — переспросил он мягко.

— Я знала, что двор — это змеиное гнездо, — призналась я, глядя на свои туфли, которые тихо поскрипывали по гравию. — Знала, что будут сплетни, будут косые взгляды. Но я не представляла, что это будет так… — я запнулась, подбирая слово, — …ощутимо физически. Каждый взгляд — как иголка. Каждая улыбка — как проверка. Я чувствую себя так, будто весь вечер танцевала на канате без страховки.

— Вы прекрасно держались, — сказал Казимир. — Я смотрел на вас весь вечер. Вы даже не представляете, как я восхищался вами.

Я подняла глаза и встретила его взгляд — прямой, открытый, без тени лести.

— Правда?

— Правда, — он шагнул ближе. Теперь между нами было не больше полушага. — Когда вы ответили леди Маргарет, я чуть не рассмеялся вслух. Она привыкла, что её боятся. А вы посмотрели на неё так, словно она — всего лишь назойливая муха. — Он улыбнулся уголками губ. — Она до сих пор не пришла в себя, я уверен.

Я невольно улыбнулась в ответ.

— Я не хотела быть дерзкой. Просто… она задела меня. Намекнула, что я чужая.

— Вы не чужая, — твёрдо сказал Казимир. — Вы — моя невеста. И чем дольше я за вами наблюдаю, тем яснее понимаю: отец был прав. Эта помолвка — лучшее, что могло со мной случиться.

От его слов у меня перехватило дыхание. Я смотрела на него, на его лицо в лунном свете, и чувствовала, как между нами разрастается что-то хрупкое и прекрасное — как тот самый куст сирени, который мы искали.

— А я, — сказала я тихо, едва слышно, — начинаю верить, что эта помолвка — лучшее, что случилось со мной.

Казимир протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми — я почувствовала мозоль на подушечке указательного пальца, верный признак того, что он держит перо чаще, чем меч.

— Ариана, — выдохнул он.

Мы стояли так, глядя друг на друга, и я чувствовала, как в груди разливается тепло, такое сильное, что, казалось, могло бы растопить весь ночной холод. Я хотела сказать ему что-то ещё, но слова застряли в горле.

Вместо этого я сделала то, чего сама от себя не ожидала, — поднялась на цыпочки и поцеловала его в щёку. Так, едва касаясь, как бабочка крылом. А затем отступила, чувствуя, как горят мои щёки.

— Простите, — прошептала я. — Я не должна была...

— Нет, — перебил он, и в голосе его звучала улыбка. — Вы должны были. Я давно хотел, чтобы вы это сделали.

Он взял мою руку и сжал её.

— Пойдёмте. Провожу вас до покоев. Вы действительно устали.

Мы пошли назад по лунной дорожке, и его рука согревала мою. Мы почти не говорили — но слова были и не нужны. Каждое касание, каждый взгляд говорили громче.

У дверей моих покоев он остановился. Элис, должно быть, уже ждала внутри, но дверь была закрыта, и мы стояли вдвоём в пустом коридоре, освещённом одинокой свечой.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал Казимир, глядя мне в глаза. — Завтра у меня заседание совета, но после полудня я свободен. Если вы захотите увидеть меня... я буду ждать в библиотеке.

Я улыбнулась.

— Я приду.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал — на этот раз чуть дольше, чем в прошлый раз. А затем отпустил и сделал шаг назад.

— Доброй ночи, Ариана.

— Доброй ночи, Казимир.

Я вошла в покои, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Элис вышла из спальни с ночным халатом в руках и, увидев моё лицо, понимающе улыбнулась.

— Я смотрю, вечер удался, миледи?

— Да, — прошептала я, всё ещё чувствуя на губах привкус лунного света и сирени.

— Да, удался.

Я проснулась с ощущением, что внутри меня поселился солнечный зайчик. Он прыгал где-то под рёбрами, согревая каждую клеточку, и даже серый утренний свет за окном казался золотым.

— Вы сегодня улыбаетесь, миледи, — заметила Элис, подавая мне завтрак. — Лучше, чем вчера?

— Намного, — ответила я, беря чашку с чаем и чувствуя, как улыбка буквально распирает губы.

После завтрака я долго выбирала платье. Хотелось выглядеть достойно, но не так официально, как вчера. В конце концов я остановилась на платье цвета слоновой кости с вышитыми полевыми цветами по подолу — скромное, но милое. Волосы заплела в косу и уложила короной вокруг головы, оставив несколько свободных прядей.

Библиотека находилась в восточном крыле дворца. Когда я подошла к тяжёлым дубовым дверям, украшенным резными буквами и книгами, сердце забилось быстрее.

Я толкнула дверь и замерла.

Помещение было огромным. Высокие, под самый потолок, стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке. Пахло старыми книгами, воском и чем-то древесным. Свет проникал сквозь витражные окна, окрашивая пылинки в воздухе в голубые и золотые тона. А в центре, за массивным столом, сидел Казимир.

Он поднял голову, и когда наши взгляды встретились, его лицо озарилось такой улыбкой, что я почувствовала, как ноги становятся ватными.

— Вы пришли, — сказал он, вставая из-за стола. В руках он держал какое-то письмо, но тут же отложил его в сторону.

— Я обещала, — ответила я и шагнула внутрь.

Он обошёл стол и подошёл ко мне. На мгновение мне показалось, что он хочет меня обнять, но в последний момент он сдержался и просто взял мою руку.

— Проходите. Я очень люблю именно эту библиотеку.

— Я уже поняла, — улыбнулась я, оглядывая бесконечные ряды книг. — Здесь пахнет... домом.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Удивительно точное описание. Я всегда чувствовал то же самое.

Мы пошли между стеллажами, и Казимир рассказывал о книгах. О древних летописях, о трактатах по экономике, о сборниках стихов, которые его мать читала ему в детстве. Он говорил с такой страстью, что я невольно заслушалась, забыв о времени.

— А это, — он остановился у отдельного стеллажа, — отчёты о сборе налогов за последние десять лет. Скучнейшее чтение, но необходимое.

— Вы читаете их все? — спросила я с уважением.

— Приходится, — вздохнул он. — Отец болен, и многие дела ложатся на меня.

Вообще-то... — Он запнулся, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Я хотел предложить вам кое-что.

— Что же? — спросила я, чувствуя любопытство.

Казимир подвёл меня к столу, где лежала стопка бумаг. Сверху была карта — не нашего королевства, а соседних земель, с пометками и стрелками.

— Я знаю, что вы дочь советника и, должно быть, разбираетесь в государственных делах лучше многих придворных дам, — начал он. — Но я бы хотел... — Он замялся, подбирая слова. — Я бы хотел, чтобы вы были не просто моей невестой.

Я хочу, чтобы вы понимали, что происходит в королевстве. Чтобы вы могли принимать решения вместе со мной. Как равная.

Я смотрела на карту, на его руки, которые чуть заметно дрожали, и чувствовала, как внутри разрастается тепло.

— Вы хотите научить меня управлять королевством? — спросила я прямо.

— Я хочу, чтобы мы управляли им вместе, — поправил он. — Если вы этого захотите, конечно.

Я посмотрела ему в глаза. В них была надежда и лёгкая неуверенность — будто он боялся, что я откажусь.

— Я хочу, — сказала я твёрдо.

И села рядом с ним за стол.

Следующие два часа пролетели как один миг. Казимир показывал мне карты, рассказывал о торговых путях, о конфликтах на границах, о том, какие налоги собираются в разных провинциях и почему северные бароны вечно недовольны короной. Я слушала, задавала вопросы, и с каждым его ответом чувствовала, как в голове складывается новая картина мира — сложная, живая, настоящая.

Несколько раз я ловила себя на том, что смотрю не на карту, а на него. На то, как он хмурится, объясняя сложный экономический закон, как жестикулирует, когда говорит о несправедливости, как улыбается, когда я задаю правильные вопросы.

— Вы быстро схватываете, — заметил он с искренним восхищением.

— Спасибо, вы хорошо объясняете, — смутила я от похвалы.

Я смотрела на него и понимала: я влюбляюсь. Быстро и неотвратимо, как лавина сходит с горы.

Когда я наконец поднялась, чтобы уйти, солнце уже клонилось к закату. Я и не заметила, как прошёл день.

— Вы завтра придёте? — спросил Казимир, провожая меня до дверей.

— Если вы будете меня ждать, — улыбнулась я.

— Всегда, — ответил он.

Я вышла в коридор, всё ещё чувствуя на губах улыбку, и чуть не столкнулась с тремя фигурами, которые, очевидно, поджидали кого-то у входа в библиотеку.

Я вышла в коридор, всё ещё чувствуя на губах улыбку, и чуть не столкнулась с тремя фигурами, которые, очевидно, поджидали кого-то у входа в библиотеку.

Леди Маргарет, леди Изабелла и леди Элеонора.

Они стояли, прислонившись к стене, и при моём появлении все три уставились на меня с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.

— О, леди Ариана, — протянула леди Изабелла, растягивая слова. — Какая встреча. Вы, я смотрю, хорошо освоились во дворце. Уже и в библиотеку принца проложили дорожку.

Я остановилась и спокойно встретила её взгляд.

— Принц пригласил меня, — ответила я ровно.

— Пригласил? — переспросила леди Маргарет, и в её голосе зазвенела сталь. — Как любезно с его стороны. Только, знаете, леди Ариана, я бы на вашем месте не обольщалась. Принц Казимир известен своей... добротой. Он приглашает в библиотеку многих. Просто вы ещё не знаете дворцовых обычаев.

Сердце кольнуло, но я не позволила этому отразиться на лице.

— Я и не обольщаюсь, леди Маргарет, — сказала я с лёгкой улыбкой. — Я просто провожу время с человеком, который через некоторое время станет моим мужем. Если вы считаете это поводом для беспокойства... — Я сделала паузу, давая ей возможность договорить.

Леди Маргарет вспыхнула. Леди Изабелла прикусила губу. И только леди Элеонора смотрела в пол, явно желая оказаться где угодно, только не здесь.

— Мы вас предупредили, — бросила леди Маргарет, разворачиваясь на каблуках. — Пойдёмте, девочки. Здесь нам делать нечего.

Они ушли, стуча каблуками по каменному полу, и я осталась одна в коридоре.

Улыбка сползла с моего лица.

Я знала, что они будут пытаться меня задеть. Но одно дело — знать это, и совсем другое — чувствовать укол их слов.

«Принц приглашает в библиотеку многих».

Я заставила себя глубоко вздохнуть. Нет. Я не позволю им испортить этот день.

Казимир сказал, что я ему нужна. Он сказал, что хочет быть со мной рядом. Я верю ему больше, чем их сплетням.

Но лёгкая тень всё же легла на моё сердце, и я пошла к себе, стараясь не думать о том, что, возможно, завтра в библиотеке я увижу кого-то ещё, кто сидит рядом с ним так же, как сидела я сегодня.

Улыбка, державшая меня на протяжении всего пути от библиотеки, растаяла, едва я переступила порог своих покоев. Дверь закрылась с тихим стуком, отгородив меня от пустого, враждебного коридора, и я прислонилась к тёплому дереву, чувствуя, как холодок от слов леди Маргарет проникает всё глубже.

— Миледи? Вы вернулись? — из спальни вышла Элис с вязанием в руках. Увидев моё лицо, она мгновенно нахмурилась и отложила работу. — Что случилось? Вы же уходили такой сияющей.

— Всё в порядке, Элис, — попыталась я отмахнуться, снимая лёгкий шарфик, но голос дрогнул.

— Всё в порядке на лице у человека не пишется вот так, — мягко, но настойчиво сказала она, подходя ближе. — Вы так добры ко мне, что выслушать вас это самое меньшее что я могу.

Она подвела меня к креслу у камина, где уже потрескивали поленья, налила в чашку тёплого пряного чая и сунула мне в руки.

— Пейте. И рассказывайте. Кто посмел омрачить ваш день?

Я сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается внутри, отгоняя часть холода.

— Те самые дамы. С бала. Маргарет, Изабелла, Элеонора. Поджидали у выхода из библиотеки.

— Ах, эти три вороны, — фыркнула Элис, садясь напротив. — Вот же каркуши, завидуют чужому счастью. И что же они накаркали?

— Что Казимир… что принц приглашает в свою библиотеку многих. Что он просто добр и что я не должна обольщаться.

Элис покачала головой, и в её глазах вспыхнуло негодование.

— Враньё, миледи, чистой воды враньё и зависть змеиная! Я уверена, что принц Казимир не такой. Я на кухне сегодня все выведала, когда вы ушли в библиотеку. Мне сказали, что он полюбил это место с детства, и за эти годы там побывали лишь чиновники да советники, а никак не дамы, — она многозначительно подняла бровь. — Вы первая. По крайней мере, первая, о ком говорит весь дворец. И говорят-то как раз потому, что это событие.

Её слова стали бальзамом на душу, но ядоносная стрела уже вонзилась.

— А если... если это правда? Если он просто... готовит меня, как будущую королеву? Обучает. А сердце его... свободно? Вдруг он не хочет перечить отцу, а чтобы я не противилась браку, хочет меня расположить к себе, влюбить?

Элис внимательно посмотрела на меня, и её взгляд смягчился.

— Миледи, — сказала она тихо. — Я видела, как он смотрит на вас. Это не взгляд учителя к ученице. Это взгляд мужчины, который нашел то, что искал. Эти вороны клюют именно потому, что видят то же самое. Они видят, как он смотрит на вас, и зеленеют от злости.

Я опустила взгляд на чашку, чувствуя, как щёки начинают гореть уже не от обиды, а от чего-то другого.

— Но их слова... они как заноза.

— Занозу нужно вытащить и выбросить, — твёрдо сказала Элис. — Не давайте им власть над вами. Они хотят именно этого — посеять сомнение, испортить то, что у вас начинает складываться. Не позволяйте. Вы сильнее. Вы умнее. И вы — та, кого выбрал принц.

— Поверьте своему сердцу, миледи. Оно вам подскажет правду лучше всех придворных сплетниц, вместе взятых. А сердце ваше, я вижу, уже всё поняло.

Я подняла на неё глаза и наконец искренне улыбнулась. Тяжёлый камень с души сдвинулся.

— Спасибо, Элис. Ты права. Чёрным воронам — чёрное и останется. Я не буду обращать на них внимания.

— Вот и славно, — одобрительно кивнула она. — А теперь вам пора отдохнуть. Завтра новый день, и, судя по всему, снова в библиотеке?

— Да, — кивнула я, и сердце снова забилось радостно и тревожно. — Снова в библиотеке.

Позже, ложась в постель, я смотрела на потолок, усеянный тенями от пляшущего пламени в камине. Слова Элис утешали, но в тишине ночи сомнения возвращались жужжащим роем. «Приглашает многих…» Что, если завтра я увижу там кого-то ещё? Что, если всё это — лишь часть долгой, продуманной игры придворного этикета?

Но затем я вспомнила его глаза, когда он сказал: «Я хочу, чтобы мы управляли им вместе». Вспомнила тепло его руки на своей щеке в лунном саду. Вспомнила, как он целовал мою руку у двери.

Нет. Элис права. Моё сердце знает. А сердце — не обманет.

Я повернулась на бок, прижав ладонь к щеке, где ещё чудилось прикосновение его пальцев, и закрыла глаза.

Следующие несколько недель слились в череду золотых дней. Каждый из них был похож на предыдущий лишь тем, что сердце моё начинало биться чаще с самого утра, а заканчивался долгим, сладким ожиданием следующей встречи.

Изо дня в день я приходила в библиотеку. Сначала мы разбирали карты и отчёты. Казимир объяснял мне устройство совета, права и обязанности баронов, тонкости дипломатической переписки. Потом беседа стала плавно перетекать на другие темы: детские воспоминания, любимые книги, смешные случаи из жизни при дворе. Мы могли часами говорить или просто сидеть в тишине, каждый со своей книгой, украдкой поглядывая друг на друга и ловя ответный взгляд.

Я чувствовала, как между нами растёт что-то большее, чем договор о браке. Это была тихая уверенность, тёплое понимание, которое не требовало лишних слов. Он приносил мне чай, когда замечал, что я увлеклась чтением и забыла о нём. Я находила для него старинные манускрипты по астрономии, помня его мимолётное упоминание об этом увлечении. Мы сближались — неспешно, но неотвратимо, как два ручья, сливающиеся в одну реку.

И вот во дворце объявили о большой конной прогулке с пикником. Воздух в тот день был пьянящим, пахнущим цветами, а может это мне так только казалось.

— Вам будет комфортно в этом? — спросил Казимир утром, зайдя в мои покои перед самой выездкой и одобрительно кивнув на моё охотничье платье глубокого зелёного цвета, удобное для верховой езды. На голове у меня была изящная шляпка с небольшой вуалью. — Я велел подать для вас самую смирную и ладную мою кобылу, Звёздочку. Она уже знает вас по нашим утренним выездам.

Его забота, простая и ненавязчивая, согревала меня больше, чем весеннее солнце.

— Идеально, — улыбнулась я, поправляя перчатку. — Спасибо, что подумали об этом.

— Я всегда думаю о вас, Ариана, — тихо сказал он, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую подметила Элис.

На конном дворе царило оживление. Знать в нарядных камзолах и платьях выбирала лошадей, смех и говор наполняли воздух. Я уже подошла к Звёздочке, которую конюх держал под уздцы, и собралась было вставить ногу в стремя, как взгляд мой случайно скользнул в сторону.

И сердце на мгновение замерло.

У соседней, горячей гнедой лошади, нетерпеливо бившей копытом, стояла леди Маргарет в роскошном амазонском костюме. А помогал ей взобраться в седло... молодой конюх. Марк. Конюх из нашего поместья. Что он делает здесь, в королевской конюшне, и почему помогает этой... особе?

Удивление, смешанное с лёгкой тревогой, сковало меня. Марк ловко подсадил леди Маргарет, и та, даже не кивнув ему в благодарность, тотчас занялась своими перчатками. Парень отступил в тень, но наши взгляды на секунду встретились. В его глазах я прочла то же самое изумление и мгновенное смущение. Он быстро опустил голову и растворился среди других слуг.

— Ариана? Всё в порядке? — Казимир уже сидел в седле своего вороного жеребца и смотрел на меня с лёгкой озадаченностью.

— Да, конечно, — поспешно ответила я, собравшись с мыслями, и позволила конюху помочь мне взобраться на Звёздочку. — Просто... показалось.

Прогулка по лесу была восхитительной. Воздух звенел от птичьих трелей, солнечные лучи пробивались сквозь сочную листву. Казимир ехал рядом, указывая на достопримечательности, смеясь над неуклюжими попытками кого-то из молодых придворных перепрыгнуть через ручей. Он то и дело подъезжал ближе, чтобы поправить мою вуаль, захваченную ветром, или спросить, не устала ли я.

Но на заднем плане сознания тихо, но настойчиво сидела загадка: Марк. Как он сюда попал? Кто его нанял? И почему именно к леди Маргарет? Неужели отец прислал его ко двору, чтобы присматривать за мной, и не сказал ни слова? Или здесь кроется что-то ещё?

Пикник на живописной поляне прошёл шумно и весело. Казимир угощал меня самыми красивыми ягодами со своего блюда и отгонял назойливых ос. Но даже его внимание не могло полностью отвлечь меня. Я ловила себя на том, что ищу в толпе слуг, расставляющих столы, знакомое лицо, но Марка среди них не было.

Вернувшись в покои под вечер, усталая, но полная новых впечатлений и назойливых вопросов, я не стала дожидаться вечера.

— Элис, принеси, пожалуйста, письменные принадлежности, — попросила я, снимая шляпку.

— Сразу к делам, миледи? — улыбнулась она.

— К семейным делам, — поправила я.

Развернув лист тонкого пергамента, я обмакнула перо в чернила и начала выводить чёткие, чуть торопливые буквы.

«Дорогая мама,

Пишу тебе в некотором смятении после сегодняшней прогулки. Всё здесь хорошо, я здорова, и принц Казимир проявляет ко мне неизменную доброту и внимание, о чём ты можешь не беспокоиться.

Но случилось нечто странное. На конном дворе, когда мы собирались в путь, я увидела молодого конюха, помогавшего одной из придворных дам. Мама, я готова поклясться, что это был Марк. Он помогал леди Маргарет Винтер, той самой, о чьих «любезностях» я тебе в прошлом письме упоминала.

Скажи, пожалуйста, известно ли тебе или отцу что-либо об этом? Неужели Марк нанялся ко двору? И если да, то по чьей протекции? Его присутствие здесь, и особенно в услужении у этой дамы, вызывает у меня смутное беспокойство. Прошу, напиши как можно скорее и развеи мои тревоги.

Целую тебя крепко.

Твоя любящая дочь, Ариана».

Я посыпала лист песком, дала чернилам высохнуть, запечатала письмо нашей фамильной печатью и протянула Элис.

— Это нужно отправить с самой быстрой придворной почтой. В поместье наше поместье.

— Будет сделано, миледи, — серьёзно кивнула Элис, принимая конверт. В её глазах читалось понимание: если её госпожа встревожена, то на то есть причина.

Ложа́сь спать, я снова думала о Марке. Его случайное появление казалось звеном в какой-то цепи, которую я пока не могла разглядеть и вызвало бурю нехороших предчувствий.

Дни тянулись медленно, как густой мёд, и каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть среди входящей почты знакомый почерк матери. Я старалась не выказывать беспокойства, но внутри меня поселилось тревожное предчувствие, которое не отпускало ни на минуту. Даже в обществе Казимира, когда его рука случайно касалась моей, передавая книгу, или когда он улыбался мне той особенной улыбкой, предназначенной только для меня, — тень вопроса о Марке лежала на моём сердце.

На четвёртый день после отправки письма я решила прогуляться в дворцовом саду. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в нежные оттенки розового и золотого. Воздух был напоён ароматом распустившихся роз и свежескошенной травы. Я выбрала самую дальнюю аллею, где кусты живой изгороди росли особенно густо, образуя уютные зелёные ниши. Там стояла старая каменная скамья, увитая плющом, — моё любимое место, где можно было побыть одной и собраться с мыслями.

Я присела на скамью, расправив юбки, и закрыла глаза, вдыхая тёплый вечерний воздух. Мысли текли лениво, как вода в ручье, пока вдруг не послышались быстрые, знакомые шаги по гравью.

— Миледи! — запыхавшись, выдохнула Элис, появляясь из-за поворота. В руках она держала небольшой конверт из плотной бумаги. — Пришло! Из поместья. Я сразу же побежала вас искать, зная, что вы очень ждете это письмо.

Сердце подпрыгнуло и забилось где-то у горла. Я протянула руку, и пальцы чуть дрогнули, принимая письмо. Разорвала сургучную печать — знакомый родовой герб — и развернула листок, исписанный аккуратным, чуть наклонным почерком матери.

«Моя дорогая Ариана,

Твоё письмо застало нас за вечерним чаем, и, признаюсь, твои новости меня встревожили не меньше, чем тебя. Я сразу же расспросила отца, и вот что он рассказал.

Марк действительно исчез из поместья какое-то время назад. Отец выгнал его. Причина такова: одна из наших лучших лошадей, гнедая кобыла, на которой твой отец обычно объезжал дальние поля, начала хромать. Кузнец осмотрел её и сказал, что подкова была снята неправильно, с повреждением копыта. Кто-то из конюхов видел, что в тот день с лошадью работал именно Марк. Он клялся, что не виноват, что кто-то другой мог испортить подкову до него, но все было против него. Отец рассердился не на шутку — ты знаешь, как он дорожит своими лошадьми — и велел Марку покинуть поместье в тот же день без рекомендательного письма.

Куда он подался после этого, мы не знаем. Я слышала от прислуги, будто он говорил, что поедет в столицу пробовать счастья, но я не придала этому значения. Теперь, когда ты пишешь, что видела его при дворе... это наводит меня на недобрые мысли. За это время простой конюх из провинции вряд ли мог получить место в королевской конюшне без чьей-то сильной протекции.

Ты всегда в моих мыслях.

Твоя мать».

Я перечитала последние строки дважды, впитывая каждое слово. Значит, отец выгнал Марка за испорченную лошадь. А тот, обиженный, отправился в столицу и каким-то образом пристроился к леди Маргарет. Но как? Кто помог ему? И с какой целью?

Я сложила письмо, но не убрала его, задумчиво глядя на качающиеся верхушки розовых кустов. Вечерняя тишина нарушалась лишь щебетом птиц и далёкими голосами из дворца. И тут я услышала шаги. Не быстрые и лёгкие, как у Элис, а неторопливые, вальяжные, сопровождаемые шелестом дорогих юбок. Кто-то прогуливался по соседней аллее, за живой изгородью. Голоса были женскими, и в одном из них я с упавшим сердцем узнала мелодичный, но ядовитый говор леди Изабеллы.

—...да что ты, право, не замечаешь? — говорила она, видимо, обращаясь к кому-то из своих подруг. — Это же всем очевидно. Она не невеста ему, она так... утехa для глаз и не только. Зачем принцу жениться на какой-то провинциалке, когда вокруг столько достойных девиц из древних родов?

Второй голос, более низкий, с ленцой, подхватил:

— И почему тогда не объявляют дату свадьбы? Прошло уже столько времени! Намекнули бы хоть. А то — «будущая королева», а сама из библиотеки не вылезает. Стыд-то какой.

— Тише, — вмешался третий голос, и в нём я узнала леди Маргарет. — Её, может, и жалеть стоит. Девушка из хорошей семьи, а живёт во дворце на положении... ну, вы понимаете. Сплетни ходят, что её просто держат при дворе, как любовницу, а свадьба... когда ещё она будет? Если вообще будет.

У меня перехватило дыхание. Слова вонзились острее кинжала. Щёки вспыхнули огнём, хотя нас разделяла густая зелень. Я сжала край скамьи, впиваясь ногтями в каменное сиденье.

— Но говорят, принц проявляет к ней внимание... — неуверенно заметила всё та же, что вступилась за меня в начале.

— Внимание? Милая моя, — голос леди Маргарет стал сладким до приторности, — ты слишком наивна. Внимание мужчины и намерение жениться — это разные вещи. Он пользуется тем, что она под рукой, пока не настанет время сделать настоящий выбор. А выбор, поверь мне, падёт на ту, у кого за спиной древний род и верные вассалы. У неё же... пустота. Провинция. И никакого политического веса.

Шаги стали удаляться, и скоро голоса затихли, растворившись в вечерних сумерках.

Я сидела не шелохнувшись. Письмо матери в одной руке, острые слова врагов — в другой. В ушах звенела тишина, и в этой тишине вдруг стало слышно, как громко бьётся моё сердце. Обида, злость, горечь — всё смешалось в горький комок, который я с трудом сглотнула.

«Любовница... Не невеста... Провинциалка...»

Прошло три дня с того памятного приёма. Три дня, в течение которых я ждала, прислушивалась и строила планы. Казимир был занят государственными делами, но я знала: он не забыл нашего разговора и ищет связь между леди Маргарет и Марком.

И вот сегодня, когда я сидела в своих покоях за вышиванием, пытаясь успокоить мысли ритмичными стежками, дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Казимир. Лицо его было бледным, в глазах — буря, которую он с трудом сдерживал.

— Ариана, — произнёс он глухо. — Нам нужно поговорить.

Я отложила вышивание, чувствуя, как сердце пропускает удар. По тому, как он сжимал край камзола, по тому, как дрожал его голос, я поняла: случилось что-то серьёзное.

— Что такое? — спросила я, вставая.

Он подошёл ко мне и протянул руку. В ней лежал небольшой потёртый дневник в тёмно-синей обложке. Герб моего родного поместья. Мой дневник.

— Ты узнаёшь это? — тихо спросил он.

Я взяла книгу дрожащими пальцами. Пролистнула первые страницы. И замерла.

Это был не тот дневник, что я вела сейчас, после того как очнулась в этом мире. Это был **прежний** дневник. Дневник той Арианы, что жила здесь до меня. Той, чьи записи были полны самодовольства, злобы и... жестокости.

«Отец сегодня снова хвалил меня за то, как я обошлась с конюхом. Мальчишка действительно был дерзок, осмелился взглянуть на меня прямо. Я приказала высечь его на конюшне. Крики были... мелодичны. Они доказывают мое положение. Отец сказал, что во мне растет настоящая хозяйка Грейстоуна. Он прав. Слабость — удел плебеев. Матушка, как обычно, не сказала ни слова. Она весь вечер играла с Лилиан на арфе. Мне кажется, она даже не помнит моего имени, если я не совершаю какую-нибудь выходку на людях…»

Я захлопнула дневник, чувствуя, как стыд и ужас заливают лицо краской. Эти строки были не моими. Но они были написаны моей рукой. Рукой той, чьё тело я теперь носила.

— Откуда это у тебя? — выдавила я, боясь поднять глаза.

— Леди Маргарет, — ответил Казимир, и в его голосе зазвенела сталь. — Она выкупила его у твоего конюха Марка, а тот водил шашни с твоей служанкой, которая убирала в твоей комнате после твоего отъезда из имения и нашла его. И сегодня леди Маргарет пошла с ним к моему отцу.

У меня подкосились ноги. Я опустилась на стул, чувствуя, как мир рушится вокруг меня. Если король прочитал этот дневник... если он поверил...

— Он прочитал? — прошептала я.

— Нет, — жёстко ответил Казимир. — Я перехватил её в коридоре перед покоями отца. Устроил сцену. Весь двор видел, как я вырвал эту книгу из её рук.

— Ты устроил сцену? — переспросила я, не веря своим ушам.

— Я закричал на неё. При всех. Сказал, что она пытается опорочить мою невесту подделкой и что ей место в тюрьме, а не при дворе, — его голос дрожал от гнева. — Отец услышал шум, вышел… И выслушав меня, приказал леди Маргарет покинуть двор до конца года. Ей запрещено появляться в столице без личного разрешения короля.

Я смотрела на него, чувствуя, как глаза наполняются слезами. Он не просто защитил меня. Он растоптал её репутацию публично, не оставив ей ни единого шанса.

— Но… этот дневник, — я снова посмотрела на книгу в своих руках. — Как ты можешь быть уверен, что это не мои слова? Что я не безумна?

— Потому что я знаю тебя, — просто сказал он, садясь на колени передо мной и заглядывая в глаза. — Потому что за эти месяцы я видел тебя настоящую. Умную. Добрую. Сильную. А эти записи… — он взял дневник из моих рук и отбросил его в сторону, словно тот был заразным. — Это не ты. Я не знаю, кто это писал, но это не моя Ариана.

Его слова прозвучали как откровение. Он знал. Он чувствовал. И не отвернулся.

Я всхлипнула и закрыла лицо руками. Больше не было сил держать это в себе.

— Ты прав, — прошептала я сквозь слёзы. — Это не я писала эти строки.

Он замер. Я чувствовала, как его руки сжали мои плечи.

— Что ты имеешь в виду? — голос его был напряжённым, но мягким.

— Я не та Ариана, за которую себя выдаю, — выдохнула я, поднимая на него заплаканные глаза. — Я... я из другого мира. В прошлой жизни, я погибла в том пожаре, что произошел в имении. Как и многие другие гости и дети. Я прожила жизнь в другом мире, и там я тоже погибла. Правда уже не от своего высокомерия и безрассудства, а спасая жизни детей. А потом... потом я оказалась в своем теле, но уже до пожара и захотела все исправить. Прожить жизнь по другому, стать другой. Я поняла и осознала каким монстром я была. — Слёзы текли по щекам, но я больше не могла остановиться. — Я лгала тебе всё это время. Я не знала, как сказать правду. Думала, что если ты узнаешь, ты возненавидишь меня. Решишь, что я самозванка или сумасшедшая.

Я всхлипнула, ожидая, что он отшатнётся, встанет и уйдёт. Но вместо этого он притянул меня к себе, крепко обнимая.

— Ты думала, что я отвернусь от тебя из-за этого? — тихо спросил он, гладя меня по волосам.

— Ты не можешь просто принять это, — прошептала я, уткнувшись лицом в его камзол. — Это безумие. Я сама до сих пор не могу в это поверить.

— Я приму всё, что ты мне скажешь, — ответил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Единственное, что для меня имеет значение — это то, что я люблю тебя.

Я замерла. Он произнёс это. Впервые. Вслух.

— Что? — выдохнула я.

— Я люблю тебя, Ариана, — повторил он, и в его глазах не было ни тени сомнения.

— Не ту, что писала этот дневник. Не ту, что была до тебя. А тебя. Твою улыбку.

Твой смех. Твой ум. Твою смелость. Я полюбил тебя, а эта правда ничего не меняет.

Я разрыдалась. На этот раз — от облегчения, от счастья, от неверия в то, что такое возможно.

— Я люблю тебя, — ответила я, задыхаясь от слёз. — Я так долго боялась это сказать. Думала, что потеряю тебя.

— Никогда, — твёрдо сказал он, беря моё лицо в ладони. — Слышишь? Никогда.

Ты — моя. И я никому не позволю отнять тебя у меня. Ни леди Маргарет. Ни твоим секретам. Ни всему миру.

Он поцеловал меня — нежно, трепетно, словно боясь, что я исчезну, если он отпустит. И в этом поцелуе растворились все мои страхи, вся боль, все сомнения. Я чувствовала только его. Только нас.

Когда мы оторвались друг от друга, он улыбнулся, вытирая слёзы с моих щёк большим пальцем.

— Значит, ты собираешься жениться на девушке из другого мира, зная, что она не совсем человек этого мира? — улыбнулась я сквозь слёзы.

— Я собираюсь жениться на женщине, которую люблю, — ответил он. — Мир, из которого она пришла, не имеет значения. Имеет значение только то, что она здесь. Со мной.

— Значит, ты не боишься, что я на самом деле ведьма или безумная? — я попыталась пошутить, но голос дрожал.

— Боюсь только одного, — серьёзно сказал он. — Что однажды ты решишь вернуться туда, откуда пришла. И я не смогу за тобой последовать.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим.

— Никогда, — прошептала я, повторяя его слова. — Мой дом теперь здесь. С тобой.

В комнате повисла тишина. Нарушенная. Исцеляющая. Настоящая.

А я знала: что бы ни ждало нас впереди, мы справимся. Потому что теперь он знает правду. И остался со мной.

— А что с Маргарет? — спросила я наконец, поднимая голову.

Казимир усмехнулся, и в его глазах сверкнула холодная решимость.

— Она будет выслана завтра утром. Но перед отъездом я хочу с ней поговорить. Выяснить, зачем ей всё это было нужно. И почему она так хотела разрушить нашу свадьбу.

— Я пойду с тобой, — сказала я твёрдо.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось уважение.

— Я знал, что ты это скажешь.

Мы вышли в коридор вместе. Рука в руке. Готовые к последней битве с той, что пыталась разрушить наше счастье.

И я чувствовала себя сильнее, чем когда-либо прежде.

Вот продолжение романа от лица главной героини, Арианы. Сцена разговора с Маргарет в её покоях.

Мы шли по коридору молча. Рука Казимира сжимала мою ладонь крепко, почти до боли, но я не просила ослабить хватку. Мне нужно было чувствовать его — его тепло, его силу, его решимость. Это придавало мне смелости, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Покои леди Маргарет находились в западном крыле дворца — дальше от королевских апартаментов, чем мои, и с окнами, выходящими не в сад, а на внутренний двор. Символично. Даже расположение комнат говорило о её положении при дворе — достаточно высоком, чтобы быть замеченной, но недостаточно, чтобы быть важной.

Когда мы подошли к двери, я услышала приглушённые рыдания. Затем — звон разбитого стекла.

— Она в истерике, — тихо заметил Казимир. — Готова?

Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от предчувствия бури.

Он толкнул дверь, и та распахнулась без стука.

Картина, представшая перед нами, была почти театральной. Леди Маргарет стояла посреди комнаты, сорванное платье валялось на полу рядом с осколками разбитой вазы. Её волосы растрепались, выбившись из безупречной причёски, а глаза — опухшие от слёз — горели таким отчаянием и злобой, что на мгновение мне стало её почти жаль.

— Ты! — воскликнула она, едва завидев меня в дверях. Голос её сорвался на визг.

— Явилась насладиться своим триумфом?

Казимир шагнул вперёд, заслоняя меня плечом.

— Маргарет, — сказал он холодно. — Мы пришли поговорить. По-хорошему.

— По-хорошему? — она расхохоталась — горько, надрывно. — Ты уничтожил меня перед всем двором! При всех назвал лгуньей! И теперь хочешь говорить «по-хорошему»?

Она подошла ближе, и я заметила, как дрожат её руки. В одной из них был зажат носовой платок, изорванный в клочья.

— Ты пыталась опорочить мою невесту подделкой, — спокойно ответил Казимир. — Ты знала, какие будут последствия.

— Подделкой? — Маргарет вдруг повернулась ко мне, и в её взгляде мелькнуло что-то странное — смесь ненависти и... страха? — Скажи ей, Ариана, что это не подделка. Скажи, что этот дневник написала твоя рука. Я видела почерк — он совпадает с твоими письмами к отцу.

Я молчала. Потому что она была права — в некотором смысле. Этот дневник действительно написала моя рука. Только не я.

— Молчишь? — Маргарет усмехнулась. — Так я и думала.

— Маргарет, — вмешался Казимир, и в его голосе зазвенел металл. — Это не имеет значения. Даже если эта книга написана её рукой — это не о ней.

— О боги, — она закатила глаза, театрально всплеснув руками. — Ты правда в это веришь? Она просто ловко притворяется, Казимир! Она была капризной, жестокой, эгоистичной. А теперь вдруг стала доброй и милой? Ты не видишь, что это игра?

— Это не игра, — тихо сказала я, делая шаг вперёд. — И ты это знаешь. Ты чувствуешь, что я изменилась. Именно поэтому ты так боишься.

Маргарет замерла. Её глаза расширились, и на мгновение в них мелькнуло что-то похожее на панику.

— Боюсь? — переспросила она, но голос её дрогнул. — Я ничего не боюсь. Я просто хочу, чтобы истина восторжествовала. Ты самозванка, Ариана. И ты смеешь притворяться, будто заслуживаешь быть королевой?

— А ты заслуживаешь? — спросила я спокойно.

Она опешила. Открыла рот, закрыла, потом снова открыла.

— Я... я была рядом с Казимиром всё это время! — выкрикнула она наконец, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я... я люблю его! — последние слова она почти прокричала, и в них звучало столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Ты любишь его? — переспросила я тихо. — И поэтому пыталась разрушить его счастье? Поэтому готова была опозорить его невесту перед всем двором?

— Его счастье? — Маргарет горько рассмеялась. — Его счастье — это я. Он просто ещё не понял этого. Но поймёт. Пройдёт время, он увидит тебя настоящую, и тогда...

— И тогда он раскаяется? — закончил за неё Казимир, и в его голосе не было злости — только усталость. — Ты и правда так думаешь, Маргарет?

Она повернулась к нему, и на мгновение её лицо стало мягче, почти беззащитным.

— Я знаю, что ты чувствуешь ко мне, — прошептала она. — Я видела, как ты смотрел на меня раньше. До неё.

— Ты видела то, что хотела видеть, — устало ответил Казимир. — Я уважал тебя как друга, как дочь моего советника. Но между нами никогда не было того, что ты себе придумала.

— Придумала? — её голос сорвался. — Я ждала тебя три года, Казимир! Три года я надеялась, что ты сделаешь предложение! А ты привёз эту... эту девицу из глуши и решил, что она достойна короны больше, чем я?

— Дело не в достоинстве, — Казимир покачал головой. — Дело в любви. А любовь не выбирают по положению или происхождению.

— Любовь? — Маргарет вдруг затихла. Глядя на него широко раскрытыми глазами, она медленно произнесла: — Ты любишь её?

— Да, — ответил он без колебаний. — Я люблю её.

На мгновение мне показалось, что Маргарет сейчас рухнет на пол. Она покачнулась, ухватившись за спинку кресла, и её лицо стало пепельно-серым.

— Значит, всё было зря, — прошептала она. — Все эти годы. Все надежды.

Она медленно опустилась в кресло, и теперь в ней не было ни злобы, ни истерики. Только пустота.

— Я хотела быть королевой, — сказала она тихо, глядя в пустоту. — Я мечтала об этом с детства. Моя мать говорила, что я рождена для трона. А теперь… — она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Теперь я изгнана. Опозорена. И всё из-за тебя.

— Нет, — я шагнула ближе, и Казимир не удержал меня. — Всё из-за тебя самой. Ты выбрала ненависть вместо смирения. Ты могла остаться при дворе, могла найти своё счастье с другим. Но ты решила разрушить моё.

Она долго смотрела на меня. А потом вдруг горько улыбнулась.

Казимир взял меня за руку.

— Прощай, Маргарет.

— Прощай, — эхом отозвалась она.

Мы вышли из покоев. Дверь за нами закрылась, отсекая последний взгляд на сломленную женщину, что когда-то мечтала о короне.

В коридоре я выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи.

— Ты как? — спросил Казимир, заглядывая мне в глаза.

— Не знаю, — честно ответила я. — Я чувствую… пустоту. Радости нет. Только облегчение, что всё закончилось.

— Это нормально, — он сжал мою руку. — Ты не злорадствуешь. И это делает тебя той, кто ты есть.

Я подняла на него глаза и улыбнулась. Сквозь усталость. Сквозь грусть. Но искренне.

— Пойдём домой, — сказала я. — К нам.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Пойдём.

Мы пошли по коридору, оставляя за спиной залитую лунным светом дверь покоев леди Маргарет. И я знала: это была последняя битва. Впереди нас ждала жизнь. Настоящая. Свободная. Наша.

Прошёл год.

Я стояла у окна наших покоев — теперь уже королевских покоев, потому что ровно восемь месяцев назад мы с Казимиром обменялись клятвами перед алтарём. Свадьба была скромной по меркам королевского двора, но пышной по меркам моего сердца. Я настояла, чтобы вместо бесконечных пиров мы устроили праздник для детей из всех приютов королевства и раздали милостыню беднякам столицы. Казимир только улыбнулся и сказал: «Ты никогда не перестанешь меня удивлять».

Сейчас я стояла, положив руку на округлившийся живот, и смотрела, как заходящее солнце золотит крыши города. Наш город. Наше королевство.

— Опять мечтаешь у окна? — раздался за спиной знакомый голос, и тёплые руки легли мне на плечи.

Я улыбнулась, не оборачиваясь. Знала, что Казимир подойдёт, что обнимет, что поцелует в висок.

— Я смотрела на закат, — ответила я. — Он сегодня необыкновенный.

— Ты говоришь это каждый вечер, — усмехнулся он, разворачивая меня к себе.

— Потому что каждый вечер он необыкновенный, — я подняла на него глаза. — С тех пор как я здесь, я научилась замечать красоту в мелочах.

Казимир провёл ладонью по моему животу, и я почувствовала, как ребёнок внутри толкнулся в ответ. Сильно, требовательно.

— Он сегодня особенно активен, — заметил Казимир, и в его голосе звучала гордость. — Будет таким же непоседой, как его мать.

— Или таким же упрямым, как его отец, — парировала я.

Он рассмеялся, и этот смех разлился по комнате тёплой волной.

— Я хочу кое-что тебе рассказать, — сказал он, садясь напротив. В его глазах мелькнула тень серьёзности.

— Что-то случилось? — насторожилась я.

— Нет-нет, ничего плохого, — поспешил успокоить он. — Просто сегодня утром я получил письмо из монастыря Святой Клары.

Я замерла. Монастырь Святой Клары место, куда ссылали тех, кто хотел скрыться от мира. Или от себя.

— Маргарет, — тихо сказала я.

Казимир кивнул.

— Она приняла постриг три месяца назад. Мать-настоятельница пишет, что она нашла покой в молитве и просит передать, что прощает нас.

Я молчала, переваривая эту новость. Маргарет — гордая, честолюбивая, мечтавшая о короне — в монастыре. Я не знала, что чувствовать. Жалость? Облегчение? Печаль?

— Она просит прощения? — спросила я наконец.

— Нет, — Казимир покачал головой. — Она говорит, что прощает нас. Что поняла: её путь был не туда, куда она стремилась. Что в тишине монастыря она наконец услышала свой собственный голос.

Я опустила глаза на свои руки, сложенные на животе.

— Я рада за неё, — сказала я честно. — Правда. Я не желала ей зла, когда мы расставались. Но сейчас... сейчас я хочу, чтобы она была счастлива.

Мы сидели у камина, говорили о будущем — о том, как назовём ребёнка, если родится мальчик или девочка, о том, какие реформы проведём в королевстве, о том, что построим новый приют и школу для сирот.

— А знаешь, — сказала я вдруг, — я иногда думаю: а что, если бы я не попала в тот пожар? Что, если бы не умерла в своём мире и не очнулась здесь?

Казимир нахмурился.

— Я стараюсь не думать об этом.

— Но если бы я не пришла — ты бы женился на Маргарет?

— Нет, — твёрдо ответил он. — Я бы не женился вообще. Я бы искал тебя во всех мирах, Ариана. И нашёл бы.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди.

— Ты невозможный романтик, Казимир.

— Только для тебя.

За окном зажглись первые звёзды. Где-то вдалеке пел соловей. И в этом моменте — в тепле камина, в прикосновении любимых рук, в толчках ребёнка под сердцем — я чувствовала себя по-настоящему живой.

Настоящей.

И я поняла, что моя вторая жизнь, прожита правильно.