Для тех, кто никогда не ощущал себя нужным.

Для тех, кто сражается с неумолимым поиском правильных слов.

Для тех, кто жаждет быть услышанным или просто нуждается в объятиях.

И для тех, кто разрушает себя, потому что не верит, что достоин счастья, я обещаю: вы заслуживаете этого и даже больше!

Первый курс, День переезда, Осенний семестр

Старший курс, Осенний семестр

Несмотря на то, что думают другие, я не безэмоциональный идиот.

Например, в данный момент я искренне уверен, что мог бы задушить Сейнта во сне. Хотя не собираюсь совершать убийство — я выше этого.

Но размышляю о том, сколько времени придется провести в тюрьме за то, что перережу ему горло. Я бы его не убил, но ранил бы так, что он никогда больше не заговорил.

— Лэндон, я знал, что ты извращенный ублюдок, но, как бы это ни было лестно, я не большой поклонник мужских достоинств, — подшучивает он, с ухмылкой бросая взгляд на мои джинсы.

Звук его голоса вызывает прилив ярости.

— Ты кусок дерьма, — я сжимаю ладони в кулаки, сдерживаясь из последних сил, чтобы не обхватить его горло.

Сейнт ахает, положа ладонь на грудь и изображая настоящего драматурга.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Я думал, мы лучшие друзья.

Сделав глубокий вдох, я пытаюсь успокоиться и отстраняюсь от него.

— Эй, все в порядке? — неловкая улыбка расползается по лицу Малика, чьи темно-коричневые глаза мечутся между мной и Сейнтом.

Малик Миллер — студент из университета Бейлора, наш новый сосед по комнате.

До него соседом и товарищем по команде был Ти Джей Кингстон, живший с нами три года, пока не был выбран на драфте² в НБА в этом июне. Теперь же, поскольку тренер Уоррен решил, что ему это пойдет на пользу, Малик стал новым соседом.

Лично я предпочел бы оставаться с тремя соседями, но тренер настоял, что общение поможет ему быстрее адаптироваться. А так как Малик собирается стать основным игроком, это будет способствовать тому, чтобы мы лучше узнали друг друга.

Черт возьми.

Сейнт с ухмылкой показывает знак «ОК».

— В порядке.

— Ничего не в порядке. О чем ты думал? — я смотрю на него с ненавистью, желая врезать.

Хотя подозреваю, что тот только шире улыбнется.

Сейнт Арло — тот тип людей, которые всегда улыбаются и много говорят, тем самым жутко раздражая. Достаточно того, что моя лучшая подруга Габби — олицетворение радуги, бабочек и прочей ерунды. Теперь придется терпеть соседа, который воспринимает мир как встречу с поклонниками.

— Что ты натворил на этот раз, первокурсник? — в кухню заходит Джаггер, мой лучший друг, сосед и товарищ по команде, поправляя маленькое серебряное кольцо на мочке уха.

— Я уже на втором курсе. Перестань меня так называть, — возражает Сейнт.

— Тейлор, у тебя есть «Инстаграм»? — в кухню врывается другой сосед — Джейден, прижимая телефон к щеке.

Джаггер резко поворачивается в мою сторону, глядя с недоумением и предательством.

— У тебя есть ИНСТАГРАМ, и даже не сказал? Какого черта? Ты говорил, что никогда его не заведешь.

Я с трудом выдыхаю.

— Ничего я не заводил. Кое-какой придурок... — я указываю на улыбающегося идиота рядом. — сделал это.

Сейнт демонстративно фыркает.

— Придурок? Я думал, мы уже переросли прозвища. Но если хочешь дать какое-нибудь, можешь называть меня... — он смотрит вдаль, пока кристально-голубые глаза не начинают сиять. — «Черный Кинжал». Звучит, черт возьми, круто. Нам всем стоит придумать прозвища.

— Я за! — Джейден с энтузиазмом кивает. — Могу быть «Ночным Ястребом».

— Ооо, я могу быть «Молнией», — подхватывает Малик, поднимая бицепс, чтобы показать татуировку в виде молнии.

— Я буду «Стрелой», — с ухмылкой, полной самодовольства, Джаггер делает вид, что держит лук и стрелу, натягивает воображаемую струну и выпускает стрелу в воздух.

— Тебе же больше подходит прозвище «Смертельная Ярость», — с легкой ухмылкой указывает на меня Сейнт.

Джей, как и остальные, кивает в знак одобрения.

— Неплохой вариант, ведь он молчалив, но смертелен...

— Ты уходишь от темы! — бросаю я на него сердитый взгляд. — Не думал, что я не создал аккаунт, потому что не хотел?

Меня не интересуют жизни тех, с кем общаюсь в реальности, и уж тем более совершенно безразлично, что происходит в социальных сетях.

— У меня уже память на телефоне переполнилась, поскольку приходится делать скриншоты каждого мема, чтобы отправить тебе, — говорит он, доставая телефон из кармана и, проводя пальцем по экрану, показывает несколько картинок и видео, которые отправил.

— Ты создал мне аккаунт в Инстаграме, чтобы отправлять мемы? — я сжимаю челюсти, подавляя раздражение. — Гребаные мемы, Арло?

Он смеется, слегка пожимая плечами.

— Они смешные, да и память действительно переполнилась.

Мой взгляд скользит к роскошным «Ролекс», сверкающим у него на запястье.

— Переполнилась? У тебя достаточно денег, чтобы купить еще один телефон.

— Но так проще.

— На кого подписался? — спрашивает Джаггер, прижимая телефон к лицу и сжимая губы, пытаясь подавить улыбку.

— На каждого из вас... — Сейнт вдруг замолкает, не встречаясь со мной взглядом.

Все погружены в телефоны, улыбаясь и подавляя смех.

— Черт, Тейлор, — свистит Джей, усмехаясь. — Выглядишь отлично, и комментарии это подтверждают. Девчонки просто с ума сходят.

— Пошел ты, — отрезаю я сквозь стиснутые зубы.

Одна девушка оставила комментарий, в котором говорила, что выпила бы воду из моей ванны, а другая — что слизала бы пот с кожи.

Я не против того, чтобы лизать, но пить воду из ванны — это уже перебор.

— Нет, ты действительно хорошо выглядишь, — говорит Малик, сочувственно улыбаясь. — Похоже, не знал, что тебя снимают. Слишком уж естественно.

— Конечно не знал, — челюсть начинает сводить от того, как сильно я ее сжимаю. — Боже, Сейнт, ты и эти детские выходки. Я устал.

Из тысяч фотографий, которые он мог бы использовать, предпочел выложить ту, что сделана после игры. Я сижу на стуле перед шкафчиком, без футболки, пью воду и весь в поту.

— Но ты же любишь меня и детские выходки, — игриво жалуется он. — Именно это делает нас хорошими друзьями. Я придаю твоей жизни смысл.

— Когда ты создал аккаунт? — спрашивает Джаггер, не отрывая взгляда от экрана.

— Примерно полчаса назад, — отвечает он.

— Полчаса? — Малик смотрит на него с открытым ртом. — Бро, уже четыре тысячи подписчиков, и их становится все больше.

— Мне все равно. Удали аккаунт.

— Ой, да ладно тебе. Не обязательно подписываться на кого-то в ответ. Я подписался всего на пятнадцать человек, — уговаривает Сейнт, держа телефон и показывая созданный аккаунт.

Что-то не так, но я не могу понять, в чем дело. В глазах Сейнта читается беспокойство, а улыбка кажется немного натянутой.

Он не стал бы создавать аккаунт без веской причины. Это цинично, но мне сложно поверить, что кто-то делает что-то по доброте душевной.

Трудно представить, что Сейнт действительно затеял это только ради мемов.

Постойте-ка... Конечно! Теперь все становится на свои места. Я сдерживаю сухой смешок.

— А ты и правда в отчаянии, да?

— О чем ты? — недоумевает Джейден.

— Stai zitto³, — предостерегает Сейнт, убирая телефон в карман и собираясь уйти, но я крепко хватаю его за заднюю часть шеи.

Тот вздрагивает, но не делает попыток отстраниться.

— Дейзи тебя послала, да? — спрашиваю так, чтобы только Сейнт мог услышать.

Улыбка с его лица исчезает, и в первый раз он не спешит снова ее надеть.

Сейнт качает головой, хмурясь.

— Дело не в ней. Я просто хочу отправлять тебе смешные мемы.

Спорить бессмысленно, я точно знаю, что прав, но все же проверю свою теорию.

— Тогда, полагаю, ты не против, если я отпишусь от нее?

Она одна из тех пятнадцати, на кого подписался Сейнт.

— Почему? — отвечает он слишком быстро. — Я имею в виду, делай, что хочешь, но думал, она твоя подруга?

— Dimmi la verità e lo terrò⁴.

Я мог бы сыграть на его слабостях, выставив на всеобщее обозрение, но не делаю этого.

Сейнт грустно вздыхает.

— Mi ha bloccato⁵.

— Можете прекратить? Я ни слова не понимаю из того, что вы говорите, — ворчит Джей.

— Я пытался тебя научить, но ты сдался. Это не моя проблема, — я пожимаю плечами, убирая руку с его шеи. — Учись или не лезь не в свое дело.

Не дожидаясь его ответа, я жестом приглашаю Сейнта следовать за мной. Я доверяю Джаггеру и, в какой-то степени, Джейду, но не Малику. Он пришел из Бейлора, но это не главная проблема.

Проблема в университете — а точнее в уроде, что там учится. Мой презренный брат Эштон Тейлор.

Я знаю Малика всего несколько недель; однако не настолько хорошо, чтобы принять чью-то сторону. Он однажды упомянул, что не любит Эштона, что показалось искренним, но я все же предпочитаю держать ухо востро.

Сейнт следует за мной по лестнице и направляется в комнату. Моя комната строго закрыта для всех, даже для Джаггера.

Это единственное место, которое не запятнано внешним миром. Единственное место, где я могу думать, когда ощущаю, что мысли начинают поглощать. Единственное место, где могу дышать и быть в полном уединении.

В этой комнате побывали только два человека, и не по моему желанию. Ти Джей думает, что я не знаю, но мне попались крошечные каракули Феникса — его сына — на стене. И потом Голливуд.

Войдя в его комнату, я прислоняюсь к стене, скрестив руки на груди.

— Говори, — приказываю я, когда он закрывает дверь.

Сейнт садится на стул и берет в руки ручку, перебирая ту между пальцами.

— Не о чем особо говорить. Она везде меня заблокировала, — он улыбается, несмотря на пустой взгляд, но моргает, как будто осознал, что уходит в себя, и лицо ярко озаряется. — Ты, вероятно, задаешься вопросом...

— Не задаюсь, но знаю, что ты — извращенец, который следит за ней.

Он много пережил в прошлом году. Тоска по Дейзи, казалось, была безграничной, но потом словно что-то щелкнуло, и все вдруг улеглось. Не знаю, что именно произошло, и, откровенно говоря, мне неинтересно это выяснять.

Он кладет ручку на стол и берет в руки книгу, которую я уже не раз видел.

— Не скажу, что я извращенец. Просто... забочусь о ней.

Люди и их привычка лгать. Я вижу его насквозь, но не собираюсь это обсуждать.

Мог бы спросить Сейнта, почему он не создал фейковый аккаунт и не продолжил наблюдать за девушкой с него, но что-то в его взгляде останавливает.

— Не притворяйся мной, — как только эти слова покидают уста, он вздрагивает, а напряжение уходит. — Можешь ставить лайки на фотографии, но не комментируй и не пиши ей, потому что она поймет, что это не я.

Дейзи и я познакомились через общих друзей. Она лучшая подруга Лолы, у которой есть сын от ТиДжея, моего приятеля.

Я думал о том, чтобы лучше узнать Дейзи, после того как помог ей в прошлом году с заданием. Она умеет открыто говорить то, что думает, и делает это искренне, уверенно. Если бы не наше несовпадение характеров и одержимость Сейнта ею, возможно, я бы попытался стать ближе, чем просто знакомыми.

Что тут поделаешь? Мне всегда нравились уверенные в себе девушки с остроумием, и она еще и привлекательная.

— Я знал, что за твердой оболочкой скрывается мягкое сердце, — говорит он с хитрой улыбкой.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, отталкиваюсь от стены и приближаюсь к двери.

— Если сделаешь что-то подобное снова, я задушу тебя во сне.

— Супер извращенно, мне нравится, — шутит он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я больше не буду ничего делать без твоего разрешения. Но по поводу мемов не шутил. Перестань быть таким stronzo⁶ и хотя бы время от времени общайся с нами.

Закатив глаза, я покидаю его комнату и захожу в свою. Направляюсь прямиком к кровати и ложусь на спину.

Сейнт порой ведет себя по-детски глупо, но я постепенно привыкаю к его манерам. Именно поэтому и не набросился с кулаками.

Я размышляю, стоит ли удалить приложение с телефона. Я не мог поверить, что он создал аккаунт, когда прислал пароль и имя пользователя; это стало реальностью только после того, как я скачал приложение и вошел в него.

Доставая телефон из кармана, я открываю приложение и сразу же подвергаюсь шквалу уведомлений. Игнорируя их, кликаю на свой профиль в правом нижнем углу. Сердце замирает от глупой фотографии, загруженной Сейнтом, но я не задерживаюсь на ней и просто удаляю.

Затем кликаю на подписки, чтобы снова увидеть, на кого Сейнт подписался. Как и говорил, их всего пятнадцать. Это либо близкие мне люди, либо знакомые.

Выходя из меню, наконец, нажимаю на уведомления. Они не прекращают поступать, и я не останавливаюсь, чтобы проверить, кто на меня подписался. Просто прокручиваю ленту еще несколько секунд, прежде чем заскучать и остановиться. Но как только собираюсь закрыть приложение, останавливаюсь, замечая, как всплывает знакомое имя.

— Я почти уверена, что снова облажаюсь, — ворчу я, опираясь локтями на стол.

Уставившись в пол, я прижимаю большие пальцы к вискам, а другие к макушке головы.

— Не переживай, — мягко говорит лучшая подруга — Элоиза Кано, которую я ласково называю Эл, и нежно поглаживает меня по волосам.

Она смеется, когда я отмахиваюсь от руки и поднимаю взгляд, полный сомнений. Эл макает картошку фри в огромную гору кетчупа, а ее беззаботность кажется такой далекой.

— Почему ты так негативно настроена? Мы только три недели как начали учебу, — говорит она.

Я знаю Эл всего год, но ни с кем не чувствовала такой глубокой связи, как с ней. Она на год младше, учится на третьем курсе, но это не имеет значения. Мы встретились в этом самом месте — в «Бенни», закусочной, где она работает.

Я случайно наткнулась на это заведение, когда после долгого рабочего дня остро захотела горячего шоколада, а почти все места были закрыты, кроме этой закусочной. Я зашла и встретила Элоизу, которая стала моей официанткой. После того как сделала заказ, она с улыбкой произнесла:

— Ты собираешься выпить самый потрясающий горячий шоколад в своей жизни.

Такового не случилось, но она была самым классным человеком, которого я когда-либо встречала. В тот тихий вечер она села напротив меня, разделила корзину с картошкой фри и куриными наггетсами и болтала до самого закрытия, словно мы были старыми подругами.

— Я сдала первый тест семестра утром, и вышла последней, — произношу я, чувствуя, как в груди поднимается волна смущения.

— Знаешь, быть последней — это не так уж и плохо, — отвечает она.

— Я знаю, но после экзамена некоторые остались, чтобы обсудить ответы, и, скажу честно, мои были далеки, — вздыхаю я, опуская взгляд на руки, чувствуя, как лицо краснеет от смущения.

— Это всего лишь первый экзамен и начало семестра. Не переживай, — говорит она.

— Это уже третий раз, когда я сдаю «Математический анализ», и даже спустя три недели все еще ничего не понимаю.

Вот почему я выбрала профессора Эллис. У нее пять звезд на сайте «Рейтинг моего профессора⁸». Но, несмотря на то, как она хороша, я все равно ничего не понимаю. Ничто не укладывается в голове, и это видно по утреннему тесту.

— Это нормально, если ты ничего не понимаешь. В любом случае, есть причина, по которой Эллис имеет такую высокую оценку. Я слышала, что она очень хорошо относится к студентам и быстро отвечает на письма. У тебя все получится, — оптимистично произносит она.

Я не должна быть настроена пессимистично. Скорее полна надежды и позитива, но это сложно. Мне отчаянно нужно сдать, чтобы остаться на пути к выпуску в мае следующего года и не оказаться на академическом испытательном сроке. Если я снова провалю экзамен по математическому анализу, это сильно ударит по среднему баллу. После двух неудач «ДжиПиАй⁹» уже пострадал.

Я не могу позволить себе отстать, особенно после того разговора с папой и разочарованного взгляда, который он бросил, когда узнал, что я не сдала. Он никогда не проваливался и не получал оценок ниже «5». Даже мама и сестра Натали, которые не долго учились, потому что ушли в мир моделинга, никогда не терпели неудач. А вот я — разочарование семьи, потому что не понимаю математику. Я так хочу ее понять, но числа и буквы не складываются.

— Знаешь, мне нужно сдать, чтобы поступить в медицинскую школу.

Я встречала много людей, которые берут академический отпуск, но папа отказывается позволить это сделать. Он сказал, что сам не брал перерыв, и все, кто это делает, ленивцы. Я не могу с ним спорить, потому что он всегда был лучшим в своем классе и учился в Лиге Плюща.

— Ты сдашь, просто поверь в себя, — говорит она, указывая на меня картошкой, обильно покрытой кетчупом.

Я выдыхаю, вытирая потные ладони о оливково-зеленую мини-юбку.

— Знаешь, ты права. Не понимаю, почему сама себя загоняю в угол.

— Ты знаешь материал, но сама себя накручиваешь. Не забывай, что с тройками тоже выдают диплом, — укоряет она, засовывая картошку фри в рот.

— Я уверена, что большинство медицинских школ не разделяют твоего мнения, и знаешь, какой у меня папа. Он бы упал в обморок, если бы я произнесла эти слова при нем.

— Верно... — она замолкает, сжимая губы, но это лишь преддверие к тому, что она дальше скажет. Я знаю Эл достаточно хорошо, чтобы понимать, что у нее нет фильтра. — Он слишком тебя контролирует, как и мама. Честно говоря, это ужасно — заставлять тебя жить их мечтами, когда уже осуществили свои. Богатые люди, скажу я тебе, никогда не бывают счастливы. Они застревают в своих несчастных жизнях и заставляют других тоже страдать.

Она не совсем не права. Мама и папа действительно контролируют все, но, наверное, когда твой папа — нейрохирург, а мама — стилист, у них есть определенные ожидания.

Единственное, с чем она не права — это с тем, что я живу их мечтами, по крайней мере, мечтами мамы. Если бы все зависело от нее, я была бы моделью, как Натали, а не училась в школе. Хотя и пыталась, благодаря связям, но я с треском провалилась.

Я бросаю взгляд в окно закусочной, уставившись на почти пустую парковку для пятницы. Время еще не позднее. Солнце светит, и погода теплая для сентября.

Вот что мне нравится в Северной Каролине, несмотря на странную, изменчивую погоду. Я могу переживать все времена года. Через несколько недель наступит осень. Погода станет прохладной, и листья изменят цвет. А потом придет зима.

В Калифорнии я не могу этого испытать, и иногда мне интересно, каково это жить здесь постоянно. Особенно рядом с пляжем. Я слышала, что Уилмингтон красивый.

— Родители просто очень о тебе заботятся, — говорит Эл, вырывая меня из мыслей.

— Что?

— Мне жаль, что я так сказала. Я знаю, что родители действительно о тебе заботятся.

Я опускаю взгляд на рубиново-красный пластиковый стакан с водой.

— Все в порядке, не стоит извиняться. Ты права.

Она поднимает еще одну картошку фри и вертит ее в кетчупе.

— Мне не нравится, что ты не можешь заниматься тем, что нравится, и должна мириться с их нелепыми ожиданиями.

— Они не нелепые. Это самое меньшее, что я могу сделать.

Эл — единственный человек, который знает, чем я хочу заниматься, и поддерживает в этом. Я хочу стать учителем музыки, но последнее, что мне хочется, — это разочаровать родителей еще больше, чем уже разочаровала.

У меня не было бы такой жизни, если бы не они.

— Но это не единственная причина, по которой я переживаю... — я смотрю на корзину с картошкой фри с приправой.

У меня текут слюнки, и пальцы дергаются, желая схватить хотя бы одну, но я сдерживаюсь.

Натали выходит замуж в следующем году, и мое платье подружки невесты уже подшито. Так что, если наберу вес, мама просто с ума сойдет.

Она приподнимает бровь, на лице появляется игривый блеск.

— Это как-то связано с горячим баскетболистом, который...

Я прерываю ее недовольным взглядом.

— Нет, это не имеет к нему никакого отношения.

— Я так тебе завидую. Каково это — быть рядом с ним?

Я хмурюсь, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения.

— Тут нечему завидовать. Можем перейти к другой теме?

— У тебя что, зрение испортилось? Или ты вдруг ослепла?

Я откидываюсь на спинку дивана.

— Я не понимаю твою одержимость им или кем-либо другим, честно.

— Это не одержимость, — отвечает она, вытирая жирные пальцы о салфетку и закидывая каштановую косу за плечо. — Но ты не можешь отрицать, что Лэндон Тейлор невероятно привлекательный парень с шикарными волосами. Так что давай, рассказывай. У тебя есть информация изнутри. Ты живешь с его двумя лучшими подругами, так что он, наверное, часто у вас бывает, да?

— Ладно, сталкерша, успокойся, — говорю я, закручивая прядь светлых волос на пальце. — Я не могу ничего рассказать, потому что он почти не появляется, а когда приходит, я остаюсь в комнате.

Чем меньше мы находимся рядом друг с другом, тем лучше. Почему-то наши разговоры всегда заканчиваются ссорами, и я знаю, что девчонкам это уже надоело.

Банка, которую Полли поставила в гостиной, за последние несколько недель наполнилась купюрами. Она была раскрашена Габби, а в центре изображены буквы «Д» и «Л», окруженные цветами, словно символизируя что-то важное, но я не могу понять, что именно.

— Ой, ну ты и скучная, — говорит она, высунув язык. — Если он тебя не беспокоит, то что тогда?

— Секс, — отвечаю я с ноткой усталости.

Она поднимает бровь.

— Секс? Но разве ты не встречаешься с Паркером?

Мы с Паркером познакомились на занятиях в прошлом семестре и время от времени встречались.

— Он решил закончить отношения, — говорю я, стараясь не выдать истинных чувств. Я не расстроена, потому что сама думала о том, чтобы прекратить отношения.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Что? Когда?

— Пару недель назад. Он сказал, что встретил кого-то летом, и у них все довольно серьезно. Но это не имеет значения, потому что я сама собиралась сделать то же самое. Так что все нормально, — пожимаю я плечами. — Я не расстроена, что он опередил меня, но все равно неприятно терять кого-то, кто был таким милым и уважительным. Секс с Паркером не был чем-то выдающимся, но и ужасным его не назовешь. Он оставался в своей зоне комфорта, а я в своей. Это была одна из причин, почему он мне нравился.

После того, что произошло на втором курсе, мне трудно доверять кому-либо. Вот почему я осталась с Паркером. Он был безопасным вариантом и уважал мои границы.

Но я бы солгала, сказав, что со временем не стало скучно. Сначала было здорово, но потом, не знаю... мне хотелось большего, и это было трудно озвучить.

Когда мы занимались сексом, хотелось сказать, чтобы он взял инициативу на себя, чтобы делал со мной все, что захочет, но потом это казалось пугающим, и я начинала паниковать. Потому что, что, если он не остановится? Что если...

К горлу подступает тошнота.

— Ты не сказала ему?

— Нет, но даже если бы и сказала, уверена, что он бы этого не сделал.

Иногда я брала на себя инициативу, направляя его и говоря, что делать. Особенно когда дело доходило до орального секса, он просто не мог в этом разобраться.

— Я понимаю. Трудно найти парней, которые знают, что делать, и делают это хорошо. Подожди-ка... — она хитро улыбается, а в глазах загорается озорной огонек. — А что, если ты и Лэндон...

— Ни за что, — отвечаю я, уставившись на нее, как на сумасшедшую. — Почему ты вообще это предлагаешь?

— Ты когда-нибудь слышала, что враги становятся лучшими любовниками? — подмигивает она, поднимая брови. — И его квалификация вполне приличная.

Я фыркаю, глядя на нее с недоумением.

— Квалификация?

— Я слышала, что он любит жесткий секс... и источники не врут.

— Источники? Эл, перестань читать всякую чушь, которую говорят «Неприкрытые Три», или кого-либо другого, если уж на то пошло.

«Неприкрытые Три» — это подкаст, который ведут три девушки из университета. Неважно, о чем речь — о сестринствах, спортсменах, драмах — все становится предметом обсуждения, если это касается университета.

— Это не совсем чушь. Ты знаешь, что они были правы по многим вопросам, но это не от них я слышала.

Она не лжет. К сожалению, они действительно были правы во многих вещах.

— Мне все равно, что они или кто-либо другой говорит. Я никогда не опущусь до такого уровня ради кого-то вроде него, — говорю я.

Она разочарованно вздыхает.

— Портишь все веселье.

— Пожалуйста, никогда больше не предлагай подобное.

Как бы ни ненавидела быть одной, я благодарна, что Габби и Полли работают. Я отчаянно хочу — нет, мне необходимо избавиться от напряжения.

После разговора с Эл я решила, что мне не нужен парень. Я могу удовлетворить себя сама.

Я открываю шкаф, раздвигаю висящие на вешалке рубашки и копаюсь внутри, пока не нахожу коробку. Сняв крышку, я достаю ярко-розовый дилдо, ставлю коробку обратно и иду к кровати.

Несмотря на то, что чувствую себя отчаянно нуждающейся в разрядке, мне нужно поиграть с собой, чтобы почувствовать удовлетворение. И стыдно признаться в этом вслух, но мне нужно разыграть определенные... фантазии, чтобы достичь оргазма.

Я помню, как просила Паркера быть грубее, действовать решительнее, но, когда он это делал, то кончал раньше меня. Даже когда был более настойчивым, этого все равно было недостаточно.

Лежа на кровати голой, я беру дилдо в рот и сосу его, пока тот не становится достаточно влажным. Раздвигая ноги, я сгибаю колени, а свободной рукой щиплю сосок. Но как только собираюсь провести кончиком по клитору, в дверь раздается громкий стук, который останавливает меня.

Я раздумываю, открыть ли, но затем стук прекращается. Выдыхая, провожу кончиком по клитору и кручу сосок между большим и указательным пальцами, пока не становлюсь влажной. Но как только собираюсь вставить его, стук возвращается, заполняя тишину квартиры.

Игнорируя это, я продолжаю с того места, на котором остановилась, но настойчивый стук не прекращается.

— О боже, — ворчу я, зажмуриваясь.

Хочется закричать, потому что теперь у меня нет настроения, и я злюсь. Бросив дурацкое дилдо куда-то на кровать, я хватаю халат и выхожу из комнаты. Я иду прямо к входной двери и открываю ее, но не успеваю произнести ни слова.

— Наконец-то. Пусти меня, — раздраженно говорит Лэндон.

— Нет, — я толкаю дверь, но, прежде чем та захлопывается у него перед носом, Лэндон останавливает ее и снова открывает.

— Какого черта? Я сказала «нет» не просто так.

— Я не спрашивал. Я сказал «пусти меня», — он врывается в квартиру и снимает обувь.

Я недоуменно смотрю на Лэндона, когда тот обходит меня, приседает и заглядывает под диван, а затем под другой.

Выбравшись из ступора, я складываю руки на груди.

— Что, черт возьми, ты делаешь? Не слышал, что я сказала? Повторюсь, «нет».

— Успокойся.

Впиваясь ногтями в ладонь, я повторяю свою мантру в голове.

Он того не стоит. Игнорируй.

Вдох. Выдох...

В задницу выдох.

— Я бы успокоилась, если бы ты ушел, — парирую я.

Он игнорирует меня, встает во весь рост и скидывает подушки с дивана.

Гнев разгорается с бешеной силой.

— Просто потому, что ты лучший друг Габби и Полли, не значит, что тебе позволено приходить без предупреждения, когда вздумается.

— Поверь, быть здесь — последнее, что я хочу делать, — отвечает он, оглядываясь через плечо. Его пустые стальные глаза вонзаются в мои. — Особенно рядом с тобой.

— Тогда уходи, — не отрывая взгляда, говорю я.

— Голливуд, — произносит он, останавливаясь и разворачиваясь ко мне лицом. — Если вежливо попрошу, ты заткнешься?

Я постукиваю ногой по деревянному полу.

— Попроси.

— Сделай одолжение и держи рот закрытым.

— Я думала, ты собирался попросить вежливо.

Он резко вдыхает, широкие плечи и грудь поднимаются, а челюсть напряженно сжимается.

— Я так и сделал.

— Когда-нибудь слышал слово «пожалуйста»?

Лэндон быстро обводит меня взглядом с головы до ног и отворачивается, вновь погружаясь в молчаливый поиск, оставляя меня в полном недоумении.

Почему Габби и Полли подружились с ним? Они милые. Даже Джаг, хотя и самовлюбленный, все же неплохой человек. А этот... поглощает всю живую энергию, словно черная дыра.

Я остаюсь на месте, наблюдая, как Лэндон расставляет вещи по местам. Взгляд скользит по его фигуре, и я пытаюсь понять, что же Эл и половина девушек в общежитии находят в нем привлекательного.

Он действительно высокий — два метра, как говорила Эл, и в этом я не сомневаюсь. Я встречала много высоких людей, но никто не был так внушителен, как он. Светлая бежеватая кожа почти полностью покрыта черными татуировками. Средней длины черные волосы густые и волнистые, с таким объемом, о котором могут только мечтать многие девушки. Аккуратно подстриженная борода подчеркивает квадратную челюсть. И, конечно, глубокий британский акцент, от которого девушки буквально теряют голову.

— Так и будешь стоять и разглядывать, или все-таки поможешь? — спрашивает он, кладя ковер на место.

— Я не разглядываю, — парирую я.

— Значит, просто раздеваешь взглядом.

— Хватит зазнаваться.

— Ладно, Голливуд, — усмехается он.

— Перестань. У меня есть имя.

Он неуклюже передвигает кофейный столик в центр ковра.

— У меня тоже.

— Прости?

Я делаю шаг назад, когда он начинает приближаться.

— Сын Дьявола, кусок дерьма, придурок и это еще не все. Меня зовут Лэндон.

Я делаю еще один шаг назад, чтобы увеличить дистанцию, но спиной врезаюсь в стену. Чтобы встретиться с ним взглядом, мне приходится запрокидывать голову. Боже!

— Хочешь, чтобы я произносил твое имя, когда не делаешь того же? Не делай вид, будто оскорблена. Ты не лучше меня.

Я хочу сказать, чтобы он засунул предположения себе в задницу, но сдерживаюсь.

— Если нашел то, что искал, ты знаешь, где дверь.

Его взгляд на мгновение опускается к декольте, а затем снова встречается с моим.

— Я ничего не нашел и не уйду, пока не найду.

Я не могу поверить, что это говорю, но он прав. Я не задумывалась об этом.

— Что ты ищешь?

— Наушники.

— Какого они цвета?

— В черном чехле.

Стоп, погодите-ка.

— Я знаю, где они.

Он подозрительно смотрит на меня.

— Издеваешься?

— Нет, они в комнате. Я думала, что они принадлежат моей лучшей подруге. Она была у меня на днях, и... ладно, не важно. Отойди, чтобы я могла их принести.

Он задерживается на мгновение, словно колеблясь между желанием остаться и необходимостью уступить. Наконец, отходит в сторону, освобождая путь. Я направляюсь в комнату, прямиком к столу, где лежит черный чехол.

Оборачиваясь, я чуть не роняю чехол, увидев Лэндона в дверном проеме.

— Что за черт? Я не говорила следовать за мной.

Он лениво пожимает плечами.

— Ты ничего не сказала. Я предположил, что хочешь, чтобы я пошел следом.

— Господи.

Я сокращаю расстояние между нами и толкаю чехол в его протянутую ладонь.

Глаза расширяются, когда осознаю размер его руки. Я никогда не считала себя маленькой, но в этот момент разница в росте заставляет почувствовать себя именно такой — крошечной, хрупкой.

Впервые в жизни.

Я сглатываю и отступаю.

— Ты получил то, зачем пришел. Теперь уходи.

Сжав чехол в ладони, он разворачивается и направляется в гостиную. Лэндон снова надевает обувь, и, прежде чем выйти, бросает взгляд через плечо. На губах появляется игривая усмешка, делая глубокие ямочки на щеках еще более выраженными.

У него ямочки?

— Удачи, — только и говорит он, прежде чем выйти, захлопнув за собой дверь.

Удачи? Что это вообще должно значить... о, черт. Я оставила ярко-розовый дилдо на белом покрывале.

У меня сложные отношения с воскресеньями. Я обожаю их, потому что каждую неделю встречаюсь с самой удивительной группой детей и учу их играть на инструментах в общественном центре. Это занятие стало частью моей жизни с первого курса, когда устроилась на работу в Художественный музей. Прошло почти четыре года, и я совершенно потерялась в этой любви.

Но преподаю детям только по утрам, а иногда и по субботам.

Причина, по которой я ненавижу воскресенья, — это обязательные еженедельные собрания с сестрой по братству — «Альфа Дельта Пи», в которой сейчас состою.

Раньше я не испытывала страха перед этими встречами и искренне наслаждалась жизнью в братстве. Друзья, вечеринки, предматчевые сборища перед футбольными играми — это было волшебно. Первый курс был наполнен радостью, но на втором все изменилось из-за Сиенны Форбс.

Она стоит в передней части гостиной дома братства, с зеленым смузи в одной руке и телефоном в другой. Внешне она не изменилась: идеально прямые блондинистые волосы, очаровательная улыбка, наряд безупречен, как и всегда.

Мы познакомились на первом курсе во время набора, сидели рядом и мгновенно нашли общий язык. В день открытия конвертов, когда узнали, что попали в одно и то же братство, мы стали еще ближе. Не было ни одного дня, когда бы мы не были вместе или не общались.

Но однажды она изменилась, и теперь мы едва ли разговариваем, если это не касается братства.

Я отгоняю мысли о дружбе и пытаюсь сосредоточиться, но собрание затягивается. Обычно оно длится от тридцати минут до часа, но теперь, когда Сиенна — президент, оно может растянуться до двух часов. Сколько можно говорить на одну и ту же тему? Благотворительность, проблемы, которые нужно обсудить, предстоящие мероприятия.

Она увлечена, это я признаю.

Я приподнимаюсь, понимая, что Сенна заканчивает, но снова опускаюсь в кресло, когда она произносит:

— Итак, как вы все знаете, вечеринка пройдет в декабре, и в связи с этим я хотела бы рассказать новичкам о двух простых правилах.

Хотя вечеринка через три месяца, мы всегда собираемся в сентябре и обсуждаем, с кем пойдем. Это не обязательно, ведь многое может измениться, но правило существует с тех пор, как я пришла сюда.

И поскольку это братство, и они любят делать все с размахом, мы не просто называем, с кем идем. Все зависит от должности и старшинства. Сиенна говорит первой, потому что она президент, затем рекрутеры и так далее.

Второе правило — делиться нарядами в групповом чате. Просто чтобы убедиться, что никто не придет в одинаковом платье.

— В этом году я приду с Лэндоном Тейлором, — объявляет Сиенна.

Я почти смеюсь, но успеваю сдержаться. Остальные же девушки выглядят шокированными.

— Лэндоном Тейлором, тем самым баскетболистом? — с недоумением спрашивает Грейс.

— Да, с ним, — отвечает она.

— Сиенна, ты действительно думаешь, что он придет? — осторожно спрашивает Брианна. — Он никогда не приходит на подобные мероприятия.

Она складывает руки на груди.

— Конечно, придет. Только потому, что не разговаривает с вами, не значит, что он не общается со мной.

Никто не делает замечаний и не сомневается в ней, потому что, когда Сиенна что-то задумала, она настойчива и добивается своего. Я не удивлюсь, если Тейлор в итоге пойдет с ней.

Остальные девочки поочередно начинают называть, с кем собираются пойти на вечеринку, и, как всегда, большинство из них выбирают спортсменов или ребят из братств. Я не исключение, ведь у меня есть свой выбор — Финник Каминьский. Он футболист, и, хотя я обычно держусь подальше от таких, он — единственное исключение. Мы знакомы, поскольку учимся вместе на нескольких курсах, да и в прошлом году я уже ходила с ним на вечеринку. Он оказался просто потрясающим.

Я отключаюсь от разговоров, позволяя мыслям унести меня далеко, когда вскоре раздается фраза:

— На этом собрание закончено.

Я встаю и выхожу из дома. Как только собираюсь открыть дверь машины, слышу, как Сиенна зовет меня по имени.

— Джули, подожди.

Я закатываю глаза и представляю, как она улыбается, произнося это глупое прозвище. Сиенне известно, как я его ненавижу.

Я заставляю себя улыбнуться и поворачиваюсь к ней.

— Да?

— Я знаю, ты выбрала спутника на вечеринку, но, если что-то пойдет не так с Финником, Коул Остин сказал, что он заинтересован.

На мгновение сердце перестает биться, а тело болезненно реагирует на воспоминание о той ночи.

— Ты серьезно? — голос срывается на шепот. — После всего того, что...

— Джули, — перебивает она, положив руку мне на плечо. — Ничего не произошло. Почему ты просто не можешь оставить все в прошлом?

Сердце словно разрывается, а горечь поднимается к горлу. Я сбрасываю ее руку, открываю дверь и смотрю Сиенне в глаза.

— Потому что что-то все-таки произошло.

— Ты просто драматизируешь, — тяжело вздыхает она. — Но, если так настаиваешь, помни, ты была такой же пьяной, как и он. Я же говорила не напиваться, но ты все равно это сделала. Будь благодарна, что никто не узнал о произошедшем, иначе бы тебя выгнали из братства.

— Забудь, — бросаю я, забираясь в машину, хлопая дверью и уезжая как можно быстрее, оставляя ее позади.

Прикусив дрожащую губу, я с трудом сдерживаю слезы, которые вот-вот вырвутся, когда воспоминания о той ночи заполняют мысли.

Вдох. Выдох.

Закрыв глаза, я крепко сжимаю телефон в потной ладони, шагая по комнате.

Мантра оказывается бесполезной, ибо, когда телефон начинает вибрировать в руке, сердцебиение резко учащается. По телу пробегает дрожь, а дыхание становится неровным.

Не понимаю, почему так реагирую. Я должна была привыкнуть к этому. Каждую неделю, каждое воскресенье, ровно в 19:00, я получаю звонок от мамы или папы.

Эти звонки поступают с первого курса, и вот я на последнем.

Но мозг и тело отказываются это принимать, нервное возбуждение, словно иглами, колет кожу. Несмотря на все противоречивые чувства, в глубине души теплеет надежда, что сегодня разговор пройдет не так уж плохо.

С трудом выдыхая, я прислоняю телефон к уху, прижимая потные ладони к бедрам.

— Привет, мама.

— Привет, как ты?

Энергия в ее голосе немного успокаивает, но я жду неизбежного. В отличие от папы, который всегда хмур и краток, мама любит быть пассивно-агрессивной.

— У меня... все хорошо. Я только что пришла с учебы. А как ты?

Я бросаю взгляд на открытый ноутбук, на тетради и рассыпанные по столу маркеры и ручки. Я пыталась учиться в течение двух часов, но это оказалось бессмысленно.

Мысли не покидают меня, возвращаясь к тому, что сказала Сиенна, к оценке, которую завтра получу, и к разговору с мамой или папой.

— Натали и я только что вернулись со встречи с организатором свадьбы... — она останавливается на полуслове, и на фоне слышится тихий щелчок.

Не нужно спрашивать, что делает мама, ведь она вечно за компьютером. Если не за ним, то за iPad или телефоном, или использует их одновременно. Из-за работы она всегда занята, как во время нашего единственного еженедельного звонка.

— Ты выглядела уставшей на фотографии, которую Сиенна выложила в Инстаграм, — смена темы разговора для меня не нова, но все равно заставляет почувствовать себя неуютно.

Если бы все зависело от меня, фотографии никогда бы не были сделаны, но это часть жизни в братстве. Фотографии постоянно делают и выкладывают во все социальные сети.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Я...

Мама перебивает меня. Щелчки на фоне прекращаются.

— Слушай, я понимаю, у тебя много дел по учебе и братству, но если хочешь вернуться, я поговорю с отцом.

Я тяжело сглатываю, готовясь к тому, что вылетит из ее уст.

— Учеба не для всех, — она с тоской вздыхает. — Но взгляни на это с другой стороны. По крайней мере, ты красивая. Мозги пусть и не приведут тебя далеко, но красота — да.

Я сильно прикусываю внутреннюю сторону щеки. Сжав губы, смотрю в потолок и несколько раз моргаю.

Она желает тебе добра. Она любит тебя. Она — причина, по которой у тебя все есть. Прекрати жаловаться. Могло бы быть и хуже.

— Нет, мама, не нужно говорить с папой. Уверена, в этом году у меня все получится, — я цепляюсь за последнюю искорку позитива, прежде чем та ускользнет.

— Звучит очень уверенно для той, кто терпел неудачу несколько раз, — отвечает она с легкой иронией.

— Я знаю, но в этот раз...

— Мне нужно идти, но действительно надеюсь, что ты нас больше не разочаруешь. Старайся лучше, Джулианна. Люблю тебя.

— Да, мама, обещаю, что буду стараться. Люблю тебя.

Мама вешает трубку, и в комнате снова воцаряется тишина, длящаяся всего секунду, прежде чем ее слова начинают прокручиваться в голове.

Учеба не для всех.

По крайней мере, ты красивая.

Надеюсь, что ты нас больше не разочаруешь.

Облизнув сухие губы, я выпрямляю спину.

Положив телефон на кровать, я вытираю ладони о бедра и беру пульт. Открываю «Ютуб» и взгляд падает на любимого блогера, Хаптика.

Он поет, играет на пианино или гитаре, но никогда не показывает своего лица. Когда садится за пианино, камера настроена так, что видно лишь клавиши и руки, словно он создает музыку в уединении, скрываясь от мира. А когда берет в руки гитару, фокус оказывается исключительно на инструменте и части его торса, оставляя зрителей в неведении о том, кто же он на самом деле.

Блогер появился на главной странице несколько лет назад. У него было всего десять подписчиков, и я стала одной из них. Но с тех пор он превратился в настоящую сенсацию, привлекая миллионы поклонников, и теперь аудитория превышает 3,2 миллиона.

Популярность взлетела после того, как кто-то заметил, что у него «горячие» руки. У него длинные, грациозные пальцы, а на песочно-бежевых руках ярко выражены вены.

Для многих подписчиков это, возможно, единственное, что имеет значение, но для тех, кто испытывает особую слабость к рукам, этого вполне достаточно, чтобы привлечь внимание. И я не стесняюсь признаться, что тоже отношусь к этой группе.

Что тут скажешь? Он поет, играет на инструментах, и его руки притягательны — идеальный парень.

Я наслаждаюсь звучанием его голоса. Утопаю в глубоких, хрипловатых словах, которые плавно перетекают в нечто мягкое, и в этот момент груз словно спадает с плеч. Я позволяю себе забыть о заботах и тревогах, погружаясь в музыку. Хотя понимаю, что это состояние не продлится вечно, я наслаждаюсь мгновением, ведь стоит выйти из комнаты, как я вернусь к суровой реальности.

Улыбнись. Все в порядке. Ты в порядке.

Эти нежные слова я шепчу себе с самого утра. После тяжелого разговора с мамой и Сиенной я пообещала себе не унывать, но единственное, что тревожит разум, — это результат теста.

В пятницу, прежде чем покинуть класс, профессор Эллис с загадочной улыбкой пообещала, что к понедельнику мы уже узнаем оценки. Я надеялась, что она успеет выставить их, но повторная проверка лишь поспешно подтвердила тревогу.

Проснувшись, я чувствую, как вихрь тревоги пытается вырваться на волю. Я стараюсь успокоить этот ураган, но тревога все еще притаилась где-то в тенях сознания.

Вот и трачу время, заходя в кафе внутри Студенческого кампуса, в надежде найти утешение в большом карамельном латте и овсянке. Хотела заказать горячий шоколад — именитый напиток счастья, но, к несчастью, он доступен только в сезон. Разве не абсурд?

Бариста с невозмутимым лицом называет общую сумму и спрашивает о способе оплаты, но кто-то опережает меня.

В поле зрения мелькает татуированная рука, и не нужно оглядываться, чтобы понять, кому она принадлежит.

— Наличными, — произносит он. — И без сдачи.

— Не стоит. Я сама заплачу, — я поднимаю дебетовую карту, но бариста, словно загипнотизированная, принимает двадцатидолларовую купюру.

Не успев произнести ни слова, я смотрю, как Лэндон, не оборачиваясь, направляется к той части зала, где забирают заказы.

Я растерянно за ним наблюдаю, пока чей-то кашель не возвращает меня к действительности.

Не понимаю, что им движет, и искренне сомневаюсь, что это проявление доброты. Скорее, у него нет в душе ничего, кроме холодной пустоты.

Собравшись с мыслями, я делаю шаг вперед, глубоко вдохнув, и поднимаю голову, чтобы взглянуть на Лэндона. Но тот даже не поднимает взгляд, хотя я стою напротив.

— Не знаю, зачем ты это сделал, но мне не нужна твоя помощь.

После паузы он наконец смотрит на меня, выражение лица по-прежнему без эмоций. Поднимается только черная бровь, показывая, что он воспринимает меня с явным безразличием.

— Что?

— Ты серьезно? Мне не нужна благотворительность, — произношу, когда мое имя наконец раздается из динамиков, и заказ появляется на стойке.

Раздражение почти рукой снимает, но ключевое слово — почти. В тот миг, когда собираюсь забрать свой завтрак, мудак хватает его и уходит.

Я в ступоре остаюсь на месте. Смотрю, как он удаляется с моей порцией счастья в руках. Несколько раз моргаю, пытаясь осознать, что произошло.

Я никогда не испытывала такого желания совершить что-то ужасное, как сейчас.

Вырвавшись из Студенческого кампуса, я пытаюсь справиться с тяжестью вздохов, но пламя злости разгорается с каждым шагом.

Когда приближаюсь к нему, я кричу:

— Эй, — но он лишь продолжает путь, не обращая на меня внимания.

Я сжимаю ладони, зубы скрипят от напряжения, и ускоряюсь, пока не оказываюсь перед Лэндоном.

Он чуть не налетает на меня, но успевает остановиться.

— Не знаю, какой демон овладел тобой, но сейчас слишком рано, чтобы вести себя как полный придурок, — выпаливаю я, дыхание учащается от волнения. — Верни мой заказ.

— Нет, — произносит он, делая маленький глоток моего латте. — Ммм, вкусно.

— Клянусь, если не вернешь его, я... — я поднимаю руки, но тут же опускаю их, потому что обычно не являюсь агрессивным человеком.

Такое случается крайне редко, но, когда ярость поглощает меня, в голове возникают извращенные мысли.

Например, мне хочется схватиться за эту серебряную цепочку на его шее и задушить ею, а для верности — пнуть в самое больное место.

Его взгляд скользит к моим сжатым кулакам.

— Клянешься, что сделаешь что? — он наклоняет голову, словно это какая-то игра.

— Ничего. Верни, — я протягиваю руку ладонью вверх.

Он делает еще один глоток, наслаждаясь моментом.

— Договаривай, и, возможно, я подумаю.

Надеюсь, он подавится.

— Я знаю, что дьявол нанял тебя, чтобы сделать всех вокруг несчастными, но сегодня не тот день. У меня нет времени на подобную чепуху. Так что найди какую-нибудь другую жертву, и верни мой заказ.

— Мне скучно, и ты тратишь мое время.

Я рычу.

— Трачу твое время? Это ты заплатил за мой заказ и забрал кофе. Если уж на то пошло, ты — тот, кто тратит мое время. Я могла бы быть на занятиях, но вместо этого стою здесь, споря с тобой.

Он хмыкает.

— Сделай это, — насмешливо заявляет он. — Рискни.

Я заставляю себя перевести взгляд с его шеи к глазам.

— Рискнуть?

Он делает два шага вперед, глядя на меня сверху вниз. В глазах сверкает что-то садистское, и впервые я замечаю в них игривый блеск.

Это сбивает с толку, потому что я не привыкла к подобному. Не от него.

— Задуши меня.

— Ч...что... почему ты так говоришь? — лицо горит от смущения из-за запинки.

— Твои глаза, — просто отвечает он.

— Какое отношение они имеют к удушению?

— Они не лгут.

Я хмыкаю от смеха.

— О чем ты...

— Ты либо увлечена моей шеей, либо цепочкой, или тем и другим? — он наклоняет голову, изучая меня.

Я почти смеюсь.

— Единственное, что меня действительно интересует в тебе — или, по крайней мере, на тебе — это латте и овсянка. Так что, хватит зазнаваться и верни их.

— Нет, — он делает еще один медленный глоток, обходит меня и удаляется.

Я стону, следуя за Лэндоном, но приходится ускоряться из-за его больших шагов. Никогда бы не подумала, что придется идти быстрее, чтобы догнать кого-то. Обычно все наоборот.

— Я не уйду, пока ты не вернешь мне заказ.

Я только врежу себе, потому что занятия начинаются через десять минут, а он, похоже, направляется в противоположную сторону от кампуса. Но я отказываюсь сдаваться.

— Советую найти что-то другое, чем можно было бы одержимо заниматься, — он бросает на меня взгляд, морщась от отвращения. — Преследование не принесет тебе ничего, кроме запрета на приближение.

Теперь я не могу сдержать смех.

— Одержимо? Я бы сказала, все наоборот.

Он останавливается и поворачивается ко мне.

— Ты не та, кем можно быть одержимым.

Я с досадой вздыхаю и кладу руку на грудь.

— Ого, ты ранил меня. Я так страдаю, что не знаю, как вообще восстановлюсь, — я надуваю губы, притворяясь грустной.

— Ты меня достала, — его слова полны презрения.

— Взаимно, — сжато улыбаюсь я. — Верни мне заказ.

Он выдыхает и смотрит в сторону. Когда Лэндон снова переводит взгляд на меня, он закатывает глаза и кладет овсянку мне в руку.

— Пожалуйста, — говорит он и уходит, оставляя меня в полном недоумении.

Черт возьми.

Я подхожу к нему и вырываю чашку из его рук.

— Черт тебя дери. Надеюсь, у тебя будет ужасный день.

— Он невероятно красив, — произносит Брианна, или просто Бри, сестра по сестринству, сидя рядом.

Мы ожидаем прихода профессора Эллис, уютно устроившись в классе.

Это своего рода благословение — изучать математику вместе. А «своего рода», потому что она не особенно сильна в цифрах, так что совместные занятия вряд ли нас ожидают, но приятно осознавать, что я не одна.

Я украдкой заглядываю в ее телефон и улыбаюсь, замечая Инстаграм-аккаунт Святого Арло.

Он на два года младше, но красота неоспорима. Нет сомнений, что он — Сын Бога, и тот потратил на него массу времени. Как можно обладать такой симметрией лица? Черты, кажется, вычерчены из мрамора. Волосы у него иссиня черные, а глаза ярко-голубые. Если это не самое божественное сочетание, то я не знаю, что еще можно назвать таковым.

— Да, на него приятно смотреть, — говорю я, отворачиваясь и переключаясь со своего публичного Инстаграм-аккаунта на личный.

Сестринство очень строго относится к тому, что мы публикуем, и именно поэтому у меня есть закрытый аккаунт, где могу выкладывать все, что хочу. Это как личная записная книжка, мое счастливое место. А подписана я всего на несколько человек, так что знаю — что бы ни публиковала, меня не осудят и не приплетут к неприятностям.

Я понимаю, на что подписалась, решив стать частью сестринства, но иногда это так утомительно. Притворяться, что я влюблена во всех сестер, участвовать в мероприятиях, которые ненавижу, и радостно улыбаться, когда на самом деле считаю минуты до того, как смогу вернуться домой.

Сама идея сестринства неплоха. Я создала замечательные воспоминания и встретила классных девушек, таких как Бри, но есть и такие, как Сиенна, которые делают пребывание там невыносимым.

Первой, кто появляется в ленте, является Дейзи Диас, лучшая подруга Лолы. Я встретила ее в прошлом году и несколько раз проводила время с ними. Она невероятна, и я, возможно, слегка на нее запала.

Дейзи полна уверенности и естественности.

У нее есть как публичный, так и закрытый аккаунт. Я подписана на оба, как и она на мои.

— Она горячая. Кто это? — спрашивает Бри, заглядывая в экран.

— Дейзи Диас.

— Хмм... — она снова смотрит на экран. — Я сегодня это сделаю.

Я ставлю «нравится» на пост Дейзи и продолжаю пролистывать ленту.

— Сделаешь что?

— Приглашу его на вечеринку.

Я останавливаюсь, вспоминая, что на собрании она говорила, что собирается его пригласить.

— Не вижу причин, по которым он мог бы отказать.

Я не очень хорошо знаю парня, но из того, что слышала, у него нет девушки, он любит повеселиться и невероятно мил. Я тоже пару раз общалась с ним и могу сказать, что Сейнт дружелюбен, часто улыбается и идеально подходит под определение милашки.

— Ты только посмотри на меня, разумеется, не откажет, — уверенно заявляет она.

Я улыбаюсь, но улыбка сходит на нет, когда в класс входит профессор Робертс и ставит сумку на стол.

Он был моим преподавателем, когда впервые брала курс «Начала анализа», из-за чего ужасно провалилась.

Все одновременно обмениваются взглядами, вероятно, недоумевая, как и я, почему пришел он, а не Эллис.

— Профессор Эллис будет отсутствовать до конца семестра по семейным обстоятельствам. Я буду вести курс, — говорит он.

— Что он только что сказал? — нервно переспрашиваю я Бри.

— Мы в жопе, — шепчет она.

Оптимизм, за который я так отчаянно цеплялась, полностью ускользнул из рук.

Без сомнений, я облажаюсь.

Профессор Робертс совершенно неорганизован в записях, и уже через десять минут лекции я теряюсь в потоке его слов.

Когда он наконец раздает тесты, вся надежда, которую лелеяла, рассыпается в прах. В красном, неразборчивом почерке на верхней части листа обведено число 56.

Не знаю, что делать, но отчаянно хочу сдать, и только чудо может это изменить.

Расхаживая по комнате взад и вперед, я обдумываю варианты, но их не так много.

Я могла бы поговорить с профессором Робертсом, но, зная, какой он самодовольный придурок, это вряд ли поможет. У него есть часы приема, но в неудобное время, а даже если бы это было не так, он — последняя надежда.

Он хочет, чтобы мы использовали все доступные ресурсы, прежде чем обращаться к нему, и когда наконец решаешься подойти, профессор заставляет чувствовать себя глупо за то, что чего-то не понимаешь. Одна мысль о высокомерном тоне и уничижительных замечаниях парализует.

Следующий и единственный вариант — найти репетитора. Что не составит труда, поскольку в кампусе их много. Проблема в том, чтобы найти подходящего. Я уже пробовала, и хотя репетиторы действительно умные, иногда трудно их понять.

Дело даже не в них. Дело во мне. Когда в формуле появляются буквы, разум просто отключается.

Бурчащий желудок останавливает мысли и расхаживание. Я не ела с самого утра. После того как увидела оценку, у меня пропал аппетит, и я все еще не чувствую голода, но желудок снова бурчит, протестуя.

Когда открываю дверь, я останавливаюсь на пороге, услышав голос Полли, доносящейся из коридора, ведущего к нашим с Габби комнатам.

— Давай, она ничего не скажет, — жалуется Полли.

— Это не наше дело. И перестань так громко говорить. Джулс, наверное, спит, — укоряет ее Габби.

— Разве тебе не интересно, почему они не ладят? — отвечает Полли, голос становится чуть тише. — Лэндон почти никогда не приходит, а когда появляется, Джулс не выходит из комнаты. И не заставляй меня говорить о том, что происходит, когда они вместе. Просто посмотри на наполовину полную банку.

— Ладно... — вздыхает Джаггер.

Я не должна подслушивать. Мне следует вернуться в комнату и сделать вид, что ничего не слышала.

Я никогда и никому не говорила, почему мы не ладим. Меня удивляет, что Лэндон не рассказал им, учитывая, как близок с Полли и Габби.

Отступив обратно в комнату, я оставляю дверь приоткрытой и затаив дыхание, прислушиваюсь.

— Она ударила Рокси.

Я нахмуриваю брови в недоумении.

Кто, черт возьми, такая Рокси? Я никогда никого не била. Хотя Лэндон и доводит иногда до ручки, я бы никогда не подняла руку на другую девушку, тем более ради парня.

— Когда? — спрашивают они.

— Как?

— С ней все в порядке? — продолжают они, не унимаясь.

Мне хочется выйти и защитить себя, но замираю, когда Джаггер останавливает их от дальнейших вопросов.

— О да, с ней все в порядке. Это случилось на первом курсе, в день заселения, — сообщает он.

— О, — повторяют они в унисон.

— Подождите, я запуталась. Джулианна, наша Джулианна, врезалась в машину Лэндона? — спрашивает Полли.

А, так Рокси — это имя машины. Я улыбаюсь, но тут же осознаю, что делаю, и останавливаюсь.

— Да, врезалась, а когда приехала полиция, свалила всю вину на него и сделала из этого целое шоу. Она отделалась легко, а Лэндон получил штраф и был вынужден платить за ущерб.

— О, — снова говорят они.

Я помню тот день, словно это было вчера, и мне жаль, как все вышло. Знаю, что это моя вина, но в тот момент была зла, расстроена и пуста. Я выплеснула ярость на него.

Как только чувства улеглись, я осознала, что натворила, и почувствовала себя ужасно виноватой. Я нашла его, используя информацию на копии штрафа, который получила. Я была готова извиниться и заплатить за все убытки. И вот тогда он вылил напиток на меня на вечеринке.

Я до сих пор помню, как уголок его губ едва приподнялся, как глаза сверкали злобой, когда он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Это. Это было моей ошибкой.

Он развернулся и ушел, будто ничего не произошло, а я стояла там, промокшая до нитки, и все, кто увидел это представление, смеялись.

Я должна защитить себя и объяснить, почему так поступила, но воспоминания о спорах с Сиенной останавливают.

Наверняка они не захотят меня больше видеть, и я не могу сказать, что виню их за это. Возможно, будет лучше, если я просто уйду.

Я должна быть счастлива, что долгожданные выходные наконец-то наступили, но вместо этого охватывает подавленность. Усталость окутывает, мышцы напряжены, а голова пульсирует от боли. Я чувствую, что тело стало чужим, не поддающимся контролю. Эта неделя была настоящим испытанием, и я даже не знаю, с чего начать рассказ о произошедшем. С тех пор как Робертс взял на себя обучение, учебный план, созданный профессором Эллис, был безжалостно смыт в унитаз. Я знала, что не стоит верить в его обещания следовать плану, но все же надеялась, что он изменит свое решение. Уверена, у него никогда не было намерения придерживаться его, несмотря на уверенные слова в понедельник.

Сегодня он объявил, что каждую пятницу будет проводить контрольные, чтобы проверить знания и убедиться, что мы усваиваем материал. У меня не очень хорошо получилось: из десяти вопросов я ответила правильно на шесть. Единственное, что пока удерживает оценку выше «двойки», — домашние задания, но как долго это продлится, не знаю. Они составляют лишь крошечную долю общей оценки.

Но не только неудачи в учебе давят, особенно после того, как подслушала разговор в понедельник. Девочки ничего не сказали, но, с другой стороны, я и не давала шанса столкнуться со мной лицом к лицу. Я работаю каждый день в музее, а когда не там, прячусь в квартире Эл. Это трусливый поступок, но не могу вынести разочарование и гнев, которые могут отразиться на их лицах.

Я не уверена, относятся ли они к тем девушкам, которые будут игнорировать меня или сделают что-то мелочное. Я уже испытала и то, и другое, живя в доме сестринства. Именно поэтому была вынуждена уйти. Теперь, похоже, придется сделать это снова.

В голове и сердце стучит так сильно, что, наконец, я заставляю себя выйти из Ровера. Я откладывала разговор с ними, но знаю, что больше не могу этого делать. Я возьму на себя ответственность за поступки и скажу, что собираюсь съехать. Я разорву договор аренды, но это лучше, чем делать жизнь невыносимой.

В голове прокручиваются все худшие сценарии, и я думаю, пройдет разговор на уровне Сиенны или они выслушают меня.

Когда захожу внутрь, на диване сидит Габби, держа в руках Айпад. Когда наши взгляды встречаются, улыбка на ее лице становится шире. Снимая обувь, я осторожно подхожу и улыбаюсь в ответ, но пытаюсь уловить ее настроение, ожидая, что маска спадет.

— Dame un segundo, Mamá¹⁰, — Габби кладет Айпад на колени, жестом приглашая меня подойти ближе и похлопывает по месту рядом с собой. — Я так рада, что ты здесь. Хочу, чтобы ты познакомилась с моей мамой.

Останавливаюсь, глядя на нее, сбитая с толку и настороженная. Я уже приняла решение и толком ничего не ожидала, но это...

С неохотой ставлю сумки на пол около кофейного столика и сажусь рядом. Габби поднимает Айпад и держит его так, чтобы мы обе поместились в кадре. На экране появляется пожилая женщина с такой же дружелюбной улыбкой, как у Габби.

— Джулс, это моя мама, Роси́о. Mamá, esta es Julianna¹¹, — представляет она.

— ¡Hola!¹² — радостно машет она. — Me da mucho gusto por fin poder conocerte. Mi Gabby habla mucho de ti¹³.

Я улыбаюсь, хотя не имею ни малейшего представления, что она только что сказала. Я прошла два семестра испанского, но запомнила лишь несколько слов.

— Она сказала, что рада наконец-то познакомиться с тобой. Моя Габби много о тебе рассказывала, — переводит она.

— Мне тоже приятно познакомиться. Она тоже много о вас рассказывала, — с радостью отвечаю я, что Габби переводит.

Я, может, и не бываю здесь часто, но каждый раз, когда появляюсь, Габби либо говорит о своих родителях, либо общается с ними. Ничего хорошего не приходит от зависти к другим, но это то единственное, чему искренне завидую. Я искренне рада, что у нее с мамой такие замечательные отношения, но мне любопытно, каково это — иметь такую связь. Иметь возможность просто так позвонить маме. Говорить с ней, не чувствуя себя обузой...

Я вырываюсь из этих мыслей, когда слышу: «Adiós, Mamá¹⁴», и Габби машет в экран.

— Извини, надеюсь, ты не сделала это из-за меня. Я могу уйти, чтобы ты...

Она отмахивается.

— Нет, не переживай. Я говорила с ней почти два часа, а папа, вероятно, позвонит позже.

Я не помню, когда в последний раз говорила с мамой по телефону больше пяти минут.

— Твои родители приедут на Семейные выходные¹⁵ в следующем месяце?

В университете ежегодно в начале октября проходят «Семейные» выходные. Мои родители приезжали только в первый год, и уже сказали, что не смогут приехать в этом. Как бы ни было больно от того, что их здесь не будет, я рада, потому что это приносит лишь невыносимую тревогу.

— Нет, а твоя мама?

— Тоже нет, она в Мексике, так что не сможет приехать.

— Твои родители в отпуске?

Ее сияющая улыбка тускнеет.

— Нет, прости, я должна была уточнить, но они живут там.

Я смотрю на нее, сбитая с толку. Насколько помню, она из Монтаны и почти всю жизнь прожила там. Я знаю, что Габби говорила, что Джаггер и Лэндон получили стипендии, чтобы играть в баскетбол. Полли тоже получила стипендию, а Габби приходится платить за обучение.

— Я, кажется, никогда не говорила тебе, но у меня DACA¹⁶.

Я пытаюсь вспомнить, слышала ли об этом где-то, но ничего не приходит на ум.

— Извини, но я не знаю, что это.

— Я не гражданка США, так что DACA позволяет мне легально оставаться в стране, но не могу покинуть ее, если хочу снова вернуться. В теории, конечно, могу, но это процесс очень дорогой и долгий, — объясняет она, и ее лицо озаряется, когда Полли выходит из комнаты в гостиную с пачкой меню. — Мы можем поговорить об этом позже, если хочешь.

— Я бы с удовольствием.

— Джулс! Ты вернулась! — улыбка Полли становится шире.

Она садится на диван напротив и кладет меню на кофейный столик.

Это немного облегчает нервозность и придает смелости сказать то, о чем думала всю неделю.

— Может, будет лучше, если я съеду?

Между нами воцаряется гнетущая тишина, прежде чем Габби прерывает ее.

— Почему? Мы что-то сделали не так?

Я встречаюсь с ней взглядом, оценивая выражение, но Габби выглядит шокированной и расстроенной от того, что я могла такое предложить.

Полли не выглядит обиженной, но немного сердита. Она достает телефон.

— Лэндон что-то сказал тебе? Потому что, если да, клянусь, я его...

— Нет, нет, вы ничего не сделали не так, и он ничего не говорил, — делаю паузу, пытаясь собраться с мыслями. — Я знаю, что вы в курсе того, как прошел день переезда, когда я врезалась в машину Лэндона и всего, что произошло после.

Я мысленно возвращаюсь в те дни, что предшествовали дню переезда. Вспоминаю ссору с мамой, болезненный удар по лицу за то, что впервые осмелилась повысить на нее голос. Как папа, не зная всей правды, встал на ее защиту. Как они назвали меня неблагодарной, ведь у меня есть все, о чем может мечтать любая. Как легко было бы отобрать это, и каково их наказание.

Они не помогли с переездом, сказав, что мне нужно подумать о своем поведении и о том, как буду извиняться.

Я была в смятении, а рядом — Лэндон. Это не оправдание, ведь я могла причинить вред ему или кому-то еще, но в тот момент была так полна злости, что просто не замечала этого.

Хотя им об этом не говорю. Скорее всего, буду звучать избалованной. Несмотря на то что родители не приехали, они подарили мне Рендж Ровер. Сказали, что это подарок, но на самом деле напоминание о том, как хорошо мне живется благодаря ним.

— Подумала, вы хотите, чтобы я съехала. Знаю, как сильно вы скучаете по нему. Мне жаль, что я причина, по которой он не приходит так часто, как мог бы.

— Конечно, это далеко от лучшего поступка, но все уже в прошлом, — отмахивается Полли, кладя телефон на колени. — Я бы рассердилась, но это произошло почти четыре года назад. Я не могу злиться за то, что ты тогда сделала.

— А что касается Лэндона, не переживай. Он в конечном итоге появится, а если нет, мы все равно его увидим. Мы знаем, где он живет. Как бы ни старался, он не сможет от нас избавиться, — добавляет Габби с улыбкой.

Вытирая ладони о бедра, я переглядываюсь с каждой из них.

— Значит, вы не злитесь?

Габби полностью поворачивается ко мне.

— Злимся? Нет, просто обидно, что ты думаешь, будто мы хотим, чтобы ты съехала. Пожалуйста, не уходи.

— Правда, не уходи. За вашими ссорами с Лэндоном забавно наблюдать. Я не развлекалась так с тех пор, как Лола отрицала чувства к ТиДжею. Было весело, — вздыхает Полли, задумчиво глядя вдаль.

— Но я думала, вас раздражают наши споры.

— Сначала да, но теперь я к ним привыкла. Забавно видеть, как кто-то выводит Лэндона из себя.

— Почти уверена, ничто его не выводит из себя. Я бы знала.

Габби кивает, а пучок на ее голове покачивается.

— Мы дружим уже давно. Никто, кроме тебя, не способен заставить его так реагировать.

— Наверняка это не... — замолкаю, когда Полли смотрит на меня так, будто знает что-то, о чем я не догадываюсь. — Что? Почему ты так на меня смотришь?

— Ничего, ничего, — трясет головой Полли, а Габби смеется.

Я прищуриваюсь, размышляя, к чему она ведет, но решаю не углубляться в раздумья. Это не так уж важно. Эти девушки не такие плохие, как мои прежние соседки. Может, год не окажется таким уж тяжелым. Мне просто нужно разобраться, как сдать математику.

— Я собиралась извиниться и оплатить все убытки, но... — я качаю головой. — Это уже не важно. Просто хочу, чтобы вы знали — я очень сожалею о содеянном.

— Мы простим тебя при одном условии, — Полли хватает меню и начинает листать его, пока не находит то, что нужно.

— Условии? — осторожно переспрашиваю я, чувствуя, как в груди поднимается легкое волнение.

— Ты будешь проводить с нами больше времени вместе. Начнем прямо сегодня с Фриманса¹⁷, — уверенно говорит Габби.

С сердца словно срывается тяжелая ноша. Нужно перестать ожидать худшего. Не каждая девушка — Сиенна и ее коварные подруги.

— Хорошо, договорились, — с улыбкой отвечаю я.

Габби неожиданно обнимает меня, и я ощущаю, как тепло объятий окутывает с головы до ног. Я почти забыла, что она обожает обниматься.

— Просто знай: ты от нас не избавишься. Мы вцепились в тебя как клещи.

— Ну а что за Фриманс? — спрашиваю я, смеясь вместе с ними.

Она отстраняется и открывает на телефоне приложение заметок.

— Каждую пятницу мы смотрим романтический фильм или сериал, заказываем еду и обсуждаем увиденное. Это что-то вроде книжного клуба, но без книг. У нас есть караоке и коктейли, много коктейлей. Я даже составила список всех фильмов и шоу, которые мы уже посмотрели, и тех, что хотим увидеть. Я поделюсь с тобой заметкой, сможешь добавить туда что угодно.

— Поняла? Пятница. Романтика. Звучит немного банально, но нам нравится это маленькая традиция. Начали ее в первый год обучения, — гордо улыбается Полли.

— О, тогда я не...

— Не смей так говорить! Мы хотим, чтобы ты была ее частью, — с угрозой Полли указывает на меня пальцем.

Я смеюсь, поднимая руки в знак капитуляции.

— Ладно, я согласна. Так что будем смотреть?

— «Я хочу вернуть тебя»¹⁸.

Я не могу понять, почему продолжаю подвергать себя этому сомнительному эксперименту. Позволяю Джаггеру уговаривать меня пойти в клуб — место, где громкие звуки и впивающийся в ноздри резкий запах алкоголя не вызывают ничего, кроме отвращения. Иногда я раздумываю, как мог допустить, чтобы этот гремучий коктейль энергии и безрассудства стал для меня лучшим другом, когда мы с ним так невообразимо различны. Но, стоп, дело не в том, что я сам открыл для него дверь в мою жизнь. Он просто отказался принять отказ. Сколько бы раз ни говорил, чтобы он оставил меня в покое, сколько бы ни поднимал голос или просто молчал — он никогда не воспринимал это всерьез.

Джаггер Спирс втиснулся в мое личное пространство и, похоже, не собирается его покидать. Мы познакомились в девятом классе. Я был новеньким, ни с кем не знаком, и во время обеда сидел один. Да и не возражал, ведь одиночество было моим верным спутником. Но он, вместе с Полли и Габби, подсел ко мне и начал невпопад тараторить. Обеды превратились в бесконечные разговоры о баскетболе, серийных убийцах и моих дальних краях.

Когда обед подошел к концу, я решительно сказал, что не ищу друга и он может спокойненько убираться восвояси. Видимо, не проявил настойчивости, ведь он лишь засмеялся и с уверенностью заявил, что сделает меня своим лучшим другом, даже если я этого не хочу.

Как ни парадоксально, но ему это удалось. Однако теперь, восемь дет спустя, я остро ощущаю необходимость пересмотреть свои жизненные решения и это странное товарищество. Он заставляет меня участвовать в занятиях, от которых физически тошнит и которые сводят с ума.

Джаггер не догадывается о том, что творится у меня внутри. Я мог бы рассказать об этом, но не вижу смысла. Я посижу час-другой, не более того, и потом тихо уйду, как и обещал. Мы находимся в «Ликвиде» — клубе, что появился всего год назад и стал пристанищем для Джаггера и наших товарищей по команде. Это не то место, где бы мне хотелось находиться. Я предпочитаю уют комнаты, иногда за рулем или в студии наедине с собой. Но он не оставил выбора.

Джаггер планирует участвовать в драфте¹⁹ НБА в следующем году и считает, что нам нужно проводить как можно больше времени вместе. И вот я здесь, с водой в руке, проверяя на месте ли беруши. Издалека наблюдаю, как лучший друг наклоняется, чтобы перехватить стопку, что положили между грудей девушки, и ловко выдергивает рюмку.

Он улыбается, касаясь тыльной стороной руки губ и шепча что-то девушке на ухо. Она кивает, и на лицах обоих расползается ухмылка, от которой мурашки бегут по коже.

Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Джаггер уверен, что мне необходимо найти кого-то, чтобы компенсировать нежелание приходить в клуб. Я уже говорил, что все напрасно, ведь даже без особых усилий, девушки сами ко мне липнут. В итоге часто отказываю большинству из них — ведь все, чего они хотят, это похвастаться подружкам, что переспали со мной. Я наблюдал, как они обходят Джаггера, товарищей по команде и всех прочих спортсменов на кампусе.

Но дело не только в девушках, желающих повысить статус перед другими. Я не собираюсь трахать каждую, кто дышит и говорит. Нужно узнать девушку получше и понять, что мы на одной волне. Я не люблю недопонимания и предположения. С самого начала хочу, чтобы они четко осознавали: я не заинтересован в отношениях, ночевках или объятиях. И не особенно мягок, когда дело касается физической близости. Я уже ошибался, предполагал, что чистосердечно высказал свои намерения, и тут же понимал, что мы совершенно не на одной волне.

Не нужно даже говорить, я осторожен в вопросах, с кем сплю и с кем общаюсь.

— Улыбнись, — произносит Джаггер, стоя рядом и держа в руке бутылку пива. — Это сделает тебя привлекательнее.

— Нет, — резко отвечаю я, как только поворачиваюсь на пятках и устремляюсь в VIP-зону, таща за собой Джаггера.

Достигая верхнего этажа, мы направляемся к самому заднему ряду, где уже расположились друзья и товарищи по команде. Я усаживаюсь на мягкий диван, а Джаггер садится рядом, его неуклюжая улыбка и слегка затуманенный взгляд выдают, что тот уже накатил. Он щиплет меня за щеку, забыв, что обычно воздерживается от подобных жестов, зная, как я к этому отношусь.

— Признай, тебе же нравится, — с игривым азартом произносит он.

Я отшатываюсь, словно от огня.

— Ни в малейшей степени.

Он лишь пожимает плечами, не обижаясь на резкость моего ответа.

— Кстати, почему ты отказал? У ее подруги потрясающая фигура! И большая грудь, все как ты любишь!

Я закатываю глаза, когда Сейнт втискивается между нами и, обняв, начинает подбадривать.

— Чуваки! Что за хрень? Хватит валять дурака, давайте спустимся!

Сжимая зубы, я сдерживаю рвотный позыв, но невольно вздрагиваю.

Это главная причина, по которой я не люблю посещать места, насыщенные алкоголем. Я искренне желаю насладиться обществом друзей, но каждый раз встречаюсь с тошнотой от запаха спиртного, особенно виски.

Скинув руку Джаггера со своего плеча, я встаю, на мгновение закрыв глаза и считая до десяти, после чего жадно отхлебываю воды.

Это не его вина. Сейнт, как и остальные, просто не осознает, как я ненавижу виски. И лучше бы так оставалось. Неправильно делиться фрагментами своей жизни — это обернется лишь жалостью, а подобного мне не нужно.

— Все в порядке? — прищурившись, спрашивает Джаггер.

— Да, пойдет.

Но в отличие от Джаггера, Сейнт встает и, покачиваясь, подходит ко мне с кривоватой улыбкой.

— Лэндон, тебе нужно расслабиться и повеселиться. Столько девушек. Столько горячих девушек.

Я приподнимаю бровь, глядя на него с недоумением.

— А что с Дейзи?

Казалось бы, этот вопрос отрезвляет его, но тот быстро отмахивается от моих слов, стараясь скрыть колебание.

— Лучше оставить прошлое в прошлом.

Прищурившись, я разглядываю его.

— Но...

— Это к лучшему. Я двигаюсь дальше и согласился на встречу с Брианной.

Джаггер и я обмениваемся ироничными взглядами. В то время как я стараюсь подавить смех, он не может удержаться — заливается хохотом и делает глоток пива.

— Из-за чего смеетесь? — спрашивает внезапно появившийся Малик.

— Этот первокурсник, — Джаггер приобнимает Сейнта, притягивая к себе, — полный дурак.

Малик усмехается.

— Почему? Что он снова натворил?

Живя с нами, он уже привык к причудам Сейнта.

— Удачи с этим, приятель, — саркастично произношу я, сохраняя серьезное выражение лица.

— С чем? — смотрит на нас Малик.

Сейнт качает головой и, что-то пробурчав, произносит:

— Ничего, не важно.

— С ней, — добавляет Джаггер, наклоняя голову в сторону пьяной толпы, весело танцующей на танцполе.

— На кого мы смотрим? — спрашивает Малик.

— На Дейзи Диас, — отвечаю я. — Девушку у бара. Прямые черные волосы, обтягивающее ярко-оранжевое платье и убийственная улыбка.

— Ух ты, она... просто сногсшибательная, — восхищается Малик, присвистнув.

— Она... — Сейнт несмело прочищает горло. — Она не смотрит ни на кого младше себя, так что не теряй попусту время.

— Она определенно стоит потраченного времени, — с уверенностью отвечает Малик, не замечая изменения в настроении Сейнта. — Черт, может тратить мое время, сколько хочет.

— Удачи, — поддразнивает Сейнт, похлопывая того по плечу в тот самый момент, когда рядом оказывается девушка, как две капли воды похожая на Дейзи.

— Привет, Сейнт, — произносит Брианна, обнимая его, прежде чем бросить нам приветственный жест. — Привет, ребята.

— Привет, Бри, — отвечает он на объятие с легким удивлением.

Я не удивлен, что Сейнт согласился на встречу с Брианной. В ней есть что-то, схожее с Дейзи. Те же черные волосы, лица почти идентичны, и фигуры схожи. Единственное различие — Брианна чуть выше Дейзи.

— Скоро вернусь, — говорит она. — Умираю от жажды.

Малик берет стакан и, не колеблясь, опустошает его, подняв вверх. Он спрашивает окружающих, не хотят ли они выпить.

Некоторые охотно соглашаются, в то время как Сейнт с решимостью заявляет, что пойдет с ним, а Брианна направляется следом.

Ну что же, так мы и оставляем прошлое позади.

Я морщусь, глядя на мокрое пятно на рубашке. Оно небольшое, но противный запах водки никак не исчезает.

Какая-то незнакомка умудрилась расплескать свой напиток, пытаясь уговорить потанцевать.

— Черт, — бурчу я, размышляя о том, стоит ли добавлять еще мыла.

Но осознаю, что мокрое пятно только увеличится, и запускаю руки в карманы.

Достаю телефон и набираю сообщение Джаггеру о том, что ухожу. Внезапно за дверью туалета доносится знакомый голос.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Джулианна, почему ты так себя ведешь? Это было давно, — жалуется парень.

— Не надо, — предостерегает она.

— Ты ведешь себя неразумно и по-детски. Я сказал, что мне жаль. Чего ты еще хочешь?

Звук смывающегося унитаза обрывает разговор.

Выходя в коридор, я направляюсь обратно в переполненный клуб. Я замечаю Габби и Полли, но Голливуд нигде не видно.

Клянусь, мне не могло показаться.

Я размышляю о том, стоит ли спросить Габби и Полли, пришла ли она с ними, но не хочу, чтобы те начали расспрашивать. Особенно Полли. У нее сложилось странное мнение, что нам нужно «избавиться от ненависти» через плотские утешения.

Я обшариваю весь бар, даже VIP-зону, и почти сдаюсь. Впервые в жизни надеюсь на встречу с ее светлыми волосами и раздражающими сапфировыми глазами, но тщетно.

Есть только одно место, куда могу податься, и надеюсь, что она не так глупа, чтобы оставаться на улице. С другой стороны, я видел, как Голливуд вытворяла довольно сомнительные вещи.

Я направляюсь на улицу, озираясь по сторонам, но все равно ее не нахожу. Когда уже готов сдаться, в голову приходит мысль о переулке.

Одинокий фонарь освещает узкий, но длинный проход, и я мгновенно замечаю ее. Она прислонилась к кирпичной стене, опустив голову, и размахивая рукой. Бормочет что-то, но так тихо, что смысл сказанного теряется.

Не раздумывая, я иду по переулку и останавливаюсь перед ней.

— Голливуд?

— Все хорошо. Ты в порядке, — шепчу я себе под нос, словно заклинание.

Я пытаюсь вцепиться в эту мантру, повторяя ее вновь и вновь, но непрошеные призраки той ночи, накрывая волнами, неумолимо затягивают меня в водоворот воспоминаний. Коул, это хищник, который загнал меня в ловушку. Его тяжелое тело, придавливающее к холодной земле. Его руки — везде, бесцеремонные, властные, берущие силой. Сердце начинает неистово колотиться, отбивая бешеный ритм в груди, обжигающий жар разливается по венам, и кажется, будто воздух вокруг сжимается, густеет, становится невыносимо тесным. Мое тело напряжено до предела, словно тетива натянутого лука, ожидая неминуемого, ужасного. Все вокруг сужается, давит, выжимая остатки воздуха из легких. Дыхание сбивается, превращаясь в прерывистые хрипы, по коже пробегает леденящая россыпь мурашек. Я вздрагиваю, пойманная в ловушку ощущения — это ведь точь-в-точь то же самое чувство, что и в ту роковую ночь.

Я плотно жмурю глаза, веером обмахивая пылающее лицо дрожащей ладонью, и снова шепчу себе как в ту ночь «ничего не произошло». Воспоминания остаются смутными, размытыми тенями, но я отчетливо помню его силуэт, нависший надо мной. Помню этот жар, дьявольски обжигающий. Помню, как мои губы шептали «нет», но тело, предательски, будто не слушалось, отчаянно жаждало совсем иного. Но знаю — я точно сказала «нет», а ему было абсолютно наплевать.

Он утверждал, что я сама этого хотела, потому что двигалась ему навстречу, но я клянусь — это ложь. Клянусь... нос предательски щиплет, а глаза неумолимо наполняются жгучими слезами. Я почти уверена, что мне тогда что-то подсыпали, но как это доказать? Иногда мне мерещится, будто просто схожу с ума. Может я была слишком пьяна? Но я выпила всего один бокал вина! Ненавижу, как это всегда происходит — я бесконечно сомневаюсь в себе, чувствую себя полной идиоткой, ведь так отчаянно жажду вспомнить каждую мельчайшую деталь, но не могу. Если меня и опоили, то каким образом? Я не понимаю. Я никогда не употребляла наркотики, не пью из чужих стаканов и никогда не оставляю свой без присмотра. Я никогда еще так сильно не испытывала ненависти в свой адрес, не ощущала себя такой жалкой и ничтожной. Я не жертва. Я просто наивная дура, доверившаяся не тому человеку.

— Голливуд?

Мое тело мгновенно застывает, а из груди вырывается резкий, непроизвольный крик, что гулким эхом разносится по узкому переулку.

— Это я, Лэндон.

Я должна была узнать этот акцент и это глупое прозвище сразу, но в голове моментально возник образ Коула, заставляя внутренности сжаться. Теперь же, когда осознаю, что это он, мне странно... спокойно. Сердце бьется ровно, и это удушающее ощущение в груди отступает.

Опускаю руку, позволяя глазам открыться, и откидываю голову назад, глядя на звездное небо. Вот он — Лэндон Тейлор, и впервые на его лице вижу не привычную пустоту. По крайней мере, в глазах — чистый, неприкрытый гнев.

Опускаю взгляд, уставившись прямо в его грудь, и всем своим существом желаю одного — просто исчезнуть. Вот так я представляла себе свой субботний вечер? Встретить Коула, а теперь Лэндон стоит передо мной, застигнув меня на самом краю панической атаки.

Несмотря на доносящиеся издалека смех и приглушенные разговоры, сквозь которые пробивается негромкая музыка изнутри здания, тишина между нами кажется невыносимо звенящей.

Поднимаю ремешок сумки повыше на плече и снова встречаюсь с ним взглядом.

— Почему ты здесь?

Резкий, почти надломленный вопрос вырывается из меня, и я ничуть не жалею, что он звучит так грубо. Я тоже успела немного выпить, прежде чем прийти сюда, так что все, что сейчас скажу, — не моя вина.

— Почему ты здесь? — вторит он, идеально подхватывая мой тон, словно эхо.

— Ну, я здесь, чтобы понюхать чертовы цветы, — саркастично выплевываю я, не меняя агрессивного настроя. — А ты зачем?

— Ну, я здесь, чтобы понюхать чертовы цветы, — повторяет он, все так же холодно, словно оттачивая каждое слово, и в точности копируя мой тон.

Его ответ, казалось бы, должен взвинтить мою нервную систему до предела, но вместо ожидаемого раздражения случилось нечто совершенно иное. По какой-то необъяснимой, почти предательской причине, уголки моих губ сами собой дрогнули и поползли вверх, складываясь в непроизвольную улыбку. Это кажется возмутительно неправильным — улыбаться из-за его столь едких слов, но, к своему удивлению, оказываюсь бессильной, чтобы сдержаться. Я сваливаю всю вину на обжигающую текилу, что разливалась по венам этим вечером. Пытаюсь стиснуть губы, чтобы затушить эту предательскую улыбку, но она лишь упрямо расползается, становясь все шире. Внутренний голос строго приказывает: «Запомни на будущее — ни единой капли алкоголя в компании Полли и Габби!»

Я демонстративно прочищаю горло, стараясь выдохнуть ровно, и уже собираюсь задать ему свой главный вопрос, повторив: зачем он здесь? Но мой слегка затуманенный текилой разум внезапно одерживает верх, и вместо ожидаемого, выдаю нечто совершенно иное:

— Я всегда знала, что ты одержим мной. Если не галлюцинирую, ты стоишь прямо передо мной. Слишком близко, кстати.

Он мгновенно отступает на пару шагов назад, словно отталкивая невидимую преграду.

— Я здесь не потому, что одержим тобой. Никогда больше не говори таких мерзких вещей.

Я изгибаю губы в легкой, едкой усмешке.

— Если ты так говоришь.

— Одержимость — это состояние, когда кто-то постоянно или слишком часто думает о ком-то или о чем-то, особенно ненормально часто.

— Что?! — я смотрю на него, пораженная и ошарашенная подобным заявлением.

— Это определение одержимости, — сухо и сдержанно отвечает он, в его голосе проскользывает привычный, чуть надменный аристократический оттенок. — Это не про меня. Чтобы даже подумать о том, что я постоянно думаю о тебе, ты должна хоть немного быть в моем вкусе. А ты — совсем не мой тип.

Я несколько раз моргаю, пытаясь осознать услышанное, но мозг не может решить, на чем именно сосредоточиться: на его знании точного определения одержимости или на уничижительном утверждении, что я не в его вкусе. Мысли беспорядочно метаются, словно загнанные птицы, но в конце концов приходят к успокаивающему выводу: не стоит принимать его слова так близко к сердцу.

Я пытаюсь отмахнуться от этой навязчивой мысли и вернуться к основной цели, но разум, упрямо, не желает отпускать ее. Я демонстративно скрещиваю руки на груди, и, замечаю, как его взгляд невольно скользит именно туда, поэтому не в силах подавить легкую улыбку, говорю:

— Я не твой тип, но ты все время смотришь на мою грудь.

Улыбка мгновенно сползает с моих губ, и я тут же жалею о только что сказанном. Вероятно, мне следует бы просто развернуться и уйти, сохранив хоть остатки собственного достоинства.

— Мне может нравиться твоя грудь, но это абсолютно ни о чем не говорит, — я едва не поперхнулась собственной слюной, пораженная такой внезапной, обескураживающей прямотой. Заметив, как едва заметно дергается его щека, закатываю глаза — он, конечно же, понимает, что застал меня врасплох, но уверена, что Лэндон говорит это лишь для того, чтобы в очередной раз меня подразнить.

— Понятно.

— Я не лгу. Это бессмысленно, абсолютно ненужно и пустая трата драгоценного времени. Если бы хотел соврать, я бы просто промолчал. У тебя, несомненно, потрясающая грудь. Нет никакого смысла отрицать очевидную правду, — он выдержал короткую, напряженную паузу. — Так почему же ты здесь совсем одна?

Его вопрос, словно ледяной душ, мгновенно вырывает меня из круговорота мыслей, беспощадно возвращая в суровую реальность и напоминая о том, как вообще здесь оказалась. Мне следовало бы остаться дома, уютно зарывшись в плед, но я, к сожалению, пообещала девочкам пойти с ними.

Я пообещала себе, что не позволю Коулу влиять на меня. Но как только столкнулась с ним лицом к лицу, меня словно отбросило назад, в кошмар той ночи, и я застыла, не в силах пошевелиться. Когда он наконец ушел, я действовала на инстинктах, не раздумывая. Точь-в-точь как в ту страшную ночь, я просто пошла прочь, как можно дальше, не смея оглядываться. И шла, пока не наткнулась на Лэндона.

История, похоже, имеет нездоровую склонность к повторениям. Хотя на этот раз я не просто наткнулась на него — Лэндон определенно следовал за мной.

— Джулианна, какого дьявола ты здесь совсем одна?! Ты хоть понимаешь, насколько это опасно?! — меня ошеломляет не столько явное раздражение в его голосе, и даже не то, что он повышает тон. Нет, истинный шок вызывает то, что он, впервые, произнес мое имя.

Сейчас совсем не время зацикливаться на таких пустяках, но за все время нашего знакомства он ни разу не называл меня по имени. Он называл меня «та девушка» пару раз, чаще всего — Голливуд, особенно когда по-настоящему выводила его из себя.

— Эй, — он резко щелкает пальцами перед моим лицом, словно хлыстом, безжалостно вырывая из затяжного, почти наркотического оцепенения. — Ты снова на кайфе?

Хмурю брови, и взгляд мой вспыхивает острым, колючим огнем.

— Нет, я не на кайфе.

Он не ведает, что именно тогда, в ту роковую ночь, его появление стало моим случайным спасением. Он не имеет ни малейшего понятия о произошедшем, и я ни разу не проронила ни слова. Все, что ему известно, — это мое якобы «накачанное» состояние, так как он был убежден, что я добровольно что-то приняла. И я никогда не осмеливалась его поправить.

— Тогда какого черта, Джулианна?! — его гнев, словно взрыв, разлетается в воздухе, а глаза мгновенно застывают, становясь холодными и безжизненными, как полированная сталь.

Собственная раздражение вспыхивает еще ярче, пылая ответным огнем. Я не просила его следить за мной, и, откровенно говоря, мне абсолютно плевать, что он здесь делает.

— Почему ты вообще волнуешься?

— Ты ведь дружишь с моими лучшими друзьями...

— Как видишь, я вполне здорова, — я с размаху провожу рукой по всему телу, будто этот простой жест может служить неопровержимым доказательством моих слов.

Мне отвратительно ощущать себя обузой, и именно это чувство душит сейчас. Тот, кто, как мне кажется, ненавидит меня, оказался здесь, хотя его присутствие здесь совершенно неуместно. Он здесь только потому, что заботится о своих друзьях, и я для него лишь неприятное приложение к их благополучию.

Его взгляд скользит вниз, по моей руке, но не спешит возвращаться. Когда же он наконец поднимается, его лицо — словно высеченное из камня, абсолютно лишенное всяких эмоций.

— Что ты надела? — спрашивает он, его голос звучит непривычно глухо.

Я опускаю взгляд, машинально проверяя, не испачкалось ли что-нибудь. Вижу себя — точно такой же, как и в тот момент, когда вышла из комнаты. Черный топ с изящными рюшами, завязанный сзади, облегающие черные кожаные брюки и высокие каблуки. Губы насыщенного вишневого цвета, волосы аккуратно собраны в высокий хвост.

Он тихо, почти незаметно хмыкает.

— Много черного.

— Какая удивительная наблюдательность. Хочешь что-то добавить? — я никак не комментирую его постоянную, навязчивую любовь к темным оттенкам. Весь его гардероб — это неизменно черное или глубоко темное, ни единого намека на свет.

Его взгляд внезапно задерживается на моих губах, и неожиданно на его лице появляется легкая улыбка.

— Нет.

— Ну, как видишь, я в полном порядке. Можешь идти.

По его лицу пробегает легкий нервный тик, и я, по привычке, ожидаю, что он выдаст что-то вроде «ты сама по себе» и немедленно удалится. Но я знаю его лучше — он никогда не поступает так просто. Он не говорит ничего и не сдвигается с места.

Лэндон делает шаг назад, неторопливо прислоняется к стене напротив, изящно скрещивая лодыжки. Вынимает телефон из кармана. Экран загорается, отражая его безэмоциональное лицо, и, не проронив ни слова, он небрежно проводит пальцем по дисплею.

— Что ты вообще делаешь? — спрашиваю я, с трудом сдерживая нарастающее раздражение, которое начинает пульсировать в висках.

Он лишь приподнимает бровь, не отрывая взгляда от телефона.

— Не видишь, или мне придется объяснять тебе все по пунктам?

— Послушай, — глубоко вздыхаю, отчаянно надеясь, что смогу удержать кипящий гнев внутри, — я понимаю, что ты чувствуешь необходимость быть здесь из-за своих друзей, но тебе вовсе не обязательно.

Он издает тяжкий вздох, убирает телефон обратно в карман.

— Я здесь не из-за каких-то обязательств перед друзьями. Я здесь потому, что мне не все равно, что ты одна. Это безрассудно и невероятно опасно — так игнорировать свою безопасность, ставить себя под угрозу.

Я будто тону. Словно задыхаюсь в вязкой, густой воде, ощущая себя отчужденной от собственного тела.

Хочу закричать эти слова, выплеснуть наружу все, что рвется изнутри, — но не делаю этого. Я глотаю тяжелые, острые, словно осколки стекла, слова и заставляю себя улыбнуться. Потому что это — все, что у меня осталось.

Это единственное, в чем я действительно хороша.

Если он уже считает меня безрассудной и неосторожной лишь за то, что я одна здесь, то что он подумает, узнав всю ужасную правду о той ночи?

— Не думала, что ты так сильно заботишься обо мне или о моей безопасности.

— Габби и Полли, наверное, не заткнутся, если с тобой что-то случится. Так что убери эту улыбку со своего лица. Ты ведь не настолько важна, — он равнодушно отталкивается от стены, бросая мне недовольный, почти презрительный взгляд. — Ты уже закончила быть капризулей? Нам пора внутрь.

Я фыркаю, не в силах сдержать возмущения.

— Капризулей? Я не капризуля.

Лэндон чуть приподнимает бровь, и на его губах мелькает тонкая, почти призрачная улыбка — но она тут же исчезает, словно ускользающая тень.

— Нет, конечно же, нет. Мои извинения. Ты — истинное дитя. А теперь — давай внутрь.

— О, Боже! — я поднимаю руки к небу, словно готовясь задушить его прямо здесь и сейчас.

— Сделай это. Я вызываю тебя. Задуши меня, — он насмешливо дразнит, но в его голосе таится нечто иное, что-то, что не могу сразу уловить и понять.

Мои брови взлетают вверх, и руки, словно безвольные плети, опускаются вдоль тела.

— Что? Нет, я не собиралась... — Лэндон заводит руки за спину, его взгляд скользит вниз, на мои ладони, затем медленно поднимается к губам, и наконец — встречается с моими глазами, пронзая насквозь.

— Мне не нравится эта игра в «да-нет». Она скучная и совершенно неинтересная. Мы оба прекрасно знаем, что ты хочешь меня задушить. По каким-то странным причинам моя шея тебя завораживает, так что давай избавим друг друга от излишних мучений и вернемся внутрь.

Мои губы приоткрываются, но не могу выдавить ни единого слова. В голове оглушительно стучит одна-единственная мысль: на что он только что намекнул?

— Ты серьезно предлагаешь, чтобы я... задушила тебя?

— Почему бы и нет? — он безразлично пожимает плечами, словно ему абсолютно все равно. — Если тебе это поможет. Вперед.

Я смотрю на него с ошеломленным выражением на лице, ожидая, что он вот-вот рассмеется и заявит, что это была всего лишь шутка, но этого не происходит.

Делаю шаг назад, отгоняя от себя наваждение какого-то странного, болезненного любопытства.

— Я не собираюсь тебя душить. Ты что, с ума сошел?

Он снова пожимает плечами.

— Легкое удушение, если только ты не планируешь убийство.

Хмурюсь, губы то приоткрываются, то снова плотно смыкаются в нерешительности.

— Нет, не планирую. И хоть звучит заманчиво, я вынуждена отказаться. Ты этого не стоишь.

— Тогда все в порядке.

Я не моргаю, уставившись на него, пытаясь понять, не выпила ли больше, чем мне казалось, и не стерлась ли память.

— Нет, я не собираюсь тебя душить. А ты задушил бы меня, если бы я попросила? — вопрос, казалось бы, риторический, но я отчаянно надеюсь, что он уловит мой тонкий намек. Его саркастичный смешок говорит об обратном.

— Да.

Глаза у меня невольно расширяются, а щеки неожиданно пылают, заливаясь краской. Что же я вообще выпила сегодня?

Я прищуриваюсь, вглядываясь в его лицо.

— Конечно, задушил бы. Дай мне согласие — и я сделаю это.

Я внезапно рассмеялась над абсурдностью всей ситуации. Не над самим согласием, а над тем, что он вообще подразумевает под этим.

— Ты хочешь, чтобы я дала тебе разрешение задушить меня?

Он кивает, его взгляд совершенно серьезен.

— Я не отношусь к согласию легкомысленно. Мне нужно твое слово, что это именно то, чего ты действительно хочешь. Я не люблю недоразумений и ошибок.

Я сжимаю губы, обдумывая его слова. Что со мной не так? Что было в этой текиле или, быть может, в самом воздухе, что я вообще об этом думаю? И никак не могу прогнать эту мысль из головы.

Потому киваю и выдавливаю:

— Хорошо. Я даю тебе согласие задушить меня.

Он ведь не сделает этого, правда? Конечно, Лэндон здесь, и странно смотрит на меня, но он же не посмеет тронуть меня.

В одно мгновение его руки за спиной, в следующее — одна рука уже обвивает мою шею. Если бы мои глаза могли вывалиться из орбит, они бы, несомненно, это сделали — они буквально выпучились от шока.

Я слишком ошеломлена, чтобы говорить или двигаться. Взрыв адреналина пронзает меня насквозь, и не уверена, хорошо это или плохо. Меня выводит из оцепенения лишь то, что ноги сами собой начинают отступать назад.

Лэндон шагает вперед, его рука по-прежнему на моей шее. Его ладонь грубая, чувствую мозоли, но хватка — не тугая. Она удивительно удобная и, странным образом, кажется идеально подходящей.

Неужели я действительно допустила такую мысль? О, Господи, я, кажется, пьянее, чем могла себе представить. Холодный, шершавый кирпич стены прикасается к моей спине, и он делает шаг ближе, не прижимаясь, но достаточно близко, чтобы я ощущала обжигающее тепло его тела и чувствовала едва заметный, терпкий шлейф его одеколона. Он наклоняется, и теплое, обволакивающее дыхание касается раковины моего уха, а легкая щетина его бороды нежно царапает кожу.

— Если думаешь — действуй, — хрипло, почти рычаще, шепчет он. — Я не думал, что ты из тех, кто так легко сдается. В следующий раз не думай — просто делай.

Я сглотнула, и в этот самый миг ощущаю, как его пальцы слегка сжимают мою шею.

— Когда слишком много думаешь, пропускаешь целую бездну удовольствий, — голос его полон насмешки, обволакивающей, как мед с ядом.

Я не вижу его лица, но абсолютно уверена, что он улыбается.

— Видишь, как это просто? Ты могла бы держать меня в своей власти, а теперь — наоборот.

Мое лицо пылает, словно раскаленный уголь, и странным, необъяснимым образом тело тоже горит изнутри. Я не понимаю, что со мной происходит, но по спине пробегает еще один дрожащий, леденящий холодок.

— Только потому, что я дала согласие, так что не будь таким самодовольным, — отвечаю я, но сама от себя вздрагиваю, как же запыхалась, каждый вдох дается с трудом.

Он сжимает сильнее, и воздух вокруг нас, кажется, становится осязаемо тяжелым, давя на грудь, как невидимый пресс. Мне следует немедленно приказать ему остановиться, но я будто парализована, не в силах вымолвить ни слова. Я словно погружаюсь в густой туман, охваченная жгучим любопытством, которое никогда еще не было таким острым — что же произойдет дальше?

Это так неправильно. Мне не должно хотеться этого, но...

— Ты не хотела, и все равно здесь, — шепчет он, и я ощущаю, как вибрация его слов отдается глубоко в моей груди.

Я не замечаю, как бешено колотится мое сердце, пока подушечка его большого пальца не вдавливается в кожу именно там, где пульс отбивает сумасшедший ритм. И только когда непроизвольно сжимаю бедра, ко мне, словно вспышка, возвращается осознание реальности.

Руки стали липкими от пота, лицо раскалилось еще сильнее. Не может быть, чтобы я это сделала. Не для него. Черт возьми, я этого не делала!

— Отпусти.

Это все, что могу выдавить, и он мгновенно отпускает руку. Но не это меня поражает. Хотя, честно говоря, удивительно, что мне понадобилось так мало слов. Меня ошеломляет то, что он по-прежнему держит мою сумку.

— Ты чуть не уронила ее. Считай это моим добрым делом года.

Я фыркаю, выхватывая сумку из его протянутой руки.

— Доброе дело года?

— Я не дал ей упасть, хотя вполне мог.

Приятно осознавать, что он не поддается тому странному состоянию, в котором я нахожусь. Не то чтобы я сама под влиянием — нет, конечно же, нет.

— Спасибо, — я отвожу взгляд, и внутри меня смешивается столько чувств и какая-то звенящая пустота одновременно.

— Так что, уходим или остаемся?

Его вопрос ошеломляет меня. Я ожидала, что он будет настойчиво уговаривать меня зайти внутрь, напирая на необходимость.

Мне следует пойти, но что, если я снова столкнусь с Коулом? Я выдыхаю дрожащим, прерывистым воздухом.

— Остаемся. Но не смей потом жаловаться и умолять меня вернуться внутрь, потому что тебе кажется, что ты что-то пропускаешь.

Он лишь приподнял брови.

— Что же я могу пропустить?

— Все то безудержное веселье, которое предлагает «Ликвид», — саркастично парировала я.

— Ты делаешь мне одолжение.

Я не спрашиваю, что именно он имеет в виду. В наступившей тишине Лэндон прислоняется к одной стороне кирпичной стены, а я к другой, словно две тени, застывшие в ожидании.

Мой телефон, словно разбуженный зверь, начал вибрировать в кармане, и когда достаю его, перед глазами появляется целый каскад сообщений от друзей.

Как же я жалею, что не покинула это место, когда у меня еще была возможность! Все мои друзья, словно невесомые тени, танцуют внизу, в самом сердце бурлящей толпы, а я, словно изгнанница, сижу здесь, в привилегированной, но такой одинокой VIP-зоне, сжимая в руке третий по счету напиток за этот вечер. Что это за дьявольский коктейль, не знаю, но его мне услужливо протянула Полли, уловив мой задумчивый взгляд.

Я делаю маленькие, осторожные глотки, так как те огненные шоты, что опрокинула ранее, плюс два предшествующих им напитка, уже начинали свое дело. Тело наполнялось необыкновенным, разливающимся теплом и легкостью, а голова едва заметно кружится, но это еще в пределах контроля, на самой грани осознания.

Я бы с радостью присоединилась к ним, к этому вихрю движения и звука, но моя неуклюжесть просто ужасает, она словно проклятие. Я совершенно не умею танцевать, и это было бы настолько позорно, что не могу даже представить себя на танцполе. Девочки так уговаривали меня выйти, ведь там были еще Дейзи, Кара и их сосед Дариус, но я бы лишь выставила себя на всеобщее посмешище, спотыкаясь и наступая на чужие ноги.

Поэтому осталась здесь, потягивая свой мутно-розовый напиток и наблюдая не только за вихрем друзей, но и за тем, как одна девушка, словно хищная бабочка, открыто флиртует с Лэндоном.

Мы не обсуждали того, что произошло на улице, в мрачном переулке. Хотя, по сути, ничего и не произошло — не физически, по крайней мере. Но в голове у меня все кричит, звенит и пульсирует, утверждая, что что-то необратимое все же случилось.

Я до сих пор ощущаю, как его небритая борода нежно царапала мою кожу у уха, и помню, как его глаза, глубокие и темные, горели, прожигая насквозь, когда он смотрел на меня в этой сумрачной тишине.

Но я отчаянно стараюсь игнорировать это чувство, этот неистовый шепот воспоминаний, потому что всего в нескольких футах от меня он непринужденно беседует с той самой девушкой. Лия, как я слышала, он ее назвал, словно имя это было вырезано на моем сердце.

Они не просто разговаривают. Она флиртует с ним, открыто, беззастенчиво, и он, несомненно, получает от этого нескрываемое удовольствие. Он может и не улыбается широко, и не смеется в голос, но выглядит абсолютно расслабленным, даже до неприличия комфортно. Все его внимание, каждая частичка его существа, сосредоточено на ней, он внимательно ловит каждое ее слово, словно оно величайшая тайна.

Лия идеально вписывается в его типаж, в его негласный шаблон. Он, конечно, не говорил мне об этом, но я могу предполагать, что она именно та, кого он ищет, чья внешность соответствует его тайным желаниям.

Она невероятно, почти до боли, красива, словно сошедшая с картинки. Одна ее рука украшена полным рукавом витиеватых татуировок, а еще одна, скрытая до этого, выглядывает из-под подола ее платья. Оно дерзкое черно-белое, короткое и облегающее, подчеркивающее каждый изгиб ее тела. Макияж у нее темный, но с мерцающим блеском, а ее безупречные, словно нарисованные гением художником, стрелки на глазах просто завораживают. Волосы черные, как смоль, обрамляют лицо, а две тонкие пряди спереди, словно серебристые нити, окрашены в пепельный оттенок. У нее также есть вызывающее кольцо в носу, а каждый палец украшают массивные, блестящие кольца.

Я вздрагиваю, чуть не расплескав остатки своего напитка, когда кто-то совершенно неожиданно опускается рядом со мной.

— Привет! — сияет Габби, ее улыбка чуть расплывчатая, а глаза — стеклянные, но полные искреннего веселья.

Я рассмеялась, когда она начала мягко покачиваться из стороны в сторону, словно морская водоросль в течении.

— Привет.

— Тебе правда стоит прийти потанцевать с нами. Обещаю, ты получишь массу удовольствия! — она складывает руки, как в мольбе, и поджимает нижнюю губу, изображая детскую обиду.

Не думаю, что она полностью пьяна, но, похоже, скоро будет.

— Уверяю, ты не хочешь меня там. Все ноги будут в опасности, — я бросаю взгляд на свои туфли на высоких каблуках, словно на орудие массового поражения, и снова смотрю на нее.

— Кому это важно! Ты знаешь, сколько раз меня толкали локтями и наступали на ноги? — она начинает считать на пальцах, но, похоже, быстро теряет счет и лишь махает рукой, словно отгоняет назойливую муху. — Обещаю, неважно, на кого ты наступишь. Никто не вспомнит об этом к завтрашнему дню.

Ее широкая, заразительная улыбка почти убеждает меня, но этого все же оказывается недостаточно, чтобы я сдалась.

— Мне здесь лучше, — допиваю последние капли и вздрагиваю, когда горячий алкоголь оседает в животе, оставляя после себя жжение. Я смеюсь, несколько раз моргая, когда зрение начинает расплываться, а очертания вокруг меня таять. — Ух ты.

— Замечательно, не так ли? Я сама до сих пор не знаю, что это за волшебный эликсир, но Полли клянется, что вкус у него божественный, — произносит она, поднося стакан к пухлым губам и издавая блаженный стон удовольствия. — Я и не заметила, как мой напиток опустел. Хочешь, принесу тебе еще один?

Мой взгляд невольно скользит к Лэндону и Лие, словно притянутый невидимой силой. Она наклоняется ближе, и я вижу, как ее губы едва касаются его уха, когда шепчет ему что-то сокровенное.

Что бы она ни сказала, эти слова, словно невидимая команда, заставляют их обоих подняться и двинуться к винтовой лестнице, ведущей вниз, в самое сердце танцпола.

— Нет, я пойду с тобой, — вырывается у меня.

Я не решалась спускаться вниз раньше, потому что знала, что где-то там бродит Коул. Его присутствие — главная причина, по которой я предпочла остаться здесь, в этой относительно безопасной VIP-зоне. Но совсем недавно я заметила, как он ушел с друзьями, и с тех пор его силуэт больше не появлялся в поле зрения.

Теперь, когда знаю о его отсутствии, тяжелый груз спадает с души, и я могу наконец-то вздохнуть свободнее, не опасаясь нежелательной встречи.

Габби вскакивает на ноги с ликующим возгласом, чуть пошатнувшись, но, к счастью, с легкостью удерживая равновесие.

— Ура, как замечательно!

Я улыбаюсь, наслаждаясь ее искренним энтузиазмом, и, поднявшись, обнимаю ее в ответ.

— Прости, что я была не самым ярким спутником, но спасибо, что привела меня сюда.

Она смотрит на меня с искрящейся надеждой и теплотой в глазах.

— Ты что, шутишь? Ты такая веселая! Я прекрасно понимаю, почему ты не хочешь танцевать. Знаю, что это не для всех, и это абсолютно нормально. Главное, что ты здесь, с нами, и этого уже достаточно.

Я улыбаюсь в ответ, но быстро прячу взгляд, чтобы избежать неловкости. Для нее эти слова могли ничего не значить, но для меня, слышать их от нее, значит куда больше, чем она когда-либо сможет понять.

Мы прокладываем себе путь сквозь плотное море танцующих тел, словно лавируя в жестоком балете локтей и каблуков. Нас толкают, наступают на ноги, но мы лишь смеемся в ответ, обмениваемся веселыми взглядами и взмахами рук с друзьями, пока наконец не добираемся до мерцающего бара.

После того как мы озвучиваем свой заказ, мы отступаем в сторону, ищем свободное пространство, так как все барные стулья оккупированы.

Габби медленно окидывает взглядом окружающее пространство, а затем ее взгляд задерживается на мне, на ее лице появляется задумчивое выражение, словно она что-то взвешивает.

— Что на уме? — я приподнимаю бровь, с интересом глядя на нее.

— Ничего.

— Не чувствуй никакого давления, но ты можешь положиться на меня. Клянусь, ничего из этого не выйдет за пределы этих губ, — я делаю вид, что застегиваю молнию на рту, а затем театрально бросаю воображаемый ключ в сторону, словно запирая тайну.

Ее глаза нервно бегают по сторонам, словно пойманные птицы, прежде чем наконец задерживаются на моем лице.

— Иногда... меня посещают мысли...

Я с трудом сдерживаю едва уловимую улыбку.

— Какие мысли одолевают тебя?

— Каково это — заняться сексом, — она произносит это скороговоркой, едва слышным шепотом, и слова растворяются в шуме музыки, так что я не успеваю уловить ни слова.

Я приближаюсь к ней, закидываю сумку на плечо, но на мгновение замираю, вспоминая, как она выскользнула из моих рук, и как Лэндон поймал ее в воздухе.

— Прости, что ты сказала? Я не расслышала. Музыка здесь слишком громкая, слова тонут в ней.

— Иногда я задумываюсь, каково это — заняться сексом, — она приподнимается на носочки, и, горячо, шепотом, почти неслышно, произносит мне на ухо.

Когда смотрю на Габби, алая краска заливает ее лицо. Прежде чем свет меняется, я вижу, как ее усыпанные веснушками щеки пылают от смущения. Она не удерживает мой взгляд, ее глаза бегают, словно она стыдится своей откровенности.

— Эй, не тревожься. Я не занималась сексом уже целую вечность. Мне тоже этого не хватает.

Она улыбается робко и смущенно, нервно накручивая прядь своих смоляных, густых волос вокруг пальца.

— Нет, я... я никогда не занималась сексом. Я все еще девственница.

Я понимаю, что, похоже, опьянение оказалось сильнее, чем думала. Я не сразу осознала ее слова, но теперь, когда обдумываю их, картина проясняется, и пазл собирается воедино.

— Знаю, это покажется нелепым, но я...

Она, должно быть, приняла мое молчание за что-то другое, но я быстро перебиваю ее.

— О, нет, прости. Кажется, я немного пьянее, чем думала, но нет, это вовсе не глупо, — улыбаюсь, нежно сжимаю ее запястье, чтобы передать свою поддержку, и отпускаю, когда бармен ставит наши напитки перед нами. — Абсолютно нормально, что у тебя не было секса. Тебе не нужно ничего объяснять.

Ее глаза снова загораются, и нервное напряжение, окружавшее их, исчезает.

— Я много думала об этом в последнее время, и просто... не знаю, — говорит она, делая глоток из своего стакана. — Думаю, я готова.

Я тоже делаю глоток, обдумывая, что сказать ей.

— Не чувствуй себя обязанной делать что-то только потому, что все вокруг это делают. Но если ты готова, найди кого-то, кому доверяешь. Того, кто понимает, что такое согласие...

Мои мысли уносятся к Лэндону и нашему разговору в переулке, к тому, что он сделал после того, как я дала ему свое согласие. Я до сих пор ощущаю его грубую руку на своей шее, легкое сжатие, мозоли мягко царапали мою кожу.

Я прочищаю горло и делаю длинный глоток, холодная жидкость охлаждает мое разгоряченное тело.

— Согласие действительно очень важно. Он должен понимать, что для тебя приемлемо, а что нет.

Она кивает, внимательно слушая.

— Да, конечно, согласие — это все.

— У тебя есть кто-то на примете? — улыбка на моем лице растет, пока не начинают болеть щеки.

— Ах... нет, — ее губы сжимаются в тонкую линию. — Вот в чем дело. Я не знаю, кто бы это мог быть.

— Это нормально. У тебя есть все время мира. Мы найдем кого-то для тебя, — мы сканируем толпу, рассматривая все варианты. Парней здесь много, но, исходя из собственного опыта, я не хочу, чтобы Габби оказалась с кем-то вроде Коула.

Мои руки покрываются потом, а тело напрягается, но, прежде чем успею погрузиться в эти мысли, осушаю остатки своего напитка.

— Ух ты, если бы я так сделала, то упала бы в обморок на месте. Я, к сожалению, очень легковесная, так что мне нужно быть осторожной.

— Поверь мне, я буду жалеть об этом утром, но черт с ним, — пожимаю плечами, ставя стакан на барную стойку, как раз когда бармен подходит ко мне. — Еще один, — говорю я.

Габби качает головой, смеясь надо мной.

— Я так рада, что ты пришла! О боже, я пойду за девочками и Дариусом, и мы выпьем шоты! Я скоро вернусь!

Я улыбаюсь, наблюдая, как она убегает искать девушек. Как только она исчезает в толпе, поворачиваюсь и моя улыбка становится шире, когда замечаю пустой стул. Сажусь на него как раз в тот момент, когда бармен ставит мой напиток, но, прежде чем успеваю сделать глоток, чувствую, что кто-то стоит рядом.

— Почему яйца не рассказывают шутки?

На мгновение мне кажется, что я не расслышала и это не было адресовано мне, но вопрос повторяется. Повернувшись вправо, я встречаюсь с яркими зелеными глазами.

— Почему яйца не рассказывают шутки? — он повторяет, смущенно улыбаясь.

— Не знаю, почему?

— Потому что они слишком легко трескаются.

Шутка, хоть и довольно банальная, заставляет меня рассмеяться.

— Это была ужасная шутка. Часто срабатывает?

На его щеке появляется румянец. Он проводит рукой по затылку, смущенно потирая его.

— Никогда, но я подумал, что это хороший способ разрядить обстановку.

Я поднимаю свой стакан и прикрываю его ладонью, поворачиваясь, чтобы найти девушек. Когда я замечаю их, они подают мне знак одобрения, сияя, как гордые матери. Я качаю головой, но получаю от Полли такой взгляд, который понимаю без слов.

Он милый, оставайся, уверена, что именно это она хочет мне сказать.

— Я Джулианна, — протягиваю ему руку, решив следовать течению.

Он берет мою руку в свою, мягко пожимая ее.

— Ривер. Знаю, что это странное имя, но мои родители — большие хиппи, и они думали, что я буду девочкой. Так что Ривер и осталось.

Я смеюсь, легко скрестив одну ногу на другую, словно освобождаясь от невидимых пут.

— Это вовсе не странно, — мой голос обретает непривычную мягкость. — Мне очень нравится. Гораздо лучше, чем мое собственное имя. Оно звучит так... пресно, словно давно забытая мелодия. По крайней мере, твое имя дышит характером, в нем чувствуется особая искра.

Ривер медленно отпускает мою руку, его пальцы чуть задерживаются, а затем он небрежно опирается на прохладную барную стойку.

— Джулианна, — произносит он, словно дегустируя каждую букву, позволяя имени осесть на языке. — Вовсе не думаю, что оно пресное. Ты сокращаешь его, или предпочитаешь, чтобы тебя называли полным именем, Джулианна? — его глаза, цвета свежей весенней зелени, светятся искренним, неподдельным любопытством.

В этот же миг, словно незваные гости, в голове у меня возникают образы Лэндона и его нелепых, цепляющих прозвищ. Голливуд — первое, что он даровал мне, и вот теперь — Ангел. Я до сих пор не могу понять, почему его так манит это первое, а откуда взялось второе, остается абсолютной загадкой, граничащей с безумием.

— Мои друзья зовут меня Джулс, — уточнила я.

— Я твой друг? — на его лице расцветает маленькая, чуть робкая, но искренняя улыбка.

Я игриво пожимаю плечами, позволяя своим волосам скользнуть по плечам.

— Не знаю. Я тебя еще не знаю.

— Пока, — добавляет он, и его улыбка становится более уверенной, обретая некую хитринку. — Это... если ты, конечно, захочешь, без всякого давления. Я старшекурсник в МПУ²⁰. Можешь даже меня загуглить, если любопытно. Моя фамилия Хейл, — он внезапно морщится, словно от кислого вкуса, и густой румянец заливает его лицо. — Знаешь что, забудь. Я, пожалуй, лучше пойду.

Мой смех, легкий и звонкий, останавливает его, когда он уже начинает поворачиваться, собираясь уйти.

— Нет, нет, оставайся, — быстро говорю я. — Все в порядке. Я тоже старшекурсница в МПУ, моя фамилия Спаркс.

— Джулианна Спаркс, — повторяет он, словно пробуя имя на вкус. — Мне это очень нравится. Звучит весьма... подходяще.

— Это из-за моей искрящейся личности? — подшучиваю я, пропитывая каждое слово сарказмом, и делаю глубокий глоток из стакана.

Теперь он смеется, его смех звучит тепло и искренне.

— Часто тебе это говорят?

— Ты даже не представляешь, — я морщусь, словно от невидимой боли, вспоминая бесчисленные разы, когда парни пытались использовать мою фамилию как дешевую попытку флирта, словно это был какой-то избитый подкат. — Но знаешь, шутка про яйца теперь, безусловно, моя любимая, и не думаю, что что-то когда-либо сможет сравниться с ней.

— Это еще что, — его глаза хитро блестят. Он расправляет плечи, словно готовясь к выступлению, и театрально щелкает пальцами. — Ты готова?

Я с нетерпением, почти с детским восторгом, киваю.

— Кто-то определенно должен позвонить Богу, — произносит он с торжественным видом, — потому что он потерял одного из своих ангелов.

Мое тело странно покалывает, словно миллионы крошечных игл пробегают по коже, когда в голове, как вспышка молнии, всплывает это новое, еще не прижившееся прозвище, данное мне Лэндоном.

Конечно, он, как всегда, объявится именно тогда, когда начинаю хорошо проводить время. Каким-то мистическим образом он всегда умудряется напомнить о себе, даже когда его физически нет рядом, словно его тень постоянно витает где-то поблизости.

— Как тебе это? Потрясающе, правда? — Ривер озорно подмигивает, его улыбка заразительна до невозможности, искренняя и милая, и мне невероятно трудно не ответить ему тем же, не поддаться ее обаянию.

Я смеюсь, но в моем голосе слышится нотка серьезности.

— Пожалуйста, не используй это на других девушках.

— Но ты не просто какая-то девушка, — говорит он, его голос звучит низко и уверенно.

Ривер, несомненно, привлекателен: его медного цвета волосы спадают дикими волнами, обрамляя лицо, а мягкие, пронзительно-яркие зеленые глаза сияют неподдельным теплом. Веснушки, словно россыпь золотой пыли, разбросаны по его переносице и щекам. Он, вероятно, на дюйм или два выше меня, обладает хорошей, подтянутой фигурой, а его личность кажется идеальной, на все десять из десяти баллов.

И вот, казалось бы, со мной должно быть что-то не так, потому что он — воплощение всего, о чем я могла бы мечтать в парне, идеальный образ из девичьих грез, но, к своему удивлению, абсолютно ничего не чувствую.

Я не знаю его, убеждаю себя, словно произнося заклинание, Вот в чем все дело.

Мы проводим следующие несколько минут, утонув в легком, ни к чему не обязывающем обсуждении всяких мелочей. Ривер, словно набираясь смелости, стал немного раскованнее, сокращая дистанцию между нами. Его рука, небрежно, но уверенно, опустилась на спинку моего стула. Затем его пальцы, с почти невесомой нежностью, касаются моего плеча.

Это не вызывает у меня никакого отторжения. Напротив, я чуть наклонилась ближе, почти инстинктивно, наслаждаясь невероятной мягкостью его прикосновения, ощущением его пальцев на своей коже. И все же, несмотря на эту приятную нежность, где-то глубоко внутри мне почему-то хотелось, чтобы они были грубее, шероховатее, как... его пальцы. Я также наивно надеюсь, что всего алкоголя, который выпила сегодня, будет достаточно, чтобы заглушить эти назойливые мысли и слишком острые чувства. Но вместо этого я ощущаю все.

Холодная жидкость теперь струится по моим венам, разливаясь приятным теплом, согревая тело изнутри и заставляя щеки гореть от беспричинного смеха и широких улыбок. Опьянение приносит с собой легкую, невесомую эйфорию. Голова приятно кружится, и иногда все вокруг начинает плавно вращаться, словно в замедленной съемке, но не до такой степени, чтобы мне становилось дурно или неприятно. Я чувствую себя странно далекой, будто отрешенной от реальности, но в то же время такой близкой, словно все вокруг в пределах досягаемости, но лишь на волосок ускользаю от полного понимания.

— Так ты здесь одна или... с компанией друзей? — спрашивает он, его голос становится чуть ниже.

— С друзьями, — отвечаю я. — Они там, в VIP-зоне.

Он прослеживает взглядом в указанном направлении, пока я делаю очередной, медленный глоток своего напитка.

— Ты дружишь с парнями из баскетбольной команды? — спрашивает он, и в его голосе слышится неподдельное удивление, почти изумление. Несколько раз моргаю, потому что мне кажется, что зрение предательски подводит меня, искажая реальность, но, когда очертания вокруг немного проясняются, вижу, как его зеленые глаза сверкают, в них пляшут озорные искорки. Значит, я не ослышалась. О, Боже, только не он.

— Нет, не они, а девочки, которые с ними, — уточняю я, и его лицо заливается ярким румянцем.

— Это все равно довольно круто. Ух ты, — говорит он, и я вижу, как его щеки горят. — Извини, я просто большой фанат баскетбольной команды и...

Прежде чем успеваю вставить слово, он начинает говорить о команде. Кажется, он упоминает, что у него есть занятия с ТиДжеем и Джаггером, и что он встречался с тренером. Я не совсем уверена, потому что в какой-то момент начинаю отключаться.

Опираясь локтем на барную стойку, я кладу подбородок на ладонь, рассеянно кивая.

—...Лэндон.

Мой подбородок чуть не соскальзывает, когда я слышу его имя.

— Что?

— Лэндон — единственный, с кем я не общался в команде. Он просто такой... — он делает глоток пива, обдумывая, что сказать дальше. На его губах появляется робкая улыбка. — Устрашающий.

Я хихикаю и качаюсь на стуле, почти проливая на себя напиток.

— Пожалуйста, не позволяй его мрачной личности заставить тебя думать, что он устрашающий. Он совсем не такой, — я морщусь. — Ты ничего не теряешь. Он так-то мудак. Если бы была на твоем месте, я бы держалась от него подальше. Было бы несправедливо, если бы я не предупредила тебя о нем.

Его брови поднимаются, глаза расширяются, он смотрит куда-то над моей головой с недоумением или, может быть, со страхом?

— Эй, — я сжимаю его руку, чтобы вернуть его внимание ко мне, но он отступает на шаг. — Что случилось?

— Несправедливо, да? — моя спина напрягается от знакомого британского акцента.

Я не смею обернуться, потому что хочу верить, что это всего лишь плод моего воображения. Но это всего лишь мечты, потому что он действительно стоит за мной.

— Черт возьми, Лэндон! Привет, так здорово тебя видеть. Я твой большой фанат, — говорит Ривер, его тон спокойный и сдержанный, но я вижу, как он пытается подавить свой восторг. От него исходит энергия, и я почти уверена, что только что заметила, как он вытер ладони о джинсы. — Меня зовут...

— Спасибо, что составил ей компанию, но я сам позабочусь о ней, — перебивает его Лэндон, вставая между нами.

Я издаю смешок, не веря своим ушам.

— Мы уходим, — говорит он без всяких эмоций.

Ривер выглядит так же озадаченно, как и я. Его взгляд мечется между мной и Лэндоном, и вдруг в его глазах загорается искра, словно он соединил все точки.

— О, черт, вы, ребята...

— Боже, нет!

— Нет.

Между его бровями появляется складка, но затем они расправляются, и он улыбается.

— Наверное, мне стоит вернуться к своим друзьям.

Я хочу сказать ему, чтобы он не уходил. Уверена, что выгляжу отчаянно, глядя на него. Но это не имеет значения, потому что он принимает мое отчаяние за сигнал уйти.

— Было здорово познакомиться с вами. Увидимся, — говорит он с улыбкой, хотя Лэндон едва ли обращает на него внимание, когда тот уходит.

— Нет, не уходи, — умоляю я, но он уже пропал, а музыка заглушает слова. Я поворачиваюсь к гиганту перед собой, но тут же жалею об этом, когда все вокруг начинает кружиться.

— Вот почему мы уходим. Ты пьяна.

Я злюсь, держась за барную стойку, чтобы сохранить равновесие.

— Ты просто все портишь... Ты мудак, уходи...

Мне кажется, он закатывает глаза, но я не уверена. Он подзывает бармена, и тот ставит передо мной прозрачный стакан, а затем уходит, чтобы помочь кому-то другому.

— Выпей это, — требует Лэндон, его голос жесток и непреклонен, но я отпихиваю стакан, будто он обжигает, и моя рука инстинктивно тянется к месту, где только что стоял коктейль, но он исчез, словно растворился в воздухе.

— Эй! Я еще не... я еще не допила! — мой голос срывается на раздраженный писк. — Тебе придется расплатиться за это!

— Прекрати этот цирк и выпей воду, Джулианна, — бросает он, в голосе звучит неприкрытое раздражение, когда он снова ставит передо мной прозрачный стакан с водой, словно навязывая свою волю.

Не могу объяснить, почему мое имя звучит столь необыкновенно, почти сладко, слетая с его губ.

— Попробуй заставить, — усмехаюсь я, поднимая на него взгляд. — Уверена, ты был бы не прочь, верно?

Он делает шаг, сокращая и без того крошечное расстояние между нами, словно вторгаясь в самую суть моего личного пространства.

— Мне бы понравилось, если бы ты, наконец, осушила этот чертов стакан.

Я подаюсь вперед, запрокидывая голову и вглядываясь в его глаза снизу вверх, вкладывая вызов в каждый жест.

— А мне бы куда больше понравилось, если бы ты просто растворился в воздухе.

Мои глаза лихорадочно ищут бармена, потому что не собираюсь прерывать свой вечер, тем более подчиняться его нелепому приказу. Я снова призываю его, но он продолжает оставаться глухим к моим мольбам, его взгляд упорно избегает меня. Кажется, он сознательно игнорирует меня, словно получив негласный приказ.

Мои брови сводятся в гневной складке.

— Ты что, ему сказал...

— Ты пьяна, Джулианна. С тебя достаточно, — его взгляд пронзает меня, словно бросая вызов, призывая спорить с ним.

— Я сама решаю, когда мне остановиться, — голос дрожит от негодования. Я снова пытаюсь поймать взгляд другого бармена, но она упорно отворачивается, игнорируя меня. Громко выдыхаю, наполненная кипящим раздражением, вскидывая сумочку на плечо с демонстративным жестом. — Надеюсь, теперь ты полностью удовлетворен.

— В полном восторге. Теперь давай, пошли отсюда.

Я резко отбрасываю его руку, когда он пытается схватить меня за запястье.

— Стой, погоди! Я никуда не пойду с тобой.

— Я отвезу тебя домой, — бросает он, с такой обыденностью, словно это должно было мгновенно развеять все мои сомнения и успокоить.

— Ты имеешь в виду, что это ты идешь домой.

Он с досадой, почти с яростью, запускает пальцы в свои волосы, растрепывая их. Эл, конечно, была права — его волосы действительно были чертовски хороши.

— Они в курсе, что я тебя отвезу домой.

Я резко выныриваю из водоворота собственных мыслей и инстинктивно тянусь к стакану, ощущая жгучую, невыносимую жажду.

— Кто именно?

— Все ушли.

Сердце сжимается в болезненный комок, и я медленно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на VIP-зону, которая теперь была заполнена лишь лицами незнакомцев, с которыми я уж точно не приходила. Они что, бросили меня?

— Я сказал им, что позабочусь о тебе, что отвезу тебя домой. Ты же сама не хотела здесь оставаться, и, помнится, ты сказала Габби, что не уверена, хочешь ли вообще идти на эту вечеринку, — объясняет он, его голос звучит удивительно спокойно.

Этого достаточно, чтобы все фрагменты головоломки, наконец, сложились воедино. Желания идти у меня, по сути, и не было, но я согласилась лишь ради девочек, из-за их настойчивых уговоров.

— А теперь пойдем, или я просто оставлю тебя здесь одну.

Лэндон откидывает голову назад, тяжело выдохнув, затем склоняется ко мне, его взгляд сверкает скрытой угрозой.

— Черт возьми, — шипит он, — если ты не остановишься, я тебя на задницу уроню.

Я изображаю театральный всхлип.

— А я-то думала, ты обо мне заботишься.

Его ответ звучит равнодушно и холодно, как ледяной дождь:

— Только наполовину, мне плевать на тебя.

Я застываю, не веря услышанному.

— Ты сказал «наполовину», значит, половина все-таки заботится! О боже, дела налаживаются! Лэндон Тейлор заботится обо мне наполовину! — мой смех прервался резким головокружением. Мир закружился, и я пошатнулась, каблуки с визгом поскребли по асфальту. В мгновение перед падением сильные руки подхватывают меня, поднимая на ноги.

Я несколько раз моргаю, пытаясь избавиться от двоящегося зрения, но все становится только хуже. Кажется, я начинаю галлюцинировать: Лэндон несет меня на руках — одна рука под моими ногами, другая поддерживает спину.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, пинаясь, стараясь казаться тяжелее, но он не останавливается.

Он продолжает идти, крепко держа меня.

— Мы никогда не доберемся до лестницы, если ты будешь так спотыкаться. Так что, ради всего святого, перестань упрямиться и позволь мне помочь.

Силы покидают меня с каждой секундой. Адреналин от выпитого алкоголя сменяется глубокой усталостью.

— Ладно, — соглашаюсь я, обнимая его за плечо и прислонив голову к его груди. — знаешь, ты удивительно тихий.

— Хотел бы я, чтобы ты тоже была такой, — резко отвечает он.

— Ты такой... — я теряю нить мысли. Веки тяжелеют, и я зеваю. Мои глаза закрываются.

Его грубый голос прерывает дремоту.

— Мы пришли.

Я не просыпаюсь окончательно, пока он не опускает меня на что-то мягкое, но твердое.

Стону от неожиданности и оглядываюсь. Мы в моей спальне, а Лэндон стоит надо мной и смотрит с высоты своего роста.

На его губах играет легкая усмешка, и мне кажется, я вижу ямочку на щеке.

— Пожалуйста, — произносит он.

— Пожалуйста? Ты меня на кровать бросил.

Он равнодушно пожимает плечами.

— Приземление было мягким. Могло быть и хуже. Так что, пожалуйста.

Волна головокружения снова накрывает меня. Закрыв глаза, я опускаюсь на локти, скрыв лицо ладонями, пока все не прекращается.

Спустя мгновение я слышу, как он выходит.

— О, слава богу, — бормочу я, падая на кровать и наслаждаясь прохладой постели.

— Нет, правильнее будет сказать: «Спасибо, Лэндон».

Я вздрагиваю от его голоса. Он снова стоит надо мной, на этот раз держа бутылку воды.

— Вот, нужно поддерживать водный баланс, — говорит он, открывая бутылку и протягивая ее мне.

Будь это кто-то другой, я бы даже не прикоснулась к воде. Но после этой ночи, несмотря ни на что, я ему доверяю.

Он может быть идиотом, но я уверена: это тот парень, у которого можно оставить свой напиток, не беспокоясь о его сохранности.

Сняв резинку с волос, я бросаю ее на тумбочку, провожу пальцами по волосам, вздыхая от облегчения. Затем беру воду и делаю глотки, быстро осушая бутылку. Я не осознавала, как сильно хочу пить, пока не оказалась здесь.

Я собираюсь поставить пустую бутылку на стол, но Лэндон берет ее у меня из рук.

— Спасибо за поездку и воду, — с трудом преодолевая внезапную волну неловкости, бормочу.

Он лишь кивает и выходит, оставляя меня в легком недоумении. Но я не зацикливаюсь на этом — еще один зевок вырывается из моих уст. Усталость накатывает волнами, лишая желания двигаться.

С трудом соскользнув с кровати, я слышу, как щелкает замок входной двери, и с облегчением выдыхаю. Его присутствие казалось чем-то... странным, и я не знаю, как к этому относиться.

Направившись в ванную, я кое-как чищу зубы и, небрежно, смываю макияж. Под глазами остаются следы туши и подводки, но мне слишком лень это исправлять.

Я пытаюсь снять топ, но не могу дотянуться до завязки на спине.

— Почему тебе всегда приходится попадать в такие ситуации? — раздается за моей спиной его голос, сопровождаемый щелчком языка.

Я вздрагиваю от неожиданности.

— Какого черта? Я думала, ты ушел.

— Ты оставила сумку в моей машине, — спокойно говорит он, держа мою сумку на вытянутых пальцах, — Не хотел, чтобы ты обвинила меня в краже. Уверен, тебе бы это очень понравилось.

Я подошла и взяла сумку.

— Нет, не понравилось бы.

Он едва заметно улыбнулся.

— Конечно.

Я хочу закатить глаза, но состояние не позволяет лишние движения.

— Спасибо за все. Ты знаешь, где дверь.

Повернувшись спиной, я ставлю сумку на полку.

— Я никуда не ухожу, — заявляет он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты пьяна, — отвечает он, словно это само собой разумеющееся объяснение его присутствия.

— Я в порядке. Мне не нужна твоя помощь.

— Я остаюсь, так что смирись.

Несмотря на раздражение, маленькая искорка облегчения зажигается внутри меня. Подняв бровь, я скрестила руки на груди.

— Это очередное из твоих «добрых дел года»? — спрашиваю я, подняв бровь и скрестив руки на груди.

Он повторил мою позу.

— Что-то вроде того.

Я пристально смотрю на его лицо, ожидая насмешливого замечания и последующего ухода, но этого не происходит. Задумываюсь, стоит ли его выгонять, но он смотрит на меня так, будто это не обсуждается.

Вздохнув, перекидываю волосы через плечо и поворачиваюсь.

— Ладно, раз уж ты так любишь помогать, помоги мне с этой завязкой.

Я решаю использовать его доброту, пока она не иссякла. Кто знает, как долго это продлится, а засыпать в этом топе я не хочу.

Оборачиваясь, я вижу, что он смотрит не на меня, а на мою спину. Выражение лица Лэндона непроницаемое, и на мгновение мне кажется, что он собирается уйти. Но он удивляет меня, опуская руки и сокращая расстояние между нами.

Он стоит за мной, почти так же близко, как в тот раз в переулке.

— Считай, это мое последнее доброе дело на этот год, — говорит он.

— Да-да, больше не помогаешь, поняла, — отшутчиваюсь я, делаю салют и поворачиваюсь к нему.

Я чувствую тепло его рук на своей спине, и когда он берется за узел, задерживаю дыхание. Не понимая, почему так остро реагирую, заставляю себя дышать, потому что едва стою на ногах. Каблуки все еще не сняла, поэтому мои ноги могут подвести в любой момент.

Он недовольно бурчит что-то себе под нос и резко дергает за узел.

— Кто это так завязал?

Я оборачиваюсь, видя, как он внимательно изучает мою спину. Его брови сдвигаются, челюсть напрягается в попытке распутать узел.

— Кто теперь испытывает затруднения?

— Ты все равно будешь в затруднении, если не развяжешь его, — раздраженно говорит он, снова дергая за узел. — Это абсурд. Серьезно, кто это сделал?

— Полли, — отвечаю я с улыбкой, наслаждаясь его растущим раздражением.

Мне не следует радоваться его неудачам, он мог просто сдаться, но это слишком смешно. Особенно, когда он ругается себе под нос, произнося слова, которые я не понимаю. Это звучит почти как другой язык. Я почти решаюсь спросить, но передумываю.

— Конечно, она, — говорит он, снова поворачиваюсь вперед, но уверена, что он закатывает глаза. — Почему бы тебе просто не снять его через голову? Кажется, он тянется.

Я отхожу на несколько шагов, увеличивая дистанцию между нами, и смотрю на него с легким ужасом.

— Нет. Ни в коем случае. Я не хочу растягивать материал.

Я люблю многое: блогеров, кружки, горячий шоколад, музыку и детей, которых обучаю по выходным. Но настоящая моя слабость — косметика, сумки и одежда. Что тут скажешь? Я выросла с матерью-стилистом. Конечно, я буду любить все это. Какая девушка не любит?

Лэндон проводит ладонью по лицу, раздраженно выдыхая.

— Ты шутишь, да?

— Нет, не шучу. Я не буду снимать его через голову, не хочу растягивать материал, — стою на своем.

Из его груди вырывается глубокий, саркастический смешок.

— Ты просто невероятна.

Лэндон смотрит на меня, ожидая, что я скажу, что шучу и сделаю, как он предложил. Но я лишь смотрю в ответ, и, хотя ничего не говорю, молчание говорит громче слов. Этого не произойдет.

— Ты — головная боль, — стиснув зубы, шипит Лэндон, проводя пальцами по волосам. — Чертова головная боль, — добавляет он.

Хм... Разве они не выглядели растрепанными и раньше? На самом деле, это даже неплохо смотрится. Виноват, конечно, мой пьяный мозг.

— Взаимно, — тихо отвечаю я, мягко потирая виски. — Спасибо за помощь, но я справлюсь. У меня ноги болят, так что, если бы ты мог...

— Не снимай каблуки.

Мое сердце замирает, и я застываю от его грубого приказа.

— Что?

Я ищу его взгляд, но он остается бесстрастным. Не знаю, почему я думала, что увижу что-то другое.

Он приближается.

— Повернись.

Запрокидываю голову, глядя в его глаза.

— Почему?

— Потому что дополнительная высота мне поможет, — его взгляд скользит вниз, словно он оценивает меня. — Доверься мне и не волнуйся. Твой топ будет в порядке.

С неохотой я поворачиваюсь и терпеливо жду, что он собирается сделать. Слышу, как он шуршит за мной и снова берет за узел. И тогда я понимаю, почему ему нужно, чтобы я оставалась на каблуках.

Он собирается использовать зубы, чтобы потянуть за узел. О!

Теплое дыхание щекочит мою спину, вызывая волну мурашек. Я стараюсь стоять как можно спокойнее, даже задерживаю дыхание, но, когда чувствую, как он тянет за ткань, по спине пробегает дрожь.

Все, что могу представить, — это зубы Лэндона на узле, осторожно тянущие, чтобы не испортить ткань. Но затем образ в моей голове сменяется: его зубы на моей коже, касающиеся... Стоп! Нет, я об этом не думаю!

С трудом сглотнув, я скрещиваю руки на груди, чтобы удержать топ, на случай если он все-таки сумеет его снять.

Он откашливается, и я чувствую, как он отступает, забирая с собой все тепло.

— Готово.

— Спасибо, — почти задыхаясь, отвечаю я.

Лэндон ничего не отвечает, отступая назад и оставляя меня одну. Его шаги постепенно затихают вдали. Обернувшись, я убедилась в том, что Лэндон ушел, предоставив мне возможность спокойно переодеться.

Сбросив с себя странное оцепенение, я переодеваюсь в пижаму. Потирая глаза, я забираюсь в постель, твердо решив: это был последний раз, когда я остаюсь с ним наедине.

Протянув руку к пульту, включаю телевизор, устроившись поудобнее и подложив между ног большую подушку. Мои пальцы действовали на автопилоте, открывая YouTube и выбирая канал Хаптика — под его песни я всегда засыпаю.

Я выбираю его новую композицию — кавер на «River» Леона Бриджеса.

Мои веки начинают тяжело опускаться под звуки фортепиано, а затем и голоса, мягко окутывающего меня. Сон уже начинает овладевать мной, но внезапное прерывание заставляет меня вздрогнуть.

— Что ты слушаешь? — раздается его голос.

Я резко открываю глаза и громко вскрикиваю. Бросив взгляд на дверь, я вижу Лэндона.

— Что с тобой? Ты меня напугал!

— Ты, кажется, в порядке, — он игнорирует мое испуганное состояние, переведя взгляд на телевизор. — Так что ты слушаешь?

— Музыку. Разве это не очевидно? — говорю я, чувствуя, как меня начинает раздражать его присутствие. — Почему, черт возьми, ты все еще здесь?

Лэндон цокает языком, и в его глазах на мгновение что-то блестит. Мне кажется, я вижу усмешку, но стоит мне моргнуть — и она исчезает.

— Ты не собираешься выключать свет? — его взгляд падает на свет, льющийся из моего шкафа.

— Нет, я... люблю оставлять его включенным, — нервно сглатываю, ожидая насмешек.

Мне не обязательно объясняться, но как сказать кому-то, что в свои двадцать один год я боюсь темноты? Раньше этого не было, но два года назад все изменилось.

Однако насмешек не последовало, но его лицо все равно остается непроницаемым.

— Ладно, я пойду в гостиную. Спокойной ночи, Ангел.

— Спокойной ночи, Люцифер! — парирую я и снова ложусь спать.

Когда выставочный зал студенческого искусства МПУ наконец опустошается, прощаясь с последними отголосками шагов и голосов, я позволяю своим пальцам соскользнуть с клавиш, и мелодия, витающая в воздухе, растворяется в тишине.

Я сижу на мягкой скамейке, рассматривая произведения искусства, которые получаются у студентов. Мои мысли витают среди красок и форм, пока легкое, почти невесомое прикосновение к плечу не возвращает в реальность.

Обернувшись, я встречаю взгляд пары ярко-зеленых глаз, в которых пляшут искорки света, и широкую, ослепительную улыбку, что освещает пространство вокруг.

— Привет, Джулианна Спаркс, девушка, чья личность искрится ярче всех фейерверков, — раздается приветствие Ривера, и его голос мягок, как старый свитер.

Я отвечаю ему улыбкой, такой же искренней.

— Привет, Ривер Хейл, парень, чьи шутки порой бывают... весьма корявыми.

Мы не виделись с прошлых выходных, но так и не успели обменяться номерами. Мне приходила в голову мысль поискать его в социальных сетях, но суета дней поглощает, и я не придавала этому значения до сих пор. Впрочем, и он мог бы найти меня, но, видимо, не сделал этого.

Он фальшиво фыркает, изображая глубокую обиду.

— Корявыми? Я уверен, что они довольно остроумны.

Я едва сдерживаю нахлынувший смех.

— Если тебе так кажется.

Улыбка Ривера смягчается, он смущенно чешет затылок, и легкий румянец проступает на его щеках.

— Я, эм... Вероятно, сейчас я выставлю себя на посмешище, и ты не обязана соглашаться, но мне очень интересно, не хочешь ли ты куда-нибудь сходить со мной?

Его вопрос лишает меня дара речи. Не хочу показаться тщеславной, но меня приглашали на свидания бесчисленное множество раз, и я научилась безошибочно определять, когда парни чего-то ожидают от нашей встречи. К сожалению, в девяноста пяти процентах случаев их ожидания сводятся к сексу.

С Ривером, однако, все иначе. И именно поэтому не могу понять, почему его вопрос так меня шокирует.

И хотя скучаю по близости, на самом деле мне больше всего хочется именно этого — кого-то, кто по-настоящему интересуется мной, а не только моей внешностью. Кого-то, кто не считает меня глупой блондинкой, жаждущей мужского одобрения и внимания.

К сожалению, в прошлом мне нередко приходилось резко обрывать свидания. По какой-то причине эти мужчины полагают, что я жажду слушать их бесконечные монологи о себе всю ночь, что мне необходимо объяснять что-то, и что, конечно же, захочу уйти с ними после.

Мое молчание, кажется, затягивается слишком долго, потому что Ривер заговаривает вновь, его щеки наливаются еще более ярким румянцем.

— Все в порядке. Прости, я не хотел...

Поднимаюсь со скамейки и ободряюще улыбаюсь ему.

— Прости, я просто не ожидала этого, но да, с огромным удовольствием пойду с тобой.

Облегчение расцветает на его лице.

— Обещаю, никаких корявых шуток не будет, — он поднимает правую ладонь в знак клятвы.

На этот раз я уже не сдерживаю смех.

— Только если ты не будешь шутить про ангелов, тогда все в порядке.

— Никаких шуток про ангелов. Понял, — он смотрит на меня, словно делая важную заметку в уме, а затем достает телефон. — Ты не хочешь дать свой номер? Я напишу тебе, и мы сможем выбрать день, который подойдет обоим.

— Да, конечно, — я даю ему свой номер, и он тут же отправляет мне сообщение, чтобы могла сохранить его контакт.

Он морщится и поспешно сует телефон обратно в карман.

— Черт, мне пора бежать. Мои друзья ждут в машине. Мы пришли поддержать моего друга, его работы были представлены на выставке. Теперь они готовы уезжать. Они голодные, — объясняет он, неопределенно махая рукой. — Я слишком много говорю. Я... эм, иду, но мы обязательно что-нибудь придумаем.

— Хорошо, — я киваю, продолжая улыбаться и машу ему на прощание, пока он практически убегает прочь.

Я: Все выглядит хорошо. Оценка — девяносто.

— Какие у тебя привычки сна?

Я тяжело вздыхаю, позволяя воздуху покинуть легкие, и выпрямляюсь на горчичном диване, чья обивка кажется удивительно мягкой под ладонями.

— Такие же, как у любого другого студента, — мой голос звучит ровно, без эмоций.

На губах Рейда, моего психотерапевта, появляется легкая, почти незаметная усмешка, и его рука привычно скользит к блокноту, где он тут же делает пометки. Мне совершенно не нужна эта терапия, но тренер Уоррен непреклонен: каждый член команды обязан посещать психотерапевта. Он утверждает, что это жизненно важный ресурс, и что мы должны быть в форме не только физически, но и психически. Если бы решение зависело от меня, я бы ни за что не сидел здесь, но тренер не оставил нам выбора. Мы обязаны приходить на сессии раз в неделю, по крайней мере, до конца сезона. Он сказал, что мы можем продолжить, если захотим, но я знаю наверняка: как только сезон завершится, я сюда больше не вернусь.

Мне ни к чему, чтобы кто-то разбирал мою жизнь по кусочкам и пытался утешить банальными фразами о том, что я «не один». Некоторые люди просто не в состоянии понять, что существуют те, кто искренне наслаждается одиночеством и процветает в нем, и я один из них. Я нахожу глубокое утешение в уединении, и это та грань моей сути, которую не собираюсь менять.

— Не могли бы вы уточнить, какие именно у вас привычки сна?

Мы обсуждаем это уже почти час. Поскольку это наша первая сессия, он задает вопросы о моем прошлом, стремясь создать общую картину, лучше узнать меня. В зависимости от моего ответа он всегда спрашивает, не против ли я уточнить, и я не против, потому что нечего скрывать. Моя жизнь до абсурда обыденна. Здесь попросту не о чем говорить.

— Я ем две миски хлопьев, погружаюсь в музыку, играю на клавишах или гитаре, а затем иду спать.

Он хмыкает, кивая с видимым удовлетворением на мой ответ.

— Сколько часов сна ты обычно получаешь за ночь?

— Четыре-шесть.

— Всегда четыре-шесть?

— Всегда.

Его щека едва заметно дергается, и наконец он поднимает взгляд, скрещивает одну ногу на другую и кладет блокнот на колени.

— Ты довольно прямолинейный, да?

Моргаю, чувствуя, как безразличие к этому разговору растекается по моим венам. Я не против вести бессмысленные беседы, если они хоть как-то развлекают. Но это не тот случай. Мне скучно, и я от этого устал.

— Нет смысла скрывать неизбежное, — я слегка пожимаю плечами.

Он начинает медленно барабанить пальцами по блокноту.

— Неизбежное?

Я откидываюсь назад, опираясь на подлокотник дивана.

— Да. Вы все равно это узнаете, раз мне придется приходить сюда, пока не закончится сезон. Так зачем тянуть с тем, что вы в любом случае узнаете? Лучше сказать сейчас и не тратить время.

Рейд задумчиво смотрит на меня, слегка постукивая ручкой по блокноту.

— Это то, как ты всегда воспринимаешь жизнь?

Я на мгновение отвлекаюсь, погружаясь в воспоминания, пытаясь определить тот момент, когда все изменилось. Я не всегда смотрел на жизнь так, но с возрастом пришло понимание: либо ты делаешь выбор, либо жизнь выбирает за тебя. Это один путь или другой. Нельзя идти по обоим.

— Так я и живу.

Рейд цокает языком, поднимает ручку, но так ничего и не пишет. Шариковая ручка замирает в воздухе над бумагой, затем он аккуратно кладет ее и блокнот на круглый кофейный столик.

— У нас осталось несколько минут до конца сессии. У меня есть еще один вопрос. Расскажи о своей семье.

— Моя мать мертва, отец может быть мертв, и есть сводная сестра и сводный брат, — слова вырываются из меня, словно сбрасываю тяжелейший груз, годами давивший на плечи.

Не знаю, что он ожидает услышать, но в этот момент я чувствую, как плотная, осязаемая тишина заполняет комнату, и я остаюсь наедине со своими мыслями.

Брови врача ползут вверх, и ощущаю, как в его голове начинают бешено вращаться невидимые шестеренки. Я прекрасно понимаю, что он готовится погрузиться глубже в мое заявление, анализируя каждый оттенок моего голоса, но мне нечего добавить.

— Ты говоришь, что твой отец может быть мертв. Почему?

Теперь уже мои брови взлетают в удивлении. Я совершенно не ожидал такой прямолинейности от Рейда.

— Знаете, давайте оставим это на потом, обсудим на следующей сессии? — предлагаю я, поднимаясь с места. По его лицу медленно расползается широкая, довольная улыбка.

Я остаюсь безмолвным, поскольку ни малейшего желания говорить о человеке, который для меня не значит ровным счетом ничего, не возникает. Поэтому поднимаюсь и следую за ним к двери.

Он отпускает какую-то шутку о моем столь поспешном прощании, но я не удостаиваю его ответом и спешно покидаю кабинет, прежде чем он успевает произнести хоть слово.

Выходя из клиники студенческого здоровья МПУ, я целенаправленно иду прямо к парковке, где терпеливо ждет мой винтажный «Додж Ченджер 1970 года». Едва я опускаюсь на водительское сиденье, как телефон начинает настойчиво вибрировать в кармане. Я игнорирую его, позволяя отзвонить, пока не затихает. Но затем он снова оживает, начиная звонить. И вновь я игнорирую, но, когда настойчивая трель раздается в третий раз, скрепя сердце достаю телефон.

— Черт, — бормочу себе под нос, с отвращением вглядываясь в имя, высветившееся на экране.

Подумываю о смене номера, но прекрасно осознаю: если я это сделаю, он все равно найдет способ его раздобыть. С тех пор как начался учебный год, Джон, мой так называемый отец, звонит без перерыва. Я не отвечал и не собираюсь отвечать, просто потому что не хочу с ним разговаривать. Нормальный человек, конечно, предположил бы, что, если его звонки и сообщения остаются без ответа, значит, другой человек не желает с ним общаться.

К сожалению, Джон не является ни нормальным, ни, к слову, слишком умным. Меня искушает желание выключить телефон, но я знаю: он тут же позвонит Джаггеру, как уже делал это прежде. Последнее, чего хочу, — это втягивать Джага в свои проблемы. У него и так слишком много насущных дел, чтобы еще разбираться с бредом Джона.

С невероятной неохотой отвечаю на вызов и тут же включаю громкую связь. Выезжая с парковки, я направляюсь к дому.

— Да.

— Привет, сын, как дела?

Я уже бесчисленное количество раз говорил ему, чтобы он прекратил называть меня сыном, но он, кажется, никогда не слушает.

— Здравствуй, Джон. Похоже, память снова подводит тебя, и ты забыл, что я многократно просил не называть меня сыном. Но ничего, я напомню.

— Лэндон, — резко перебивает он. — Не смей так со мной разговаривать. Ты должен уважать меня. Я твой отец.

Рукой мертвой хваткой впиваюсь в руль, и я изо всех сил стараюсь не потерять остатки самообладания. Существуют лишь четыре человека, способные всегда вывести меня из себя: Джон, его жена, его сын и Голливуд.

— Похоже, у нас с тобой совершенно разные представления о том, что значит быть отцом. Я сэкономлю тебе время на поиски определения, но отец...

— Хватит! — он издает тяжелый, надрывный вздох. — Пожалуйста... Я просто хочу поговорить с тобой. Я скучаю по тебе.

— Ммм, не могу сказать, что испытываю то же самое. Мне нужно ехать.

На фоне разговора я улавливаю неясные шорохи и едва различимый женский голос, который, могу только предположить, принадлежит его ужасной жене. У меня не было бы к ней никаких претензий, но с того момента, как переехал к ним, стало очевидно, что она не желает моего присутствия. Ей не нравилось, что Джон уделяет внимание мне, а не ее сыну.

Он устало вздыхает.

— Я не хочу спорить.

— Спорить — это то, чем ты, возможно, занимаешься, но я просто озвучиваю факты, — отвечаю с неподдельной искренностью. — Если это причина твоего звонка, то просто тратишь мое время. Я заканчиваю разговор.

Каждый раз, когда вынужден говорить с Джоном, я прилагаю все усилия, чтобы разговор оставался максимально коротким. Если этого не сделаю, он тут же решает, что я жажду продолжить беседу, и не умолкает ни на секунду. Я мог бы с легкостью заблокировать номер и полностью игнорировать его существование, как делал это в прошлом, но он невероятно настойчив и совершенно не умеет отпускать.

Я медленно выдыхаю, когда наконец обрываю звонок, и чувствую, как тяжелое напряжение медленно покидает меня. Но в то же мгновение меня охватывает странное, щемящее чувство пустоты. Я не могу отделаться от мысли, что он все равно продолжит звонить, словно его настойчивость — это последнее, что у него осталось в этом мире.

— Черт возьми, Лэндон, я просто пытаюсь с тобой поговорить! — его голос срывается, балансируя на грани крика, но он едва удерживает его. На светофоре я бросаю взгляд на часы и морщусь, осознавая, как долго мы уже говорим. Три минуты. Какое же пустое, бессмысленное время.

— Ты закончил?

Он снова тяжело вздыхает.

— Нет, у меня есть еще одна вещь, которую я хочу сказать.

— Хм? — я безразлично хмыкаю, уже морально готовясь к завершению разговора.

— Я еду в Северную Каролину по работе и пробуду там месяц или около того, — телефон чуть не выскальзывает из рук. — Я подумал, что, раз я буду там, мы могли бы встретиться. Знаю, что ты будешь занят с началом сезона и учебой, но уверен, что мы сможем это организовать. Когда я был в Техасе у Эштона, мы нашли время.

— Не могу, я занят, — отвечаю без тени колебаний.

— Я знаю, что ты можешь уделить мне хотя бы несколько минут. Не забывай, я знаю, где ты живешь. Я просто приду к тебе.

Этот человек и его нескончаемая, чертова настойчивость, клянусь...

— Серьезно. Я собираюсь, — я на мгновение замираю, когда в голове вспыхивает самая нелепая, самая безумная идея. Моя рука снова мертвой хваткой сжимает руль, пока костяшки пальцев не белеют. Это не может сработать, но о логике я подумаю позже. — Репетиторствовать.

Он фыркает, в его смехе слышится недоверие.

— Репетиторствовать. Тебе не нужно репетиторство.

— Не мне. Я собираюсь заниматься с кем-то. Каждый день, так что у меня нет времени на встречи с тобой.

— Каждый день? — спрашивает Джон, его тон полон абсолютного недоверия.

Я сдерживаю стон, чувствуя, как раздражение нарастает, и поворачиваю в сторону, противоположную своему дому.

— Да, каждый день. Ей срочно нужна помощь, и я как раз собираюсь встретиться с ней сейчас. Мне нужно идти.

— Может, когда я приеду, мы что-то придумаем, — в его голосе звучит тонкая, навязчивая нотка надежды, но он не понимает, что эта надежда умерла давно, еще до того, как он ее возродил.

Я бы пожалел его, если бы мог.

— Сомнительно, — безжалостно отключаю звонок и бросаю телефон на пассажирское сиденье.

Когда-то я любил этого человека, любил всем сердцем, и единственное, чего я желал, было его внимание. Но он выбрал путь, на котором не было места для меня, и, повзрослев, я выбрал свой собственный. Почему-то Джон не в состоянии это понять и наивно полагает, что может каким-то образом вновь соединить наши пути, будто он не бросал меня, будто он не ушел от мамы и от меня. Будто мы не наблюдали издалека, как он создает новую семью, которая стала для него всем, в то время как мы стали для него ничем. Да, это было больно, невероятно больно, но в конце концов боль утихла, и я двинулся дальше. Я просто хотел бы, чтобы он тоже это сделал.

Теперь, из-за Джона и его настойчивого, нелепого стремления восстановить наши несуществующие отношения, я согласился заниматься с Голливудом. Знаю, что не обязан это делать, но я не лжец. Также знаю, что он появится у меня дома и не уйдет, пока мы не поговорим. Встречаться где-то еще не вариант. Я не люблю находиться в компании, если это не является абсолютной необходимостью.

Кроме Габби и Полли, конечно. Они мои лучшие друзья и прекрасно знают, как быстро я перенапрягаюсь, поэтому они никогда не беспокоят меня. Они позволяют мне спать и есть у них, не задавая лишних вопросов. Я стал реже бывать у них из-за их соседки, но теперь все меняется с приходом Джона.

Наверное, стоит взглянуть на светлую сторону. Я буду там, где мне не противно, с людьми, которые мне нравятся, за исключением Голливуда, но, по крайней мере, я получу за это деньги. Мне не особо нужны деньги, но немного лишних никогда не повредит.

Не проходит и минуты, как я уже стою у ее квартиры. Стучу несколько раз, ожидая, когда она откроет дверь. Это очень странное чувство — находиться здесь, понимая, что я пришел не к Габби или Полли, а именно к ней. Как только собираюсь постучать снова, дверь распахивается с неожиданным шумом. Все происходит слишком быстро: Полли врезается прямо в мою грудь, отскакивает назад и почти падает, но я успеваю схватить ее за руку, прежде чем она рухнет на пол.

Ее носик слегка морщится, а тонкие пальцы потирают его, едва я ослабляю хватку.

— Лэндон?

— Привет, Полли.

Она нагибается, ловко подхватывая свою сумку, что мгновением ранее упала на пол.

— Что ты здесь делаешь? Не то чтобы я не была рада тебя видеть, вовсе нет, но я понятия не имела, что ты собирался зайти.

— Я собираюсь заниматься с ней.

Ее брови взлетают вверх, а на губах расцветает озорная, игривая улыбка.

— Правда? Разве ты не был здесь вчера и не заявлял, что ни за что не станешь этим заниматься?

Объяснения — это роскошь, которую я никому не обязан предоставлять, но Полли — совсем не просто случайный человек. Я точно знаю, что она поймет мой неожиданный поворот в решении.

— Джон приезжает, и он пробудет здесь, наверное, месяц или около того.

Полли медленно кивает, в ее глазах мелькает полное понимание. Она не только знакома с Джоном и его семьей, но и встречалась с Эштоном, а значит, ей прекрасно известно о моем глубоком презрении к ним и о том, как отчаянно я стараюсь держаться на почтительном расстоянии.

— И я уверен, ты не упомянула ей, что Габби тоже занималась с тобой.

— Что? — ее голос наполняется притворным шоком, и она даже не пытается скрывать эту наигранную реакцию. — О, нет! Я забыла упомянуть об этом? Хм, должно быть, это просто выскользнуло у меня из головы, как песок сквозь пальцы, — она закидывает свою сумку на плечо и, словно вихрь, обходит меня. — Можно сказать, что все сложилось? — стремительно произносит она, отступая задом к выходу. — Будь хорошим, Лэндон, я говорю серьезно. Я не играю в игры, и не потерплю их. Габби и я ей по-настоящему нравимся, так что ради всего святого, не испорти это, — она предупреждает, бросая в мою сторону строгий, почти угрожающий взгляд. — В любом случае, удачи тебе! И огромное спасибо!

Ее улыбка становится еще более озорной, а глаза сверкают, словно две звезды. Ох, это так в духе Полли — создавать нереальные, абсурдные сценарии в своей буйной голове. Я виню в этом все те нелепые романтические фильмы, которые она поглощает каждую пятницу вечером вместе с Габби.

Переступая порог квартиры, я ловко снимаю обувь, привычным движением отставляя ее в сторону, и небрежно опускаюсь на мягкий диван.

То, что Полли предложила мне сделать, — это настоящее кощунство, и мысль об этом тревожит до глубины души. У меня нет ни малейшего желания спать с Голливудом. То, что произошло в «Ликвид», было досадной ошибкой, но она случилась лишь из-за внезапного отвлечения. Черт возьми, тот чертов топ, что она надела в тот день, безусловно, был одной из причин, но, если честно, дело было просто в ней самой.

Я могу не любить ее, и она абсолютно не в моем вкусе, но не могу, черт возьми, отрицать: Джулианна Спаркс невероятно привлекательна. Хотя «привлекательна» — это слишком скромное, даже ущербное определение, но все же остановлюсь на нем. Мне совершенно не нужно думать о ней больше, чем я уже успел.

Скрип открывающейся двери резко вырывает из омута мыслей, и мой взгляд мгновенно, словно по наитию, устремляется в ту сторону. Но я тут же отворачиваюсь и плотно закрываю глаза, когда в гостиную льется мягкий, обволакивающий напев. Этот мелодичный звук тут же вызывает вихрь цветов, от которых так отчаянно хотел бы избавиться, но знаю: пока я жив и слышу ее, они никогда не исчезнут. Снежно-белый и электрически-сапфировый вихрь начинает закручиваться в моей голове.

Закрывать глаза совершенно бесполезно. Независимо от того, открыты они или закрыты, я все равно слышу цвет. Черт возьми, эта проклятая хроместезия²¹.

Заправляя цепочку под ворот футболки, я наслаждаюсь легким холодком металла на коже и поднимаю взгляд на девушку, которая стала неожиданной, совершенно нежеланной сложностью в моей упорядоченной жизни. На ту самую девушку, что обернута в крошечное, розовое полотенце, едва прикрывающее ее влажное, только что вышедшее из душа тело.

— Голли...

Мое горло внезапно пересыхает, и я в полнейшем недоумении наблюдаю, как ее полотенце, зацепившись за невидимую преграду, скользит вниз и падает на пол, в тот самый момент, когда наши взгляды сталкиваются. Она издает короткий, испуганный вскрик, а я — ну, я просто... смотрю.

В одно мгновение, словно инстинкт хищника, моя рука хватает полотенце, и я судорожно, мертвой хваткой обвязываю его вокруг дрожащего тела.

— Какого черта! Что ты, ради всего святого, здесь делаешь?

Если Лэндон и видел мой вибратор недавно, то это несоизмеримо иной уровень смущения, пронзающий до костей. Это хуже, неизмеримо хуже, чем если бы он просто знал о моих интимных привычках. Он только что увидел меня обнаженной, в ослепительном свете дня. Мое лицо вспыхивает, словно багровый факел, и вскоре обжигающая волна жара неумолимо разливается по всему телу, обжигая каждую клеточку.

— Я... — начинает он, но я не позволяю ему продолжить, не дожидаясь ни слова, и стремглав мчусь прочь, словно затравленный зверь. Ныряю в спасительную прохладу прачечной, судорожно сменяя влажное полотенце на мягкий халат. Как только я, наконец, решаю заняться рутинной стиркой, Лэндон, словно по дьявольскому замыслу, решает заглянуть. Черт, это просто катастрофическое невезение!

Прислонившись к холодной двери, я отчаянно размахиваю рукой, пытаясь отогнать жар от своего пылающего лица, и жду, когда дрожащие ноги позволят выйти. Я отчаянно надеюсь, что к тому времени, как осмелюсь показаться, его здесь уже не будет. Но почему он вообще здесь? Габби на работе, Полли явно проводит время где-то еще. Они не предупреждали меня о его визите, если только не сказали, а я, погруженная в свои мысли, не запомнила. Но какой смысл ему приходить, если их нет? Он никогда не появляется, если рядом нет Джаггера, или девочек.

Испустив глубокий, дрожащий вздох, я дважды проверяю, надежно ли завязан мой халат, затем хватаю все еще влажное полотенце и корзину с чистой одеждой и, собравшись с духом, выхожу. Я чудовищно ошибаюсь, наивно полагая, что он уже исчез, потому что любимец дьявола, сам Лэндон, по-прежнему восседает на диване. Его крупное, внушительное тело занимает собой почти все пространство гостиной, словно черная дыра, поглощая всю энергию вокруг. Я почти уверена, что даже комнатные растения начинают вянуть под его гнетущим присутствием.

Несмотря на охватившее жгучее смущение, я крепко держу его взгляд, не позволяя себе отвести глаза.

— Что ты здесь делаешь? Девочек нет.

Он пристально смотрит на меня, и его молчание тянется, застывая в воздухе, прежде чем он наконец прочищает горло.

— Знаю, что их нет. Я пришел не к ним, а к тебе.

— Ко мне? Зачем? — прекрасно понимаю, зачем, но интуиция подсказывает, что он просто дразнит, наслаждаясь моим замешательством.

— Я готов помочь тебе с учебой. Если, конечно, ты все еще нуждаешься в этой помощи.

Мое сердце сначала отчаянно колотится, а затем замирает, словно от удара. Прищуриваю глаза, выжидая, когда же он сбросит свою очередную «бомбу», потому что с Лэндоном можно ожидать чего угодно.

— Почему? Вчера ты был так непреклонен в своем нежелании.

— Это не имеет ровным счетом никакого значения для тебя. Я здесь, чтобы помочь, но если ты больше не нуждаешься в моей помощи, немедленно уйду.

В одно мгновение я решаю отбросить всякие мысли о том, почему он вдруг изменил свое мнение, и с отчаянной готовностью принимаю его метафорически протянутую руку. Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в ручки корзины.

— Нет, оставайся.

Он вытягивает свои длинные ноги перед собой, небрежно положив одну лодыжку на колено, и раскидывает сильные руки по спинке дивана, словно хозяин положения. В его глазах сверкает неприкрытый садизм, и я безошибочно знаю: то, что он сейчас произнесет, приведет меня в бешенство.

— Я хотел бы, чтобы ты спросила меня снова.

Фыркаю, потому что просто не могу поверить, что он намекает именно на то, о чем я сейчас думаю.

— Спросить о чем?

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я тебя научил, и сделай это, пожалуйста, вежливо.

Если бы убийство было законным, я бы совершила его здесь и сейчас, без малейших колебаний. Мои губы искривляются в злобной усмешке, а ноздри раздуваются от ярости.

— Ты уже видел меня голой. Разве этого недостаточно, чтобы удовлетворить твой аппетит?

Глаза Лэндона медленно опускаются, скользя, по-моему, поспешно прикрытому телу. Он наклоняет голову вбок, словно тщательно что-то обдумывает, взвешивает.

— Нет. Спроси меня снова.

Я чувствую, как чистая, необузданная ярость поднимается из глубин и стремительно проносится по венам, но сдерживаю непреодолимое желание ударить его. Тем не менее, это не останавливает меня от того, чтобы бросить ему вызов, слова вырываются сами собой.

— Я хочу с тобой подраться.

Он равнодушно пожимает плечом, на его лице нет ни тени эмоций.

— Это, кажется, твоя личная проблема, и с ней тебе, вероятно, стоит поработать самостоятельно.

Черт возьми, какая же неистовая, почти физическая потребность охватывает меня, желание швырнуть пульт от телевизора прямо ему в лицо.

— Я не собираюсь снова просить тебя научить меня, — заявляю я, прочно закрепившись на своей позиции, словно скала. Я уже достаточно унижалась, достаточно молила.

В его глазах вновь вспыхивает тот же садистский огонек, предвкушение чужого унижения.

— Скажи это, или я ухожу.

Резко вдыхаю, чувствуя, как волна ярости поднимается из самой глубины, обжигая легкие.

— Ты — настоящий, гребаный мудак. И знай, я молюсь о твоем падении, о твоем крахе.

— Я буду ждать, — отвечает Лэндон, его идиотский акцент звучит сейчас еще более высокомерно, чем обычно, наполняя комнату насмешкой.

— И что?

Стиснув зубы до боли, я нервно переминаюсь с ноги на ногу, с невероятным трудом сдерживая готовое сорваться ругательство.

— Можешь научить меня?

— «Можешь научить меня, пожалуйста, Лэндон?» скажи это.

Удовлетворение буквально пропитывает его голос, а выражение лица светится от ликования. Это так унизительно, и он прекрасно это знает, но отступать не намерен, ибо его единственное желание — довести до предела, сломать мою гордость.

Секунды тянутся невыносимо, и тишина становится осязаемой, давящей. Она настолько напряженая, что достаточно малейшего толчка, чтобы все вокруг взорвалось. Я чувствую это, и он тоже, но не собираюсь колебаться. Я вызывающе стою на своем месте, позволяя этому молчанию стать тем самым триггером, спусковым крючком.

Я ожидала, что ярость медленно, но, верно, поглотит нас обоих, но вместо этого, кажется, разгорелось нечто совершенно иное. Что-то, что не поддается моему пониманию, и, прежде чем это вспыхнет между нами, превращаясь в нечто необратимое, делаю глубокий, отчаянный вдох, прячу свою гордость глубоко внутри, и все то, что могло быть, умирает.

— Можешь научить меня, пожалуйста, Лэндон?

Он издает невнятный звук, и хотя не улыбается, я всем существом ощущаю исходящее от него удовлетворение. Если бы обладала хоть каплей великодушия, то просто бы ушла, не позволив этому отвлечь меня, но я не такая. Держась одной рукой за корзину, я демонстративно показываю ему средний палец, бросая в его сторону саркастическую, ехидную улыбку.

— Надеюсь, ты сгоришь в аду.

— Это тебя хоть немного успокоит?

Я решительно направляюсь в свою комнату и с грохотом хлопаю дверью. Это, безусловно, крайне незрело, но мне, честно говоря, абсолютно все равно.

Поставив корзину на пол, я торопливо натягиваю одежду и молюсь, чтобы хватило сил контролировать гнев и не ударить его. Все это время неотступно напоминаю себе, что он мне нужен, чтобы сдать эти чертовы экзамены. Какое же прекрасное, поистине безвыходное положение, в которое я угодила.

Вновь и вновь повторяю мантру и выхожу из спальни, сжимая в руке лист бумаги, на котором набросан наш «контракт на обучение».

— Вот, — говорю я, демонстративно шлепая бумагой ему по груди, затем беру ручку Полли, оставленную на кофейном столике, и бросаю ее в его сторону.

— Прочитай это и подпиши.

— О, это серьезно, — его голос полон неприкрытого сарказма, когда он пробегает глазами по бумаге. — Двухнедельный пробный период? Что это, членство в элитном клубе?

Сложив руки на груди, я нетерпеливо постукиваю ногой.

— Как видишь, это сумма, которую я собираюсь тебе заплатить. Мне нужно быть уверенной, что получаю отдачу за свои деньги.

— Не то чтобы мне нужны твои деньги, — сухо, почти ледяным тоном заявляет он.

Не знаю, как воспринимать его слова. Возможно, я слишком много в этом вижу, но это не звучит как шутка, или, по крайней мере, не в его обычном стиле. У него очень сухое чувство юмора, которое, как правило, бывает довольно колким и едким.

Любопытство медленно, но верно закручивается в голове, словно назойливый водоворот. Я должна бы проигнорировать эту настойчивую мысль, но разум просто не может ее отпустить.

Не спрашивай его. Это не имеет значения. Это, вероятно, ничего не значит. Не делай этого, Джулианна.

— Если тебе не нужны мои деньги, то что ты хочешь?

Лэндон не отрывает взгляда от бумаги, но я точно знаю, что он ее не читает. Он обдумывает вопрос, бездумно постукивая ручкой по колену. Затем, наконец, переводит взгляд на меня, скользит им по моему телу, изучая, а потом снова возвращается к бумаге. Без единого слова он подписывает ее и протягивает мне.

Я осторожно принимаю ее, все еще недоумевая, что же это все значит.

— Ух ты, как-то не очень захватывающе.

— Заинтригована, да? — в его голосе звучит такое неприкрытое высокомерие, что я мгновенно начинаю сожалеть о своем любопытстве.

— Совсем нет, — отвечаю, стараясь придать голосу абсолютное равнодушие, пока ловко складываю бумагу, надеясь, что ни один мускул на лице не выдаст моего глубокого раздражения. Лэндон — единственный человек во всей этой огромной, сумасшедшей вселенной, способный вызвать во мне этот хаотичный, бурлящий вихрь эмоций, который я с таким трудом пытаюсь скрыть.

— Мне абсолютно все равно.

Он усмехается, медленно облизывая губы, и эта ухмылка отдает такой самоуверенностью, что хочется сорваться.

— Лгунья.

Я лишь пожимаю плечами, отворачиваясь и направляясь на кухню, и именно в этот момент до меня вдруг доходит жуткая мысль: Лэндон и я теперь будем проводить вместе намного больше времени, и каким-то образом нам предстоит сделать это возможным. Возможно, я совершила ошибку, чудовищную ошибку. Это не сработает. Нет ни малейшего шанса, что мы сможем отбросить наши непримиримые разногласия на целый семестр. Если, конечно, он сможет хоть немного соответствовать моим стандартам в эти следующие две недели.

Хотя с ним мои стандарты, кажется, опустились на самое дно преисподней, я все же тешу себя надеждой, что они смогут хоть чуть-чуть приподняться над краем этой бездны.

— Слушай, — его голос, словно острый клинок, прерывает мои мысли, выдергивая из внутренней борьбы. Он встает, его высокая фигура движется ко мне на кухню, и он останавливается в нескольких футах, заполняя собой пространство. — Мне не нравится эта игра в перетягивание каната, эта вся глупая чепуха. Дай мне бумагу, — требует он, протягивая руку.

Я колеблюсь, на мгновение замирая, но он, не дожидаясь моего согласия, резко вырывает ее у меня из рук. Сняв крышку с ручки, он что-то быстро записывает на ней, затем аккуратно складывает бумагу обратно и протягивает мне.

— Когда ты устанешь от всей этой ерунды, посмотри на это. Увидимся завтра.

Я судорожно сглатываю, неотрывно уставившись на бумагу, которая внезапно кажется тяжелее, чем всего несколько секунд назад. Разум бесконечно блуждает, словно в лабиринте, размышляя о том, что он мог написать, какие слова скрыл там. Мне ничего не стоит просто взглянуть, но тревога медленно, но верно распускается в груди, словно ядовитый цветок. Никто не знает, что там может быть. Это же Лэндон. Насколько знаю, это может быть просто пустота, чистый лист. Что-то, чтобы окончательно запутать меня.

Нет. Я не собираюсь на это смотреть.

— Итак, дай-ка я разберусь, — голос Джага становится ниже, пока он стягивает футболку через голову, обнажая стройный торс. — Ты собираешься заниматься с Джулианной Спаркс? Той самой, с копной золотистых волос, океанами голубых глаз и язвительной улыбкой? Девушкой, что на первом курсе пустила в ход кулаки против Рокси? Сестрой наших лучших подруг, вот именно с ней? Той, которую ты, как говорят, всем сердцем ненавидишь?

— Я уже просил тебя — хватит звать ее Рокси, — я чувствую, как во мне поднимается волна раздражения от его упорства в этом прозвище для моей машины.

— Это не имеет значения, — он плюхается на стул перед своим шкафчиком, хватая кроссовок. — Ты правда думаешь, что из этого что-то выйдет? Вы же не можете продержаться и нескольких минут, не начав препираться. Как ты собираешься провести целый семестр?

— Просто получится, — мой голос звучит глухо, когда отворачиваюсь, стремясь избежать его пронзительного взгляда.

Я не дал ему шанса на расспросы, когда вчера вечером вернулся домой. Полли, не в силах сдержать язык за зубами, разнесла новость о моем решении стать репетитором для Голливуд по нашему общему чату.

Я игнорирую его весь день. От утренней изнурительной тренировки, лекции по кино, обеденного перерыва, спортивной практики, и теперь — в раздевалке. Он неумолим, как утренний туман, и до ужаса надоедлив. Я думал, Габби и Полли — мастера любопытства, но Джаг превосходит их всех.

Натянув брюки, я закончил одеваться.

— Но...

— Джаг, — перебиваю его, и в моем голосе слышится сталь. — Это всего лишь репетиторство.

Когда я снова поворачиваюсь, на его лице расцветает лукавая, хитрая улыбка.

— Всего лишь репетиторство?

Я смотрю на него с показным безразличием, рука тянется к цепочке, висящей в шкафчике.

— Что еще тебе нужно знать? Ты сам проходил через это. Ты знаешь, как все устроено. Зачем пытаешься создать проблему из ничего?

— Потому что вы с ней — настоящее пламя и порох. Одно неверное движение. Одно неверное слово. Один неверный вздох. Один неверный шаг, или еще что-нибудь и все — взрыв. Вы так легко поджигаете друг друга. Я просто не хочу, чтобы там, где можно избежать конфликта, он возник. Ты мой лучший друг, и...

— Вопреки здравому смыслу.

Его глаза загораются, в них пляшут озорные искорки.

— Ты это говоришь, но ты ведь меня любишь. Иначе откуда бы ты знал такие вещи обо мне?

Я провожу пальцами по своим еще влажным волосам, отводя непослушные пряди со лба.

— Все, что я знаю о тебе, или о ком-либо вообще, мне открывается против моей воли.

Некоторые принимают мое молчание как приглашение излить душу. Порой кажется, что на моем лбу написано «Поговори со мной», потому что люди изливают свои истории, вне зависимости от того, желаю я этого или нет.

Возьмем, к примеру, Полли. Она выложила мне всю свою жизнь. Превратилась в открытый для меня сейф, который даже не думал открывать. А про Джейдена я вообще промолчу. Но единственный плюс в его неуемной болтливости — это то, что она в основном вращается вокруг еды. Когда он говорит о еде, то начинает голодать; отсюда следует, что он готовит и делится со мной. И я никогда не откажусь от его кулинарных изысков, они слишком хороши.

— Но ты остался, так что мне плюс, а тебе — ноль, — он сворачивает пальцы, показывая мне жест «ноль».

Я бы с удовольствием врезал ему по этой глупой, самодовольной ухмылке, если бы не тот факт, что он мне так дорог. Джаг порой сводит с ума, но он — мой лучший друг.

— Как скажешь, — выдыхаю я, признавая поражение.

— Вернемся к сути. Джулианна... ну... она живет с Габби и Полли, и они ее очень любят. Так что вам двоим не стоит создавать им неловкую ситуацию.

— Неловкую? — это скорее риторический вопрос, и он прекрасно это понимает. — Габби, возможно. Но позволь напомнить тебе, кто такая Полли Аллен? Эта девушка не отличила бы неловкость от удара по лицу.

Она из тех, кто встречает неловкие ситуации с распростертыми объятиями. Именно поэтому она не отвернулась от нашей дружбы, даже несмотря на то, что я дал ей множество поводов. Она также весьма рассеянна, но это уже совсем другая история.

А еще есть Габби. Она слишком добра для собственного же блага.

— Все обойдется. В любом случае, она взяла меня на испытательный срок — две недели, — я издаю смешок, закатывая глаза при мысли о дурацком контракте на репетиторство.

Задумавшись, я задаюсь вопросом, а просмотрела ли она вообще этот лист бумаги. Что-то подсказывает мне, что нет, и, вероятно, так и должно быть, потому что то, что я туда вписал, было задумано лишь как насмешка над ней.

Хотя... я уже не могу перестать думать о том, что написал. И никак не могу избавиться от образа ее мокрого, обнаженного тела в моей голове.

Не стану отрицать, что еще со вчерашнего дня во мне проснулась мысль, которую я не в силах заглушить.

Эта идея кажется... манящей, но, скорее всего, она бы отвесила мне знатную пощечину. Нет, знаю, что она так и сделает, потому что то, что я предложил — это полный беспредел, но, с другой стороны, это ведь и не совсем так. Все зависит от того, как она готова на это посмотреть.

Скорее всего, Джулианна точно найдет способ покончить с моей жизнью.

— Две недели испытательного срока? — Джаг переспрашивает, сдерживая рвущийся наружу смешок. Он вытягивает из своего шкафчика крошечный серебряный обруч и продевает его в мочку правого уха. — Ты говоришь, она заваливает алгебру, но при этом она тебя тестирует, чтобы понять, что? Достаточно ли ты хорош, чтобы оставить?

Я киваю.

На этот раз он не унимается. Он запрокидывает голову назад и разражается громогласным хохотом.

— Она же не знает, что математика — твоя коронная дисциплина, верно? Или что тебе предлагали должность преподавателя в университете? Ну?

Мне предлагали, и это предложение до сих пор в силе, хотя я и отказался. Да, меня наделили способностью не только запоминать все с болезненной дотошностью, но и математика — это то, в чем я чертовски преуспеваю.

— Мне плевать. Никогда не повредит увидеть разочарование на ее лице, когда она окажется неправа, — я не показываю этого снаружи, но внутри наслаждаюсь самой мыслью об этом.

Всегда день удается, когда она неправа, а я — прав.

— Ты сказал, что занимаешься с Джулианной Спаркс? — спрашивает Квинтон, один из моих товарищей по команде. — Та блондинка из женского общества с губами Анжелины Джоли и белым Ровером?

Я рассеянно киваю, выхватывая телефон из шкафчика и засовывая его в карман.

— Бро, она чертовски хороша, — стонет Квинтон, и когда смотрю на него, он прикусывает нижнюю губу, качая головой. — И у нее такая пышная грудь, — он поднимает руки, очерчивая ее в воздухе. — Чего бы я только не отдал, чтобы провести с ней пару минут.

В груди разрастается еле заметная искра раздражения.

— Жаль, что она тебе отказала, — с хохотком произносит Трей, другой мой товарищ по команде.

На его лице отражается ярость, когда он бросает гневный взгляд на остальных парней, чьи лица расплылись в ухмылках.

— Это все из-за того, что она водилась с Финником. Проклятые футболисты. Не так ли, Томпсон?

— Верно, о чем вообще речь? — невпопад отзывается Джейден, полностью поглощенный оживленной беседой Сейнта и Малика, которые, похоже, увлечены своим собственным разговором.

— Знаешь, потому что Кара встречается с одним из них. С Тристаном.

Эта информация молнией пронзает Джейдена, его голова резко дергается в сторону Квинтона, глаза широко распахнуты.

— Откуда ты это знаешь?

— Я видел их вчера за ужином, и выглядели они довольно... близко.

— О... — коротко выдает Джейден, его взгляд словно теряется в тумане, становясь рассеянным.

— В любом случае, если бы Финника там не было, я уверен, она бы дала мне шанс.

— К²², да прекрати ты уже. Ты себя позоришь, — смеется Трэй, его голос полон едкой насмешки. — Даже в своих самых смелых мечтах она бы...

— О, пошел ты, — он демонстрирует ему средний палец. — В моих мечтах она...

Он продолжает излагать свои фантазии о том, что хотел бы сделать с ней, и мое растущее раздражение перерастает в нечто более темное. Хватаю свои вещи, намереваясь уйти, но останавливаюсь перед шкафчиком Квинтона. Он все еще слишком поглощен своими фантазиями, чтобы говорить о чем-то другом, но уже вывел меня из себя. Я краду ключи от его машины и небрежно бросаю их в ближайшее мусорное ведро.

— Знаешь, Ти Джей прошлогодней осенью сделал нечто подобное, но он хотя бы не выбросил ключи, — произносит Джаг за моей спиной, прежде чем встать рядом.

Ти Джей тогда подслушал, как Квинтон говорил о Лоле, и в гневе бросил ключи на арену. Он так и не смог их найти, и ему пришлось покупать новые. К сожалению для Квинтона, ему придется делать это снова.

— Я ничего не делаю наполовину, — говорю я, чувствуя, как внутри нарастает волна необузданного раздражения.

— Это справедливо, — он улыбается мне своей фирменной кривой улыбкой. — Ты сейчас к ней?

— К сожалению, да.

— Знаешь, она не так уж плоха.

Я едва не спотыкаюсь на месте, но продолжаю идти. Сначала мои лучшие подруги, теперь Джаг.

— Не хочу это слышать.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Джулианна, в ее глазах мелькает недоумение, но она все же пропускает меня внутрь. — Ты не должен был приходить еще два часа.

В голове у меня кружатся снежно-белые и электрически-сапфировые вихри.

Она не бьет меня по лицу, значит, ту бумажку она не читала. Хорошо...

— Не хочу ездить туда-обратно, — объясняю, закрывая дверь и снимая обувь. Я не делаю ни шага в гостиную, потому что она смотрит на меня с непроницаемым выражением лица. — Что?

Джулианна стоит у кухни, перекрестив стройные ноги. Сжимая губы, ее взгляд скользит по чему-то на столе, а затем снова возвращается ко мне.

— Я собираюсь готовить ужин. Хочешь попробовать?

Это на мгновение выбивает из колеи, но я справляюсь с шоком и прищуриваю глаза.

— Они узнают, что я был у тебя последним.

Она прищуривает глаза, будто не понимая.

— Что ты... — и тут до нее доходит. — Если бы хотела тебя убить, я бы сделала это другим способом. Как бы захватывающе это ни звучало, ты мне правда нужен, так что сегодня никакого убийства не будет.

Я провожу зубами по нижней губе, сдерживая улыбку, которая так и норовит вырваться наружу.

— Просто убедись, что, когда ты решишь покончить с моей жизнью, это попадет на канал ID²³. Джаггер одержим этим каналом, и это сделает его день.

Ее щека дергается, но губы остаются неподвижными.

— Принято к сведению. Я позабочусь о том, чтобы ты попал в эпизод «Исчезнувших» под названием, — ее глаза сверкают от радости, и она делает взмах рукой в воздухе, словно рисуя картину в своем воображении, — «Утерянный близнец дьявола».

— Забавно, — сухо замечаю я.

— Я очень смешная, если сама о себе так говорю, — Джулианна похлопывает себя по спине.

— Тебе действительно стоит заткнуться, — я пересекаю гостиную и вхожу на кухню.

— Ммм, нет, этого никогда не случится.

— Тебе стоит подумать об этом. Твое молчание — это блаженство. Мне жаль тех, кто не сможет его испытать. Не лишай мир своего молчания.

Она сжимает губы, а затем по ее лицу расплывается приторно-сладкая улыбка. Ее глаза горят таким яростным огнем, что я чувствую, как это обжигает мою кожу.

— Не будь таким обиженным, что ты слышал меня только говорящей.

Что она может издавать в постели, никогда не приходило мне в голову. По крайней мере, не до вчерашнего дня, когда я записал свое предложение. Теперь задаюсь вопросом, какие звуки могут исходить из этих полных губ. Дыхательные? Хриплые? Громкие? Мягкие? Комбинация всего, что я даже не назвал?

О чем я вообще думаю?

— Здесь нечего обижаться.

Она пожимает плечами.

— Я умираю с голоду. Ты будешь есть или нет?

Мой взгляд падает на еду, разложенную на столе.

— Ты умеешь готовить?

Джулианна на мгновение напрягается, но затем ее тело расслабляется, и она прислоняется бедром к столу.

— Нет, конечно, нет, — она дарит мне сжатую улыбку и берет нож, но хватает его за лезвие. — У меня есть шеф-повар, который приходит и готовит все мои блюда. Я просто стою здесь и выгляжу красиво. В конце концов, я — блондинка-Барби, живущая на деньги папочки.

Она размахивает ножом в воздухе, все еще держа его за лезвие.

Я узнаю эти слова и понимаю, что она подслушала мой разговор с Никки. Она — подруга Лии.

Мы обычно не общаемся, если только Лия не рядом. Я даже с Лией не так общаюсь, но я знаю ее брата. Он живет с парнем, который делает мне татуировки.

Конечно, именно в тот редкий, неловкий момент, когда я оказываюсь рядом с Никки, Джулианна, словно тень, подслушивает наш разговор. У нее, судя по всему, глубокая неприязнь к женским обществам, и хотя я не знаю истинной причины, она не стесняется выражать свои чувства.

Я не произнес ни слова в знак согласия, но и не возразил.

— Перестань держать нож так, — говорю я, наблюдая, как она небрежно вертит его в тонких пальцах.

— Как именно? — Она смотрит на нож с видом полной непонимания, словно он явился ей из другого мира.

Я бы с удовольствием забрал нож, но уверен, что она вонзит его мне прямо в руку.

— Убери, черт возьми, нож. Ты можешь пораниться.

— О, как трогательно. Я и не знала, что ты так обо мне заботишься, — произносит она, прикладывая ладонь к груди, в то время как лезвие беспощадно вонзается в ее кожу.

В груди у меня нарастает едкая капля раздражения.

— Мне плевать, но я не в настроении убирать твою кровь.

Я делаю резкий выпад, пытаясь схватить нож, но все происходит слишком быстро. Я не только чувствую себя совершенно ошеломленным, но и чертовски впечатленным, потому что каким-то невероятным образом она успевает перевернуть нож. Его острый кончик направлен мне в грудь, а в ее глазах читается непоколебимая решимость вонзить его в меня.

Черт возьми.

— Эта игра в прелюдию начинает утомлять, — произношу я, хотя это далеко от правды. — Либо делай это, либо положи нож.

— Как и ты, я тоже не в настроении убирать кровь.

Резко развернувшись на каблуках, она хватает сырое куриное филе и безжалостно разрезает его пополам.

— Я ничего не говорил.

Она издает безрадостный, сухой смех.

— Тебе не нужно было. Твое молчание сказало все. Ты любишь делать выводы обо мне, даже не зная меня.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Я и не ожидал, что разговор зайдет так далеко. Джаггер не ошибся, когда сказал, что мы взрывоопасны.

Когда мы рядом, достаточно малейшего повода, чтобы разжечь конфликт. Как этот простой вопрос. Мне действительно было любопытно, но, похоже, мог бы выразиться иначе.

— Если ты закончил стоять здесь и занимать место, сядь, прежде чем я действительно вонжу в тебя нож и заражу сальмонеллой, — уголок ее губ едва заметно поднимается.

— Чем я могу помочь?

Она замирает, нож зависает в воздухе.

— Клянусь, если это будет намек на то, что я не умею готовить, я тебя выгоню.

— Нет, это не намек... — я прячу цепочку под футболку, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Извини.

Она смотрит на меня, как на сумасшедшего.

— Что ты сказал?

Признаю, я — мудак, и это осознаю. Я могу признать, когда не прав.

— Извини за то, как я это сформулировал. Я не хотел тебя злить. По крайней мере, сейчас.

Она выглядит невозмутимо, но в ее глазах мелькает искра юмора. Это длится всего мгновение, а затем она снова выглядит озадаченной.

— Ты действительно только что извинился передо... мной?

Я переминаюсь с ноги на ногу, ненавидя, как ее взгляд проникает в самую душу. Я привык к ее презрительным взглядам, полным ненависти, но это не то, с чем сталкиваюсь каждый день.

— Я не был достаточно ясен?

— Нет. Скажи это снова. Я моргнула.

Я смотрю на нее с откровенным недовольством.

— Какое отношение имеет твое моргание к тому, что ты не услышала, что я сказал?

На ее губах расплывается высокомерная, до боли раздражающая усмешка.

— Оно просто имеет.

Это не имеет никакого смысла, и теперь она действительно начинает выводить меня из себя. Девушка это знает, и я почти уверен, что ждет, когда взорвусь. Никто не умеет так ловко нажимать на мои болевые точки, как эта чертова Джулианна Спаркс. Она просто обожает вести себя как капризная девчонка.

— Я не собираюсь повторять это снова.

— Попробовать стоило, — произносит она, отвлекаясь от курицы, но все мои мысли накрепко прикованы к ее лицу, потому что на нем расцветает нечто удивительное.

Ее губы растягиваются в... искренней улыбке?

Когда моргаю, с удивлением замечаю, что она все еще там. Улыбка широка и настолько ярка, что я физически ощущаю, как от нее исходит тепло.

Я никогда прежде не был адресатом таких улыбок. Она улыбалась мне в «Ликвиде», но прекрасно понимаю, что тогда это был лишь алкогольный дурман. Эта же улыбка — совершенно иная. Я никогда не заслуживал их и не стремился к ним, но признаю... она прекрасна.

Воздух вокруг нас словно сгущается, становится горячим и плотным, а в груди нарастает странное давление.

Черт возьми, изжога. Не стоило вчера ночью наедаться этих острых чипсов.

Я наклоняю голову, чтобы рассмотреть ее лицо получше, и улыбка никуда не исчезает.

— Что это?

— Что именно? — спрашивает она, кладя нож в раковину и моет руки.

— То, что у тебя на губах. Джулианна Спаркс, ты улыбаешься мне?

Ее глаза расширяются, и, кажется, она осознает, что именно делает. Губы опускаются, и она резко поворачивается ко мне спиной.

— Что? Нет, я не улыбаюсь.

— Да, ты улыбаешься.

— Нет, не улыбаюсь.

— Да.

— Нет.

— Ты улыбаешься, — настаиваю я, стоя прямо за ней, почти касаясь.

— Я не улыбаюсь, — твердо отвечает она и поворачивается, чтобы взглянуть на меня.

Мое дыхание замирает.

Улыбка возвращается, но теперь она иная: маленькая, мягкая и застенчивая.

Но изменилось не только это. Пространство между нами кажется странно магнитным, словно невидимая нить тянет друг к другу, и это притяжение вовсе не нежное. Оно ощущается подавляюще горячим, грубым и отчаянным.

— Ты улыбалась для меня.

— Ты просто видишь то, чего нет, — ее взгляд скользит к моим губам, и воздух между нами наполняется искушением, почти осязаемым.

Мои пальцы сжимаются по бокам, подталкивая протянуть к ней руку, но разумная часть отвешивает звонкую пощечину, напоминая: ничего хорошего из того, что сейчас происходит, не выйдет. Мы — хаотично воспламеняемы.

Отступив на шаг, я прочищаю горло и беру чистый нож из ящика.

— Я помогу тебе нарезать овощи.

Мы стоим рядом, работая в унисон: я нарезаю цуккини, болгарский перец и лук, а она проверяет рис и приправляет курицу.

— Мне правда не нужна твоя помощь. Я умею готовить.

— Я уверен, что ты достаточно компетентна на кухне, но не собираюсь сидеть и смотреть. Мне наплевать на тебя, но мне не нравится бездельничать.

— Беспокоишься, что я отравлю тебя? — спрашивает она игриво, снова заставая меня врасплох.

— Нет, я беспокоюсь, что ты плюнешь в мою еду.

— Тебя больше беспокоит моя слюна, чем яд? — она поднимает взгляд в тот же момент, когда я смотрю на нее. — Похоже, тебе стоит расставить приоритеты.

По венам проносится прилив адреналина, и в голове мелькают развратные образы.

Господи Иисусе, возьми себя в руки.

— Поверь мне, они в полном порядке, — я сосредотачиваюсь на своей задаче, пока она добавляет масло на сковороду.

Она тихо смеется.

— Если ты так говоришь.

Мы работаем в тишине, и слава небесам за это, потому что в моей голове бушуют цвета и образы этой блондинки, находящейся совсем рядом.

Я отгоняю эти мысли и передаю ей нарезанные овощи.

— Так, где ты научилась так обращаться с ножом? — спрашиваю, пытаясь разрядить неловкое напряжение, заполнившее это крошечное пространство.

— Не суди меня, — она бросает на меня предостерегающий взгляд.

— О, никогда, — саркастически отвечаю я, но смягчаю тон, увидев, как она закатывает глаза. — Я не сужу. Обещаю.

Джулианна осторожно смотрит на меня.

— Я увидела в фильме и подумала, что это круто. Так что научилась сама. Не хочу слышать, как это не впечатляет. Позволь мне жить в своем неведении.

Я бы сказал ей, что больше впечатлен, чем обеспокоен за свою жизнью, потому что кто, черт возьми, умеет так обращаться с ножом? Я точно нет. Но сдерживаюсь и позволяю девушке думать, что ее скрытый талант меня не впечатлил.

Мы слишком милы друг к другу. Она это знает, я это знаю, и это становится... странным.

— Должен признать, я впечатлен, — произносит Лэндон, пока я ставлю ноутбук на обеденный стол.

— Я же говорила, что отличный повар.

— Скорее, слабый повар, но я впечатлен тем, что ты знаешь, как использовать не только соль и перец. Молодец.

Я могла бы рассердиться, но меня просто шокирует, что ему понадобилось так много времени, чтобы сказать что-то глупое. После того как он спросил меня о ноже, мы почти не разговаривали. Мы готовили и ели в тишине.

Я удивлена, что нам удалось продержаться почти тридцать минут без ссор. Это новое и крайне удивительное, но я не жалуюсь. Было весело, пока это длилось.

Ставя сумку на пол, я усаживаюсь на стул.

— У тебя действительно талант быть мудаком, не так ли? Меньшее, что ты мог бы сделать, — это сказать спасибо. В конце концов, я могла бы не до готовить твою курицу, но не сделала этого. Так что, пожалуйста.

Это могло бы прийти мне в голову, но не хотела перекрестного загрязнения.

— Это талант, который я стараюсь поддерживать, — его голос наполнен юмором. — И я не собираюсь благодарить за то, что ты делаешь то, что должна делать в любом случае.

— Ты и впрямь смешной.

— Самый смешной, — его ответ такой же сухой, как и мой комментарий.

Мы смотрим друг на друга слишком долго, и пока я обдумываю свой следующий ответ, странное облако, что окутывает нас, сбивает меня с толку.

Оно появляется из ниоткуда, и я чувствую, как меня уносит в его объятия. Нет, не оно, а он, с этим интенсивным, поглощающим взглядом в его глазах. Что-то тянет меня глубже, унося на дно его бездонных стальных серых глаз.

И снова это происходит. Как и прежде на кухне, мой взгляд невольно скользит к его губам.

Сердце начинает биться быстрее, мысли разбегаются в разные стороны. Я пытаюсь собрать их воедино, но ловлю лишь одну. Ту, о которой не хочу думать, ту, которую пытаюсь игнорировать.

Это беспокоит меня так, что внутри все закипает, но достаточно, чтобы я отвела взгляд, унося с собой это странное облако.

— Ладно, давай посмотрим, стою ли я своих денег.

Колкость не производит на меня того эффекта, на который я надеялась. На секунду это сработало. Я почувствовала гордость, но теперь разум закручивается в том, насколько глупая я на самом деле. Он знает, что я провалилась, но не догадывается, насколько плохо у меня с математикой.

Я морально подготовилась к шквалу его умных комментариев, к насмешливым взглядам, но теперь мне кажется, что не подготовилась достаточно. Я могу вынести все его колкие замечания, но здесь провожу черту. Мне следовало найти другого репетитора.

Оглядываясь назад, понимаю, что не должна заботиться о том, что он думает, потому что мне это никогда не было важно, но не могу избавиться от чувства неуверенности.

— Знаешь, что, — отодвигая стул, встаю и собираю свои вещи, — Я не хочу тратить твое время. У тебя и так много дел с баскетболом и учебой. Тебе не нужно добавлять репетиторство в свой график. Я справлюсь с учебой сама. Извини, что потратила твое время. Я все равно заплачу тебе за сегодня, так что не переживай...

Лэндон обхватывает мое запястье своей большой рукой, останавливая мою болтовню и сборы.

— Садись, — эти два слова звучат резко, не оставляя места для споров.

Сильным движением он заставляет меня сесть и открывает мой ноутбук. Лэндон сжимает мое запястье, его грубые подушечки пальцев вдавливаются в кожу, но не так, чтобы это было больно или вызывало ненависть. Я краем глаза смотрю вниз, наблюдая за резким контрастом между размерами наших рук.

— Посмотри на меня, — говорит он, и я подчиняюсь. — Я уже здесь, так что используй меня.

Мой взгляд вновь падает на его руку, прежде чем он осторожно уводит ее в сторону и аккуратно подвигает ноутбук ближе ко мне. Немного расслабляясь, я вхожу в систему «Канвас²⁴» и открываю вкладку с «математическим анализом II».

— Чему он тебя сейчас учит? — спрашивает он, глаза искрятся любопытством.

Уголки моих губ невольно взлетают вверх.

— Формуле Тейлора.

Он приподнимает бровь, в его взгляде смешивается недовольство и понимание, будто он знает, о чем я думаю.

— Что-то смешное?

Я качаю головой, твердо решая сохранить хрупкий мир между нами — по крайней мере, на сегодня. Но настоящая суть Лэндона не дает мне покоя.

— Забавно, как ты всегда начинаешь что-то, но никогда не заканчиваешь. Думаю, это твой постоянный стиль, да? — он поддразнивает меня с легкой остротой, одновременно намекая на что-то большее.

Я хотела сохранить спокойствие, думала, он тоже, но ошибалась. Лэндон живет, чтобы подливать масло в огонь.

— Забавно, что и ты, и эта формула кажетесь мне скучными, непонятными и совершенно не впечатляющими.

Он скрещивает руки на столе и наклоняется вперед.

— Давай поближе, хочу кое-что сказать.

Я знаю, что не должна, но все же наклоняюсь вперед, повторяя его позу. Наши локти касаются друг друга, ни один из нас не отходит.

— Я здесь, — слова вырываются шепотом. Девочки на работе, нас никто не подслушивает, но это неважно.

— Скучный, непонятный и не впечатляющий, но я все же заставил тебя подойти. Вот так, — его губы искривляются в раздражающую усмешку, образуя глубокую ямочку на правой щеке.

Я пытаюсь подобрать остроумный ответ, но у меня ничего не получается. Просто уставив взгляд на эту дурацкую ямочку, я стараюсь унять тепло, что вдруг появляется на моих щеках.

— Ладно, — выдыхаю я, отодвигаясь назад.

Наступает тишина, но не длится долго — он нарушает ее.

— Можно? — спрашивает, глядя на мой ноутбук.

Не могу поверить, что говорю это вслух, но переключение действительно помогает. Я меньше нервничаю и начинаю думать, что он умышленно сделал это, потому что знал.

Я ставлю ноутбук перед ним.

— У меня есть мышка, если тачпад тебе не нравится.

Я вытаскиваю мышь из сумки и пододвигаю к нему. Вдруг понимаю, насколько это странное предложение. Сдерживаю улыбку, но она расползается по лицу.

Мышь выглядит смешно маленькой на фоне его рук. Я уверена, что он сможет ее использовать, но, скорее всего, это будет неудобно.

Он смотрит на меня с пустым выражением, но, когда переводит взгляд на экран, легкая, едва заметная улыбка играет на его губах — такая крошечная, что ее можно легко пропустить. Но знаю одно: он не стал бы так улыбаться без причины.

Я театрально всхлипываю.

— Неужели я заставила Лэндона Тейлора улыбнуться?

Как по команде, улыбка мгновенно исчезает.

— Замолчи.

Я не могу удержать гордую улыбку — никогда не думала, что увижу этот день. Хотя и была это совсем легкая улыбка, ту, что нужно рассмотреть вблизи, но знаю, что она была, и он не стал меня поправлять.

Считая это своей маленькой победой, я молчу.

Терпеливо постукиваю пальцами по столу, но не слишком громко, чтобы не отвлекать. Хотела бы взять телефон, но понимаю, что это будет невежливо, поэтому просто осматриваю квартиру. Мой взгляд останавливается на банке, полной долларовых купюр, и медленно скользит вверх, пока не останавливается на его шее.

Краем глаза я смотрю на него. Его глаза все еще прикованы к экрану, он внимательно погружен в учебу.

Мой взгляд снова опускается на его шею, и я словно исследую замысловатые, почти живые линии, что кажутся выгравированными на его коже с нечеловеческой точностью. Я вижу очертания черепа, но одна сторона его головы словно расколота, и из разлома вырываются закрученные вихри музыкальных нот и причудливых завитков, точно скрытая симфония, заточенная под кожей.

Нити этих узоров, кажется, тянутся к плечу и спине, но, скрываясь под тканью рубашки, их полная картина остается тайной.

У него небрежная щетина, словно бархатный налет, плотно укрывает его сильный, квадратный подбородок. Мне не хочется в этом признаваться, но он идеально выточен, безукоризненно резок. Мой язык невольно касается губ, а взгляд медленно переходит к другим чертам его лица.

Идеальность, кажется, заключена лишь в линии его челюсти, потому что переносица носа имеет легкую асимметрию. И хотя это почти незаметно, почти невидимый шрам на левой брови, тонкой нитью, добавляет ему своеобразного шарма, где едва пробиваются волоски. Это небольшие несовершенства, которые не умаляют его сути, а наоборот — придают ему необъяснимую... притягательность.

Отбросив эту мимолетную мысль, я замечаю, что края его губ кажутся покрасневшими и слегка припухшими. Вероятно, виной тому сухой воздух, ведь я заметила, как он не раз проводил языком по ним, с тех пор как появился здесь.

Мой взгляд едва не проскальзывает мимо микроскопической родинки у самого кончика брови, но успевает зацепиться за нее, прежде чем нырнуть в глубину его глаз.

Они источают решимость, и мне даже не нужно всматриваться, чтобы уловить оттенок, что окрашивает его радужку. В редкие моменты покоя они отсвечивают стальным серым, а в иные — погружаются в угольную черноту. Никогда прежде я не встречала столь интенсивных и одновременно... измученных глаз.

— Что?

Я отвожу взгляд, вырываясь из своих мыслей.

— Я ничего не сказала.

Он издает гортанный звук, словно глубоко задумавшись, и плавно сдвигает ноутбук, помещая его ровно между нами.

— Давай начнем.

За последние два часа, я узнала о Лэндоне две вещи. Первая, и, возможно, самая неожиданная: он левша.

Когда-то, подписывая контракт на репетиторство, его рука оставалась для меня не более чем смутным пятном, не вызывающим ни малейшего любопытства. Но теперь, сидя справа от меня, он каждый раз, когда чертит что-то на бумаге, невольно касается моего предплечья своим локтем. Я предлагаю ему поменяться местами, но его ответ звучит спокойно: ему вполне комфортно, если только это не доставляет мне неудобств.

Странно, но ожидаемого дискомфорта, который должен был бы возникнуть от такой близости, я не ощущаю.

И второе открытие, пронзающее сознание своей очевидностью: девочки были абсолютно правы. Его терпение — безгранично, словно глубокий, спокойный океан.

Едва мы углубляемся в материал, как вихрь вопросов поднимается в голове, и я снова, беззвучно, погружаюсь в панику. Неловкость сковывает, удерживая от того, чтобы задать хоть один вопрос. Но он замечает это, и весь этот процесс разворачивается в течение первых пяти минут нашего занятия.

До сегодняшнего дня я и представить не могла, насколько он проницателен. Лэндон, казалось, читает мои мысли: улавливает, когда замираю, когда колеблюсь, когда отчаянно хочу спросить, но слова застревают в горле. Он просто знает.

Ни разу он не позволяет мне почувствовать себя глупой или безнадежной. Лэндон терпеливо уделяет время, чтобы объяснить каждую деталь, что ускользает от моего понимания. А когда все еще не могу освоить задачу, он не сдается, а показывает совершенно иной путь к решению.

Невероятно, но я с ним усваиваю больше, чем со своим профессором Робертсом. Мы не должны были заниматься дольше часа, но он полон решимости убедиться, что я поняла все. И я понимаю, хоть это и требует нескольких попыток.

Не помню, когда в последний раз на меня снисходило такое глубокое облегчение. И это чувство, обволакивающее меня, — целиком и полностью его заслуга.

— Все стало понятным? — спрашивает он, когда я складываю ноутбук.

— Да. Не знаю, как тебе это удалось, но все стало ясно. Буквы в уравнениях всегда сбивают меня с толку, — смущенно признаюсь я.

Я поворачиваюсь к нему, и он делает то же самое, но движение приводит нас в странное, почти интимное положение: мои ноги оказываются между его, широко расставленных. Несмотря на эту неловкую близость, ни один из нас не двигается, словно прикованные невидимой силой.

Лэндон снова проводит языком по губам, и мимолетная мысль о бальзаме для губ проносится в голове, но я тут же отгоняю ее, оставляя при себе.

— Дело не в буквах, — отвечает он с полной уверенностью и продолжает. — Да, ты паникуешь, когда видишь буквы, но на самом деле ты просто сомневаешься в себе. А если добавить к этому кого-то некомпетентного, как Робертс, то, конечно, ты будешь думать, что это не имеет смысла.

Его голос звучит с такой непоколебимой уверенностью, что я почти верю ему, но ведь у меня были и другие профессора, и они ни в чем не уступали ему в качестве обучения.

Я опускаю взгляд на колени.

— Не думаю, что дело в этом. Я никогда не была хороша в математике.

Лэндон задумчиво хмыкает, словно переваривая мои слова, но больше ничего не произносит.

— Наверняка ты умираешь от желания уйти, да? — встаю и собираю свои вещи.

— Да, — отвечает он мгновенно и тоже встает.

Я останавливаюсь, упаковывая вещи в сумку, и поднимаю на него взгляд. Меня раздражает, как он высок, словно стена. Когда пытаюсь его отчитывать, мне не удается произвести нужного эффекта. Даже в такие моменты он смотрит на меня с высокомерным выражением, словно уже одержал победу, держа в руках невидимое преимущество.

— Ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе грустно, что наше занятие закончилось.

Его губы искривляются с отвращением.

— Нет.

— И я думала, что война наконец-то закончилась, — заявляю я саркастично.

Пропасть, разделяющая нас, остается зияющей, не позволяя надеяться на скорое примирение, однако последние два часа пролетели в удивительно цивилизованном, почти взрослом поведении. Габби и Полли, без сомнения, сияли бы от гордости, наблюдая за нами, и я сама ощущаю ее отблеск, если бы не та странная, навязчивая тревога, что не отпускает меня.

Конфликты между нами стали настолько привычными, что давно превратились во вторую натуру, и теперь это внезапное затишье, отсутствие привычных препирательств, вызывает во мне чувство глубокой неуместности, почти дискомфорта.

Отгоняя навязчивые мысли, я тянусь к телефону и одним движением отключаю режим «Не беспокоить».

На губах невольно расцветает легкая улыбка, когда мой взгляд падает на два сообщения от Ривера.

— Я до сих пор не могу поверить, что это продолжается уже целых две недели! — восклицает Эль, ее глаза распахиваются от изумления, но тут же сменяются восторженной улыбкой. — Ну же, рассказывай! Каково это? Поделись всеми подробностями!

Пальцы на мгновение замирают над клавиатурой, прежде чем вновь приступаю к печати. Последнее, о чем мне хочется говорить сейчас или когда-либо вообще, — это Лэндон. Разве что речь идет о непосредственном общении с ним во время учебы. Но даже тогда не нахожу желания говорить с ним, и дело не в том, что я его не выношу. Просто каждый раз, когда это происходит, в животе возникает странное, необъяснимое ощущение.

Словно что-то медленно опускается, переворачивается внутри, вызывая волнение. Я не могу это объяснить, и потому просто предпочитаю притворяться, что этого не существует, ведь то, что происходит, определенно нереально.

— Мне нечего сказать. Я ничего не чувствую, — и это чистая правда. — Мы просто учимся, — это тоже правда. — И все, — в этом лишь доля истины.

Мы по-прежнему спорим, и это, похоже, не изменится, хотя сейчас это уже не так остро, как раньше. Ну... возможно, все еще не очень приятно, но споры уже не бесконечны, потому что мы делаем паузы, вплетаем немного непринужденных разговоров, пока готовим, а затем возвращаемся к тому, что у нас получается лучше всего. К спорам.

Хотя, когда разговариваем, эти беседы всегда коротки, и никогда не касаются нас самих. Обычно он подтрунивает над моими любимыми ютуберами, а я парирую, что он просто завидует. Или мы обсуждаем, как нам нравится готовить. Недавно он узнал о моей одержимости кружками и любит подшучивать над этим, но никогда не проявляет злости.

Это немного странно, но я все равно держу защиту наготове. С Лэндоном никогда нельзя быть уверенной, что у него на уме или что скажет дальше. Он всегда выглядит таким отстраненным, таким холодным.

Иногда я задумываюсь, что же скрывается за этой маской. Мне кажется, в нем есть нечто большее. Желание узнать это кажется неправильным, но я все равно хочу.

Эль откидывается на спинку стула, выдыхая через нос.

— Две недели, и это все, что ты можешь мне рассказать?

Я сдерживаю улыбку и поднимаю бровь, глядя на разочарование, отражающееся на ее лице.

— А что ты ожидала? Это же репетиторство.

Эль садится прямо, закрывает свой ноутбук и отодвигает его в сторону. Мы находимся в одной из учебных комнат библиотеки, занятые домашними заданиями, но, по сути, просто проводим время вместе. Она была поглощена работой, а я — репетиторством, поэтому мы почти не виделись. Так что это наш единственный способ провести время вместе.

Хотя мы почти ничего не сделали, потому что она то и дело болтает, а я очарована всем, что срывается с ее уст. Ничего не могу с собой поделать. Я так скучала по ней и по ее бурной, неуемной натуре.

Помимо репетиторства, я была занята делами сестринства. Жаль, что так сложилось, потому что после разговора с Сиенной две недели назад все стало как-то странно. Ни одна из девочек ничего не сказала, но ее ближайшие подруги бросают на меня такие взгляды, будто что-то знают.

Поскольку они обожают Сиенну, они наверняка поверят всему, что она скажет. Так что не удивлюсь, если она успела рассказать им, что я пыталась отнять у нее Лэндона. Не уверена, как это вообще возможно, если он никогда не был ее, но это уже мелочи.

Я даже представить не могу, что подумает Сиенна, если узнает, что Лэндон мой репетитор. Вот почему никому не говорила, кроме Эль. Ненавижу драмы, а последнее, что мне сейчас нужно, — это еще большее их количество.

— Если бы это был кто-то другой, я бы, возможно, поверила, что это просто репетиторство, но это не кто-то другой. Это, черт возьми, Лэндон Тейлор! — она практически растворяется в своем стуле, вздыхая с мечтательной тоской.

— Фу, не говори так, — морщу нос, но понимаю, что не достигла нужного эффекта, как обычно.

Она смотрит на меня с хитрой улыбкой, словно говоря: «Ты сама это знаешь».

— О, перестань притворяться! Он чертовски хорош собой, с этими прекрасными волосами. Я знаю это. Все знают. И ты точно знаешь. У него такой взгляд, что прямо говорит: «Я тебя сломаю, и тебе понравится».

Я держу лицо каменным, потому что никогда не признаюсь ей вслух, что он действительно хорош собой. Как верно заметила Эль.

— Внешность — это не все. Он все равно мудак, — говорю я, подняв бровь. — Но красивый мудак.

— Невыносимая ты, — усмехается она.

— А ты жонглируешь отрицанием, — парирую я.

Закатываю глаза, не добавляя ничего, ведь это не нужно: Эль не останавливается и отвечает на тот вопрос, который я тайно надеялась, что она забудет.

— Я думала, вы наконец треснете под тяжестью ненависти и... ну, ты поняла.

Я почти смеюсь — вероятность такого почти нулевая. Мы умудряемся вести себя как цивилизованные взрослые, когда рядом мои соседки по комнате или его лучший друг. Но это не длится долго. Мы меньше вцепляемся друг другу в горло, чем раньше, но и дифирамбы друг другу не поем.

— Эль, это не порно. Или что там ты себе воображаешь.

— Никогда не говорила, что это оно, — на ее лице появляется таинственная улыбка Чеширского кота. — Но вполне могло бы быть. Слушай меня внимательно, — она разводит руки, чтобы я не перебивала. — Представь: ты сидишь с ним рядом, он учит тебя чему-то, а ты невольно отвлекаешься на его большие сильные руки, представляя, как они ощущаются на тебе. Он видит твое рассеянное внимание и решает наказать. Поднимает над столом, приподнимает юбку и заставляет...

— Слишком уж подробно, — перебиваю я, ощущая, как щеки горят от такого яркого образа. Сцена ярко разворачивается в голове, и, прежде чем успеваю избавиться от нее, мне в голову приходит продолжение. Ох. — Что ты там смотрела?

— Ничего, уже не смотрю, — фыркает она, опираясь локтем на стол и подставляя подбородок под ладонь. — Было давно, не суди меня.

— Никаких осуждений с моей стороны. У меня тоже долго ничего не было. Все будто перестало работать.

Ее лицо озаряется озорной улыбкой.

— Нет. Это не случится, — решительно говорю я.

— Знаю. Это я просто шучу. Так что, две недели прошли, ты собираешься выбросить его на улицу или оставить?

Она ставит два пальца на стол и щелкает ими, пальцы взлетают в воздух и хлопают о стол.

Я смеюсь над ее театральностью.

— Нет, никуда я его не выкину. Не знаю, как он это вытворяет, но с ним все словно наконец начинает иметь смысл.

Я ожидала фиаско и ждала, когда все у меня взорвется в лице. Думаю, он будет смеяться над моими попытками понять буквы и цифры, но никаких насмешек не последовало. Ни разу он не смеялся и не злился, если я не схватывала с первого или даже с третьего раза.

— С ним нет путаницы. Он прямолинеен, но не так, чтобы унижать. Он замедляется, не торопится, находит способ, чтобы я поняла. Он так увлечен — видела бы ты его лицо: полное решимости, отказывающееся сдаваться.

Я не говорю ей, что он остается после занятий дольше, не обращая внимания на то, что я плачу ему больше. А плачу больше потому, что мне жалко, что он уходит поздно, учитывая все, что на его плечах.

Она улыбается.

— Что?

Эль качает головой.

— Ничего. Просто приятно видеть, что у тебя все получается. Скоро твоя оценка станет «А», и это наконец-то закончится.

— Да... наконец.

Я только что сделала нечто немыслимое.

Это было настолько неправильно. Так неверно с самой сути. Что, к черту, меня осенило? Останавливаюсь посреди комнаты, начинаю ходить из угла в угол, тихо стону, зажимаю глаза ладонями — но тут же открываю их, и в голове всплывают яркие, невозможные образы того, что произошло в душе.

Клянусь, у меня не было намерения. Клянусь, я не планировала этого. Клянусь, я вовсе не хотела думать о Лэндоне.

Нет, конечно, это не моя вина. Это все Элоиза — она та, кто вселила в мою голову эту глупую, но колкую картину.

Сжимая лицо в ладонях, я стою посреди комнаты, тяжело дыша, но одновременно ощущая удивительное и почти запретное удовлетворение.

Не знаю, что на меня нашло, но, когда собиралась выключить воду, в голову ворвалась отвратительная, но настойчивая мысль. Я хотела сразу ее прогнать, но тянущая боль внизу живота не позволила. Прежде чем успела осознать, что происходит, в воображении рисовалась сцена Эль.

Я представляла эти горячие, пульсирующие вены на его руках и ощущение их прикосновения ко мне — снова и снова. А потом мысли унеслись далеко-далеко: он наклоняет меня над столом, юбка задрана, и он... Но не это заставило меня потерять контроль.

Меня выбил из колеи звук его голоса, слова, что я вообразила, будто он говорит.

«Ты такая хорошая, нуждающаяся шлюшка. Позволяешь мне использовать свое тело, чтобы расплатиться за репетиторство».

Эти слова звучали настолько унизительно и неправильно на каждом уровне, что именно они стали искрой. Искрой, что заставила уткнуться пальцами внутрь, играя с... собой, и испытать сильнейший оргазм.

Эль, конечно, ничего такого не добавляла, но что-то во мне взяло верх — и я поддалась. Теперь это поглощает меня снова, и возбуждение возвращается.

Мысли обрываются, дыхание перехватывает, когда слышу три стука в дверь.

С тяжелой походкой и дрожащим вдохом я иду по коридору и открываю дверь.

Мне следует все обдумать. Следует отменить встречу. Я не должна поддаваться предательским, похотливым мыслям.

Он стоит там — Лэндон, лицо без эмоций, губы плоские, но не сухие. Никогда не видела, чтобы использовал, но где-то глубоко внутри предполагаю, что он нанес тот самый бальзам для губ «Аквафор», что я ему подарила.

— Ты собираешься просто стоять или впустишь меня? — его голос звучит раздраженно, но потом взгляд сужается, изучая меня. — Неужели тебе плохо? Последнее, чего мне надо, так это чтобы ты заболела.

Слава богу, он мудак, потому что я уже почти теряю контроль.

Я дарю ему натянутую «пошел ты» улыбку, оставляю дверь открытой и направляюсь к своему привычному месту за обеденным столом. Хотелось бы сказать, что это из-за его хмурого настроения, но на самом деле — мне просто не хватает воздуха.

Как будто он выжимает из меня весь кислород. Горло пересыхает, тело словно охвачено огнем, и между бедер пульсирует нестерпимая нужда. Унизительная фантазия все еще держит меня в плену, и теперь, когда он здесь... это вовсе не облегчает.

— Я не в настроении для твоих детских игр, Голливуд. Ты больна?

Я была так увлечена своими мыслями, что даже не замечаю, как он стоит у двери.

Что со мной не так?

Собрав волю в кулак, прячу свои чувства поглубже и делаю вид, что ничего не произошло.

— Я не больна, но спасибо за заботу. Приятно слышать, что ты беспокоишься обо мне, — черт, неужели мое лицо все еще пылает?

Он осторожно входит и садится рядом. Его глаза, полные скепсиса, внимательно следят за каждым моим движением.

— Я не больна, так что перестань таращиться на меня, как будто я — источник чумы, — произношу, стараясь сохранить спокойствие. Он ведь так назвал меня в канун Нового года. — Я бы не стала специально звать тебя, чтобы заразить. Обещаю, я не такая уж стерва, но, если тебе некомфортно со мной, можешь уходить.

— Ты не стерва, — отвечает он, и его голос, непривычно мягкий, заставляет меня почти соскользнуть со стула.

Заставляю себя дышать, чувствуя, как легкие горят, требуя воздуха.

Это кажется драматичным, но его презрение ко мне настолько сильно. Лэндон назвал меня стервой всего один раз, и из всех слов, что он когда-либо произносил, именно это врезалось в память.

Так что это слово должно быть в центре внимания, но на самом деле я не могу оторвать взгляд от того, как его язык чуть показывается и скользит по губам.

— Где твой «Аквафор²⁵»? — спрашиваю я вместо этого, потому что мысли в голове окончательно запутались, и чувствую, что теряю контроль.

Он засовывает руку в передний карман шорт и ставит тюбик на стол.

— Довольна?

Снова это странное ощущение, словно что-то внутри опускается и переворачивается.

— Ты действительно им пользуешься? — интересуюсь я, пристально глядя на тюбик.

— Как я могу не пользоваться? Ты так переживала за мои губы, — говорит он с самодовольной улыбкой.

— Я не переживала, я просто ненавижу потрескавшиеся губы.

— Ты не переживала, но все время, пока мы были вместе, ты зацикливалась на том, как я их облизываю.

— Я не зацикливалась. Перестань себя так возвышать.

Лэндон щелкает языком с таким презрением, и я слышу этот дурацкий, высокомерный акцент, прежде чем он снова заговорит.

— Я не могу. Не когда ты не смотришь на меня, потому что тебе стыдно, что тебя поймали.

Я поднимаю взгляд и тут же жалею об этом, потому что он выглядит обеспокоенным, и это каким-то странным образом пробуждает во мне что-то. Черт, как я могла перейти от отвращения к нему к этому... к чему бы это ни было. Может, я действительно начинаю заболевать.

— Перестань возвышать себя, — повторяю я с большей решительностью и долей холода в голосе.

Удовлетворение мелькает в его глазах, и я понимаю, что попалась в его глупую ловушку. Он хотел, чтобы я посмотрела на него, и я это сделала.

Но этот удовлетворенный блеск колеблится, и он начинает внимательно изучать мое лицо.

— Ты не больна.

— Я же сказала, что не больна, — мне жарко, потому что я только что думала о тебе.

— Я знаю, но просто хотел убедиться.

Лэндон говорит это так искренне, так странно мягко. Он делает паузу и повторяет те самые слова, которые уже произносил.

— Ты не стерва.

— Ты думал иначе совсем недавно.

— Я ошибался. Прости.

Это уже второй раз, когда он извиняется передо мной. Я касаюсь лба тыльной стороной руки, гадая, не являются ли эти ощущения лишь бредом от лихорадки. Это заставляет уголки его губ слегка приподняться. Это не совсем улыбка, но достаточно, чтобы я поняла, что это она. По-своему.

— И мне жаль, что я назвала тебя куском дерьма, — искренне говорю я, потому что именно это сказала, и он ответил мне тем же.

Наши взгляды встречаются, и атмосфера вокруг нас словно меняется.

— Прошло две недели. Я прошел твой испытательный срок? — Лэндон меняет тему, как будто ничего не произошло. Как будто ничего не чувствует, и, вероятно, это так. Ему придется смириться со мной, нравится ему это или нет. В конце концов, я плачу ему за репетиторство.

На этот раз мой живот не переворачивается, но все же немного сжимается.

Я драматично вздыхаю, словно мне больно это говорить.

— Да, ты прошел, но если собираешься хвастаться этим, то хотя бы делай это, когда меня нет рядом. Я не хочу это слышать или видеть.

Открывая свой ноутбук, успеваю заметить, как дергается уголок его щеки, но губы остаются плоскими. Мой взгляд падает на наши ноги, когда чувствую, как его нога касается моей.

— Проблема? — его голос заставляет меня поднять взгляд.

Я качаю головой, пытаясь заставить желудок успокоиться.

— Нет, нам стоит начать.

Я нажимаю кнопку «Отправить» и слежу за тем, как мое видео загружается на «Ютуб».

В это время мысли уносятся к той блондинке, которая недавно решила занять крошечный уголок в моем сознании. Это всего лишь небольшая часть, но ее присутствие, словно незваный гость, обосновалось там и отказывается покидать. Конечно, так и должно быть, ведь даже в моих собственных мыслях Джулианна делает все, что хочет.

То место, которое должно принадлежать только мне, теперь запятнано человеком, который не должен ничего для меня значить. Она заполнила мои мысли, заняла пространство в голове, где ей не место, и это сводит меня с ума.

Снова смотрю на экран, подавляя смешок и проводя ладонью по щетине.

Вселенная, похоже, сошла с ума.

Та самая девушка, которую я ненавидел всем сердцем, и которая взаимно испытывает ко мне то же самое, влюблена в меня. Нет, не в меня, а в Хаптика, онлайн-персону, которую я создал на «Ютуб» семь лет назад.

В этот момент раздается стук в дверь моей комнаты, прерывая размышления.

Отвлечение приятно, но, когда слышу энергичный голос, с другой стороны, не знаю, что хуже: мои упрямые мысли о блондинке или надоедливый тип, который стоит за дверью.

С неохотой я выбираю второе и поворачиваю ноутбук так, чтобы экран был обращен от двери.

Никто, включая лучших друзей, не знает о моем аккаунте на «Ютуб». Не потому, что я им не доверяю, но это что-то слишком интимное, чтобы делиться с кем-либо.

Приоткрыв дверь, я смотрю на своего энергичного соседа по комнате.

— Лэндон, — произносит он и ярко улыбается, показывая свои идеальные, ровные, белоснежные зубы. — Мой лучший друг.

— Я уже сказал Джаггеру «нет».

Сегодня они устраивают вечеринку, и, хотя я хотел бы просто насладиться тишиной и покоем, этого не произойдет. Но не собираюсь портить им праздник, поэтому спросил Полли и Габби, могу ли остаться у них. Они тоже идут на вечеринку, и, насколько понимаю, их соседка по комнате тоже.

Это отлично для меня, потому что могу вынести ее только в ограниченных количествах. И клянусь, если я продолжу думать о ней, то сойду с ума.

— Я здесь, не для того чтобы заставить тебя остаться. Хотя, я действительно думаю, что тебе стоит остаться, но это не суть. У меня есть кое-что для тебя, — он копается в переднем кармане шорт и достает маленький сложенный листок бумаги.

Он держит его передо мной, но я не беру.

— Что это?

— Возьми и узнай.

Я прищуриваю глаза, рассматривая бумажку, но она такая маленькая и сложенная, что я не вижу ничего.

— Не стану, пока не скажешь, что это.

Улыбка Сейнта становится шиое, и в глазах сверкает игривый блеск.

— О, давай, просто возьми. Ты же знаешь, что хочешь.

— На самом деле, не хочу, — я собираюсь закрыть дверь, но он вставляет ногу прямо перед тем, как успеваю это сделать. — Сейнт, у меня нет ни сил, ни желания сейчас с тобой возиться.

— Давай, возьми, — он настаивает, протягивая руку ко мне. — Пришлось подкупить Бри, чтобы она отдала это мне. Давай, возьми.

Это привлекает мое внимание.

— Что ты имеешь в виду, подкупить ее? Почему?

— Потому что это может быть личный аккаунт в Instagram конкретного человека.

— Я не пользуюсь Instagram, — отвечаю я, хотя аккаунт не удалил, просто убрал приложение с телефона.

Он стонет, откидывая голову назад.

— Боже, ты совсем не умеешь развлекаться. Просто возьми бумажку! Клянусь, ты не пожалеешь.

Мой взгляд метается между ноутбуком и его лицом.

— Если я возьму, ты уйдешь?

— Да.

Когда забираю бумажку из его ладони, он убирает ногу, но не уходит. Его взгляд полон ожидания, и мне хочется захлопнуть дверь у него перед носом, но сдерживаюсь.

Рейд сказал, что мне нужно быть терпеливее. Не понимаю, почему он предлагает такое, когда я ясно дал понять, насколько ценю свое время. Я не собираюсь тратить его на тех, кто этого не заслуживает. Он утверждает, что понимает, почему хочу защитить свое спокойствие, но в этом процессе я отталкиваю людей.

Вот в чем вся суть. Я думал, что человек с докторской степенью должен это понимать, но, как я уже говорил, диплом не дает здравого смысла.

Он оставил мне задание — дать кому-то шанс высказаться, даже если это не нравится. Я не собирался этого делать, но он сказал, что хочет услышать об этом.

— Что теперь? Я думал, ты уйдешь.

— Мне нужна услуга.

Я глубоко вздыхаю.

— О, отвали.

— Но не сейчас, — отвечает он с озорной улыбкой, как будто это должно сделать ситуацию лучше. — Я подумал, что ты не поможешь мне, если не получишь что-то взамен, — его взгляд падает на бумажку в моей руке. — Так что теперь мы в расчете.

Я пытаюсь вернуть ее, но он делает шаг назад, как настоящий ребенок.

— Это не расчет. Я не просил этого. Я не...

— Это личный аккаунт Джулианны в «Инстаграм». Черт возьми, Лэндон, ты действительно умеешь убивать атмосферу. Почему ты не мог просто согласиться с этим?

Я бы ответил, что мне не интересны его игры или напряжение, но все еще застрял на том, что он сказал в начале. У Джулианны есть личный аккаунт?

— У тебя что-то не щелкает в голове? Я сказал, что не захожу в «Инстаграм». Я даже не подписан на нее. Зачем мне ее личный аккаунт?

— Я, возможно, заметил, как ты смотрел на нее, когда мы видели ее в Студенческом Союзе, — он смотрит на меня с вызовом, как будто говорит: «Отрицай это».

И что с того, если я смотрел? Судите меня.

— Ладно, и что?

— Теперь ты можешь следить за ней в приватном режиме... и, возможно, я уже отправил ей запрос на подписку от твоего имени.

Не бей его. Не бей его. Не бей его.

Я хлопаю дверью у него перед носом.

— Не забывай, что ты мне должен! И спасибо! — кричит он с другой стороны двери.

Вот как я расплачиваюсь за терпение. Больше никогда.

Садясь на стул, чувствую, как искушение шепчет мне на ухо. Не знаю, почему я раздумываю над тем, чтобы взглянуть на бумажку. Мне не должно быть любопытно, но...

Разворачиваю бумажку, и моя щека дергается от ее имени в «Инстаграм»: toasted.marshmallows.

Конечно, она выбрала такое имя. Проведя с ней почти три недели, я заметил, что у нее есть одержимость миниатюрными зефирками. Она всегда их ест.

Бросаю бумажку в верхний ящик стола и останавливаю свое любопытство. Я не собираюсь заново скачивать приложение, чтобы увидеть ее аккаунт. Ей сначала нужно подписаться на меня, а я уверен, что этого не произойдет. Плюс, мне на нее наплевать, так что наличие этого аккаунта ничего не значит.

Продолжаю говорить себе это, но, похоже, разум восстал против меня, потому что делаю то, что когда-то поклялся никогда не делать.

Я скачиваю приложение, вхожу в аккаунт и перехожу на ее страницу. И, конечно, она закрыта, и она не подписалась на меня в ответ. Как и следовало ожидать.

Я собираюсь удалить приложение, но палец зависает над экраном. Вместо того чтобы сделать то, что знаю, должен, я делаю наоборот и закрываю его.

Нет причин, чтобы держать его, но желание пробудило во мне часть мозга, которую не могу отключить. Я не должен этого делать, но мне любопытно, что она публикует.

Я что, сам себя подставляю? Да. Но мне все равно.

Что-то со мной явно не так, потому что уже восемь раз — не считая того, как проверял в своей комнате — смотрел, подписалась ли Джулианна на меня, и она этого не сделала.

Мне это не нравится, потому что разум склонен к гиперфокусировке на вещах, которые сводят меня с ума. Черт, надо забыть о помощи Сейнту. Я удалю аккаунт, как только вернусь домой.

Засовываю телефон в карман, когда входная дверь ее квартиры открывается.

— Извини, ты не ждал долго? — спрашивает она, надевая золотое кольцо на мочку уха.

Снежно-белый и электрически-сапфировый вихрь закручивается в моей голове.

Резко качаю головой и вхожу внутрь. Она почти не обращает на меня внимание, прежде чем встать перед длинным зеркалом, прислоненным к стене в гостиной.

Джулианна говорит что-то еще, но я не могу сосредоточиться на том, что выходит из ее уст, потому что застрял, уставившись на ее фигуру и то, что на ней надето.

Платье кремового цвета, без рукавов, с высоким воротником, облегает ее тело, и оно короткое с небольшим разрезом сбоку. Из-за длины открывается вид на ее ноги, которые выглядят... загорелыми. Сначала я этого не заметил, но теперь, глядя на нее, понимаю, что она загорела. А ее светлые волосы, которые обычно прямые, мягкими волнами каскадом спадают на плечи и спину.

Сказать, что Джулианна выглядит хорошо, было бы преуменьшением. Она выглядит не просто хорошо. Она всегда выглядит безупречно. Даже когда дома, кажется, что девушка готова выйти на улицу. Так что это не должно быть чем-то особенным, но это на самом деле так. Она выглядит не просто собранной. Джулианна выглядит так, будто старалась изо всех сил, и по тому, как смотрит на себя в зеркало, кажется, что хочет произвести впечатление на кого-то.

Не понимаю, почему она прилагает столько усилий. Джулианна и так впечатляющая личность.

Это всего лишь наблюдение. Не нужно много ума, чтобы это понять. Я просто не замечал этого... ну... потому что ненавидел ее все эти годы.

— Ты совершаешь ошибку.

Она поворачивается на носочках и смотрит на меня с выражением: «Я не готова иметь дело с твоими глупостями». Тем не менее, все равно отвечает.

— Ошибку? О чем ты говоришь?

— О платье. Как будто ты просишь кого-то пролить на него что-то, — ее брови поднимаются. Даже они выглядят иначе. Боже, она действительно постаралась для вечеринки в колледже.

Не то чтобы я ее осуждал. Я видел, как девушки надевают всякие наряды на вечеринки, но это платье не для таких случаев. Оно выглядит дорого.

— Это ужин. Никто не собирается ничего на это проливать, — она проводит взглядом по своему телу, а затем смотрит на меня.

— Вечеринка в доме — это не ужин, — поправляю ее, усаживаясь в кресло, в котором сижу уже почти три недели.

— Вечеринка в доме? О чем ты говоришь? — она выглядит совершенно сбитой с толку.

Слово «красиво» слишком банально для нее. Она выглядит... божественно.

— Ты не собираешься... — и тут до меня доходит, и я чувствую себя полным идиотом. —...на вечеринку?

Я вижу, как это осознание приходит и к ней.

— Нет, у меня сегодня свидание.

Свидание.

— Кто этот несчастный парень, который попал с тобой в эту ловушку? Мне придется выразить ему свои соболезнования.

На ее губах появляется сладковатая улыбка.

— Я понимаю, что у тебя маленький член, поэтому компенсируешь это своей отвратительной личностью и ростом, чтобы как-то загладить этот факт. Но не вымещай свое недовольство на мне. Это не моя вина, что твой член — микроскопический.

Я мог бы показать ей свой член, чтобы заткнуть ее, потому что он точно не микроскопический, но уверен, что Джулианна этого не оценит. Мой взгляд останавливается на ее груди, и решаю, что хочу сказать.

— А твои сиськи, похоже, компенсируют тот несуществующий мозг, но ты не слышишь, чтобы я жаловался.

Улыбка на ее лице меркнет. Понимаю, что задел ее за живое, и должен бы порадоваться этому, но вместо этого чувствую вину.

Она сказала это только потому, что я начал. Я не имел в виду ничего плохого. Не в этот раз.

— Я...

— Нам стоит начать, — перебивает Джулианна, садясь рядом и не смотря на меня. Она также отодвигает стул, добавляя расстояние между нами.

— Джулианна, я не хотел...

— Не хочу это слышать, ладно? Давай просто закончим с этим, — резко отвечает она.

— Можешь просто послушать?

— Слушай, — она поворачивается ко мне, и в ее глазах мелькает боль, но девушка моргает, и это исчезает. — Ты мой репетитор. Это все, для чего ты здесь, так что делай свою работу. Если не хочешь, знаешь, где дверь.

Я предполагаю, что она забыла, что я остаюсь, но не поднимаю эту тему. Не могу взять слова обратно, и она точно не собирается меня слушать. Я мог бы надавить, но, как она сказала, я просто ее репетитор.

И все. Ей не нужно это напоминание, но, похоже, мне нужно.

— Ладно. Давай начнем.

— Все это имеет смысл?

— Да.

— Ты уверена? Потому что...

— Все имеет смысл, — отвечает она, закрывая свой ноутбук с некоторой силой.

— Ладно, — говорю я, стараясь звучать уверенно.

В тишине она собирает свои вещи, но останавливается, когда телефон вибрирует на столе. Подняв его, Джулианна направляется к двери и открывает ее.

— Привет! — о, нет. Этот голос. Я его узнаю. Ривер? Этот придурок из клуба? Она встречается с ним? Из всех парней — с ним?

— Спасибо, — отвечает она, и, хотя я не смотрю на нее, слышу, как в ее голосе звучит улыбка.

Я не должен, но не могу удержаться от того, чтобы обернуться и увидеть эту отвратительную пару у двери.

Он протягивает ей букет белых роз и говорит:

— Я увидел это и подумал о тебе. Надеюсь, тебе понравится.

Как же банально. Белые розы? Черт возьми, столько цветов вокруг, а он приносит белые розы?

— Ты не должен был этого делать, но спасибо. Они красивые, — отвечает она, берет цветы и нюхает их.

— Красивые цветы для красивой девушки.

Меня чуть не стошнило. Какой же это комплимент? Из всех возможных слов он выбирает именно это? И, как ни странно, это вызывает у нее смех. Это ужасно банально, но она смеется? Ух ты, стандарты просто на дне.

— Заходи. Я поставлю их в воду, а потом мы можем идти.

Как только он заходит, его взгляд находит меня, и улыбка расползается по его лицу, становясь еще шире.

— О, привет, Лэндон. Я не знал, что ты будешь здесь. Ты, наверное, не помнишь меня, но я...

— Брук, — перебиваю я, не давая ему закончить.

Он смеется, но в его смехе слышится легкая неловкость.

— Нет, Ривер.

— Хм, я мог бы поклясться, что Брук.

Джулианна бросает на меня сердитый взгляд, и я не понимаю, чего она хочет добиться этим.

Она проходит мимо меня и направляется на кухню. В то время как вода льется из крана, Ривер снова начинает говорить.

— Нам стоит поторопиться. Бронь на восемь тридцать.

Она ставит розы в центр обеденного стола, а затем ее взгляд мельком останавливается на мне.

— Не хочу показаться грубой, но...

— Я закрою.

— Спасибо, — она надевает свои сапоги и пальто, затем берет сумочку.

Ривер что-то говорит, но я не слышу, потому что взгляд застревает на его руке, лежащей на ее пояснице.

Когда они выходят, меня охватывает странное чувство.

Вдруг я испытываю непреодолимое желание ударить его в горло.

— Это место просто потрясающее! Как ты смог зарезервировать столик?

Ривер привел меня в «Рома Спарита», итальянский ресторан, о котором я мечтала с Эль. Мы никогда не могли сюда попасть из-за наших несовпадающих графиков. Даже когда мы находили время друг для друга, приходить сюда было сложно, потому что все всегда было забронировано. Мы пытались сделать бронь, но никогда не знали, как будут выглядеть наши планы в тот день.

Это место невероятно и безумно красиво. Оно не кричит о богатстве, но в его сдержанности есть своя изысканность.

На его щеках и кончиках ушей появляется легкий румянец.

— Я, эээ, работаю здесь. Я официант.

— Это так здорово! Наверняка ты ешь много вкусной еды. Я так завидую, — я улыбаюсь ему.

На его лице появляется облегчение, и я понимаю, что он смущен, как будто собираюсь его осудить.

Может, слишком много думаю, но я достаточно общалась с людьми, чтобы распознать этот взгляд. Не стоит зацикливаться на этом, ведь знаю, что он не хочет причинить мне вред, но все равно немного больно.

— Да, я работаю здесь с первого курса, и, поскольку отличный работник, то попросил у шефа об одолжении. Надеюсь, тебе понравится.

Теперь я понимаю, почему некоторые официанты и официантки смотрят на нас с того момента, как мы пришли.

— Поэтому на нас так смотрят?

Он тихо фыркает.

— Они не очень-то скрытные, да?

Я краем глаза замечаю пару официантов, которые смотрят в нашу сторону.

— Совсем не скрытные, но это нормально. Мне не мешает.

Напряжение в его теле исчезает.

— Я говорил им не делать это очевидным, но они просто обожают меня смущать.

— Разве они твои настоящие друзья, если не смущают тебя? — поднимаю я руку и машу им. Их глаза расширяются, и они отворачиваются.

— Пожалуй, ты права, — он улыбается, развеселившись.

— Вы готовы сделать заказ? — спрашивает Рассел, наш официант. Его тон легкий и игривый, он смотрит на Ривера чуть дольше, а затем обращает внимание на меня.

— Перестань вести себя странно. Ты ее испугаешь.

Ривер поднимает брови, как будто передает Расселу какой-то сигнал, затем извиняюще улыбается мне.

— Я никуда не ухожу, — уверяю я его.

Рассел усмехается.

— Она мне нравится.

— Делай свою работу, или я не оставлю тебе чаевых, — шутит Ривер.

— Будь милым, или я плюну в твою еду, — отвечает Рассел.

— Теперь ты точно ее испугаешь, — он качает головой. — Он шутит. Он не собирается плевать в нашу еду.

— Я сказал «твою еду», а не «ее», — подмигивает он мне.

Я смеюсь, подхватывая шутку, и шепчу:

— Спасибо.

Они продолжают подшучивать друг над другом еще несколько секунд, прежде чем Ривер напоминает ему взять наш заказ. Как только он это делает, то снова подшучивает над Ривером и уходит.

— Он отличный, — говорю я, сжимая губы, чтобы сдержать смех.

Ривер вздыхает от усталости, но все равно улыбается.

— Да, он такой. Ничего не любит больше, чем меня раздражать, но на самом деле он довольно хорош.

— Итак...

— Я...

Мы смеемся и одновременно говорим:

— Ты первая.

— Ты первый.

Сначала мы молчим, но потом он сдается и делает глоток своей колы.

— Так, ты занимаешься репетиторством? Ты занимаешься с Лэндоном?

Мое сердце замирает, и я ненавижу, что не заговорила первой.

С того момента, как я покинула квартиру, я выстроила мысленный барьер вокруг всего, что связано с Лэндоном. Мне удавалось не думать о нем, пока сейчас не возник этот вопрос.

Мы уже так долго в этом круговороте, что я стала невосприимчива к его словам, но комментарии все же задели.

Смешно, что он предполагает, будто Лэндон нуждается в помощи только потому, что он спортсмен. По крайней мере, я думаю, что именно это Ривер имел в виду.

— Нет, на самом деле он мой репетитор, — говорю я, заставляя себя улыбнуться и пытаясь подавить смущение. — У меня проблемы с математическим анализом, а он хорош в математике, так что помогает мне.

— А, — кивает он с пониманием, делая паузу и нервно барабаня пальцами по столу. — Он немного... напряженный, не так ли?

Это не то, что я ожидала услышать. На самом деле, не думала, что разговор зайдет о Лэндоне, но в памяти всплывают моменты, когда Ривер восторгался им в «Ликвиде».

Мне стоит напомнить ему, что Лэндон всего лишь игрок в студенческой баскетбольной команде. Я совершенно не понимаю этой одержимости и почему он и все вокруг в кампусе относятся к Лэндону как к знаменитости.

— Он выглядит так, но клянусь, что это далеко от правды, — произношу я, не сдерживая недовольства.

— Извини, я не должен был его упоминать, но он казался более... — он внезапно замолкает.

— Что?

— Ничего. Забудь, что я сказал.

— Ты знаешь, что не стоит врать, — вырывается у меня, прежде чем успеваю остановить себя, но продолжаю, потому что почему бы и нет. — Это бессмысленно, не нужно и пустая трата времени.

Он робко улыбается и облизывает губы, напоминая мне о том глупом придурке.

— Он просто казался более напряженным, чем обычно. Как будто хотел меня ударить, — Ривер смеется, но это так неловко и натянуто, что мне становится не по себе.

— Не переживай о нем. Он всегда выглядит так... — нет, он не всегда так выглядит. Лэндон всегда сдержан. Я уверена, что он просто преувеличивает, но Ривер выглядит немного взволнованным, так что я не говорю ему об этом. — Серьезно, не переживай о нем. Я не знаю его хорошо, но уверена, что есть не так много вещей, которые делают его счастливым.

На этот раз он смеется, и это звучит искренне.

— Извини, я не хотел его упоминать. Забудь, что я сказал.

— Хорошо, мне это подходит.

Остальную часть ужина мы проводим, узнавая друг друга, и в целом мне приятно. Но время от времени мысли уносятся к жестким линиям, стальным серым глазам и чернилам. Как облако, оно следует повсюду, нависая надо мной.

Я ненавижу себя за то, что думаю о нем, потому что наконец-то нахожусь с кем-то, кто искренне интересуется мной. Это то, чего я так долго ждала, но, несмотря на желание быть с тем, кто действительно заботится обо мне, понимаю, что не чувствую ничего к Риверу.

Никаких искр, никаких волнений, никаких бабочек в животе. Ничего. Разговор с ним ощущается так же, как разговор с любым другим парнем.

— Ты уверена, что не хочешь идти на вечеринку? — спрашивает Ривер, останавливаясь у моего дома.

Сегодня вечером проходит несколько вечеринок, но самая большая — у Лэндона. Баскетбольный сезон официально начинается, так что сегодня — как бы праздник нового сезона.

Все и вся будут там, включая Коула, Сиенну и, конечно, Лэндона, потому что он живет там. Последнее, чего я хочу, — это столкнуться с кем-то из них.

— Я бы с удовольствием, но мне нужно рано вставать завтра, — произношу я, стараясь игнорировать разочарование, кажется, отразившееся на его лице. Но он быстро натягивает легкую улыбку.

— Ничего страшного. Может, в следующий раз?

— Да, конечно. Спасибо за вечер. Мне было весело, и твои друзья замечательные, — я вылезаю из его машины и наклоняюсь, чтобы помахать на прощание.

Он хотел проводить до двери, и я бы согласилась, но его телефон не переставал вибрировать. Прежде чем Ривер выключил его, я успела увидеть сообщение, в котором говорилось, что ему нужно поторопиться, потому что вечеринка становится безумной.

Мы прощаемся в последний раз, и он уезжает.

Я бы пригласила его зайти, но чувствую, что его мысли уже на вечеринке. Да, ему было весело со мной, но к концу нашего свидания он говорил только о том, что происходит на вечеринке.

Все равно ничего не выйдет, потому что мне все равно, перезвонит он мне или нет. Звучит ужасно, но я просто ничего не чувствую.

Включив фонарик на телефоне, я вхожу в свою кромешную тьму квартиры и закрываю за собой дверь. Ставлю сумку на маленький столик и снимаю ботинки.

Свидание прошло неплохо, но, с другой стороны, я сегодня выглядела просто потрясающе.

— Ты можешь быть еще громче?

Клянусь, душа отделяется от тела, и я издаю оглушительный крик. Не могу осознать, что происходит, когда страх охватывает меня, и я в панике бросаю сумку в сторону незнакомца.

— Успокойся. Это я, Лэндон.

Свет включается, ослепляя меня на мгновение, пока глаза не привыкают к окружающему, и я вижу человека в очках, стоящего передо мной.

— Что за черт? — я шлепаю его по груди и ненавижу, что он даже не вздрагивает, и больше всего ненавижу, как сильно это больно. — Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

Он хватает меня за запястье, не позволяя ударить его снова. Пытаюсь вырваться, но он не отпускает, вероятно, не доверяя, что я не сделаю этого снова. Умно, потому что я бы сделала.

— Чего ты хотела этим добиться? — он держит мою сумку, внимательно ее рассматривая.

К моему огорчению, он прав. Что я хотела этим добиться? Я не думала. Просто сделала то, что пришло в голову.

— Что ты здесь делаешь? — я забираю сумку, меняя тему, потому что это действительно важный вопрос. — Ты знаешь, что сегодня вечером у тебя вечеринка? Разве ты не должен быть там?

— А ты что здесь делаешь? — обвиняет он.

Я подавляю смех.

— Что я делаю у себя дома? В доме, за который я плачу аренду? В доме, который...

— Ладно, не нужно быть умником, — перебивает он, снимая очки и потирая глаза, и тут до меня доходит, что он, похоже, спал?

Подождите, с каких пор он носит очки? И почему он выглядит так хорошо? Нет, он выглядит даже лучше, чем хорошо. Лэндон выглядит потрясающе.

— Ну, не задавай глупых вопросов. Не получишь глупых ответов, — отвечаю я с пожиманием плечами.

Это, к моему удивлению, заставляет уголок его губ слегка приподняться.

— Мне следовало уточнить. Я думал, ты собираешься на вечеринку после своего... свидания, — произносит он с равнодушием.

Умным решением было бы просто выгнать его, ведь я не обязана объяснять свои действия. Но, несмотря на это, все равно решаюсь сказать ему, игнорируя странное волнение в животе, когда его палец нежно касается моей кожи. Мне следовало бы указать ему на это, потому что не уверена, что он осознает, что делает, но не могу заставить себя произнести эти слова.

— Ты ошибался. Я не собиралась идти на вечеринку. Теперь твоя очередь.

— Я тоже не собирался идти на вечеринку, — повторяет он мои слова, и я прищуриваю глаза, задаваясь вопросом, не насмехается ли он надо мной. Но в его взгляде нет ни капли игривости.

— Правда?

— Полли и Габби не сказали тебе?

— Сказали мне что?

— Черт, — бормочет Лэндон, потирая подбородок и отпуская мое запястье. — Я спросил их, могу ли я остаться здесь, потому что... — он делает паузу, его глаза опускаются на пол, как будто обдумывает свои следующие слова, — Большие толпы и громкая музыка иногда меня перегружают. Но если они не сказали тебе, что я остаюсь на ночь, я уйду.

Лэндон только что открылся мне, и его голос звучал неуверенно, как будто не уверен, что должен это делать. Для кого-то это может показаться незначительным, но я говорю о Лэндоне. Он всегда так закрыт, так сдержан, но при этом всегда уверен в себе.

Сейчас он выглядит таким уязвимым.

— Нет, все в порядке, оставайся, — говорю я, обходя его, чтобы добавить немного расстояния между нами, потому что воздух вокруг кажется немного электрическим. — У меня есть некоторые условия.

Я разворачиваюсь на каблуках и вижу, как он смотрит на меня с облегчением.

— Я бы не ожидал от тебя ничего другого, — на его лице появляется призрак улыбки, и это сбивает с толку. Я поражена, впитывая это мгновение, потому что его улыбки обычно исчезают, прежде чем успеваю моргнуть. Но эта остается.

Вырываясь из странного транса, скрещиваю руки на груди. Я не пропускаю, как его взгляд мельком скользит по моим ногам, но это всего лишь мгновение, прежде чем он снова вернется к моим глазам.

Лэндон поднимает бровь.

— Ну?

— Никаких споров. Я не в настроении для ссор сегодня.

— Договорились.

— Я люблю слушать музыку ночью. Предпочтительно своего Хаптика, так что не хочу слышать от тебя никаких комментариев о нем.

Он долго смотрит на меня, язык прислонен к щеке.

— Договорились.

Обдумываю следующее условие, но его пристальный взгляд нервирует меня.

С трудом сглатываю, пытаясь придумать что-то еще, но в голову ничего не приходит.

— Есть что-то еще, Джулианна?

Я выдыхаю, ненавидя и в то же время любя, как мое имя звучит на его губах.

— Это все.

Неугомонные порывы в животе вызывают странные мурашки, пробегая по позвоночнику.

— Хорошо, — тихо отвечает он. — Хорошо.

Я мечусь, размышляя, стоит ли мне забронировать номер в отеле на ночь.

Джулианна уже десять минут у себя, но, даже не видя ее, я все равно ощущаю тонкий шлейф ее духов. Запах словно окутывает меня, создавая невидимый кокон ее присутствия. Самое ужасное во всем этом то, что мне не противно. Наоборот, это настолько приятно, что хочется, чтобы она вышла вновь, лишь бы этот аромат остался.

В этой мысли столько всего неправильного.

Это просто смешно. Еще недавно я хотел быть как можно дальше от нее, а теперь мечтаю, чтобы она вышла, хотя бы на мгновение.

Мне нужно уйти. Оставаться здесь — ошибка.

Я принимаю решение, встаю, но останавливаюсь, когда открывается ее дверь.

— Эй, ты не спишь? — тихо спрашивает она, босиком ступая в гостиную.

В голове у меня мелькают снежно-белые и электрически-сапфировые вихри.

Пересыхает во рту, сердцебиение замедляется до такой степени, что физически ощущаю каждый удар, словно сердце намеренно отстукивает ритм по моей груди.

— Да, — поправляю очки на переносице.

Джулианна стоит в нескольких футах от меня, лицо без макияжа, но губы окрашены в клубничный цвет. Длинные волосы распущены, мягкими волнами спадают на плечи.

Но дело не в этом, и именно это не позволяет мне оставаться равнодушным.

Это ее кремовая, облегающая пижама с длинными рукавами, покрытая миниатюрными сердечками и вишенками с бантиками вместо стеблей, и эти короткие шорты, и этот вырез — черт возьми, он слишком низкий, и я вижу безумную перспективу ее груди.

Это должно быть какое-то испытание, потому что как, черт возьми, я могу не смотреть? Ее грудь почти вываливается наружу.

Я отвожу взгляд, устремляя его на свои ключи, кошелек и телефон на кофейном столике. Не составит труда схватить их и уйти, но по какой-то причине я не могу двинуться.

— Я хочу приготовить горячий шоколад. Будешь? — она направляется на кухню, и клянусь, что мне нужна вся сила воли, чтобы не посмотреть на ее ягодицы. — У меня есть и другие безалкогольные напитки. Помню, ты сказал, что не пьешь, так что у меня есть варианты. Соки, чаи, молоко, кофе и вода.

Она была пьяна, когда я сказал ей, что не пью. Я не держал на нее зла за то, что она не запомнила, но она запомнила. Это мелочь, но ценю, что она не стала шутить или пытаться уговорить меня выпить.

Я не поддаюсь давлению, но раздражает, когда люди думают, что я изменю свое мнение. Они пытаются представить алкоголь как нечто самое лучшее на свете.

Моя мать умерла от алкогольного отравления, так что я не понимаю всеобщей любви.

— Ты помнишь, что я не пью?

Она останавливается, чтобы посмотреть на меня.

— Да, а почему нет?

— Ты пила той ночью. Я не ожидал, что ты запомнишь.

Она наклоняется над столом, опираясь на локти.

— То, что я пила, не значит, что не обращала внимания. Знаю, тебе не понравилось, что я сделала предположение о тебе, и мне жаль. Легко потеряться в мысли, что все в колледже пьют, но не должна была делать предположение. Извини.

Киваю, заполняя тишину, потому что не только она делала предположения. Мы оба виноваты, но все же я выигрываю в том, чтобы быть настоящим придурком.

Это напоминает мне о чем-то важном.

— Прости за то, что было раньше. Мне не стоило говорить то, что я сказал.

Она выпрямляется, ее брови взлетают вверх, и вижу: она удивлена, что я поднял эту тему. Мгновение она смотрит на меня, но эффект моих слов длится всего секунду, прежде чем на ее лице появляется натянутая улыбка.

— Все в порядке. Ты сказал, что сказал. Я сказала, что сказала. Ничего нового, верно? Мы к этому привыкли, — она снова принимается за поиски чего-то.

Я стараюсь не закатывать глаза, потому что у нее есть привычка делать вид, что все хорошо. Может, у нас и не такая уж богатая история, но за последние несколько лет, а особенно в последние недели, я заметил кое-что в ней.

Входя на кухню, я наблюдаю, как она расставляет все необходимое для горячего шоколада.

— Не все в порядке. Тебя явно задело. Иначе ты бы не натягивала эту фальшивую улыбку и не делала вид, что все хорошо. Когда это не так. То, что я сказал, было действительно дерьмово, и ты имеешь полное право злиться на меня.

Она вздрагивает, но гордо поднимает подбородок, глядя на меня так, словно я все неправильно понял, но вижу напряжение в ее глазах. Напряженные плечи и побелевшие костяшки пальцев тоже выдают ее.

— Я не хочу это обсуждать. Мы же договорились не ссориться.

— Мы не ссоримся. Мы разговариваем.

— Я знаю, но понимаю, куда этот разговор приведет. Мы закончим ссорой, и мне придется объяснять Габби и Полли, почему ты мертв на кухонном полу, — она глубоко вздыхает.

— Сегодня не будет ни убийств, ни ссор. Я дал тебе слово. Помнишь?

Она опирается бедром о столешницу, скрестив руки на груди.

Я чувствую себя в каком-то аду, потому что меня тянет сделать что-то, чего делать не следует. Никто не имеет права выглядеть так хорошо в пижаме.

— Мы сделали это, но мы с тобой не разговариваем.

— Разговариваем. Мы смогли спокойно разговаривать последние несколько недель.

Ее взгляд скользит по банке.

— Да, но это всегда заканчивается ссорой. Или ты забыл, что именно поэтому эта банка полна денег?

Джулианна права, но я всегда стараюсь держать себя в руках. Она просто обижается, когда я что-то говорю. Не хочу казаться грубым, но то, что говорю, звучит правильно в моей голове. У меня нет терпения к ерунде, и я никогда не обдумываю свои слова. Я просто говорю, что чувствую.

Хотя Рейд не согласен с моими коммуникативными навыками и поставил перед собой задачу помочь мне их улучшить.

— Мы договорились. Я не собираюсь с тобой ссориться. Я просто пытаюсь поговорить и извиниться.

Она смотрит на меня с осторожностью, затем переводит взгляд на толстый шоколадный батончик, завернутый в золотую фольгу.

— Тебе не нужно извиняться. Я слишком остро отреагировала. Просто забудем об этом. Я все пережила.

— Не делай этого.

— Что?

Я делаю шаг ближе к ней, но все еще достаточно далеко, чтобы не нависать.

— Не притворяйся, что все в порядке.

— Я не притворяюсь.

— Да, притворяешься.

— Нет, не притворяюсь.

Я сдерживаю стон.

— Тогда зачем эти фальшивые улыбки? Должно быть, это утомительно — заставлять себя улыбаться все время.

Джулианна выдыхает с отчаянием и снимает фольгу с шоколада.

— Будешь горячий шоколад? Или что-то еще?

Меня тянет узнать, почему, но чувствую, что она близка к тому, чтобы сорваться. Также понимаю, что вторгаюсь на территорию, на которую раньше никогда не смел ступать.

Мне больно признавать, что она меня околдовывает. Она не должна, но это так. Я пытаюсь выгнать ее из головы, но она неумолима и отказывается уходить.

— Я буду то же, что и ты, — говорю я, с любопытством наблюдая за ее движениями.

— Ты собираешься попробовать лучший горячий шоколад в своей жизни, — сияет она, ломая плитки шоколада и кидая их в маленькую кастрюльку. Наслаждаюсь искренним изгибом ее губ не потому, что улыбка красива, а потому, что она не притворяется.

— Лучший в моей жизни? В этом я сильно сомневаюсь, — отвечаю я, осознавая, что слова сорвались с языка раньше, чем успел их остановить. Но она не обижается и не ругает меня за это. Вместо этого ее смех мягкий и мелодичный, когда отмеряет густые сливки и выливает их в кастрюлю, а затем ставит на плиту.

— Жду, не дождусь, когда ты обожжешь язык на своих словах, — говорит она с озорной улыбкой.

— Это «подавись своими словами», — поправляю я ее, стараясь сохранить серьезное выражение лица, но трудно удержаться от ее улыбки и не отразить в ответ.

— Нет, я хочу, чтобы ты обжег язык за свой маленький комментарий, — настаивает она, и я не могу не усмехнуться.

— Это не очень мило с твоей стороны, — отвечаю я, приподнимая бровь.

— Я никогда не говорила, что милая, — бросает она на меня косой взгляд, и ее улыбка становится немного озорной. — Почему бы тебе не сделать что-нибудь полезное и не включить музыку?

Я закатываю глаза с притворным недовольством.

— Я полагаю, ты знаешь, как сказать «пожалуйста»?

Теперь она закатывает глаза и берет деревянную ложку из керамической банки с кухонной утварью.

— Пожалуйста.

— Да, Голливуд, — усмехаюсь я и подключаю свой телефон к Bluetooth-системе телевизора.

Она смотрит на меня с укором, но я лишь пожимаю плечами.

— Прозвища не были прописаны в наших условиях и положениях.

— Ты просто невыносим, — говорит она с легким раздражением.

— В следующий раз будь конкретнее, Ангел, — подшучиваю я.

— Я все еще строю планы твоего падения, — отвечает она с легкой угрозой в голосе.

— А я все еще жду, — смеюсь я в ответ.

Слышу, как она ворчит, но вскоре это сменяется мягким напевом. Джулианна подпевает песне, которую я выбрал. Я бы спросил ее, что она хочет послушать, но, судя по тому, что ей нравится то, что я ставлю, не стал беспокоиться.

— Я буду очень критичен к этому горячему шоколаду, — говорю я, прислоняясь к холодильнику и наблюдая, как она медленно помешивает. — Если он не оправдает моих ожиданий, я поставлю ему низкую оценку.

— Я не ожидаю от тебя ничего меньшего, — отвечает она, наливая молоко в кастрюлю и продолжая помешивать. — Но, чтобы ты знал, это будет лучший чертов горячий шоколад, который ты когда-либо пробовал в своей жизни.

Я наслаждаюсь ее уверенностью. Обычно она такая, но иногда, особенно во время занятий, теряется. Джулианна считает, что это из-за того, что никогда не ладила с математикой, но я в этом сомневаюсь. Иногда кажется, что ее мысли заняты чем-то или кем-то другим, будто она переживает о том, о чем думает.

— Увидим... — произношу я, взгляд скользит вниз к ее округлым формам.

Я стараюсь не смотреть, но — и говорю это в самом лучшем смысле — она выглядит как мокрый сон.

Песня меняется на «Innerbloom», и она оборачивается через плечо, выглядя немного удивленной. Слава богу, она не умеет читать мысли, иначе выгнала бы меня.

— Вау, RÜFÜS DU SOL²⁶? Не могу поверить, что говорю это, но у тебя отличный вкус, — говорит она, и я не могу не улыбнуться.

— А ты что ожидала? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

— Рэп или что-то в этом роде, — отвечает она, останавливаясь и выключая плиту. — Не мог бы ты достать две кружки?

Я отрываюсь от холодильника и иду за кружками.

Несколько недель назад я узнал, что она помешана на кружках, когда открыл шкаф и увидел множество, сложенных друг на друга. Я серьезно не понимаю, кому нужно столько, но она настаивает, что это необходимость. Джулианна также сказала, что у нее есть еще, но из-за ограниченного пространства они хранятся в запасе.

— Да, но я слушаю и другие вещи, — отвечаю, наблюдая, как она аккуратно разливает горячий шоколад по кружкам, и пар поднимается в воздух, создавая атмосферу уюта.

— А что именно ты слушаешь? — спрашивает она, и в ее голосе слышится искреннее любопытство.

— Музыку, — произношу я, стараясь сохранить легкость в голосе.

Она приподнимает бровь, как будто этого недостаточно.

— Но какую?

— Что это, игра в двадцать вопросов? — делаю шаг назад, чувствуя, как меня охватывает легкое смятение. Я не должен так реагировать, но мне некомфортно, когда кто-то так настойчиво интересуется, особенно если это не Рейд, ведь знаю, что это его работа, но даже он иногда раздражает.

— Наверное, — отвечает она, беря пакетик с мини-зефирками и считая до пятнадцати, прежде чем бросить их в шоколад. — Чтобы было честно, ты тоже можешь задавать мне вопросы.

Я поправляю очки на переносице, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

— Кто сказал, что я хочу что-то о тебе знать?

Ее лицо искажается от недовольства.

— Ладно, будь таким, какой есть. Я просто думала, что будет справедливо, но забудь. Мне не нужно ничего о тебе знать.

Я прячу цепочку под футболку, ощущая, как меня накрывает волна смущения. Мне не нравится, когда расспрашивают. Ни лучшие друзья, ни девушки, которых я едва знаю.

— Ты не можешь ожидать, что кто-то поймет тебя, если не готов немного открыться, — говорил Рейд на одной из наших сессий.

Не могу поверить, что я это делаю.

— Извини, — произношу, переминаясь с ноги на ногу под ее настойчивым взглядом. — Я не привык к вопросам, но отвечу.

Я ненавижу себя, когда она заставляет себя улыбаться.

— Все в порядке. Извини, что надавила.

— Не извиняйся. Ты ничего плохого не сделала, — говорю я, принимая кружку, которую она протягивает, но замираю, когда ее пальцы касаются моих. — Я отвечу на твои вопросы.

Ее взгляд скользит к нашим рукам, и она быстро отдергивает пальцы, беря свою кружку.

— Ты уверен? Я действительно не...

— Спрашивай, — перебиваю я, чувствуя, как что-то внутри меня меняется.

— Итак, я могу спрашивать что угодно? — она поднимает свою кружку, пытаясь скрыть озорную улыбку, играющую на губах.

Снежно-белые и электрически-сапфировые вспышки кружат в моей голове.

Я ловлю себя на затаенном дыхании, сосредоточившись на ее цветах, стараясь не думать о том, как сильно хочется уйти отсюда.

— Да, но у тебя только пятнадцать вопросов.

Мы все еще на кухне, стоим друг напротив друга. Она облокотилась на один из шкафов, а я — на другой. Яркие желтые светодиоды, которые Габби прикрепила под полками, освещают пространство вокруг нас, создавая атмосферу уюта.

Она громко фыркает, ее брови сдвигаются в недовольстве.

— Я думала, мы договорились на двадцать.

— Теперь у тебя десять.

На ее лице появляется недовольство, а плечи опускаются.

— Десять? Как мы перешли от двадцати к пятнадцати, а теперь к десяти?

— Принимай как есть, — говорю я с решимостью, голос не терпит возражений.

Но, конечно, это не будет так просто, потому что в ее глазах вспыхивает тот самый огонек, который я хорошо знаю. Этот взгляд говорит о том, что ей все равно, что я скажу или не скажу.

— Двенадцать, — требует она, расправляя плечи.

— Девять.

— Тринадцать.

— Восемь.

— Четырнадцать.

— Ты меня бесишь, — произношу я, хотя на самом деле это не так. Чувствую себя странно спокойно, учитывая, что собираюсь отвечать на вопросы, на которые не хотел отвечать еще недавно. — Я отвечу на три вопроса. Если ты поднимешь ставку, клянусь, не отвечу ни на один вопрос. Так что три или ничего.

В ее глазах вспыхивает искра упрямства, и не проходит и секунды, как ее полные губы расплываются в озорной улыбке.

— Пять.

Я смотрю на нее с недовольством.

— Джулианна.

— Лэндон, — отвечает она с сияющей улыбкой.

Я вздыхаю, поправляя очки на переносице.

— Ты меня утомляешь.

— Не будь таким. В любом случае, мы оба знаем, что ты достаточно умен, чтобы отвечать только на то, что хочешь, — ее брови поднимаются, как будто она говорит: «Отрицаешь?»

Я не спорю, потому что она права.

— Почему тебе вообще интересно знать обо мне?

Она делает глоток своего напитка.

— Мы будем вместе до конца семестра. Я подумала, что было бы неплохо, если мы узнаем друг друга получше. Может, это сделает наше время вместе немного более терпимым. Плюс, я уверена, что мои соседки и твой лучший друг сделали небольшую ставку. Так что будет здорово доказать им, что они ошибаются.

Я тихо смеюсь.

— Ты об этом знаешь?

Мои лучшие друзья — настоящие идиоты. Они ставят на то, как долго, по их мнению, мы с Джулианной продержимся, прежде чем все закончится. Они думают, что я не в курсе, но Полли не умеет скрывать свои мысли. Я подозреваю, что Полли не сказала Джулианне, что я остаюсь, и соврала о том, что она уходит на вечеринку.

Как только сладкий шоколад окутывает мой язык, я не могу сдержать восторга.

— Черт возьми, это восхитительно, — произношу я тихо и делаю еще один глоток, игнорируя, как пар застилает очки.

— Думаю, мне нужно услышать это снова и громче. На самом деле, дай мне секунду.

Джулианна уходит, прежде чем успеваю произнести хоть слово, но вскоре возвращается, держа в руке телефон.

Я поднимаю бровь, наблюдая, как она быстро касается экрана, а затем подносит его ко мне.

— Что ты делаешь?

— Повтори то, что ты только что сказал, и не забудь добавить «помпезности» в голос, — говорит она, нажимая на кнопку записи и делая круговое движение ладонью, призывая меня говорить.

— «Помпезности»?

— Да, у тебя это отлично получается. Давай, скажи это. Теперь мне придется начать заново.

Я качаю головой, глядя на ее энтузиазм, но не могу отрицать, что это мило.

— Нет, я не буду...

— О, давай, это будет отличная запись для твоего «банка воспоминаний», — подшучивает она, но затем замирает, словно осознав, что сказала. Ее щеки заливаются румянцем, но не отказывается от своих слов. — Скажи это.

Я смотрю на ее лицо с недоумением, потому что никогда не видел, чтобы она краснела. Уверен, это случалось и раньше, но никогда не был свидетелем такого. Не то чтобы я когда-либо заслуживал этого, но мне это так нравится, что хочу увидеть это снова.

Схватив ее за запястье, я подношу телефон ближе к губам, глядя ей в глаза, и произношу:

— Черт возьми, это прекрасно.

Щеки Джулианны окрашиваются в розовый цвет, и румянец только усиливается, пока я смотрю на нее и держу запястье. Когда тяну ее ближе, она позволяет мне это сделать. Наши взгляды встречаются, и кажется, что время остановилось, позволяя нам запечатлеть этот мимолетный момент.

Хотя мне и не нужно, чтобы время останавливалось, потому что этот миг навсегда останется в моей памяти.

Сделав глубокий вдох, я отпускаю ее запястье и делаю еще один глоток.

— Это было достаточно хорошо?

— Да, отлично, — отвечает она, отступая и кладя телефон на стол. — В любом случае, насчет ставки. Они не думают, что мы продержимся долго.

— Они ошибаются, и мы это докажем.

— Мы это сделаем, не так ли? — на ее лице появляется скромная улыбка, такая непривычная для нее.

Мне это нравится.

— Ладно, у тебя пять вопросов, — уступаю я, проводя пальцами по своей цепочке, пока тревога в животе не утихает.

Она задумчиво поджимает губы, и электрическое напряжение между нами становится почти ощутимым.

— Почему бы тебе не поделиться чем-то со мной, а я сделаю то же самое? — предлагает она.

Я не ожидал этого. Думал, что она задаст типичные вопросы, вроде того, собираюсь ли я участвовать в драфте НБА²⁷, на какой позиции играю или что-то, связанное с баскетболом, но это не то. Это даже не вопрос.

Я убираю руку от цепочки, и тревога наконец отступает.

— Это будет считаться одним из твоих вопросов.

Она смеется.

— Я так и думала, но не важно. Поделись чем-то со мной.

Впервые в жизни я чувствую, что не знаю о чем говорить. Знаю, что мог бы сказать, и это могло бы быть множество банальных вещей, которые говорил за свою жизнь. Но, в отличие от всех тех случаев, мне действительно хочется поделиться чем-то.

Не знаю, связано ли это с ее взглядом, который говорит, что она не ждет от меня ничего особенного. Как будто ей все равно, поделюсь ли я своим любимым цветом или скажу какое мое второе имя — нечто такое, что я никогда не произнесу вслух. Но суть в том, что она смотрит на меня с намерением. Как будто все, что я скажу, удовлетворит ее желание узнать что-то обо мне.

Это ничего не значит. Люди постоянно делятся своими мыслями. Это не будет чем-то особенным.

— У меня хроместезия²⁸.

Джулианна оценивающе смотрит на меня. Я не жду, что она поймет, что это такое, потому что многие люди не знают. Это редкость, и трудно объяснить тем, кто не обладает этим даром, что это вообще значит.

— Черт возьми, Лэндон, ты серьезно?

Я удивлен ее внезапной агрессией, но, честно говоря, мне это даже нравится.

— Что?

— Не «что», — передразнивает она. — Ты не можешь просто так бросить это в разговор и ожидать, что я не задам вопросов. И поверь, у меня их много.

Я смотрю на нее с недоумением, осознавая, что она действительно знает, о чем речь.

— Я не думал, что ты в курсе.

— Ну, это справедливо, потому что это редкость, но я узнала об этом на уроках теории музыки. Мы не углублялись в эту тему, но она запомнилась, и мне всегда было интересно, — ее восторженный голос сбивает с толку, потому что я никогда не слышал ее такой взволнованной, разве что, когда речь шла о Хаптике.

— У тебя еще четыре вопроса, так что решай, что хочешь спросить дальше, — я прячу улыбку за кружкой, когда она фыркает.

Она начинает постукивать ногтями по керамике, обдумывая, вероятно, бесконечный список вопросов.

— Как цвет появляется в твоем восприятии? Каждый звук излучает цвет или только определенные звуки?

Я смотрю на нее с укором, потому что она знает, что сделала. Она пожимает плечами, невинно улыбаясь. Это два вопроса, но я решаю не заострять на этом внимание.

— Цвет появляется как оттенок в моем воображении, и я знаю, что это не будет иметь смысла, но вижу его как будто в четырехмерном пространстве, — объясняю я, и она кивает, впитывая слова. Вижу, что она запуталась, как и все, когда я это описываю, но все же старается следовать за моими мыслями. — И да, каждый звук излучает цвет в моем сознании.

В ее глазах загорается интерес.

— То есть, когда я говорю с тобой, ты видишь цвет?

Я киваю, позволяя этому вопросу пройти мимо.

Я не выбираю, что вижу, когда слышу звук, но с Джулианной это очевидно.

Цвет ее радужек — синий с тонкими белыми прожилками — был первым, что привлекло мое внимание, когда я встретил ее. Хотя мы и не познакомились в лучших обстоятельствах, именно это мой разум решил зафиксировать в тот момент.

Это похоже на северное сияние. Яркое и ослепительное, как ее глаза, закручивающееся и парящее, как завораживающие занавески. Как и все остальное, цвета исчезают, когда я не слышу ее голоса, но в последнее время мне не нужно слышать ее, чтобы их увидеть.

Как только я думаю о ней хотя бы на секунду, разум наполняется белыми и сапфировыми огнями. Это действительно сводит с ума, потому что я понимаю, что зацикливаюсь на ком-то, на ком не должен, но мой мозг устроен определенным образом. Я не могу заставить его остановиться.

Это не нормально, потому что они захватывают мои мысли, нарушая моменты, которые зарезервировал для тишины и покоя.

Я провожу пальцами по своей цепочке, стараясь успокоиться.

— Это подавляюще, не так ли? — она вырывает меня из раздумий, а ее легкая улыбка, трогающая губы, смягчает дискомфорт, сжимающий грудь.

Я опускаю руку и считаю зефирки, которые немного растаяли.

— Да, бывает, но у меня есть наушники, которые помогают, чтобы я не перегружался.

— Те черные наушники, что ты оставил здесь пару недель назад?

Слава Богу, я нашел их, потому что они сделаны на заказ и стоят слишком дорого.

— Да, именно те, — я вспоминаю тот день, словно это было всего несколько минут назад. И это напоминает мне о другом. — Так вот, ярко-розовый...

Ее шея и лицо заливаются румянцем.

— Это абсолютно не обсуждается! Мы не говорим об этом. Мы просто сделаем вид, что этого никогда не было. Хорошо? Хорошо, — она делает долгий глоток, словно пытаясь смыть с себя неловкость.

— Нет, мне не нравится притворяться, а мастурбация — это нормально, — я наслаждаюсь тем, как она начинает ерзать на месте, ее смущение только подогревает мой интерес.

— Знаю, но это не та тема, которую я собираюсь обсуждать с тобой, — она все еще не смотрит на меня, ее взгляд уходит в сторону. — Давай лучше перейдем к чему-то другому.

— Ммм, не думаю. Помню, ты говорила, что я тоже могу задавать вопросы. Так что у меня есть вопрос.

Джулианна поднимает голову и смотрит на меня так, будто планирует мою казнь. Черт, как я скучал по этим презрительным взглядам.

— Задавай свой глупый вопрос, — бурчит она, но в ее голосе слышится легкая нотка вызова.

— Что тебя возбуждает? — это вполне нормальный вопрос, но она смотрит на меня так, будто я спросил что-то странное.

Ее молчание затягивается, и на мгновение мне кажется, что она не собирается отвечать.

— Без осуждения? — это почти неразборчиво, но я успеваю уловить.

Вдруг становится необъяснимо жарко. Черт, о чем я думал, задавая этот вопрос? Я ничего не получу от этого.

— Без осуждения. Обещаю, — искренне отвечаю я, стараясь говорить как можно спокойнее. И действительно это имею в виду, потому что не нарушаю обещания.

— Я, эм... — она запинается, а затем трясет головой. В ее глазах вспыхивает решимость, когда она расправляет плечи. — Кто-то использует меня по своему усмотрению, унижает, называет меня... — она тяжело сглатывает. — Именами. Вот что меня возбуждает.

Я не дышу. Не моргаю. Не двигаюсь. Я на грани того, чтобы получить эрекцию.

— Именами? — мой голос становится хриплым, и член дергается.

— Не делай вид, что не знаешь, о каких именах я говорю, — я знаю. Просто хотел услышать, как она произнесет их.

— Ты фантазируешь о том, чтобы быть униженной? — я крепче сжимаю кружку. — Я полагаю, именно так это называется... верно?

— Верно...

После паузы она разрывает накалившееся напряжение между нами.

— Теперь моя очередь.

— Да, спрашивай.

Не могу поверить, что добровольно призналась в этом.

На этот раз я не могу свалить вину на алкоголь или на какую-то жалкую отговорку, которую мозг отчаянно пытается придумать.

Признание вызывает у меня мурашки по коже, а лицо горит под жарким взглядом Лэндона. Не могу понять, о чем он думает, или думает ли он вообще о чем-то. Лэндон сказал, что не будет меня осуждать, и, судя по всему, сдержал слово — ни единого комментария, ни взгляда, который бы намекал на то, что я какая-то странная.

Успокойся. Он явно не испытывает никаких эмоций, так что мне не стоит волноваться.

— На кого ты учишься? — спрашиваю я, стараясь звучать непринужденно, хотя внутри меня все кипит от волнения.

Он смотрит на меня с явным впечатлением, или, может быть, с недоумением, что я задала этот вопрос, а не о его хроместезии. Я все еще хочу спросить, но он выглядит немного напряженным, даже некомфортно. Никогда не думала, что увижу Лэндона не в своей тарелке, и хотя мне нравится сбивать его с толку, не хочу делать это таким образом.

— Математика и музыковедение²⁹.

— Две специальности? И при этом баскетбол... Вау. Это впечатляет, — и это то, чего я бы хотела достичь, но мне едва удается справиться с одной специальностью. Не могу представить, как можно совмещать две.

Он пожимает плечами, оставаясь равнодушным.

— Наверное.

— Наверное? Ты не представляешь, что я бы отдала, чтобы иметь возможность учиться по двум направлениям, особенно в музыке. Подожди! — я останавливаюсь, осознавая, что он только что сказал. — Разве математика и музыкология не входят в программу магистратуры?

— Это еще один вопрос. Ты уверена, что хочешь его задать?

У меня остается всего два вопроса, и, честно говоря, этого недостаточно. Мне кажется, я едва коснулась поверхности, и, если быть честной с собой, мне хочется узнать о нем больше.

— Ты просто невыносим. Можешь сделать это частью моего вопроса? — я хлопаю ресницами, даря ему свою самую милую улыбку.

Но он убивает мою улыбку одним лишь покачиванием головы и коротким:

— Нет.

— Ладно, сделай это вопросом, — я недовольно фыркаю.

Его взгляд задерживается на моих губах, прежде чем он отворачивается, и на его лице появляется легкая улыбка. Она крошечная, но все же это улыбка. Но, как и все хорошие вещи, она быстро исчезает.

— Я пропустил несколько классов и учился в программе раннего колледжа в старшей школе. Так что, когда пришел в МПУ, я начал свою магистерскую программу. Мог бы начать в старшей школе, но не захотел. И мне не интересно получать докторскую степень, так что я снова выбрал двойную специальность.

Моя челюсть отвисает. Он сказал «снова»? То есть это его второй опыт с двойной специальностью? Или, может быть, третий? Это возможно? Не может быть.

Я с недоумением смотрю на него.

— К-к-как? Ты пропустил классы? И снова делаешь двойную специальность? Как это возможно?

Я не должна удивляться, ведь девочки говорили, что он закончил школу с отличием.

— У меня гипертимезия³⁰.

Конечно, у него она есть. Теперь все становится на свои места: как он всегда помнит все до мельчайших деталей.

— Вау, — я сдерживаю улыбку.

Его глаза сужаются, как будто он понимает, что я пытаюсь сделать.

— Говори уже.

— Во-первых, — я делаю глоток, — Мне жаль, что я когда-либо называла тебя тупицей. А во-вторых, ты словно принцесса Диснея. Ты слышишь цвета. Ты помнишь все. Что дальше? Ты собираешься сказать, что у тебя суперспособности? — я приподнимаю бровь, с надеждой глядя на него.

Выражение на его лице говорит о том, что он не находит это столь же забавным, как и я, но, похоже, он не так уж и раздражен. Его глаза светлеют, а поведение становится более расслабленным, менее напряженным.

Не думаю, что его глаза когда-либо выглядели так, но мне это нравится.

— Извини, — говорю я, — больше не шучу, но, если это тебя утешит, мне немного завидно.

Его брови сдвигаются в недоумении.

— Почему?

— Не секрет, что я испытываю трудности, — я опускаю взгляд на свои ногти, чтобы отвлечься от его проницательных глаз. — Если бы я была такой же умной, как ты, жизнь была бы намного проще, и я смогла бы сделать свои... ну, жизнь была бы лучше.

— В этом нет ничего хорошего — помнить все, — отвечает он, и я вздрагиваю от презрения в его голосе. Когда снова смотрю на него, он смотрит на меня пустым взглядом. — Если бы у меня был выбор, я бы не хотел этой проклятой способности. Твои плохие оценки не имеют ничего общего с тем, что ты не умна. Ты умна, но сомневаешься в себе, и твой разум всегда не там, где должен быть. Так что не говори мне о том, что «я никогда не была хороша в математике». Ты хороша, но по какой-то причине тебе не хватает уверенности. Я советую тебе найти ее.

Я бы рассердилась на его резкость, если бы не была поражена тем, что он только что сказал.

— Можем перейти к следующему?

Я качаю головой и допиваю остатки своего напитка. К счастью, он уже не горячий, так что я не обожглась, но все равно чувствую, будто это произошло. В горле образуется ком, а в груди становится тяжело.

Я не знаю, почему думала, что это сработает. Не могу поверить, что считала, будто мы движемся вперед.

Ставя кружку в раковину, заставляю себя не выглядеть такой взволнованной, как чувствую.

— У меня нет сил справляться с твоими перепадами настроения. Завтра мне работать, а ты не стоишь того, чтобы из-за тебя недосыпать. Спокойной ночи.

Я замираю на месте, ожидая, что он что-то скажет, но тишина тянется. Мой желудок сжимается, потому что осознаю, что делаю. Я никогда не жду, когда он что-то скажет. Всегда ухожу первой, но в этот раз, пока секунды тянутся, я... жду... надеясь, что он что-то скажет. И он говорит, но не то, что я надеялась услышать.

Его пальцы поднимаются, касаясь цепочки.

— Спокойной ночи.

Я иду в свою комнату, но каждый шаг кажется тяжелым, а в груди пустота.

Я массирую виски, надеясь, что это хоть как-то облегчит адский стук в голове.

Я не могла уснуть прошлой ночью. Отчаянно пыталась, но каждый раз, как только закрывала глаза, в голове всплывал этот чертов придурок и то, что он был всего в нескольких футах от меня.

Даже сейчас это все, о чем я думаю, и ненавижу себя за это, потому что уверена, что Лэндон обо мне не думает. Уверена, он спал как убитый.

Мне следовало остаться в своей комнате, но я убедила себя, что все будет в порядке. Но сглазила.

Прошлая ночь была не так уж плоха, как обычно, но я ушла с тяжестью в груди, которую никогда раньше не испытывала. И до сих пор чувствую ее.

Схватив свою сумочку, я выхожу из комнаты и нахожу Габби и Полли на кухне. Они готовят завтрак, а из динамиков, подключенных к телевизору, доносится музыка Bad Bunny.

— Доброе утро, — весело говорит Полли. Усталой улыбкой она освещает свое лицо, а в глазах все еще читается похмелье.

— Доброе утро, — отвечаю я обеим, входя на кухню, но останавливаюсь, заметив, как безупречно выглядит кухня. Если бы не вещи, которые они используют для готовки, она бы казалась идеально чистой. — Извините за беспорядок. Я клянусь, что собиралась все убрать.

— Беспорядок? — Габби улыбается, явно недоумевая. — О чем ты?

— О кружках и вещах, которые я оставила. Я собиралась убрать это прошлой ночью, но... — я с трудом проглатываю ком в горле. — Я была так уставшей и забыла.

— Нет, это мы устроили беспорядок, — говорит Полли, потирая глаза и зевая. — Клянусь, мы не всегда такие неаккуратные, но мы голодные.

Он убрал? Когда? Я ничего не слышала прошлой ночью, а была на ногах довольно долго.

— С цветами в мусорке все в порядке? — Габби прерывает мои мысли, отвлекая внимание от Лэндона на блестящий металлический мусорный бак.

— Что?

Между ее бровями образуется небольшая складка, и она смотрит на меня с недоумением.

— В мусорке белые розы. Я не выкидывала их, но они выглядят вполне нормально.

— Белые розы?

Неужели он? Я подхожу к мусорному ведру, и, конечно, они там. Некоторые лепестки немного завяли, но в остальном выглядят прекрасно.

— О, они, эм... у них были... жуки. Да, у них были жуки, поэтому я их выбросила.

— О, понятно. — мой ответ, похоже, ее устраивает, потому что она кивает. — А откуда у тебя электрически-синие и белые полумесяцы лобелий? — она указывает на стол, где стоит маленький глиняный горшок, наполненный крошечными белыми и синими цветами.

Как я могла не заметить их раньше? Они такие яркие, что их трудно не заметить.

— Эм... вчера появились? — я звучу не уверенно, но это единственный приемлемый ответ, который могу придумать.

К счастью, они не замечают моего внутреннего смятения и борьбы с мыслями отрицания и недоверия, потому что не может быть, чтобы Лэндон купил мне цветы.

— Я облажался.

Черные брови Рейда поднимаются от моего признания, но, тем не менее, он выглядит довольным. Наверное, потому что после нескольких недель я наконец решаюсь заговорить первым, а не ждать, когда начнет он.

— Ты о чем-то жалеешь? — спрашивает Рейд, но по его лицу видно, что он меня понял.

Я упоминал об этом на последней сессии: когда-то я испытывал сожаление, но, кроме этого, никогда не чувствовал вины. Это бесполезное чувство, не имеющее смысла — цепляться за то, что уже произошло. Я очень привержен тому, что говорю, никогда не беру слова обратно.

Но пятница... Я сожалею о том, что сказал Джулианне перед ее свиданием, и о том, что не смог, потому что хотел бы высказать ей больше, но не находил слов.

Не то чтобы я когда-либо был хорош в том, чтобы говорить правильные вещи. Я никогда не умел утешать или быть тем, кто приносит кому-то успокоение. Вот почему в трудные времена никто не приходит ко мне.

Но я знаю, как говорить правду. В этом я на сто процентов преуспеваю.

— Хочешь рассказать подробнее о том, о чем жалеешь?

Наклонившись вперед, опираюсь локтями на колени и отвожу взгляд от его любопытных глаз, уставившись на узкую полосу света, пробивающуюся сквозь жалюзи и заливающую пол.

Чем дольше молчу, тем больше погружаюсь в мысли о Джулианне, потому что этот свет напоминает мне о ней.

Не знаю как, но она медленно вырвалась из той коробки, в которую я ее запер в своем сознании. Теперь она захватывает меня, как маяк, освещающий жизнь и в то же время разрушающий ее.

Я пытаюсь взять под контроль мысли, потому что снова зацикливаюсь. Но уже слишком поздно. Они разбросаны так далеко и тонко, что я едва могу до них дотянуться.

Проведя пальцами по своей цепочке, откидываюсь назад и встречаю его взгляд.

— Нечего говорить. Я облажался, и сожалею, но это уже сделано. Я закончил с этой темой. Готов двигаться дальше.

— Хорошо, это нормально. Мы можем двигаться дальше, — говорит он своим мягким, терпеливым голосом.

Я шевелюсь на своем месте, когда тяжесть вновь укладывается между ребрами и сердцем.

Эта подавляющая тяжесть возвращает ко дню, когда умерла мама, но на этот раз я не чувствую боли, а что-то другое.

Выдыхая с трудом, я хватаюсь за цепочку и почти дергаю ее, чувствуя сильное беспокойство.

— Она не понимает.

— Что именно она не понимает? — Рейд укладывает свой блокнот и ручку на стол.

Я колеблюсь, но это все конфиденциально, и никто не узнает. Если не признаюсь открыто, что хочу причинить себе или кому-то другому вред, Рейд не сможет и не станет ничего говорить. А у меня нет намерений причинять себе вред, по крайней мере, сейчас.

— Я последовал твоему совету, — смеюсь, но смех выходит сухим и горьким, хотя он не указывает на это.

Он никогда не делает этого. Рейд всегда сидит на стуле напротив, смотря сочувствующим, но понимающим взглядом, в котором нет осуждения или вторжения. Только терпение, всегда терпение.

Как и Джулианна, прежде чем я все испортил.

— Я решил открыться ей. Не собирался, но послушал ваш совет, Рейд. И знаете что? Это не сработало. Я открыл рот и все испортил, как всегда.

Откидываю голову назад, не желая больше смотреть на него. Внутри бушует буря, и я на грани срыва, не желая оказаться в отделении полиции за нападение.

Клянусь, я обычно не агрессивен, но ради него сделаю исключение.

— Лэндон.

— Что? — шиплю я, почти с ненавистью.

— Ты это сделал.

Радость в его голосе заставляет меня поднять голову и нахмуриться.

— Что именно?

— Ты открылся. Не могу представить, как это было трудно, но ты справился, и я горжусь тобой.

Какое же это безумие?

Сжимая переносицу, я сдерживаю желание ударить его.

— Разве ты не слышал, как я сказал, что все испортил? Я открылся, и это обернулось против меня. Вот почему не делаю таких вещей.

Я плох в словах. Я плох в чувствах. Я плох в общении с людьми. Мои родители тому доказательство. Никто из них не хотел меня. Отец ушел, а мать спилась до смерти.

Как кто-то другой может хотеть меня, если те, кто должны были любить меня безусловно, этого не сделали?

Он кивает, и на его лице расплывается нелепая улыбка.

— Я понимаю твою фрустрацию³¹, но также понимаю, что ты не хотел причинить вреда. Иначе не признал бы свою ошибку и не чувствовал раскаяния.

Я молчу, обдумывая его слова.

— Теперь расскажи, что ты имел в виду под «она не понимает»?

Воспоминания о той ночи терзают мою голову, и чувство вины поглощает сильнее, чем в пятницу. Но сожаление длится лишь мгновение, прежде чем его сменяет стыд и самоненависть.

— Она сказала, что завидует мне. Ей хотелось бы быть такой умной, как я, потому что могу помнить все. Она сказала, что это сделало бы ее жизнь легче, — я фыркаю и смотрю вдаль, пока зрение не размывается, и все, что вижу — это повторяющийся образ, который преследует меня. Это воспоминание стало постоянным в жизни и напоминает о том, как я облажался.

— Я до сих пор чувствую этот запах, — я морщусь от едкого аромата, который забивает ноздри, и закрываю глаза от волны головокружения, накатывающей с памятью. Вздрагиваю, и мурашки, как уколы иголок, расползаются по всему телу. — Я до сих пор слышу ее отчаянные всхлипывания, когда переворачивал ее на бок. Слезы катились по ее лицу, прилипая к запутанным волосам. Ее глаза были полны паники и затем закатились. Я... Я пытался. Я сделал все возможное. Клянусь... клянусь, я пытался.

— Лэндон.

Мои глаза открываются от настороженности в его голосе, и когда наши взгляды встречаются, я ненавижу эмоции на его лице.

— Моя мать задохнулась собственным рвотой, и я наблюдал за этим, — я откидываюсь назад и смеюсь про себя.

Я смотрел, как она умирает, а теперь мне предстоит переживать это воспоминание до самого конца дней своих в мучительных деталях. Разве это не что-то? Но ничего страшного.

— Наверное, мое детство могло быть хуже.

— Нет, — на этот раз его эмпатичная маска, ловко надетая на лицо, соскальзывает. — Это нездоровый способ справляться с этим. Лэндон, ты имеешь право чувствовать...

— Чувствовать что? Грусть? Достучаться до эмоций и напомнить себе, что я человек и нормально чувствовать так, как я чувствую? Нечего чувствовать. Это произошло. Я не могу вернуться назад и изменить время. Я принял это и закончил с этой беседой.

Рейд моргает, и на его лице расплывается противоречивое выражение, словно он пытается поймать слова, которые ускользают от него. Его губы сжаты, в них читается внутреннее напряжение — он хочет сказать что-то большее, чем просто терапевтические банальности. Я знаю, о чем он думает:

В его взгляде проскальзывает тень манипуляции, что-то зловещее, отголоски антисоциальных наклонностей.

По крайней мере, так полагал мой предыдущий терапевт. Джон был уверен, что семейная терапия укрепит наши отношения. Какой же он нахал.

К счастью, Рейд не настаивает и берет в руки блокнот. Его ручка скользит по странице, быстро фиксируя мысли, а затем он начинает стучать по столу, создавая ритм, словно дирижирует невидимым оркестром. На его лице появляется профессиональная улыбка — та самая, которая должна внушать доверие.

— Я хочу, чтобы ты сделал что-то для меня на этой неделе, — произносит он с легкой настойчивостью.

— Что именно? — спрашиваю я, хотя внутри уже готовлюсь к очередной порции советов.

— Я хочу, чтобы ты занялся чем-то, что приносит тебе радость. Не важно, что это будет — лишь бы не ставило под угрозу ни тебя, ни окружающих. — его взгляд становится более настойчивым. — И я хочу услышать об этом на нашей следующей сессии. Ты также можешь подумать о том, чтобы наладить отношения. Никогда не знаешь, как все обернется.

Заняться чем-то радостным и попытаться восстановить связи? Эта неделя обещает быть либо удивительной, либо катастрофической. Я предполагаю второе.

Как будто он читает мои мысли, Рейд добавляет:

— Пожалуйста, не думай о худшем. Я знаю, как легко утонуть в собственных мыслях и принять разочарование за неизбежное. Твой разум шлет сигналы тревоги, готовясь к очередному удару, ведь так было всегда. Это привычная схема — но помни: ты контролируешь себя. У тебя есть право надеяться. Не стоит чувствовать вину за то, что ты боишься разочаровать себя. Отказ — это просто переориентация. Иногда нам это нужно, чтобы вернуться на путь.

Джейден держит в руках черную кружку, как будто это артефакт, способный изменить ход истории. Он поворачивает ее, рассматривая с разных сторон, делает вид, что пьет из нее.

— Решено, эта кружка едет со мной домой.

Малик, не дождавшись завершения его мысли, поднимает кружку с лицом из «Крика».

— А я беру эту! — заявляет он с ухмылкой.

Сейнт, словно на сцене театра, держит в руках две кружки: одна из них украшена расплавленным зеленым черепом, другая — изображением Джейсона с мачете вместо ручки.

— Мы такие милые! Смотрите на нас, как мы сближаемся. Покупаем кружки и всякую ерунду. Нам стоит повторить это снова! — его голос звучит игриво, но в глубине души я знаю, что этого точно не произойдет.

Я пришел сюда один, но ребята, подслушав разговор между Джаггером и мной, решили присоединиться. Теперь они рассматривают множество кружек на полках, которые заполняют целую стену магазина.

Я не обращаю на них внимания и бросаю взгляд на Джаггера. Он стоит неподвижно, ни к одной кружке даже не прикоснувшись. Сегодня он выглядит особенно молчаливым.

— Ты в порядке, приятель? — спрашиваю я, пытаясь разорвать тишину.

— Хмм? Извини? — он моргает, словно только что вышел из задумчивости.

Я знаю, что он переживает из-за предстоящего сезона. Первая игра через неделю, и поток непрошеных мнений уже начался.

Теперь, когда Ти Джей ушел, Джаггер взял на себя роль капитана. С этим пришло множество критики, которую Ти Джей умело игнорировал в прошлом году. Джаггер же другой. Он любит делать вид, что ему все равно, но у него плохо это получается.

— Ты в порядке? — повторяю я.

Он показывает мне кривую улыбку и поднимает случайную кружку.

— Да, все нормально. Просто устал.

Я знаю, что это не так, но не хочу давить на него здесь, перед ребятами. Отпускаю этот вопрос и снова отвлекаюсь на ассортимент кружек.

Прошло шесть дней с моей сессии с Рейдом и шесть дней полного игнорирования со стороны Джулианны.

Сначала это казалось нормальным — я сталкивался с ее молчанием прежде. Но после первого дня это начало беспокоить. Она не смотрит на меня во время занятий, не замечает в кампусе. Черт возьми, она даже не спорит со мной. Как мы можем ладить, если не спорим?

Джулианна ничего не сказала о цветах, которые ей подарил, и предполагаю, что она просто выбросила их. Я не видел их в квартире, а Габби и Полли даже не упомянули об этом. Зная их, они бы это уже сделали.

И она отписалась от меня в Инстаграм.

Ничто из этого не должно меня волновать, но это действительно так. Поэтому я здесь, в магазине, просматриваю каждую кружку, пытаясь найти ту единственную, которая могла бы стать символом моих извинений за то дерьмовое поведение.

Я много думаю о словах Рейда, но не уверен, что полностью согласен с ним. Конечно, мне нужно работать над тем, чтобы быть более тактичным в общении и выражать мысли без перегрузки эмоциями. Но часть о разочаровании... Не знаю. Предпочитаю ожидать худшего, чем заставлять себя верить в надежду — так я избегаю боли, когда все идет наперекосяк. А по моему опыту все всегда идет наперекосяк.

— Ты точно не хочешь пойти с нами сегодня вечером? — спрашивает Джаггер, его взгляд скользит по рядам сезонных кружек, которые заполнили почти весь проход.

Я качаю головой, поднимая кружку в виде мумии. Вокруг уже витает дух Хэллоуина, и хотя рождественские кружки еще не убрали, знаю, что после праздника их уберут.

— О, да брось, Лэндон. Тебе нужно пойти с нами. Ты повеселишься, — уговаривает меня Малик, его голос звучит как мелодия, которую я уже слышал.

— Меня забанили в «Проклятых холмах».

На первом курсе мы все вместе отправились в этот дом с привидениями и лабиринт. Я заранее предупредил их, что не слишком хорошо себя чувствую в таких местах, но они настояли. И вот, через несколько минут я врезал одному из парней, который был частью аттракциона. Его пришлось отправить в больницу. Не нужно и говорить, что владелец отнесся к этому без понимания и забанил меня.

Я не хотел этого делать, но справляться с неожиданностями у меня не получалось.

Малик смотрит на меня с открытым ртом, как будто не может поверить.

— Ты забанен? Вы мне не сказали!

Джаггер и Джейден начинают объяснять ситуацию, пока я продолжаю разглядывать кружки.

— Но я не хочу идти в «Проклятые холмы». Я имел в виду — пойти с нами на вечеринку. Там будет куча девчонок. Команда по волейболу, легкой атлетике, плаванию... Черт возьми, даже гимнастки будут. А ты знаешь, какие они гибкие! — Малик хитро улыбается.

— Я собираюсь с вами на Хэллоуин. И мне не интересны эти девчонки, — отвечаю я с каменным лицом.

Сейнт стонет, но затем улыбается.

— Есть ли девушка, которая тебе интересна? Я могу легко ее привести. Или какой у тебя тип? Я могу помочь найти ее сегодня вечером.

— Любая девушка с большими сиськами, — вставляет Джаггер, не теряя времени.

— О, это легко. Я тебя понял. — Сейнт кивает сам себе.

Мне нравятся девушки любого размера, но я просто без ума от тех, у кого большая грудь. Особенно от одной блондинки с электрически — сапфировыми глазами.

— Мне не нужна ваша помощь, и я не собираюсь идти с вами. У меня есть планы.

Габби случайно проговорилась о том, что Джулианна не пойдет с ними сегодня вечером, потому что работает завтра. Не знаю, захочет ли она со мной говорить, или хотя бы пустить внутрь, но скоро узнаю.

После этого я планирую отправиться в студию и записать еще одну песню и поработать над новой композицией.

— О, с кем? — все смотрят на меня с любопытством.

Я игнорирую их вопросы, потому что они сделают из мухи слона. Насколько бы ни доверял Джаггеру, он задаст вопросы, на которые я не готов отвечать.

Не вслух, по крайней мере. На протяжении этой недели я размышлял об этом как одержимый... ею.

Это неправильно, потому что ловлю себя на том, что думаю о ней в самые неожиданные моменты: слышу ее голос в любой ситуации, вижу ее лицо даже когда принимаю душ и задаюсь вопросом, купила ли она горячий шоколад в университете. Его недавно снова начали продавать из-за сезона.

Джаггер толкает меня локтем, прерывая мысли.

— Мне нужна огромная услуга, и как мой лучший друг ты не имеешь права отказать.

Вот и началось. Каждый раз, когда ему что-то нужно и он знает, что скажу нет, поэтому говорит эту чушь. Он не дает мне и секунды на ответ, продолжая говорить.

— Половинка будет в декабре, и я иду с Грейс. И я просто подумал...

— Нет. Ты знаешь, что я...

— Ты идешь на половинку? — вмешивается Сейнт с надеждой в голосе.

— Нет, я...

— Да, идет.

— Я не иду. Ты знаешь, что мне это не нравится. Не понимаю, почему ты предполагаешь, что я хочу пойти.

— Но ты же общаешься с Джулианной. В чем разница? — возражает Джаггер, его голос полон недоумения.

— Я ее репетитор, — отвечаю я, стараясь звучать уверенно.

— То же самое. Если ты можешь терпеть ее на протяжении всего семестра, то сможешь провести одну ночь с одной девушкой.

Парни кидают друг другу взгляды, молча обсуждая это, хотя на самом деле их внимание приковано к нашему разговору.

— Мне платят за то, чтобы терпеть ее, — произношу я, стараясь скрыть внутреннюю борьбу. Пожалуй, с ней не так уж и плохо.

Джаггер, понимая, что не собираюсь отступать, отводит меня в сторону, подальше от любопытных ушей. Мы оказываемся в укромном месте, где нас не слышно.

— Мы свободны, у нас нет никаких обязательств, кроме баскетбола и учебы. Мы должны наслаждаться последним годом вместе. Ты ведь говорил, что проведешь со мной больше времени.

Да, я это говорил.

— Ладно, я пойду, но без танцев, фотографий и вечеринок после, — произношу я с решимостью.

На его лице появляется кривоватая улыбка.

— Два танца, одна фотография и никаких вечеринок после.

Я закатываю глаза.

— Ты жалкая сволочь.

— Ты любишь меня, — подпевает он с игривой ноткой.

Вот что я делаю ради этой дружбы.

— Кто эта девушка?

Он не заставлял бы меня это делать, если бы не было девушки. Девушка всегда присутствует.

— Сиенна Форбс, и ты не можешь отказаться от этого, — он произносит это слишком быстро, и я едва успеваю уловить.

— Джаггер Арнольд Спирс, — я киплю от ярости. — Ты чертов...

Он делает шаг назад, понимая, что я готов его ударить.

— Если бы я начал с этого, ты бы не согласился. И, пожалуйста, никогда больше не используй мое второе имя. Ты знаешь, как я его ненавижу, Арчибальд.

Я закатываю глаза на акцентирование моего второго имени.

— Она просто... — пытаюсь подобрать нужные слова, но их слишком много, и все они кажутся недостаточными. — Слишком навязчивая.

Он вздрагивает, осознавая правоту моих слов.

— Ну... она... не такая уж плохая... симпатичная и умная...

Сиенна Форбс действительно привлекательна и умна. Я помогал ей в некоторых классах и могу это подтвердить. Но это все хорошее, что могу о ней сказать.

Она несколько раз пыталась пробраться ко мне в комнату, следит за мной на мероприятиях, и думает, что этого не замечаю. Однажды она пустила слух о том, что мы переспали, но я быстро это опроверг. Девушка постоянно пытается сделать со мной фотографии, даже когда я говорю ей «нет». А теперь, когда у меня есть Instagram, она без устали пишет сообщения и присылает снимки, которые я не просил.

— Всего одна ночь, — подзадоривает он меня, складывая руки вместе. — Если она начнет вести себя странно, мы уйдем.

С неохотой принимаю решение вопреки здравому смыслу и ради нашей дружбы соглашаюсь.

— Ладно, но как только она начнет вести себя странно, я ухожу с тобой или без тебя.

— Договорились.

Я: Ты, похоже, слишком возбуждена для кого-то, кто клянется, что не делал этого.

Эл: Мы говорим о Лэндоне! Конечно, я буду в восторге! Это ты виновата, что решила, будто я не могу быть такой.

— Тебе не стоит об этом беспокоиться. Я уверена, что сама смогу починить, — говорю я, стараясь скрыть легкость в голосе.

Лэндон смотрит на меня с легким презрением, его губы изгибаются в саркастической усмешке.

— А я уверен, что ты все испортишь. Давай я сделаю.

— Делай, как знаешь, но если ты все же сломаешь, то купишь мне новый, — добавляю я с улыбкой, прижимая ноги к себе и устраиваясь поудобнее на диване.

Лэндон сидит на другом конце дивана, сосредоточенно изучая мой проигрыватель, словно это был древний артефакт, требующий тщательного подхода. Я говорила ему, что не стоит этим заниматься, но Лэндон всегда упрям.

Меня удивляет то, что он здесь по своему желанию, а не из-за чувства долга. Конечно, я пригласила его, но не ожидала, что он задержится надолго. Лэндон не спешит допить горячий шоколад и уютно устроился, сняв худи и оставив ключи в маленькой миске у двери — там, где мы храним свои мелочи.

— Почему я должен покупать тебе новый? Это ты его уронила, — произнес он, не отрывая взгляда от экрана своего телефона, где уже началось видео с инструкциями по ремонту.

Я не могу удержаться от улыбки при виде его сосредоточенного лица. Между бровями появляется небольшая морщинка, а губы сжимаются в тонкую линию. Он использует розовый набор инструментов Габби — контраст между его мрачным образом и яркими инструментами кажется почти комичным.

— Потому что я уверена, что ты каким-то образом испортишь его еще больше, — ответила я, пряча улыбку за кружкой с горячим шоколадом.

Он молчит, погруженный в видео, но я замечаю, как уголки его губ слегка приподнимаются.

— Тебе стоит улыбаться чаще. Тебе очень идет, — произношу я без раздумий.

На мгновение он напрягается, и его улыбка исчезает.

— Не идет. Я почти закончил, — резко отвечает Лэндон.

Внутри зарождается мысль о том, что он может воспринимать это как шутку. Комплименты никогда не были нашей сильной стороной, поэтому я не удивляюсь его реакции.

— Я серьезно. Улыбка действительно хорошо смотрится на тебе. Мне это нравится, — говорю я с искренностью, которая сама собой вырывается наружу.

Двигаюсь ближе и кладу свою руку сверху на его. Лэндон бросает взгляд на наши руки, потом поднимает к моему лицу.

Я не знаю, почему решилась на этот жест, но руку не убираю.

— Я не шучу. Я серьезно, — повторяю. — Тебе стоит делать это чаще. Это подчеркивает твои ямочки.

Его серые глаза, обычно полные стальной решимости, вдруг становятся далекими и мрачными. Но в них искрится эмоция — возможно, воспоминание. Однако, прежде чем я успеваю обдумать это, он опускает взгляд.

— Ладно, — произносит Лэндон тихо, голос стал мягче и меланхоличнее.

Все это слишком запутанно. Я не знаю, с чего начать разбираться в этом сложном клубке эмоций. Он продолжает работать над проигрывателем так, будто ничего и не произошло.

Мне показалось, что я заставила Лэндона покраснеть. И хотя убрала руку, но не отодвигаюсь на свое место. В воздухе витает что-то неопределенное и волнующее — момент, который мог бы стать началом чего-то нового или же навсегда остаться в тени недосказанности.

— Не начинай, — произносит он, и я, будто испуганная птица, прячу лицо в капюшон, подтягивая колени к груди.

— О, давай. Это заставит меня почувствовать себя особенной, — с игривой ноткой в голосе отвечаю я, замечая, как его взгляд скользит по моим движениям, прежде чем вновь сосредотачивается на экране проигрывателя.

— Это еще одна причина не делать этого.

— Ты же знаешь, что хочешь, — дразню его, напевая мелодию из воспоминаний.

— Нет, правда не хочу, — отвечает он с каменным лицом, но я замечаю, как уголок его губ невольно приподнимается.

— Обещаю, это не убьет тебя — улыбнуться хоть разок.

— Джулианна, — он глубоко вздыхает, словно мое имя — тяжелое бремя. — Если я скажу «пожалуйста», ты замолчишь?

Я понимаю, что провоцировать его — плохая идея, но это так заманчиво. Его акцент, низкий, бархатистый голос — все это завораживает меня. Я бросаю ему самую милую улыбку.

— Нет.

— Ты делаешь именно то, что меня бесит. Тебе лучше замолчать, — его голос протестует, но в глазах играет озорной огонек.

Я поднимаю бровь и смеюсь.

— О, теперь ты мне советуешь?

Лэндон ставит видео на паузу и аккуратно собирает мой проигрыватель.

— Да, Джулианна, именно так. Ради всего святого — просто остановись. С тобой трудно иметь дело.

— Но именно ты выбрал провести со мной вечер, — говорю, играя самодовольной улыбкой. Он не может это отрицать. Иначе не был бы здесь. — Дело закрыто.

— Я здесь из жалости, — отвечает он, без улыбки, но с явным удовлетворением в голосе. — Ты была одна, и мне стало тебя жалко.

Раньше такие слова могли задеть меня, но сейчас в них нет злобы — скорее, легкая игра. Никогда бы не подумала, что мне так понравится этот наш «обмен».

Я насмешливо улыбаюсь и встаю, глядя сверху вниз.

— Я могла бы быть с кем угодно, но позволяю тебе проводить это время со мной. Значит, если кто и действует из жалости — так это я. Но мне уже скучно, — его глаза следят за каждым моим шагом, пока направляюсь на кухню и оставляю кружку в раковине. — Ты знаешь, где дверь.

— Куда ты собираешься? — резкие слова останавливают меня на полпути.

— Быть с кем-то, кто меня не утомляет.

Я не лгу — я могу быть с кем угодно. У меня есть сообщения, могла бы ответить или написать кому-то, но в голове — только он, стоящий в нескольких шагах.

Не верится, что я это признаю, но мне действительно нравится быть с ним.

Захожу в комнату и закрываю дверь, но она не захлопывается. Обернувшись, вижу, что Лэндон тихо входит вслед за мной.

— Почему ты ведешь себя как маленькая стерва? — его глаза темнеют, челюсть сжимается.

Мне следует выгнать его — воздух между нами слишком натянут, дышать трудно. Мы стоим на грани вспышки, лишь смотря друг на друга.

Сложив руки на груди, расправляю плечи и смотрю с максимальным безразличием, но его пристальный взгляд заставляет нервничать.

— Я стерва? — с сухой усмешкой спрашиваю. — За то, что ухожу от парня, который со мной из жалости?

— Я... ты не выбросила их? — его взгляд напряженно устремляется к углу. Там, у окна, на маленьком деревянном стуле, стоят электрически-синие и белые полулунные лобелии.

Я могла бы оставить их на кухне или на нашем крошечном патио, но нет — я хотела видеть их в своей комнате.

— Нет, конечно же нет! — отвечаю я, — Но интересно, почему ты выбросил мои розы. Это было грубо и по-хамски.

— Я никогда не говорил, что не такой.

— Знаешь что, Лэндон, к черту тебя! — голос вспыхивает, словно буря, и я, сжав кулаки, уверенно иду к нему, готовая сразиться с любым, кто встанет на моем пути.

Между нами словно натянута невидимая нить, притягивающая друг к другу, но самый безопасный шаг — перерезать ее. Мы стоим на пороге взрыва, и все же я не могу отступить.

— К черту меня? К черту тебя! — он смотрит на меня с вызовом, дыхание учащается, ноздри расширяются, а в глубине его темных глаз пылает буря, сочетающая разочарование и огонь. — Ты чертовски надоедлива! Только и делаешь, что болтаешь без остановки! Разве нельзя хоть раз промолчать и сделать то, что тебе говорят? Это не так сложно!

Его шквал эмоций вызывает во мне дежавю — будто я это уже слышала раньше.

Я усмехаюсь сквозь сарказм.

— Нет, и не понимаю, почему ты думал, что когда-либо буду тебя слушать.

— Да, мне следовало знать, что с тобой лучше не ждать многого, потому что ты избалованная эгоистичная девчонка.

— Очень оригинально, — усмехаюсь я. — Если ты закончил, то знаешь, где дверь, — разворачиваюсь, но не успеваю уйти — он хватает меня за хвостик и резко поворачивает обратно.

У меня перехватывает дыхание от неожиданного движения. Я ошарашена, неспособна пошевелиться, пока Лэндон притягивает меня за волосы к себе.

— Я не закончил, — его голос груб, а взгляд горит, удерживая меня крепко. Внутри что-то сжимается, легкое пульсирование разливается глубоко внизу. — Ты будешь меня слушать.

Требование в его тоне заставит сжаться любого. Я почти сдаюсь, смелость медленно тает.

Мое тело напряжено, а внутри кипит буря чувств. Пульсация между ног разгорается с каждым мгновением.

— Слушаю, но не понимаю, где ты был все эти годы, и действительно ли чему-то научился. Мне все равно, что ты скажешь, — парирую я.

Твердо стою на своем, но понимаю, что моя основа рушится. Я теряю счет тому, как мы сюда попали и с чего все началось.

— Ну, — он насмехается, резко дергая мои волосы так сильно, что боль разбегается по коже, и это странным образом возбуждает меня. — Обстановка меняется, и ты будешь слушать.

Я смотрю на него с вызовом, зная, как неприятно ему это слышать.

— Заставь меня.

Эти два слова едва срываются с губ — и он отпускает хвостик, хватает меня за шею, заставляя подняться на цыпочки, и соединяет свои губы с моими в страстном поцелуе. Все происходит слишком быстро, но я нуждаюсь во времени, чтобы осознать происходящее.

Лэндон ласкает языком мою нижнюю губу, прося разрешения, и в тот миг, когда открываю рот, он вторгается внутрь. Его язык сталкивается с моим, он целует меня жадно, захватывая все дыхание.

Мне трудно дышать, думать или сосредоточиться, но позволяю ему вести игру. И, черт возьми, он действительно ее ведет.

Никогда раньше я не чувствовала такой страсти; никогда не знала такой дрожи в теле, такой сильной пульсации между бедрами, такой отчаянной готовности к продолжению.

Поцелуй длится недолго — Лэндон отстраняется, оставляя меня растерянной, дыхание запутанным, а губы — в огне.

— Черт побери, — хрипло выдыхает он, пальцы пробегают по волосам, полные недоумения. — Я...

— Сделай это снова, — шепчу я, переполненная желанием и смятением, крепко хватаю его за футболку и притягиваю обратно.

Без малейших колебаний Лэндон обнимает меня одной рукой за талию, другой нежно обхватывает мое лицо. Его губы находят мои, и он целует с дикой жадностью, которая мгновенно развеивает все мысли, оставляя лишь пульсирующее желание. Поцелуй бешеный, горячий, сводящий с ума; все то, о чем я тайно мечтала, и даже не подозревала, что так сильно нуждалась.

Внезапно он поднимает меня, и я обвиваю его торс ногами, ощущая, как спина врезается в холодную стену. Его сильные руки вызывают внезапный стон, который вырывается из глубины моего горла. Но этот звук — лишь предыстория к тому, что случится дальше, когда он захватывает мою нижнюю губу зубами, прикусывая сильно и жгуче. Знаю, что не должна, особенно сейчас, когда боль и наслаждение переплетаются, но мое тело наслаждается этой болью. Затем он нежно посасывает губу, словно утешая, смягчая оставленный след.

Его грубая ладонь сжимает мое бедро, медленно поднимает его выше, в то время как наш страстный поцелуй не теряет силы. Я тихо стону ему в рот, играя пальцами в его волосах, призывая к еще большим прикосновениям, но он терпеливо отводит руку. Лэндон смакует момент, нежно впивается пальцами в мою кожу, словно желая запомнить каждое ощущение.

Он тихо стонет в мой рот, вибрация его звуков проникает во все уголки моего тела, доходя до самой глубины души. Практически ничего не сделав, он захватывает меня своим дыханием, прикосновениями и присутствием — и я чувствую, как теряю рассудок, балансируя на грани безумства.

Я уже готова отдаться, но он не спешит. Его пальцы едва касаются края моих шорт, поцелуй замедляется, и мы начинаем двигаться в одном ритме. Это безумие — как сильно я желаю этого, и, одновременно, как ненавижу себя за это; но сопротивляться бессмысленно, а я и не пытаюсь.

Прижимаюсь к нему плотнее, чувствуя, как трусики становятся влажными. Лэндон снова стонет и наконец отпускает шорты, пальцы грубо скользят вверх по бедрам и крепко охватывают попку. Я выдыхаю ему в рот, когда он сжимает меня, прижимаясь всем телом со всей силой, которую может собрать.

Пространство между нами исчезает — мы сливаемся в одно целое, и теперь никто не сможет нас разлучить. Он крепко держит меня, не давая шанса двинуться, и это только усиливает приток волн напряжения и возбуждения. Клитор пульсирует под натиском, и я тихо стону, пытаясь сдвинуть бедра, но он не отпускает.

Его хватка еще сильнее, поцелуи прерываются, чтобы губы коснулись моего пульса под подбородком. Его короткая щетина ласкает кожу, царапая и возбуждая одновременно, а его зубы мягко прикусывают ее, посылая дрожь вдоль всего позвоночника.

— Давай, ангел, — тихо шепчет он, снова сжав меня крепко. — Покажи, как сильно ты этого хочешь.

— Хватит прозвищ, — выдавливаю я, наклоняя голову набок, открывая шею для его губ. Я словно становлюсь слабой, но в то же время — сильнее, чем когда-либо.

— Верно, — растягивает он слово, и я чувствую его теплую ухмылку. Когда он приподнимает голову, вижу, как его губы растягиваются в самоуверенную усмешку. — Ты хочешь, чтобы я называл тебя своей маленькой шлюшкой. Хочешь, чтобы унижал тебя, потому что это твоя тайная мечта. Вот что заводит твою киску, верно? Вероятно, именно об этом ты думаешь, когда трогаешь себя. Мечтаешь, чтобы кто-то называл тебя шлюхой, обращался с тобой, как с шлюхой, трахал тебя, как шлюху.

Мои глаза широко раскрываются, сердце бешено колотится. Лицо пылает от стыда, но тело откликается на его грубые слова. Я жажду услышать их снова. Но одновременно смущение мешает, и я раздвигаю ноги.

Я запрокидываю голову и смотрю на него снизу вверх.

— Я не...

Он ловко заправляет выбившиеся пряди из моего высокого хвоста за ухо и наклоняется так близко, что его губы оказываются у самой мочки уха.

— Не волнуйся, — шепчет он, — Никто не должен узнать. Это будет нашим секретом.

Это звучит неправильно — желать этого так сильно, но тело жаждет большего. Я доверяю ему так, как никогда никому прежде не доверяла, хотя знаю: это может обернуться трагедией для нас обоих.

Мое молчание затягивается дольше, чем предполагала, и он, наконец, нарушает тишину.

— Я хочу тебя, Джулианна. Я отчаянно нуждаюсь в тебе.

Эти слова звучат грубо, но в них — чистое отчаяние, и они ошеломляют меня. За всю эту ночь многое тронуло меня, но именно вот это признание словно удар прямо в сердце. Лэндон может быть кем угодно, но уж точно не лжецом.

Это ощущается не только в его словах — его эрекция говорит сама за себя. Он тверд, груб, величественен. Материал его джоггеров натянут до предела.

Мое воображение рисует самые смелые картины — какой же он на самом деле. В голове звучит его тихое обещание: «Всего одна ночь».

Рука скользит под свитер и отвлекает меня от мыслей. Его пальцы останавливаются на поясе моих шорт, нежно лаская кожу, вызывая мурашки, которые нарастают, словно разгорающийся пожар.

— Я получу то, что хочу, — произносит он, и я сглатываю с трудом, — И буду обращаться с тобой так, как ты всегда мечтала.

— Что же ты хочешь? — спрашиваю, чуть приоткрывая губы.

— Попробовать тебя на вкус.

Его хриплый голос окутывает все тело, возбуждение, впивающееся в ткань моих стрингов, растекается по бедрам.

Губы невольно раскрываются в ответ, между нами разгорается электрический ток, наполняя воздух жгучей энергией.

— Однажды ночью... — шепчет он, крепко хватаясь за край моего свитера,

— Это может стать катастрофой.

— Мне все равно, — отвечает он.

— Я не думаю, что у меня что-то получится.

— Мне все равно. У меня получится.

— Разве я не ясно сказала? Я не думаю, что справлюсь, — моя решимость колеблется, как слабый огонек. Сжимаю бедра, стараясь ощутить хоть что-то — но этого недостаточно. Мне нужно больше.

— А я разве нет? — бровь Лэндона приподнимается, его взгляд пронзает меня. — Я сказал: «Мне все равно. Я справлюсь», — каждое слово звучит отчетливо, не оставляя места для споров.

Это не имеет права звучать так горячо, как звучит.

Вся моя борьба выдыхается. Нет сил спорить. Это всего лишь одна ночь. Ничего незначащая.

— Одна ночь, — сдаюсь я.

— Я хочу, чтобы ты сначала попросила меня об этом, — его слова звучат с легкой провокацией, как холодный душ, но этого не хватает, чтобы остыть в пылу этих чувств.

Я сверкаю глазами, бросая вызов, но и он не отводит взгляд.

— Нет.

Он смотрит на мой свитер с явным отвращением.

— Умоляй, или я уйду.

В памяти вспыхивает тот день, когда он вернулся и согласился учить меня. Тогда это казалось забавной игрой, если бы не та жгучая нужда в его прикосновениях, что отчаянно пылала.

Я стою на своем, несмотря на его пронизывающий взгляд, что словно обжигает кожу. В тишине, растягивающейся между нами, воздух становится плотнее, а во мне растет желание. Соски уже твердо выступают из-под лифчика, словно прося внимания, игры.

Подавив гордость, я с трудом выдыхаю:

— Пожалуйста, прикоснись ко мне.

Его надменная улыбка сходит с лица, уступая место чему-то темному и пугающему.

— Не так. Скажи: «Лэндон, пожалуйста, прикоснись ко мне, потому что я нуждающаяся шлюха с нуждающейся киской». Скажи это, — его грубость резко контрастирует с мягкостью прикосновений, но я чувствую, что он сдерживается.

Это звучит оскорбительно, но тело откликается эхом, заставляя сердце биться в бешеном ритме, ладони покрываются влагой, и я содрогаюсь от унижения и удовольствия одновременно.

Наблюдающий взгляд Лэндона усиливает мое смущение, но вместе с тем разжигает желание воплотить фантазию в жизнь.

Я облизываю сухие губы и, преодолевая смущение, выговариваю:

— Лэндон... пожалуйста, прикоснись ко мне, потому что я нуждающаяся шлюха с нуждающейся киской.

— Хорошо, Любовь. Значит, ты умеешь слушать, — он одобрительно хмыкает.

Я бы послала его куда подальше, если бы не зацепилась взглядом за то, как он называет меня «Любовь». Звучит странно, но удивительно приятно.

Его глаза блестят садизмом, когда он хватает меня за край свитера и срывает с меня одежду с такой скоростью, словно подожженный. Свитер летит к двери, и я с вопросом смотрю на него, но Лэндон игнорирует меня, пристально глядя на мою обнаженную грудь.

Его кадык плавно двигается, он облизывает губы, но в взгляде, затуманенном желанием, мелькает серьезность.

— Если тебе что-то покажется неправильным или ты почувствуешь дискомфорт — скажи, и я остановлюсь.

Я киваю, но этого мало.

— Нет, скажи это своими словами. Границы и согласие важны для меня. Мне нужно, и хочу знать, если тебе что-то не нравится или вызывает дискомфорт. Обещаю — я остановлюсь.

Я так высоко взмываю в свои мечты, что впервые забываю обо всех предосторожностях. Доверие к нему абсолютное — не было ни минуты, когда я бы почувствовала себя неуютно. И все же я ощущаю волну облегчения, прогоняющую внутренние страхи.

В груди щемящая боль, но я не обращаю на нее внимания — это самая малая плата за уважение и заботу.

— Я обещаю, — мягко шепчу я.

Он кивает, крепко придерживает меня за подбородок и легко касается губами моих, забывая обо всем, кроме момента.

Лэндон прижимается ко мне, его возбужденный член касается живота, и он тихо стонет мне в рот. Я отзываюсь на его звук, чувствуя, как он цепляется за застежку моего лифчика, медленно расстегивая.

Лэндон прерывает поцелуй, отступает на шаг, убирая руку с моего подбородка. Резким движением срывает с меня бюстгальтер, и моя грудь высвобождается, соски напрягаются от прохладного воздуха.

— Я хочу кончить на них, — он прикасается к груди, сжимает ее, затем отпускает и берется за затвердевший сосок. Сжимает покрепче, потом проводит пальцами, зажимая тугой бутон между большим и указательным. Я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением, тихо постанываю, пока он продолжает.

Картина того, как Лэндон кончает на мою грудь, сводит с ума. Со мной такого еще никто не делал, до этого момента я даже представить не могла, а теперь вижу все в деталях, будто наяву.

— Ты это представила, да? Хочешь, чтобы я кончил на тебя. Признайся.

— Да, — я вздрагиваю от его прикосновения.

— К сожалению, сегодня этого не будет, так что придется обойтись вот чем.

Что-то теплое и влажное касается округлости груди. Я открываю глаза и вижу, как его слюна стекает по коже и задерживается на кончике соска. Он проделывает то же самое со второй грудью, а я смотрю в полном изумлении.

Уголок его губ дрогнул в усмешке, когда я непроизвольно подаю грудь вперед и наблюдаю, как он размазывает слюну вокруг сосков.

Я кусаю губу, чтобы не застонать, пальцы на ногах сводит от желания сжать бедра, но не хочу доставлять ему удовольствие видеть, что он со мной делает.

Но когда из его груди вырывается низкий, глубокий смешок, его взгляд словно говорит: «Смотри на меня».

И я смотрю.

Затаив дыхание, я слежу, как он склоняется к моей груди. Держа один сосок пальцами, он проводит языком по-другому. Я запрокидываю голову к стене, стон рвется из самого горла.

Я так стараюсь сдержаться, но позорно срываюсь. Он водит по мне теплым языком, и я теряю остатки самообладания, когда он берет сосок в рот.

— О-о-о... вот так, — я задыхаюсь, сжимаю бедра и хватаюсь за его плечо. — Не останавливайся.

Я стону, извиваюсь на месте, пока он продолжает атаковать вторую грудь, перебирая и слегка оттягивая сосок пальцами. Не могу поверить, как отзывчиво мое тело — а ведь он касается только груди.

Пульсация между ног нарастает, волна напряжения растекается по телу, окутывая меня туманом наслаждения. Все происходит слишком быстро, у меня нет ни времени осознать, ни сил остановиться.

В глазах темнеет, голова кружится, а измученное тело наконец высвобождает напряжение, копившееся месяцами.

Я сильно кончаю, тело дрожит, зажмуриваюсь, проваливаясь в пучину оргазма.

Замираю, и некогда заряженная атмосфера резко леденеет. Воздух застревает в легких, когда до меня доходит, что только что произошло. Я кончила, а он всего лишь играл с моими сосками.

Как же это по-идиотски.

Мне противно от того, как жалко я, наверное, выгляжу и звучу. Унижение сжимает горло и это не то чувство, что было секунду назад. Я и не знала, что унижение бывает... приятным. Или нет?

Слишком уж неловко. Я не могу заставить себя взглянуть на него, пока опьянение спадает.

Лэндон не произносит ни слова. Не знаю, о чем он сейчас думает, но мне не нужно гадать. Может, он понимает, что это было ошибкой. Что я была ошибкой.

Но все мои сомнения развеиваются, когда он наконец начинает говорить.

— У тебя есть шарф?

Я хмурюсь, не понимая.

— Зачем?

— Есть или нет?

— Да, в шкафу, но...

— Снимай только шорты, — приказывает он, направляясь к гардеробу.

Я все еще стою у стены, ошеломленная и оглушенная оргазмом.

— Снимай их, — говорит он, словно знает, что я еще этого не сделала.

Оставляю стринги на себе, пока он выходит. Вернувшись, Лэндон смотрит на меня с восхищением. Его взгляд скользит по мне, голодный и тяжелый.

— Тебя когда-нибудь связывали?

Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова.

В его глазах мелькает удовлетворение и еще что-то, чего я не могу опознать.

— Хочешь попробовать? — он поднимает шарф.

Вновь во мне вспыхивает возбуждение, и дрожь бежит по жилам.

— Да, — выдыхаю я почти беззвучно.

Он закусывает нижнюю губу, подходит и встает позади. Берет мои запястья, заводит за спину и связывает.

Грудь быстро вздымается, а сердце бешено колотится. Предвкушение сжимается под ложечкой, а эти трепетные бабочки совсем взбесились, носятся как угорелые.

Вздрагиваю, когда Лэндон обвивает руками меня спереди и притягивает к своей груди. Его тепло, смешанное с ароматом парфюма, окутывает меня, а эрекция упирается мне в спину.

Дрожь пробегает от его прикосновений, я чувствую, как его теплое дыхание обжигает ухо, а пальцы скользят вниз по животу.

— Какая же чертовски послушная, — в его словах таится желание, и я чувствую, как они окутывают мое тело. — Нужно было так мало, чтобы ты меня слушалась? Чтобы заткнулась? Кто бы мог подумать, что Джулианна Спаркс окажется такой послушной?

Его высокомерные слова стекают по мне, словно густой мед. Каждое отчеканенное и снисходительное.

Мне должно быть досадно и стыдно. Но это лишь распаляет во мне жажду его прикосновений.

Я пытаюсь высвободить запястье, но шарф затянут крепко.

— Клянусь, я ненавижу тебя.

Одна его рука все так же обнимает меня спереди, а другая опускается ниже пупка, пока не оказывается у резинки моих стрингов.

— Не это ты говорила до этого, — его пальцы играют с резинкой, прежде чем проскользнуть внутрь и коснуться моей промокшей киски. — Что это было? «Вот так. Не останавливайся»?

Я закатываю глаза, но откидываю голову на его грудь.

— Иди... — я не хотела, но стон сам срывается с моих губ. — К черту.

— Однажды, но сейчас я буду обращаться с тобой так, как мне, черт возьми, захочется, — в его хриплых словах слышится обещание.

Это происходит так внезапно: он отстраняется, толкает меня на кровать, заставляя наклониться. Мои грудь и лицо вдавлены в матрас, а задница задрана вверх.

Он раздвигает мои ноги, и я слышу звук растягивающейся ткани, а затем разрыв. Губы приоткрываются от осознания: он порвал стринги и содрал их с меня.

— Не могу поверить, что ты это сделал. Это не было частью сделки, — я не должна так возбуждаться, но это действие заставляет мои стенки пульсировать, и я становлюсь еще мокрее. Я никогда не испытывала ничего подобного и начинаю сомневаться, нормально ли быть настолько мокрой. — Лэн...

У меня нет возможности сказать что-либо еще, прежде чем он засовывает мои же стринги мне в рот.

— Все хорошо? — спрашивает он, и я уверена, что говорит это с усмешкой.

Мне уже все равно, как он звучит, потому что ставлю под сомнение свою мораль. Это нормально, что мне это так нравится? Нормально ли, что наличие моих же стрингов во рту, в то время как я полностью обнажена перед ним, пока он все видит, а парень все еще одет, заводит меня?

— Вообще-то, не отвечай. Если хочу порвать на тебе одежду — я порву, и даже не делай вид, что тебе это не нравится, — Лэндон сильно шлепает меня по киске, заставляя вскрикнуть и выгнуть спину. Это больно, но удовольствие заглушает боль, когда он мягко треплет меня ладонью. — Потому что тебе это нравится, — Лэндон шлепает снова, и я пытаюсь сомкнуть бедра, но он удерживает их на месте. — Вот почему мои пальцы мокрые. Такие чертовски мокрые.

Я стону сквозь ткань, закрываю глаза, пока накрывает короткая, но яркая волна блаженства. Он почти ничего еще не сделал, а я уже получила больше удовольствия, чем когда-либо вообще.

Я так глубоко в мыслях, парю в облаках блаженства, что оказываюсь совершенно не готова, когда Лэндон без всякого предупреждения вводит в меня палец. И в том, как он это делает, нет ни капли нежности. Он двигает им резко и быстро, взад-вперед, а его ладонь с каждым движением шлепает меня по киске.

— Ах! — вырывается у меня, но влажная ткань приглушает звук,

Он полностью извлекает палец, но затем вводит еще один, рядом. На этот раз чуть медленнее, давая мне привыкнуть к растяжению и длине его пальцев. Мои стенки трепещут, подстраиваясь под него, и я думаю о том, каково это чувствовать внутри его член. Но мне не дают размышлять об этом долго — он снова начинает двигать двумя пальцами.

Это пытка — то, что Лэндон связал мне руки, и я начинаю жалеть об этом, потому что нужно за что-то ухватиться. Когда пытаюсь сжать бедра, он раздвигает их еще шире, снова шлепая меня, но на этот раз промахивается мимо клитора, и я гадаю, сделал он это нарочно или нет.

— Хочешь, чтобы я остановился? — хрипит он, теперь раздвигая пальцы внутри меня.

Постанывая, качаю головой. Я уже на грани. Совсем близко.

— Посмотри на меня, — требует он, и я повинуюсь. Слушаюсь, как нуждающаяся шлюшка, жаждущая от него большего. Я таращусь через плечо, как он извлекает пальцы, поднимает их, и я вижу, какие они мокрые. Они блестят при свете, но, видимо, недостаточно, потому что Лэндон плюет на три пальца. О боже. — Ты будешь умницей и примешь их, да?

Все, что я могу, — это кивнуть и изо всех сил постараться сглотнуть слюну, скопившуюся во рту. Когда чувствую, как его пальцы скользят между моих половых губ, слюна вытекает изо рта и стекает по щеке.

Выгибаю спину, стону снова и снова, пока он движет пальцами так мучительно медленно.

Выталкивая трусики изо рта, я с раздражением фыркаю и бросаю на него суровый взгляд.

— Клянусь богом, если ты не... — он перестает касаться меня и приподнимает бровь.

— И что ты сделаешь?

— Найду кого-нибудь другого, чтобы закончить начатое.

Он ничего не отвечает, но вводит в меня сразу три пальца, и я замираю от безумного растяжения.

Воздух застревает в легких.

— Лэн... Лэн... Лэндон... — хрипло стону я, извиваясь под его безжалостные толчки. Бедра дрожат, а соски становятся сверхчувствительными, касаясь пододеяльника

— Никто не заставит тебя чувствовать себя так, как я, — грубо говорит он, и каждое слово пронзает меня. — Ни-ко-гда. Поняла?

— Д-д-да, — выдавливаю сквозь рыдание, и как раз когда я уже почти на пике, слышу, как открывается входная дверь, а затем и пьяные голоса Габби и Полли.

Мои глаза широко открываются, я смотрю на дверь и на позу, в которой мы с Лэндоном находимся. В мгновение ока Лэндон встает и захлопывает дверь.

Разочарование сжимается у меня в животе — знаю, что он прекратит все, потому что за дверью его друзья. Но оно быстро рассеивается, когда Лэндон поднимает мои мокрые трусики

— Открой, — приказывает он, и я повинуюсь.

Он засовывает ткань мне обратно в рот как раз в тот момент, когда Полли стучит в дверь, но меня охватывает паника — ведь он так и не запер дверь.

— Дверь. Ты не запер ее, — предупреждаю я, но мои слова заглушены тканью.

Он все же слышит меня, оглядывается на дверь, потом на меня. На его губах расплывается самодовольная ухмылка, и он пожимает плечами.

— И? — шепчет он и опускается на колени.

Я не знаю, что делать, но точно знаю, что чувствую. Адреналин пронзает мое тело, как молния, от одной мысли, что нас могут поймать. Это неправильно со всех сторон, потому что девочки были бы в ужасе, увидев нас в такой позе, но не могу заставить себя переживать об этом.

Не тогда, когда он заставляет меня сильнее выгнуться и хватает меня за зад.

— Только не шуми, Любовь.

О, и снова это слово.

— Ты не спишь? — хихикает Полли.

Я игнорирую ее голос, обожая то, как Лэндон проводит языком по моей щелке. Он ласкает меня мучительно медленно, и уже почти схожу с ума — я так близко, каждый дюйм тела пульсирует в предвкушении

Он делает это еще несколько раз, пока Габби и Полли возятся по ту сторону двери. Я не понимаю, о чем они говорят, да и не могу сейчас ясно мыслить. Даже когда слышу, как болтается дверная ручка. Я не заставляю его отстраниться. Я прижимаюсь к нему ближе и двигаю бедрами.

Потряхивание прекращается, но вместе с ним останавливается и Лэндон. Хочу спросить, почему он это сделал, но ответ получаю, когда он вгоняет в меня свой язык. Я дергаюсь от внезапного вторжения — со мной еще никто так не поступал.

— Ммм, — стону я, закрывая глаза, потому что, возможно, себя выдала, но, когда он начинает водить пальцем вокруг моего клитора, мысли уплывают.

Лэндон продолжает водить языком внутри меня, играя с клитором. Глаза закатываются, тело бьется в конвульсиях. Я кончаю так сильно, что клитор бьется в неконтролируемых спазмах.

Плачу и хнычу в ткань, глуша звуки одеялом. Я пытаюсь перевести дыхание, но Лэндон не останавливается.

Он отстраняется лишь для того, чтобы сказать:

— Ты так легко кончаешь на моем языке. Как хорошая шлюшка, — прежде чем снова начать трахать мою киску языком и водить круги по клитору.

Я продолжаю кончать и содрогаться, пока он безжалостно ест меня.

Когда он заканчивает, я обмякаю, изможденная и удовлетворенная, и не осознаю, что он развязал шарф, пока не чувствую, как он массирует мои запястья.

Открываю глаза — наши взгляды сталкиваются. Я хочу что-то сказать, но не знаю, что. Кажется, он тоже в замешательстве, потому что молчит, продолжая тереть мои запястья.

— С ними все в порядке?

Я вынимаю стринги изо рта, прочищаю сдавленное горло и приподнимаюсь, но он не отпускает.

— Да, все нормально. Не надо. Я в порядке.

До меня наконец доходит реальность произошедшего.

Я перевожу взгляд на его внушительную эрекцию.

— Хочешь, я...

— Нет, — он отпускает мою руку и поправляет брюки. — Мне пора. Девочки ушли, но они все же вернутся.

Я не заметила, как они ушли,

— Ладно, — отвечаю я, с усилием возвращаясь с оргазмического облака. — Мне рано на работу, вообще-то.

Он облизывает губы и кивает, его выражение лица бесстрастно.

— Ладно, спокойной ночи, Джулианна.

— Спокойной ночи, Лэндон.

Пытаюсь выглядеть отстраненно, но уверена, что выгляжу помятой и очень голой. Лэндон, с другой стороны, одет и выглядит совершенно нормально, если не считать мощный стояк.

В последний раз бросив взгляд, он уходит, а я не двигаюсь, пока не слышу, как захлопнулась входная дверь.

Встав с кровати, я ищу свитер, но его нигде нет.

Я пишу сообщение Лэндону, спрашивая куда он его закинул. Не получив ответа, продолжаю искать, но в конце концов сдаюсь и переодеваюсь в пижаму.

Следующие несколько часов я провожу без сна, думая о нем, и, к сожалению, как ни стараюсь, не могу уснуть, потому что каждый раз, когда закрываю глаза, он вторгается в мои мысли.

Мне правда стоит пересмотреть свои жизненные выборы.

— И что же заставило тебя почувствовать себя лучше? — спрашивает Рейд.

Мне не о чем думать, но все равно даю тишине покипеть. Я проживаю всю ночь заново. Возвращаюсь к каждой пролетевшей секунде, к тому, как она излучала не только снежно-белый и электрически-сапфировый, но и ярко-золотой, и опасно-красный цвета. Два последних цвета новые, я никогда не видел их, по крайне мере до того момента, как она застонала, потому что в тот миг это было потрясающе. Буйство красок, что взорвались, выплеснулись. Они захватывают дух — прямо как ее улыбки. В этом есть что-то такое... Если сказать, что это завораживает, то прозвучит слишком банально. Это...идиллически. Да, идиллически — самое то. Да и я приуменьшаю, называя эти цвета золотым и красным, потому что они — нечто большее. Это гипнотическое северное сияние из животворящего золота и яростного, неистового вишневого. Вот лучший способ описать те сюрреалистичные цвета, что сверкали и кружились.

— Разговор с ней заставил меня почувствовать себя лучше всего, — то, что произошло в ее комнате, не имеет никакого отношения к тому, что я почувствовал.

На его губах расцветает довольная улыбка.

— А у этой «ней» есть имя?

— Джулианна Спаркс.

Провожу пальцами по мокрым волосам, сверяясь со временем на телефоне. Я только что с баскетбольной тренировки и должен уже быть у Джулианны на занятиях, но нужно было срочно приехать на футбольный стадион. То, что я делаю, иррационально и бесит.

Иррационально, потому что самое разумное — выбросить этот свитер в мусорку, но не могу себя заставить. А бесит именно то, что я здесь, чтобы вернуть eго.

Это по-детски, даже для меня, но во рту стоит этот... горький привкус, от которого никак не избавиться. Он висел там, пока не просочился вниз, в грудь, и не впился между сердцем и ребрами.

Ощущение чужеродное и совершенно неестественное, что бы я ни делал, не могу его стряхнуть с себя, и все из-за этого дурацкого свитера. Не понимаю, что в нем такого особенного. Я бы знал. На мне точно такой же, только баскетбольный.

Меня выдергивает из противоречивых мыслей тот, кто и есть причина моего здесь появления.

— Лэндон? — Финник Камински смотрит на меня ошарашенно, но все же улыбается. — Что ты...

Я отталкиваюсь от его 4Runner³² и швыряю ему в руки причину своей головной боли.

— Это твое.

Он ловит его с легкостью и смотрит, озадаченный.

— Откуда он у тебя? Я думал, отдал его...

— Джулианне, да. Он ей больше не нужен. Я постирал его, — я мог бы быть проклят, но не верну ему свитер с ее запахом.

На его лице проступает понимание, а вместе с ним и самодовольная улыбка.

— Все не так. Мы просто друзья.

Да, мы ненавидели друг друга, но я трахнул ее пальцами и сделал куни. Член и рука снова встретились двумя днями позже той ночи, а еще я узнал, что она подписалась на меня в Инстаграме. Но это не суть.

— Без разницы.

Я ухожу, надеясь, что это глубоко засевшее чувство рассосется, но теперь оно проделало маленькую дырочку в сердце.

— Я не пытаюсь быть сложной, но, кажется, ты не понимаешь. Финн дал мне свой свитер не на время, а разрешил оставить насовсем. Я не хочу брать твой на время.

— Я и не даю его тебе для временного пользования. Я хочу, чтобы ты оставила его себе.

Я никогда не представлял Джулианну в чем-то, что принадлежит мне, но теперь именно это и заполняет все мысли.

Ее брови взлетают вверх, но затем глаза сужаются с подозрением.

— Это что, такая игра?

Клянусь Богом, только Джулианна обладает способностью раздражать и заставлять меня хотеть поцеловать ее в одно и то же мгновение. Эта мысль одновременно шокирует и подавляет.

— Я не люблю врать. Это не игра. Я хочу, чтобы ты оставила свитер себе, и хочу, чтобы ты подумала о субботе.

Розовый цвет снова заливает ее щеки, ее горло двигается, когда она забирает джемпер из моих рук и впускает меня в квартиру.

Она отвечает сжатой улыбкой и затем вздыхает.

— Лучше будет, если мы не станем продолжать.

Я усмиряю ком разочарования, возникший из ниоткуда. Давно не испытывал этого чувства. Поразительно, насколько сильно я ощущаю это и как медленно это чувство растекается по груди и сознанию.

— Почему лучше не продолжать?

— Потому что ничего не выйдет.

— Почему не выйдет?

Она прикусывает нижнюю губу, пальцы теребят мой джемпер.

— Я не делюсь. Не думаю, что смогу спать с тобой, зная, что ты спишь с другими. И нет, я не осуждаю, делай что хочешь, но...

— Ты думаешь, я хочу делиться тобой?

Ее зрачки расширяются, а пухлые губы приоткрываются. Могу только догадываться, что творится у нее в голове, вероятно, она ждет, что я отступлю или скажу, что это шутка, но я абсолютно серьезен.

Мысль о том, что она может быть с кем-то еще, вызывает во мне странное раздражение.

— О, — ее губы складываются в маленькую букву «О», и она облизывает их. — Так, эта штука между нами... что она будет включать в себя?

— Все, что захочешь. Границы устанавливаешь ты.

Я вижу, что она все еще не уверена, и, несмотря на пробудившийся интерес на ее лице, все еще думает.

— Тебе не нужно отвечать сейчас. Просто подумай об этом. Но я не заставлю тебя делать то, чего не хочешь. Просто хочу, чтобы ты знала, чего я хочу от тебя.

— И ты хочешь меня? — спрашивает она тихим голосом.

— Хочу. Я хочу тебя, — без тени колебания отвечаю я, и в голову приходит другая мысль. — У тебя еще есть наш контракт на занятия?

— Ага, а что?

— Сделай одолжение, взгляни на него, прежде чем принять решение.

Сначала это была шутка, но теперь я готов подтвердить каждое написанное там слово. Возможно, ей это понравится, а возможно, она так врежет мне, что мало не покажется. Пожалуй, я скоро узнаю.

Джулианна натягивает мой — теперь ее — черный джемпер и отвечает

— Ладно, — отвечает Джулианна.

Дыхание перехватывает, потому что вид ее в моем свитере превосходит все, что могло нарисовать воображение.

Сознание путается, когда она просовывает руки в рукава. На ней он сидит мешковато, край приходится на середину бедер, а рукава свисают ниже кончиков пальцев.

— Ладно, — выдыхаю я.

Твое тело в обмен на занятия.

Именно это он написал в самом низу нашего учебного контракта.

Я пялюсь на эти слова с самого его ухода вчера, при каждой возможности, просто чтобы убедиться, что мне не мерещится. Хотя эти четыре слова не единственное, с чем мне трудно смириться, но и реальность того, во что мы сами себя втянули.

Та ночь субботы не должна была случиться, но я не могу сидеть здесь и притворяться, будто мы не дразнили друг друга. Сознательно подначивали, пока один из нас не сдался. Мы были подобны темной туче, что грозно клубилась на горизонте, а затем превратилась в хаотичную бурю. И хаос — именно то слово, потому что я не ожидала, что все случится... именно так, и что мне это настолько понравится.

Я до сих пор не могу прийти в себя. То и дело вспоминаю, как он говорил и как обращался со мной. Это неприлично, потому что мысли накатывают во время собрания сестринства, пока разговариваю с мамой, и даже на занятиях.

Меня преследует не только та ночь, но и все, что Лэндон сказал вчера, как смотрел на меня. Та ярость, что вспыхнула в его глазах, когда завела речь о свитере, и жар, что от нее остался.

«Это значит, что я хочу повторить субботу».

«Все, что захочешь включить. Границы устанавливаешь ты».

«Хочу. Я хочу тебя».

Я выхожу из воспоминаний и смотрю на гардероб, где висит МОЙ свитер, умоляя дикий табун в груди успокоиться. Спокойные бабочки сменились и резко стали дикими. Я не знала, что так бывает, но это опасно, потому что ничего из этого не должно было иметь значения. И до сих пор не имеет, но желудок, похоже, не в курсе. Не могу сказать, что виню его. Мой свитер безупречно безразмереный, удобный и до сих пор пахнет им. Аккуратно складываю бумагу и засовываю ее в дальний ящик прикроватной тумбочки.

Не раздумывая больше, я принимаю решение. Со стороны это может выглядеть неправильно, но для нас это не так, и только это и имеет значение. Лэндон не осуждает меня и заставляет чувствовать себя хорошо, так зачем же сопротивляться? И он хочет этого так же сильно, как и я. Вчера он это ясно дал понять. С его стороны не было ни тени сомнений или намека на шутку. И он понимает и уважает мои границы.

Конечно, я буду платить за занятия своим телом, но разве это плохо, если нам обоим это нравится? Если мы оба этого хотим.

— Эй, ты уже готова? Черт, я знала, что тебе подойдет это, — Полли насвистывает, глаза скользят по мне и останавливаются на груди, прежде чем подняться обратно. Она ухмыляется, цокая языком. — Будь у меня такая грудь и ноги, я бы не знала, как себя вести. Всем бы пришел конец, — я хихикаю, глядя вниз на свою грудь, которая почти вываливается из белого корсета.

— Ага, с ними здорово, но только не заводи речь о боли в спине и о том, как сложно найти топ, который не создает впечатления, будто я нарочно ее выставляю напоказ. Зато ноги у меня и правда отличные, — Сьерра как-то раз сказала это, не мне, но я подслушала.

— Да какая разница, нарочно или нет? Это же грудь. Ей и положено красоваться, — с энтузиазмом заявляет она и стаскивает верх своего черного ведьминского платья, обнажаясь еще больше. Она довольно кивает себе, оглядывая результат.

— Ты готова, Ангел? — в том, как она это говорит, сквозит что-то знающее и дразнящее. Я сужаю глаза, но она лишь невинно улыбается, словно не вкладывала в слова никакого скрытого смысла.

Изначально я хотела надеть костюм Женщины-кошки, но девочки настояли на ангеле. Мне не хотелось, просто потому что это заставляет думать о Лэндоне, а я не хочу, чтобы он решил, будто надела это, думая о нем, но девочки были не только настойчивы, но и очень убедительны.

— Почему ты так на меня смотришь? — с подозрением спрашиваю я.

Но прежде чем она успевает ответить, из гостиной доносятся громкие возбужденные голоса. Дейзи, Кара, Дариус и Элоиз, если точнее. Мы все планировали пройтись по барам и завершить вечер в «Ликвид».

— Давай, не стоит заставлять их ждать, — она сияет.

Бросив последний взгляд на ящик, я следую за ней в гостиную.

— Ребятки, они тут! — кричит Габби, перекрывая громкую музыку, и ведет нас в VIP-зону «Ликвида».

Как же бесит, что сердце начинает биться чуть быстрее, а в животе кувыркаются бабочки. Со стороны можно подумать, что я пьяна — чуть не спотыкаюсь на ровном месте, — но в меня еще не попало ни капли алкоголя.

— До сих пор не могу прийти в себя — ты выглядишь просто огненно! — кричит Эл, цепляясь за мою руку.

Я смеюсь, пока она слегка заплетается и языком, и ногами. Глаза у нее блестят, а улыбка расслабленная — все благодаря коктейлям, которые она успела принять в барах.

— А ты, Клеопатра, выглядишь...

— Божечки! Привет, Джулс! — меня перебивают и дергают в другую сторону, но, хотя Эл и пьяна, она крепко держит меня за руку.

Сестры по университету стоят передо мной, у всех на лицах широкие светлые улыбки. Кроме Сиенны. Ее улыбка кажется вымученной.

Я улыбаюсь.

— Привет, ребята.

— Я думала, ты не придешь? — спрашивает Кэрри, одна из сестер, обнимает меня и, прежде чем отпустить, добавляет, — Выглядишь просто охуенно!

— Спасибо. А с чего ты так решила?

— Сиенна сказала, что ты не сможешь, — она смотрит на Сиенну для подтверждения.

Ну конечно, сказала.

Сиенна переводит внимание на меня, с невинным и участливым выражением лица.

— А это была не ты, с кем я говорила?

— Нет, не я.

Сиенна морщится, бросает виноватую улыбку, но я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понять — это фальшь.

— Боже мой, мне так жаль! Я правда думала, что говорила с тобой. Наверное, что-то напутали с сообщениями. Но ерунда! Ты же здесь. Можем потусить вместе.

Еще недавно это бы задело, но сейчас мне просто все равно.

На этот раз моя улыбка не наиграна, когда смотрю на них.

— Все в порядке. Я уже здесь с друзьями, но надеюсь, вы классно проведете время.

Мы все обещаем сделать фото до конца вечера, прежде чем попрощаться и разойтись.

Когда мы уже далеко, Эл разражается приступом смеха.

— Это было... эти девочки просто... Сиенна великолепна.

С ее слов стекает сарказм, и я точно знаю — она пытается не говорить ничего грубого. Я почти уверена, что она чувствует и напряжение в моем теле, и, как настоящая лучшая подруга, меняет тему — будто знает, что именно это мне сейчас нужно.

Мы погружаемся в разговор, пока поднимаемся в VIP-зону, и на полпути по лестнице мой взгляд отрывается от нашей компании и прилипает к Лэндону. Безумие, как легко я его высматриваю, но сердце спотыкается, как и шаги, когда замечаю его с девушкой. С той самой, что была с ним, когда он подвозил меня домой. Лия, кажется, ее зовут.

Они стоят поодаль от всех, так близко друг к другу. Она улыбается ему, глядя снизу вверх, ее рука лежит на его предплечье, смеется над тем, что он говорит.

В горле застревает булыжник, мешая глотать, а сердце сжимается от боли. В животе вспыхивают шипы, уничтожая трепет.

Меня охватывает странное, едкое чувство, и улыбка, которую изо всех сил пыталась сохранить, сползает с лица. Лэндон, должно быть, почувствовал взгляд, потому что его глаза переключаются на меня, но я отвожу взгляд.

— Все в порядке? — спрашивает Эл, на лице у нее написана тревога.

Я киваю, игнорируя тяжесть в груди.

— Да, все прекрасно.

Прошло пять минут, а она так и на посмотрела на меня еще раз.

Я смотрю на Лию, но не могу сосредоточиться ни на одном ее слове, потому что взгляд снова возвращается к Джулианне.

— Лэндон! — Лия шлепает меня по руке, и внимание возвращается к ней. — Ты же не услышал ни слова из того, что я сказала, да?

— Услышал. Я пришлю тебе детали по электронной почте, ты сделаешь наброски и отправишь мне на утверждение, — отвечаю я, взгляд снова переключается на потрясающую блондинку, одетую ангелом.

Тогда не понимал, почему Габби и Полли так настаивали, чтобы я оделся ангелом. Осознавал, что они что-то затевают, но у меня не было ни сил, ни желания вникать или задавать вопросы, потому что костюм простой и максимально лаконичный.

На мне все черное, и я ношу крылья — не по своей воле — которые купила Габби. Если бы их не надел, чувствовал бы себя последним говнюком, так что я в них.

Джулианна тоже одета как ангел, но на ней все белое, и она выглядит... в словаре не хватит слов, чтобы описать, как божественно она выглядит.

Обладая хорошей памятью, я не могу вспомнить, когда все это началось. Это желание, эта тяга, это отчаяние по Джулианне. Поразительно, насколько глубоко я это чувствую. Как будто она проникла в кровь, и я не могу перестать чувствовать этот бесконечный кайф.

От этой мысли по спине пробегает холодок.

— Так, теперь я понимаю, — голос Лии возвращает мое внимание к ней.

— Понимаешь что?

— Высокая горячая блондинка, одетая ангелом, — взгляд Лии скользит в сторону Джулианны и медленно проходит по всей ее фигуре. — Боже, она вообще реальна? Выглядит как модель. Она великолепна и... — она резко обрывается и снова пристально смотрит на нее. — Погоди, это из-за нее ты так отчаянно хотел ту кружку.

Это не вопрос, а утверждение, и это осознание вызывает у нее на лице хитрющую ухмылку.

— Я не был отчаянным.

После того как ушел из магазина с пустыми руками, я связался с Лией, с которой познакомился через ее брата-близнеца Илая, играющего в футбольной команде. Лия учится в МПУ, а в свободное время продает кружки и все, что можно сделать из глины.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Ты написал мне двенадцать раз, пока я наконец не ответила. По-моему, это довольно отчаянно.

— Только потому, что ты не отвечала.

— Я была на занятиях. Я не виновата, что ты решил написать в последнюю минуту. В следующий раз предупреди заранее. Хотя бы за месяц.

Мой взгляд снова уплывает к Джулианне. Она разговаривает с Маликом и другими ребятами. Уверен, они уже все поняли, потому что смотрят то на ее костюм, то на мой. Ухмыляются и продолжают общаться с девушками, но Джулианна ни разу не смотрит на меня.

— Ну, а как ты думаешь, что я сейчас делаю?

— Значит, это серьезно? Ты и блондиночка?

— Не загоняйся. Кружка была просто извинением.

Мне бы самому послушать себя, потому что думал об этом больше, чем готов признать. Даже не могу объяснить это странное желание быть рядом с ней, прикасаться к ней, вытягивать из нее эти мягкие, застенчивые улыбки.

— Ты прав. Не о чем тут думать, — она наклоняет голову, и когда смотрю, что-то тяжелое ложится на грудь, а во рту снова появляется горький привкус.

Финник и его футбольные друзья окружили Джулианну и всех остальных, но я вижу только его руки, которые обвивают ее. Он обнимает ее, и когда они отходят, то все равно держит руку на ее талии.

Я провожу языком по верхним зубам и пытаюсь внушить себе, что нужно отвести взгляд. Но выходит жалко. Мои глаза прикованы к ней, и когда она бросает ему одну из тех своих улыбок, кажется, будто меня погрузили в зыбучий песок.

В груди возникает давящая тяжесть, и это... больно.

Когда наконец отрываю взгляд и встречаюсь глазами с Лией, она смотрит на меня так, будто пытается что-то понять.

— Хватит на меня так смотреть.

Она смеется, качая головой.

— Ты глупец. Присылай детали на почту. Я пойду поищу Никки.

Я понимаю, о чем она, но все, что чувствую, — это лишь желание. И ничего больше.

Проведя пальцами по цепочке, заправляю ее под рубашку и говорю себе, что удар по Финнику не даст ничего, кроме выдворения отсюда.

Направляюсь к ним, приказывая себе встать рядом с Джаггером, потому что нет никаких причин поддаваться импульсам. И хотя им не поддаюсь, я не иду к нему. Вместо этого я встаю между ними, отбрасывая руку Финника.

Джаггер приподнимает бровь, наверное, гадая, что, черт возьми, это было, но я не задерживаю на нем взгляд. Я опускаю его на своего ангела, который, кажется, твердо намерен игнорировать меня.

— Эй, — приветствует Финник, и в голосе у него ни капли раздражения. — Вы тоже договорились? Я как раз собирался предложить Сейнту пойти на конкурс парных костюмов с Дейзи, потому что...

— Я ничего не планировала с... — Дейзи брезгливо скривила губу, —...ним.

Я бы точно решил, что договорились — ведь Сейнт одет как Безумный Шляпник, а Дейзи как Червонная Королева³³. Их костюмы так здорово подходят друг другу; сразу видно, что должны были скоординироваться.

— Ты говоришь так, будто это что-то плохое. Мы выглядим отлично, Дэйс, — Сейнт мягко улыбается ей, но смотрит с тоской.

Я бы напомнил ему, что у него есть девушка, но, честно, уже и сам не понимаю, что сейчас связывает Брианну и Сейнта. Думал, она в него влюблена, но, по-моему, она просто его использует, и что ж, он отвечает ей тем же.

— Не называй меня так, — с горькой усмешкой бросает она.

— Почему мы не можем...

— Тебе правда стоит заткнуться. Это творит чудеса. Обещаю, — скучным тоном предлагает Дейзи.

По лицу Сейнта расплывается слащавая до тошноты улыбка.

— Да что ты? А я помню все совсем не так.

Малик неловко смеется, но напряжение это ни капли не снимает.

— Кто-нибудь хочет выпить?

Она усмехается сухо.

— То есть ты помнишь, что ты за сволочь?

Кара наконец вмешивается.

— Ладно, давайте просто хорошо проведем время, окей?

— О, я так и делаю! — Дейзи отзеркаливает улыбку Сейнта. — Я прекрасно провожу время.

— Я тоже, — парирует Сейнт, поднимая в ее сторону свой стакан.

— Прекрасно.

— Я бы выпила, Малик, — Дейзи бросает Сейнту улыбку «пошел ты» и уходит с ним к бару.

Джейден и Кара следуют за ними. Она выглядит раздраженной из-за чего-то, что он ей говорит, но это не стирает улыбки с лица Джейдена.

— Черт... Я не знал... прости, Сейнт, — Финник потирает затылок. Тот пожимает плечами с небрежным видом и выглядит странно довольным после только что произошедшего.

— Все норм. Все прошло даже лучше, чем я ожидал.

Джаггер громко и коротко смеется.

— Лучше, чем ожидал? Это еще что, черт возьми, значит?

— Как раз то, что значит, — отвечает Сейнт, бросая взгляд на бар. — Я иду выпить. Кто со мной?

Уверен, все в замешательстве, но никто не задает вопросов. Все соглашаются идти, кроме Джулианны и Финника. Они остаются на месте, поглядывая на Элоизу и Майка Вегу.

Элоиза — лучшая подруга Джулианны, а Майк Вега — тайт-энд³⁴ футбольной команды МПУ. Похоже, у них жаркий спор, но мне не настолько интересно, чтобы подслушивать.

Перевожу внимание на ангела, который упорно игнорирует мое существование.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— О чем? — отстраненно спрашивает она, разглядывая свои ногти.

— Кажется, я пойду выпью, — Финник большим пальцем указывает через плечо. — Этим двоим, похоже, нужно кое-что выяснить. Вам, полагаю, тоже.

— Нам нужно...

— Нам не нужно...

Мы говорим одновременно, но, когда ловлю взгляд Финника, то понимаю — мне не нужно объяснять, чего я хочу.

— Я скоро вернусь, ладно? — он сжимает плечо Джулианны, улыбаясь ей сверху вниз.

Она сужает на него глаза, и я тоже, потому что трогать ее было не нужно — он сделал это назло. Финник ничего не говорит, а просто уходит с ухмылкой на лице.

Я стою перед ней и сжимаю руку в кулак у бедра, делая все возможное, чтобы смотреть ей в лицо, а не ниже. Но, черт возьми, похоже, Габби и Полли только и ждут моего провала... Как я должен вести разговор и не пялиться на ее грудь, не вспоминать, как она кончила, пока я просто играл с ней?

— Джулианна.

— Что?

Знаю, что я козел, но в последнее время я ничего такого не делал, чтобы заслужить этот холодный прием.

— Что случилось?

Она хмурится, поджимает губы и отводит взгляд.

— Ничего.

С раздражением выдыхаю и подцепляю ее подбородок пальцем, заставляя поднять голову и посмотреть на меня.

— Что случилось? Я не смогу понять, если ты не будешь со мной разговаривать.

Ее взгляд скользит к моим губам, прежде чем она осознает это и отстраняется, делая шаг назад.

— Ничего.

Я делаю шаг вперед.

— Я знаю, что ты злишься, но не понимаю, почему.

Это неприятно, но мне нравится ее отношение, но только когда знаю, за что.

— Ничего. Это не важно. Так же, как и то, что было, — она указывает на свою грудь, потом на мою. — Ничего не получится.

— Почему нет? — я делаю шаг ближе, и, может, рискую, но протягиваю руку и касаюсь ее руки костяшками пальцев.

— Ты что, серьезно? — она в ярости, и это должно бы заставить меня убрать ухмылку, но не могу сдержаться. Несмотря на гнев, исходящий от нее, она, наверное, не так уж и зла, раз позволяет мне прикасаться к себе.

— Абсолютно. Я не могу тебя понять, если ты со мной не говоришь. Вместо этого дуешься, как ребенок, а я не знаю, в чем провинился. Хотя бы скажи, что я сделал не так, и тогда подумаю, нужно ли это исправлять.

В ее глазах закипает злость.

— Я ни с кем не делюсь. Я тебе говорила. Но не хочу, чтобы ты перестал со мной заниматься.

Теперь все встает на свои места.

— Девушку, с которой ты меня видела, зовут Лия. Это она сделала твою кружку. Я благодарил ее за это, — объясняю, но не вдаюсь в подробности.

Джулианна смотрит на меня немного озадаченно, но затем ее выражение становится суровым.

— Да, конечно. Поэтому она к тебе и прикасалась.

— Ты видела, как она шлепнула меня по руке?

— Что?

— Лия из тех, кто трогает и хлопает по руке, когда смеется или хочет привлечь внимание. Но не обсудим ли мы, как Финник прикасался к тебе? — я сжимаю челюсти.

— Все не так, — быстро парирует она.

— Ну, и у меня тоже все не так.

Мы слишком долго смотрим друг на друга. Злость, горечь и напряжение пульсируют в воздухе, обвивая нас, словно токопроводящий провод.

— Ты прочитала? — она кивает. Я приподнимаю бровь. — И?

— И... да, — она перебрасывает волнистые волосы на плечо, словно нервничая. — Я хочу этого, но...

— Это может быть тем, чем ты захочешь. Ты устанавливаешь границы, — смотрю ей прямо в глаза, надеясь, что она понимает и чувствует, насколько я серьезен. — Мне нужно, чтобы ты говорила мне, чего хочешь. В чем нуждаешься, — я подступаю ближе, и ей приходится сильнее запрокидывать голову, чтобы смотреть на меня, пока провожу подушечками пальцев по ее руке. — Что бы это ни было, чего бы ты ни хотела, что бы тебе ни нравилось — все твое, хорошо? И если что-то беспокоит тебя, заставляет чувствовать себя некомфортно или просто не нравится, — я сжимаю ее подбородок, опускаю голову (слава богу, она на каблуках), — Ты говоришь мне. Ты разговариваешь со мной. Иначе ничего не выйдет. Ты понимаешь?

Она резко вдыхает.

— Да, понимаю. Но что насчет тебя?

— Что насчет меня? — мое тело горит, когда ее ногти слегка царапают мою руку.

— Жесткие ограничения? Границы?

Я не задумываюсь, потому что знаю.

— Чтобы кто-то другой прикасался к тебе, — я делаю паузу, вспоминая еще кое-что. — Чтобы ты носила вещи других парней. Просто не делай этого. По крайней мере, пока все это длится.

На ее лице появляется самодовольная улыбка.

— Поосторожнее, звучишь ревниво и собственнически. Я могу поверить, что нравлюсь тебе.

— Что ж, я тебя не ненавижу, — я не уточняю, что имею в виду, потому что и сам себе еще не признался в этом.

Ее губы приоткрываются и снова смыкаются.

Я убираю руку с ее подбородка и хватаю за талию.

— Я достаточно ясно выразился, или нужно объяснить, чего я хочу?

— Нет, я понимаю.

— Хорошо, — хрипло отвечаю я и облизываю губы. Она следит за движением, и, прежде чем она спросит (а я знаю, что она спросит), — Аквафор у меня в кармане. — отвечаю я и похлопываю по правому карману.

Она опускает взгляд, но из-за того, что здесь довольно темно, не видит его, поэтому беру ее руку и прижимаю ладонь к карману.

— Я всегда ношу его с собой. Больше никаких потрескавшихся губ.

Она усмехается, поднимает на меня взгляд, но не убирает руку.

— Хорошо... потому что ты знаешь, как я отношусь к потрескавшимся губам.

— Знаю. Так что не беспокойся, они будут мягкими только для тебя.

Я пытаюсь уговорить себя спуститься вниз и поговорить с Джулианной, но, глядя, как мои друзья заказывают еще один раунд шотов, передумываю.

Мы едва успели начать наш разговор, и я уверен, что продолжили бы, но появилась Элоиза и увела Джулианну. Я не знаю, что произошло между ней и Майком, но, должно быть, что-то серьезное, потому что она поклялась, что убьет его, если немедленно не выпьет.

Джулианна, как и Джаггер, звала меня присоединиться, но я не могу себя заставить.

Шума и так уже достаточно, и я не вынимаю наушники, но и они помогают лишь отчасти. И если почувствую запах алкоголя хоть на каплю сильнее, меня вырвет.

Иногда могу заставить себя терпеть это, но сегодня все кажется непереносимым.

Я остаюсь в VIP-зоне, потому что, если на меня кто-нибудь что-нибудь прольет, особенно виски, сойду с ума.

Хотя сейчас я по-настоящему ненавижу свою чувствительность, потому что видел, как к Джулианне подходили десятки парней. Не знаю, что она им говорит, но никогда не берет у них напитки и не идет с ними танцевать. Впрочем, у девушек она тоже ничего не берет и не танцует. Она прочно сидит на своем барном стуле, прикрывая ладонью стакан, с которым коротает время.

Время от времени она поднимает глаза, наши взгляды сталкиваются, и она бросает мне высокомерную усмешку. Раньше я ее ненавидел, но теперь они мне нравятся, и я жду их.

Мысли резко обрываются, потому что перед ней оказывается Брук, разрывая наш зрительный контакт.

— К черту, — бормочу я себе под нос и решаю, что хватит оставаться на месте.

Я думал, они больше не общаются. Я слышал, как Джулианна говорила девушкам, что решила прекратить все, потому что они не подходят друг другу.

Я не успеваю сделать и шага, как рядом со мной оказываются Никки и Лия.

— Привет, — говорят они.

— Привет.

Я краток, но слова Никки останавливают меня на месте.

— Так вы теперь с этой бледной барби-стервой типа пара? — язвительно смеется она.

— Никки, перестань, — Лия качает головой, раздраженно фыркая, и затем обращается ко мне. — Она пьяна.

Никки фыркает.

— Ой, да брось. Не притворяйся, будто они все не на одно лицо. Фальшивые сучки, которые клянутся, что любят всех, и это их «кумбая³⁵—дерьмо».

— Если ты не заткнешься, мы уходим, — предупреждает ее Лия.

Мое терпение лопнуло, я перегружен и раздражен. Но раздражение переходит все границы, когда заглядываю к барной стойке и не вижу там ни Джулианны, ни Брука.

— Боже, Лэндон, из всех людей — именно она? Я правда думала, ты не опустишься до такого, — ее слова пропитаны обидой.

Я отступаю в сторону, но она настроена очень решительно.

Лия пытается оттащить ее, но та дергается и высвобождается.

— Уверяю тебя, в ней нет ничего особенного. Просто оглянись. Такую, как она, можно в каждом углу найти, — она широко улыбается, гордая своим заявлением. — Она — копипаста всех здешних стерв. Обещаю, их найти не так уж сложно.

Я вдыхаю резкий глоток воздуха и смотрю на нее сверху вниз.

— Не смей, черт возьми, говорить о ней. Повторять не буду.

Ее улыбка лишь растет.

— Или что? Я могу говорить что хочу.

Я пытался быть выше этого, но мне надоел ее бред, и она взбесила.

— Ты права, можешь, и я тоже могу, — я киваю и смотрю на Лию. — Спроси Никки, чем она занималась в тот день, когда ты ждала, что она поможет тебе с переездом. Ты ждала, сколько, три часа, да?

Лия тоже жила в том жилом комплексе, который сгорел несколько месяцев назад.

На лице Никки появляется паника, и, клянусь, она бледнеет, но не уверен — здесь слишком темно, да и мне все равно.

— У-у меня были проблемы с машиной, — запинается Никки и смотрит на меня, умоляя не продолжать.

Я и не собираюсь, но, прежде чем уйти и начать искать Джулианну, в последний раз смотрю на нее.

— Держи имя Джулианны подальше от своего чертова рта.

Это была не моя история для рассказывания, но она меня взбесила, да и не то чтобы она особо старалась хранить секрет. Есть видео и фото. Не знаю, как Лия до сих пор не знает, что ее лучшая подруга трахалась и с ее братом, и с парнем, с которым она сама встречалась, но мне все равно. Это не моя проблема.

К тому времени, как спускаюсь к бару, там никого нет, кроме Малика и Джейдена, которые разговаривают и смеются.

— Эй! Мы дождались! — Джейден поднимает руки и пытается обнять меня, но я отступаю. Морщусь от напитка, что стекает по его руке, но он лишь смеется. — Ну почему ты не даешь мне любить тебя? Я просто хочу тебя любить!

Я обращаю совершенно пустой взгляд вперед.

— Ты не видел Джулианну?

По лицу Малика расплывается пьяная улыбка.

— Знаешь, она реально классная. Я не понимаю, из-за чего вся эта напряженность, и она очень красивая, — его игривое выражение лица тает, и он прочищает горло, когда я удивленно поднимаю бровь. — Она пошла в дамску...

Я не жду, пока он договорит, и уже несусь в том направлении. Пробиваюсь сквозь толпу, игнорируя тех, кто пытается меня остановить. Когда добираюсь до коридора, ведущего к туалетам, наконец замечаю ее, но она не одна. И это не Брук, а какой-то другой парень.

В отличие от тех разов, когда улыбалась Финнику и Бруку, сейчас она этого не делает и выглядит неловко.

Пока сокращаю дистанцию и встаю позади нее, парень резко замолкает, и его глаза становятся круглыми.

Джулианна оборачивается через плечо и смотрит на меня. В тот миг, когда ее взгляд встречается с моим, клянусь, чувствую, как тело девушки расслабляется, прижимаясь ко мне, а тревога в глазах рассеивается.

Не знаю, что мной движет, но обвиваю рукой ее талию и притягиваю к себе, прижимая ее спину к своей груди. Она не сопротивляется и не протестует. Скорее наоборот, Джулианна с легкостью позволяет мне держать ее.

Что он сделал?

— Ты слишком близко, — мой резкий голос заставляет его отступить.

На его лице расплывается хитрая улыбка.

— Мы просто разговаривали.

Джулианна замирает и кладет свою влажную ладонь поверх моей руки, сжимая ее. Не знаю, отдает ли она себе в этом отчет, но не останавливаю. Ее ногти впиваются в кожу, возвращая мое внимание к придурку, который все еще стоит перед нами.

— А теперь — свободен, — холодно заявляю я, и его улыбка мгновенно исчезает.

Он напряженно хмурится.

— Лэндон, клянусь, мы просто...

— Свали отсюда к черту.

Его взгляд устремляется на Джулианну, словно колеблется или сомневается, но он лишь фыркает и уходит. Любое остаточное напряжение испаряется из ее тела.

Я не убираю руку, а скольжу по ее спине, пока не оказываюсь перед ней.

— Джулианна.

Она не встречает моего взгляда и качает головой, в ее голосе слышится беспомощность.

— Пожалуйста, только не сейчас.

Что-то тяжелое опускается у меня в груди от слабости и усталости в ее голосе.

— Он...

Она отступает на шаг, словно стараясь стать меньше, и в ее словах звучит уязвимость.

— Ничего не произошло.

Мой взгляд резко устремляется ко входу в коридор, и словно читая мысли, она хватает меня за руку.

— Пожалуйста, — она наконец смотрит на меня, отчаянно умоляя. — Не уходи.

Хотя мне хочется сделать противоположное и выяснить, что случилось, оставляю одну руку на ее талии, а другой обнимаю ее за шею.

— Я здесь. Я никуда не уйду.

Джулианна резко вдыхает и задумчиво смотрит вдаль, прежде чем снова поднять на меня глаза.

— Ты хочешь уйти отсюда?

Я не раздумываю ни секунды и отвечаю.

— Куда ты хочешь, Любовь?

Назвать ее «Любовь» не входило в мои планы, но это слово слетело с губ так естественно. Джулианна реагирует на него так, будто это слово, которое привыкла слышать, и которое я часто говорю. По крайней мере, так кажется, потому что она тает в моих объятиях, и на ее губах появляется маленькая застенчивая улыбка.

Эта улыбка. Черт, эта улыбка всегда сеет хаос в моем мозгу, потому что, полагаю, все еще непостижимо, что она искренне улыбается мне. Что-то в этой мягкой, застенчивой, почти хрупкой кривой линии ее губ вызывает и создает в моем сознании иного рода смятение.

Я даже не могу описать, как одержим тем, чтобы видеть ее.

— Ты доверяешь мне?

— Я доверяю тебе.

Эль: Тебе есть о чем рассказать!!!

Я: У тебя нет никакого права! Почему ты не сказала, что встречалась с ТЕМ САМЫМ Майком Вегой??!!!

Эль: 🙄 Давай никогда не будем вспоминать о нем.

Я: Тогда и мне не задавай вопросов о Лэндоне.

Эль: Ладно, но это требует алкоголя, алкоголя и много еды!

— Можешь включить музыку, если хочешь, даже можешь взять мой проигрыватель. Он теперь работает. Один тип починил его, и я не люблю это признавать, но он справился довольно хорошо.

Я сдерживаю улыбку.

— Что за тип?

— Да так, один парень. Он не важен, в общем, но можешь пользоваться. Я переоденусь. Быстро, — она самодовольно ухмыляется и пулей вылетает в свою комнату, не дав мне ничего сказать.

Я отпускаю улыбку, которую пытался сдержать. Делаю это часто, и совсем не специально, но стоит ей оказаться рядом, как мои губы растягиваются сами собой. Что-то в ее присутствии заставляет меня чувствовать себя по-настоящему хорошо.

Но навязчивая мысль всплывает в голове, спрашивая: Но как долго?

Улыбка гаснет, и вместо того чтобы воспользоваться ее проигрывателем, я включаю телевизор, захожу на YouTube, но замираю, увидев свое отражение на экране. Она понятия не имеет, что я ее любимый исполнитель, и никогда ей не скажу, но наблюдать за ее одержимостью забавно.

Услышав шорох сзади, я кликаю на песню, на которую недавно сделал кавер — «Yellow» Coldplay.

Она выходит и ахает у меня за спиной, и, когда поворачиваюсь к ней, я не моргаю и не дышу.

На ней больше нет костюма ангела, теперь на ней тот черный свитер, что я ей дал, и, ого, она выглядит прелестно.

— Ты только что добровольно включил Хаптика?

— Не хочу это слышать, — заставляю себя перестать пялиться на нее и беру пиццу со стола в гостиной.

Она притворно застегивает молнию на губах и подпевает.

— Боже, как же я обожаю эту песню. Он, наверное, только что выложил это.

Я знаю, что обожает. Она упоминала об этом однажды и сказала, что хотела бы услышать кавер от Хаптика. Так что я сделал. Как я мог не сделать? Она преданная слушательница, это ерунда.

Когда у нее в животе урчит, она смотрит на коробку с пиццей в моей руке.

— Мне правда не стоит это есть, но, Боже, я умираю от голода.

— Это почему?

— Моя сестра, Натали, выходит замуж через несколько месяцев, а я у нее главная подружка невесты, так что нужно следить за тем, что ем, — объясняет она, доставая из холодильника две бутылки воды и несколько салфеток.

Она следует за мной в гостиную, отодвигает журнальный столик, и мы оба усаживаемся на пол, поставив пиццу между нами.

После того как мы уехали из музея, у нее в животе заурчало, и после минутных препирательств она нерешительно согласилась взять что-нибудь поесть.

Я не хочу быть мудаком и говорить, что ей не нужно следить за питанием, потому что видел, как она ест. Это всегда полезная и питательная еда. Знаю, ведь мы вместе готовили и ели.

— Хорошо, что тут есть фрукты, — я поднимаю кусок, указывая на ананасы, разбросанные по пицце.

Сейнт возненавидел бы это. Я почти что делаю снимок, чтобы послать ему, но передумываю. Это только разозлит его, и он забросает мой телефон фактами и прочей херней о том, почему это худшее, что кто-либо мог создать.

Это вызывает у нее на лице легкую улыбку.

— Ты не мог бы сказать это моей маме?

Знаю, она говорит это в шутку, но напряжение в голосе говорит об обратном. Должно быть, она не хотела говорить это вслух, потому что прочищает горло, берет кусок пиццы, небольшую порцию соуса ранчо и салфетку.

— Только посмотри на нас, — в ее голосе слышится удовольствие.

Смотрю на нее, испытывая разлад, желая сказать больше, потому что ее слова о родителях в музее всплывают у меня в голове. Но очевидно, что разговор на эту тему для нее окончен, и я не хочу давить.

— На что именно я должен смотреть? — спрашиваю я, откусывая пиццу.

Она бьет меня ногой по ноге.

— Мы ладим. Делим еду. И мы одни. Не спорим. Я так нами горжусь.

Мои брови ползут к переносице.

— Ты только что ударила меня. Не уверен, что это считается ладом. Теперь тебе придется бросить доллар в нашу банку.

Она хмурится.

— Не смотри на меня так. Не я устанавливал правила, — я пожимаю плечами, откусываю еще раз и бросаю взгляд на ее нетронутый кусок. — Ешь, а то остынет.

— Просто знай, я все еще тебя не выношу.

У меня дергается щека.

— Ты все еще планируешь мой крах?

— Всегда, — парирует она.

— Хорошо. А теперь ешь.

Джулианна снимает крышку с соуса ранчо и макает в него пиццу. Когда поднимает на меня взгляд, то тихо хихикает.

— Только не говори, что тебе не нравится ранчо?

— Я никогда не пробовал, — моя губа неодобрительно кривится. — Пахнет странно.

Она ахает, смотря на меня так, будто оскорбил.

— Странно пахнет? Это ты странный.

— Из-за того, что мне не нравится ранчо?

— Да, из-за того, что тебе не нравится ранчо, — она выделяет слово и передразнивает звучание моего голоса, делая его низким. — Тебе нужно попробовать.

— Я так не говорю и не буду пробовать, — качаю головой, отодвигаясь, когда она подносит ко мне маленький стаканчик.

Джулианна смеется и, встав на колени, пододвигается ближе.

— Еще как говоришь, и ты обязан попробовать. Перестань упрямиться.

Я морщу нос, увеличивая расстояние между нами, но чем дальше отодвигаюсь, тем ближе она подбирается.

— Я не упрямлюсь, и я не буду пробовать. Уверен, на вкус это просто отвратительно.

Она хихикает, глаза ярко сверкают. Мне хочется разозлиться, потому что ненавижу, когда настаивают, но не могу не впитывать то, как завораживает эта девушка.

Снежно-белый и электрически-сапфировый цвета кружатся у меня в голове.

Зачаровывающие цвета танцуют перед моим мысленным взором, подобно звуку ее голоса. Колдовские и гармоничные. Лентообразные лучи непредсказуемо кружатся и ярко светятся.

Это гипнотизирует меня, опутывая словно чарами, и, когда пытаюсь моргнуть, чтобы выйти из оцепенения, взгляд сталкивается с ее взглядом, и что-то поражает меня током.

Моргнув снова, встряхиваюсь, пытаясь выйти из ступора, но он не проходит.

— Да ладно, попробуй всего разок. Если не понравится, я отстану, — она протягивает маленький стаканчик, словно это должно меня соблазнить. Это не действует, но, когда она откусывает пиццу с ранчо и стонет от удовольствия, возникает новая гамма цветов.

Яркое золото и стремительный вишнево-красный.

Я выдыхаю, чувствуя головокружение.

— Ладно.

Джулианна сияет и протягивает мне соус. Она пристально наблюдает, как я наливаю немного на свой кусок и откусываю.

— Ух, это было...

— Восхитительно, да? — оживленно отвечает она.

— Нет, — бросаю ровным тоном, заслуживая ее недовольную гримасу. На самом деле не так уж плохо, но я обожаю ее дразнить.

Она пожимает одним плечом.

— Неважно, стоило попробовать. Может, тебе нужно попробовать его с картошкой фри.

Я качаю головой, она с усталым вздохом снова усаживается. Под звуки музыки, все еще играющей на фоне, мы едим пиццу молча, но чувствую, что она хочет что-то сказать или спросить. Время от времени чувствую ее взгляд на себе, а затем она барабанит пальцами по коленям, словно колеблясь.

— Спрашивай.

Джулианна разворачивается ко мне и поджимает под себя ноги.

— Есть причина, по которой ты не пьешь?

Словно нажата кнопка перемотки, в голове проигрывается воспоминание, будто это случилось секунду назад.

— Я просто хотела, чтобы он остался! Я была рядом. Я всегда была рядом! Почему я была недостаточно хороша? — мама глотает слова, рыдая в ладонь. Слезы катятся по ее щекам и пропитывают уже мокрую от случайно пролитого алкоголя рубашку.

Я осторожно приближаюсь к ней, следя за бутылкой виски в ее руке.

— Мам, все будет хорошо. Я здесь. Мы справимся... — она горько смеется, вытирая заплаканную щеку предплечьем.

— Это не о тебе! По правде говоря, это ты причина, по которой он ушел. Это из-за тебя он меня бросил!

Она говорит это не в первый раз, и сейчас это должно было бы причинить меньше боли, но она лишь усиливается. Я не справляюсь, потому что дело не во мне.

— Мам...

— Довольно, Лэндон! — она кричит и швыряет бутылку прямо в меня, но я вовремя уворачиваюсь.

Застываю на месте, не моргая глядя на осколки стекла на полу. Коричневая жидкость стекает по стене и собирается в лужу.

И только когда она уходит, хлопнув дверью, я прихожу в себя. Выпуская неровный вздох, наклоняюсь, чтобы убрать беспорядок.

— Моя мать была алкоголичкой.

— Мне жаль...

— Не извиняйся, — я кладу пиццу обратно и беру салфетку, чтобы вытереть руки. — Это не большая проблема. Я не разбрасываюсь этим, но сказал, что буду с тобой честен.

Я ожидаю слов жалости или сочувственного выражения лица, но не получаю ни того, ни другого.

Она нежно улыбается мне и кладет свою руку поверх моей. Ее мягкая ладонь сжимает мою; это мягко, но обнадеживающе, и это возвращает в реальность.

— Тебе не обязательно было говорить, но спасибо, что поделился этим со мной. Обещаю, все, чем ты поделишься, останется между нами.

Я подношу руку к своей цепочке, вспоминая Рейда. На каждой нашей встрече он всегда так настаивал, что, если я не могу говорить с ним, то нужно найти того, кому могу доверять.

Я думал о том, чтобы поговорить с Джаггером или даже с Габби и Полли, но у них и своих проблем хватает. Я не хочу их обременять, и нет смысла ворошить вещи из прошлого, которым и место в прошлом.

Но по какой-то неведомой причине меня тянет поговорить именно с ней. Не знаю, почему. Она никогда не была тем человеком, с кем я вообще рассматривал возможность открыться, но сейчас она здесь, и ее присутствие ощущается как утяжеленное одеяло. Что-то — кто-то, в ком я не осознавал необходимости.

Я убираю руку от цепочки, но не отпускаю ее руку. Думал, она уберет свою, но нет.

— Спасибо.

— Тебе не нужно меня благодарить. Я здесь, всегда, когда захочешь поговорить о чем угодно. Я здесь.

Джулианна немного пододвигается ко мне, и я слегка отодвигаю коробку с пиццей. Мы отчетливо осознаем, что делаем, и, возможно, здесь нам стоит провести черту. Мы уже пересекли границу, которую не следовало, но это другое.

— Джон, мой отец, ушел от моей мамы к другой, и она просто... —

Хватит улыбаться! Просто, черт возьми, прекрати! Боже, я даже смотреть на тебя не могу сейчас. Ты вылитый он.

— Отключилась. Алкоголь стал ее способом терапии. Особенно виски. Это был ее любимый напиток. И в конце концов она умерла от... алкогольного отравления. Поэтому находиться рядом с пьяными людьми заставляет меня чувствовать...

Пожалуйста, не умирай, мам.

— Тревогу.

Именно поэтому я остался с ней два года назад и несколько недель назад. Именно поэтому приглядываю за друзьями, когда они пьют, потому что вдруг что-то случится.

Джулианна ничего не говорит, но сжимает мою руку и кладет голову мне на плечо.

Я вдыхаю аромат ее сладких духов, наслаждаюсь комфортом, который она излучает, и впервые выдыхаю с облегчением. Но это не просто облегчение, что я чувствую, а еще и немного свободы, немного жизни, немного... нормальности.

Она поднимает на меня взгляд, брови сведены.

— Погоди, если алкоголь тебя беспокоит, почему ты всегда рядом с друзьями, которые так много пьют? Ты говорил им?

Я пожимаю плечами, закидывая ногу на ногу.

— Нет, в этом нет смысла. Не хочу быть тем самым парнем.

— Ты не «тот самый парень». Ты устанавливаешь границы. О боже, — она раскрывает рот, затем морщится, словно внезапно что-то вспомнив. — Я вся облепила тебя той ночью, когда ты привез меня домой, и той ночью... два года назад. О Господи, Лэндон. Мне так жаль.

В памяти всплывает Хэллоуин двухлетней давности.

Джулианна была вся на расшатанных ногах, спотыкалась, путалась в мыслях и глотала слова. Я быстро понял, что она под чем-то, и она сама сказала об этом на следующее утро. Она проснулась в моей кровати, а я сидел всю ночь на полу, наблюдая, чтобы она не захлебнулась рвотными массами.

Я не планировал за ней ухаживать той ночью, но не был уверен, с кем она была, и она казалась не в себе. И я знал, что дело не только в наркотиках. Что-то было не так, но она настаивала, что виновато то, что она приняла.

— Все в порядке. Это уже случилось.

Она опускает взгляд, выпуская усталый вздох.

— Это не в порядке. Мне жаль, что тебе пришлось с этим столкнуться — со мной. Обещаю, это больше не повторится.

Ее слова тихие, почти смущенные, полные раскаяния и подавленности.

— Эй, — я убираю прядь светлых волос, закрывающую половину ее лица, за ухо. — Все хорошо, обещаю.

— Это не хорошо, — она подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. — Я не хотела заставлять тебя через это проходить. Это не было моим намерением.

Я разворачиваюсь и сажусь перед ней, поместив ноги по обе стороны от нее, и поддеваю ладони под ее колени.

— Джулианна, обещаю, что я в порядке. Мои проблемы — не твоя вина. Тебе не за что извиняться.

Я ненавижу себя за то, что поднял это и испортил вечер. Ненавижу себя еще больше, потому что хочу, чтобы она улыбалась. Хочу быть причиной ее улыбки, но я не очень хорошо умею их вызывать.

— Дело не в этом. Дело в... я не была с тобой честна, — она делает дрожащий выдох и высвобождается из моих рук. — Я правда не знаю, что случилось. Знаю, ты подумаешь, что я дура, потому что кто бы не подумал? Знаю, что это целиком моя вина. Это я была там. Это я была недостаточно осторожна. Мне действительно следовало бы знать лучше.

Тяжелый груз оседает у меня в груди, весь воздух вокруг нас будто выкачивается, когда понимаю смысл ее слов.

— Ты не приняла ничего добровольно той ночью, да? — спрашиваю я, разрывая удушающую тишину.

Она сглатывает.

— Да.

Я сжимаю кулаки, стискиваю зубы, прежде чем задать страшный вопрос.

— Что-то случилось той ночью?

— Ничего не случилось, но это была моя вина, — ее нижняя губа дрожит, и голос срывается, прежде чем она прочищает горло.

Джулианна не смотрит на меня, и, несмотря на ее уверенный тон, не могу отделаться от ощущения, что что-то все-таки случилось. Но не хочу давить. Ей это не нужно.

— Джулианна, — я подтягиваюсь ближе к ней и беру ее лицо в ладони. — Это не твоя вина. Это не было твоей виной.

Она тревожно закусывает губы.

— Ты не знаешь, что случилось той ночью.

Я беру ее руку в свою, не отпуская другой ее щеку.

— Мне не нужно знать, что случилось той ночью, чтобы понимать, что это не было твоей виной.

Между ее бровей залегает легкая морщинка, а ее печальные глаза вглядываются в мои.

— Ты не знаешь, что произошло, и веришь мне? Вот так просто? Мне не нужно оправдываться перед тобой? Ты просто... поверишь мне? — осторожно спрашивает она.

Я не пропускаю, как ее плечи опускаются и как она склоняет голову, словно старается стать меньше, готовясь к худшему.

— Я верю тебе, Джулианна, — говорю искренне, и в тот миг, когда эти слова срываются с моих губ, напряжение в ее плечах спадает, а усталый взгляд в ее глазах сменяется облегчением. — Я верю тебе.

Мне хочется сказать еще, но, возможно, это будет для нее слишком, так что делаю единственное, что приходит в голову. Единственное, в чем, я знаю, возможно, не облажаюсь.

— Я собираюсь обнять тебя, хорошо?

— Хорошо, — она вяло кивает.

Я легко притягиваю ее к себе, пока она не встает на колени, и мы смотрим друг на друга. Нам не нужно проговаривать вслух, что мы делаем, потому что я понимаю ее взгляд. Она доверяется мне, и знаю, что сделаю все возможное, чтобы никогда не обмануть это доверие.

Джулианна поднимает одну ногу, чтобы оседлать меня, обвивая руками мою шею, пока плотно обнимаю ее за талию. Как только она кладет голову мне на плечо, слышу ее тяжелый выдох, и ее тело расслабляется, приникая к моему.

Не знаю, сколько мы так сидим, но держу ее, пока на фоне играет мой кавер на Let Me Follow Son Lux⁴².

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты прекрасно обнимаешься? — я слышу улыбку в ее голосе, и это вызывает улыбку у меня.

— Нет.

— Почему?

— Я обычно не имею привычки обнимать людей.

— Но ты обнимаешь меня?

Я вздыхаю, когда она нежно накручивает на пальцы волосы на моей шее.

— Полагаю, ты исключение.

Она отстраняется, глядя на меня своими яркими сапфировыми глазами.

— Значит ли это, что ты обнимешь меня снова?

— Если тебе это будет нужно, да, — я сглатываю, бросая взгляд на ее губы, которые она облизывает.

Джулианна наклоняется ближе, и как раз когда мы готовы сократить расстояние между нами, мы замираем, услышав пронзительный смех снаружи, за которым следует еще смех.

Когда шум стихает, и мы слышим хлопок двери, Джулианна зевает.

— Ты сонная.

— Немного, — она зевает снова.

Я смотрю на нее выразительно.

— Иди спать. Я приберусь.

Она слезает с меня и встает.

— Хочешь остаться?

— Ты хочешь, чтобы я остался на ночь?

Вставая, я беру коробку от пиццы и ставлю ее на журнальный столик, пытаясь не улыбнуться.

Она переминается с пятки на носок.

— Да, но тебе может быть не слишком удобно. Моя кровать...

— Ты хочешь, чтобы я остался?

— Да, — тихо отвечает она.

— Мне будет удобно.

Джулианна ведет, а я следую, и, закрывая за собой дверь, понимаю, что нигде больше не хотел бы оказаться.

— Я тут! — Эл с размаху распахивает дверь моей спальни, раскинув руки вширь.

Я ухмыляюсь, застегивая последнюю пуговицу на пижамной блузке.

— Ну наконец-то. Я уже собиралась тебе писать.

Сегодня пятница, а значит, у нас девичник, но на этот раз мы позвали Элоизу, Дейзи, Кару и Дариуса.

Мы не только будем смотреть кино, но и рисовать, объедаться всякой всячиной и петь караоке. И еще все согласились прийти в осенних пижамах.

— Прости, — она плюхается на мою кровать и с усталым видом выдыхает. — Пришлось доделывать готовку и домашку, а потом еще Сесилия позвонила...

Я не пропускаю мимо ушей раздражение в ее голосе при упоминании сестры. По тому немногому, что она рассказывала, отношения у них не самые лучшие, и если Сесилия звонит, то только затем, чтобы попросить об одолжении.

— Мы скоро выйдем! — кричу я в коридор.

— Не торопитесь, они будут только через полчаса! Мы позовем, когда придут! — кричит в ответ Полли.

С этими словами прикрываю дверь и неспешной походкой возвращаюсь к кровати. Я усаживаюсь, прислонившись к изголовью, вытягиваю ноги, а Эл кладет голову мне на колени.

— Ну, как все прошло? — я нежно провожу пальцами по ее густым, темно-каштановым волосам.

На ее лице мелькает внутренняя борьба, прежде чем она делает глубокий вдох.

— Она беременна.

Сесилии двадцать шесть. Вроде бы ничего страшного, но за последний год я наслушалась о ней достаточно, чтобы понять — ответственностью там и не пахнет.

Эл безучастно смотрит в потолок, а затем громко стонет.

— Она сама-то едва о себе заботится. Не представляю, как она справится с ребенком.

— Эй, все будет хорошо, — я и сама не очень-то верю в свои слова, но Эл не нуждается в еще большей порции негатива в жизни.

Она замирает и закрывает глаза, словно ей стыдно.

— Я предложила аборт, и знаю, что это делает меня говнюком, но, Джулс, она не готова.

— Ты не говнюк. Ты просто заботишься о ней, и...

— А мама думает иначе, — она тяжело вздыхает. — Она перезвонила мне сразу после того, как Сес бросила трубку, — из нее вырывается безрадостный смешок. — Она хочет, чтобы я позвонила Сес и извинилась за бестактность. Ты можешь такое представить? Называет меня бесчувственной, хотя это я... Прости, давай поговорим о чем-нибудь другом?

Она с усилием проглатывает комок в горле, садится рядом и кладет голову мне на плечо.

— Это Хэплесс? — спрашивает она, глядя на мой телевизор.

— Хаптик, — поправляю я, переплетая свою руку с ее.

— Этот голос и эти руки... Боже, он вообще когда-нибудь показывает лицо?

— Нет, он предпочитает оставаться инкогнито.

Она поджимает губы, неодобрительно хмыкая.

— Какая жалость. Спорю, он чертовски привлекателен.

Я смотрю на нее с удивлением.

— С чего ты это взяла?

— Ты только посмотри на вены на его руках, — она указывает на экран, где Хаптик играет на пианино и исполняет кавер на «See You in the Dark». Он выпустил эту песню сегодня, и мне ни капельки не стыдно признаться, что включила ее на повтор. Хотя стыдно признаться в другом — в том, как сильно она заставляет меня думать о Лэндоне. — Только у горячего парня могут быть такие руки. И пальцы, такие длинные. По тому, как они порхают по клавишам, сразу видно. Что бы я ни отдала, чтобы увидеть его лицо.

Я киваю в знак согласия, потому что... то же самое. Есть что-то притягательное в том, как он скрывает себя. Знаю, он не первый и не последний, у кого такой анонимный аккаунт, но он чувствуется иначе — он звучит иначе.

— Так-с, — в ее глазах вспыхивает озорной огонек. — Не хочешь рассказать про Хэллоуин?

С тех пор прошло три дня. С той ночи в музее. С тех пор как я немного приоткрылась и рассказала ему о том Хэллоуине два года назад. С тех пор как он немного рассказал о себе. С тех пор как остался ночевать. И, с тех пор как я видела его в последний раз.

Я проснулась в среду утром в пустой постели, без единого признака Лэндона. И я имею в виду буквально — ни единого признака, потому что он прибрался. Убрал пиццу в холодильник, а коробку выбросил.

Мы не виделись, потому что он занят баскетболом. У них первая игра на следующей неделе, так что команда делает все, что там обычно делают для подготовки.

Хотя мы вроде как переписываемся. Нечасто, и никогда про репетиторство. Это короткие сообщения, которые всегда звучат обнадеживающе, но с налетом сарказма.

А еще он смотрит мои сторис на обоих аккаунтах и лайкнул мое годовое фото в личном аккаунте — там я в розовом нижнем белье, держу торт в виде сердца на своем дне рождения. Я припечатала его за это, а он без тени стыда ответил в сообщении.

Сиенна Ф.: Привет! Я знаю, что у нас были разногласия в последние годы, но я бы очень хотела, чтобы мы отложили их в сторону и поладили.

Я смотрю в окно. Вокруг нас — только деревья, а за ними узкая двухполосная дорога.

— Эй, — низкий голос Лэндона привлекает мое внимание. — Почему бы мне не отвезти тебя домой, а я вернусь и подожду эвакуатор?

Безумно верить в то, как далеко мы продвинулись. Лэндон, из всех людей, добровольно бросил друзей, чтобы помочь мне. Он мог бы легко сказать мне вызвать эвакуатор, но не сделал этого.

Без колебаний Лэндон приехал и взял все в свои руки.

— Нет, все в порядке. Я справлюсь.

Он выразительно смотрит на меня.

— Тебе не всегда нужно надевать маску. Я могу тебя отвезти. Мне правда не сложно.

— Я не надеваю маску... — замолкаю, когда он бросает на меня неубежденный взгляд. — Ладно, возможно, да, но это не страшно. Всего-то маленькая ложь. Не делай вид, будто ты никогда так не поступал.

Он отводит взгляд.

— Только если это точно необходимо.

Я разворачиваюсь к нему лицом, и кожаное сиденье поскрипывает от движения.

— Теперь ты должен поведать мне о своем грехе.

Его черные брови сходятся.

— Должен?

— Ага, о чем ты соврал? — мне не следовало бы интересоваться, потому что все врут, но Лэндон — самый прямолинейный человек, которого я встречала в жизни.

Он обдумывает это мгновение и сухо усмехается.

— О том, что спал с Полли.

Его признание шокирует меня.

— С Полли? С той самой Полли, твоей лучшей подругой, моей соседкой? Зачем тебе понадобилось это делать?

Лэндон проводит пальцами по своим густым волосам. Боже, у него и правда прекрасные волосы.

— В старшей школе она встречалась с Эштоном, моим сводным братом, — он не скрывает презрения в голосе. — И, что неудивительно, он ей изменил. Я говорил ей не связываться, но Полли хотела дать ему шанс, — в его взгляде вспыхивает озорство. — Я сказал ей, что плакать не стоит, а вот отомстить как раз-таки стоит.

Теперь я смеюсь, потому что это на него похоже.

— Конечно, ты бы так сказал. И каков был план?

— Я сказал ей переночевать однажды, когда его не было. На следующее утро он застал ее выходящей из моей комнаты в моем худи. Ложь стоила того, чтобы увидеть жалкое выражение на его лице, но она еще и помогла Полли двигаться дальше. Так что для меня это был выигрыш по всем фронтам, — объясняет он и вздыхает, словно довольный собой.

Я ухмыляюсь.

— Он до сих пор верит, что ты переспал с ней?

— Да, — с гордостью отвечает он и замирает, словно предаваясь воспоминаниям, но затем опускает взгляд на меня. — Но это было только потому, что было необходимо. Никогда не думай, что тебе нужно лгать или надевать маску, по крайней мере, не со мной. Будь честна со мной.

— А ты будешь честен со мной?

— Всегда, — Лэндон смотрит на меня так, будто хочет убедиться, что я понимаю: он имеет это в виду. И я знаю, что это так.

Я прислоняюсь головой к подголовнику, сдерживая улыбку.

— Ладно...

— Ладно.

Всего одно слово, но кажется, что оно что-то завершает, словно наша версия детской клятвы на мизинцах.

— Так хочешь, чтобы я тебя отвез? — спрашивает он.

— Нет, я хочу остаться с тобой.

Его выражение лица смягчается.

— Ты же знаешь, что я не позволю ничему случиться с тобой, да?

Я киваю, потому что не сомневаюсь в нем.

— Знаю.

Наступает пауза, комфортная, но, когда он смотрит на меня, взгляд прожигает, и атмосфера меняется. Она становится тяжелой и наэлектризованной, и я знаю, что любой его вопрос заставит и без того малое пространство между нами стать еще меньше и горячее.

— Итак, наш контракт на репетиторство, — начинает он. — Что ты хочешь, чтобы он в себя включал?

Только Лэндон может быть так открыт и прямолинеен, но я не жалуюсь.

Сажусь прямо и снимаю толстовку, потому что мне жарко. Обогреватель работает на минимуме, но все равно кажется, что стало теплее.

Я сглатываю.

— А ты не хочешь высказать свои пожелания?

Лэндон сказал, что не хочет, чтобы другие парни трогали меня или я носила их одежду, но подумала, что, возможно, он захочет добавить что-то еще.

— Нет, я хочу того, чего хочешь ты, — весомо заявляет он, не оставляя мне возможности усомниться.

Я изо всех сил стараюсь не сжимать бедра от внезапно нахлынувшей тупой пульсации.

— Так... тебя устроит спать только со мной?

— Джулианна, я только о тебе и думаю. В голове не осталось места для кого-либо еще. Меня это более чем устраивает.

Убедительная интонация в его голосе и целеустремленный взгляд не оставляют места сомневаться или колебаться в том, чего хочет Лэндон. Я и раньше в нем не сомневалась, но сейчас, больше, чем когда-либо, чувствую уверенность и то, что меня никогда так сильно не желали.

— Сколько же раз мне придется с тобой переспать, чтобы расплатиться за занятия?

Дыхание застревает в груди, когда он перекидывает руку через разделительную консоль, и его пальцы ложатся на мое бедро. По коже бегут мурашки и медленно расползаются дальше, а вслед за ними — жар, что плывет между ног и к соскам, набухшим от желания.

Он лениво проводит пальцами по бедру, слегка поддергивая край чулка.

— Раз или два в неделю. Разве что исключая те дни, когда у тебя месячные.

Я усмехаюсь.

— Как это трогательно с твоей стороны.

— Ну, я-то не против. Кровь меня не смущает, но подумал, что тебе вряд ли захочется, раз ты в такие дни себя неважно чувствуешь, — его пальцы проползают чуть выше, до самого края платья.

Удивляет его спокойное отношение к моему циклу. Большинство парней брезгуют или вообще не хотят об этом говорить. Но куда больше поражена, что ему все равно, даже если у меня месячные

— Откуда ты это знаешь?

— Ты всегда немного бледнее и таскаешь за собой грелку, хотя делаешь вид, что ничего не болит, — объясняет он, просовывая пальцы под край платья. Без тени стыда я придвигаюсь ближе, чуть раздвигая ноги. — И пьешь только мятный чай, потому что вычитала, что он помогает от спазмов и вздутия.

Не знаю, заводит ли Лэндон подруг, но я уверена: в тот день, когда она у него появится, то окажется в самых заботливых руках. Он не только безумно проницательный, но и внимательный. Повезет же той девчонке

От этой мысли меня охватывает бессмысленная ревность, но яростно ее от себя отгоняю.

— Раз или два в неделю — тебя устраивает? — спрашивает он, прерывая мои нелепые мысли, а его пальцы тем временем ползут все выше.

— А если что-то случится и не получится?

— Наверстаем. Или пришлешь мне еще фоток, — в его глазах вспыхивает что-то озорное, и как раз когда его пальцы достигают самой сокровенной точки, я раздвигаю ноги еще шире в надежде, что прикоснется, но он не делает этого

— Чертов дразнила, — я хмурюсь, отталкиваю его руку и смыкаю ноги.

— Дразнила? — переспрашивает он, подавляя смешок. — Иди сюда

— Что?

— Сказал — иди сюда, — голос у него низкий, хриплый, повелительный, и, когда я не двигаюсь, он хватает меня за запястье и дергает. — Сейчас.

Я все еще не двигаюсь и понимаю, чего он хочет, но не представляю, как это осуществить. Его машина не самая просторная, а наши ноги заберут себе и без того малое пространство

— Джулианна, сейчас же! — хрипит он

Я не спрашиваю его и не размышляю, как мы устроимся в этом тесном пространстве. Перелезаю через консоль и сажусь на него верхом. Голова задевает потолок, колено больно упирается в пряжку ремня, каблуки впиваются в ягодицы, но, когда устраиваюсь поудобнее и чувствую, как его твердый член давит на мою влажную киску, весь этот мелкий дискомфорт исчезает.

Лэндон не теряет времени: одной рукой хватает меня за затылок, грубо притягивая к своим губам, а другая уже скользит вокруг талии. Он властно и жестко захватывает мою нижнюю губу, прежде чем просунуть язык в рот и начать наказывающий поцелуй.

Он высасывает весь воздух из моих легких, а я жадно позволяю ему это, пока трусь o eгo эрекцию, наслаждаясь тем, как грубая ткань его джинсов трет мой клитор. Стону ему в губы, хочу больше, нужно больше, и чувствую, как внизу живота нарастает давление.

Но Лэндон останавливается — будто знает, что я уже на грани, оставляя издыхающей и растрепанной

Я с досадой кряхчу и, кажется, готова убить, когда по его лицу скользит самодовольная тень.

— Вот это — дразнить, — говорит он, словно доказывает свою точку зрения. — А вот это... — слегка приподнимает меня, заводит руку между ног и намеренно рвет колготки посередине. — Нет

— Одежда — мой строжайший запрет, — сквозь зубы бросаю я, опуская взгляд на то место, где его рука все еще остается. — Больше так не делай

Лэндон с силой дергает меня за волосы, отводя в сторону мокрую полоску трусиков.

— Я тебя послушаюсь, когда начну получать приказы от избалованной богачки. А сейчас заткнись нахрен и скачи на моей руке.

Мои губы приоткрываются, смотрю на него в оцепенении, потому что клитор нагло пульсирует от желания, а тело, черт возьми, мое тело пришло в восторг от того, как это прозвучало. К моему стыду, почувствовав его ладонь прямо подо мной, обвиваю руками его плечи и начинаю двигаться.

Кто-то может подойти. Черт, эвакуатор может приехать в любую минуту, но мне плевать. Что-то в этой открытости заводит еще сильнее.

Кусаю губу, подавляя стоны, пока трусь о него. Лэндон, должно быть, чувствует, что я сдерживаюсь, потому что сжимает мои волосы так, что становится больно.

Я шиплю, но, когда пятка его ладони проводит по клитору, боль отступает, и все тело гудит от возбуждения.

— То, что я велел молчать, не значит, что ты должна скрывать от меня стоны. Дай мне услышать, что я делаю с твоей ненасытной, похотливой киской, — он усиливает нажим на клитор и вводит в меня два пальца. Стенки сжимаются вокруг них, тело напрягается так, что у меня почти искры из глаз.

Не знаю, что на меня нашло, но, когда он сжимает пальцы, срываюсь, превращаясь в стонущую размазню, отчаянно двигаясь на его руке

— Так чертовски хорошо. Вот так, — хрипло одобряет он, и голос опускается до предельно низкого тембра. — Трахай мою руку, вот так. Покажи, как сильно тебя хочется трахаться. Покажи, как тебе нужен мой член в своей киске.

Волна жара от верхних позвонков пронзает до самой промежности. Не знаю, то ли это его слова, то ли картины, что разыгрываются у меня в голове, то ли и то, и другое, но это заставляет двигаться быстрее и прижиматься к нему теснее.

Влажные звуки возбуждения, скользящие по его руке, и мои отчаянные стоны заполняют салон. Звучит и ощущается нереально, насколько я мокрая. Чувствую, как влага покрывает внутреннюю поверхность бедер, прилипает к ажурным колготкам и стрингам.

Из губ вырываются блаженные всхлипы, когда чувствую приближение оргазма. Но они превращаются в прерывистые, непристойные всхлипы, когда Лэндон притягивает меня ближе, покусывает челюсть и опускается к пульсирующей точке под ней. Он приникает к моей шее и жадно сосет. Впивается зубами. Его теплый язык скользит по коже, и тогда все это накатывает на меня с сокрушительной силой.

Ногти впиваются в его лопатки. Громко вскрикиваю, и тело деревенеет захваченное мощной волной экстаза. Я выгибаю спину, цепляясь за него, в то время как низ живота сжимается, а клитор бешено пульсирует.

Мне требуется мгновение, чтобы прийти в себя, но, когда наконец прихожу — снова теряюсь. Горячее дыхание Лэндона обжигает влажное место на шее. Он несколько раз целует его и, закончив, извлекает из меня пальцы и поднимает их.

Вся его рука блестит от моих соков, и, клянусь, едва я подумала, что горячее уже некуда, он засовывает пальцы в рот и одобрительно гудит.

Вынимает их и облизывает губы.

— Чертовски вкусно, — затем проводит мокрым указательным пальцем по моей шее. — Ты моя. Скажи это

— Я твоя, — хрипло выдыхаю и вздрагиваю от волны удовлетворения, что накатывает на меня.

Он отпускает мои волосы, обхватывает горло рукой и заставляет смотреть на себя.

— Какая покорная шлюшка. Не могу дождаться, когда буду владеть тобой целиком

Не знаю, почему от того, что Лэндон называет меня шлюхой, становится так возбуждающе. Словно афродизиак, о необходимости которого я и не подозревала. Это не просто утоляет жажду, которую отчаянно испытывала, но и пробуждает тело к жизни.

И я прекрасно понимаю, что он имеет в виду под «целиком», когда хватает меня за ягодицу и впивается пальцами так глубоко, что я чувствую, как они приближаются к самому анусу.

Прикусываю внутреннюю сторону щеки и застенчиво киваю. Анального секса у меня не было, но я не против. Вообще-то, мне даже любопытно, и он, должно быть, чувствует это, потому что его выражение лица становится мрачнее.

— Какая нетерпеливая... хорошо, — он сжимает мое горло, а я прижимаюсь к нему, протягивая руки к пуговице его джинсов. — У меня нет презерватива

— Я на контрацептивах, и чиста, — расстегиваю пуговицу, — Ты будешь моим первым.

Я никогда не была с парнем без презерватива, но доверяю Лэндону.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя взглянуть на него, и его раскаленные глаза впиваются в мои. Но я и сама заглядываюсь на него, потому что кажется, он смотрит на меня... собственнически?

— Я чист, и ты тоже будешь моей первой.

Мне это слышится до боли приятным, но не успеваю задержаться на этой мысли, как раздается звук расстегиваемой молнии. Я приподнимаюсь, как могу, чтобы он стянул джинсы и боксеры, и когда его член высвобождается, глаза от неверия чуть ли не вылезают из орбит.

— Да ну нахрен, — я беспомощно моргаю, потрясенная размерами его члена. Нехорошо думать о других членах, но в жизни не видела настолько огромного настолько толстого. И я знаю, что Лэндон чертовски высок, но это уже безумие. Господи Иисусе.

Он самодовольно ухмыляется.

— Не микро.

— Ты меня просто сломаешь, — я бледнею.

— Ага, скорее всего.

Я сверлю его взглядом.

— Это не утешает, Лэндон.

— Ну...черт, — ворчит он и убирает член обратно, когда позади нас загораются яркие фары. — Это эвакуатор, но клянусь, я с тобой не закончил, — он берет меня за подбородок, притягивает к себе и быстро, но нежно целует в губы.

От этого у меня перехватывает дыхание, и, кажется, у него тоже. Мы секунду молча смотрим друг на друга, прежде чем Лэндон откашливается.

— Сиди в машине. Я поговорю с ним.

Я слезаю с его колен и усаживаюсь на пассажирское сиденье.

— Мне нужно забрать свои вещи.

— Сиди. Я заберу их для тебя, — говорит он, и, бросив на меня последний взгляд, выходит.

Если открыть мне дверь — это самый минимум, то что же Лэндон тогда считает сверхусердием?

Прямо как в Хэллоуин, он протягивает мне руку. Я хватаю сумочку и принимаю его руку.

— Спасибо. Тебе правда не обязательно было, — закусываю губу, когда он смотрит на меня, бросая вызов извинениям. — Это привычка, но спасибо, что пришел меня выручать, за худи и за оргазм. Все было весьма кстати.

Это награждает меня его едва заметной, озорной улыбкой.

— Всегда пожалуйста.

Он облокачивается спиной на свою машину, скрещивая руки на груди, отчего его рубашка натягивается на плечах и бицепсах.

Я отвожу взгляд на наш жилой комплекс, чтобы снова не уставиться на него, поправляю сумочку на плече и возвращаю внимание к нему.

— Пожалуй, мне пора внутрь. Еще раз спасибо за все.

Он задерживает на мне взгляд, проводя пальцами по цепочке.

— Останься у меня.

Это застает меня врасплох, и я отшатываюсь.

— Ты хочешь, чтобы я осталась на ночь?

— Да, я хочу, чтобы ты осталась на ночь, — уверенно повторяет он и тянется ко мне, беря за бедра. Я не сопротивляюсь, позволяя ему притянуть к себе, пока не оказываюсь между его расставленных ног, плотно прижатой к твердому телу. — Останься на ночь.

Дрожь пробегает по спине. И дело вовсе не в холоде, а в том, как тело отзывается на него и на его взгляд. Это не тот взгляд, что был в машине, когда мы тонули в тумане нашего вожделения. Он другой, задумчивый, нежный, прямо как его объятия.

— Останься на ночь, — повторяет Лэндон, его руки скользят к моей пояснице, а мои — на его грудь.

Я беру его цепочку, накручиваю холодный металл на палец и слегка дергаю. Он вздрагивает от моего прикосновения, и мурашки бегут от грудины к ключицам.

— Мне надо подумать. Я не остаюсь на ночь.

Это правда. Я никогда не остаюсь ночевать у парней. Не только потому, что знаю: они будут меня осуждать, если попрошу оставить свет, но и потому, что обожаю спать, обняв подушку-тело. Если ее нет, то никак. Знаю, это я сама попросила его остаться, но это другое. В своей комнате я была в своей тарелке, и как бы комфортно ни было с ним, я бы захватила его ванную и комнату со всеми своими штуками.

Его рука ползет вверх по моей спине, вплетается в волосы и, дойдя до кончиков, слегка тянет их.

— Позволь мне перефразировать. Ты остаешься у меня.

— Да? — мои брови взлетают от его категоричного тона. — Я не соглашалась.

— Я не спрашивал, — бросает он вызов, не отрывая от меня взгляда.

Будь на его месте кто угодно другой, я бы уже ушла, но не могу отделаться от чувства, будто я на якоре. Мне нравится эта его решимость. Он хочет, чтобы я осталась. Если уж Лэндон чем и известен, так это прямотой.

— У меня многоэтапный вечерний уход за кожей.

— Я видел, как ты это делаешь.

— Я сплю с подушкой-телом.

— Ты использовала в качестве подушки меня на той неделе. Без проблем.

Я этого не помню, потому что, когда проснулась, между ног у меня все так же была подушка. Он что, подложил ее обратно?

Я продолжаю теребить его цепочку, нервно покусывая нижнюю губу.

— Мне нужен включенный свет.

— Если это поможет тебе чувствовать себя в безопасности и комфорте, я не против.

Сердце замирает, а по телу разливается тепло.

— Я люблю слушать музыку перед сном.

Он пожимает плечами, решительность вспыхивает в его глазах.

— Отлично, я тоже. Что-то еще?

Я сжимаю губы, делая вид, что раздумываю, но знаю: ничто не заставит его отступить.

Я тяну время, позволяя тишине повиснуть между нами, но уголок рта Лэндона дергается вверх, и на его лице медленно расцветает самодовольная улыбка.

Я с показным раздражением выдыхаю.

— Пойду собирать вещи.

— Возражай сейчас или храни молчание вечно, — игриво произносит Джулианна, пока мы стоим перед дверью в мою спальню.

Я поворачиваю ручку и открываю дверь.

— С чего бы мне это делать?

— Потому что я сейчас возьму все под свой контроль, — она смотрит на сумки, которые я держу для нее. — И я не собираюсь за это извиняться. Так что, возражай сейчас, и я уйду.

Знаю, что говорил, что моя спальня — строгое табу для всех, и это все еще отчасти правда. Но с тех пор, как я так решил, все кардинально изменилось.

Моя комната по-прежнему закрыта для всех. Кроме Джулианны.

Звучит это дико, и даже в собственной голове я слышу, как это нелепо, но готов это отстаивать.

Уровень серотонина⁴⁵, который ощущаю рядом с Джулианной, не поддается описанию. Так давно я не чувствовал и крупицы подлинного покоя в своей голове. Порой это пугает, потому что из всех людей в моей жизни причина этому — она. Именно из-за нее я не просто постоянно думаю о том, чтобы жить, но и по-настоящему чувствую себя живым.

Впервые за долгое время я не чувствую себя равнодушным к жизни. Я действительно с нетерпением жду завтрашнего дня и последующих.

Это безумие, и я знаю, Рейд сойдет с ума, когда ему расскажу. Черт, я и сам теряю рассудок, потому что так долго ненавидел сам факт существования. Чувствовал себя таким пустым и оцепеневшим. Большую часть времени ужасался самому факту своего бытия, потому что не знал, что еще можно чувствовать. Но сейчас — нет. Теперь я переполнен чувствами, но исключительно приятными.

И все это — из-за девушки, что стоит рядом со мной.

— Пространство в твоем распоряжении.

Молча она изучает мою комнату.

Не хочу строить догадки о том, что она думает, потому что делал это уже достаточно. Строил предположения о ней, которые оказывались сплошной ошибкой. Это дерьмовая привычка, и я это признаю, но сейчас, пока она стоит посреди моей комнаты, не знаю, о чем думать.

В прошлый раз, когда Джулианна была здесь, она была не в себе, так что сомневаюсь, что она что-то помнит. Но видеть, как она стоит здесь с нечитаемым выражением лица, — тревожно.

Комната довольно аскетична, но чиста. У меня нет ничего лишнего, кроме самого необходимого. Письменный стол, кровать, прикроватные тумбочки, комод, телевизор и мои инструменты.

— Так ты все-таки играешь, — она смотрит на мой цифровой рояль «Yamaha⁴⁶» и три гитары рядом.

Я делаю неопределенный жест плечом.

— Да, время от времени.

— Время от времени, — передразнивает она меня. — На той неделе это звучало иначе. Так ты правда не играл эту песню раньше?

— Нет, я же говорил, что просто подобрал на слух.

— Завидую, — бормочет она и снова замолкает, но я замечаю, как искривляются ее губы.

— Что не так? — спрашиваю я.

— У тебя нет зеркала, — она улыбается доброжелательно, словно это не может повлиять на ее решение остаться, но я знаю, что оно ей нужно. — Но это не страшно. У тебя есть в ванной?

— Есть, — мне в голову приходит мысль, я ставлю ее сумки на кровать. — Я сейчас.

Я шагаю в комнату Сейнта и забираю из его шкафа зеркало в полный рост. Он недавно купил новое, потому что это, видите ли, уже недостаточно хорошее. Не знаю, почему, но я не стал расспрашивать. Это лишь спровоцирует разговор.

Возвращаюсь в свою комнату и вижу, что она сидит на краю кровати. Ладони упираются в постель позади нее, одна нога закинута на другую, отчего платье задирается. Она все еще в нем и на каблуках, без колготок. Их она сняла еще до того, как мы вышли из ее квартиры.

Я делаю глубокий вдох.

— Куда его повесить?

— Откуда ты это взял?

— У Сейнта, и не беспокойся об этом. Обещаю, он и не хватится, — у него хватит денег на сотни, даже тысячи таких зеркал. — Так куда вешать?

Она на мгновение задумывается, осматривает каждый угол комнаты и останавливается на стене рядом с моим пианино.

— Туда. Думаю, это хорошее место. Но если Сейнт придет с расспросами, я всю вину сваливаю на тебя, — она поднимает руки в жесте капитуляции. — Я не собираюсь отвечать за пропажу.

В ее голосе сквозит доля раздражения вместе с унынием. Мне не хочется лезть в душу, но мне не нравится, что она расстроена.

— Что-то случи... — остаток слов застревает у в горле, а мысли испаряются. Мои губы разомкнуты, и я не в силах сомкнуть их или остановить кровь, что мгновенно приливает к члену.

Платье Джулианны аккуратно лежит на кровати, а она стоит почти ни в чем, только в розовом нижнем белье, которое я узнаю по фотографиям, что она присылала, и в своих черных туфлях.

Кружевной лифчик, что на ней, почти прозрачен и туго облегает ее тяжелые упругие груди. Соски напряжены и упираются в ткань, приподнимая ее, и кажется, будто груди вот-вот вырвутся на свободу, потому что ткань едва прикрывает их. Тонкие стринги сидят выше ее тазовых костей. Ткань тоже кружевная, прозрачная, почти не скрывающая ее киску.

Пока в голове рождается развратный образ, мне приходится поправить штаны, потому что член болезненно тверд и нетерпеливо пульсирует, требуя свободы.

Голос Джулианны возвращает мое внимание к ее лицу, но оно вновь возвращается к ее груди. Черт, она такая горячая,

— Раз уж ты, кажется, так одержим мной и всем, что я делаю, подумала, что покажу тебе, как выгляжу в этом. Показалось, что это будет лучше, чем фотографии.

Она стоит такая... невинная, руки за спиной, выставив грудь вперед. Джулианна нежно улыбается мне, словно не понимает, что со мной творит. Но взгляд ее глаз красноречив, зрачки расширены, потому что она прекрасно знает, что делает. Она знает, как привлекательна, и знает, что я полностью в ее власти.

Мне лень подбирать колкость, потому что взгляд прикован к ее груди, и я думаю обо всех неподобающих вещах, которые хотел бы с ней сделать. Интересно, как она отнесется к тому, чтобы ее трахнули между грудей. Черт возьми, мне нужно трахнуть ее прямо сейчас.

Сокращая расстояние между нами, я заношу руку за голову и стаскиваю футболку через ворот, бросая ее куда-то на пол.

Ее горящий, полный вожделения взгляд скользит по моей груди и животу, но я не даю ей возможности разглядывать дальше, уничтожая любое расстояние между нами. Я поднимаю ее, и она инстинктивно обвивает ногами мою талию, а руками — плечи.

Я захватываю ее рот и целую так, словно от этого зависит моя жизнь. Это яростно, и я бы почувствовал себя виноватым, если бы она не простонала в мой рот и не ответила с такой же силой, впиваясь ногтями в спину.

Я шиплю, и почти уверен, что она ухмыляется мне в губы.

Несмотря на ее покорность, она также любит борьбу и не могу отрицать, мне это нравится.

Но как бы мне ни нравилось это, мне нужно больше, мне нужно ощутить ее вкус. Я ставлю ее на ноги, и она выдыхает, запыхавшись, смотрит на меня недовольно, с надутыми красными припухшими губами.

— На кровать, — приказываю я, но она движется недостаточно быстро, а моє терпение на исходе, поэтому толкаю ее, и она падает на спину, ее груди упруго подпрыгивают.

Она приподнимается, опираясь ладонями о кровать позади себя. Джулианна смотрит на меня снизу вверх, с раскрасневшимися щеками и слегка растрепанными волосами.

— Это зачем?

— Никаких вопросов. Раздвинь ноги, — хрипло требую я, опускаясь на колени, на пол. Я расстегиваю пуговицу и опускаю молнию, потому что член будто задыхается.

Она сужает глаза, но, будучи послушной девочкой, широко раздвигает их. Я облизываю губы, видя, как мокрое кружево прилипло к ней, обрисовывая ее киску

— Не смотри на меня так, — я сильно шлепаю ее по киске, она вздрагивает, дергается, инстинктивно смыкая ноги, но снова раздвигаю их.

Джулианна морщится, ее лицо искажается от боли, но затем она содрогается, щеки краснеют, а кружево становится еще мокрее.

— Тебе это нравится, да?

Джулианна смотрит на меня с безразличием и пожимает плечами.

— Хватит играть в игры.

Я шлепаю ее снова, не один, а два раза. И с восхищением смотрю на ее отзывчивость, потому что она становится еще мокрее. Когда поднимаю взгляд, она кусает свою нижнюю губу и сжимает в кулаках мои простыни.

— Хватит быть стервой, — сквозь зубы говорю я, но вместо того чтобы шлепать ее поверх кружева, отодвигаю его в сторону. Киска блестит, и как бы мне ни хотелось насладиться видом и выебать ее своим ртом, я сосредотачиваюсь на текущей задаче. Я раздвигаю ее половые губы, плюю на набухший клитор и шлепаю его сильнее, чем прежде.

На этот раз она не сдерживается. Ее голова запрокидывается, рот открывается в идеальной букве «О», и самый блаженный звук срывается с ее губ, снова вызывая в моем сознании те цвета.

Ярко-золотой и интенсивный, неистовый вишнево-красный.

— Еще, — беззастенчиво, полная желания, хнычет она и раздвигает ноги еще шире, подтягиваясь поближе к краю кровати.

— Нет, — отвечаю я. Хриплый оттенок голоса почти выдает меня. Я хочу этого, но ей нравится, когда кто-то берет контроль, когда приказывают, заводит, когда с ней говорят свысока.

Эта мысль будоражит во мне что-то, нечто первобытное, и желание обладать ею становится нереальным.

— Пожалуйста, — умоляет она, с глазами, полными отчаяния и желания.

Я сдамся, потому что не хочу ничего больше, чем дать ей именно то, чего она хочет. Она так покорно согласна, ноги раздвинуты для меня, киска сочится, голос прерывист, но я мудак, потому что хочу посмотреть, как далеко могу ее завести.

— Еще? — поддеваю ладонями ee колени и перекидываю ноги себе на плечи.

— Да, — выдыхает она, нетерпеливо кивая.

Она смотрит на меня озадаченно, пока я оттягиваю кружево, прикрывая ее, и медленно провожу языком по всей ее щели

Джулианна тихо стонет, тело напрягается, когда касаюсь клитора.

— Не так

— Как «не так»? — снова провожу языком, на этот раз намеренно избегаю ее клитор.

— Лэндон, — ворчит она, снова впиваясь пальцами в простыню, и вращает бедрами. — Ты знаешь как.

— Не знаю.

Ее сердитый взгляд сталкивается с моим отстраненным.

У нее дергается челюсть, но затем в глазах вспыхивает решимость, и она впивается каблуками мне в спину.

Я стискиваю зубы, сдерживая стон, но не останавливаю ее. Позволяю ей продолжать, несмотря на боль, которую это причиняет, потому что где-то в моей больной голове она превращается в удовольствие, и мне это нравится

Мне это нравится слишком сильно. Чувствую, как предэякулят сочится из головки, просачиваясь через трусы. На этом все не заканчивается. Он продолжает выделяться, и я вынужден заставить ее остановиться, потому что я, как любитель, кончу слишком быстро.

Я хватаю ее за бедра и сжимаю, впиваясь пальцами в кость.

— Если хочешь продолжения, тебе придется попросить, Джулианна. Используй свой чертов рот или заткнись нахрен.

Ее изящное горло двигается, грудь быстро вздымается и опускается, я бы почувствовал себя виноватым за то, что говорю с ней так грубо, если бы она не попыталась сжать бедра и если бы не видел, насколько тверды ее соски.

Джулианна расправляет плечи, и я понимаю — это знак, что она приняла решение.

— Можешь плюнуть на меня, пожалуйста.

Тело гудит от удовлетворения, от мягкости ее голоса. Она может звучать и выглядеть уверенно, но я знаю, ей немного стыдно, потому что ей это тоже слишком нравится.

— Куда? — мой голос опускается на октаву. Я слышу, как она сглатывает

— На киску. Можешь, пожалуйста, плюнуть на мою киску?

Я отодвигаю кружево в сторону и, не отрывая от нее взгляда, плюю на нее и шлепаю по ней.

Из ее глотки вырывается стон, она зажмуривается, резко подается вперед и запрокидывает голову.

— Еще, пожалуйста. Мне нужно больше.

— Смотри на меня, — грубо требую я, шлепая снова, на этот раз по клитору.

Я так благодарен, что ребята ушли надолго, потому что она вскрикивает громче прежнего.

Она извивается на месте, ее бедра дрожат, но я удерживаю их приподнятыми и разведенными.

— Смотри на меня.

Джулианна с трудом открывает глаза и выдыхает, и ее дыхание сбивается.

— Пожалуйста, — ее взгляд падает на промокшую красную киску, а затем останавливается на набухшем клиторе. — Дай мне кончить.

Сердце бешено колотится, и все мое тело поет от желания, но в голове вспыхивает идея.

— Сама, — я убираю кружево подальше и снимаю ее ноги с моих плеч. — Хочешь — сделай сама.

Ее лицо пылает, и клянусь, я вижу, как пульсирует жилка на ее шее. Она смотрит на меня мгновение, глаза, затемненные жаром, и подносит одну дрожащую руку к животу. Не отрывая от меня взгляда, опускает ее между бедер, скользит по влажным складкам и вводит внутрь два пальца.

Джулианна облизывает губы и начинает двигать ими взад-вперед. Пальцы становятся мокрыми, и, несмотря на ее возбуждение, движения все еще немного скованные.

— Если станет слишком тяжело, скажи остановиться, и я остановлюсь, — говорю я.

Она кивает, несмотря на недоумение на лице, но понимает, когда вынимает свои пальцы, и в тот момент, когда собирается ввести их обратно, я добавляю два своих.

Джулианна резко вдыхает. Она выглядит не нервной, а возбужденной, и я медленно ввожу их внутрь нее. Она чертовски тугая, я чувствую исходящее от ее тела напряжение, но расслабляется, когда мои пальцы и ее оказываются полностью внутри

— Ты ведешь, а я следую, — я стону, почти пуская слюни от того, как чертовски соблазнительно она выглядит с нашими пальцами внутри.

Джулианна коротко кивает.

Сначала она медленная, пока мы пытаемся найти ритм, но, когда находим, черт возьми, то скользит на наших пальцах, как заправская профессионалка. Она вращает и трется бедрами, отчего ее грудь подпрыгивает. Влажный звук ее киски и наших мокрых пальцев, трущихся друг о друга, заставляет меня достать член.

Я плюю на ладонь, и она с обожанием наблюдает, как обхватываю ствол и начинаю дрочить

— О, — стонет она, ускоряя движения пальцев, и я следую за ней. — Я уже близко, Лэндон, я уже... Аxxx!

Джулианна зажмуривается, запрокидывает голову, и из ее губ вырываются резкие крики. Она бьется в конвульсиях, с трудом пробиваясь к оргазму и кончая.

— Вот так, — хриплю я, сжимая член и ускоряя движения, но стараясь не кончить самому, потому что, если уж кончать, то только внутри нее. — Мне нравится, какая ты податливая и нуждающаяся.

Она сжимается вокруг наших пальцев, превращаясь в промокший беспорядок. Влага стекает по щели между ее ягодиц, и у меня возникает искушение лизнуть ее, но я сдерживаюсь.

— Черт, — я сжимаю зубы и убираю руку, потому что спину пронзает электрический разряд. Медленно он растекается по всему телу, а яростный жар испепеляет нервы.

Ее киска все еще сжимается, хотя наши пальцы замедлили ритм, но это не мешает ей засасывать их, не желая отпускать.

Она дышит тяжело, грудь блестит от пота, а ноги дрожат

— Ого, — хрипит она. — Ого... — она задыхается, убирает пальцы, и я следую ее примеру. — Я... — она замолкает, наблюдая, как я подношу мокрые пальцы ко рту и облизываю их.

Я никогда не любил вкус киски так сильно, как сейчас. Кажется, мне всегда будет мало ее вкуса.

Я беру ee пальцы, и она легко позволяет мне поднести их к своим губам. Я делаю то же самое с ее пальцами и задерживаю их во рту чуть дольше

— Клянусь, я обожаю твою киску, — говорю я, отпуская ее пальцы и видя, как они блестят от моей слюны.

Боже, я обожаю видеть ее покрытой собой. Интересно, как она будет выглядеть вся покрытая и истекающая моей спермой

Она робко улыбается, но улыбка меркнет, когда ее взгляд скользит вниз, к моему члену. Ее глаза округляются, а красный цвет приобретает новый смысл, потому что ее лицо окрашивается в самый густой его оттенок, что я когда-либо видел.

Член сочится прозрачной жидкостью, и капли уже упали на пол, но я уверен, что дело не в этом. А в его длине.

— Не волнуйся, Любовь, — небрежно бросаю я и выпрямляюсь во весь рост. Хотя ничего небрежного в этом нет, потому что он направлен прямо на нее. Если бы захотел, то мог бы легко поместить его между ее уже приоткрытых пухлых губ и трахнуть рот. Мне отчаянно хочется узнать, будет ли она давиться или у нее отличные рефлексы, но это оставим на другой день. — Обещаю, не сломаю тебя.

Я стягиваю брюки до щиколоток, сбрасываю ботинки вместе с остальной одеждой в сторону.

— Легко тебе говорить. Ты не тот, кому предстоит оседлать это, — я не могу скрыть усмешку, да и не стараюсь. И это награждается одним из ее прелестных недовольных взглядов.

— Ты пока не будешь принимать меня, — саркастически говорю я в ответ на ее озадаченное выражение лица и сажусь в кресло у стола. Я устраиваюсь поудобнее, откидываюсь назад и расставляю ноги.

Между ее бровей образуется легкая складка, и она приподнимается

— Только не говори, что мы будем... это не сработает, — говорит Джулианна разглядывая кресло так, будто пытается понять, как мы будем трахаться на нем.

— Я не буду трахать тебя в этом кресле. Это будет на моей кровати, но, прежде чем ты это сделаешь, — я склоняю голову набок и концентрируюсь на одной из своих подушек, — я хочу, чтобы ты использовала одну из подушек. Какую захочешь. Мне все равно, выбирай, но хочу, чтобы ты поездила на ней. Хочу посмотреть, достаточно ли ты хороша, чтобы оседлать мой член, — и, поскольку я мудак с иногда отсутствующим моральным компасом, — Хочу посмотреть, стоишь ли ты этого, — говорю я.

Ее ноздри раздуваются, и, поскольку Джулианна любит бороться и не из тех, кто уходит, она сужает глаза в опасные щелочки. Не сомневаюсь, она продумывает мою смерть, вероятно, задаваясь вопросом, стою ли я того, потому что, если уж на то пошло, насчет нее никаких вопросов нет.

Джулианна — из тех девушек, внимания которых парни хотят хоть крупицу. Она из тех, кто с легкостью и не стараясь может получить любого, кого захочет. Я знаю, и ее публичный аккаунт в Instagram тому доказательство. Тупые придурки постоянно оставляют идиотские комментарии под ее постами. И не только в Instagram, но и за его пределами. Я спортсмен, окруженный кучей других парней. Знаю, что они говорят о ней.

И дело не только в ее красоте; она умна и уверена в себе. Но поскольку мы сейчас в моменте, и она, как и я, расцветает от унижения и борьбы, пока оставлю это при себе.

— Ну так? — скучающим тоном говорю я и обхватываю ладонью ствол. Ее глаза следят за моими ленивыми движениями и замирают, оставаясь в оцепенении. Мне не стыдно. Я буду трахать собственную руку у нее на глазах, пока не кончу, если потребуется. — Решай. У меня нет терпения ждать тебя всю ночь.

Она бросает мне вызывающий взгляд, и на ее лице расползается наглая улыбка

— Ладно.

Джулианна наклоняется, чтобы снять каблуки, но я останавливаю eе.

— Не надо. Каблуки остаются. А теперь поторопись.

Выражение ее лица кричит «пошел ты», но я игнорирую это. Я зациклен на том, как потрясающе выглядят ее груди, и на том, как сильно хочу прижать их к своему лицу.

Повернувшись, она дарит мне идеальный вид на ее округлую попку и нарочито наклоняется, чтобы взять подушку, кладет ее посередине, а затем берет еще одну. Ставит одну на другую, взбирается на мою кровать и садится на них верхом.

— Если хочешь оседлать мой член, притирайся к подушке и постарайся получше, потому что я не награждаю за халтуру, — я усиливаю нажим на пульсирующий член. Поднимаю ладонь к головке и размазываю прозрачную жидкость по всей ее поверхности.

Она показывает мне средний палец, но я не могу не разглядеть желание в ее глазах.

Веки ее трепещут, когда она опускается на подушку полностью, и затем из ее рта вырывается стон, когда начинает двигать бедрами. Джулианна стонет снова, глаза зажмуриваются почти что от унижения, потому что знаю — ей это нравится. Знаю, что подушка лишь слегка задевает ее клитор. Я знаю, что она хочет большего, нуждается в большем. Она так отчаянно хочет, что поднимает руки к груди и щиплет затвердевшие соски сквозь кружево.

— Быстрее. Двигай бедрами быстрее. Трись своей киской о гребаную подушку, — я жестко подстегиваю ее, и когда она повинуется, ее глаза стекленеют, а тело содрогается.

Джулианна без конца ругается себе под нос, оттягивая напряженные розовые бутоны, ускоряя движения, грудь подпрыгивает в такт.

Я смотрю, завороженный тем, как ловко у нее получается, как она дышит и стонет, играется с собой, а тело лоснится от испарины. Я впитываю все это, всю ее, пока она не издает раздраженный вскрик и не опускает руки.

Джулианна наклоняется вперед, ладони упираются в мою кровать, спина выгибается она трется о подушку с лихорадочной настойчивостью, пытаясь достичь облегчения.

Поняв, что больше не могу это наблюдать, потому что сам близок к финалу, я подхожу к ней.

— Тебе это нравится, да? — я бросаю взгляд на наволочку и замечаю, насколько она промокла. — Ты тут всю постель залила. И собираешься так же залить мой член?

Ее стоны становятся все отчаяннее и громче, но она не отвечает. Она слишком сосредоточена, пытается достичь пика, но я жадный ублюдок, поэтому обхватываю ее горло ладонью и сжимаю.

Я ловлю ее страстный взгляд. Дух захватывает от того, насколько темной стала синева ее радужек и как она вся дрожит.

— Да, мне нравится. Да, я сделаю все, что ты захочешь, но пожалуйста, дай мне кончить, — она хватается за мои предплечья, ногти впиваются в кожу.

Джулианна хнычет, почти плачет, когда я оттаскиваю ее и стаскиваю подушки на пол.

— Вот именно, потому что ты шлюха, которую заводит что угодно. Так?

Она кивает, несмотря на стыд, затуманивший ее глаза, и срывающимся шепотом выдыхает.

— Да, я шлюха, которую заводит что угодно.

— Снимай все. Я хочу на тебя смотреть, — приказываю я, усаживаясь спинкой к изголовью и пристально наблюдая, как она дрожащими руками снимает лифчик и стринги.

Я тяжело выдыхаю, качая головой в восхищении, впитывая каждый сантиметр ее идеальной, шелковистой кожи цвета слоновой кости.

— Иди сюда, — хрипло говорю я и протягиваю руку. Она берет ее и взбирается на кровать, не снимая каблуков. Упираясь руками в мои плечи, она садится верхом, ее колени по бокам от моих бедер, а киска нависает над головкой члена.

Наши взгляды встречаются, и на мгновение мы просто смотрим друг на друга. Я знаю, о чем она думает, потому что думаю о том же. Я никогда не занимался сексом без презерватива, ни с кем, кроме Джулианны. И она никогда не была ни с кем без презерватива. Мы знаем о последствиях, и это должно пугать нас обоих, потому что мы видели, через что прошли Ти Джей и Лола.

Я приподнимаю бровь, безмолвно спрашивая ее, чего она хочет, потому что сделаю все, что Джулианна попросит. В тумбочке есть презервативы. Я мог бы легко достать один, но, вглядываясь в ее лицо, понимаю ответ.

Обхватив ее бедро одной рукой, другой берусь за член и медленно провожу им вдоль ее щели. Она резко вдыхает, глаза страстно устремлены на нас.

— Ты примешь меня всего, да, — это не вопрос, но она счастливо соглашается кивком, и когда наконец располагаюсь у ее входа, Джулианна содрогается и замирает, — Дыши, Любовь. Я еще даже не внутри.

Я дразню ее, сжимаю бедро, побуждая опуститься, и она повинуется. Мы оба непроизвольно вздрагиваем. Она сжимается вокруг моей головки. Даже не могу представить, каково это будет, когда я войду в нее полностью.

— Ты так хорошо справляешься. Продолжай. Я знаю, ты сможешь принять все, — хвалю я, отпускаю ее бедро, чтобы дотянуться до груди и охватить ладонью. Она большая, тяжелая, круглая. Грудь не помещается в моей руке, и когда сжимаю ее, Джулианна опускается еще на дюйм.

Все еще держа ее грудь, я провожу подушечкой большого пальца по соску и притягиваю ближе к себе, пока не оказываюсь у ее шеи. Она убирает волосы, прежде чем успеваю попросить

Слегка покусываю кожу там, где яростно стучит пульс. Мой рот приникает к ее шее, я сосу, пока она опускается все ниже. Я прикусываю сильнее, и она впивается ногтями мне в плечи, прижимая к себе с шипением, в то время как ее внутренности сжимаются вокруг меня.

— Черт, Джулианна, — хриплю я о ее горячую кожу и сильно щипаю, оттягивая ее сосок. — Какая же ты тугая.

Она опускается еще на дюйм, ее глаза закатываются, и выпускает, пожалуй, самый сексуальный и самый раздраженный вздох на свете.

— Ненавижу тебя.

— А я — нет, и думаю, что никогда не буду, — честно говорю я, и это заставляет ее взглянуть на меня. Как будто она ждет чего-то еще. Я не уверен, чего она ожидает, но не собираюсь брать свои слова назад.

— Что ж, — она вдыхает, и ее лицо выражает решимость и неоспоримый жар. — Мне нужно, чтобы ты сегодня меня ненавидел. Хочу, чтобы ты трахал меня, как будто ненавидишь. Мне это нужно. Мне это очень нужно, Лэндон, — умоляет она, и в ее голосе и взгляде сквозит отчаяние.

Этого достаточно, потому что чего Джулианна хочет, то и получает. Я сжимаю ее подбородок.

— Помни, ты сама этого просила.

Ее глаза раскаляются докрасна, сливаясь с моими.

Энергия между нами накаляется, пока не становится невыносимо горячей, и давление летней вражды прорывается. Вцепившись в ее бедра, она кивает, и тогда я заставляю ее принять меня всего силой.

Джулианна громко ахает, но на полпути звук обрывается. Его эхо отдается у меня в ушах и посылает холодок по спине. Она крепко держится за меня, грудь прижата к моей груди, а дыхание тяжелое и прерывистое

— Черт, черт, — заикается она, почти задыхаясь, и ее лицо искажается от боли.

Она так напряжена, что я даю ей минуту перевести дух, и сам использую ее, чтобы подумать о чем угодно, только не о том, как бы не кончить, потому что, черт возьми. Она горячая и так сжимает меня. И чертовски мокрая. Клянусь, у меня голова кружится от того, какое это блаженство.

— Точно, черт, — хрипло выдаю я, скулы напрягаются, когда она начинает медленно двигаться.

Мои руки соскальзывают, и я обхватываю ее задницу, чтобы прижать к себе, потому что мне нужна секунда, чтобы этим насладиться. Насладиться ею, потому что это нереально. Она нереальна,

«Черт» — верное слово, потому что уже ничего не будет прежним. От этой мысли по груди проходит странная волна, но я отмахиваюсь от нее.

— Ты все делаешь идеально, Любовь, — хвалю я, и это смягчает выражение ее лица. — Но я знаю, ты хочешь жестче, да?

Она кусает губу и кивает.

Спустя мгновение Джулианна приподнимается, и я мельком замечаю засосы с обеих сторон ее шеи. Она, наверное, взбесится, но оно того стоило.

— Хорошо, а теперь откинься для меня. Я хочу видеть всю тебя. Хочу видеть как твоя промокшая киска принимает мой член.

И она так и делает, упирается руками позади себя, ладонями в мои бедра, а я накрываю ее ладони своими.

Медленно она покачивает бедрами, приковывая мои мысли и взгляд к тому месту, где мы соединены. Член скользит в нее и выходит, а тихие, влажные звуки наполняют комнату, смешиваясь с ее прерывистым дыханием.

Сжимаю ее бедра, полностью завороженный тем, как она принимает меня всего. Как мой член покрыт ее соком, как ее набухший клитор пульсирует, умоляя о прикосновении. Я провожу рукой по нему, и она вздрагивает, когда сжимаю его. Джулианна стонет, а когда делаю это снова, захлебывается всхлипами.

— Вот так, — умоляет она.

Я резко щипаю его, она подскакивает, и ее грудь подпрыгивает вместе с ней

— Ох, — она зажмуривается и начинает двигать бедрами быстрее. — Еще, пожалуйста.

Я повторяю, и ее стоны превращаются в рыдания, а затем тело начинает биться в конвульсиях вокруг моего члена. Она извивается на мне, впиваясь ногтями в мои бедра.

— Лэндон, аххх! Я не могу... я не могу... пожалуйста... — ее челюсть отвисает, и из приоткрытого рта вырывается высокий визг. Кончает она сильнее, чем в прошлый раз, бьется в истерике, умоляя меня остановиться, но я делаю это снова и смотрю, как ее клитор набухает еще больше.

И раз она просила трахать ее так, будто ненавижу, я не останавливаюсь. Щипаю еще раз. Потом хватаю за бедра, притягиваю к себе, зная, что трение заставит ее клитор тереться об меня, и заставляю скакать на мне

— Лэндон, ох, ооохх, черт, это... — она задыхается, впиваясь зубами в мое плечо. — Это слишком. Ты слишком большой... Я не могу... Я не могу... — бездыханно рыдает она

— Еще как можешь. Иначе ты не была бы такой мокрой, такой готовой, такой податливой для моего члена, — хриплю я, прижимая ее к себе, несмотря на то, как ее тело трепещет обо мне. Ее бедра дергаются, спина выгибается, а грудь подпрыгивает у меня перед лицом. И от этого зрелища у меня сжимаются яйца. — До чертиков красиво, так подпрыгиваешь на мне, — я издаю резкий стон, дыхание сперто и выходит из-под контроля.

Я трахаю ее безжалостно, резко подбрасывая бедра и вгоняя себя в нее все быстрее, одновременно заставляя ее делать то же самое. Она выдает слова, которые не могу разобрать, слюна стекает по ее подбородку и капает на мою грудь.

Джулианна издает еще один крик, но на этот раз другой. Это едва ли крик, он обрывается, когда ее рот открывается, но больше не издает ни звука, а когда ее глаза закатываются, поток жидкости стекает по моим яйцам, заливая простыню.

Она дрожит у меня на груди, хриплые всхлипы вырываются из ее распухших губ, она обвивает руками мою шею, впивается пальцами в спину, продолжая обдавать меня волнами.

Экстаз — слишком слабое слово для этих ощущений. Это слишком, слишком горячо, слишком всепоглощающе.

— Господи, черт, Джулианна, — хрипло стону я, запрокидывая голову, и погружаюсь в это безумное, неземное чувство, потому что, черт возьми, ее киска просто душит мой член. Последние остатки самообладания рушатся, я разбухаю внутри нее и кончаю с такой силой, что у меня перехватывает дыхание и темнеет в глазах, потому что все вокруг погружается во тьму, а затем я вижу лишь яростный, катаклизмический взрыв красок, который ослепляет.

Я падаю с такой высоты, что крепко прижимаю ее к себе и жду, пока это безумие утихнет, потому что так переполнен ощущениями, что не могу мыслить здраво

Мы лежим, сплетясь в объятиях, изможденные, потные, паря на самом яростном облаке в нашей жизни. Не знаю, как долго мы пробыли так, но в конце концов отстраняемся друг от друга. И все же, когда смотрю на нее, сердце не перестает бешено колотиться, и я уже почти беспокоюсь, но, когда она поднимает на меня взгляд и на ее лице появляется одна из тех мягких улыбок, оно замедляется до ровного ритма.

— Я не... я... — ее голос срывается, и она спотыкается на словах. Джулианна робко опускает взгляд на то место, где мы все еще соединены, и смахивает непослушные пряди волос, прилипшие к ее влажному лбу. — Я не знаю, что только что произошло, но я не хотела этого. Прости за постель. Боже, это так стыдно.

Я приподнимаю ее подбородок, заставляя посмотреть на меня.

— Ты обкончала меня. В этом нет ничего плохого. Я хочу, чтобы ты повторила это, и поверь, ты повторишь.

Ее глаза впиваются в мои, и на этот раз она не выискивает и не изучает меня, потому что знает — я говорю серьезно.

Она краснеет и облизывает губы.

— Мне нужно в ванную, принять душ.

— Да, конечно. Я приберусь.

— Составишь компанию? — ее взгляд становится томным. Уверен, мой выглядит так же, когда отвечаю.

— Ага.

— Тебе не обязательно это делать... — Джулианна запрокидывает голову, глаза закрываются, и с губ срывается довольный вздох, пока я нежно массирую ее тело намыленной мочалкой. — Я могу сама.

— Знаю. Но я хочу о тебе позаботиться, — я провожу мочалкой по ее груди, как следует намыливаю и опускаюсь ниже.

Звук ее голоса погружает меня в цвета, которые всегда вызывает. Мерцающие, изменчивые лучи занавесей. Они кружатся и движутся непредсказуемо, прямо как наши отношения.

Что-то грозное вспыхивает в груди, но тут же угасает, когда я щурюсь, а она одаряет меня любимой мягкой улыбкой.

Ненавижу свое отвратительное зрение. Мне пришлось снять линзы перед тем, как залезть в душ.

— Но ты уже позаботился.

— Позаботиться о твоих сексуальных потребностях — не в счет, — убедившись, что она вся намылена и пена покрывает переднюю часть ее тела, я разворачиваю ее и массирую мочалкой шею и плечи, постепенно опускаясь ниже. — А это я просто забочусь о тебе. Не потому, что должен, а потому что хочу.

Я не хочу, чтобы она неправильно поняла, зачем это делаю. И надеюсь, что голос достаточно передает, как сильно мне это нравится. И надеюсь, что то, как я орудую мочалкой, — нормально, потому что стараюсь быть как можно нежнее.

Я не мастер подбирать слова, но умею быть полезным. Это самый необходимый минимум, но все же надеюсь, она чувствует, что я стараюсь изо всех сил. Надеюсь, я не облажался, потому что никогда такого не делал. Я никогда не заботился ни о ком, кто не был пьян.

На мгновение воцаряется тишина, а затем она убирает выбившуюся из пучка влажную прядь за ухо.

— Лэндон?

— Ага?

Я слышу, как Джулианна сглатывает, и кажется, она переминается с ноги на ногу.

— Что мы делаем?

Моя рука замирает под тяжестью этого вопроса. Знаю, о чем она спрашивает, потому что и сам себе задавал тот же вопрос. Один день мы ненавидим друг друга, не можем находиться в одной комнате, кидаемся взглядами и спорим, словно от этого зависит наша жизнь, а потом... это.

Крадущиеся взгляды, когда мы на людях. Ночи, кровати и слова, которые делим наедине.

— Не знаю. Но мне нравится то, что это такое, — честно отвечаю я.

— Да, мне тоже, — ее голос почти неслышный шепот, когда она прислоняется спиной к моей груди.

Повесив мочалку, обнимаю ее спереди и притягиваю так, что горячая вода обрушивается на наши тела, смывая мыло. Мы стоим под потоком воды в тишине, пока Джулианна не просовывает пальцы между моими и ослабляет мои объятия.

Джулианна поворачивается, скользит руками по моей груди и обвивает плечи. Снова щурюсь, чтобы разглядеть ее получше, и она хихикает.

Я смотрю на нее безразлично.

— Прости, знаю, что не смешно, но ты выглядишь мило, — ее голос смягчается, от чего моя грудь расширяется.

— Ненавижу, что не могу видеть тебя четко.

Я слышу, как она резко вдыхает.

— Но ты можешь чувствовать меня. И слышать. Просто сосредоточься на звуке моего голоса и цветах, которые ты видишь. Я всегда так делаю...

— Что всегда делаешь?

— Я думаю о твоем голосе и о том, какие чувства он у меня вызывает...

Сердце сжимается, и я хочу спросить еще, но знаю, что не стоит. Блин. Что мы делаем? Нет, что делаю?

Должно быть, она чувствует мое беспокойство, потому что откашливается и меняет тему.

— Спасибо.

— За что? — я обвиваю руками ее талию, поднимаю, и она обвивает меня ногами.

Джулианна смахивает волосы с моего лба

— Что позаботился обо мне. Со мной никто никогда так не поступал. Так что спасибо.

Сердце бешено колотится, и я клянусь, вода стала как будто горячее.

— Не благодари меня за самый необходимый минимум. Это меньшее, что я мог сделать.

Она сдерживает смешок, приподнимая коричневую бровь.

— Опять этот минимальный минимум?

— Надеюсь, ты поднимешь свои стандарты, потому что это — ничто, — она с насмешкой отдает честь, ухмыляясь.

— Это будет твоей виной, если я не найду никого, кто будет им соответствовать.

Мне следовало бы отмахнуться от этого, но что-то уродливое и завистливое поднимает голову и прочно застревает в груди.

— Было бы жаль, если бы ты так никого и не нашла, — равнодушно говорю я. Она смотрит на меня, кажется, с укором.

— Это не очень обнадеживает.

— О, прости, — цокаю я языком. — Позволь перефразировать. Какой же стыд, если ты никого не найдешь

— Мудак. Звучит не лучше, — она дергает меня за волосы на затылке.

Я щипаю ее за задницу, и она вздрагивает, прижимаясь ко мне, но это ошибка, потому что теперь, когда мы не застряли в сладком тумане, мозг будто обостренно осознает какие мы голые и мокрые. Как ее большие сиськи и киска прижаты ко мне, и, кажется, она думает о том же, потому что тяжелый взгляд снова опускается к моим губам.

Мы оба молчим, пока опускаю ее так, что ее теплая влажная киска скользит по моему члену.

Я сдерживаю стон, сжимая челюсти, когда она медленно подает бедрами вперед.

— Джулианна.

Это должно было прозвучать как предупреждение, но выходит скорее, как отчаянная мольба о продолжении.

Надменная усмешка трогает ее губы, потому что она знает, что добьется своего.

— Гребаная малявка, — хриплю я, прижимая ее к стене, оттягиваюсь и, сжав рукой член, направляю к ее входу. — Я не буду нежным, — предупреждаю, дразня клитор своим кончиком, а затем проводя им вниз, туда, где она больше всего хочет.

— Знаю, — хнычет она, откидываясь назад, и ее грудь мягко покачивается,

Член пульсирует при этом виде, и я резко вхожу в нее.

Кажется, я совершил ошибку.

В тот момент это казалось правильным. Нет, это было не просто правильно, я был в этом абсолютно и полностью уверен. Но сейчас, стоя перед столешницей и уставившись в пустую миску, думаю, что поторопился.

Медленно вдыхая и выдыхая, провожу пальцами по цепочке, надеясь, что мое скачущее сердцебиение и напряжение, сжавшее грудь, исчезнут. но, когда этого не происходит, я вцепляюсь в столешницу, пока костяшки пальцев не белеют, и опускаю голову между плеч.

Я думал, что, то подавляющее ощущение, когда кончил, было из-за того, как сильно трахал Джулианну. Думал, что дело было в этом, но после нашего душа я все еще чувствовал его. Оно усилилось, когда она начала распаковывать все свои вещи.

Знаю, что это я пригласил ее, по сути, заставил приехать, не оставив выбора, но теперь, когда она наконец здесь, в моем безопасном пространстве, со всеми своими вещами, не знаю, что и думать.

Барабаня нервными пальцами по столешнице, я с шумом выдыхаю усталый вздох и выпрямляюсь.

Что бы сказал на это Рейд?

Вероятно, он бы проанализировал ситуацию и сказал, что нужно открыться. Уверен, он бы сказал, что нужно выражать свои чувства, а не запирать все, что чувствую, в тот ящик, что я закопал глубоко в мозгу, потому что мне некомфортно.

На одной из наших сессий он сказал, что я подавляю эмоции, после того как открылся насчет мамы.

Дело не в том, что я хочу... Мне просто нужно все это упаковать, потому что иногда это слишком, и я теряю контроль над чувствами. Теряю контроль над собой, и я не хочу снова через это проходить.

Не хочу думать «а что, если» или о гипотетических сценариях моей жалкой жизни, потому что все уже произошло, и назад пути нет.

Конечно, есть... горькое чувство от того, что двое людей, которых больше всего хотел в своей жизни, не захотели меня. Иногда оно кажется чем-то большим, чем горечь, но я стараюсь не размышлять над этим, потому что это бессмысленно.

Прямо как то, что я сейчас чувствую, — бессмысленно и смехотворно. Я сам попросил ее остаться, хотел, чтобы она была здесь, и несмотря на то, что сердце готово взорваться, не передумаю.

Поправив очки на переносице, беру то, за чем пришел на кухню. Пока Джулианна собиралась, я заправил кровать и спустился вниз за хлопьями «Синнамон Тост Кранч⁴⁷» и ванильным мороженым.

Это моя еда для утешения.

Ребята все еще не здесь, и я рад, потому что мне не нужны их допросы. Последнее, чего хочу или в чем нуждаюсь, — это быть заваленным вопросами. Понимаю, что еще недавно я не хотел иметь с ней ничего общего, но мне плевать на то, что чувствовал к ней в прошлом, потому что на данный момент я сосредоточен только на том, что чувствую к ней сейчас.

Эта мысль снова заставляет сердце бешено колотиться, и, прежде чем вернуться в спальню, беру свои эмоции под контроль.

Когда вхожу внутрь, я замираю в дверях, оглушенный звуком собственного голоса, и вижу Джулианну, держащую мои ноты. Я собирался их убрать, но появилась она и стала всем, о чем не мог перестать думать.

Она поворачивается ко мне, кладя листок обратно на стол.

— Я не подглядывала. Он упал, когда я ставила свои вещи. Но это ты написал?

Я никогда ни с кем не говорил о своей музыке, но, подходя к ней и протягивая миску, киваю.

— Да, я это написал, но еще не закончил.

Ее брови взлетают вверх не от шока, а с восторгом.

— Если ты не против, я бы с огромным удовольствием послушала. Когда закончишь, конечно, и только если захочешь. Без давления.

— Ты хочешь это послушать?

Знаю, что играю для людей на «Ютуб», но они никогда не видят моего лица, и это не моя собственная музыка. Играть перед ней то, что я сочинил, — это совсем другое дело.

Она улыбается, глядя на меня так, будто я сказал нечто абсурдное.

— Да, уверена, это будет звучать прекрасно. Ты, честно говоря, не перестаешь меня поражать.

Щеки нагреваются от пламенного взгляда, которым она смотрит на меня.

— Э-э, да, когда закончу, сыграю тебе. Но только, если это останется между нами. Никто не знает, что я над этим работаю, и Джаггер сойдет с ума, если узнает не одним из первых.

Она прячет улыбку.

— Не хочу это слышать.

— Это мило, — воркует она. — Мне нравится, как ты всегда думаешь о нем. Броманс⁴⁸ не имеет аналогов. Я это обожаю.

Закатываю глаза и перевожу разговор, а взгляд — на телевизор, где я пою Yellow Coldplay.

— Кстати о дерьме.

Джулианна громко ахает, и когда смотрю на нее, она смотрит так, будто ударил по лицу.

— Ни в коем случае. Ты не будешь плохо говорить о Хаптике. Я уйду, и не шути со мной, потому что вызову Uber.

Я поднимаю одну руку в знак капитуляции и направляюсь к кровати. Когда она продолжает стоять, похлопываю по ее стороне. Джулианна секунду смотрит, а потом присоединяется ко мне.

— Не будь засранцем. Он очень хороший певец, — говорит она, прежде чем засунуть в рот ложку «Синнамон Тост Кранч» с ванильным мороженым.

— Зачем защищать человека, которого ты не знаешь? Человека, чьего лица ты никогда не видела?

Я спрашиваю не потому, что мне нужно подпитать эго, а потому что искренне интересно. Никогда не слышал, чтобы кто-то говорил обо мне с такой страстью, хотя она и не знает, что это я.

Я ни в коем случае не знаменитость, и у меня есть хейтеры, но это не мешает выкладывать видео. Чем больше просмотров, тем больше денег я получаю.

— Мне не нужно знать человека или видеть, как он выглядит, чтобы защищать его. Я знаю, что песни не его, но то, как он их поет, находит во мне отклик, — она закидывает ногу на ногу, и мой джемпер задирается. — Не могу это объяснить, но он поет с целью и не подражает исполнителям, чьи песни исполняет. Он добавляет свою изюминку, и мне это нравится. Нравится, что он может уязвимо выражать себя, оставаясь невидимым. Потому что иногда нам не нужно что-то видеть, чтобы чувствовать это. Я почти уверена, что поэтому он выбрал имя Хаптик⁴⁹. Знаю, что это означает осязание, но если подумать, именно это его голос и делает с тобой — касается тебя. По крайней мере, я так это понимаю.

Рассеянно помешиваю ложкой в миске, не зная, что ответить, потому что... ну, она не ошибается.

Когда песня сменяется на Amen в исполнении Amber Run, я почти прошу ее выключить, но мне пришлось бы объяснять почему, и не могу заставить себя быть честным и сказать ей, что эта песня была моим прощальным письмом для всех, кому было не все равно. Это был мой самый большой момент слабости.

Мне следовало удалить песню, когда был шанс, но так и не смог, потому что это лишь вызвало бы воспоминание о той ночи.

Должно быть, она приняла мое молчание за знак продолжить и доказывать свою точку зрения, разбирая песню и то, как я ее пою.

— Прежде чем ты продолжишь говорить, что это все равно звучит как дерьмо, я просто хочу, чтобы ты понял, почему так защищаю его. Эта песня... — она с трудом вдыхает, — эта песня глубокая, и не только из-за текста, а потому что мне кажется, Хаптик действительно звучит так, будто ему больно. Его голос такой голый и пронзительный, и кажется, за всем этим он имеет в виду то, что поет... — она вздыхает, и в ее голосе звучит меланхолия. — Особенно эту песню и ее слова. Мне кажется, он имел это в виду, когда пел о своей смерти. Возможно, я слишком глубоко копаю, но он не выкладывал ничего какое-то время после того, как загрузил ту песню.

Джулианна делает паузу, ожидая, что я что-то скажу, но не могу выдавить ни слова. Петля затянулась у меня на шее. Чувствую, что не могу дышать, когда те преследующие воспоминания, которые так старался держать подальше, возвращаются с такой яростью, что меня тошнит.

Одной поздней ночью после того, как загрузил видео, я припарковал машину посередине железнодорожных путей и ждал, когда поезд придет и покончит со всем. Я мог бы попытаться покончить с собой по-другому, но не хотел, чтобы моя машина досталась кому-то после того, как я так тяжело трудился, чтобы ее починить. И знал, что Эштон оставил бы ее себе, так что собирался покончить со всем вместе с единственной вещью, которая меня волновала.

Этого не случилось, потому что по божественному вмешательству появился Джаггер.

Он не знал, что я там. Джаггер сбежал из дома, чтобы встретиться с кем-то, и увидел мою машину. Сел на пассажирское сиденье и сказал, что не выйдет, пока я не уеду с путей. Ни вопросов, ни «зачем ты это делаешь», ничего, кроме тишины, и когда я наконец съехал с рельсов, он сказал:

— Ты важен для меня, Лэндон. В твоей жизни так много смысла, и я благодарен, что ты мой лучший друг. Я с тобой.

Потом он обнял меня, и я позволил. И это был последний раз, когда позволил кому-то обнять меня.

Это случилось за несколько месяцев до того, как Джулианна врезалась в мою машину.

— Это просто наблюдение, и, вероятно, я ошибаюсь. Возможно, он просто взял перерыв, потому что кому не нужен перерыв от соцсетей время от времени? Но говорю это, потому что, может быть, он поет, потому что одинок, и это единственный способ выразить себя. Или, может, просто любит уединение. Кто знает. Но не будь засранцем. Ты никогда не знаешь, через что проходит человек.

— Не буду, — это все, что мне удается выговорить.

Джулианна с подозрением смотрит на меня, но, должно быть, замечает что-то, потому что выражение ее лица смягчается.

— Что-то не так?

Я моргаю, сглатывая ком эмоций, застрявший в горле.

— А что может быть не так?

Скептицизм разливается по ее лицу.

— Я думала, ты будешь честен со мной.

Провожу языком по верхним зубам, заставляя воздух наполнить легкие. Я бы хотел, чтобы она не замечала мелочей.

Я мечусь туда-сюда между тем, что хочу сказать, но обещал ей честность. Но лишь частичную, потому что только на это могу решиться.

— Эта песня вернула воспоминания о маме, — она хватает мою руку и сжимает ее. — Это правда. И пожалуйста, не сочувствуй, потому что мне этого действительно не нужно. Эта песня напоминает о... о том времени, когда я заставлял себя быть тем, кто был нужен маме.

— И кем же?

— Невидимкой.

Тяжесть этого слова встает между нами, забирая последние крупицы кислорода. Я чувствую эмоции, но тут же гашу их, потому что не хочу снова их испытывать. Ненавижу, что они вообще вернулись.

Ее рука сжимает мою сильнее. Знаю, она это обдумывает и, скорее всего, сочувствует, жалеет, но мне этого не нужно и не хочется.

— Я готов двигаться дальше, — поправляю очки на переносице и подношу ложку ко рту, хотя аппетит уже пропал. — Давай поговорим о тесте, который у тебя на этой неделе.

— Лэндон?

Я моргаю, очищая затуманенное зрение.

— Что?

— Ты снова отключился, — говорит Рейд, его голос мягкий. — Давай сделаем паузу, чтобы вернуться в настоящее. Подумай о той одной вещи или человеке, который заставляет чувствовать себя лучше, и почему бы тебе не рассказать мне, какая на ощупь твоя цепочка?

— Холодная... твердая... тяжелая...

Мои парализованные, замороженные мысли оттаивают, пока Джулианна медленно начинает заполнять собой каждый уголок сознания.

Та едва заметная ямочка, что проступает на ее правой щеке, когда улыбается. Тепло в ее глазах и то, как они светлеют, когда она раскрывается и говорит о музыке и преподавании. То, как на ощупь и как сияет ее шелковистая, гладкая кожа, будь то под солнцем или луной. Мелодичное напевание и то, как движутся ее изящные пальцы по любой поверхности. Но из всего, что есть в ней, что исходит от нее и окутывает разум, возвращает меня, притягивая, — это ее голос и цвета, которые он пробуждает. Это стягивает все во мне, что отключилось, обратно к реальности.

Я фокусирую взгляд на Рейде. Как всегда, он смотрит на меня терпеливо и с участием.

— Хочешь поговорить о том, что вызвало у тебя такие чувства?

Напряженный пузырь тишины, в котором мы находились, лопается. В голове война, метание между тем, чтобы открыться или нет. Логически, говорить не о чем. Мои чувства — фигня, и нужно перерезать эту петлю, что постоянно тянет меня назад, в прошлое.

Логически понимаю, что нужно говорить, потому что та самая петля тянет меня под воду, и чувствую, что снова медленно тону.

Выпрямляясь, я вздыхаю.

— В эти выходные я чувствовал себя перегруженным, и не уверен, как это переварить. Для меня это не имеет смысла, потому что все было не плохо.

Это не имеет смысла, потому что я всегда ассоциировал чувство перегруженности с чем-то плохим.

Это вызывает у него полуулыбку.

— И что же ты делал в эти выходные?

Почти улыбаюсь, вспоминая, как Джулианна сняла мои очки и поставила их на тумбочку, когда решила, что я уснул. И как ее подушка для тела оказалась на полу, а ее нога перекинулась через мою.

— Я был с Джулианной.

Рейд цокает языком и улыбается с понимающим видом, затем кладет блокнот и ручку на стол. Он знает о аварии, знает о нашей взаимной ненависти все эти годы, о том, как она переехала к девчонкам, как я занимаюсь с ней, и о том, что немного открылся ей.

Он смотрит на меня мгновение, словно обдумывая, как подойти к тому, что хочет сказать.

— Так, только не закрывайся от меня, хорошо?

Я хмурю брови.

— Хорошо?

Наклоняясь вперед, он ставит локти на колени и сплетает пальцы. Рейд смотрит и улыбается мне так, как это делал бы Джаггер, — по-дружески, расслабленно.

— Как ты думаешь, возможно, так себя чувствуешь, потому что она тебе нравится по-романтически, и тебе кажется, что все произошло слишком быстро?

Моя спина напрягается, дыхание становится поверхностным.

— Я, ну, я, мы... — я провожу пальцами по цепочке, спотыкаясь на словах. Что со мной? Я не запинаюсь.

— Все в порядке, — успокаивает он меня. — Я думаю, у тебя возникли к ней чувства и немного сложно их осознать. Мне кажется, ты чувствуешь себя перегруженным, потому что это спровоцировало воспоминания, и ты запаниковал.

Я провожу ладонью по бороде, опуская взгляд на ковер.

— Она появилась из ниоткуда... — я замолкаю, тихо усмехаясь про себя, вспоминая день нашей первой встречи. — И я не про саму аварию. Она появилась из ниоткуда, и это было так неожиданно. Это не как если бы на тебя вылили ведро холодной воды. Это неожиданно, как когда ты видишь фотографию захватывающую дух. Знаешь, чего ожидать, когда приедешь туда, потому что уже видел снимок, но, оказавшись на месте, понимаешь, что фотография не передала и половины великолепия. Потому что когда ты там, когда по-настоящему все это впитываешь, это намного лучше, чем любая картинка или чье бы то ни было описание.

Кровь приливает к лицу, и сердце бьется медленно, но сильно. Каждый удар оглушителен. Кончики ушей становятся горячими, как и щеки, и медленно тепло распространяется вниз по телу.

Вот что она со мной делает, вот как заставляет чувствовать. Она не воплощение солнца. Она и есть солнце, и все, чего я хочу, — это продолжать вращаться вокруг него — вокруг нее.

Рейд ничего не говорит, но могу предположить, что он дает мне время впитать и переработать все это. Обдумываю свои слова и его. Я не удивлен, когда наконец признаю то, что отталкивал.

— Она мне нравится, но не могу позволить себе эмоционально привязываться к кому-то, кто, возможно, не отвечает тем же. К кому-то, кто в конечном счете уйдет. Я видел, как отец собирал вещи и обещал, что вернется, но он ушел и не вернулся. Мать умерла у меня на руках. И я почти потерял себя в попытках удержать связь с ними. Я больше не хочу никогда так себя чувствовать.

Я ловлю отскок и закидываю мяч в кольцо.

Арена взрывается овациями и скандированием, а группа играет, еще больше распаляя и без того неистовую толпу. Я чувствую вибрацию от их прыжков через подошву кроссовок, это подстегивает адреналин, бегущий по телу.

До конца нашей первой игры сезона осталось десять минут, и я могу уверенно сказать, что мы победим. И говорю это не в том высокомерном, «я-чертовски-самоуверенный» смысле, но мы ведем на двадцать очков, и так было с первой половины игры.

Я не стану принижать усилия нашей команды-соперника, Южного Далласского Университета. У них сильный снайпер, и защита у них хорошая. Черт, для той команды, что они собой представляют, они довольно великолепны. Я не сомневаюсь, что могли бы обыграть другую команду, но не нас.

Пусть ТиДжея здесь и нет, но мы играем довольно здорово по сравнению с нашей первой игрой в прошлом сезоне. Мы тогда чуть не провалились, и это могло стоить нам первой победы, но не сегодня. Потрясающе, как все играют. Даже Малик, насчет которого я сомневался, тянет свою линию.

Мне не следовало в них сомневаться, но последние несколько недель тренировки были жестокими. И дело не в тренере Уоррене и всем, что он заставляет нас делать, а в ребятах. Что-то не работало. Все были не в себе, их мысли витали не на площадке, а где-то еще или о ком-то еще, но сегодня все не так.

Мы все работаем синхронно, все знаем, где и когда нам нужно быть, словно общаемся телепатически. Химия между нами потрясающая, и я вижу, что тренер Уоррен доволен, даже Сейнтом, который сегодня сделал несколько рискованных бросков. Но поскольку он — Сейнт, каким-то образом ему удалось все их реализовать. Понятия не имею, как он это делает, как делает это так легко, да еще и звучит это так удовлетворительно.

Я до сих пор не понимаю, почему он не выставил кандидатуру на драфт. Он мог бы запросто оказаться среди пяти лучших игроков драфта. Но это неважно. Он здесь и отчасти причина двадцати семи набранных очков, следом за ним Джаггер с двадцатью одним.

К концу игры ЮДУ⁵⁰ удается набрать еще несколько очков, но мы все равно выигрываем у них с разницей в двадцать пять, и для всех, кроме меня, это означает только одно.

— О, нет, ты не отвертишься! — Сейнт перебрасывает руку через мое плечо, прежде чем успеваю спрятаться у себя в комнате.

Я стряхиваю его руку.

— Я сказал, что не пойду.

Все ребята решили пойти в «Ликвид» праздновать, и хотя я полностью за то, чтобы они отмечали, сам предпочел бы остаться в стороне. Я мирюсь с громким шумом на играх, потому что он будет, нравится мне это или нет. Это часть игры. Но тусовки после игры — вот где я провожу черту.

Мне нужен перерыв от шума, потому что чувствую себя перегруженным, и сегодня не хочу чувствовать запах алкоголя. После того как открылся Джулианне, я стал чувствовать больше того, что пытался оттолкнуть. Нахождение рядом с пьяницами и выпивкой только всколыхнет все в голове.

Кстати, о Джулианне, мы не виделись с прошлой среды. Не по выбору, просто оба были заняты: я — баскетболом, она — работой, сестринством и учебой. Поскольку профессор Робертс перенес тест на следующий понедельник, она решила поработать, чтобы отвлечься.

Я бы пошел к ней, но сегодня у нее с девчонками «Фриманс», и, думаю, дистанция нам полезна. В последнее время я стал скучать по ней уж слишком сильно.

— Лэндон, — он пощипывает переносицу, выдыхая с раздражением. — Ты должен пойти с нами. Мы победили! — он хватает меня за плечи и трясет. — Мы, блин, победили! Нам нужно отпраздновать!

Я бесстрастно смотрю на него и отступаю, позволяя его рукам беспомощно повиснуть.

— Во-первых, если еще раз крикнешь мне в лицо — получишь в глаз. Во-вторых, не хочу идти, так что хватит спрашивать.

Он проводит пальцами по влажным черным волосам и ухмыляется.

— Как насчет того, чтобы просто побыть с нами час, не больше, а потом ты сможешь уйти?

Уклоняясь от него, спускаюсь по лестнице, а он следует за мной. Я не люблю применять силу, но, кажется, сейчас начну. Сейнт донимает меня всю дорогу, пока мы не оказываемся внизу, но его голос стихает, когда слышу знакомый низкий голос.

Я спотыкаюсь и почти бегу обратно наверх, но он замечает меня, прежде чем появляется шанс скрыться.

— Лэндон, привет, — Джон приветствует меня широкой улыбкой, от которой у уголков его глаз собираются морщинки. — Поздравляю с победой.

Он стоит посреди нашей гостиной, заполняя собой все пространство одним своим ростом и отравляя то немногое, что осталось от моего хорошего настроения.

Я пытаюсь вдохнуть, но воздух вокруг стал горячим, разреженным, и дышать трудно.

Воспоминания всплывают, терзая разум, напоминая обо всем, что пытался забыть. У меня неплохо получалось, но Джон — как паразит. Он появляется в моей жизни, запуская те чувства, что так старательно закапывал, но за мой счет он возвращается, и вместе с ним возвращается петля.

Потому что, когда смотрю на его лицо, я вижу себя, а это напоминает, как сильно мать меня ненавидела. Как она не могла выносить моего вида, как желала и признавалась — в пьяном угаре — что сожалеет, что родила меня.

Стискиваю зубы, мой взгляд скользит в сторону Джаггера, который смотрит на меня с извинением.

— Прости, я пытался написать тебе, — беззвучно говорит он, указывая большим пальцем за спину, и вместе с остальными ребятами ретируется.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, переходя сразу к делу.

— Сын, я здесь, чтобы...

— Я тебе не сын, — говорю я резко.

Каждая клеточка тела кричит, чтобы я убрался отсюда, потому что нет ни капли терпения иметь с ним дело. Я запросто могу отмахнуться от кого угодно, поставить на место, и плевать, что они делают или не делают. Но этот человек — ему достаточно всего один раз взглянуть на меня, и все эти с таким трудом выстроенные стены рушатся.

Самодовольная улыбка сползает с его лица, и он с усталостью выдыхает.

— Почему ты все должен так усложнять? Я здесь, чтобы повидать тебя, потому что мы не виделись несколько месяцев.

В виске пульсирует боль.

— И на то есть причина.

Его губы сжимаются в тонкую ниточку.

— Господи Иисусе, Лэндон, я здесь, потому что хочу быть. Я здесь, потому что скучаю по тебе.

Из меня вырывается плоский, без единой нотки юмора смех.

— Немного поздно для этого, не находишь?

— Не надо. Не здесь, — его взгляд становится тверже, пронзая меня предупреждающим жестом, бросает взгляд на кухню, где собрались все.

— Иначе что?

Я чувствую острие ножа, которое дразняще тычет в натянутую, как струна, напряженность, окутавшую нас.

Тело Джона напрягается, выражение лица становится мрачным.

— Не. Сейчас. Чертово. Время. — произносит он, вкладывая в каждое слово остроту и яд.

У меня хрустит челюсть, и последние крошки самообладания рассыпаются в прах.

— Я не знаю, что тебе от меня нужно сейчас, чего не было раньше?

Его ноздри раздуваются, и в глубине стальных глаз закипает гнев.

— Почему ты не можешь просто отпустить и забыть? Я сделал все, что в моих силах, чтобы все исправить. Сделал все, чтобы дать все, что тебе нужно. Я не идеальный человек, Лэндон. Ты должен пойти мне навстречу. Знаю, что совершал ошибки, но разве я не заплатил за них сполна?

Мой рот кривится насмешливо.

— Ты здесь только затем, чтобы очистить свою совесть. Так что проваливай к черту со своими извинениями. Они были нужны мне, когда мне было шесть. Сейчас не нужны.

Его лицо пылает от раздражения.

— Я не должен тебе извинений за то, что ушел от твоей матери. Я не был счастлив. Мне нужно было сделать то, что лучше для меня, — он проводит рукой по лицу, закатывая глаза. — И не должен тебе объяснений, так что хватит вести себя так, будто я должен.

— Ты нарушил обещание. Ты сказал, что вернешься, и так и не сделал этого.

Его взгляд устремляется на пол, словно ему стыдно, что я об этом заговорил.

— Возникли обстоятельства.

Возникли обстоятельства.

Нож вонзается и проворачивается в животе, но, несмотря на неоспоримую боль, которую чувствую, это не останавливает ярость, бурлящую во мне. Челюсть болит от того, как сильно ее сжимаю, и костяшки пальцев, я уверен, белые, пока сжимаю кулаки по швам.

Я моргаю раз, и все вокруг расплывается и темнеет.

— Верно, — протягиваю я. — Возникли обстоятельства...

— Послушай, я...

— Ты знаешь, что я убирал ее блевотину почти каждый чертов день. Я научился готовить в семь лет. Я умолял ее стать лучше ради меня, потому что она была всем, что у меня было. Ты знаешь, что я вытаскивал осколки стекла из своего ебаного лица, потому что она ненавидела, когда я улыбаюсь, потому что выгляжу как ты. Ты не мой отец, потому что будь ты им, ты бы не позволил мне через это проходить. И отец не заставляет своего ребенка чувствовать себя обузой за то, что он существует. И как ты смеешь просить меня забыть... — я шиплю, и голос срывается, но прочищаю охрипшее горло и с усилием втягиваю воздух. — Когда ты лучше кого бы то ни было знаешь, что я не могу? Как, блин, ты смеешь, когда знаешь, что я до сих пор чувствую запах блевотины, до сих пор слышу, как она давится ею, каждый день, — холодная дрожь пробегает по позвоночнику, и мурашки, словно от иголок, выступают на моей горячей коже. — Будь ты моим отцом, не отсутствовал бы большую часть моей жизни, но вместо этого ты играл в семью с другими. Так что нет, Джон, я не могу пойти тебе навстречу и не собираюсь этого делать никогда. Пошел ты. Ты чертовски жалкий, дерьмовый пример человека. Не более чем мужчина, который произвел сперму.

Он поднимает руку, но замирает, оставляя ее висеть в воздухе.

Я не вздрагиваю и не отступаю. Апатично смотрю на него, не обращая внимание на его лицо, побагровевшее от ярости, на тело, сотрясаемое гневом, и на ладонь, замершую в сантиметрах от моей щеки.

— Ударь меня, — я делаю шаг вперед, убирая руки за спину. — Давай. Ударь. Пожалуйста, дай мне повод оформить запретительный приказ.

Он не успевает ни пошевелить мускулом, ни раскрыть рот, как Сейнт встает между нами, отгораживая от Джона.

— Вон, — лед в его голосе замораживает накаленную атмосферу. — Вон. Я не буду просить дважды.

Джон опускает руку.

— Лэндон, я...

Не удостоив его взглядом, я резко разворачиваюсь на каблуке, поднимаюсь в свою комнату и захлопываю дверь.

Все тело дрожит, гнев накатывает тяжелыми, ядовитыми волнами. Каждая новая волна ярости растет и бьется о меня все сильнее, пока не начинает казаться, что я задыхаюсь от горечи и мерзости воспоминаний.

Забудь, двигайся дальше, встреть меня на полпути. Это все, чего он хочет, все, что его заботит. Он не хочет говорить о прошлом, не хочет признавать то, что совершил, не хочет запятнать образ того человека, которым, как верит, является. Потому что в его глазах, несмотря на все недостатки, он — хороший отец, мужчина, который многое принес в жертву ради семьи.

Может, он так и поступал ради Люси, Эштона и своей жены, но я не припоминаю, чтобы он когда-либо делал это ради мамы. Ради меня.

Я ждал, потому что он обещал, что вернется за мной. Он обещал, что вернется. Но для него я был всего лишь второстепенной мыслью, запоздалым воспоминанием.

— Черт, — я пытаюсь выровнять прерывистое дыхание, выплыть из темноты, в которой тону, но не могу сосредоточиться ни на чем, кроме гитары на подставке. Я хватаю ее, готов разнести к чертям эту дурацкую штуковину, но замираю, занесши ее в воздухе.

— Добро пожаловать в клуб нерешенных проблем с отцами и прочего дерьма. Мы собираемся по воскресеньям в пять. Молотки прилагаются, а если предпочитаешь биты — они тоже есть, как и кувалды, мои любимые.

Я моргаю, приглушенные звуки и туннельное зрение медленно рассеиваются, и узнаю этот оживленный, стрекочущий голос.

Оборачиваюсь через плечо: Сейнт крепко и уверенно держит гитару за гриф. Он улыбается мне. Не своей обычной раздражающей ухмылкой, а с пониманием.

— Отвали, — я пытаюсь вырвать гитару из его рук, но он не отпускает, лишь крепче держит. — Чувак, проваливай из моей комнаты. Немедленно!

— Уйду, если ты пойдешь с нами.

— Я не собираюсь в «Ликвид», и если спросишь еще раз, клянусь, я тебя ударю, — я сказал это серьезно, и он знает, что не шучу, но даже не шелохнулся. — Вон...

— Мы идем не в «Ликвид». Мы идем на терапию, — он сияет.

— Мне сейчас не нужен Рейд.

— Мы идем не к нему. Давай, а то я тебя силой потащу, и будет некрасиво, — он забирает гитару из моих рук и ставит ее обратно на подставку, затем направляется к двери. — Я не буду задавать вопросы, и ты тоже. Договорились?

— Договорились.

Выходя, он возвращается, бросает взгляд на зеркало.

— Это мое?

Я киваю.

— Она тут была, да? — спрашивает он, но не ждет ответа, хватает зеркало и выходит. — Сорян, оно для меня дорого как память. Я тебе другое достану. И поторопись, не заставляй меня применять силу.

— Я никогда раньше не был в комнате гнева, — говорит Джейден, надевая комбинезон, который вручил нам Сейнт.

Он не говорил, куда мы едем, пока не остановился у «Happy Purging» — большого здания, где есть комнаты, в которых можно крушить все подряд.

Сейнт установил два правила. Всегда носить защитную экипировку. Не трогать его плейлист.

Он сказал, что иногда приходит сюда, потому что это его счастливое место, и даже есть ключ, так как раздает парням, которые здесь работают, билеты на игры. Так что за то, что мы здесь допоздна, нам ничего не будет.

— Держи, — Джаггер протягивает мне защитные очки. — Прости насчет Джона. Клянусь, я пытался...

— Это не твоя вина. Сколько вы слышали?

Ребята замолкают, и этого достаточно, чтобы понять — они слышали все. Как иначе? Мы не особо-то и шептались.

— Эй! — Сейнт хлопает в ладоши, когда из динамика над нами начинает литься музыка. — Давайте, ломайте что ни попадя!

— Dancing Queen? — Малик с насмешкой приподнимает бровь.

— Правило номер три: не задавать вопросов о моем выборе музыки. — Сейнт ухмыляется во весь рот, сжимая в руках кувалду.

Я хватаю со стены биту и выпускаю гнев на все хламье, усеявшее комнату. Вся накопленная фрустрация покидает тело, и к концу чувствую себя немного лучше. Удивительно, но выбор музыки Сейнтом помогает ослабить давление в груди.

Песни сменяют друг друга: Back on 74 от Jungle, I Gotta Feeling от Black Eyed Peas, The Spins от Mac Miller, Seven Nation Army от The White Stripes и многие другие.

Сейчас из динамиков гремит Don't Stop Me Now Queen, и это действительно завело ребят, особенно Сейнта. Он приходит в восторг от кувалды, потому что крушит мониторы, словно они сделаны из бумаги.

Но теперь, когда играет «Float On» от Modest Mouse, они все смягчаются. Ребята все еще ломают вещи, но стали немного спокойнее. Покачивая головами, они подпевают и размахивают инструментами.

Я делаю перерыв, чтобы перевести дух, и наконец чувствую, как выныриваю из глубины мутной воды, в которой тонул.

Пока беру одну из бутылок с водой, что принес Сейнт, поднимаю телефон и нахожу несколько сообщений от Джона. Я почти блокирую его, но он и все остальное запихиваются в ящик и надолго забываются, когда всплывает сообщение, а за ним еще одно.

Я обновляю страницу, кажется, уже в сотый раз с тех пор, как сдала тест сегодня утром. Когда на месте оценки все еще красуется прочерк, я отталкиваюсь от кровати с ноутбуком в руках и вваливаюсь в гостиную.

Мне не следовало бы нервничать, но не в силах справиться с накатывающей тревогой, с ледяными мурашками и с тяжелым предчувствием, что оседает в животе каждый раз, когда думаю: а что, если я завалила?

Благодаря Лэндону моя оценка неуклонно ползла вверх и сейчас застыла где-то посередине четверки. Знаю, для большинства это нормально, потому что это просто «сдал», но для папы этого будет недостаточно. Не только потому, что он не верит в четверки, а потому, что сама сказала ему, что у меня пятерка.

Знаю, это моя вина, что соврала ему. Надо было сразу честно во всем признаться, но знаю, что мама тут же прикажет ему забрать меня из колледжа. Она заявит, что я транжирю их деньги и что неблагодарная за все возможности, которые упускаю.

— Красивой ты будешь не вечно, — сказала мама вчера, воскресным звонком, после того как увидела фото, выложенное женским клубом в Инстаграме. И снова добавила, что мне нужен ботокс, потому что морщинки уже «заметные и непривлекательные».

Это была даже не четверть того, что она наговорила, но от одних воспоминаний у меня пухнет голова.

— Что-нибудь? — доносится из кухни голос Полли, пока я плюхаюсь на диван рядом с Габби и водружаю ноутбук на колени.

— Нет.

Габби одаривает меня дружеской улыбкой.

— Я уверена, ты сдала.

Вот бы я сама могла чувствовать такую же уверенность, какую она всегда излучает.

— Посмотрим...

— Серьезно, не парься. В конце концов, с тобой же Лэндон занимался. Чувствую, ты справилась, — говорит Полли и откусывает кусочек от затянутых глазурью Cinnamon Toast Crunch, которые я приготовила для него.

Это уже слишком, потому что я ему ничего не должна, кроме секса, но у нас с прошлой недели так и не выдалось возможности встретиться. Лэндон ничего не сказал по этому поводу, не то, чтобы он вообще много говорил. С его стороны он был каким-то отстраненным и молчаливым.

Не могу отделаться от мысли: может, он жалеет о том, чем поделился со мной? Или, может, ему просто надоело быть рядом? Он говорит, что не ненавидит меня. Мы делимся друг с другом какими-то вещами, но люди так делают постоянно, и это еще ничего не значит. Мы с Сиенной — тому пример. Мы были хорошими подругами, по крайней мере я так думала, пока она не решила, что я не нужна в ее жизни.

С другой стороны, сезон только начался, и у него полно забот.

— Кстати о Лэндоне, — на лице Полли расплывается хитрая улыбка, — Что между вами происходит?

Мы так и не обсудили, что будем говорить, если кто-то спросит.

— Ничего.

— Чушь собачья. Что-то точно есть, — без тени улыбки говорит Полли, уставившись на меня липким указательным пальцем.

— Я...

— Полли, отстань от нее, — вступает Габби, качая головой в ее сторону.

— Ой, да брось. Не притворяйся, что не горишь от любопытства. Ну, взгляни на банку, — она указывает в сторону нашей копилки. — Она уже несколько недель не пополнялась. Лэндон дал ей свое худи, а ты же знаешь, как он относится к тому, чтобы делиться одеждой, — ее взгляд скользит вниз, к худи, которое на мне надето. — А она ему вот это приготовила, — она поднимает сладость в воздух. — Ты же знаешь, как Лэндон помешан на Cinnamon Toast Crunch. У него же дома целые коробки. Не может быть, чтобы между ними ничего не было.

Я ненавижу, как горят мои щеки.

— Да ничего. Мы просто... ладим.

— Уверена, что вы «ладите». Не притворяйся, будто мы не видели следы на твоей шее, — безжалостно заявляет Полли, тыча в меня липким пальцем. — И не вздумай отрицать, что они не от него, потому что я знаю, что не так. Занятия творят чудеса, не так ли? Вспомни Кару и Джейдена.

Я сделала все возможное, чтобы их замаскировать, но они были такими темными и большими. Черт бы тебя побрал, Лэндон.

— И между ними тоже ничего нет. Кара сама так сказала, — упрекает ее Габби, но даже в ее голосе слышно, что сама не верит в эти слова. Но затем ахает, потому что мои губы меня предают, и я невольно улыбаюсь.

— Так значит, что-то все-таки есть? — допытывается она.

Теперь предает меня лицо, потому что по нему разливается жар, когда смотрю на нее, открывая ноутбук.

— Это... мы... — я щелкаю «обновить», и что-то лиловое на ее шее попадает в поле периферийного зрения, но, прежде чем успеваю разглядеть, я резко перевожу взгляд на экран, где наконец-то появляется моя оценка.

Я таращусь и снова жму «обновить», потому что не могу поверить в реальность происходящего.

— Что? Ты наконец получила?

— Что там?

94/100

— Боже правый, это самая высокая оценка за весь семестр, — выдыхаю, и мозг медленно, но верно осознает, что я вижу. — Я сдала.

— Что?

— Я сдала! — я сую ноутбук ей на колени и с визгом зарываю лицо в ладони, потому что эта оценка подняла мой средний балл по предмету.

Полли заглядывает Габби через плечо, они смотрят на экран, и вот они уже визжат, поздравляют и улыбаются так же широко, как я.

— Это серьезно! Надо отпраздновать. Обязательно нужно...

— Может, завтра? Мне надо повидать Лэ... хотя, неважно. Я даже не знаю, закончилась ли у него тренировка. Наверное, мне стоит...

— Нет, он свободен. Джаггер написал мне полчаса назад. Тебе стоит сходить к нему, — слишком уж бодро подбадривает меня Габби, захлопывая ноутбук и возвращая его мне.

— Да, иди. Он заслуживает того, чтобы узнать, — с готовностью добавляет Полли.

— Ладно, да, — я уже почти выбегаю за дверь, но останавливаюсь и окидываю взглядом свой наряд. Это определенно не то, в чем хочу перед ним предстать. — Мне нужно переодеться.

Я вся на взводе, пока переодеваюсь, хватаю угощение и выскакиваю за парадную дверь.

— Джулс, привет... о, что это у нас тут? — глаза Джейдена загораются при виде контейнера в моей руке. — Это что, рисовые хлопья с «Синнамон Тост Кранч»?

— Джей, на улице пиздец как холодно. Впусти ее уже, — Малик хватает его за воротник и оттаскивает назад, распахивая дверь пошире, чтобы я могла войти.

— Да, именно они, и спасибо, — я захожу внутрь и закрываю за собой дверь. — Я приготовила их для Лэн...

Джейден стонет, и его плечи безнадежно опускаются.

— Он ни с кем ими не поделится. Полагаю, ты в курсе, как он одержим этими хлопьями, — Джейден открывает дверцу кладовки, проводя рукой по верхней полке, где выстроились в ряд шесть одинаковых коробок.

— Да, но он делился ими со мной. Я уверена...

— Ни хрена себе! Джаггер, Сейнт, тащите сюда свои задницы, — Джейден смотрит так, будто у меня выросли две головы, и, когда повторяет парням только что сказанное мной, они смотрят точно так же.

— Так значит, между вами что-то есть, а? — Джаггер смотрит на меня с подозрением. — Он никогда ни с кем не делится своими хлопьями. Погоди, это ты выходила из его комнаты на днях утром?

— Вы двое теперь практически женаты, — Сейнт фыркает, глаза сияют от веселья. — Это серьезно. Я напишу ТиДжею.

Он достает телефон из кармана спортивных штанов, пока Джейден шепотом выпрашивает одно угощение, а Джаггер продолжает изучающе меня разглядывать.

— Ой, да идите вы на нахрен. Отстаньте от нее. Лэндон наверху, — Малик кладет руку мне на плечо — ну, скорее, просто задерживает ее рядом — и направляет меня к лестнице.

— Между нами ничего нет. Мы просто... ладим сейчас.

Его улыбка кричит «чушь собачья», но он не припечатывает меня этим.

— Думаю, он не будет против, если подождешь в его комнате.

И он уходит, оставляя меня у подножия лестницы. Начинаю переосмысливать свое решение прийти сюда, потому что, а что, если он хочет отдохнуть? Что, если Лэндон не хочет меня видеть? Что, если ему действительно надоело быть рядом со мной?

Сообщения было бы достаточно, но мне захотелось сделать по-максимуму — прийти и принести ему это. И я хотела разделить с ним свою радость. Сделать это через текст я не могла. Мне еще нужно его поблагодарить, потому что без него провалилась бы.

Это укрепляет мое решение, поднимаюсь к его двери и стучу.

Проходит всего секунда, прежде чем я слышу движение с другой стороны, и дверь открывается.

— Я сдала... — слова застревают и умирают у меня на губах. Сердце болезненно сжимается, а живот проваливается куда-то вниз с резкой скоростью. Меня почти тошнит.

Я сглатываю сухой комок, мысленно повторяя, что он мне не парень, пока смотрю на хорошенькую брюнетку, одетую в его футболку и спортивные штаны.

— Привет, — ее шокированное выражение лица длится всего мгновение, прежде чем она улыбается мне.

— Лэндон в душе. Он скоро выйдет.

Я на мгновение застываю в ступоре, пока наконец не выхожу из транса.

— Я не в ту комнату попала, — разворачиваюсь на каблуке и пулей несусь вниз по лестнице, отчаянно отгоняя прочь обиду и злость.

Кто-то что-то спрашивает, я не уверена, кто именно, да и не стараюсь разобрать, что именно, потому что уже несусь из дома к своему Роверу и швыряю контейнер на пассажирское сиденье.

Сердце опасно бешено стучит, в голове кружится, а пальцы дрожат. Знаю, что веду себя драматично, потому что мы — ничто. Напоминание о его отсутствии и молчании за последние несколько дней красноречиво.

— Бля! — я стону, когда ремень защелкивается, пока пытаюсь натянуть его на грудь, и когда пытаюсь снова, он опять блокируется. — Черт возьми, — хриплю я, отпуская его, и слышу, как металл слабо стучит о сиденье, прежде чем завожу двигатель.

Дверь открывается, прежде чем успеваю тронуться с места, и рядом со мной оказывается Лэндон, одетый лишь в полотенце, обернутое вокруг бедер.

Это бесит еще сильнее, потому что выглядит он горячее, чем когда-либо. С его совершенно мокрых волос стекает вода, капли падают на его широкие плечи и твердую грудь. Капли продолжают свой путь вниз, ныряя и стекая по каждому изгибу и рельефу его скульптурного, проработанного живота. Некоторые задерживаются на узкой полоске волос ниже пупка, а затем на самом полотенце.

— Лучше отойди, пока я не переехала тебя, — пытаюсь захлопнуть дверь, но он удерживает ее на месте. — Отпусти.

— Нет, почему ты ушла?

Мое тело леденеет, глаза сужаются в щелочки, а пальцы беспокойно теребят что-то на коленях, так и подначивая врезать ему со всей дури.

— У меня сильнейшее искушение совершить непредумышленное убийство, так что советую отступить.

— Ты имеешь в виду умышленное. Непредумышленное — это когда без намерения убить.

Клянусь, каждая клеточка во мне жаждет переехать его. Сдерживаемая злость близка к взрыву.

— А теперь убери этот тон и скажи мне, почему ты злишься, — он щурится и слегка вздрагивает, от плеч до живота, покрываясь мурашками. Очевидно, Лэндон замерзает, но стоит на месте, удерживая мой взгляд и дверь.

— С меня хватит и этого, и тебя. Трахай кого хочешь, а я уж...

— Не заканчивай эту фразу, — его глаза темнеют, а грудь выпячивается.

— Я просто делаю то же, что и ты.

Его брови сходятся, но затем на лице расцветает самая раздражающая ухмылка.

— Ревность тебе к лицу.

Я фыркаю.

— Я не ревную.

— Хорошо. У тебя нет причин ревновать к моей сводной сестре.

— Сводной сестре?

— Люси надела мою одежду, потому что пролила на себя кофе. Потому что она гребаная растяпа, — он потирает переносицу, что-то бормоча себе под нос. — Но, если не веришь мне, Джаггер и Малик подтвердят, что она моя сводная сестра.

— Почему они не сказали мне, когда я пришла?

— Не знаю, но сейчас мы это выясним, — отвечает он раздраженно, но после голос смягчается. — У меня нет ни малейшего намерения или желания прикасаться к кому-либо, кроме тебя. Мне жаль, что ты так подумала, но теперь тебе придется либо выйти самой, либо вытащу я.

Я на секунду задумываюсь об этом, но, увидев, как он вздрагивает плечами от проходящего мимо холодного ветерка, глушу двигатель и хватаю контейнер.

— Я приготовила это для тебя, — я протягиваю ему контейнер, пока вылезаю из машины. — Просто хотела поблагодарить за то, что поверил в меня. И еще сказать, что сдала. У меня девяносто четыре балла.

Это останавливает его на месте, и Лэндон смотрит на меня сверху вниз, пока стоим у парадной двери. Он смотрит так, будто никогда во мне не сомневался, и если одного его выражения недостаточно, то улыбка на лице просто сносит с ног. Она даже заставляет ямочки на его щеках торжественно явиться миру.

— Я ничего не сделал. Это все ты. Я горжусь тобой.

Сердце спотыкается, и, хотя на улице леденящий холод, а ветер пощипывает кожу, по венам разливается обжигающий жар.

Нет ничего лучше, чем получить комплимент от девушки, заказать айс-кофе, который выглядит и на вкус именно так, как надо, надеть наряд, который, как я представляла, будет смотреться потрясающе, или оказаться в теплой погоде, что словно ты на пляже.

Есть так много вещей, которые заставляют меня чувствовать себя хорошо, но не думаю, что что-либо может сравниться с тем, как слышать, что кто-то искренне говорит, что гордится тобой. Хотя «хорошо» не описывает то, как это конкретное слово — «горжусь» — заставляет меня чувствовать себя.

Я слышу его нечасто — или никогда — от тех двух людей, от кого хочу больше всего, но, услышав это от Лэндона, и с той искренностью, что звучит в его голосе, это утоляет что-то во мне.

— Спасибо.

— Пошли, — он вводит меня внутрь.

Его мягкое выражение лица твердеет, когда заходит в гостиную, где собрались все, включая ту симпатичную брюнетку. На ней больше не его одежда, а белый оверсайз-свитер с Faint⁵² коричневым пятном и розовые леггинсы-клеш.

— Ни хрена себе! — она заливается хриплым смехом, запрокидывая голову, и громко хлопает в ладоши. — Боже мой! Это было самое смешное дерьмо, что я видела в жизни. Пожалуйста, пусть кто-нибудь скажет, что заснял это на камеру?

— Люси, не сейчас, — Лэндон бросает на нее взгляд, но она продолжает смеяться, не впечатленная его убийственным взглядом. — Никому не пришло в голову сказать Джулианне, что Люси была в моей комнате?

Джейден потирает затылок.

— В оправдание скажу: она принесла вот это, — он смотрит на контейнер в руке Лэндона. — Просто вылетело из головы.

Лэндон проводит ладонью по бороде.

— Ну конечно, черт подери. А остальные?

— В наше оправдание: это твоя вина, что ты не рассказал Джулианне о Люси, — парирует Джаггер, пожимая плечами. — И она не дала нам особого шанса объясниться, потому что выбежала отсюда, прежде чем мы успели ей сказать.

— Он прав. Это твоя вина, — Люси смотрит на Лэндона. — Но, если кто и должен здесь извиняться, так это ты, — затем прямо на меня.

Мои брови сдвигаются, я ошеломлена.

— Я?

— Да, ты. За предположение, что я переспала с ним, — ее лицо искажается от отвращения. — Это не только отвратительно, но и инцест.

Теперь чувствую себя безмерно смущенной.

— Так ты... его сестра?

— Сводная сестра, один отец, разные матери, но это не так уж важно. Я все равно его сестра, — отвечает Люси с улыбкой.

Теперь, внимательно глядя на них, я вижу сходство. У нее может и нет британского акцента или такого же цвета волос, но она высокая. У них одинаковые носы, и, в отличие от ямочек Лэндона, которые появляются только при улыбке, ее ямочки видны каждый раз, когда она говорит. У них еще и одинаковый цвет и разрез глаз.

Я неловко ерзаю, когда взгляды всех присутствующих устремляются на меня.

— Прости за предположение, я...

— Не беспокойся, — она пренебрежительно машет рукой. — В любом случае, вы только что помирились. Ты должна была видеть, как он выбегал за тобой. Даже воду не выключил, когда рванул.

— Точно! Кажется, я никогда не видел, чтобы он бежал так быстро, — Сейнт хихикает, поднимая телефон. — Ти Джей об этом услышит.

— Хотел бы я, чтобы ты перестал рассказывать ТиДжею все, — сквозь зубы говорит Лэндон. — И прекрати слать это в групповой чат. Меня от этого уже тошнит. Клянусь, заблокирую вас всех, если не остановитесь.

Сейнт не воспринимает его угрозу всерьез, потому что продолжает что-то усердно печатать на телефоне.

— Так я подумал, для тебя это многовато сахара. Не хочешь поделиться? — спрашивает Джейден, глаза которого пожирают контейнер.

— Нет, я не собираюсь делиться ни с кем из вас. Это сделано для меня.

— Ой, да ладно, — ноет Джейден. — Если хочешь кого-то винить, это вина Малика, что он ничего не сказал. Это он отправил ее наверх.

Малик смотрит на него с выражением предательства на лице.

— Господи, черт, Джей, подставь меня под автобус, почему бы и нет? Клянусь, я думал, она в курсе.

— Ничья это не вина. Простите, что я поспешила с выводами, — щеки горят, когда их взгляды снова падают на меня. — Тебе стоит поделиться с ними. Я могу сделать тебе еще.

Лэндон обдумывает это, затем закатывает глаза и снимает крышку.

— Только по одной.

Никто, кроме Люси, не берет. Несмотря на все свое отчаяние, Джейден даже пальцем не шевелит.

— Ну началось, — бормочет Лэндон, и, прежде чем успеваю спросить, что это значит, Джейден поднимает руки, словно собирается обнять меня, но Лэндон останавливает его.

— Бери сладость, а не ее.

Он поднимает руки в знак капитуляции и переводит внимание на меня, смотря так, будто я явила какую-то суперсилу, так же как Сейнт и Малик. Джаггер смотрит на меня в шоке.

— Ты даже не представляешь, какой властью обладаешь, — Люси фыркает, зарабатывая еще одно закатыание глаз от Лэндона.

— Она права, тебе нужно приходить чаще. Тогда он будет готов делиться...

— Бери, пока я не передумал, — огрызается он на них.

Парни ухмыляются, быстро хватая по штуке, кроме Джаггера.

— Не принимай близко к сердцу. Он просто не любит сладкое, — объясняет Джейден с полным ртом, словно читая мои мысли. — М-м-м, господи, Джулс, это просто как оргазм во рту.

Я сдерживаю улыбку, глядя на то, как они все кивают в согласии.

— В общем, мне пора. Мой Uber приехал, — Люси облизывает пальцы и улыбается мне. — Джулианна, было так приятно познакомиться. Прости за недопонимание, но спасибо, что сделала мой день. Я никогда не видела Лэндона таким... ну... — она проводит рукой по всему его телу. — Ну, взгляните на него. Ни обуви. Ни одежды. Ни линз, ни очков. Ты заставила его стоять здесь в одном только полотенце. Это великолепно.

Она быстро прощается, прежде чем я успеваю вставить слово, и захлопывает за собой дверь.

— Пожалуй, мне стоит...

— Нет, ты идешь со мной, — говорит Лэндон. Это не вопрос и не требование, а констатация факта.

Мне стоит уйти, но вместо этого позволяю ему провести меня наверх, под не слишком скрытыми взглядами его друзей.

— Я не знал, что она приедет, но должен был догадаться. Она обожает такие штуки — появляться ни с того ни с сего, — он проводит пальцами по мокрым волосам.

Я не должна, но завороженно смотрю, как напрягается его татуированный бицепс, не отрываю глаз от глубокой впадины под дельтой, а у меня просто слюнки текут от того, какие у него твердые и рельефные руки.

А потом совершаю ошибку, позволяя взгляду скользнуть вниз по покрытому татуировками торсу, и останавливаюсь на полотенце, небрежно повязанном на бедрах.

— Ну что, закончила разглядывать, мне нужно одеться? — высокомерно осведомляется он.

Я смотрю на него с равнодушием, или, по крайней мере, делаю все возможное, чтобы это выглядело так. А внутри настоящий хаос, сама не понимаю, что должна и не должна по отношению к нему чувствовать.

Все произошло так быстро, что мозг не поспевает за сердцем. Оно бьется с такой частотой, что я должна бы бить тревогу, и причины для беспокойства становится все труднее и труднее игнорировать.

— Без разницы. Я ненадолго.

Этот ответ гасит озорной огонек в его глазах.

— А что, если я не хочу, чтобы ты уходила?

Пульс у меня бешено заколотился.

— Ты это говоришь только потому, что я принесла тебе эти штуки?

— Нет, не из-за них, но спасибо. Хотя мне не нравится, что ты заставляешь делиться, потому что не люблю делиться тем, что мое.

Лэндон ставит контейнер на стол, хватает очки и садится на край. Надевает их, скрещивает руки на груди и закидывает ногу на ногу.

Тонкий намек в его словах кружит мне голову, и я приказываю себе не анализировать их сверх меры.

— Я всегда могу сделать еще, — устраиваюсь на скамейке рядом с его пианино и вытягиваю ноги перед собой.

— Дело не в том, чтобы сделать еще. Я бы все равно ни с кем не делился, — его изучающий взгляд скользит по моему телу. Он опускает руки и хватается за край стола. — Ты выглядишь красиво. Ты... где-то была?

На мне нет ничего особенного — коричневая кожаная куртка-бомбер, короткая белая майка, джинсовая юбка и высокие коричневые ботинки на платформе. Это повседневный наряд, или таким он должен был быть, но, возможно, я завила волосы, немного перестаралась с макияжем и надушилась теми духами, которые Лэндон уже несколько раз едва заметно хвалил.

Мне не нужно мужское одобрение. Я одеваюсь для себя и знаю, что выгляжу хорошо. Но Лэндон... вроде как исключение. Неправильно это говорить, потому что ни один парень не должен быть исключением, но есть что-то опьяняющее в том, как он на меня смотрит.

Не знаю, то ли это темный огонек в его глазах, то ли скрытое в них чувство собственности, но по моему телу пробегает электрический разряд.

— Это просто сладости. Тебе не нужно становиться таким собственником. Обещаю, я сделаю еще, — закидываю ногу на ногу. Не специально, но юбка задирается, и его взгляд опускается на нее. — И спасибо, но я никуда не ходила. Я всегда так одеваюсь.

— Я ничего не могу с собой поделать, но позабочусь о том, чтобы все знали, что они мои, — Лэндон открывает верхний ящик стола и достает что-то похожее на маркер. — И ты не всегда так одеваешься.

Я поднимаю бровь, подавляя смешок.

— И откуда тебе знать?

— Твой макияж... таким он бывает только когда ты куда-то идешь. Таким же он был у тебя на том свидании. Эти духи используешь по особым случаям. Эту куртку ты надевала всего несколько раз, потому что говорила, что она дорогая. Так что носить ее — это необходимость. Эта золотая цепочка на шее — новенькая. И на тебе юбка, несмотря на то что холодно, потому что ты говорила, что нравится, как в ней выглядишь. Но что надела бы ее, только если бы это стоило того, чтобы отморозить себе задницу.

Я никогда не говорила ему ничего из этого. Может, и упоминала что-то Габби или Полли, но не думаю, что Лэндон был рядом. А даже если и был, мне и в голову не приходило, что он слушает или обращает внимание. Даже сейчас не могу представить, чтобы его это настолько волновало.

Мои стандарты всегда были на дне ада? Потому что никогда не была с парнем, который не только замечает, но, кажется, ценит усилия, которые вкладываю в свой внешний вид. Конечно, я делаю это не для них, но приятно, когда это ценят.

— Ты заметил? — я дотрагиваюсь до своей новенькой цепочки и перебираю ее пальцами.

— А как я мог не заметить? Я замечаю в тебе все, — отвечает он, словно мой вопрос абсурден.

Лэндон отталкивается от стола и подходит ко мне. Запрокидываю голову, когда он останавливается передо мной, шея напрягается, но я не двигаюсь. Держу его взгляд и опускаю руку на колени.

Смотреть на него с этой позиции пугающе — он так запросто возвышается надо мной, и комната кажется крошечной.

— Ты не собираешься написать на них свое имя?

— Не на них, на тебе. Снимай куртку.

Грудь моя вздымается все чаще.

— Ты не станешь писать на мне, — он сжимает мой подбородок.

— Стану. Снимай.

В животе вспыхивает трепет, что тут же опускается ниже, между бедер.

— Так не работает, Лэндон. То, что мы трахаемся, не дает тебе права делать с моим телом что вздумается, когда мы этого не делаем. А ты бы позволил мне написать на себе?

Он отпускает мой подбородок, держа маркер перед моим лицом.

— Где захочешь.

Я от изумления раскрываю рот.

— Где угодно?

— Где угодно, — он делает шаг назад.

Я беру маркер и скольжу взглядом по каждому сантиметру его тела, решая, где бы пометить, но грудь и руки покрыты татуировками. Раздумываю о нижней части тела. Татуировки там есть, но я не хочу метить его там. Потом мой взгляд выхватывает место на правой стороне его шеи.

— Поменяемся, — встаю, он занимает мое место на скамейке и запрокидывает голову, глядя на меня. — Где угодно, верно? — переспрашиваю я.

Должно быть, Лэндон догадался, куда я собираюсь написать, потому что наклоняет голову набок, давая доступ.

Встаю между его расставленных ног и снимаю колпачок с маркера. Воздух застревает в легких, когда он хватает меня за бедра и притягивает ближе.

Я принимаю решение, что хочу написать, пока он не передумал, хотя это сомнительно. Он не двигается и не выглядит сожалеющим. Время от времени его холодные пальцы впиваются в мои бедра, его мозоли царапают кожу, но не отталкивает меня.

— Ну, и какой был особый случай?

— Моя оценка за тест, конечно.

Беру его за подбородок с щетиной, мой подбородок вздрагивает от того, как жесткие волоски колют мою кожу, и в памяти всплывает картинка: он между моих бедер. Лэндон усмехается, и уверена, что думает о том же.

Я ухмыляюсь и провожу черным маркером по его чистой коже, прямо там, где заканчивается борода.

— И, возможно, ты.

— Для меня? — его голос становится глубже, и он притягивает меня ближе.

Мое тело реагирует на него так, как будто жажду воды в самый знойный летний день. С той лишь разницей, что я знаю: никакое количество воды не утолит жажду, как и его прикосновениям не насытить меня. Хотя я хочу большего, сдерживаюсь и продолжаю водить кончиком маркера по его прохладной коже.

— Ага, решила, можем отпраздновать. В конце концов, это благодаря тебе сдала, и я у тебя в долгу, верно? — прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда его челюсть напрягается, а ладони скользят под юбку. Его пальцы скользят под изгиб моей попы, он крепко сжимает одну половинку, а другой палец проскальзывает между бедер. — Не двигайся. Я сейчас испорчу.

Сглатываю стоны, когда его палец проводит между моих губ поверх кружева.

— Лэндон, — это должно было прозвучать как предупреждение, но выходит сдавленным.

— Ты у меня в долгу, верно? Ведь это благодаря мне ты сдала. Не будь меня, ты бы провалилась, да? — его хриплые, снисходительные вопросы раздражают меня, но также заставляют трусы промокать, а соски твердеть. — Ты так отчаянно хотела сдать, что согласилась позволить мне использовать твое тело, как захочу, верно?

Лэндон шипит, когда вдавливаю кончик маркера в его шею, но не останавливает и не отстраняется. Он вводит палец между моих губ, дразня вход.

— Верно, Джулианна? — хрипло выдыхает он.

Я бесстыдно киваю и прижимаюсь к его руке. Но чувствую лишь короткий, эйфорический разряд, прежде чем он убирает ее.

Я с раздражением выдыхаю.

— Я правда не выношу тебя.

— В контракте не сказано, что мы должны ладить, — Лэндон пожимает плечами с видом полного безразличия, проводя рукой к пуговице на моей юбке. — Я могу иметь твое тело, как хочу, да? Мое, чтобы использовать, мое, чтобы трахать, мое, чтобы делать что захочу, верно?

Как же стыдно, что его слова возбуждают развратную часть моего мозга. Сердце бешено колотится, кровь пульсирует, работая на износ от того, какой распутной себя чувствую.

— Верно, — я снова надеваю колпачок на маркер, закончив с рисунком, и он забирает его у меня.

— Раздевайся и ложись на кровать.

Я даже не моргаю, когда взгляд падает на его эрекцию, выпирающую под полотенцем. Меня до сих пор поражает, что он такого размера. Это смущает, но в хорошем смысле, потому что знаю, какие он дарит ощущения. Киска возражает, потому что на следующий день все чувствовалось иначе.

Не отрывая взгляда от его, снимаю куртку и протягиваю ему — она и правда дорогая, и я не хочу, чтобы она валялась на полу,

Лэндон аккуратно кладет ее на пианино и наблюдает, как я снимаю ботинки и ставлю их рядом

Это не должно быть настолько эротичным, но все, что я делаю с Лэндоном, — ново и будоражит. То, как пристально он на меня смотрит, с лазерной фокусировкой на каждом моем движении, то, как его глаза прожигают кожу, даже когда не прикасается, и то, как нарастает пульсация между бедер.

Я протягиваю ему всю свою одежду и стою перед ним голая.

Его взгляд медленно скользит по каждому дюйму моего тела, но дольше всего задерживается на груди. Она кажется тяжелой, отчаянно жаждет прикосновений, а мои бедра становятся влажными от возбуждения.

— На кровать, — он кивает головой в ее сторону.

Я ложусь на спину, слышу, как его полотенце падает на пол, и, подняв взгляд, вижу, что он направляется ко мне, подползает на кровати, пока не оказывается сверху. Его цепь свисает перед моим лицом, холодный металл касается щеки, когда Лэндон наклоняется к моему уху, и его теплое дыхание обжигает кожу.

— Поцелую и оно мое, — шепчет он.

Я дышу прерывисто, когда его член касается моей промежности. Приподнимаю бедра, жаждая большего, но он отстраняется.

— Не сейчас. Сначала это, — дразнит он, водя колпачком маркера вокруг моего соска.

Я вцепляюсь в простыни, веки дрожат, когда он опускается ниже и целует верхний изгиб моей правой груди, а его щетина слегка царапает. Я извиваюсь под ним, но глаза широко раскрываются, когда чувствую кончик маркера на груди. Не успеваю разобрать, что там написано, так как он уже отстраняется и проделывает то же самое с другой.

Приподняв голову, я читаю надпись и смеюсь.

«Собственность Лэндона Тейлора».

— Серьезно?

Его лицо снова перед моим, цепь вновь свисает между нами. Выражение его лица серьезное, зрачки расширены, взгляд темный.

— Да, я серьезен. Мне нравится знать, что ты моя, — его хриплый шепот касается моих губ, низкая вибрация его голоса отзывается на горячей коже, посылая холодок по позвоночнику. Вся моя улыбка исчезает, когда головка его члена касается входа. — И я хочу, чтобы ты тоже это помнила. Хочу, чтобы помнила, какой чертовски отчаянной ты была, когда пришла за помощью. Как охотно готова была отдать свое тело, чтобы я помог сдать экзамен. Как легко мне было получить тебя вот так, потому что тебя это заводит. Разве не так? Ты заливаешь мой член влагой, поднимаешь бедра, раздвигаешь для меня ноги.

Мои губы приоткрываются, чтобы что-то сказать, но ничего не выходит. Тело горит, пылает от унижения, потому что он не ошибается.

Я сглатываю ком в горле, приподнимаюсь на ладонях и выгибаю спину. Лэндон выглядит самодовольным, потому что понимает, что я делаю. Следующие несколько минут он целует и пишет самые унизительные слова по всему моему телу, и, когда он удовлетворен, бросает маркер на тумбочку

Я жду, что он сделает со мной что-то самое унизительное, но затем отстраняется и неспешной походкой направляется к комоду, открывая ящик, где, как я знаю, лежат его боксеры.

— Одевайся. Мы идем.

— Нет, чтоб тебя, ты не мог этого сделать, — я стону, откидываясь на спину.

Лэндон кивает, натягивая боксеры.

— О, еще как мог. Это за то, как ты дразнила меня на днях.

— На днях? О чем ты?

— Покупка джерси другого парня

— Ты серьезно?

Он продолжает одеваться, потом берет мою одежду и кладет рядом со мной.

— Давай, одевайся. Мы идем праздновать. Ты выглядишь слишком хорошо, чтобы позволить этому пропасть

— Ты мудак, — с раздражением выплевываю я и начинаю одеваться,

Я звучу нелогично, потому что Лэндон только что сделал комплимент, но также знаю, что он ведет себя как мудак, потому что акцент звучит еще более высокомерно, чем обычно.

— Мы это уже выяснили. Не понимаю, чему ты удивляешься?

— Мелкий тупой мудак, — бормочу себе под нос, надевая ботинки и выхватывая куртку из его рук. — Радуйся, что я на самом деле голодна, — говорю я, подходя к зеркалу, чтобы убедиться, что надписи не видны, но тут замечаю, что с ним что-то не так. — Что случилось с другим зеркалом?

Лэндон встает позади меня, наши взгляды встречаются в отражении.

— Сейнт забрал его обратно, так что я купил новое. Нормальное? Если не нравится, могу взять другое.

— Ты купил это для меня?

— Ага, подумал, что тебе оно пригодится, когда остаешься ночевать. Я еще кое-что купил, чтобы тебе не пришлось таскать все свои вещи туда-сюда. Если только ты хочешь, тогда нет проблем.

Воздух перестает существовать, потому что он только что сказал «когда ты остаешься ночевать»? Я поворачиваюсь.

— Какие вещи?

Он смотрит на пакеты в углу. Как я их не заметила?

— Я не расставил их, потому что знаю, ты любишь, чтобы вещи лежали на своих местах. Можешь разложить их, где захочешь,

Я хватаю пакеты и перебираю их содержимое. Сердце снова бешено бьется, но уже по другой причине, и та же сумасшедшая бабочка возвращается в живот. Он купил все мои средства по уходу за кожей и все, чем пользуюсь в душе. От размера флакона до бренда — все точно.

— Тебе не нужно было. Спасибо, — я не думая, обвиваю его руками и обнимаю. Он напрягается, застигнутый врасплох, но затем обнимает за плечи. — Но ты все равно мудак.

Он усмехается, и низкий грудной смех вибрирует у меня в груди.

— Мне нравится, когда ты злая со мной.

— Это не должно тебе нравиться. Можешь хотя бы притвориться, что тебе это неприятно?

— Нет. Давай, выбирай, где мы будем ужинать.

Порой кажется, что сердце вот-вот остановится от того, как часто оно бьется, когда я рядом с Джулианной. Это настораживает не меньше, чем захватывает, потому что мне нравится это чувство, нравится, какие чувства она во мне пробуждает, но затем в голову лезут эти мысли, и я вспоминаю, что не для меня это все.

Я не создаю в голове несбыточных сценариев, потому что это порождает лишь надежду, а надежда — опасная штука, что бы там Рейд ни говорил.

Хотя... сидя прямо напротив нее в этой кабинке, наблюдая, как она приходит в восторг от стопки блинчиков и сиропа, который она клятвенно уверяет будет самым восхитительным, что я пробовал в жизни, я не могу не почувствовать хоть крупицу надежды.

Это смехотворно, и я изо всех сил стараюсь не поддаваться этому чувству. Изо всех сил пытаюсь его подавить, потому что мы ни в коем случае не нечто большее, чем оговорено или то, что она сказала ранее. Мы просто трахаемся, вот и все, чем это должно быть и чем предназначено быть. Именно поэтому я приложил усилия, чтобы создать между нами дистанцию. Я чувствую слишком много к кому-то, кто не должен был для меня что-либо значить. Но та самая дистанция, которую решил установить, теперь кажется просто смешной.

Это расстояние не дало ничего, кроме тоски по ней, и, когда был в магазине, я увидел нечто, что напомнило о ней. Так я и ушел оттуда с тележкой, полной всякого, и зашел в магазины, где никогда не был, просто чтобы найти точную марку геля для душа, которым она пользуется, и другие продукты, что ей нравятся.

Никогда не думал, что потрачу пятьдесят долларов на гель для душа, но я это сделал, и теперь он стоит в моем душе, там, где она его поставила. Рядом с остальными ее вещами.

Я также никогда не думал, что такая, как она, заставит жизнь ощущаться так, будто в конце очень депрессивного туннеля есть свет. И говорить так — слишком банально, потому что она сделала куда больше.

Джулианна щелкнула выключателем, и внезапно моя жизнь перестала казаться темной. Она осветила самую темную часть моей души, и странность в том, что с ней кажется, будто свет и не гаснул никогда.

Я сидел в темноте так долго, что просто смирился с этим, но затем она появилась ниоткуда, словно удар молнии в мою пресную жизнь, и вернула все обратно.

Вот так просто.

— Боже, ты прекрасна.

Она сдержанно смеется, держа вилку с блинчиком, с которого капает сироп.

— Это потому, что ты видел меня голой чуть раньше?

Наклоняясь вперед, протягиваю руку через стол, пока подушечки пальцев не касаются ее ногтей. Она протягивает руки и позволяет мне пропустить пальцы между своими.

— То, как я вижу тебя, не имеет ничего общего с тем, что на тебе надето или нет. В моем взгляде на тебя нет ничего заурядного или обыкновенного, потому что это все — за гранью прекрасного. По правде говоря, ни одно слово не способно определить то, как я тебя вижу. И не объяснит этого, потому что единственный способ — увидеть моими глазами. Жаль, что в словаре нет слова получше.

Ее рот приоткрывается, Джулианна проводит языком по пухлым губам. По ее щекам разливается румянец, грудь вздымается.

Очень хочу, чтобы она увидела себя моими глазами, потому что только тогда поймет. Но если бы она смогла это сделать, то узнала бы, как я мысленно сохраняю каждый ее кадр. Вещи, которые не должны были для меня ничего значить, самые что ни на есть обыденные и незначительные. Быть столь очарованным ею — сбивает с толку. Быть притягиваемым к ее сущности безо всякой на то причины.

Я не знаю, как у нее это получается, но только Джулиане удалось сделать надевание джемпера завораживающим действием.

Она улыбается, глядя на стопку блинчиков на своей тарелке.

— Нам стоит поесть. Ты же не хочешь, чтобы сироп остыл.

Киваю, благодарный, что Джулианна ничего не сказала, потому что, думаю, я на грани.

— Надеюсь, он так же хорош, как ты его расхваливала.

С тех пор как мы сели в машину, она не переставала говорить о том, как хорош этот сироп.

— И когда я тебя до этого разочаровывала? — она игриво приподнимает темно-коричневую бровь. — И лучше не говори, что ранч был не ахти, потому что ты знаешь, что это не так.

Сжимаю губы, подавляя ухмылку при том, как она передразнивает меня. Я беру кусок бекона и макаю его в сироп.

Обе ее брови взлетают вверх, когда она смотрит на это с изумлением.

— Только не говори, что ты никогда такого не пробовала?

— Бекон с сиропом? Нет, у моей мамы был бы инфаркт, — шутит она, но я не пропускаю, как свет в ее глазах меркнет, когда бросает взгляд на стопку блинчиков на своей тарелке. — Но только потому, что она беспокоится о моем здоровье.

Я изо всех сил стараюсь не выглядеть ничем, кроме как раздраженным. Не на нее, а на ее мать, из-за которой Джулианна чувствует, что не может есть ничего, что не сочли полезным. Это не первый раз, когда она делает комментарии о том, что ей можно и нельзя есть.

Мне так хочется сказать ей, что такие установки нездоровы, но знаю, что это не выход.

— Ничего страшного, если иногда себя побаловать. К тому же, мы празднуем твой успех, — я подношу кусок бекона к ее губам, но она смотрит на него с сомнением. — Давай же, Любовь моя. Ты же знаешь, что хочешь.

На ее губах проступает слабая улыбка, и, клянусь, мое сердце расширяется. Не знаю, что именно в том, как ее губы растягиваются всего на чуть-чуть, будоражит что-то во мне, но это так.

Она берет кусок, а я беру другой, макаю его в сироп, и мы одновременно откусываем.

— Вкусно, — произносим мы хором.

Я беру тарелку с сиропом и поливаю им свои блинчики. Понятия не имею, из чего он сделан и как его готовили, но эта штука — просто объедение.

Джулианна хихикает, пережевывая.

— Я бы никогда тебя не подвела.

— Знаю. Помнишь? Ты ведешь, а я следую.

Ее взгляд скользит к моим губам и задерживается на них, и только сейчас осознаю, что улыбаюсь.

— Не хочу звучать как ханжа. Ненавижу, когда люди, особенно мужчины, говорят мне улыбаться, мол, это улучшит мой день или буду лучше выглядеть, — она кривится. — Но я действительно имела в виду то, что сказала тогда ночью. Мне очень нравится твоя улыбка, и надеюсь, ты будешь улыбаться чаще, но, конечно, только когда сам захочешь.

— Не смей!

Удар маминой ладони по щеке обрушивается внезапно. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что она сделала, но лишь тогда, когда чувствую, как что-то теплое струится по подбородку. Я дотрагиваюсь до него и поднимаю ладонь — пальцы в крови.

— Ты сам заставил меня это сделать! Я говорила тебе не улыбаться, Лэндон. Ты знаешь, какие чувства это во мне вызывает. Как ты мог так поступить со мной? Разве не видишь, какую боль причинил мне тот проклятый Богом человек, что зовется твоим отцом?

Нам, — хочу поправить ее, но вместо этого вытираю кровь с губы, с силой вдыхаю воздух и напряженно киваю.

— Прости, мама. Я больше не буду.

В первый раз она ударила меня, когда мне было восемь.

Осознание, что здесь почти никого нет, потому что поздно и мы сидим в кабинке, дает мне смелость рассказать ей.

— Помнишь, я говорил, что моя мама выпала из жизни после того, как ушел Джон? Она не просто выпала. Почти уверен, что у нее был психотический срыв, — я делаю паузу, пока воспоминания о ней нарушают мысли, словно внезапное цунами. — А мое присутствие рядом, схожесть с Джоном, были для нее напоминанием о том, что она потеряла, чего хотела, но не могла иметь. Ей было больно видеть мою улыбку, потому что она скучала по нему. Так что я перестал улыбаться и, думаю, с тех пор не было потребности это делать. Я говорю тебе это не для жалости, — я отбрасываю прочь эти дурацкие чувства. — Я говорю это, потому что... если уж быть с тобой честным, я тоже это ненавижу. Ненавижу, что похож на него и... прости, это не обо мне. Это о тебе. Прости, я...

Джулианна качает головой, хватая мою свободную руку, прежде чем успеваю ее отдернуть.

— Нет, нет, я не против. Я здесь ради тебя, Лэндон, — она сжимает мою руку. — Спасибо, что доверился, и обещаю, ты всегда можешь мне открыться, — Джулианна нежно водит круги по моей руке. — Я всегда рядом, хорошо?

Тяжесть в груди ослабевает, и дышать становится чуть легче.

— Хорошо.

— А мне она нравится.

— М-м?

— Знаю, ты сказал, что ненавидишь ее, но мне нравится твоя улыбка. Прости, что заставляла делать то, что тебе некомфортно. Но просто хотела, чтобы ты знал: ничто не изменит того, как я люблю ее видеть, и того, как появляются твои ямочки на щеках. Это все, что я хотела сказать. Просто чтобы ты знал.

Жар поднимается по шее к щекам, и мои губы непроизвольно растягиваются. Должно быть, она отлично меня читает, потому что еще раз сжимает мою руку, прежде чем отпустить ее и сменить тему.

— Ну что, тебе не интересно, что я написала у тебя на шее?

Я рад смене темы, но не тому, что она убрала руку.

— Есть предположение, но, пожалуйста, просвети меня.

Она улыбается с хитринкой.

— Если честно, это очень мило, одна из моих лучших работ. Это крылья ангела, с моими инициалами между ними и нимбом сверху.

— Конечно, ты сделала бы что-то такое, — я разрезаю блинчики и отправляю их в рот, но замираю с полным ртом, заметив нечто сверкающее в ее глазах. — Что?

— Давай заключим пари.

Я подавляю смешок.

— Тебе стоит это переосмыслить.

— Боишься проиграть? — дразнит она. В ее глазах — уверенный блеск.

— Я никогда не проигрываю.

— Ну конечно, — протягивает она с сарказмом. — Итак, да или нет?

Я размышляю над этим, разрезая блинчики, но сдаюсь.

— Ладно. И лучше, чтобы это было не что-то посредственное. Пусть оно будет стоящим и оправдает мое время.

Джулианна с досадой закатывает глаза, но я замечаю крошечную улыбку в уголках губ.

— Если я сдам выпускной экзамен, ты должен будешь ее набить у себя на шее.

Я должен был это предвидеть, но почему-то это все равно застало врасплох. Вот что бывает, когда слишком разболтаешься.

— Ладно, — я барабаню пальцами по столу. — Но ты должна получить не меньше девяноста пяти, и я тоже должен что-то получить, если ты не сдашь.

— Погоди, нет, ты не будешь устанавливать правила. Это я придумала пари, — возражает она, хмуро глядя на меня.

Я пожимаю плечами, сохраняя равнодушие.

— Без разницы.

— Боже, ты просто мудак, — она не отводит взгляд, яростно нарезая свои блинчики.

Я усмехаюсь.

— Ну, если тебе от этого станет легче, я уверен, что ты сдашь.

Джулианна смущенно улыбается.

— Да, опять же спасибо тебе. Если бы не ты, я бы опять завалила.

— То, что я сказал ранее, — твой успех не моя заслуга. Ты сделала это сама, и хочу, чтобы ты это поняла, потому что я это вижу.

Все, что говорил, было сгоряча, потому что ее это заводит, но я не имел этого в виду. И очень надеюсь, что Джулианна не верит, что это из-за меня. Я просто научил ее другому методу решения, но все сделала она. Ангел не видит этого, потому что слишком поглощена погоней за идеальной оценкой, но она умна.

— Ты так говоришь, но напомнить тебе, что я уже проваливала этот предмет? Я просто не...

— Ты очень умна, и мне нужно, чтобы ты поверила в это, потому что я верю. Провалить один раз, два или больше — ничего не значит. Есть много факторов, которые повлияли на провал, но это не значит, что ты не умна. Мы все учимся по-разному.

Она убирает прядь волос за ухо.

— Ты так думаешь?

— Я это знаю. Ты — заноза в одном месте, но ты умна.

Это вызывает у нее смешок, и Джулианна пинает меня по лодыжке.

— Я правда не могу тебя терпеть.

Откладывая вилку, хватаю ее за колени и зажимаю их между своих ног, не давая ей сделать это снова, потому что знаю — она повторит.

— Хочешь, я напомню тебе, что я на тебе написал? — она заливается румянцем.

— Заткнись.

— Если ты не сдашь, ты должна будешь набить одни из тех слов у себя на теле, и я выберу, какие именно.

Ее глаза округляются, и она пытается высвободить ноги, но я не позволяю.

— Нет, абсолютно нет.

Знаю, она отказывается, потому что догадывается, какое из двух слов я выберу. Мне очень нравится «Собственность Лэндона Тейлора», но «Шлюшка, кончающая на Лэндона Тейлора», пожалуй, победит. Ее я написал чуть ниже линии ее бедер. Никто и никогда ее не увидит, если только на ней не будет нижнего белья.

Поняв, что я не уступлю, Джулианна с силой выдыхает.

— Это чересчур, и ты сам это знаешь. Я что-нибудь набью, но не эти слова.

— Либо принимай, либо нет, — я выдерживаю ее затвердевший взгляд.

Ангел обдумывает это, но, когда ее взгляд скользит к окну рядом с нами, глаза вспыхивают, и на губах появляется хитрая усмешка.

— Я хочу изменить условия пари. Если сдам и получу больше девяноста пяти, ты разрешишь мне поводить твою машину.

Все вокруг замирает, я откидываюсь назад и качаю головой.

— Нет. Никто не водит мою машину, и последнее, что мне нужно, — это чтобы ты ее разбила или, что хуже, убила нас обоих. Ты вообще умеешь водить на механике?

Джулианна обиженно фыркает и показывает мне средний палец.

— Во-первых, я отличный водитель, и нет, не умею, но могу научиться. И если ты это говоришь потому, что я в тот раз въехала в твою машину, то прости, — она делает паузу. — Я правда сожалею, что врезалась в твою машину и взвалила вину на тебя. В тот день мои родители, они... ну, знаешь, это не важно, потому что нет оправдания тому, что сделала, но мне правда жаль. Клянусь, я собиралась извиниться, но тогда ты вылил на меня тот напиток.

— Мне жаль, что так вышло, — я потираю затылок, вспоминая тот день. — Ты была рядом, а я все еще злился. Мне правда жаль.

Она улыбается, пожимая плечами.

— Ничего. Я это заслужила.

— Нет, не заслужила. Я вел себя мелко и по-детски... — думаю о том дне, когда она ударила меня. — Ты в тот день плакала, да?

— Я иногда забываю, какая у тебя прекрасная память, — Джулианна водит кончиком вилки по сиропу, выводя на тарелке восьмерку. — Да, плакала, но это глупо. Я вела себя неразумно и драматично.

— Ты никогда не бываешь неразумной или драматичной. Хочешь поговорить об этом? — я провожу большими пальцами по ее коленям.

— Нет, а то ты правда возненавидишь меня, потому что это глупо.

— Этого не случится, — потому что ты мне слишком нравишься, чтобы когда-либо мог так к тебе относиться. Сердце сжимается от этой мысли, но я отбрасываю ее. — Обещаю.

— Родители должны были помочь мне с переездом в тот день, но после ссоры с мамой они не приехали. Пощажу тебя и опущу детали, но это моя вина, потому что, если честно, я была неблагодарной, и они не были неправы. У меня есть все благодаря им, а в тот момент я этого не проявляла. Но ничего... они прислали «Ровер».

Она смеется, но смех этот неуклюжий и суховатый, а я ничего не говорю, потому что чувствую — Джулианна хочет сказать что-то еще. Так что я молчу и слушаю.

— Знаю, что у меня есть привилегии. Мне даже не стоит этого говорить, потому что есть оба родителя, которые могут меня обеспечить и дать все. Именно благодаря им на мне эта куртка за пять тысяч долларов, но иногда хочется чего-то большего, чем просто материальные вещи. Иногда хочу, чтобы они сказали мне, что гордятся мной или что я достаточно стараюсь, потому что никогда не чувствую, что это так. И чувствую себя такой глупой, потому что понятия не имею, как стать для них достаточно хорошей. Но иногда я боюсь, что буду «слишком», и ненавижу быть для них обузой. Поэтому улыбаюсь и стараюсь красиво выглядеть, потому что чувствую, что это все, на что я способна, — она кусает дрожащую губу, смотрит вдаль и съеживается, словно пытается стать меньше. — Звучит так глупо. Прости. Я жалуюсь на своих родителей, когда у Габби вообще нет возможности видеть своих. Боже, я звучу так эгоистично.

— Пожалуйста, не извиняйся, — я выхожу из-за стола в кабинке, и, увидев это, она подвинулась, позволяя сесть рядом. Я бы обнял ее, если бы кабинка не была такой тесной, поэтому ограничиваюсь тем, что беру ее руку. — Ты не звучишь эгоистично, ты не неблагодарна, ты не избалована и не глупа.

Я правда ненавижу себя за то, что не знаю, что еще сказать. Конечно, когда-то я хотел того же, чего хочет она сейчас, но прошло так много времени, что разучился волноваться из-за Джона, чего-либо или кого-либо. Я также не могу заставить себя любить его или кого бы то ни было.

Любовь непостоянна и ненадежна, и так ненасытна, что не хочу иметь с ней дела.

Проводя большим пальцем по ее костяшкам, я говорю то, что приходит в голову, и надеюсь, что не облажаюсь.

— Мне ненавистно, что родители заставляют тебя так себя чувствовать, потому что ты не обуза. Ты очень далека от этого. Если уж быть откровенным, мне нужно больше тебя, потому что мало. И знаю, что это не одно и то же, потому что ты ждешь этого от родителей, но я вижу тебя, и вижу, что ты — не что из того, что ты только что назвала. Ты не просто твои улыбки или твоя красота. Ты — чертова Джулианна Спаркс. Ты умна, способна, сильна, остроумна. Ты — это все и еще больше. Обещаю. И надеюсь, ты знаешь, что я имею это в виду.

Джулианна морщит нос, ее глаза становятся стеклянными, а уголки — влажными от непролитых слез.

Черт, что я только что натворил?

— Прости, я не силен в словах и...

— Нет, нет, — она часто моргает, делает дрожащий вздох, и, наконец, по ее лицу расплывается искренняя улыбка. — Спасибо.

Я запечатлеваю этот момент, чувствуя облегчение, что не облажался.

— Не благодари. Я имел в виду каждое слово, — улыбаюсь, ее взгляд падает на мои губы, и на этот раз я не скрываю улыбку. — Договорились.

— Договорились? Правда?

Я серьезно не могу поверить, на что согласился. Все ради нее.

— Да, правда.

Джулианна сияет, глаза сверкают от возбуждения.

— На первом курсе я врезалась в твою машину. На последнем — буду ее водить. Кто бы мог подумать? — она закидывает ногу на ногу, и когда задевает мое колено, то убирает ее, но я хватаю за лодыжку и кладу ее ногу себе на колено.

— Да, кто бы мог подумать?

— Я так рада, что ты идешь, — говорит Полли с моей кровати, пока я в последний раз окидываю себя взглядом в зеркале, проверяя, чтобы все было в порядке.

Если бы мне кто-нибудь сказал пару месяцев назад, что добровольно соглашусь идти на баскетбол, да еще и болеть за Лэндона, я бы просто рассмеялась ему в лицо. Потому что после всей той злобы, что была между нами, это звучало бы немыслимо.

Забавно, как все меняется. Я иду на игру поболеть за него, хотя не знаю о баскетболе ни единой вещи. Хотя на мне все равно не его номер — в отместку за то, что он вытворял в понедельник и всю остальную неделю.

Я в ярости и чертовски возбуждена, и он это знает. Последние дни Демон только тем и занимается, что дразнит меня: прикасается, смотрит так, словно готов взять прямо здесь и сейчас, но ничего не делает.

Я знаю, что он специально это делает, но в такие игры играют двое. Поэтому выбрала кофту с номером Малика, а не его. Вообще-то я заказала форму с номером Лэндона, но после всего, через что он заставил пройти, я попросила Эл одолжить ее свитшот с номером Малика.

Когда поворачиваюсь, на лице Полли расцветает ухмылка до ушей.

— Хватит на меня так смотреть, — ворчу я.

Полли сжимает губы, пытаясь ее сдержать, но ухмылка прорывается наружу, и девушка подпрыгивает на кровати.

— Я больше не могу это выносить, — выпаливает она. — Знаю, что не мое дело, но готова отдать тебе своего первенца, если расскажешь, что происходит между тобой и Лэндоном.

— Мы просто ладим.

Полли складывает руки, и ее рыжеватый хвостик взлетает от движения.

— Да брось, я просто умираю от любопытства, Джулс. Ну пожалуйста, умоляю, хоть крупицу!

Я смеюсь.

— Обещаю, рассказывать тут особо нечего.

Все уже в курсе, что мы крутим роман. И все равно таращатся, будто мы солнечное затмение или что-то неземное.

Особенно когда поднимаюсь к нему в комнату и остаюсь на ночь. Это, кажется, и вправду сбивает парней с толку, а я не понимаю, почему. Я не настолько наивна, чтобы думать, будто Лэндон никогда никого не пускал к себе. Я бы не удивилась, узнав, что у него перебывала уйма девушек, и это было бы логично, учитывая, какой у него опыт.

Хотя все знают, мы с Лэндоном так и не обсудили, что будем говорить, если кто-то спросит. Иногда мне хочется спросить, но боюсь разрушить тот хрупкий пузырь, в котором мы существуем.

Ее челюсть отвисает с насмешливым возгласом.

— Нечего рассказывать? Еще пару месяцев назад вы друг друга на дух не переносили. Вы даже в одной комнате не могли находиться. А теперь... — она замолкает, и из нее вырывается короткий недоверчивый смешок. — А теперь вы смотрите друг на друга и погружаетесь в свой собственный мир, в котором, кажется, нет места больше ни для кого. Я уж молчу о том, что ты — первый человек, кого он вообще пустил к себе в комнату, или о том, что поделился с тобой своими хлопьями.

Это ошеломляет, и я присаживаюсь рядом с ней.

— Я первая, кого он пустил в свою комнату?

Полли улыбается, словно не понимая, серьезно я или нет.

— Ага, он не любит, когда кто-то вторгается в его пространство.

— Это еще мягко сказано.

— Мягко сказано?

Не заметила, что сказала это вслух, но не отвечаю сразу. Я обещала не разбалтывать то, чем он поделился и сдержу слово. Я никогда не предам его доверие.

— Я просто хотела сказать, что это не просто «как бы», — перевожу взгляд на свои колени, разглядывая ухоженные ногти. — Слушай, а мы можем убрать весь алкоголь из квартиры?

— Конечно, а что?

— Мне бы просто не хотелось, чтобы он тут был. Мы же не так уж много пьем, в общем-то.

Вообще-то я больше не пью. Не вижу в этом необходимости, и мне нравится, что Лэндон чувствует себя комфортно рядом со мной, когда все остальные выпивают.

Полли прищуривается, и по ее лицу расползается широкая ухмылка.

— Ага, без проблем. Можем убрать.

Мысли снова возвращаются ко всему, чем он со мной поделился, и сердце сжимается от боли. Мне так хочется обнять его и сказать, что ему больше никогда не придется чувствовать себя так. Я всегда хочу сказать столько всего, когда вижу его, но боюсь переступить черту, что Лэндон подумает, будто делаю это из жалости. Иногда я набираюсь смелости, чтобы сказать, но тогда он отдаляется и снова закрывается.

Хотя по крайней мере сейчас Лэндон не выглядит так, будто сожалеет, что открылся мне. Кажется, он стал немного более открытым. Его глаза уже не кажутся такими пустыми, и иногда мне даже удается вызвать на его лице улыбку.

Может быть, это все, что могу сделать, или все, что мне позволено, но пусть будет так, если это значит, что ему не придется в одиночку переваривать эти мысли.

— Можно я спрошу тебя кое о чем? — обращаюсь я к ней.

Тысячи вопросов, сверкавших в ее глазах, исчезают, сменяясь чем-то похожим на понимание.

— Да, конечно, что угодно.

— Очень надеюсь, что не перегибаю палку, но... что ты знаешь о родителях Лэндона?

Полли вздрагивает и выдыхает долгий, тяжелый вздох.

— Я знаю не так уж много, Лэндон не любит делиться, но, когда встречалась с его братом Эштоном, — она брезгливо морщится, — Он кое-что рассказал. Например, что мать Лэндона была алкоголичкой, и именно поэтому Джон забрал его в Штаты, а до четырнадцати он жил в Великобритании. Лэндон не особенно близок с ними, кроме Люси, с которой ты познакомилась на днях. Его мама и Джон — больная тема, так что не спрашивай его об этом, он просто замкнется. Поверь, мы уже пробовали.

Я позволяю тишине окутать нас, пока вспоминаю все, чем Лэндон со мной поделился.

— Именно поэтому он выбрал учебу здесь, потому что мы все из Монтаны, а он хотел быть как можно дальше от Джона. Но, похоже, это не особо помогло, потому что Джон бывал здесь в рабочих поездках и пытается увидеться с Лэндоном при любой возможности, хотя парень не хочет его видеть. Поэтому Лэндон и согласился тебя подтягивать. По крайней мере, я так думаю.

Я знаю, что Лэндон мог бы поступить в любой университет Лиги плюща⁵³, но не стал, потому что он здесь из упрямства и мелкой мести.

На днях он признался, что это была и остается мечтой Эштона. Когда скауты присматривались к ним, они предложили стипендии Лэндону и Джаггеру, но не Эштону. И Лэндон принял предложение, потому что знал, что это взбесит брата.

— Что ты имеешь в виду?

Она все мне объясняет, и, когда заканчивает, чувствую, как слегка екает в животе. Я прекрасно понимаю, почему Лэндон хочет быть подальше от отца. Я не виню его после всего, через что он прошел.

Так что нет причин расстраиваться, его мотивы более чем весомы, и все же грудь сжимает, а живот продолжает предательски падать от осознания реальности.

Теперь все обретает смысл: почему он всегда приходит так рано или задерживается дольше необходимого. Почему Лэндон был так готов заниматься со мной каждый день. Он здесь не потому, что хочет. Он здесь, потому что у него нет другого выбора.

Благодаря Габби, которая является медиа-координатором баскетбольной команды, мы получили отличные места. Всего в трех рядах позади скамейки запасных. И именно поэтому ее нет с нами. Она сидит с остальными фотографами у кольца, готовая снимать игру.

Я хотела, чтобы Эл пошла с нами, но ей пришлось работать сегодня вечером, однако она заставила пообещать, что буду отправлять ей фотографии.

Команда еще не вышла. Полли говорит, что они появятся из тоннеля через несколько минут. Ребята разминались и были на площадке, но это было до нашего прихода.

— Я так рада, что ты здесь! — Полли обнимает меня, зажав в крепких объятиях, прежде чем отпустить. — Обещаю, я сделаю все возможное, чтобы объяснять тебе все происходящее по ходу игры. Знаю, когда сама начала смотреть, я не понимала, за что им дают фол⁵⁴ или что такое лэй-ап⁵⁵.

Следующие несколько минут она объясняет некоторые правила и позиции, которые играет каждый из парней. Я уже знаю, что Лэндон — центрфорвард⁵⁶, потому что он рассказал мне об этом в понедельник вечером, когда осталась у него. Он также объяснил несколько правил, как набирают очки и все в таком духе.

Хотя сосредоточиться на его словах было трудно, потому что парень не переставал прикасаться ко мне. Это были не те прикосновения, что намекают на желание трахнуть. Они были мягкими, легкими, как перышко, нежными, и в тот момент я просто потерялась в ощущениях от того, как его пальцы скользили по моей коже.

— Смотри, они выходят! — она толкает меня локтем в бок, возвращая мою голову из облаков на землю, к парням, которые теперь на площадке.

Я мгновенно нахожу взглядом Лэндона и ненавижу себя за это, потому что ничего этого не должно было случиться. Наши шашни, совместные ночи, откровенности и все остальное, что было между нами. Не то чтобы между нами изначально существовали какие-то правила, но это не должно иметь значения, потому что мы просто получаем удовольствие.

Хотя теперь это стало чем-то большим, потому что я в него влюбилась и не знаю, как это остановить.

Полли что-то говорит, но трудно сосредоточиться, когда втайне надеюсь, что он посмотрит в мою сторону. Он не смотрит, и я уверена, что не посмотрит. На трибунах слишком много народа. Я просто сливаюсь с толпой, одетой в те же цвета.

Но каким-то образом, в этом море людей, его взгляд ловит мой, и, клянусь, все вокруг замирает. Громкие крики, огни, вспышки — все вокруг просто останавливается.

Этот момент кажется нереальным. Я думала, такое бывает только в фильмах, когда все размывается, звуки приглушаются, и фокус остается только на двух главных героях. Звучит нелепо, но именно так все и ощущается.

Я машу ему, надеясь, что улыбка не выдает того, что творится внутри. Его взгляд скользит к моим губам, но лишь на мгновение, а затем опускается на мой свитшот и задерживается на номере посередине груди.

Лэндон снова смотрит на номер, а затем одаряет меня нечитаемым выражением лица. И поворачивается ко мне спиной.

— О-хо, он раздражен, — фыркает Полли.

Я моргаю, выныривая из транса.

— Кто? — притворяюсь непонимающей.

— Номер шестнадцать, — она подыгрывает, кивая в сторону Лэндона. — Интересно, связано ли это с тем, что горячая блондинка рядом со мной не надела его номер?

— Здесь их, ну, больше тысячи девушек в его кофте. Уверена, он справится.

Я не преувеличиваю. Кажется, Габби говорила, что арена вмещает до двадцати тысяч человек или около того.

— Тысячи девушек, но смотрел-то он только на тебя одну, — весело говорит она, и ее улыбка полна забавы.

Кажется, я еще никогда не получала такого удовольствия, как сегодня. Я бывала на нескольких футбольных матчах с девочками из сестринства, но даже тогда не волновал сам спорт, и я его не понимала.

Я думала, что с баскетболом будет то же самое, но ошибалась. Всеобщий азарт просто притягивает. Невозможно не проникаться и не впитывать каждую крупицу их энтузиазма. А еще — наблюдать за тем, как играет Лэндон.

Как блокирует и прорывается сквозь других игроков, чтобы забросить мяч, и лучше я даже не начну о том, как чертовски привлекательно он выглядит. Должна признать, сосредоточиться на самой игре трудно. Мы выигрываем с разницей в десять очков — это все, что я уловила. Трудно следить за игрой, когда Лэндон выглядит вот так.

Его тело лоснится от пота, отчего татуировки выделяются еще ярче. Влажные волосы прилипли ко лбу и шее, рельефные мышцы. Боже, как они играют и напрягаются с каждым движением.

Но, несмотря на все это, я не могу перестать думать о нашем с Полли разговоре.

Особенно сейчас, в перерыве, эти мысли всплывают снова, и я ненавижу это возвращающееся чувство тяжести.

— Эй, — я беру Полли за локоть, чтобы привлечь ее внимание, так как она разговаривает с девушкой рядом. — Я схожу в туалет. Сейчас вернусь.

— Я с тобой...

— Нет, все в порядке, — отмахиваюсь я. Если бы это была вечеринка или клуб, я бы разрешила ей пойти со мной, но мы в публичном месте, под сотнями камер. — Я быстро.

— Уверена?

— Ага.

Я ухожу и, к счастью, когда добираюсь до туалета, очередь небольшая. Пока я внутри и делаю дела, становится немного лучше. Поправляю блеск для губ и слышу, как кто-то фыркает рядом. Я отодвигаюсь, думаю, может, заняла чье-то место, и собираюсь извиниться, но замираю, потому что кажется, узнаю ее.

— Прости, — говорю, когда до меня наконец доходит, кто это, — Никки. Та самая девушка, которая наговаривала на меня Лэндону.

— М-м-м, — язвительно цедит она.

— Есть проблема? — убираю блеск в сумочку.

Я не конфликтный человек. Предпочитаю мир, а не споры, но после всего, что произошло с Сиенной, я бы лучше разобралась со всеми проблемами сразу.

— Не-а, — коротко бросает она и встает перед зеркалом рядом с моим.

Думаю уйти, потому что ничем ей не обязана, но искренне не понимаю, что ей сделала, и если не спрошу сейчас, это будет меня тревожить.

— Очевидно же, что-то не так. Я знаю, что ты говорила обо мне Лэндону, и не могу понять зачем? Мы же не знакомы.

Она саркастично смеется и поворачивается ко мне.

— Вопрос вдогонку, ты не знаешь, случайно, почему Лэндон зовет тебя Голливуд? Хотя я уверена, что знаешь, раз уж вы такие закадычные друзья, — язвительно замечает она с самодовольной ухмылкой. — Это что, ваша внутренняя шутка? Потому что, если бы парень называл меня так, то не стала бы с ним дружить.

Я хмурю брови в недоумении, и, увидев мое выражение лица, она тихонько ехидно хихикает.

— О... так ты не знаешь? — невинно спрашивает Никки. — Прости, я думала, ты в курсе. Раз уж вы такие близкие.

Теперь, когда задумалась, я и правда не знаю, почему он называл меня Голливуд.

— Раз уж мы говорим открыто, мне кажется забавным, что ты пытаешься делать вид, будто не помнишь, что натворила.

Я опешила...

— Прости, я не...

— Не прикидывайся дурой. Два года назад, первого апреля, ты обклеила мою машину туалетной бумагой и обрызгала этим чертовым глупым спреем, а потом замотала ее в пищевую пленку.

Я бледнею, смотря на нее с недоверием.

— Что? Нет, это была не... Я этого не делала. Клянусь. Я бы никогда так не поступила. Честное слово.

Она смотрит на меня скучающим, неверящим взглядом и собирается уйти, но я останавливаю ее.

— Постой, я клянусь, это была не я. Я-я...

Я замолкаю, мысленно возвращаясь в тот день, и вдруг все складывается. Прошло два года, но помню, как нашла те пустые баллончики от спрея после того, как одолжила Сиенне свой ровер. Это был жест примирения. Ей была нужна машина, и я подумала, может, это нас сблизит, но теперь все обретает смысл. Она мной воспользовалась.

— Мне так жаль, — я ненадолго закрываю глаза, чувствуя унижение и готовые хлынуть слезы. — Я правда прошу прощения. Знаю, это не исправит случившегося, но могу купить тебе подарочную карту в автомойку? Или дать денег. Я могу через Венмо или Пэйпл...

— О, черт, — ее плечи бессильно опускаются, а на лице появляется понимание. — Это была не ты, да? Ты блондинка, а та девушка на записи была... брюнеткой. Твою мать.

У Сиенны тогда был такой период, она в тот год перекрасилась в брюнетку.

— Я правда думала, что это ты. Я узнала машину по последним цифрам на номере, и ты похожа на ту девушку, — ее взгляд скользит по мне. — Но ты выше ее. Я... черт, я действительно была уверена, что это ты.

Я натягиваю улыбку.

— Все в порядке. Я просто рада, что мы разобрались с этим недопониманием. Мне правда жаль из-за этой путаницы, но, пожалуйста, позволь заплатить.

— Нет, не надо, — быстро говорит она, но осторожно, словно чувствуя, что я вот-вот развалюсь у нее на глазах. — Я сделала поспешный вывод и была не права.

Напряженная пауза повисает между нами, пока я не разрываю ее.

— Почему он зовет меня Голливуд? — голос срывается, и я прочищаю горло, чтобы этого не повторилось.

— Не слушай меня. Я не знаю, о чем говорю, — она бросает мне короткую, вымученную улыбку и выскальзывает из туалета.

Я всегда с ужасом жду вечеринок в нашем доме, потому что становится слишком шумно, слишком много алкоголя, и запах остается до следующего дня. Уж молчу о том, что натыкаешься на случайные лужи рвоты или пьяных людей, валяющихся где попало.

Я никогда не жду их, но сегодня вечером, несмотря на все триггеры, чувствую себя хорошо. Хотел бы сказать, что причина в сегодняшней победе, и отчасти так оно и есть, но в основном это из-за Джулианны. Все еще бесит, что она надела номер Малика, но эта девушка пришла на игру. Я даже не знал, что она придет. Джулианна мне не говорила, и девочки тоже, но это не важно, потому что сюрприз того стоил.

Мне никогда не было важно, кто приходит, а кто нет. Конечно, Джон иногда любит заявиться, но он для меня как любой другой зритель в толпе, совсем не то что Джулианна. Мне очень понравилось, что она была там.

Интересно, задавала ли она Полли вопросы, как в ту ночь мне. Интересно, понравилось ли ей, хорошо ли провела время, придет ли еще. Боже, я очень на это надеюсь.

Снова проверяю телефон — в двадцать шестой раз, если точно, — и проглатываю разочарование, снова не увидев от нее сообщения. Я написал ей некоторое время назад, но до сих пор нет ответа.

Наверное, она собирается. Это всегда занимает у нее немного больше времени. Я видел, как Джулианна наносит макияж, и знаю, как сосредотачивается в этот момент. Так что, наверное, поэтому не отвечает, и это то, что постоянно твержу себе.

И я верю в это, пока не замечаю Полли, которая в одиночку пробирается через толпу, заполонившую гостиную.

Я сразу же направляюсь к ней и оттягиваю в сторону, когда мы заходим на кухню.

— Эй, поздравляю! Выкладывался для кого-то? — она хитро шевелит бровями.

Что тут скажешь, Джулианна — отличный мотиватор. Я всегда стараюсь изо всех сил, но сегодня очень хотелось впечатлить ее, иначе как же я заманю ее на игру снова?

— Я просто настолько хорош, — пожимаю плечами.

— Самовлюбленный, прямо как Ти Джей, — она цокает языком, смеясь.

Я не согласен, но не вслух. Если не спрошу, Полли будет продолжать трепаться.

— Где Джулианна?

Полли отвечает кривой ухмылкой.

— Вы такие милые. Вам бы уже официально быть парой. Но, отвечая на твой вопрос, она дома, — ее улыбка исчезает. — После второго тайма она начала жаловаться на живот и сказала, что начинаются месячные. Я хотела остаться с ней, но Джуллианна сказала, что нужно поспать, и предпочла побыть одной.

Это немного странно, учитывая, что у нее не должно было быть месячных еще недели две. Но кто я такой, чтобы решать, что она должна или не должна чувствовать, потому что, что я понимаю в женском теле?

Интересно, у нее еще остался тот мятный чай? Или те мини-зефирки, которые она так любит? Я уже понял, что она не станет просить о помощи, потому что чувствует себя обузой. Также знаю, что Джулианна не любит оставаться одна, но, возможно, ей так больно, что правда не хотела никого видеть.

— Тебе стоит сходить к ней, — объявляет Полли, окидывая взглядом всех на кухне. — Серьезно, иди. У тебя же есть ключ от нашей квартиры, и не беспокойся, что мы с Габби появимся. Квартира сегодня в твоем распоряжении.

— Только ты можешь такое сказать, Полли. У нее месячные, и ей больно.

Она пожимает плечами.

— Это еще никого не останавливало. Просто, к слову. И, прежде чем уйдешь, ты не видел Габби? Я написала ей тридцать минут назад, но она не ответила, — Полли смотрит на телефон и снова оглядывает кухню.

— Нет, но я уверен, она где-то здесь.

— Ага, возможно, она с Джаггером, — отвлекаясь, отвечает Полли.

Если подумать, я и его не видел, но, зная Джаггера, он, наверное, сейчас у себя в комнате с двумя девушками. Я видел, как он с ними разговаривал раньше. Для него это обычное дело.

— Советую держаться подальше от его комнаты, если только не хочешь услышать или увидеть нечто, что нельзя будет забыть.

Ее лицо кривится от отвращения.

— Точно, не хочу повторять ту ошибку. Ладно, я пойду поищу Габби. А ты иди к своей будущей девушке.

Сердце пропускает удар.

Я понятия не имею, не перегибаю ли палку, появившись здесь без предупреждения.

Я написал Джулианне после того, как ушел с вечеринки, чтобы узнать, в порядке ли она, но та снова не ответила. Сейчас всего десять, но, вполне возможно, она уже спит.

Так что, имея это в виду, решаю зайти внутрь, поставить пакеты у ее двери и переночевать в гостиной, потому что я совершенно потерял желание быть на той вечеринке, если ее там нет.

Но планы меняются, когда переступаю порог и нахожу Джулианну в гостиной: она слушает музыку на проигрывателе.

Девушка лежит на диване, но быстро садится, увидев, как я вхожу и закрываю за собой дверь. На ее лице — полное недоумение, которое лишь усиливается, когда взгляд скользит к пакетам в моей руке.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, и ее голос резок и холоден.

Я ошеломлен, потому что Джулианна давно не разговаривала со мной таким тоном и не смотрела так, будто хочет, чтобы я провалился сквозь землю. Но это даже приятно. Я скучал по этим презрительным взглядам и ее язвительному тону.

— Полли сказала, что ты плохо себя чувствуешь, — отвечаю я, не обращая внимания на ее отношение, и поднимаю три пакета. — Так что я принес тебе кое-что.

— Спасибо, но ты не обязан был этого делать. Разве Полли не сказала тебе, что я хочу побыть одна?

Скинув кроссовки, прохожу дальше и ставлю пакеты на журнальный столик.

— Я сам захотел. Она сказала. Но знаю, что ты не любишь одиночество, и тебе, наверное, понадобится еще мятный чай.

Она смотрит с сожалением.

— Спасибо.

— Что случилось? — спрашиваю я прямо, потому что не люблю ходить вокруг да около.

Меня это не смущает, но это напоминает времена, когда приходилось так вести себя с мамой. Я никогда не знал, будет ли она в хорошем настроении, что случалось редко, или же ее выведут из себя малейшие мои действия. Самый безопасный вариант — держаться от нее подальше. Конечно, иногда я голодал, потому что кухня была ее любимым местом, но там все равно никогда не было много еды. Те небольшие деньги, что присылал Джон, она тратила на алкоголь.

— Ничего. Я просто... — прерываю ее выразительным взглядом, и Джулианна, с тяжелым вздохом, плюхается на диван. — Я знаю, что ты занимаешься со мной только из-за Джона, и не могу винить. Я рада, что в итоге это сработало на пользу нам обоим.

Я не уверен, откуда она знает, но подозреваю, что Полли рассказала. Что ж, нормально. Это не какая-то большая тайна, но, видимо, это ее задело, потому что Джулианна выглядит слегка расстроенной.

— Но?

Она теребит длинные рукава своей пижамы. Обычно Джулианна спит в моем свитере, и я хочу спросить, почему на ней не он, но сейчас не время.

— Тебе не обязательно спать здесь или проводить со мной время только ради того, чтобы держаться от него подальше. Мы теперь ладим. Мне все равно, что ты в квартире. Честно, можешь оставаться сколько угодно, но не используй меня как предлог, чтобы избегать его.

Теперь я сажусь рядом с ней. Понимаю, почему она так решила: сначала так и было, но где-то по пути я осознал, как сильно мне нравится быть рядом с ней.

— Это прозвучит эгоистично, потому что для всех остальных так всегда и звучит, но мое время для меня очень ценно. Я не люблю тратить силы на людей, которые не важны или которые ничего для меня не значат. Потому что, если честно, мне и самому энергии не хватает. Иногда кажется, что ее так мало, что не хочу растрачивать ее на того, кто будет принимать это как должное. Так что я стал разборчив в том, с кем проводить время.

Я пожимаю плечами, не испытывая угрызений совести, потому что после того, как отдавал все маме, не мог заставить себя делать это для кого-то еще. Ну, так я чувствовал до Джулианны. Я никогда никому так охотно, так легко, так быстро не отдавал себя, пока не встретил ее. Она к тому же не истощает мою энергию, а, наоборот, дает больше. Не знаю, как она это делает, но рядом с ней я всегда чувствую себя живым.

— Если я рядом с тобой, то не потому, что обязан, или потому что ты — предлог, чтобы избегать Джона, или потому что хочу тебя трахнуть, — я беру Джулианну за руку, и ее пронзительные глаза встречаются с моими, и на секунду забываю обо всем. — Я выбираю быть рядом с тобой, потому что мне нравится быть с тобой. Конечно, ты иногда как заноза в заднице, слишком часто закатываешь глаза и огрызаешься без причины, — это заставляет ее губы дрогнуть в легкой улыбке. — Но я не хочу, чтобы кто-то другой вел себя так со мной, кроме тебя.

Она поджимает губы, но знаю, это чтобы скрыть улыбку, которую пытается подавить.

— Я понятно выразился или нужно подробнее? — отпуская руку, я беру ее за бедра и притягиваю к себе. Она легко позволяет мне придвинуть ее ближе, перекидывает ногу через мою и садится верхом. — Я понятен?

— Как божий день, — Джулианна кокетливо улыбается, но я все равно чувствую, что ее что-то гложет. — Мне нужно кое-что узнать. Почему ты зовешь меня Голливуд?

Я тяжело вздыхаю, отводя взгляд, потому что знаю, что ей не понравится то, что скажу. Это не оправдание, но, оглядываясь назад, мы не ладили, и я считал ее избалованной и высокомерной. Но я ошибался и теперь жалею, что вообще строил о ней догадки.

Встретившись с ее взглядом, я вздыхаю.

— Ты правда хочешь знать?

— Значит, правда, плохо? Никки не врала.

Я отстраняюсь.

— Что она тебе сказала?

Я ничего не говорил Никки, но она, наверное, подслушала.

Джулианна кажется расстроенной, но отмахивается.

— Да ничего особенного, но мы все выяснили, и, думаю, теперь все в порядке. Определенно не подруги, но недопониманий между нами больше нет.

— Ты уверена? Знаю, она любит потрепаться, и я...

В ее глазах вспыхивает лукавство.

— Успокойся, тебе не нужно ничего делать. Мы все выяснили. Все хорошо. Так что расскажи, почему ты зовешь меня Голливуд.

Мне стоит быть честным, потому что всегда честен, но не хочу причинять ей боль, так что выдаю облегченную версию.

— Я видел твои калифорнийские номера и подслушал, как ты кому-то говорила, что из Беверли-Хиллз. Прозвище прилипло, потому что Голливуд находится где-то там, и он напоминает мне все фальшивое. Все то, кем люди притворяются, но не являются.

На этом я останавливаюсь, потому что полная версия была бы куда более дерьмовой. Нет смысла распространяться, потому что я был неправ и так сильно об этом сожалею.

— Прости, что строил о тебе предположения, — я убираю прядь ее волос за ухо и сжимаю ее бедро, потому что Джулианна ничего не говорит и не смотрит на меня. — Мне правда жаль. Если бы мог, я бы забрал свои слова назад. Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Она лишь пожимает плечом, глядя на мою цепь, и продевает в нее палец.

— Не знаю, что сказать. Я расстроена, но в то же время нет? Я и сама не произвела на тебя лучшего впечатления, когда мы встретились. Я буквально врезалась в твою машину и взвалила вину на тебя. Это был такой дерьмовый поступок, так что, думаю, Голливуд — это справедливо. Я же тоже называла тебя куском дерьма, исчадием ада, дьяволом во плоти и мудаком все эти годы...

Джулианна огорошивает меня, расхохотавшись.

— Хватит на меня так смотреть, но я врезалась в твою машину, ты пролил на меня напиток, я обзывала тебя, ты обзывал меня. Мы действительно мелочные и глупые. Все эти годы мы ненавидели друг друга. А теперь посмотри на нас: я сижу на тебе, и правда... — ее смех стихает, и дымка в ее глазах становится пламенной, кончики пальцев прожигают кожу вокруг моей цепи.

— Ты правда что?

— И я правда хочу поцеловать тебя.

Ее глаза с тяжелыми веками опускаются к моим губам, в тот миг, когда провожу по ним языком, и мне до боли хочется прикоснуться к ее губам, останавливаю себя.

— Ты не хочешь отдохнуть? — я провожу ладонями под ее футболкой, большие пальцы выводят нежные круги на ее животе. — Могу заварить тебе чаю.

Джулианна прикусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку.

— У меня еще недели две до месячных. Я просто не была в настроении идти на вечеринку.

Я удивленно поднимаю брови от ее признания. Хотя не стоит удивляться, потому что я это знал.

— Это из-за Никки? Мне правда жаль. Клянусь, я ей ничего не говорил. Она, наверное, подслушала.

Ее грудь опускается с тяжелым, противоречивым вздохом.

— Вообще-то, дело не в этом, и я уже пережила все. Мы не те люди, какими были несколько месяцев назад, так что меня это действительно не задевает. Причина в другом. Хотя, теперь вспомнила, мне нужно кое о чем тебя спросить

— Спрашивай.

— В тот день, когда купил мне овсянку и латте в студенческом кафе, зачем ты это сделал?

Я пытаюсь подавить усмешку, но это бесполезно, и она вырывается наружу.

— Просто чтобы повести себя как мудак.

Ее челюсть отвисает.

— Так ты и правда забрал бы его себе, если бы я ничего не сказала? — не успеваю и слова вымолвить, как она ахает и легонько бьет меня по груди. — Ах ты мудак! Я из-за тебя опоздала на пару.

— Прости, — я улыбаюсь и щекочу ее по бокам, пока она не начинает улыбаться тоже. — Обещаю загладить вину. Буду покупать тебе всю овсянку и латте, какие только захочешь.

— Пусть будет горячий шоколад, и мы в расчете, — торгуется она.

— Любовь, я куплю тебе все, что захочешь.

Джулианна ухмыляется.

— Очень опасно говорить такое девушке. Надеюсь, ты это и имел в виду.

— Это обещание, — взгляд скользит к ее губам, прежде чем я возвращаюсь к словам. — Если дело не в нас, то что тогда случилось?

Она опускает глаза, теребя рукав своей майки.

— Так, всякая фигня с сестринством.

— Эй, — я подставляю костяшку пальца под ее подбородок и приподнимаю его, встречая побежденный взгляд. — Что случилось? Говори.

— Пустяки, просто чушь собачья, о которой, уверяю, ты не захочешь слушать. Я, наверное, просто буду травить байки, а ты устанешь слушать.

— Снежно-белый и электрически-сапфировый.

— Что?

— Когда ты говоришь, я вижу эти цвета в форме северного сияния. Хотел бы я, чтобы ты видела, это захватывает дух.

Ее лицо смягчается, и на губах появляется моя самая любимая улыбка.

— Правда? Снежно-белый и электрически-сапфировый? Это ты видишь, когда я говорю?

Я киваю, улыбаясь ее восторгу.

— Когда ты говоришь, я это вижу, но даже если бы не видел, мне все равно нравится звук твоего голоса. Когда смеешься, поешь, думая, что никто не слышит, рассказываешь о своих учениках и инструментах, которым их учишь, стонешь, когда я трахаю тебя.

Ее лицо озаряется.

— Вот, я знала, что ты одержим мной.

— Ты не оставила мне выбора, — беззаботно отвечаю я.

Ее кожа становится горячей под моими пальцами, пока провожу ими вверх по ее спине.

Джулианна на мгновение замирает, прежде чем расслабиться, прижавшись ко мне, и начинает играть с клавишами пианино, вытатуированными на сгибе моей руки и дальше, на бицепсе.

— Кажется, я покину свое сестринство, — ее голос тихий и немного неуверенный.

Я ничего не говорю, потому что чувствую — она собирается с духом, чтобы продолжить

— Не знаю, почему так долго тянула с этим решением, но это просто не мое и больше не могу притворяться что мне это нравится. Не пойми меня неправильно, поначалу все было здорово, — она задерживается на одной из клавиш и улыбается, словно вспоминая что-то, но улыбка гаснет, — Но потом все изменилось, и я ждала, что станет лучше, но этого не происходит. Знаю, маму это подкосит, потому что это она уговорила меня вступить, но поговорю с ней, и, надеюсь, она поймет.

Джулианна заканчивает, и в ее голосе слышны и облегчение, и тревога. Словно с плеч свалилась одна тяжесть, но тут же легла другая.

Я замечал ее отстраненность, и иногда она даже не скрывает отчаяния, когда разговаривает об этом с девчонками. Я не спрашивал, потому что это не мое дело, и не хотел строить догадки, как делал это столько раз раньше.

А теперь я ненавижу себя за то, что не спросил, потому что это тяготило ее, и, похоже, уже довольно давно.

— Думаешь, твоя мама не обрадуется твоему решению?

Джулианна проводит кончиком ногтя по гитаре, татуировке на моей другой руке.

— Нет, не обрадуется. И, наверное, скажет, что мне стоит передумать, ведь остался всего один семестр, но я не уверена, что смогу.

Ее ноготь впивается глубже, но, кажется, она сама этого не замечает. Ангел уже даже не смотрит на меня. Ее взгляд, устремленный куда-то в середину моей груди, стал отстраненным.

Я убираю руки с ее спины и обвиваю ее талию.

— Хочешь поговорить о том, что случилось, Любовь?

Это возвращает ее внимание, и Джулианна бросает мне небольшую улыбку.

— Нет, если буду продолжать говорить об этом, у меня не хватит смелости поговорить с мамой. Уверена, она расстроится, потому что я только что купила платье на бал, и теперь оно мне не понадобится.

Я кусаю язык, чтобы не сказать ничего, что расстроит ее еще сильнее, чем сейчас. Я никогда в жизни не испытывал неприязни к людям, с которыми лично не знаком, но ее мама взлетела на вершину моего личного списка ненавистных людей и добавляю туда же ее отца.

То, как они управляют жизнью Джулианны и заставляют ее чувствовать себя дерьмом из-за этого. Молю Бога, чтобы я никогда с ними не столкнулся. Не уверен, что смогу сдержаться.

— С другой стороны, я не выставлю себя дурочкой, — она усмехается, и ее ноготь теперь скользит по другой татуировке.

— Это почему же?

— Я не умею танцевать, и, прежде чем спросишь, это касается и медленных танцев. Это просто смешно, не знать самый базовый танец, но поверь мне, когда говорю, что я полный ноль, то имею это в виду. Я как неуклюжий жирафенок, который учится ходить, и, если подумать, так даже обижаю жирафят, потому что я хуже.

Я вспоминаю все те разы, когда видел ее на вечеринках, и теперь понимаю, почему она никогда не танцует.

Это вызывает у меня усмешку, когда представляю ее танцующей. Джулианна бьет меня по руке, бросая не слишком впечатленный взгляд.

— А что, если я научу тебя? — мои руки скользят к ее бедрам и ниже, на ее попку. — Тогда ты сможешь пойти, надеть свое платье и...

Она обвивает руками мои плечи, прижимаясь грудью ко мне. Это отвлекает, потому что открывается вид на ее декольте, но затем Джулианна дергает меня за отросшие волосы на затылке, и я поднимаю взгляд.

Уголок ее рта кривится от хитрой ухмылки — она прекрасно знает, что со мной делает.

— И ты станцуешь со мной.

Она приподнимается, брови сдвигаются в недоумении.

— Станцую с тобой?

Верно, я ей не говорил, что иду. Просто не было повода, а я согласился еще до того, как все это случилось. Мне до сих пор не хочется идти, но пообещал Джаггеру, а я не люблю нарушать обещания.

— Я там буду. Джаггер попросил меня как одолжение, и я сказал, что согласен.

— О... — она прикусывает губу, играя с застежкой моей цепочки. — А с кем ты идешь?

— С Сиенной.

— А... понятно, — вот и все, что она говорит, ее голос сухой, а осанка вдруг становится скованной.

Я сдерживаю ухмылку, но трудно не находить ее ревность забавной и милой.

— Я иду просто как одолжение Джагу, ясно?

— Тебе не нужно передо мной отчитываться, — Джулианна натягивает на лицо улыбку.

— Не делай этого, — я шлепаю ее по попе, и она дергается. — Не улыбайся, если не имеешь это в виду. Не планировал идти, но сказал Джаггеру, что пойду, а я не нарушаю обещаний. Всего пара танцев, одно фото и никакой вечеринки после. И хочу, чтобы ты знала, я согласился до того, как мы с тобой начали заниматься.

Я объясняю, потому что нужно, чтобы она точно знала мои планы. Не хочу, чтобы она думала, что у меня есть какие-то намерения, кроме тех, что озвучил Джаггеру.

— Тебе правда не нужно передо мной оправдываться. Мы же не встречаемся, а наш контракт закончится в следующем месяце, так что все в порядке, — она пожимает плечами с показным безразличием, словно ничто из этого — мы — не имеет значения.

Но я не могу назвать это «мы», потому что нет никакого «мы». Есть только она и только я, и к следующему месяцу все закончится.

Все могло бы измениться, но я слишком испорчен. У меня слишком много проблем. Я лишь добавлю новых к тем, что у нее уже есть.

Рейд называет это избегающей привязанностью. Он сказал это после того, как я признался, что не люблю привязываться к другим, потому что тогда не к чему будет тосковать, когда они уйдут.

Цинично с моей стороны полагать, что не могу сблизиться с кем-то, когда у меня есть Джаггер, Габби и Полли, но они-то не оставили мне особого выбора. И с ними все по-другому, потому что это платонически.

С Джулианной — не так.

Она зажигает мою душу, заставляет чувствовать себя под током. Черт возьми, Джулианна заставляет меня чувствовать себя живым и с нетерпением ждать завтрашнего дня и всех последующих. Она заставляет меня не ненавидеть себя и свои улыбки. Я не говорил ей и даже Рейду, но впервые за долгое время смог посмотреть в зеркало и улыбнуться. Смог забыть о людях, которые заставляли меня ненавидеть это, потому что мог думать только об одном человеке, который заставляет меня любить это.

Страх охватывает тело, и я впадаю в панику, сердце бьется часто и глухо, а в груди становится мучительно тесно. Сглатываю, надеясь, что она не почувствует и не увидит трепет, с которым я борюсь.

Рейд также сказал, что у меня ПТСР⁵⁷ и комплексное ПТСР, и хочет направить меня к специалисту, который специализируется на этом и на моих триггерах. Это было не единственное, что он у меня диагностировал, и это еще одна причина, почему я не могу быть с ней.

Я — ходячее определение проблем и дерьма.

— Мне не нужно было, но хотел, — я прочищаю горло, голос густой от тяжелых и сложных эмоций. — Дай мне научить тебя.

— Ты и правда принцесса Диснея, — поддразнивает она. — Надо бы сменить твое имя в моем телефоне на Принцесса.

Я поднимаю бровь.

— А как у тебя я записан?

Глаза Джулианны становятся круглыми, и она опускает голову.

— Э-э, — неловко смеется она. — Порождение Сатаны.

Я снова шлепаю ее по попе.

— Вот теперь и я собираюсь сменить твое.

— А как у тебя я записана?

— Не скажу.

Она бросает сердитый взгляд, хватает мою цепь и оттягивает ее назад, душа меня.

— Говори.

— Прекрати, — я хриплю, потому что это, на удивление, меня заводит.

Она тянет сильнее.

— Пока не скажешь.

— Ангел, — я хватаю ее руку, чтобы остановить, но уже полувозбужден, и знаю, что она чувствует это, потому что дергается. — Ты записана как Ангел. Теперь довольна?

Ее выражение лица смягчается.

— Я у тебя — Ангел?

— Ага, но я сейчас сменю его на «Заноза в Заднице», — я стону, делаю паузу, пока член дергается. — Господи, Джулианна.

Она смотрит на меня невинно.

— Я ничего не делала. Просто легонько придушила. Я не знала, что это тебя возбудит.

— Ну, я и сам не знал, — хрипло говорю я, проводя пальцами по волосам.

— Погоди, значит, выходит, я у тебя первая? — она улыбается и выглядит слишком гордой.

— Да, а теперь слезай, потому что я собираюсь научить тебя танцевать.

Джулианна медленно вращает бедрами так, что сводит меня с ума.

— Но разве ты не хочешь...

— Все будет, — обрываю я, крепко сжимая ее бедра. — Не думай, что я забыл, что ты носила чужой номер. Ты за это ответишь.

Желание в ее глазах соответствует тону моего голоса, но, прежде чем поддаться импульсу, поднимаю ее с себя.

Поправляю штаны, встаю и подхожу к ее проигрывателю. Просматриваю пластинки, прежде чем выбираю The Righteous Brothers.

Начинает играть Unchained Melody, и когда я поворачиваюсь, на ее лице расцветает прекрасная улыбка.

— Я не знала, что ты фанатеешь от The Righteous Brothers.

— Я фанатею от всего, что связано с тобой, — я тянусь к ней и отодвигаю ногой журнальный столик к дивану.

Мы стоим посреди гостиной. Рука в руке, ее другая свободная рука на моем плече, а моя — на ее пояснице, я притягиваю ближе, пока она не прижимается ко мне вплотную.

— Просто следуй за мной, хорошо?

— Хорошо, — отвечает она, глядя вниз на наши ноги.

— Смотри на меня.

Джулианна не отрывает взгляд от наших ног.

— Поверь, тебе будет лучше, если я буду смотреть вниз.

— Поверь, я хочу, чтобы ты смотрела на меня.

Когда она наконец поднимает взгляд, забываю обо всем и почти говорю ей о своих чувствах, но поднимается паника, и я не делаю этого.

— Расслабься, — я сжимаю ее талию, она ерзает, тихо хихикая. Повторяю, пока не чувствую, как ее тело расслабляется в моих объятиях. — Так, уже лучше.

Я направляю, но она останавливается и морщится, наступив мне на ногу.

— Прости, мы, наверное, тут всю ночь проторчим.

— У меня есть вся ночь.

На ее губах играет торжествующая улыбка.

— Я знала, что тебе нравится быть со мной.

— А также внутри тебя, — я отвечаю улыбкой, но она становится высокомерной, когда ее улыбка исчезает.

Джулианна качает головой, ее улыбка возвращается, и она следует за мной. Ангел изредка наступает мне на ногу, но это легко поправить. Она быстро схватывает, потому что, как и во всем, слишком много об этом думает.

Не уверен, что она осознает, что сейчас ведет сама, а я ничего не делаю, кроме как следую за ней. Но ничего не говорю, потому что мне нравится это: держать ее, чувствовать, как наши сердца бьется рядом, слушать тихое звучание ее напева и то, как нежные пальцы запутываются в моих волосах на затылке.

— Ты хорош в этом. Тебе стоит стать учителем, — дразнит она, глядя на меня.

— Учителем? Откуда тебе знать, что я не хочу в НБА?

— Ты не так часто говоришь о баскетболе. Не так, как Джаггер или Сейнт. Ты учишься в одной из лучших школ первого дивизиона, но ты здесь только чтобы бесить сводного брата. Я вижу, что тебе нравится игра, и действительно хорош, но не думаю, что горишь этим. Не так, чтобы захотеть построить на этом карьеру.

Я онемел, но не должен удивляться. Джулианна всегда подмечает детали.

— Ты права. НБА никогда не была моей конечной целью. Мне нравится играть, но не думаю, что выдержу еще годы громких звуков. Иногда это слишком перегружает.

— Решено, ты будешь учителем или репетитором. Ты очень хорош в этом.

— Неужели?

— Да, и о! Тебе стоит завтра пойти со мной на занятия к детям. Даже если не будешь учить, будет здорово зайти, повидать их. Они будут рады встретиться с тобой. У тебя там есть фанаты.

— Ладно, я пойду с тобой.

— Правда? — восторженно спрашивает она.

— Ага, я пойду с тобой, — я не очень силен в общении с детьми, но определенно лучше Джаггера. Не знаю почему, но они его нервируют.

Спустя паузу говорю то, что никогда никому не признавал.

— Музыка, — тихо признаюсь я. — Я хочу заниматься чем-то связанным с музыкой. Тот лист, что ты видела на днях, — не первое мое сочинение. У меня их больше.

— Ты будешь помнить обо мне, когда станешь знаменитым? — говорит Джулианна искренне, словно действительно верит в меня. Верит, что так и будет.

— Я подумаю об этом, — размышляю я, заслуживая ее недовольный взгляд. — А сейчас я буду тебя крутить.

Я поднимаю руку и кружу ее, пока она снова не оказывается ко мне лицом, и тогда на ее лице расцветает ухмылка.

— Я решила. Я пойду на бал, а потом уйду.

Я улыбаюсь ее оптимизму.

— А ты прибережешь для меня танец?

— Я подумаю об этом, — девушка игриво пожимает плечами.

Меня осеняет, и не могу поверить, что не спросил раньше.

— С кем ты идешь?

— С Финником. Я пригласила его до... до того, как мы с тобой...

— А.

Лэндон в последний раз кружит меня под затихающие звуки песни.

— Ты была права, ты обидела маленьких жирафов, — говорит он, когда снова оказываюсь к нему лицом.

Я отдаляюсь, показываю ему средний палец и выключаю проигрыватель.

— Я стала лучше, и ты это знаешь.

Он пожимает плечами, но замечаю крошечную улыбку в уголках его губ.

Я закатываю глаза, хватаю пакеты с журнального столика. Перебирая их содержимое, чувствую, как сердце раздувается и бьется все сильнее с каждой новой вещью. Коробка мятного чая, пакетик мини-зефирок, все, что нужно для горячего шоколада, и та самая марка тампонов моего размера.

Будь моя воля, растеклась бы у его ног лужицей переполненного чувствами желе.

Не могу представить Лэндона в отделе средств женской гигиены, вдумчиво изучающего упаковки в поисках нужного размера. Стоп, но откуда бы он...

— У меня есть сестра и две лучшие подруги. Я в курсе насчет размеров и запомнил твой, когда увидел коробку в ванной, — словно читая мои мысли, он нарушает молчание.

Слова застревают на кончике языка, слова, которые я отчаянно хочу выпалить, но что, если это все разрушит? Ненавижу саму мысль, что могу сглазить наши нынешние прекрасные отношения, потому что не сумела удержать язык за зубами. Столько знаков, столько поступков с его стороны, которые словно намекают, что Лэндон вроде как, в каком-то смысле... ко мне не равнодушен.

Но когда обронила фразу, что мы не встречаемся и что всему этому придет конец через месяц, он ничего не ответил. Если это не знак, что не стоит лезть на рожон, то не знаю, что тогда знак.

Перебирая последний пакет, я отгоняю прочь эти мысли и сдерживаю смешок, доставая джерси с номером Лэндона и его фамилией.

— Мило. И для чего это? — я держу джерси кончиками большого и указательного пальцев, подальше от себя.

Игривый блеск в его глазах угасает, сменяясь чем-то темным.

— Похоже, ты сегодня надела не тот номер. Но не беспокойся, на следующую игру сможешь надеть вот это. Теперь можешь избавиться от того джерси.

Его самоуверенное выражение лица заставляет меня хихикнуть.

— Спасибо за заботу, но я ничего выбрасывать не собираюсь. Понимаешь, я большая поклонница номера пятьдесят пять. Он там был просто великолепен. Тебе не кажется?

Его рот приоткрывается, но Лэндон смыкает губы. Бросает на меня последний взгляд и отходит.

— Что ты делаешь? — я следую за ним, но он не останавливается и не отвечает. Идет словно человек с миссией, пока не оказывается в моей комнате и не распахивает дверцу шкафа.

— Где он? — хрипло бросает он, повернувшись ко мне спиной.

Мне не стоит с ним играть, но так люблю его бесить. Возможно, делаю это еще и потому, что он идет на бал с Сиенной. Теперь я понимаю, почему у нее все время такое прекрасное настроение, и она стала менее стервозной.

— Не понимаю, о чем ты.

Я бросаю взгляд на джерси на рабочем кресле. Я сняла его, когда вернулась домой, и оставила там, потому что не хотела забыть отдать его Эл. Но он его не видит, потому что кресло задвинуто под стол.

— Джулианна, — его голос становится низким. — Где, черт возьми, джерси?

Я напеваю что-то, делая вид, что размышляю, и снимаю пижамную футболку, чтобы надеть его джерси.

— Не помню, — я становлюсь перед зеркалом во весь рост, глядя, как подол заканчивается на середине попы. Когда поднимаю взгляд, в отражении вижу, как его глаза медленно скользят вверх, задерживаются на моей заднице, а потом прожигают спину. — Кажется, забыла.

Лэндон с шумом выдыхает через нос и цокает языком.

— Хорошо, — он заходит глубже в мой гардероб, и слышу, как металлические вешалки скрежещут по перекладине.

У меня округляются глаза, потому что моя коробка с игрушками как раз там. Мы, может, и чувствуем себя друг с другом свободно, но не хочу, чтобы он ее увидел.

— Выходи оттуда. Джерси здесь, — я заскакиваю в гардеробную, но уже поздно: Лэндон поворачивается, держа в руках ту самую коробку.

— Поставь ее на место.

— Ладно.

Я смотрю на него с недоверием.

— Ладно?

— Ага, я поставлю ее на место. Но, прежде чем я это сделаю, выбери одну, — его темные глаза опускаются на коробку, пробегая по всем моим игрушкам. — Выбирай с умом, однако.

Сердце бешено колотится, и слабый пульс зарождается между бедер.

— Зачем? Что мы будем делать?

— Выбери одну и узнаешь.

Пульсация медленно растекается по телу, пока не чувствую ее на своем пылающем лице.

Я, должно быть, слишком долго разглядывала набор вибраторов, дилдо и прочих штук, потому что Лэндон запускает руку в коробку и тщательно изучает каждый предмет. Спустя мгновение он достает мою новейшую игрушку, лиловый страпон-«наручник», и хватает маленький пульт дистанционного управления, который к ней прилагается.

Дейзи порекомендовала его в тот вечер, когда они все были у меня на «Фримансе». Она сказала, что это одна из лучших моделей из-за трех моторчиков, а еще там есть яйцо и язычок. Ну и я, само собой, купила его, чтобы опробовать. Еще не довелось, но, похоже, сегодня — тот самый вечер.

Прежде чем убрать коробку на место, он прихватывает лубрикант, который тоже лежал внутри. Мне его подарили в качестве бонуса при покупке страпона.

Я нервно отступаю на несколько шагов, не потому что боюсь того, что он задумал, а потому что не терпится. Если бы Лэндон приказал встать на колени, я бы сделала это не задумываясь. Без единой мысли.

Подняв руку останавливаю его, не давая приблизиться.

— Ты лишился привилегии прикасаться ко мне. Особенно после всего, что устраивал на этой неделе.

Он приподнимает бровь, глядя на меня с видом, граничащим со скукой.

— И что же я устраивал?

Я хмурюсь, отступая на шаг, когда он делает шаг вперед.

— Ты всю неделю дразнил меня.

— Первой начала ты. Я просто сводил счеты, — Лэндон продолжает приближаться, неотрывно глядя на меня, словно я его добыча, которую наконец загнал в угол.

Я с недоверием фыркаю, ноги упираются в край кровати.

— Ты и вправду мелочный мудак.

— Я никогда этого не отрицал. Не понимаю, чему ты удивляешься, Джулианна, — он останавливается передо мной. Нас разделяет лишь моя ладонь, упершаяся в его грудь. — Убери руку.

Я бросаю ему вызов, стоя на своем.

— Тебе придется заставить меня, потому что добровольно этого не случится.

— Ладно, — он швыряет вещи на мою кровать, и в мгновение ока его большая ладонь смыкается у меня на горле, сжимая его. — Убери свою гребаную руку.

Стыдно, как быстро подчиняюсь, но мне не до размышлений, потому что Лэндон обвивает руками мою спину, по-прежнему удерживая ладонь на горле, прижимает наши тела и приникает губами к моим. Едва успеваю заглотнуть воздуха, как его губы начинают жадно пожирать мои. Я стону у него во рту, когда он кусает меня за нижнюю губу. Лэндон не успевает унять боль, как кусает снова, агрессивно втягивая мою губу в свой рот.

Я всхлипываю, вцепившись в его футболку, но не потому что хочу, чтобы он остановился. Это больно. Черт, как больно, но и чертовски приятно. Должно быть, я мазохистка, потому что хочу, чтобы он повторил — нет, мне нужно, чтобы он повторил. И Лэндон это знает, я чувствую его чертовски самодовольную ухмылку на своих губах, а из его груди вырывается низкий смешок.

Вырываясь, я корчу гримасу.

— Ненавижу тебя.

Он удовлетворенно вздыхает.

— Да, завтра ты будешь ненавидеть меня еще сильнее, — его темные стально-серые глаза скользят вниз по моему телу, впитывая вид меня в его джерси. — Вот что на тебе должно было быть сегодня вечером.

— Возможно, я надену его в следующий раз.

— Никаких «возможно» и ничего не надо обдумывать. Ты наденешь его. Поняла? — его челюсть сжимается, а хватка на горле усиливается, и мне становится трудно дышать.

Я и вправду мазохистка, потому что пульс между бедер учащается, а трусы становятся мокрыми от резкого приказа в его голосе,

— Нет, — я качаю головой, сдерживая улыбку при виде его раздражения. — Что, если я захочу поддержать кого-то другого из команды? Может, кого-то вроде... Квинтона?

Я знаю о его существовании только потому, что он несколько раз приглашал меня на свидание и постоянно пишет в директ, хотя никогда не отвечаю. Я однажды поговорила с ним и пожалела об этом, как только он открыл рот.

Он отпустил тупую шутку про блондинок и пялился на мою грудь все те пять минут, что длился наш разговор.

— К черту это, — хрипит Лэндон, разворачивает меня и прижимает спиной к своей твердой груди, все еще не отпуская горло. Я чувствую его гнев; он исходит от его тела горячими волнами и обжигает мою и без того пылающую кожу. Его теплое дыхание щекочет ушную раковину, а затем борода царапает ее. — Клянусь Богом, ты возненавидишь меня.

— Конечно, — тяну я, и этого оказывается достаточно, потому что все происходит слишком быстро. Он прижимает мою грудь к кровати, хватает за бедра, оттягивает назад и подкладывает под живот подушку.

— Вау, как напряженно, — насмехаюсь я, дразня его, потому что насколько плохим может быть все это?

Лэндон наклоняется вперед, нависая надо мной, и, схватив за волосы, откидывает их в сторону.

— К черту завтра, ты возненавидишь меня уже сегодня.

Я содрогаюсь, когда он отстраняется, забирая с собой все тепло своего тела, а обещание его слов пропитывает кислород вокруг нас. Воздух становится таким густым, что опаляет мои легкие, мешая дышать.

Первый глоток воздуха получаю, когда он задирает джерси на моей попе и срывает с меня трусы. И, чтобы доказать, насколько сильно он собирается меня бесить, бросает клочья ткани на кровать рядом с моим лицом,

Я яростно запрокидываю голову и бросаю на него взгляд, полный ненависти.

— Ни за что! Ты же знаешь, одежда — моя строгая граница.

Практически не обращая на это внимания, он лениво пожимает плечом и безучастно смотрит на меня.

— Мне все равно, — и, не отрывая от меня взгляда поднимает ладонь и с силой шлепает по ягодице. Я взвизгиваю и вздрагиваю от внезапной боли, почти подскакивая, но он прижимает меня другой ладонью. — Лежи смирно, или нет, но лучше не станет.

Затем Лэндон шлепает по другой ягодице. Я визжу еще громче, чем прежде, и острая жгучая боль простреливает до самых пальцев ног. С трудом сглатываю, выдыхаю напряженный воздух.

— Не больно.

О, как больно, но хочу, чтобы он повторил. Поэтому я приподнимаю таз, почти вставая на цыпочки.

— Не в этом была суть, — в его голосе проскальзывает что-то садистское. Он раздвигает мои ноги своими, одновременно следя, чтобы спина оставалась выгнутой для него.

Я настороженно смотрю на него и несколько раз моргаю, когда Лэндон плюет на мою киску, и делает это снова, словно первого раза было мало. Хотя должно было хватить, потому что я знаю, что вся теку.

— А вот это может быть больно, — он заносит ладонь и шлепает меня по киске, как в прошлый раз.

Лэндон не врал. Боль такая острая, что я вынуждена глушить стонущий крик в матрас, вцепившись в простыни. Он повторяет, на этот раз сильнее, и снова я подавляю звук, потому что на этот раз это не просто стон. Это гортанный крик, потому что больно, но боль медленно начинает отступать, превращаясь в удовольствие.

Внутри все сжимается, пальцы ног сводит судорогой, а клитор пульсирует в ожидании, что он сделает это снова, несмотря на то что моя киска протестует крича, что с нее хватит.

Демон продолжает свое нападение, чередуя шлепки по ягодицам и киске, при этом намеренно избегая моего клитора.

— Пожалуйста, — умоляю я, дыхание сбивчиво, костяшки белые, а тело изнывает от мучительного желания кончить. — Пожалуйста, Лэндон.

Я жестоко и бесповоротно облажалась. Не знаю, о чем, черт возьми, думала, когда решила его дразнить. Я сейчас просто ненавижу ту, кем была несколько минут назад, потому что мы — не один и тот же человек

Мне следовало знать, что он умышленно будет лишать оргазма. Мне следовало знать, что таков был его план с самого начала, потому что, если я и усвоила что-то о Лэндоне, так это то, что он мелочный ублюдок.

— Я пошутила, — снова пытаюсь свести ноги, но его ступня рядом с моей мешает это сделать. — Я на самом деле не знаю Квинтона. Он пишет все время, но клянусь, я не отвечаю. Я...

— Он что? — его голос становится глубже, заряжая воздух напряжением.

— Ничего. Не важно. Прости, ладно? Не стоило тебя дразнить. Дай мне кончить, пожалуйста?

— Нет, что ты сказала? — переспрашивает он и тянется к страпону-наручнику и лубриканту.

Я кусаю нижнюю губу, но отпускаю ее, когда он снова шлепает по киске. Стону, закрываю глаза и бесстыдно трусь о кровать в надежде, что это хоть что-то даст, но ничего не выходит из-за подушки, подложенной под меня.

— Он пишет мне в Инстаграме, но клянусь, я никогда не отвечаю

Слышу приглушенный жужжащий звук еще до того, как чувствую, как кончик мягкого силикона скользит вниз по моей щели. Я стону, веки трепещут, и не стесняясь, вращаю бедрами в надежде, что он заденет пульсирующий клитор. Я даже заставляю его вибрировать быстрее, надеясь, что этого хватит для оргазма, но нет.

Клянусь, я готова закричать и почти делаю это, когда Лэндон снова убирает его на кровать.

— Кто-нибудь еще? — эти два хриплых слова ощущаются как лед на коже, но холодно не только от них. Лэндон щедро наносит лубрикант на мою задницу.

Мои глаза расширяются, когда понимаю, что мы сейчас будем делать, и я одновременно оцепеневшая от страха и возбуждения.

Поглядывая через плечо, наблюдаю, как он расстегивает джинсы и молнию. Смотрю ошеломленно, как Демон стаскивает джинсы и боксеры, его твердый член высвобождается наружу.

— Джулианна, кто-нибудь еще? — с раздражением спрашивает он, возвращая мое внимание к его лицу, искаженному досадой.

— Просто... несколько других парней, — признаюсь я, но умалчиваю о том, что даже если бы и хотела с ними общаться, не могу, потому что не могу перестать сравнивать их с ним. Никто не может с ним тягаться,

— Хммм, — Лэндон сбрасывает остатки одежды и стоит позади меня совершенно голый.

— Разве мне не следует его снять? — я бросаю взгляд на джерси

Наклоняясь вперед, пока снова не оказывается надо мной, его член упирается, и его предэякулят смазывает мою спину. Я вздрагиваю и задерживаю дыхание, когда вижу, как он протягивает руку к страпону и помещает его между моих бедер.

— Нет, ты его не снимешь, — хрипит он с недоверием и, без предупреждения, резко вводит страпон в меня.

Я захлебываюсь дыханием и впиваюсь зубами в нижнюю губу. Я так заполнена, страпон растягивает мучительным, но восхитительным образом. Изо всех сил пытаюсь ухватиться за реальность и за простыни. А вибрации от головки, о боже, это нереально.

— На твоей спине моя гребаная фамилия. Это значит, что ты моя, и будь я проклят, если кто-то подумает, что у него есть с тобой шанс. Потому что этого никогда не случится, верно?

Его длинные пальцы грубо впиваются в мои бедра, сердито и собственнически словно это моя вина, что они мне пишут, но и так, будто он делает заявление.

Я слабо киваю.

— Верно — вырывается бормотание, дрожащим выдохом.

Ноги трясутся от переполняющего ощущения, которое несут вибрации. Я чувствую, как Лэндон дразнит мою точку G, и сжимаюсь вокруг него.

— Хорошо, — хрипит он, густо, и из его груди вырывается короткий довольный звук.

Я стону, отчаянно жаждая разрядки, но мысль обрывается, когда он отпускает меня и вкладывает маленький пульт мне в ладонь.

— Ты будешь управлять этим, и решишь, сколько выдержишь, — говорит Лэндон, и я понимаю, что он имеет в виду не только страпон, но и то, как будет трахать меня в зад.

Во рту пересыхает, едва думаю о том, что сейчас будет. Я никогда такого не делала, никогда у меня внутри не было двух вещей одновременно. Ошеломляюще осознавать, что его член будет в моей заднице, пока во влагалище будет находиться эта силиконовая игрушка.

Как ни пугает эта картина, не могу не чувствовать себя распутной и дико возбужденной от одной этой мысли. Я так возбуждена, что соски затвердели до боли. Даже легкое трение джерси о них посылает в низ живота разряды удовольствия.

— Если станет слишком невыносимо, скажи, и я остановлюсь. Хорошо?

— Хорошо.

Я сжимаю пальцы на маленьком пульте, оставляя его на самом слабом уровне вибрации.

— Колени на кровать, — приказывает он.

Я чувствую себя словно пьяная: когда поднимаюсь на колени, ноги подкашиваются, будто вот-вот упадут, и все плывет перед глазами. Голова в густом тумане, огонь лижет каждый дюйм кожи, и уверена, что все нервные окончания в теле уже сожжены этим обжигающим давлением. Я даже потею. Капельки пота выступили на лбу, между грудей и на спине.

— О-о-о, — стону я, вздрагивая от того, как силиконовый пенис шевелится внутри меня. Как только занимаю нужное ему положение — грудь прижата к матрасу, колени на кровати, попа в воздухе — Лэндон сдвигает подушку вертикально и прижимает меня к ней. Это погружает игрушку еще глубже, прямо в точку G.

Глаза сами широко раскрываются, прежде чем все расплывается и становится белым. Челюсть обвисает, и обжигающий разряд электричества бьет по телу. Во мне все взрывается.

Я кончаю так сильно, что из меня вырывается громкий, срывающийся стон, за которым следуют бессвязные слова. Не знаю, что несу, но не могу остановиться, потому что оргазм настолько интенсивный, что у меня почти перехватывает дыхание.

— Хотел бы я, чтобы ты видела себя, — говорит Лэндон спустя мгновение, пока пытаюсь прийти в себя, но каким-то образом оргазм возвращается слабыми повторными волнами. — Ты выглядишь так чертовски сексуально, когда так распадаешься на части. И ты повторишь это уже на моем члене, да?

Все, что я могу, — это слабо кивнуть, потому что не могу перестать это чувствовать, особенно когда наконечник игрушки все еще вибрирует внутри, все еще задевая мою точку G.

Трудно не двигаться, но мне удается, когда чувствую два пальца на своем анусе. Лэндон нежен, водит кончиками пальцев вокруг, словно массируя его.

Я смотрю через плечо и, клянусь, могла бы кончить снова от одного его вида. Его член блестит, я думаю, от лубриканта, и он лениво проводит по нему рукой. Брови сведены, так же, как и челюсть, глаза пристально следят за моей задницей и тем, что со мной делает.

Словно почувствовав мой взгляд, Лэндон поднимает глаза на меня, наши взгляды сталкиваются, и на его лице расплывается самодовольная ухмылка.

— Дыши для меня, ага?

Я выдыхаю, не осознавая, что задерживала дыхание. Моргаю, изо всех сил пытаясь напомнить себе дышать, но, когда он вводит в меня палец, напрягаюсь и зажмуриваюсь.

О боже, это слишком, и это всего лишь один палец.

— Дыши, Любовь, дыши, — подбадривает Лэндон, сжимая мое бедро. Его палец замирает, проникая. — Сосредоточься на том, как хорошо твоей киске сейчас. Помни, что можно использовать пульт, если понадобится.

Это напоминание заставляет легкий дискомфорт отступить.

— Ты так хорошо справляешься, так принимаешь мой палец, и знаю, что так же хорошо примешь и мой член, да? — страстно хвалит он.

— Да, — хриплю я, поводя головой из стороны в сторону, пока внутри меня вспыхивают искры удовольствия.

Когда он выводит палец, я вздрагиваю, но снова напрягаюсь, когда заменяет его большим, внушительным кончиком своего члена.

— Расслабься, Любовь. Обещаю, тебе понравится, — Лэндон нежно сжимает мое бедро.

Я снова расслабляюсь и включаю второй мотор страпона, активируя «яйцо». Оно медленно и дразняще вращается вокруг моего клитора, снимая все напряжение в теле. Я так на этом сосредоточена, что нагло прижимаюсь бедрами к подушке, добавляя давления, но Лэндон останавливает меня, вводя кончик глубже.

Мой анус сжимается от вторжения и выталкивает его, но он не сдается. Медленно и уверенно входит в меня, и когда его головка наконец оказывается внутри, я замираю.

Он такой огромный, что мне трудно перевести дыхание. Это давление ощущается так интенсивно, что даже игрушка внутри не может скрыть боль.

— Святое дерьмо, — я стону в матрас, слюна пропитывает одеяло.

— Охренеть, — сквозь стиснутые зубы говорит Лэндон, его пальцы впиваются в мое бедро. — Ты чертовски хороша... Такая плотная...

Звук его голоса возвращает меня к реальности, и, сама не замечая, как снова расслабляюсь, пока он выходит. Моргаю, ощущая пустоту, он проводит головкой вокруг ануса, входит в меня. Давление возвращается, и снова я чувствую потребность его вытолкнуть, но теперь это не так больно, как раньше.

— Посмотри на себя, как принимаешь мой член, — Лэндон входит чуть глубже и снова выходит. Я всхлипываю от его слов, от пустоты, что чувствую, и от того, как отчаянно хочу, чтобы он был внутри. Но не успеваю затосковать по нему, как он снова входит. Я дрожу, постанывая от того, насколько глубоко он проникает. — С тобой так легко, правда? Позволяешь мне трахать тебя, как я хочу. Ты только посмотри, как ты даешь себя использовать — и киску, и задницу.

Я сжимаюсь вокруг него и силикона. Я невероятно возбуждена, горю от его слов и от того, насколько он прав. Потому что я с легкостью позволю ему осквернять мое тело, как ему вздумается, и Лэндон это тоже знает.

Дрожащими пальцами тянусь к кнопке, я нажимаю ее, и весь член оживает. Вместо вибрации на кончике, он дергается внутри меня, двигаясь вверх-вниз.

— Да, с тобой я такая, — срываюсь на крик, тело трясется от того, как страпон движется во мне, и от того, как Лэндон входит глубже, а затем снова полностью выходит.

Лэндон хрипло стонет, и я уверена, что ругается сквозь зубы, но сердце яростно стучит, оглушительно громко в ушах. Пытаюсь сосредоточиться на всем, что происходит, но физически дрожу от давления и эйфорического наслаждения, захлестывающего мое тело. Это слишком. Я не могу думать

— Лэ-Лэндон, я-я сейчас... аххх, — я утыкаюсь лицом в матрас, когда крик вырывается из самой глубины горла. Я кончаю снова, и на этот раз все иначе, чем в прошлый раз. Я буквально чувствую, как душа отделяется от тела, а кислород перестает существовать.

Кажется, еще и плачу, но я слишком отключаюсь чтобы понимать это, и, когда чувствую, как Лэндон снова входит в меня, я теряю всякую связь с реальностью. Моя задница не сопротивляется ему. Она с легкостью принимает его, пока он полностью не проникает в меня. И я слышу тихий шлепок его яиц о мою кожу.

Его костяшки хрустят, и из самой глубины его горла вырывается низкий, громкий и хриплый стон.

— Черт, какая же ты тугая, — шипит он, пальцы агрессивно впиваются в кожу, а другая рука сжимает в кулаке мои волосы. — Клянусь, ты сводишь меня с ума, — Лэндон оттягивает мои волосы назад, приподнимая лицо и грудь над матрасом, и заставляет смотреть на него. — Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю. Хочу, чтобы ты поняла, что никто не заставит тебя чувствовать себя так же хорошо, как я. Никто, Джулианна,

Я хочу что-то сказать, но так переполнена ощущениями, что, кажется, не способна вымолвить ни слова. Чувствую слишком много — неестественный изгиб шеи, лишь бы видеть его, прострелы боли в коже головы от того, как сильно он тянет мои волосы, пульсацию задницы вокруг него, содрогания киски вокруг страпона и спазмы клитора, пока яйцо вращается вокруг него.

— Еще, пожалуйста, дай мне еще, — я перевожу взгляд на пульт, и его взгляд следует за моим. Я включаю все три мотора и подставляю ему свою задницу.

Задыхаюсь, глаза закатываются от переизбытка стимуляции, но все удесятеряется, когда Лэндон начинает входить в меня и выходить. Сначала медленно, потом его темп ускоряется. Он трахает меня безжалостно. Его кожа шлепается о мою, его лицо и торс покрыты испариной, а растрепанные волосы падают на лоб.

То, как он входит в меня и выходит, — жестоко и по-звериному. Я пытаюсь уцепиться за кровать, впиваясь в пододеяльник, но пальцы слабы от дрожи, пробирающей мои руки.

Лэндон стонет и охает, его глаза прикованы к моей заднице, которая пружинит, а мои к месту, где мы соединены. По крайней мере, я пытаюсь, потому что также изо всех сил стараюсь приглушить крики — я живу в многоквартирном доме, и стены здесь не самые толстые. Но похоже, Лэндону это не нравится, и он понимает, что я делаю. Демон приподнимает меня, пока почти не сижу, и обхватывает мою шею рукой.

Я тяжело дышу, пока страпон движется внутри, попадая под другим углом и растягивая так, как никогда раньше. О боже, я так полна, черт, черт, черт!

— Стыдишься, что все узнают, как тебе нравится, когда тебя трахают? Обе дырочки заполнены, как у грязной маленькой шлюхи. Ты только посмотри на себя, как легко принимаешь мой член, просто почувствуй, как глубоко он внутри тебя, — грубо говорит он прямо у моего уха, сжимая горло. — Пусть все узнают, какая ты мокрая и как отчаянно хочешь меня. Пусть услышат тебя.

Глубокое, повелительное требование в его голосе не позволяет мне сдерживаться, и я делаю, что он говорит. Вскрикиваю, стону его имя, умоляя о большем, и тогда чувствую это — давление в животе. У меня большая потребность в освобождении, но знаю, что случится, если я это сделаю, и одна мысль об этом смущает.

Я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на нем — на том, как он берет мою задницу, на шлепках его яиц, на том, как он сжимает мое горло, на его горячем дыхании на моей спине — но это лишь усиливает потребность отпустить себя.

Не знаю, как Лэндон это делает, как понимает, что я сдерживаюсь, но он вынимает силиконовый член, отбрасывает его куда-то и с силой зажимает мой клитор между пальцами.

— Не смей сдерживаться. Кончай, — твердо приказывает Демон, и я подчиняюсь будто по щелчку.

Все тело немеет, его сотрясают спазмы, пульсация, и меня охватывает жар, крик вырывается наружу, когда кончаю. Я не просто кончаю — я делаю сквирт. Поток стремительно вырывается из меня. У меня нет времени смущаться, потому что сознание уплывает в небытие.

Моя задница подрагивает вокруг него, втягивая и зажимая его глубже в себе пока пик наслаждения продолжает владеть моим телом.

Лэндон тяжело дышит, его толчки становятся все небрежнее, а хватка в волосах — крепче. Потом из него вырывается горловой, хриплый стон, и он замедляется. Я чувствую, как он набухает, прежде чем излиться в меня, но он не прекращает двигать бедрами, пока не закончит.

Тяжелое дыхание, вздохи и затихающие стоны эхом разносятся по комнате, и, когда Лэндон отпускает мои волосы, падаю вперед, чувствуя себя опустошенной и слабой. Я содрогаюсь от потери той наполненности, что ощущала с ним, когда он медленно выходит.

Я чувствую так много и так мало одновременно, что, кажется, никогда не приду в себя.

Лэндон падает на кровать рядом со мной, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, веки тяжелы. Мне должно быть стыдно за тот беспорядок, что я устроила, но также знаю, что ему все равно на беспорядок и как сильно ему это нравится. Я еще чувствую, как его сперма вытекает из меня, стекая по внутренней стороне бедра.

— Мое тело официально закрыто. И даже не думай ко мне прикасаться снова.

— Любовь, мы только начинаем.

— Я прямо сейчас тебя так ненавижу, что, если не прекратишь так на меня смотреть, вышвырну отсюда.

— Я же говорил, что ты возненавидишь меня, — констатирует Лэндон без тени эмоций.

Я впиваюсь в него самым яростным взглядом, на какой способна, но уверена, что выгляжу так, словно вот-вот отключусь.

— Приятно знать, что ты умеешь держать обещания, — безжизненно бормочу я.

— Я всегда держу слово.

Мое моргание медленное и тяжелое, отвожу взгляд и увеличиваю расстояние между нами. Но это не приносит ничего, кроме дискомфорта

Когда Лэндон сказал, что мы только начинаем, он не шутил. Я могла бы легко сказать ему «нет» — знаю, он уважает мои границы, — но поступила с точностью до наоборот.

И, черт, я лажанула, потому что не приняла в расчет, что Лэндон — спортсмен первого дивизиона, так что его выносливость просто безумна. Он постоянно тренируется, занимается в зале и делает все то, что делают спортсмены, чтобы поддерживать форму.

После первого раза мы помылись, он убрал беспорядок, потому что не позволил мне это сделать, и мы поели. Потом Лэндон бросил на меня один взгляд. Всего одного взгляда оказалось достаточно, чтобы мы снова оказались голыми.

Не знаю, о чем я думала, ведь уже была вся разбита, но он пообещал, что будет нежным и что мне понравится. И он сдержал слово. О чем умолчал, так это о том, что будет намеренно доводить меня до края только ради того, чтобы позлить, — он все еще не отошел от «инцидента со свитером».

Мне не на что жаловаться, потому что оргазм того стоил, но бедная вагина временно не в строю до дальнейшего уведомления.

— Ну и что, что я прихрамываю?

Его насмешливый тон раздражает, но я не отвечаю. Поднимаю средний палец и приковываю взгляд к двери, в ожидании, когда придут ученики.

Краем глаза замечаю, что уголки его губ поползли вверх, но не уверена и отказываюсь смотреть.

— Эй, — Лэндон встает передо мной, заслоняя обзор.

Запрокидываю голову назад и скрещиваю руки на груди. Пытаюсь выглядеть злой, но легкая улыбка на его лице смягчает меня, и я отвечаю своей.

— Эй.

— Спасибо, что купила для меня эти вещи. Но не стоило, я мог бы принести свои.

— Знаю, но я хотела. Это справедливо. У меня есть кое-что у тебя, а теперь и у тебя кое-что у меня.

Ничего особенного. Я просто купила ему раствор для линз, контейнер и кое-какие туалетные принадлежности на случай, если он останется

Его лицо озаряется.

— Мне вчера было очень круто. А тебе?

Мои губы почти дрогнули, но удается сдержать их, однако не могу остановить то, как сердце проваливается в пятки.

Да, это было круто, но это было и нечто большее. Я позволила ему обладать мной так, как не позволяла никому другому. Позволила ему брать и контролировать все, пока я следовала за ним и доверяла ему. И по-глупому позволила себе влюбиться в него.

Это не его вина, ведь Лэндон не обещал мне ничего, кроме секса. Так что не должна расстраиваться, что он не разделяет моих чувств.

Сердце сжимается от этой мысли, но я прогоняю ее и киваю.

— Да, это было круто.

Лэндон наклоняет голову и изучает меня, его губы сжаты в тонкую линию.

— Что-то не так?

— С чего бы чему-то быть не так?

— Я не сделал тебе больно? — по его лицу разливается беспокойство.

— Нет, но ты мне очень нравишься, и я ненавижу, что не могу тебе этого сказать, потому что это сделает все странным между нами. Я также ненавижу, что ты идешь на бал с Сиенной, но кто я такая, чтобы указывать тебе, что можно, а что нельзя? — вот что хочу сказать, но проглатываю эти слова и выталкиваю наружу другие, которые отдают кислотой, покидая мои губы.

— Клянусь, нет. Мне правда было очень весело вчера, но, кажется, я больше не смогу смотреть в глаза соседям, — шучу наполовину, потому что на сто процентов уверена, что квартиры по обе стороны от нас и внизу слышали абсолютно все.

Он рассматривает меня, прищурившись, словно не покупается на это.

— Что-то еще не так. Будь со мной честна,

— Я...

— О Боже мой! — пронзительный визг обрывает меня. Я благодарна за это, но неловко от того, как Лэндон вздрагивает, а его лицо искажается от дискомфорта.

— Это же Лэндон! О боже, ты намного выше вживую!

— Эй, давай пользоваться внутренним голосом, — быстро говорю я, прежде чем семилетняя Анайя успевает издать новый визг.

Его напряженные плечи расслабляются, но я вижу, что Лэндон все еще настороже, словно ждет, что она или другой ребенок сделают это снова,

— Черти что! — Андре, один из старших мальчиков, таращится, его глаза круглые, как блюдца, и он застыл на месте.

— Мисс Джулианна, Андре сказал плохое слово, — его сестра Кейси указывает на него крошечным пальцем, а он все еще смотрит на Лэндона в полном неверии.

— Андре, выражайся лучше, — говорю я, но улыбаюсь ему, потому что не могу сердиться.

Малыш выглядит потрясенным, словно увидел звезду.

— Ребята, познакомьтесь, это...

— Лэндон! — хором выдыхают они, обступая его со всех сторон, а на их лицах — восхищенные, благоговейные, неверящие своему счастью выражения. Несколько старших ребят достают телефоны, но я останавливаю их, прежде чем они успевают сделать фото или начать запись.

Я серьезно недооценила популярность наших парней. Я ожидала, что дети будут рады, но такого точно не предвидела. Даже самые маленькие выглядят так, словно вот-вот потеряют дар речи.

— Так, слушайте сюда! — я хлопаю в ладоши один раз, чтобы привлечь их внимание, и это дает Лэндону возможность отступить на шаг. Не сомневаюсь, что у него перегруз. Он не взял с собой наушники, потому что я обещала, что дети будут вести себя прилично. Надо было знать: дети они и есть дети. Не могу винить их за восторг, но ему не придется через это проходить. — Пока Лэндон не дал разрешения, не фотографируйте и не снимайте его на видео.

Некоторые из них расстроенно вздыхают, убирая телефоны в карманы.

— Это не значит, что совсем нельзя. Просто сначала нужно спросить у него разрешения, ясно? А теперь, если вы дадите нам одну секундочку, мне нужно поговорить с Лэндоном, хорошо?

— Хорошо! — хором отвечают они и начинают оживленно перешептываться, не спуская с него глаз.

Показываю головой на дверь, и он выходит за мной в коридор.

— Мне так жаль, — торопливо говорю я, когда мы оказываемся вне зоны слышимости. — Я знала, что у тебя есть фанаты среди них. Просто не ожидала такой реакции. Обещаю, я не расстроюсь, если ты захочешь уйти. Я вижу...

— Пока ты хочешь, чтобы я здесь оставался, я никуда не уйду, — твердо заявляет он.

— Ты уверен? Они могут снова начать шуметь.

Лэндон пожимает плечами.

— Они дети. Я это понимал, когда соглашался, и для меня это не впервые. Мы проводим много встреч с фанатами и прочие мероприятия. Я справлюсь. Если станет невмоготу, я дам тебе знать.

— Хорошо, но если передумаешь...

— Не передумаю.

У меня в животе кувыркается от волнения.

— Ладно.

Прежде чем вернуться обратно, Лэндон хватает меня за руку и шепчет:

— Выпрями спину. А то ты как деревянная стоишь, — шепчет Лэндон, хватая меня за руку, прежде чем вернуться обратно.

— Так-то лучше.

Едва мы оказываемся внутри, дети забрасывают Лэндона вопросами:

— А можно нам, ну пожа-а-алуйста, сфотографироваться?

— А вы можете расписаться на моей футболке? Я клянусь, никогда ее не буду стирать!

— Как вы думаете, вы снова попадете в Финальную четверку?

— Вы такой высокий, как вы вообще помещаетесь куда-нибудь?

— А зачем вам столько татуировок?

Вопросов сыпется еще больше, и мне снова приходится хлопать в ладоши, чтобы их остановить.

— По одному, ребята, — улыбаюсь я.

— По одному. Я могу отвечать только по одному, — говорит Лэндон, и, клянусь, их глаза прямо-таки сияют, а лица озаряются улыбками.

— Вы говорите как Свинка Пеппа⁵⁸! — смеется Кейси.

Брови Лэндона сходятся, и он беззвучно шевелит губами: «Что за чертовщина такая, Свинка Пеппа?» Мне приходится отвести взгляд, чтобы не рассмеяться.

— А мисс Джулианна — ваша девушка?

У меня пересыхает в горле, а лицо заливает жаром.

— Почему бы нам не оставить вопросы на потом? Мы же не хотим завалить мистера Тейлора тысячами вопросов.

Щека Лэндона подрагивает.

— Мисс Спаркс рассказывала мне, что вы все учитесь играть на ксилофоне. Почему бы вам не показать мне, чему вы уже научились?

Они все стремительно разбегаются, кладут свои вещи в отведенные для них ящички и усаживаются за ксилофоны.

— Мисс Джулианна, а Лэндон тоже будет учить нас играть?

— Нет, он просто...

— Это как получится, — отвечает он.

Я улыбаюсь ему, слыша, как кто-то произносит:

— Это лучший день в моей жизни.

— Вы играете на ксилофоне, мистер Тейлор?

— В жизни не прикасался к нему, мисс Спаркс.

— И в этом вы тоже будете хороши, да?

Уголки его губ чуть вздрагивают. Лэндон подмигивает мне, и я чувствую, как сердце буквально подпрыгивает в груди.

Конечно же, даже подмигивать он умудряется так, что это чертовски сексуально. Черт побери мою жизнь и вагину.

Дыши. Все будет хорошо. Повторяю себе в тысячный раз с тех пор, как сегодня проснулась.

Вчера мне удавалось игнорировать нервозность, когда была с Лэндоном и детьми, но сегодня не получается.

Я даже не могу поговорить с Лэндоном или использовать его как отвлечение, потому что он сейчас в Портленде, штат Орегон, на турнире Phil Knight Invitational⁵⁹. Это один из немногих турниров, которые проводятся на неделе Дня Благодарения каждый год, и куда приглашают играть всего восемь университетов первого дивизиона.

В прошлом году они играли в Лас-Вегасе, а годом ранее — на Багамах. Понятия не имела, что такое существует, но мне и баскетбол был до недавнего времени безразличен. Ну, точнее, не сам спорт меня волнует, а определенный игрок.

Хотя этому вчера же и должен был прийти конец, потому что моя влюбленность становится просто нелепой.

Вчера, после занятий с детьми, Лэндон подбросил меня домой, потому что ему нужно было собираться в поездку. Он проводил до двери, и я поклялась бы, что ему хотелось что-то сказать, но потом я убедила себя, что это лишь плод моего разыгравшегося воображения из-за собственного инфантилизма. Так что я попрощалась и зашла внутрь, прежде чем сделать что-нибудь глупое. Например, не поцеловать его и не сказать, что буду скучать, ведь не увижу его целую неделю.

Так что дистанция пойдет на пользу. Это будет репетицией к тому, когда все закончится. Потому что я уже забыла, каково это было — жить до того, как в него влюбилась.

Наша взаимная ненависть теперь кажется до идиотизма забавной.

— Джулианна? — голос мамы наконец раздается в трубке. Она поставила меня на удержание двадцать минут назад, потому что ей нужно было разобраться с одним рабочим вопросом.

И снова нервозность возвращается. Ладони становятся влажными, а в горле вдруг пересыхает. Сажусь на свою скамью рядом с пианино, вспоминая, как Лэндон сидел здесь в пятницу вечером, играя To Build a Home The Cinematic Orchestra.

Это помогает немного унять нервы, и я делаю глубокий вдох.

— Что там настолько важное, что не могло подождать до Дня Благодарения? — спрашивает мама. А я глотаю, и горло отзывается болью.

Я собиралась подождать и сказать ей лично, что ухожу из сестринства, но струсила. Так что решила сделать это сейчас, а с последствиями разберусь при встрече.

Сердце бешено колотится, и я беспокойно ерзаю на скамье.

— Я бы не стала этого делать, если бы не считала это необходимым, — говорю себе.

Именно поэтому пропустила сегодняшнее собрание сестринства. Мне нужно было дистанцироваться от всего этого, потому что, если увижу Сиенну, то, возможно, дам ей пощечину.

— Я ухожу из сестринства, — капля пота скатывается по позвоночнику, пока я выпаливаю эту информацию маме.

— Прошу прощения? — прошла будто вечность перед тем, как она ответила.

Я вскакиваю, не в силах усидеть на месте.

— Я ухожу из сестринства.

Мне ненавистно это ощущение — мурашки по коже и пылающие щеки, но, несмотря на нарастающую в груди тревогу, продолжаю, потому что она все еще ничего не говорит.

— Я знаю, что у тебя много вопросов, и я обещаю, что я...

— Джулианна, ты же не можешь говорить это серьезно? — ее тон становится резким.

— Вполне серьезно, мама. Мне это нужно, потому что...

— Не знаю, где мы с тобой ошиблись, — она с раздражением выдыхает. — И что на этот раз? Какая причина, по которой ты опять хочешь бросить что-то очередное?

Тяжелый камень ложится в желудок от понимания, что разговор уже пошел под откос. Мне хочется взять все слова назад, но знаю, что буду несчастна. Еще хочется добавить, что я никогда ничего не бросала. Она просто всегда помещала меня в те рамки, в которых я не хотела находиться.

— Я недавно узнала, что Сиенна использовала мою машину, чтобы испортить чужую. Все это время тот человек думал, что это была я, мама.

Она без колебаний спрашивает:

— А что этот другой человек сделал Сиенне?

Я раскрываю рот и смотрю не моргая.

— Мама, не в этом дело. Сиенна использовала мою машину, и тот человек думал, что это я сделала. Она меня ненавидела и могла вызвать полицию.

— Сиенна не стала бы этого делать без причины, — она цокает языком и фыркает.

Она познакомилась с Сиенной, когда мы дружили, и с того самого момента в нее просто влюбилась. Даже когда я сказала маме, что мы не близки, она все равно продолжала спрашивать о ней и следить в Инстаграме.

— Дело не в причине, мама. Дело во мне. Все могло обернуться очень плохо. Она использовала меня. Она использовала мою машину. В этом вся суть, и вообще столько всего происходило, и мне нужно рассказать тебе о... — я замираю, но решаю, что сейчас тот самый момент. Я расскажу ей о Хэллоуине два года назад и о том, как Сиенна меня бросила. И почему мне нужен свет ночью, а когда она узнала, что оставляю его включенным, то сказала, что я для этого уже слишком взрослая. — Мне нужно рассказать тебе о Хэллоуине, я знаю, что должна была сделать это раньше, но я...

— Джулианна, — обрывает она меня ледяным тоном. — Бал через две недели. Ты вообще осознаешь, что у тебя платье на заказ от Firori, чертового Firori! Оно стоило десять тысяч долларов, Джулианна.

Она называет цену не потому, что это проблема, а как напоминание, что все это у меня благодаря ей и отцу.

— Твои сестры по обществу готовы убить за это платье, а ты хочешь добровольно от него отказаться ради чего? Из-за мелкой размолвки с Сиенной? Ради всего святого, повзрослей. Ты уже не ребенок. Я устала от твоих оправданий и желания все бросить, потому что ты не способна довести что-то до конца. У меня сейчас нет на это времени. В отличие от тебя, у меня есть дела, потому что я не неудачница. Я пробиваюсь и делаю работу.

Я снова слышу шуршание на фоне и звон ключей.

— Радуйся, что говорила со мной, а не с отцом, потому что он устал от разочарований, которые ты ему приносишь.

Мой рот открывается и закрывается. Я изо всех сил пытаюсь выдавить из себя слова, но боюсь того, что вырвется наружу, если это сделаю.

— Возьми себя в руки, — бросает она отместку, прежде чем положить трубку.

Ти Джей: Святый хуй, Тейлор! Король дабл-даблов⁶⁰ 🙌!

Джейден: Чувак был с миссией!

Малик: А можно поговорить про тот гладкий, черт подери, победный бросок на сирене? Тейлор сказал — легчайше, даже не вспотел.

Сейнт: А я вам говорю, это Эффект Джулианны.

Моя сжатая в кулак рука замирает в воздухе у самой двери. Сейчас полночь, и я уверен, что стук в дверь, когда все, вероятно, уже дома на День Благодарения, — это ее точно напугает.

Опустив руку, я выбираю использовать ключ и молюсь Богу, чтобы Джулианна не спала.

Моя надежда усиливается, когда слышу саундтрек к «Гордости и предубеждению», доносящийся из проигрывателя, и ее тихое напевание. Но звуки обрываются, когда я толкаю дверь и вхожу.

Переступая порог, жалею, что не постучал, потому что ее глаза от ужаса становятся невероятно широкими, и она замирает на диване. Длится это всего секунду, прежде чем девушка вскакивает на ноги, хватает одну из декоративных подушек и швыряет ее в меня.

Ловлю подушку, прежде чем та достигает моей груди.

— Да что с тобой не так? Ты меня до смерти напугал! — она кричит это и хватает следующую, швыряя ее что есть сил, но я ловлю и ее, что злит Джулианну еще сильнее. Она хватает еще одну, но на этот раз я позволяю ей попасть мне в грудь. — Ты мог бы предупредить, что заходишь, а не появляться вот так ни с того ни с сего! Я думала, это грабитель!

— Я не был уверен, что ты ответишь, раз не ответила ни на одно мое сообщение с субботнего вечера.

Я даже писал на оба ее инстаграм-аккаунта и не получил ничего, так что Джулианна не может меня винить. Я пытался выйти на связь, черт возьми, много раз.

Ее губы искривляются, и огонь, пылавший в глазах, угасает, но я все еще чувствую исходящий жар.

— На то есть причина. Я хочу, чтобы меня оставили в покое, так что уходи, потому что я правда не хочу говорить сейчас ни с тобой, ни с кем бы то ни было.

Я кладу подушки на место, приближаясь к ней.

— Нет, я не уйду. Я не для того летел сюда, чтобы ты меня выгоняла.

— Я не просила тебя лететь сюда, — огрызается она, и огонь возвращается в ее глаза.

— Нет, не просила. Но я хотел быть здесь, потому что думал, что ты болеешь. И я волновался, потому что ты не отвечала.

Я делаю шаг вперед, но она отступает на шаг назад.

— Потому что мне нужно побыть одной. Насколько еще яснее мне нужно это выразить? Я просто хочу быть одной. Я не просила тебя лететь, так что сделай одолжение нам обоим и уйди, потому что у меня нет настроения спорить с тобой сегодня. И вообще, я покончила с нами. Больше не могу этого делать. Больше не могу «веселиться». Я просто не могу. Так что все кончено. Найди кого-нибудь еще, с кем можно «веселиться», потому что это не может быть... — ее подбородок дергается, грудь быстро вздымается и опускается, — со мной.

Что-то пронзает посередине груди. Нож входит так глубоко, что чувствую, как лезвие медленно разрезает сердце пополам.

— Джулианна...

— Нет, просто уходи, — она пригвождает меня взглядом, полным поражения.

Я разворачиваюсь на пятках, потому что, если и усвоил что-то в жизни, так это то, что, когда кто-то устанавливает границы и говорит «нет», это значит «нет». но, когда открываю дверь, готовый выйти, я останавливаюсь, потому что не могу просто уйти.

Мозг бунтует, потому что я иду против всего, что делал, чтобы защитить себя, но к черту. Я больше не могу игнорировать очевидное.

— Нет, — я захлопываю дверь и поворачиваюсь к ней.

— Нет? — ее челюсть напрягается, а руки сжимаются в кулаки по бокам, словно готовится к спору, но она лишь резко трясет головой и тяжело дышит. — Я не буду этого делать. Вон отсюда!

— Я уже по уши в этом! — слова вырываются из моего рта с такой внезапной силой, что уносят с собой последние глотки воздуха. Провожу руками по цепочке, пытаясь ухватиться за реальность, думая о том, что заставляет меня чувствовать себя лучше всего, но мне не нужно ничего представлять, когда она стоит прямо передо мной.

Опуская руку, делаю глубокий вдох, чтобы унять бешено колотящееся сердце, но эффект получается обратным, и оно бьется еще быстрее.

А, ладно.

— Я уже по уши, Джулианна. По самые, черт возьми, уши, и вот это... — я указываю на свою грудь, сжимая рубашку у самого сердца, потому что кажется, будто оно вот-вот разорвется, — Это уже не кажется моим! Оно сходит с ума, когда я рядом с тобой. Когда думаю о тебе. Когда слышу твой голос. Боже, когда слышу твой голос, я, черт возьми, забываю свое собственное имя. Я забываю все, потому что когда слышу его, когда слышу тебя, все остальное исчезает, потому что ничто больше не имеет значения. Ничего больше не существует!

Джулианна смотрит на меня в неверии, брови подняты высоко, а губы приоткрыты в маленьком «о». Щеки ее пылают, но она не говорит ни слова и не отступает, когда я подхожу ближе.

— Не может быть и речи о том, чтобы искать «веселья» с кем-то еще. Прости, что я так это назвал. Прости, что заставил поверить, что это было просто веселье, потому что для меня это давно стало чем-то большим. Хотел бы я сказать тебе, когда это превратилось в нечто большее. Хотел бы сказать тебе, когда я так сильно пал. Я правда хотел бы, но не могу. Что я могу сказать тебе, так это то, что впервые падение не кажется таким уж плохим, если падаешь к тебе.

Делаю паузу, стоя перед ней, и сокращаю дистанцию между нами, заключая все электричество в наш собственный пузырь, когда обхватываю ее шею и откидываю ее голову назад. Джулианна впивается взглядом в мои глаза, прожигая и выискивая, но она по-прежнему молчит. Я слышу лишь ее прерывистое дыхание и чувствую учащенный пульс под подушечками пальцев.

— Я падаю в тебя каждый день, но также никогда не чувствовал себя более устойчивым, потому что в этом неустойчивом мире ты заставляешь меня чувствовать это. Не знаю, как тебе удается заставлять меня падать и при этом чувствовать себя в безопасности, но у тебя получается, Джулианна. И мне больно признавать это, не потому что не хочу, чтобы ты знала, а потому что это пугает.

Дыхание становится прерывистым, пока эти слова стремительно вылетают из моего рта. Разум кричит мне заткнуться, отступить, запереть все, что чувствую, подальше, потому что таких планов не было, но не могу.

— Почему это тебя пугает? — ее голос тихий, почти неслышный.

— Потому что признать это вслух — значит признать, что я привязан, а если привязан... это значит, есть шанс, что кто-то уйдет, кто-то отвернется, кто-то умрет, и когда это случится... будет больно, — я сжимаю челюсти, снова чувствуя пронзающую боль в груди.

Я пробиваюсь сквозь боль, потому что пути назад нет. Я открыл себя перед ней, позволил ей увидеть страх и не могу забрать это обратно. Даже если бы мог, я не хотел бы, не с ней.

Ее губы и подбородок дрожат.

— Тебе не стоит бояться.

— Нет, не стоит, но я не силен в словах, и боюсь сказать что-то не то и все испортить. Я боюсь, потому что хуже всего — потерять того, кого у меня никогда и не было.

Мой позвоночник деревенеет, когда единственная слеза скатывается по ее щеке. Я пытаюсь понять, где ошибся, что мог сказать такого, чтобы все испортить.

Опуская руки, отступаю на шаг, проводя дрожащими пальцами по волосам.

— Прости. Я не хотел заставлять тебя плакать, — я впадаю в панику, когда вторая слеза катится за первой, а затем третья. — Прости. Мне просто нужно было сказать тебе, что ты мне очень нравишься. Жизнь с тобой стала светлее, дышать стало легче, а жить — веселее. Мне просто нужно было, чтобы ты знала. Прости, что расстроил тебя. Клянусь, это последнее, чего я бы хотел.

Голос в э ухе кричит, чтобы я протянул к ней руки, пока она плачет, но стою парализованный на месте.

— Джулианна, я...

Мои слова обрываются, когда она вытирает слезы и обвивает меня руками.

— Нет, пожалуйста, не извиняйся. Пожалуйста, не надо, — ее голос срывается и приглушается, когда Ангел прижимается лицом к моей груди и рыдает. — Мне жаль... — она всхлипывает, и все ее тело трепещет о мое. — Прости.

Грудь ноет от гнетущей тяжести, но она становится еще тяжелее от этих надрывных рыданий, сотрясающих ее, и от того, как Джулианна судорожно вцепилась в мою рубашку сзади.

— Эй, — я обнимаю ее, крепко обвивая руками ее тело.

— Дыши, Любовь, дыши, — я нежно глажу ее по спине, но тщетно — она продолжает рыдать, и я просто не отпускаю ее. — Я здесь, я никуда не уйду.

Не знаю, сколько мы простояли так, но через несколько мгновений Джулианна успокаивается, и тихие всхлипы с сопением заполняют пространство между нами.

— Прости, — хрипло говорит она, вырываясь из моих объятий. Ангел яростно смахивает слезы, струящиеся по подбородку и все еще заливающие щеки, и морщится, вытирая нос. — Прости, ты не должен был этого видеть, — голос ее срывается, красные распухшие глаза снова наполняются влагой, а нижняя губа предательски дрожит. — Тебе, наверное, стоит пересмотреть только что сказанное, потому что я не... я не буду достаточно хороша, — она отступает, обнимая себя, стараясь стать меньше.

— Джулианна, — я сокращаю дистанцию между нами, обвиваю рукой ее спину и приподнимаю ее подбородок. Выражение ее лица тоскливое, а электрически-сапфировые глаза полны печали. — Ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не заставит меня передумать. Я имел в виду каждое слово и готов подтвердить их все. Несколько слез не помешают мне чувствовать то, что чувствую. Ты можешь плакать и кричать, но ничто не изменит моих чувств к тебе. Потому что я с нетерпением жду, что же будет дальше, ты заставляешь меня хотеть большего, нуждаться в большем. Все, что ты делаешь, — достаточно, хотя порой кажется, что мне тебя мало. Порой ты так переполняешь меня, что забываю, как думать.

Я беру ее лицо в обе руки, смахивая слезы, прилипшие к щекам.

— Так что это — сущие пустяки. Если хочешь плакать или кричать на меня — ради Бога, делай это, пожалуйста, черт возьми, дерись со мной. Пожалуйста, делай что хочешь, — я сглатываю густой ком эмоций, застрявший в горле. — И, раз уж взялась за дело, забери с собой и мое сердце, потому что оно больше не чувствуется как мое.

Мой большой палец скользит по ее щеке, подхватывая последнюю слезу, прежде чем она повторит путь остальных.

— Как я и сказал, я уже по уши, — хрипло говорю я, выливая перед ней последние крупицы своей души.

Ее всхлипывания стихают, и единственным звуком, кроме сопения, остается музыка из ее проигрывателя.

Джулианна задумчиво смотрит на меня, глаза стеклянные, красные и опухшие, и вдруг в них вспыхивает искра. Они становятся сияющими, наполненными теплом и надеждой.

На ее губах проступает слабейшая улыбка.

— Ты все твердишь, что не силен в словах, а затем выдаешь вот это все?

— Все еще не силен. Я просто говорю то, что чувствую, — я улыбаюсь.

Джулианна хватается за край моего джемпера, прикусывая нижнюю губу.

— Не думаю, что мои слова когда-либо сравнятся с твоими, но ты мне очень нравишься. Ничто и никто не чувствовался как безопасная гавань, пока не появился ты.

Безопасная гавань.

Ни одни слова не были так постоянны в моей жизни, как слова мамы. Даже после ее смерти они преследуют и издеваются надо мной, напоминая, какой я неудачник, что позволил ей умереть. Но впервые эти слова не оглушают. Они не осыпают меня упреками, потому что слова Джулианны, словно солнце, озаряют опустошенную часть мозга.

— Не сравнятся? Ты вообще понимаешь, что только что назвала меня своей безопасной гаванью?

Ее губы растягиваются в улыбке.

— Потому что это так. Даже когда мы не ладили, ты всегда заставлял меня чувствовать себя в безопасности.

Сердце расширяется, а в животе поднимается неистовый вихрь из диких зверей и фейерверков.

Ее брови смыкаются, глаза расширяются.

— Погоди, что ты вообще здесь делаешь? Разве у тебя не игра завтра в два?

— Ага, но... нет, погоди, что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть сейчас в Калифорнии?

Джулианна замирает, замолкает, затем выдыхает обессилено и рассказывает о разговоре с матерью.

— Вот я и сказала ей, что больна. Зная маму, та будет вести себя так, словно я ничего ей не говорила, но она пассивно-агрессивна и не устанет отпускать колкости. Так что я остаюсь здесь, потому что не думаю, что смогу иметь с ней дело прямо сейчас.

Гнев жжет мои вены, и я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы ничего не сказать, потому что знаю — сейчас ей это не нужно. Джулианна и так чувствует себя дерьмом. Она чуть не расплакалась снова, пока рассказывала. Боже, я правда ненавижу ее мамашу.

— Поехали со мной.

На мгновение в ее глазах вспыхивает оживление, но тут же гаснет.

— Не могу. То есть, физически могу, у меня есть на это деньги, но, зная маму, она будет проверять мои банковские счета, потому что уже подозревает, что я вру. И, прежде чем ты что-то скажешь, у меня есть свои деньги, но не так уж много зарабатываю в музее.

— Это не проблема, — отпуская ее, достаю кошелек из заднего кармана и протягиваю свою кредитку. — Поехали со мной.

Джулианна отталкивает мою руку, между бровей появляется легкая морщинка.

— Я не могу пользоваться твоими деньгами.

— Можешь. И будешь, — я беру ее руку, вкладываю в нее карту и смыкаю ее пальцы. — Теперь ты моя девушка. Моя работа — заботиться о тебе.

Ее брови взлетают.

— Девушка? Не припоминаю, чтобы меня спрашивали.

Обхватив ее за бедро одной рукой, я притягиваю к себе и беру ее лицо в ладонь другой. Я смотрю на нее мгновение, впитывая все это, обожая каждый ее миллиметр, и мое тело вспыхивает.

— Будешь моей Любовью?

Ее щеки окрашиваются в розовый, на губах расцветает самая сладкая улыбка, а глаза сияют.

— Как ты можешь говорить, что не силен в словах?

Я смущенно пожимаю плечами.

— Ну так?

— Да, пожалуй, я доставлю тебе удовольствие с собой встречаться, — она смеется, когда я сужаю на нее глаза. — Я буду твоей Любовью, если ты будешь моей.

— Только твоим, — я притягиваю ее к себе, сливая наши губы.

Снежно-белый и электрически-сапфироовый цвета кружатся у меня в голове.

— ДА! — хлопает в ладоши Полли, ее крик тонет в громких возгласах на арене, когда Джаггер забрасывает мяч в корзину, зарабатывая их команде два очка.

— Еще три минуты — и чемпионство наше, — взволнованно, но восторженно говорит Габби, сложив руки у подбородка.

Молчу, потому что уровень моей тревожности превышает возбуждение. Всего три минуты, но в баскетболе это много, о чем я не догадывалась, пока не стала смотреть.

Парни ведут на два очка, но Бэйлор запросто может отыграться. Они лидировали в первой половине игры, пока МПУ не удалось совершить камбэк во второй, но отрыв не большой, потому что Бэйлор все время дышит им в спину.

Я имею в виду не фигурально. Буквально. Сводный брат Лэндона, Эштон, не отходит от него ни на шаг, и мне не нужно быть внизу, чтобы знать, что тот троллит его.

А еще есть парень по имени Ксавье. Очевидно, у него и Сейнта какие-то разборки, и, должно быть, серьезные, потому что никогда не видела Сейнта на грани срыва. Я видела его в игре несколько раз, и обычно он выглядит спокойным и счастливым.

— Ксавье и Сейнт ходили в одну частную школу. Говорят, он подбросил наркотики в вещи Сейнта. Я вычитала это на форуме в Реддите, — говорит Полли, не отрывая глаз от площадки. — Не знаю, правда ли это, ведь источник — Реддит, но тот, кто это опубликовал, утверждал, что был свидетелем, как Сейнта выгнали, а потом он вернулся, словно ни в чем не бывало. Говорили, это был не первое его изгнание, но подробностей не рассказали из-за соглашения о неразглашении, которое все обязаны подписывать в той частной школе.

Я сама училась в частной школе, но мы не подписывали соглашение, хотя среди учеников были дети знаменитостей.

— Ты все это прочла в Реддите?

Полли кивает, как нечто само собой разумеющееся.

— Ты не поверишь, что еще я узнала о Сейнте и его отце. Они не просто богаты, они богаты-богаты. Богаты старой закалки. Это безумие. Сейнту даже не нужно было поступать в университет. Он обеспечен на всю жизнь.

Я на мгновение ошеломлена, но быстро прихожу в себя, потому что прилетела в Портленд на частном самолете благодаря Сейнту. Это не то, что может заполучить кто угодно, да еще в такой короткий срок накануне праздника.

— Можешь представить себе такие деньги? Я бы... Да! — Полли взмывает руки вверх вместе с остальными зрителями.

Игрок команды Бэйлора бросил мяч через пол-площадки Эштону, но Лэндон прямо перед ним. Он высоко подпрыгивает и перехватывает пасс, завладевая мячом. Отдает его Джейдену, который ловит, ведет и пасует Сейнту. Его блокируют двое — это происходило всю игру. Каждый раз, когда он получал пас, против него выставляли двух защитников.

Сначала я не понимала почему, но потом Габби объяснила. Она сказала, что Сейнт — один из лучших снайперов в стране, он яростный и невероятно талантливый в нападении. Его рост 201 сантиметр и статистика тому подтверждение.

Я до сих пор не разбираюсь в статистике, но ясно одно: он один из лучших. Защитники пытаются вынудить его отдать мяч, и кажется, что сейчас так и сделает, но Сейнт делает обманное движение, пасуя Малику, отступает, подпрыгивает и бросает. Мяч крутится по краю кольца, и, клянусь, половина арены задерживает дыхание, потому что кажется, будто он сейчас выпрыгнет, но наконец проваливается внутрь, принося нам три очка.

— Вот это дали надежду, — Полли с облегчением выдыхает, сцепив пальцы и закинув руки за голову.

Я смеюсь, но она не ошибается. Следующие две с половиной минуты — битва на равных: МПУ наступает, Бэйлор отвечает еще яростнее, и наоборот. Смотреть невыносимо волнительно, я чуть не закрываю глаза, потому что счет сравнялся. На таймере всего тридцать секунд. Может быть овертайм, или одной из команд просто повезет.

— Ты такая милая, — восторгается Полли, поднимая телефон, и понимаю, что она сфотографировала меня. — Я отправлю это Лэндону. Он будет рад, раз вы теперь встречаетесь.

Широкая улыбка расплывается по ее лицу, и по лицу Габби тоже.

Они не знали о наших отношениях, пока я не появилась в их гостиничном номере. Я, конечно, не могла остаться с Лэндоном, но он спросил девочек, можно ли мне пожить с ними, и они без колебаний согласились. Когда он меня высадил и поцеловал, они с ума сошли.

После его ухода девочки засыпали тысячами вопросов, и я колебалась, вспомнив Сиенну, но напомнила себе, что они на нее ни капли не похожи. Так что рассказала им почти все, кроме секса за помощь с учебой. Я была немного уклончива. Не потому, что не доверяю, а мне нравится, что это остается нашей тайной, хоть Эл и в курсе. Я просто не планирую рассказывать кому-либо еще.

— Не могу поверить, что вы перешли от желания убить друг друга к любви.

В животе порхают бабочки. Мы не говорили, что любим друг друга, но не слишком ли рано осознавать, что я его люблю?

Ничего не говорю, но ухмылка Полли заставляет меня не скрывать свою счастливую улыбку.

Взгляд падает на Лэндона, который ведет мяч и отдает пас Джаггеру. Тот легко и стремительно проходит защиту, и когда подпрыгивает, чтобы сделать данк, игрок Бэйлора под номером три грудью с силой отталкивает его от корзины. Ему это удается, но Джаггер падает на спину и с грохотом ударяется о паркет.

По арене прокатывается волна ужасных вздохов. Возгласы стихают, сменяясь приглушенными словами, а затем наступает тишина.

Джаг катается по полу, судорожно бьет ногами, его лицо искажено мукой, а рука прикрывает рот, заглушая боль.

Тренеры и тренер Уоррен подбегают к нему, осматривая, пока остальные парни и персонал окружают его, скрывая происходящее.

— С ним все будет хорошо, — пытаюсь успокоить Габби, мягко поглаживая ее руку, но я поторопилась, потому что через несколько минут на площадку выносят носилки. Затем его поднимают и уносят.

Это все меры предосторожности, сказал бы мой папа. Именно это я и говорю Габби и Полли. Надеюсь, все не так плохо, как выглядит, но Джаггер упал очень сильно. Тем не менее, я стараюсь поднять им настроение и подбодрить.

Игроку из Бэйлора засчитали неспортивный фол⁶¹ и удалили с игры за чрезмерный контакт. Когда игра возобновляется, энергетика на арене уже не та. Даже когда звучит сирена и мы побеждаем, толпа не взрывается ликованием, но они аплодируют парням, свистят и выкрикивают слова поддержки.

Все последующее происходит как в тумане. Парни получают свой трофей, дают послематчевое интервью и едут проведать Джаггера в больницу.

Мы бы поехали, но пустили только его семью и команду. Габби разрешили из-за того, что она живет с родителями Джаггера. Так что мы с Полли в гостиничном номере — ну, Полли будет. Я уже ухожу, потому что встречаюсь с Лэндоном в банкетном зале отеля.

Мы не могли встретиться здесь, потому что Полли работает над проектом для выпускного экзамена. И не в его номере, потому что он соседствует с Джаггером. Когда тот вернется, ему потребуется отдых перед вылетом в Северную Каролину.

— Ты точно не против, что я ухожу? Я могу остаться с тобой.

— Нет, прошу, иди. Уверена, Лэндону не помешает отвлечься, а мне точно нужно это закончить.

— Если что — напиши, хорошо?

— Да, а теперь иди, — она швыряет в меня подушку. Я уворачиваюсь, прежде чем та попадает, выскальзываю из номера и направляюсь к лифту.

Нажимаю кнопку своего этажа, лифт спускается, двери разъезжаются, и кто-то заходит с другого этажа. Не поднимая головы, я отхожу к стенке, чтобы дать парню место.

Он остается на своей стороне, но время от времени я чувствую его взгляд на себе. К счастью, двери открываются, и поспешно выхожу, но не успеваю пройти и пары шагов, как парень окликает меня.

— Эй.

Я напрягаюсь, взгляд метнутся к камере наблюдения в углу стены, затем к другой, неподалеку. Поворачиваюсь к нему лицом и с удивлением узнаю Эштона.

— Прости, не хотел тебя пугать. Надо было что-то сказать в лифте, но я собирался с духом, чтобы заговорить, — он одаривает меня застенчивой улыбкой, но я видела такие улыбки прежде. Такие, что заставляют верить в чистоту помыслов, хотя на деле все с точностью до наоборот. — Я Эштон.

Я натягиваю улыбку.

— Я не заинтересована.

Ухожу, но Эштон догоняет и идет в ногу рядом.

— Я играю за Бэйлор. Можешь погуглить — найдешь меня. У меня еще были спонсорские контракты, которые подтвердят, кто я, — его голос сочится высокомерием.

— Мне правда все равно, — продолжаю идти, а он следует за мной.

— Эй, постой, прости. Можем начать заново?

Я останавливаюсь, сохраняя лицо бесстрастным.

— Нет, я не заинтересована. А теперь ухожу.

— Эштон, отвали, — Лэндон появляется позади и обвивает рукой мою талию. Мое тело тает в его объятиях, чувствуя себя в большей безопасности.

Эштон останавливается, его озадаченный взгляд прыгает с наших лиц туда, где рука Лэндона держит меня.

Эштон сардонически смеется.

— Так Люси не врала. Скажи, что он тебе заплатил?

— Игнорируй его. Обычно это срабатывает, — говорит Лэндон и хватает меня за руку, увлекая в сторону банкетного зала.

— Осторожнее с этим. Буду жалеть, если такая симпатичная девушка потратит время на такого, как он.

Лэндон останавливается, и знаю, что он сейчас что-то скажет, но я опережаю его. Резко повернув голову, я кривлюсь,

— Какой оригинальный, творческий комментарий. Сразу видно, что ты невежественный мудак, у которого в жизни не было ни одной собственной мысли.

Челюсть Эштона сжимается, лоб морщится, губы поджимаются, но гнев угасает, сменяясь хитрой ухмылкой.

— А ты знаешь о Полли? Она...

— Ах, да, ей не повезло, верно? — я лениво скольжу по нему неодобрительным взглядом.

На этот раз Эштон даже не пытается скрыть свое раздражение.

— Лэндон, ты теперь позволяешь своей девушке за тебя драться?

— Ага, как тебе? — Лэндон усмехается. — На твоем месте я бы был поосторожнее. Она может тебя просто смять.

Я прячу смех при виде замешательства на лице Эштона, и, прежде чем успевает вставить еще слово, я тяну Лэндона за собой, пока мы не оказываемся в укрытии банкетного зала.

— Вот мудак. Не думала, что кто-то может побить... — остаток слов обрывается, когда Лэндон хватает меня за затылок и прижимает мои губы к своим.

Он обвивает другой рукой мою спину, притягивая ближе, пока не оказываюсь плотно прижата к нему. Обвиваю руками его плечи и позволяю взять контроль. Лэндон не спешит, целует лениво, язык дразнит мой, его губы засасывают мою нижнюю.

Глаза закрываются, и я стону ему в губы, чувствуя полу-твердую эрекцию, упирающуюся мне в живот. Когда потираюсь о нее, она становится полностью твердой. Он стонет в мои губы, его рука скользит вниз к заднице и сжимает ее.

Мои пальцы впиваются в волосы на его затылке, пока он углубляет поцелуй. Теперь поцелуй торопливый и грубый. Его теплые губы опьяняют, я становлюсь безумной от ощущения его языка на своем, а вибрации его стонов прокатываются по моему телу.

Я хочу большего и почти умоляю об этом, но затем вспоминаю, где мы находимся. Разрываю поцелуй, задыхаясь, пытаясь отдышаться, мои руки безвольно свисают с его плеч.

— На нас, наверное, смотрят, — я смотрю на камеры наблюдения в каждом углу зала.

Его ладонь сжимает мою шею сбоку, губы парят над моим виском.

— В комнате для новобрачных камер нет.

Я поднимаю вопрошающую бровь.

— Я провел исследование.

Мои губы растягиваются в озорной улыбке.

— Так что мы тут еще делаем?

Взявшись за руки, переплетя пальцы, Лэндон быстро ведет меня вглубь зала, откуда ведет длинный коридор, пока не натыкаемся на комнату для новобрачных.

Лэндон вталкивает меня в темную комнату, и, как в зале и коридоре, свет, должно быть, с датчиком движения, потому что быстро загорается.

Он запирает дверь за спиной и смотрит на меня с голодом.

— Все должно быть снято, — хриплый тон его голоса посылает жар прямиком в мое нутро.

Мы поспешно сбрасываем всю одежду. Мне стоило надеть что-то кроме лосин — снимать их было не так чувственно, как хотелось бы. Лэндон, должно быть, не обратил внимания или ему все равно, потому что смотрит на меня так, словно готов осквернить каждый сантиметр моего тела.

Мой взгляд опускается к его толстому и массивному члену. Вены украшают его ствол, а головка сочится прозрачной жидкостью. В голову приходит идея, и на этот раз инициатива за мной. Я хватаю его за руку, веду к дивану и заставляю сесть.

Лэндон смотрит на меня с раздражением и нетерпением.

— Не смотри на меня так. Обещаю, тебе понравится, — я ухмыляюсь, заметив узнавание в его расширенных зрачках. Он сказал то же самое, когда трахал меня страпоном.

Оседлав его бедра, опираюсь на его покрытые татуировками плечи для опоры, волосы ниспадают на лицо, пока позволяю себе зависнуть над головкой. Это ради хорошего дела, и Лэндон это заслужил, говорю я себе, потому что отчаянно хочу оседлать его, но не делаю этого.

— Джулианна, сядь на мой член, — нетерпеливо требует он, хватая меня за бедра.

— Еще нет, — я стону, когда его головка касается входа, но сопротивляюсь, несмотря на то, как сильно нуждаюсь в нем.

Удерживая одну руку на его плече, скольжу другой по его ключице, провожу по татуировкам, прежде чем обхватываю его горло ладонью.

Его дыхание замирает, пальцы сжимают мои бедра до синяков, но не ослабляю хватку.

— Тебе это нравится, да? — шепчу я ему на ухо, наслаждаясь тем, как его кадык двигается, когда сжимаю горло. Лэндон толкает бедрами вверх, и головка почти входит, но я дергаюсь прочь, прежде чем это происходит.

Я целую его за ухом, спускаюсь к мочке и ненадолго засасываю ее. Затем продолжаю, мои губы скользят по его бородатой челюсти.

— Гребаная язва, — хрипло протягивает он.

Я улыбаюсь, прижавшись к его челюсти, и в последний раз сжимаю горло.

— Я тоже могу быть мелочной, — разжимая пальцы, завожу обе руки ему за шею, нахожу застежку его цепочки, снимаю ее и надеваю на себя.

Все еще паря над членом, приподнимаюсь и позволяю ему видеть всю себя. Он закусывает нижнюю губу, втягивая ее в рот. Качает головой, брови нахмурены, а глаза дикие от вожделения, пока он осматривает меня.

— Мне нравится, что ты моя.

— А мне нравится быть твоей, — хрипло и страстно отвечаю я.

Слезая с него, опускаюсь на колени и собираю всю силу воли, чтобы не выдать нервов, потому что я здесь не в своей тарелке. Я уже знаю, каково это чувствовать его внутри себя, но ощущать во рту — нечто иное

— Боишься? — дразнит он.

Я показываю средний палец и сжимаю основание члена, отчего он шипит.

— Плюнь на него, — приказывает Лэндон, впутывая пальцы в мои волосы и сжимая их. — И раздвинь для меня бедра.

Я хотела сохранить контроль, но слаба, и когда он говорит со мной таким тоном, забываю, как думать.

Не понимаю, зачем ему, чтобы я раздвинула бедра, но повинуюсь и плюю на головку.

— Этого мало, открой рот, — приказывает Лэндон, и когда подчиняюсь, он вводит в меня два пальца.

Не отрывая от него глаз, я беру их в рот и начинаю двигаться. Клянусь, он намеренно вытягивает из моего рта слюну, когда пальцы частично выскальзывают. Она капает на мою грудь и стекает в ложбинку.

Стону, сомкнув его пальцы губами, и инстинктивно сжимаю бедра, но он дергает меня за волосы и вгоняет пальцы глубже, вызывая у меня рвотный позыв.

— Не делай так. Держи бедра раздвинутыми, — Лэндон вынимает пальцы из моего рта, слюна стекает струйкой, и обхватывает ими его длину, покрывая ее мной, и трет головку. Медленно и долго проводит рукой по себе, и я уже почти смыкаю бедра, но он сужает глаза с угрозой

— А теперь соси.

Стыдно, до какой степени я возбуждаюсь, когда Лэндон говорит со мной так, и еще постыднее, как этого жажду. У меня, наверное, отберут мою феминистскую карту, потому что наклоняюсь, открываю рот и принимаю головку его члена.

Обвожу ее языком, затем кончик, слизывая и пробуя предэкулят, и мурлычу от того, как хорош его вкус и ощущение. Лэндон стонет, а я шиплю, когда дергает меня за волосы, кожа головы кричит, чтобы остановить, но тело побуждает продолжать. Так я и делаю, открываю рот шире, принимая его как можно глубже, пока член не упирается в горло. Меня снова пробивает на рвотный позыв, отодвигаюсь чуть назад и повторяю. Глаза слезятся, горло сжимается, но выражение лица Лэндона того стоит.

Его голова запрокинута. Он тяжело дышит, челюсть напряжена, вены на шее вздулись, а глаза плотно сомкнуты.

Я ускоряю темп, губы издают влажный звук, наполняющий пространство комнаты каждый раз, когда принимаю его в себя.

— Вот так, — сквозь стиснутые зубы говорит он, теперь глядя мне в глаза и не отрывая взгляда. — Черт, у тебя так хорошо получается, — хвалит Демон и проталкивает мою голову глубже, снова давлюсь, и слезы выступают, стекая по щекам. — Расслабься и дыши... — я вдыхаю через нос, пока он удерживает член у моего горла. — Да, вот так.

Я содрогаюсь. Позвоночник пронзает горячая электрическая волна. Все ощущения обострены до предела, клянусь, чувствую, как возбуждение стекает по мне, но не могу посмотреть.

— Продолжай сосать, — он ослабляет хватку, и я ловлю воздух.

Я чередую руку и рот, но он напрягается, и из него вырывается низкий стон, когда прижимаю язык и провожу им по уздечке под головкой.

— Боже... черт, Джулианна. Да, черт подери, — Лэндон приподнимается, тело напрягается в предвкушении кульминации, но он вырывается у меня изо рта, прежде чем это происходит. — Я хочу кончить между твоих сисек.

Я изо всех сил стараюсь не сжимать бедра, пока он захватывает твердый сосок и перекатывает его.

— Они идеальны, — он отпускает его, шлепает по груди и смотрит, как она колышется. — Они созданы, чтобы их трахали. Не так ли?

Я стону, когда Лэндон переключается на другую грудь, шлепая ее с силой

— Да, — я запинаюсь, шокировано глядя вниз на влажные капли моего возбуждения, усеявшие пол.

Он сжимает мой подбородок, заставляя поднять на него взгляд.

— Скоро и до тебя дойдет. А теперь поторопись.

Придвигаясь ближе, я прикрываю свои чувствительные груди, раздвигаю их, зажимаю пальцами соски и обволакиваю его член.

Он издает горловой стон, глядя на меня сверху вниз, и откидывается на спинку дивана, его длинные ноги лениво раскинуты по обе стороны от меня. Клянусь, именно из этого сделаны сны.

Сжимая груди, поднимаю их по его стволу и опускаю вниз. Я повторяю движение, изо всех сил стараясь добавить давления и не сжать бедра. Затем замираю, наклоняюсь вперед, провожу языком по уздечке на кончике и обвожу его круговым движением

— Ты чертовски горяча. Продолжай, — скрипит Лэндон. Его бедра дергаются, и я чувствую, как член пульсирует у моей груди, а с головки стекает еще больше предэкулята. — Я сейчас кончу... — протягивает он, его дыхание прерывистое и тяжелое.

Я двигаюсь быстрее, груди подпрыгивают с каждым движением, и хныкаю, защипывая соски. Тело пылает от потребности кончить. Чувствую, как это нарастает во мне, и с каждым толчком становится все яростнее.

— Открой рот и высуни язык, — грубо требует он. Когда повинуюсь, он изливается на меня. Сперма брызгает мне на язык, подбородок и всю грудь.

Смотрю в благоговейном трепете, наблюдая, как мужчина, который всегда так на меня действует, рушится на глазах, продолжая кончать. Его тело сотрясается, а в комнате разносятся сдавленные вздохи, смешанные со стонами.

Убрав руки от груди, смотрю вниз на всю эту сперму на мне и теперь уже сжимаю бедра. Мы столько всего делали, но это иначе, и я чувствую себя так горячо и хорошо. Это же ненормально, да? Возбуждаться от того, что на тебе его сперма? Она буквально стекает по моим бедрам, и все, что могу сделать, — это смотреть на это и становиться еще мокрее.

Прежде чем успеваю сглотнуть, Лэндон проводит пальцем по моим губам, усеянным каплями спермы, и вводит его мне в рот. Я смыкаю губы вокруг него, сосу и глотаю.

— Тебе это нравится, да? Быть покрытой моей спермой, глотать ее? — мое лицо пылает, и медленно киваю. Но теперь кажется, будто меня бросили в вулкан, потому что он выходит, затем двумя пальцами собирает часть спермы с груди, заставляет меня встать и медленно вводит их в меня.

— Клянусь Богом, лучше тебе не забывать, но если по какой-то причине ты забудешь, кому принадлежишь, вспомни этот момент. Быть покрытой моей спермой, чувствовать ее в своем горле, внутри своей киски, как твоя пизда сжимает и втягивает мои пальцы, отказываясь отпускать.

Я цепляюсь за его плечи, закатываю глаза, пока он трахает меня пальцами.

— Лэндон, — стону я, мотая головой. — Обещаю, я не забуду. Обещаю...о-о-о... не останавливайся... вот так...

Начинаю тереться о его руку, но Лэндон заставляет остановиться, и я смотрю на него. Он вынимает пальцы, на этот раз тремя собирает еще спермы с моей груди и опускается на колени. Хватает за ногу, ставит мою стопу на диван, чтобы получить больший доступ.

— Ты выглядишь так, черт подери, прекрасно, покрытая мной.

В ступоре наблюдаю, как он снова вводит в меня эти пальцы, покрытые спермой. Я сжимаюсь вокруг них, пока они растягивают меня. В горле застревает вздох, когда они погружаются так глубоко, как только могут. Медленно Лэндон вводит и выводит их, но, когда приближает лицо к моей киске и засасывает клитор в рот, полностью теряю связь с реальностью.

— О да, Лэндон... — я стону, пальцы впиваются в его волосы, и тяну их, пока его зубы скользят по распухшему бугорку, а пальцы неумолимо трахают меня. Звезды пляшут в глазах, я пьянею от него, и оргазм вот-вот извергнется.

— Я уже близко... — хныкаю, почти плача от сенсорной перегрузки.

Лэндон перестает ласкать клитор и прижимает к нему язык плашмя. И вместо того, чтобы входить в меня и выходить, он оставляет пальцы внутри, но лишь слегка шевелит ими. Не знаю, что именно в этом едва заметном движении сводит с ума, но я кончаю.

Моя челюсть отвисает, и крик сменяется высоким визгом. Сжимаю его волосы, привязываясь к его пальцам и рту, пока все вокруг выходит из-под контроля.

Все так обострено и чувствительно, я чувствую, как его язык все еще дразнит и водит по клитору, несмотря на то, как тот пульсирует от прикосновений. А стенки сжимаются вокруг его пальцев, удерживая их на месте, пока волны блаженства катятся по моему телу.

И когда думаю, что все кончено, новый оргазм сотрясает тело.

Я стону его имя, тело трепещет, и все вокруг разлетается на осколки.

Не знаю, сколько времени прошло и как долго здесь стою, но, когда я наконец прихожу в себя, ноги подкашиваются и почти подгибаются.

— Оx... — выдыхаю, когда он поднимается в полный рост, держа меня за талию, чтобы я не упала.

Лэндон ухмыляется, его рот и борода блестят от моих соков.

— На вкус ты просто божественна.

Я прикусываю губу, глядя на его член, который снова стоит колом.

— Я хочу оседлать тебя.

— Уверена? — он сглатывает, разглядывая мою грудь, все еще покрытую его спермой

Киваю, толкаю его на диван, приподнимаюсь и сажусь сверху. Беру его ствол и направляю к своему входу. Мы не отводим глаз от того места, где соединимся, и когда опускаюсь, головка исчезает во мне. Он стонет, и я тоже.

Убираю руку и медленно опускаюсь до конца, пока не сажусь на него полностью, и чувствую, как его яйца прижаты к моей попе.

— Ты так идеальна. Каждый твой дюйм, — говорит Лэндон сквозь стиснутые зубы, хватая меня за бедра.

— Знаю, — тихо стону, чувствуя, как его член дергается во мне, когда слегка откидываюсь назад и кладу руки на его живот. Я лениво провожу ими по его кубикам, ощущая каждый рельеф и впадинку, и скольжу к грудным мышцам.

Не отрывая от него глаз, я провожу пальцами вверх вдоль ключицы и ухмыляюсь, поднимая их выше и обхватывая его горло руками.

— Ты сводишь меня с ума, черт возьми, — его грудь расширяется, а горло пульсирует, когда добавляю давление и начинаю двигаться на нем.

Не убирая руки с моих бедер, он покачивает меня, толкая вперед, зная, что это движение заставит клитор тереться о него.

Я держу руки на его горле, время от времени сжимая, когда он продвигает меня вперед и удерживает на себе.

— Черт... — капля пота стекает по моей щеке, пока он продолжает. Лэндон знает, что делает, как добавляет давление и прижимает меня каждый раз, когда близка. Я сжимаюсь вокруг него и извиваюсь, но он не сбавляет темп. — Дай мне кончить! — я хныкаю, не заботясь о том, как звучу.

Лэндон хрипло смеется.

— Я тебе не мешаю. Это ты сама себя сдерживаешь.

Я несколько раз моргаю.

— Что? Нет, это не так.

— Это так, потому что хочешь, чтобы я использовал тебя. Обращался с тобой, как мне, черт возьми, захочется. Моей спермы на тебе недостаточно. Как настоящая шлюха, твоя киска получает от этого кайф. Вот почему ты сейчас сжала бедра, почему сдерживаешь этот свой милый тихий стон.

Тело пылает, и я молчу, но это меня выдает.

— Держись за мое горло и не отпускай.

Позволяю ему слегка приподнять меня с члена и с силой опустить вниз. Лэндон повторяет это несколько раз, вырывая сдерживаемые мной стоны. Когда член достаточно смазан, он заставляет меня прыгать на нем быстро и грубо, пока смотрит на мою грудь, которая двигается в такт. Это развратно, так эротично, как меня заводит звук его яиц, шлепающих по заднице, хлюпающие звуки моей киски при каждом его движении и стоны, вырывающиеся из наших ртов.

Мои ногти впиваются в кожу горла, я держу и душу его, пока он трахает меня без сожаления. Лэндон резко вдыхает, хватает меня за задницу и прижимает к своему члену.

— Держи одну руку на моем горле и играй со своим клитором, пока кончаю в тебя.

Сглатываю, переводя одну руку на середину его горла, а другую, дрожащую, между нами. Откидываюсь назад и провожу ею между бедер прямо к распухшему влажному клитору, который умоляет о прикосновении.

— Играй с ним, черт возьми, — хрипло приказывает Лэндон, сильно шлепая по заднице, я вздрагиваю и делаю, как он говорит.

Задница горит, но мужчина не успокаивает боль. Он хватает ее и заставляет скакать на нем, пока я играю с собой.

— Вот так, продолжай играть со своим милым клитором. Щипай его.

— О да... М-м-м... — я задыхаюсь, делая это, и повторяю снова, рука на его горле сжимается сильнее.

— Посмотри на нас. Я сейчас кончу, и хочу, чтобы ты видела.

Тяжело дышу, опускаю взгляд на нас и забываю, как дышать, наблюдая, как он выскальзывает из меня и входит обратно, моя рука на себе. Мы мокрые и перепачканные.

Чувствую, как он набухает внутри, напрягается, испуская резкий, довольный выдох, и изливается в меня.

— Щипай его снова и держи.

И я повинуюсь, все еще не отрывая взгляда от нас, но срываюсь, когда вижу, как его сперма вытекает из моей киски. Капельки стекают по его члену, и я кончаю сразу после него.

Руки бессильно падают по бокам, и я обмякшей опускаюсь на его грудь, позволяя оргазму захватить тело. Я будто парю в облаках и не хочу никогда опускаться.

Не знаю, сколько так сижу, но, когда наконец прихожу в себя, понимаю, насколько я грязная,

— Пожалуйста, скажи, что здесь есть душ.

Лэндон усмехается, отодвигая волосы с запотевшего лба.

— Есть.

— Как там Джаггер? — спрашиваю я, выходя из свадебного номера. Чувствую себя полной дурой, что не спросила раньше, но Лэндон попросту не дал мне шанса, набросившись на мой рот.

Он измученно вздыхает.

— На корте Джаг жаловался на боль в локте и шее, говорил, что правая рука онемела. Поэтому использовали щит и носилки. Но в больнице сказал, что чувствует себя немного лучше. Я бы остался с ним, но знаю, что ему было тяжело от того, что все там столпились, но Габби сказала, что сообщит нам, как только что-то узнает.

— Уверена, ничего серьезного. Готова поспорить, он вернется в строй еще лучше прежнего, — улыбаюсь ему, пока он придерживает для меня дверь.

Я прохожу мимо него в банкетный зал и замираю, впиваясь пальцами в собственные ладони, когда дверь захлопывается позади, и мы оказываемся окружены кромешной тьмой.

— Свет, — пересыхает во рту, и сердце бешено колотится. Хочу двинуться, бежать, спрятаться, но я будто врастаю в пол. Тело тяжелеет, становится ловушкой. — Лэндон, свет. Нам нужно включить свет.

— Не двигайся, черт возьми. Мы просто развлекаемся, — его дыхание с примесью пива обжигает мое лицо.

Грудь сжимается, дышать становится трудно, разум затягивает воронка воспоминаний о той ночи, и тревога яростно вонзается в меня.

— Джулианна, все в порядке. Я здесь. Я здесь, милая. Я здесь.

Я не осознаю, что свет включили, пока не чувствую его руки вокруг — Лэндон держит меня, приземляет, шепчет снова и снова, что он здесь.

Я беспомощно моргаю, возвращаясь из кошмара, и с трудом сглатываю.

Руки безвольно висят по бокам, несколько слез скатываются и собираются на цепочке, про которую забыла, что все еще на мне.

— Я-я, — я заикаюсь, все тело трепещет о него. — Прости. Я не знаю, что случилось.

— Пожалуйста, не извиняйся. Все хорошо, я здесь. Я никогда не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — Лэндон подводит костяшку пальца к моему подбородку, приподнимает мою голову и стирает слезы, прилипшие к подбородку. — Хорошо?

Дрожа, киваю, и мой голос — задыхающийся шепот.

— Хорошо.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, глаза мечутся в поисках выхода. Когда его нахожу, Лэндон оглядывается через плечо и отпускает меня.

— Прости. Надеюсь, ты не думаешь, что я...

— Нет, нет, дело не в тебе. Во мне. Это моя вина. Я была недостаточно осторожна. Слишком доверчивой, слишком глупой. Это моя вина. Прости. Мне правда жаль, — тараторю, голос дрожит, а тело содрогается, пока я вспоминаю ту ночь, словно это было вчера.

— Можно тебя обнять? — осторожно спрашивает Лэндон.

— Пожалуйста, — я пыталась скрыть это, но, когда он обнимает, срываюсь, и рыдание вырывается из самой глотки. Я плачу у него на груди, слезы бешено струятся по лицу.

Не знаю, сколько мы простояли так, но Лэндон крепко держит меня, ладонь нежно кругами водит по спине, пока рыдания не сменяются тихими всхлипами.

— Прости, — хриплю я.

Он обнимает еще крепче, и его слова окутывают меня, словно теплое одеяло.

— Пожалуйста, не извиняйся. Это не твоя вина.

Стыд пожирает заживо, в животе растет комок.

Я утыкаюсь лицом в его грудь, сжимая в кулаке край его худи.

— Я пошла с ним наверх.

Глаза снова наполняются слезами, переносица горит, но мне удается говорить ровно.

— Я сама пошла с ним наверх, потому что знала его. Мы познакомились на первом курсе, и он казался милым. Никогда не пытался сделать ничего такого, поэтому, когда столкнулась с ним, и он заметил, что мне нехорошо, то предложил свою комнату. Я пошла с ним, потому что думала, что могу ему доверять. Думала, с ним все будет в порядке. но, когда мы оказались в комнате, он запер дверь, выключил свет, и он... — зрение расплывается, голос звучит отдаленно. — Взобрался на меня и... трогал меня везде, целовал везде... Я хотела выбраться, но так кружилась голова, я не могла пошевелиться, и было так темно. Не видела дверь. Я не видела его, но чувствовала повсюду на себе. Иногда до сих пор чувствую...

От Лэндона исходит гнев, его сердце бьется опасно быстро.

— Он...

— Нет, он отвлекся, когда кто-то постучал, и не знаю как, но мне удалось ткнуть каблуком ему в бедро, и я убежала, — с горькой усмешкой говорю я. — Я такая жалкая.

— Джулианна, не говори так. Ты не...

— Он не изнасиловал меня, а я веду себя, будто это случилось! — отстраняюсь от него, чувствуя к себе отвращение. — Это моя вина, что доверилась ему. Ну правда, я должна была догадаться, да? Должна была знать, но была наивной, а теперь до смерти боюсь темноты, и все потому, что была глупой, все потому что...

— Ты такая сильная, — Лэндон делает шаг вперед, руки охватывают мою шею, взгляд прикован ко мне. — Ты чертовски сильная. Я хочу, чтобы ты это знала. Я хочу, чтобы ты знала, что это была не твоя вина. Ты не глупая. Ты не наивная. Ты не что иное, как сильная, Джулианна. Я хочу, чтобы ты в это поверила. Мне так жаль, что это случилось с тобой, но хочу, чтобы ты знала — ты не одна. Я здесь, хорошо?

— Я чувствую себя такой дурой, — отвечаю я, и внутри такая пустота.

— Ты не дура. Ты такая смелая, — он целует меня в лоб и обнимает. — Ты такая смелая, — нежно повторяет.

— Я не чувствую себя смелой. Это случилось два года назад, а я все никак не могу отпустить.

— Неважно, как давно это было. Этот кусок дерьма к тебе прикоснулся. Хочешь поговорить с полицией?

Я качаю головой.

— Кто мне поверит? Это было так давно, и нет никаких доказательств, что он что-то сделал. Плюс, его отец — окружной прокурор, так что ты прекрасно понимаешь, чем это кончится.

Лэндон ненадолго замолкает, стиснув зубы.

— Это тот парень из «Ликвида», да? Коул?

У меня сжимается в груди.

— Да.

— И это он налил тебе выпить?

Я возвращаюсь мыслями в ту ночь и качаю головой.

— Нет. Он тогда и близко не подходил — ни ко мне, ни к своим друзьям. Вообще-то, я рядом с парнями не находилась. Была окружена девочками из сестринства, и сама видела, как они наливали мой напиток.

Меня каждый раз будто сдувает, когда об этом вспоминаю, потому что до сих пор не понимаю, как могли подменить напиток. Я прикрывала рукой стакан, не спускала с него глаз и никуда не отходила.

— И где, черт возьми, были подруги, если ты была с ними?

Я беспомощно пожимаю плечами.

— Не знаю. В одну секунду они были рядом, а в следующую — их и след простыл.

В его глазах закипает ярость, плечи напряжены, но потом выражение лица смягчается.

— Мне жаль, что с тобой это случилось, Любовь, но спасибо, что рассказала.

— Я должна была сказать что-то, и так долго этого хотела, но иногда сомневалась, а было ли это на самом деле. Иногда казалось, что все это плод моего воображения, потому что невозможно осознать, как это произошло, — я сцепляю влажные ладони в надежде, что они перестанут дрожать, но дрожь только усиливается, пока Лэндон не берет мои руки в свои. — Но потом начались кошмары, и в каждом из них я была заперта в темной комнате, слышала щелчок двери, и потом он оказывался на мне. А когда просыпалась, я все еще чувствовала его, ощущала запах алкоголя изо рта, слышала звук его молнии, когда он... — голос у меня дрожит и срывается.

Я облизываю губы, вспоминая, как просыпалась среди ночи, шла в душ и терла кожу до красноты под обжигающе горячей водой. Помню, как после первого кошмара оставляла свет включенным — мне было до смерти страшно, что он появится из ниоткуда и сделает наяву то, что задумал.

— Вот почему мне нужен свет, почему нужен запасной выход. Почему мне страшно — потому что он все еще на свободе, и издевается надо мной, потому что знает: я не помню ту ночь целиком. Знает, что я ничего не сказала. А может, он и сам считает, что не сделал ничего плохого. По крайней мере, именно это он сказал мне, когда мы впервые столкнулись с ним после случившегося. И каждый раз после этого.

Лэндон молчит, его лицо становится пугающе бесстрастным, затем проходит мгновение, и он моргает.

— Он того не стоит, — говорю я, читая его мысли. — Прошло два года. Никто мне не поверит.

— А если я заставлю его сознаться? — низкий голос Лэндона пропитан гневом.

— Э-этого не случится. Он... он... — терпеть не могу, что заплетаюсь, но Лэндон смотрит на меня с безграничным терпением, — Он ничего не признает. Особенно теперь, когда мы встречаемся. Он тебе ничего не скажет. Даже если скажет — что это изменит? Не думаю, что полиция что-то предпримет, и пожалуйста, ничего ему не делай. Он не стоит того.

Лэндон обнимает меня, одна рука прижимает мою голову — словно знает, что мне нужно это давление, чтобы остановить головную боль.

— Ты стоишь этого. И я не хочу, чтобы кто-то заставлял тебя чувствовать себя так. Не хочу, чтобы тебе было больно, потому что, когда тебе больно... и мне, черт возьми, больно.

Меня охватывает поток эмоций, но совсем не таких, что были только что. Эти другие, и когда поднимаю на него взгляд, а он опускает — на меня, хочется сказать те три слова, но я проглатываю их.

— И как ты вообще это сделаешь? Не думаю, что он станет с тобой откровенничать.

Лэндон саркастично усмехается.

— Ты удивишься. Но я не сделаю ничего против твоей воли, так что, если не хочешь — не буду.

Я на мгновение задумываюсь. Возможно, для меня это ничего не изменит, но, может быть, изменит жизнь другой девушки.

— Сделай это.

Джон.

Я кривлюсь на телефон, убираю его в карман и спускаюсь по лестнице.

Его звонки участились с той ночи, когда тот чуть не ударил меня. И стали еще навязчивее после того, как проигнорировал его на Portland Invitational. Знаю, он раздражен, что я не обратил на него внимания, и не понимаю, чему Джон удивляется. Если я не сделал этого у него дома, не уверен, почему он решил, что я сделаю это на публике.

Не уверен, почему тот до сих пор не понял намека, что он в моей жизни не нужен. Не уверен, насколько еще прямым мне нужно быть, чтобы этот человек отстал.

Я был прямолинеен, хотя Рейд утверждал бы обратное, но с ним покончено, и для меня этого достаточно.

Я иду на кухню за овсяным молоком, которое обещал купить Джулианне, но замираю на полпути. Сейнт прислонился к стойке, выглядит отстраненным, а в уголке его нижней губы — рваная ранка. Она подсохла, запеклась кровью, и вокруг уже успел появиться синяк.

— Сейнт, — он не поднимает взгляд. — Чувак?

— Что, прости? — он поднимает глаза, на лице появляется улыбка, и вертит в руках маленький кинжал.

— Что с твоей губой? — спрашиваю я, когда на кухню вразвалочку заходит Джаггер.

Сейчас он чувствует себя лучше. Рентген не показал ничего плохого, и его допустили к вчерашней игре. К несчастью, это наше первое поражение в сезоне, и хотя они неизбежны, вчерашняя игра должна была быть легкой победой. Джаггер останавливается, уставившись на губу Сейнта.

— Только не говори, что снова простыня?

— Это же гребаный матрас-великан. Я не привык сам заправлять кровать, — он отталкивается от стойки, достает из холодильника уже готовый смузи и протягивает мне овсяное молоко.

Джаг цыкает языком, криво ухмыляется ему и что-то печатает в телефоне, прежде чем убрать его в карман брюк.

Сейнт показывает ему средний палец, когда тот смотрит на телефон.

— Мне не нужна инструкция по заправке кровати, мудак. Я уже все понял, просто натяжная простыня соскользнула.

Я поднимаю бровь.

— То есть ты утверждаешь, что случайно ударил себя сам, потому что рука соскользнула, когда ты натягивал простыню? Снова?

Я бы еще поверил, что он сделал это под кайфом. В прошлом году Сейнт курил много травы. Не знаю, как это вообще возможно, учитывая наши тесты на допинг. Но так или иначе, хотя команда и тренеры были в курсе, ему это сходило с рук. Полагаю, так и бывает, когда у твоего отца есть деньги, чтобы заставить людей заткнуться.

Кто-то, должно быть, что-то сказал, разве что он добровольно сам остановился, потому что уже давно не курил.

Сейнт отпивает из своего смузи.

— Так все и было.

— Он привык, что за ним прислуга убирает. Спусти это, проблемы первого мира и все такое, — саркастически замечает Джаг.

Джаггер не врет. Мы выяснили, когда Сейнт переехал, что он не умеет заправлять кровать или делать что-либо по дому, потому что ему никогда не приходилось этого делать. Парень до сих пор справляется хреново, но лучше, чем когда только заселился.

— В любом случае, мне пора, — Джаггер достает свои ключи из ящика, где мы их храним, и подбрасывает мне мои.

Мы со Сейнтом окидываем его взглядом. Джаг выглядит иначе, собранно, словно пытается произвести впечатление на кого-то.

— На свидание? — Сейнт склоняет голову набок, изучая его.

— Я не хожу на свидания. Ты же знаешь. Я просто выхожу куда-то.

— С каких это пор ты просто «выходишь куда-то»? — допытывается он.

— Господи Иисусе, ты что, моя мать? Это просто трах. Ничего не значит, — он смывается, прежде чем Сейнт успевает устроить ему дальнейший допрос.

Сейнт хихикает.

— Никогда не видел его таким напряженным из-за быстрого перепихона. Казалось бы, он должен быть в своей тарелке. А выглядел так, будто выкурил косяк размером с лодыжку после того, как я видел, как из его комнаты вышли три девушки из команды по плаванию.

— Да, не знаю, что с ним такое, но спрошу позже. Мне пора.

— О, на субботу все готово, и Коул будет здесь, — говорит Сейнт, прежде чем я успеваю выйти с кухни.

Прошла неделя с тех пор, как Джулианна рассказала о случившемся, и неделя, как я обдумываю все, что хотел бы с ним сделать. Но если буду действовать необдуманно, то лишь нарвусь на неприятности, а он выйдет сухим из воды. Так что я кое-что придумал. Не знаю, сработает ли, но попробовать стоит.

Я попросил Сейнта закатить вечеринку после полуфинала в эту субботу и проследить, чтобы Коул пришел, что будет несложно. Когда Сейнт устраивает вечеринку, приходят все.

Он не задавал вопросов и просто все организовал, даже после того, как я сказал ему не говорить Джаггеру или остальным ребятам, что это была моя идея. Но в основном Джаггеру, потому что, если он узнает, то захочет отговорить из-за стипендии, но для меня она нихрена не значит.

— Знаешь, если тебе понадобится помощь в избавлении от тела, я знаю одного человека.

— Я не планирую никого убивать.

— Ага, ага, я пошутил... — тянет он, и лицо его расплывается в радостной ухмылке.

Я сужаю на него глаза, но с Сейнтом лучше не задавать лишних вопросов. Иногда не могу понять, говорит ли он правду или просто троллит.

Полли открывает дверь и чуть не врезается в меня, но я успеваю ее подхватить, прежде чем она падает.

— Прости, я тебя не заметила, — она отступает в сторону, оставляя дверь приоткрытой. — Приготовься, — шепчет Полли.

— Почему ты шепчешь?

— Родители Джулианны неожиданно объявились, и выглядит это не очень, — она морщится. — Мне так ее жаль. Я хотела остаться для поддержки, но знала, что, если не уйду, то скажу что-нибудь и, наверное, сделаю ей еще хуже. Может, тебе вернуться позже? Дать им немного...

— Нет, я захожу.

— Лэндон, не надо, — предупреждает Полли. — О чем бы ты ни думал, просто не надо. Я знаю, ты переживаешь, но ей это не поможет.

— Я могу быть вежливым.

Она с недоверием смотрит на меня.

— У нас с тобой два разных определения того, что значит «вежливый».

— Я могу быть вежливым, — повторяю я снова.

Мне нужно быть рядом с ней. Особенно после всего, что Джулианна рассказала мне о своих родителях. Я просто знаю, что они сейчас унижают ее, заставляя чувствовать себя дерьмом.

Полли тихо стонет.

— Не говори, что я тебя не предупреждала.

— Все будет нормально, — говорю я, но не уверен, пытаюсь ли убедить в этом ее или себя. — Габби тоже там?

— Нет, сегодня она работает, слава Богу. Ты же знаешь, какая она ранимая. Уверена, у нее бы разорвалось сердце, увидев это.

Я киваю, потому что, зная Габби, она бы попыталась как-то сгладить ситуацию. Она вся за мир, любовь и единство. Не понимаю этого, но ей так комфортнее.

После короткого прощания я вхожу и сразу чувствую, как меняется атмосфера, когда все взгляды устремляются на меня.

Джулианна замирает, но я вижу облегчение в ее глазах, а вот ее родители даже не пытаются скрыть презрение. Они быстренько окидывают меня взглядом с ног до головы и отмахиваются, словно меня здесь и нет.

— Поставь молоко и уходи, — приказывает ее отец, но даже не обращается ко мне. До меня доходит, что он принял меня за доставщика продуктов. — Что стоишь, как вкопанный? Или тебе не заплатили?

Джулианна вскакивает на ноги, бросая мне самую извиняющуюся улыбку.

— Мне так жаль. Я не знала, что они приедут, — слабо говорит она, забирая молоко, но встает рядом со мной и поворачивается к родителям. — Мама, папа, это Лэндон, мой парень.

Они выпрямляются. Ее мать приходит в замешательство, а отец усмехается. Теперь его внимание всецело приковано ко мне, он оценивающе смотрит на меня с головы до ног, даже не пытаясь скрыть брезгливость, когда его взгляд падает на татуировки на моей шее.

— Парень? — снисходительно переспрашивает ее мать, выглядя слегка встревоженной. — И когда это... случилось?

Я слышу, как Джулианна рядом со мной сглатывает.

— Э-э, на прошлой неделе, но это не то, что вы подумали.

Она фыркает.

— Не то, что я подумала? Ты не приехала домой на прошлой неделе на День Благодарения, потому что плохо себя чувствовала. Так это была отговорка?

— Лэндон.

— А?

Мое раздражение растет, но заставляю себя сдержаться ради Джулианны.

— Кажется, вы не так меня назвали, но меня зовут Лэндон.

На ее лице появляется напряженная улыбка, но она продолжает игнорировать меня.

— Так, значит, он был отговоркой? Из-за него ты хочешь бросить сестринство и стала такой отстраненной? Клянусь, если ты скажешь мне, что беременна...

— Нет, мам, нет, — обрывает Джулианна ее, быстро качая головой. — Лэндон тут ни при чем, и я не беременна.

Это не было бы худшим событием в мире.

— Я просто много о чем думала, о том, что хотела обсудить с вами.

— Только не снова, — ее отец потирает переносицу. — Лондон, убирайся. Это семейное дело, — в его голосе сквозит раздражение.

Ярость поднимается во мне, но снова говорю себе успокоиться.

— С уважением, но я останусь тут.

Он наконец смотрит на меня, глаза полны гнева.

— Я не спрашивал, хочешь ли ты остаться. Я сказал — убирайся. Я хочу поговорить с дочерью. Мне плевать, что ты ее парень. Убирайся.

— Нет. Я останусь прямо здесь. — я не сдвигаюсь с места, хотя чувствую на себе взгляд Джулианны, умоляющий меня уйти.

Ее отец снисходительно смеется, потирая подбородок.

— Так ты платишь нам за все, что мы для тебя сделали? Все, что мы тебе дали? Вот твоя благодарность? Мы...

— Пап, это не...

Он встает, и она отступает.

— Не перебивай меня! Я не для того прилетел, бросив свою очень важную работу, чтобы тут вы оба меня унижали.

Я сжимаю кулаки по швам, сдерживая гнев, что рвется наружу.

Жду, что Джулианна начнет защищаться, объяснит, почему хочет бросить сестринство, расскажет им о том, что хочет стать учителем, но тишина затягивается, и я понимаю, что она не скажет ни слова.

— Если бы вы дали ей говорить, она бы объяснила, почему хочет это сделать, — пытаюсь говорить ровно, но они смотрят на меня, словно угрожал им.

— Ты встречаешься с нашей дочерью неделю и думаешь, что знаешь ее? — теперь вступает ее мать и поднимается. — Ты ничего не знаешь. Она постоянно так делает, сдается, когда становится трудно. Так что советую тебе заткнуться, потому что...

— Сдается или вы заставляете ее делать то, чего она не хочет? — парирую я.

Голова Джулианны резко поворачивается в мою сторону, но я не смотрю на нее, потому что, если увижу ее слезы, то сорвусь.

— Мы уезжаем, — сквозь зубы говорит она, ее взгляд — словно кинжал.

— Мам...

— Мы прилетели, чтобы навестить тебя, потому что думали, что ты больна. Мы уезжаем, и когда подумаешь о том, в чем виновата, позвони нам.

Все происходит слишком быстро. Они поднимаются и уходят, хлопнув дверью, прежде чем Джулианна успевает что-либо сказать.

— Какого черта ты наделал? — набрасывается она на меня, в ее глазах — раскаяние и печаль.

Я ошеломлен.

— Не дал им унижать тебя.

— Мне не нужно было, чтобы ты что-то говорил, — говорит Джулианна с досадой. — Все было бы хорошо, если бы ты просто...

— Продолжал молчать? Джулианна, они так с тобой разговаривают, потому что ты молчишь.

— Они мои родители. Что я должна говорить после всего, что они для меня сделали? — возражает она.

— Это их работа. Они твои родители не просто так. Ты не их обуза, чтобы они могли обращаться с тобой как захотят. Родители или нет, это не дает им права разговаривать с тобой подобным образом.

Она тяжело вздыхает и шмыгает носом.

— Ты не понимаешь. Все не так должно было произойти. Если бы ты не...

— Не что? Не сказал ничего, и может все было бы хорошо? Все были бы счастливы? — я с недоверием фыркаю. — Открой глаза. Твоим родителям плевать. Я вошел, а они подумали, что разношу ваши продукты. Они не признали меня и назвали меня «этот». Они не дали шанса, потому что сделали обо мне предположения, но я буду чертом, если буду стоять и терпеть это, просто чтобы угодить им.

— Что ты пытаешься сказать?

— Ты прекрасно понимаешь, что я пытаюсь сказать.

— Нет. Скажи.

— Ты так стремишься угодить родителям, что забываешь — это твоя жизнь, а не их. Ты предпочтешь мучить себя, лишь бы получить одобрение, которое, как ты знаешь, никогда от них не получишь. Ты сделаешь что угодно, чтобы они гордились тобой, но глубоко внутри знаешь, что делаешь недостаточно, ничего никогда не будет достаточно хорошо, чтобы соответствовать их стандартам.

— Мне не нужно их одобрение.

— Нет, ты жаждешь его.

Джулианна смотрит не моргая, слезы наворачиваются на глаза.

Гнев теперь испарился, но внутри меня поднимается тревога.

— Я...

— Нет, — она делает шаг назад, и первая слеза скатывается по ее щеке. — Мне нужно побыть одной. Уходи.

— Джулианна, я...

— Я не хочу сейчас находиться рядом с тобой. Мне просто нужно побыть одной, — ее лицо искажается от боли, губы дрожат, слова срываются неровно.

Я снова чувствую, будто проваливаюсь в зыбучий песок. Грудь сжимается, становится тяжело. Хочу что-то сказать, но смыкаю губы.

Рационально, это имело смысл. Ей было больно, и я хотел остановить эту боль.

— Прости, — я сглатываю тяжелый камень, застрявший в горле, и, в последний раз взглянув на нее, выхожу, унося с собой память о слезах, струящихся по ее лицу.

— Держи. — Эл ставит передо мной большую кружку с дымящимся горячим шоколадом и скользит в сиденье напротив. — Собираешься рассказать, что случилось? Мне найти Лэндона и порезать ему шины? Потому что я готова. Или если хочешь, чтобы он... — она цокает языком, проводя рукой по горлу, — Исчез, уверена, я смогу это устроить. Сделаю все похожим на несчастный случай. Его рост и вес могут немного затруднить транспортировку тела, но не имею ничего против расчленения. Для меня это может быть хорошей практикой. Может, брошу дело медсестры и пойду с тобой в медицинскую школу, стану хирургом. По-моему, лучшее из двух миров.

Серьезное выражение ее лица заставляет сорваться смеху, который я пыталась сдержать. Эл смотрит на меня так, словно мне стоит лишь произнести слово — и она это сделает. Это отрезвляет, потому что кроме Лэндона у меня никогда по-настоящему не было никого, кто был бы так готов за меня сражаться, даже если она шутит.

Есть Натали, но мы не самые близкие подруги. Не потому, что мы не ладим, — мы ладим, — но она занята. С ее модельной карьерой, подготовкой к свадьбе и всем, что происходит у меня, мы мало общаемся.

— Хочешь рассказать, что произошло?

Я ушла после Лэндона и пришла в «Бэнни», потому что не хотела оставаться одна. Знала, что Эл будет здесь, и, несмотря на пятницу, у них обычно не людно. Она не знает, что случилось, или что мои родители неожиданно объявились.

Полагаю, Эл думает, что Лэндон в чем-то виноват, потому что никогда не видела меня плачущей или эмоционально вовлеченной в кого-то, кроме моих родителей.

Поставив кружку, я раздумываю, открыться ли мне или держать все в себе. Ненавижу, когда выгляжу так, будто ною о чем-то, что изначально не должно было быть проблемой. но, когда встречаю ее мягкие карие глаза, и она улыбается с таким теплом и участием, я срываюсь, больше не в силах держать себя в руках.

К концу рассказа я вываливаю все, словно треснувшая дамба, потому что вместе со словами горячие слезы потоком льются по щекам.

— Прости. Я знаю, это так глупо. Рыдать из-за такого, — яростно вытираю щеки, промочив рукава худи, потому что слезы все не останавливаются.

С тех пор как расплакалась перед Лэндоном, кажется, я только и делаю, что плачу.

— Это не глупо, — она выскальзывает из своего сиденья, садится рядом и обнимает меня. — Если ты похожа на меня, объятия — это последнее, чего тебе хочется, потому что от них плакать хочется еще сильнее, но мне кажется, тебе это нужно, и если не обниму тебя, то расплачусь сама.

Слезы льются снова, но уже не так обильно, как прежде.

— Да, но ты права. Мне правда это было нужно, — спустя мгновение прихожу в себя и отстраняюсь, но она молчит. — О чем ты думаешь?

— Ни о чем.

— Ты никогда не держишь мысли при себе.

— Знаю, но я учусь не лезть с непрошеными советами. После всей этой истории с Сесилией я предпочитаю помалкивать.

— Я хочу, чтобы ты сказала, потому что сама не справляюсь.

Эл колеблется.

— Ты уверена?

Я киваю.

Она перекидывает свою косу через плечо и теребит ее кончики.

— Я понимаю, почему ты обижена на Лэндона, но думаю, он поступил так, как должен был, — она опускает руки и разворачивается ко мне. В ее глазах плещется противоречие и неуверенность, но Эл вздыхает, и на губах появляется горькая улыбка.

— Знаю, это дерьмово, но иногда правда ранит, и, мне кажется, она тебе была нужна. С момента нашей встречи они только тем и занимались, что принижали тебя и контролировали каждый аспект жизни. А ты только и делала, что терпела, потому что отчаянно хочешь их одобрения, и я просто не могу понять — зачем? Когда они только и делают, что унижают тебя и обесценивают чувства. Они заставляют тебя чувствовать себя дерьмом за то, что ты их дочь, а ты лишь пыталась соответствовать их нелепым ожиданиям. Ты сделала больше, чем они просили, и им все еще мало. Думаю, им всегда будет мало. Ты посещаешь занятия для карьеры, которую не хочешь, следуешь плану, который неинтересен, преуменьшаешь свои чувства и извиняешься, потому что они заставили поверить, что ты избалована и неблагодарна, хотя ты полная противоположность. Да, у тебя есть привилегии, но это не значит, что ты не сталкиваешься с трудностями. И добавлю: ты сама наняла Лэндона, человека, которого всей душой ненавидела, лишь бы сдать матанализ. Ты сделала так много, и этого все равно недостаточно.

Что-то тяжелое сжимает грудь, но ее следующие слова причиняют боль.

— Они говорят, что приехали, потому что ты плохо себя чувствовала, но почему они ждали целую неделю? Если бы они так беспокоились, почему не приехали раньше? И знаю, что они работают, но почему не закидали тебя сообщениями? Ни одного звонка или смс, чтобы спросить, как ты. Такое ощущение, что они наказывали тебя за то, что не приехала на День Благодарения, потому что они любят это делать. Наказывать, чтобы ты чувствовала себя виноватой.

Я шмыгаю носом, слезы снова наворачиваются на глаза, затуманивая зрение.

— Не подумай, что я оправдываю Лэндона, но иногда нам нужна жесткая любовь.

Я опускаю локти на стол, закрывая лицо ладонями.

— Я ужасна.

— Нет, ты не ужасна. Не говори так, — Эл трет мне спину, убирая волосы за ухо.

— Ужасна. Я закрылась. Я не думала. Я просто выместила все на нем, как тогда, когда врезалась в его машину. Ничего не сказала, когда они унижали его или не могли выговорить его имя. Я так себя ненавижу.

— Эй, эй, не говори так, — ругает она. — Ты была под огромным давлением и стрессом после всего случившегося. Ты не идеальна. Ты все-таки человек.

Я смотрю на нее, касаясь пальцами цепочки.

— Знаю, но мне так плохо. Он не заслужил этого после всего, что сделал для меня. Что, если он захочет расстаться?

От этой мысли мне становится страшно, и больно куда сильнее, чем от взгляда разочарования на лицах родителей.

Эл фыркает, смотря на меня с выражением «да будь же сейчас серьезной».

— Этот парень уехал с очень важного турнира, потому что думал, что ты больна. Джулианна, он летел пять часов, чтобы увидеть тебя. Если это не любовь, то я не знаю, что тогда.

Эл чуть с ума не сошла, когда я рассказала, что Лэндон неожиданно появился. Я не сказала ей о личном самолете, потому что он говорил, что Сейнт не хочет, чтобы кто-то об этом знал.

— Но что, если он передумает? Что, если поймет, что это слишком для него? Что я слишком для него?

— Тогда пусть ищет кого-то попроще, но я сомневаюсь, что он так поступит. Лэндон знал, какая ты, до того, как вы начали встречаться. Минус вся эта история с контролирующими родителями, но уверена, вы справитесь. Он будет дураком, если отпустит тебя, — она улыбается мне, глаза сверкают надеждой.

Поднимая кружку, отпиваю, чтобы смочить пересохшее горло.

— Мне жаль. Возможно, это было слишком.

— Нет, не извиняйся. Это правда. Та, которую я не хотела принимать, потому что была одержима желанием заставить их гордиться. И я правда думала, что смогу... — я вздыхаю, чувствуя себя подавленной.

Эл продевает руку под мою, беря ладонь в свою.

— Нужно делать то, что делает тебя счастливой. Я не говорю, что тебе нужно бросать Лэндона или рвать с родителями, но, к сожалению, иногда нельзя получить все сразу, если кто-то не готов идти на компромисс.

К моему разочарованию, знаю, что родители не готовы. Я могла бы представить, что Лэндон приложит усилия, но сомневаюсь, что они это сделают.

— Ты знаешь, что будешь делать? — ее вопрос прорезает нахлынувшие тяжелые мысли.

Я лишь киваю, потому что не могу сказать это вслух. Стыдно, что мне даже не пришлось об этом думать. Будет больно, потому что я хотела, чтобы все наладилось, но некоторые вещи просто не суждено сбыться.

Она ободряюще сжимает мою руку.

— Я с тобой.

Я застываю на месте, нервно барабаня пальцами по бедру, и дрожь пробегает по напряженному позвоночнику. Пытаюсь выровнять учащенное дыхание, но затем думаю о том, что собираюсь сделать, и становится только хуже, а сердце бьется чаще.

Я провела вчерашний вечер и все утро, собираясь с духом, чтобы совершить задуманное, и, несмотря на нервы, все равно сделаю это. Тяжело выдохнув, стучу в дверь, и мгновение спустя она распахивается.

— О, привет, дорогая, — на пороге стоит мама. Надменная улыбка сменяет недовольную гримасу на ее лице. — Входи.

Были моменты прошлой ночью и сегодня утром, когда почти сожалела о своем решении, но сейчас, стоя перед ней и слыша высокомерный голос, понимаю — я сделала правильный выбор.

От Натали я узнала, что они пробудут здесь всего несколько часов. И вот я в их отеле, надеясь, что мы сможем прийти к компромиссу. Это все еще кажется маловероятным, но я все же надеюсь.

Войдя внутрь, вижу отца, сидящего в кресле с чашкой кофе и с iPad в руках. Его взгляд скользит по экрану, и, дойдя до удобного места, он наконец обращает внимание на меня.

— Доброе утро. Полагаю, ты пришла извиниться? — он приподнимает бровь, ставя чашку и планшет на стол.

Мама стоит за его спиной, положив руки ему на плечи, и оба смотрят на меня в ожидании.

Я почти отступаю и решаю не говорить им о своих чувствах, но понимаю, что этот цикл никогда не прервется, если продолжу подчиняться их воле. Это очевидно по тому, как родители смотрят на меня, ожидая извинений.

— Нет, — на мгновение чувствую гордость от того, насколько уверенно прозвучал мой голос, но, когда их выражение лица за секунды сменяется с ошеломленного на злое, я теряюсь. — Я-я пришла не извиняться.

Отец хмурится, скрещивая руки на груди.

— Повтори-ка?

Я вытираю потные ладони о спортивные штаны, надеясь, что смогу сохранить голос ровным.

— Я пришла не извиняться. Я пришла, потому что хочу поговорить с вами о...

— Я остановлю тебя прямо здесь, — он поднимает ладонь и встает. — Я разочарован и очень зол. Что бы ты ни собиралась сказать, тебе лучше хорошенько подумать.

Моя уверенность медленно тает, и не помогает ощущение, что вот-вот они начнут кричать. Или того хуже — мама ударит меня, потому что вижу, как ее рука сжимается у бедра. Но собираю все свое оставшееся мужество и говорю то, что должна сказать.

— Я хочу найти компромисс...

— Ты шутишь? Компромисс? — сквозь зубы говорит мама, с неудовольствием качая головой. — Ты не понимаешь, что мы для тебя сделали? И ты хочешь идти на компромисс из-какого-то мальчишки?

— Это не из-за Лэндона. Я здесь ради себя. Я здесь, потому что...

— Я достаточно наслушался, — резко обрывает отец. — У нас через несколько часов вылет, а завтра мне на работу. Я истощен твоими детскими выходками, Джулианна. Так что тебе лучше уйти сейчас, подумать о своем поведении, и мы увидимся через несколько недель на зимних каникулах.

— И тебе нужно готовиться к балу, — добавляет мама, смотря на меня так, будто причиняю неудобство одним своим присутствием.

— Я больше не могу так! — вырывается у меня. Грудь быстро вздымается и опускается, адреналин пульсирует в теле, а ярость настолько сильна, что жжет вены. Она быстро поглощает меня, пока уже не могу думать. — Я просто не могу. Я устала пытаться быть той, кем вы хотите меня видеть, и этого все равно недостаточно!

— Понизь голос, — угрожающе говорит отец.

— Почему? Потому что я опозорю вас? Потому что все узнают, какая я неудачница? — я агрессивно тычу пальцем в свою грудь. — Я устала приуменьшать свои чувства, чтобы угодить вам. Я пришла сюда, чтобы найти компромисс, потому что люблю вас и хочу, чтобы вы мной гордились. Я хочу...

— Сколько тут «я хочу», — насмехается мама. — Ты говоришь, что хочешь, чтобы мы гордились, а сама закатываешь истерику.

— И все это из-за этого мелкого дерьма? — отец с раздражением потирает переносицу. — Ты не понимаешь, насколько смешно сейчас звучишь? Из-за парня, который забудет тебя в ту же секунду, как получит, что хочет?

— Вот чем ты занималась, да? Помешалась на каком-то мальчишке, который...

— Его зовут Лэндон! И это не про моего парня. Это про вас!

— Так теперь это наша вина? — голос отца повышается, во взгляде вспыхивает гнев. — Мы дали тебе все. Все, что ты когда-либо хотела и в чем нуждалась, и теперь мы плохие? Не стой тут и не вали все на нас, из-за какого-то жалкого гребаного мальчишки, для которого ты уже завтра не будешь значить ничего. Помни свое место. Помни, что так же легко, как мы все это тебе дали, мы можем все и забрать.

Обдумываю его слова, взвешиваю последствия того, что собираюсь сделать, но понимаю, что нет ничего, что я могла бы сказать или сделать, чтобы заставить их думать иначе. Этот спор ни к чему не приведет.

Они смотрят на меня так же пристально и сурово, как и я на них, и наконец последняя нить, что связывала нас, обрывается.

— Вы правы. Я больше не хочу этого.

Лицо мамы искажается, она делает шаг вперед, но я не отступаю. Я стою на своем.

— Что ты пытаешься сказать?

Порывшись в сумочке, достаю блеск для губ, купленный на свои деньги, телефон и дебетовую карту, и кладу сумку на кровать.

— Там ключи и все, что вы мне купили, а «Ровер» стоит на улице.

— Джулианна, — мама снисходительно смеется. — Ты совершаешь ошибку. У тебя нет денег. Как ты купишь машину и за все заплатишь? Ты принимаешь поспешное решение из-за глупого мальчишки, которого ты даже не любишь, — ее брови взлетают вверх, когда я опускаю взгляд.

Отец смеется.

— Тебе двадцать один год. Ты вообще знаешь, что такое любовь?

— А вы? — парирую я.

— Смотри, что говоришь, — его глаза угрожающе сужаются. — Я даю тебе последний шанс. Прекрати этот детский бред и уходи, потому что мое терпение на исходе. Это твой последний шанс, и чтобы я больше никогда не слышал об этом ни на что не годном мальчишке. И скажи спасибо, потому что он бы сделал тебя несчастной.

— Я солгала насчет матанализа. Я его не сдала. Я проваливала его, потому что боялась вам сказать. Но потом выяснилось, что этот «ни на что не годный» чертовски хорош в математике, и я наняла его. И благодаря ему у меня сейчас пятерка. И не волнуйтесь, я заплатила ему деньгами с работы, о которой вы никогда не спрашиваете. Ну, одной из многих вещей, о которых вы не спрашиваете, потому что важно лишь то, чтобы у меня были хорошие оценки, и была в форме. Верно? — гнев утихает, и, несмотря на всю мою печаль, я не плачу. Во мне больше нет на это сил.

— Джулианна...

— Я звонила вам, чтобы сказать, что хочу выйти из сестринства, но вас больше волновало какое-то дурацкое платье, а не мои чувства. Я рассказывала вам о Сиенне и о том, как она использовала меня, но это не имело значения. Вы проигнорировали мои чувства, и, возможно, если бы выслушали, то услышали бы, как говорю, что надо мной совершили сексуальное насилие, и я пыталась смириться с этим. Поверить, что это не моя вина. Два года я пыталась, пока в мою жизнь не вошел этот «ни на что не годный, который сделал бы меня несчастной», и он выслушал меня. Это все, чего хотела от вас, но теперь мне это не нужно. Я не могу выносить ваше постоянное разочарование и напоминания о том, что я ничто без вас.

От них исходит гнев, их лица бледнеют от моего признания. Когда-то в жизни это дало бы мне какую-то надежду, но сейчас не чувствую ничего.

— Возможно, я совершаю ошибку, но лучше сама во всем разберусь, чем позволю вам постоянно напоминать мне, как я бесполезна.

— Ты что, серьезно намекаешь на то, о чем я подумал? — отец раскрывает рот.

— Ты драматизируешь, Джулианна. Тебе нужно все обдумать, — читает нотации мама. — Нет нужды принимать поспешные решения.

Я издаю безрадостный короткий смешок.

— Я выхожу из сестринства и не пойду в медицинскую школу. Мне больше ничего от вас не нужно. Я как-нибудь придумаю, как вернуть все обратно. А, и Лэндон никуда не уходит. Нравится вам это или нет, мне все равно. Он мой парень, и это не изменится.

Я выхожу, слыша, как они зовут меня по имени, но не оборачиваюсь.

Мне просто нужно перестать тянуть время и сделать это.

Я ненавижу загоняться, но все вышло из-под контроля. Когда Джулианна написала, чтобы я заехал после игры, не мог отвязаться от мысли, что она хочет порвать со мной.

Вчера я понял: какие бы ни были у меня намерения, слова подобрал отвратительные. И что Джулианна, чтоб ы ее родители ни делали и ни говорили, уважает их слишком сильно, чтобы идти им наперекор.

Из-за этого и из-за их очевидной неприязни ко мне — она, возможно, больше не захочет быть со мной.

Провожу ладонью по лицу, сжимаю переносицу, чувствуя, как она пощипывает. В голове бушует слишком много эмоций, а еще это бесконечное чувство падения, от которого не могу избавиться с прошлого вечера.

Я быстро отбрасываю все мысли, когда дверь распахивается и на пороге появляется Габби.

— О, привет, Лэндон. Разве ты не должен готовиться к балу? — на ее губах играет дружелюбная улыбка, но до глаз она не доходит.

Я чувствовал себя последним засранцем, отменив встречу с Джаггером в последнюю минуту, но просто не мог пойти. А потом Джулианна попросила заехать, и я не мог отказать. Он не стал возражать, особенно после того, как вчера заставил меня выговориться. Я не собирался рассказывать ему о случившемся, но Джаг настоял.

Сказал, что возьмет все на себя и пойдет с обеими девчонками.

— Планы поменялись, — чувство падения возвращается с новой силой.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, ее черные брови сходятся, улыбка растет, но она кажется фальшивой, не такой, как обычно.

— Да, просто устала от учебы, да и снова наступило то самое время.

Габби имеет в виду продление DACA⁶² и все, что с этим связано.

— Тебе помочь с чем-нибудь? — предлагаю я, хотя заранее знаю ответ.

— Нет, все в порядке. Я справлюсь. Вообще-то я собиралась фотографировать на балу и... — ее телефон вибрирует, и, взглянув на экран, она широко раскрывает глаза. — Черт. Мне пора бежать, увидимся позже, — и она убегает, не дав мне и слова вымолвить.

Мне некогда раздумывать над ее выражением лица, потому что слышу знакомый мотив гитары. Заходя внутрь и закрывая за собой дверь, заглушая шум, понимаю — она слушает меня на «Ютуб».

Я двигаюсь как робот и направляюсь к ее комнате. Сердце колотится. Мысли носятся, навязчивые и беспокойные, но все резко обрывается, когда вижу картонные коробки и разбросанные вещи.

— Ты уезжаешь? — не знаю почему, но переносица горит, а глаза наливаются странной влагой.

Джулианна вздрагивает на месте, роняя вешалки, которые держала.

— Ты уезжаешь? — спрашиваю я снова, голос звучит глубже, сердце стучит так громко, что почти оглушает.

— Да, но не в том смысле, как ты думаешь.

— Не в том смысле? Я с трудом мог с тобой поговорить весь день, а теперь застаю за сборами? Что я, по-твоему, должен думать? — я сглатываю ком в горле, готовясь к худшему. — Ты хочешь порвать? Поэтому и позвала меня приехать?

Ее брови взлетают высоко, потом сходятся, она смотрит на меня в растерянности.

— Нет, я не хочу расставаться.

— О. Я-я... — я облизываю губы, зубы стучат, и что-то мокрое катится по моей щеке. — Я просто подумал... — грудь сжимается сильнее, становится трудно дышать. — Ты сказала... я думал, ты больше не хочешь быть со мной, — мои дрожащие пальцы вытирают слезу под глазом, но они не прекращаются.

Почему я плачу? Со мной такого никогда не случалось, и уж точно не на ее глазах.

— Эй, — тихо говорит Джулианна, подходит ко мне и обвивает руками, обнимая так крепко, словно от этого зависит ее жизнь. Держит меня, будто видит, что я тону.

Может так и есть, потому что я разваливаюсь на части прямо перед ней. Клянусь, я пытаюсь держаться, но мысли и слезы не прекращают свой бесконечный вихрь.

— Они ушли, и я подумал, что ты тоже уходишь. Думал, что я тебе не нужен, потому что мне нечего предложить. Мне нечего было предложить им. Я не был достаточно хорош, чтобы Джон захотел оставить меня. Я проигрывал алкоголю, потому что мама любила его больше, чем меня. Я видел, как это стало всей ее жизнью и забрало ее тоже. Я был рядом, когда она умирала... Я умолял ее остаться. Я даже торговался со смертью и просил ее забрать меня вместо мамы. Но это, очевидно, не сработало, раз я здесь, с тобой. Может, и тебя я тоже не заслуживаю. Может, заслуживаю того, чтобы быть одиноким. Так что, если ты не хочешь быть со мной — просто скажи, не оставайся из жалости. Не оставайся, если не хочешь, потому что я — сплошное разочарование. Я чертовски сломан, и я...

— Я никуда не ухожу. Я здесь. Я никуда не уйду, Лэндон, — Джулианна всхлипывает и гладит меня ладонью по спине, успокаивая напряжение, что поселилось во мне. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Жаль, что тебе довелось это пережить. Мне так жаль, Лэндон, и, пожалуйста, не думай, что я с тобой или говорю это из жалости. Я просто хочу, чтобы ты знал: будь у меня возможность, я бы забрала всю эту боль. Будь моя воля, я бы сделала так, чтобы тебе никогда не пришлось через это проходить. Знаю, что никогда не смогу, но я хочу, чтобы ты знал — я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы ты чувствовал, насколько ты достаточен, насколько нужен и желанен, и насколько ты любим, потому что я люблю тебя.

Я отстраняюсь, но Джулианна не отпускает. Ее стеклянные глаза расширяются, и сапфир радужек кажется электрическим, гипнотизируя меня. Ее губы расплываются в улыбку, от которой захватывает дух, а все лицо светится.

Я повторяю слова в голове, но они звучат отдаленно.

— Что? — почти бездыханно выдыхаю я, пока она рукой вытирает мои щеки.

— Я люблю тебя и все твои части. Хаотичные, сломанные — я люблю их все. Ничто в тебе не заставит это сильное и огромное чувство исчезнуть. И мне правда не хочется тебя огорчать, но ты с мной на всю жизнь. Делай с этой информацией что хочешь, но я никуда не денусь, потому что люблю тебя. Так что мы с тобой будем вместе все чинить.

Слова наконец доходят до моего мозга и чуть не сбивают с ног. Я перегружен всем этим, но в хорошем смысле. И все же мозг хочет саботировать этот момент, потому что он чувствуется как один из тех «слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Поэтому я даю ей шанс, лазейку.

— У меня куча проблем. Я работаю с ними на терапии, но их действительно много. Ты правда хочешь с этим возиться, Джулианна?

— Ты видел меня в худшие моменты и остался. Я хочу быть рядом с тобой. Ты прошел через многое, но это не значит, что не заслуживаешь любви или отношений. Я хочу пройти через это вместе с тобой. Пожалуйста, позволь мне.

В голове буйствует столько эмоций, которых у меня не было годами.

— Ты уверена?

— Я никогда не была так уверена.

Я притягиваю ее к себе, обвиваю руками, и кажется, будто дышу впервые.

— Ты любишь меня?

— Люблю, — говорит она у меня в грудь. — Может, это слишком быстро, но я абсолютно уверена.

— Я люблю тебя.

Эти слова звучат так непривычно, слетая с моих губ, но они ощущаются такими правильными. Прямо как все, что связано с Джулианной.

Целую ее в лоб, беру за шею и слегка запрокидываю ее голову.

— Я не думаю, что время должно или может определять, когда человек понимает. Есть люди, которых я знаю всю жизнь, и никто из них не заставлял меня чувствовать то, что чувствую с тобой, за такое короткое время, — я делаю паузу, собираясь с мыслями. — Я так поглощен тобой, занят самой мыслью, что ты существуешь, что стоишь передо мной, что попросту забываю дышать. Иногда я зависаю, думая о тебе, потому что знать тебя кажется нереальным. Знаешь, сначала я думал, что что-то подстроило нашу встречу, но теперь уверен — мы всегда были связаны.

Джулианна моргает глазами, полными слез.

— Как ты можешь говорить, что не умеешь подбирать слова? Лэн, это самая милая вещь, которую мне кто-либо говорил.

Я не стремился быть милым, хотел быть честным, но рад, что вышло именно так.

— Так я чувствую. То, что я чувствую с тобой. Поглощенность и постоянство — будто я в доме, полном всего, что только можно пожелать. И все это — ты, — стираю большим пальцем заблудившуюся слезу, скатившуюся по ее щеке. — Потому что мой дом — там, где ты, а там, где ты, — это то место, где я чувствую больше всего, где чувствую все.

— О боже, — теперь слезы ручьем текут по ее щекам, и она вырывается из моих объятий. — Мне нужно, чтобы ты вышел, потому что я сейчас буду некрасиво рыдать. Как ты можешь стоять, так смотреть на меня и говорить все это?

Я бы хотел, чтобы она видела себя моими глазами, потому что она выглядит потрясающе.

— Прости за вчера и за то, что не поговорила с тобой раньше, — она убирает непослушную прядь волос из пучка за ухо. — Они просто неожиданно появились, и я застыла. Мне всегда было проще сделать себя...

— Невидимой, — беру ее руку в свою, сажусь на ее кровать и тяну к себе, пока она не садится верхом.

Джулианна уныло кивает, теребя цепочку на шее.

— Да. И просто пойти на поводу, потому что так проще. Я меньше обуза для них, когда соглашаюсь, когда молчу.

— Я знаю. Я знаю, каково это...

— Прости, что не заступилась за тебя и разозлилась. Знаю, ты просто пытался защитить меня, — она криво улыбается, и улыбка эта печальная. — Никто никогда этого для меня не делал.

— Не благодари. Я просто...

— Делал самый необходимый минимум, — она заканчивает за меня, и на этот раз ее улыбка живее. — Но как бы я ни ненавидела то, как все произошло, это помогло мне понять, что ты был прав.

— О чем ты?

— Я виделась с родителями сегодня утром... — она глубоко вдыхает и рассказывает мне все, что случилось сегодня.

Я слушаю, и мне ненавистно, что она была там одна, но понимаю, что это было ей нужно.

— Поэтому собираю вещи — я отправлю назад все, что они мне купили. Если этого не сделаю, у них будет все это против меня. Мне придется искать другую работу, чтобы платить за аренду и счета, потому что знаю, что они скоро отключат мои счета. Возможно, даже придется разорвать договор аренды, но я постараюсь продержаться как можно дольше. Мне не хочется так поступать с Габби и Полли, но никак не смогу оплачивать все это и такси, потому что машины у меня теперь нет.

— Не беспокойся ни о чем.

Джулианна бледнеет, поджимает губы.

— Ты не намекаешь, что...

— Я не намекаю. Я помогу тебе.

Джулианна смотрит с недоверием.

— Ты не можешь этого сделать. Это пять месяцев аренды и счетов.

— Я в курсе, но не хочу это слушать. Я сделаю это, так что не спорь со мной.

Она колеблется.

— Мне просто нужно спросить: откуда у тебя эти деньги? Это же не незаконно, да?

Я улыбаюсь — вот если бы она знала, что все мои деньги с YouTube.

— Нет, это абсолютно законно. Обещаю.

Она сужает глаза, но потом смягчается.

— Не буду допытываться, но ты уверен, что хочешь взять на себя эту ответственность? Я могу найти другую работу. Это не проблема.

— Уверен. Я просто хочу заботиться о тебе. Хорошо?

— Хорошо, — она смущенно улыбается. — Прости за недопонимание. Мне надо было поговорить с тобой раньше, но после разговора с ними все поплыло, и я не думала. Эотела со всем управиться и не хотела тебя обременять. А у тебя была игра, и я не хотела, чтобы ты обо мне волновался, но теперь понимаю, что ошиблась. Прости, Лэн.

Я улыбаюсь этому прозвищу.

— Я знаю, они заставляли тебя так чувствовать, но ты для меня не обуза. Я хочу помогать тебе. Я хочу быть рядом. Мне нужно, чтобы ты позволила это, так что в следующий раз позвонишь мне, и я буду тут, хорошо?

— Хорошо, — она улыбается. — Так у нас все хорошо?

— Все хорошо.

Джулианна обвивает руками мою шею.

— Я люблю всего тебя, и я имею в виду всего. Все части, которые ты считаешь хаотичными и сломанными, я тоже люблю их, но хочу, чтобы ты знал: я вижу их иначе. Я просто вижу того, кто прошел через столько, и все эти части стали лишь прочнее. Огнеупорными, защищающими тебя от всего плохого.

Я никогда не верил в удачу или судьбу. До этого момента.

Я прислоняюсь лбом к ее лбу.

— Спасибо, что ты — мой якорь.

— Спасибо, что выслушал меня.

— На сегодня хватит, — Джулианна с шумным выдохом плюхается на кровать и поворачивается ко мне набок.

— Закончила бы быстрее, если бы разрешила помочь.

Хотел помочь с упаковкой, но она стояла на своем — говорила, у нее своя система. Я быстро вник, но она все равно отказалась. Как бы ни было противно, что она возится одна, понимаю — ей это нужно.

Так что оставил ее в покое, просто остался в комнате, наигрывая на синтезаторе любую мелодию, какую Джулианна попросит.

— Знаю, но я уже все, — она устало улыбается и приподнимает голову, склонив на плечо. — Обожаю это.

Я играю Your Hand in Mine в исполнении Explosions In The Sky. Не знал ни ее, ни многих других, пока не встретил Джулианну. Но теперь, когда точно понял ее вкус, поставил себе цель выучить каждую — абсолютно каждую — чтобы играть для нее когда угодно.

Джулианна сползает с кровати и подходит ко мне. Она обвивает мои плечи руками, кисти безвольно свисают у меня на груди, и наклоняется, пока лицо не оказывается рядом с моим.

— Обожаю смотреть, как ты играешь, — тихо говорит она и целует меня в щеку.

Я улыбаюсь и продолжаю играть, пока Джулианна обнимает меня. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы знать — она следит за движениями моих пальцев, скользящих по клавишам.

— Какие цвета ты видишь и как они выглядят?

— Фиолетовый, пурпурный, кобальт и индиго. Сначала — будто мелкие брызги краски на холсте. но, когда музыка нарастает и развивается, эти пятна превращаются в полосы. Почти как молнии, только они не сверкают вниз, а летят горизонтально и хаотично мечутся, — объясняю я, когда мелодия заканчивается.

Слегка поворачиваюсь, обнимаю ее за талию и притягиваю, усаживая к себе на колени.

Она смеется, не выпуская моей шеи из рук.

— Зачем ты это сделал? Я же хотела посмотреть, как ты играешь.

— Все еще можешь, — бормочу я у ее виска и целую. — Что хочешь услышать?

— Не знаю, я обожаю See You in the Dark, но то, как ты исполняешь To Build a Home... это просто... — она мечтательно вздыхает, тело расслабляется в объятиях, а голова ложится мне на плечо.

— Может, сыграю обе? — ритм у этих композиций разный, и я не уверен, что их можно хорошо смиксовать, но все равно пытаюсь. Нажимаю клавиши, мелодии переплетаются, цвета песен смешиваются.

Джулианна следит за каждой нотой, подпевает и не сбивается, когда перехожу от одной композиции к другой.

Я продолжаю играть, а сам отвожу взгляд от клавиш и опускаю его на Джулианну. Она чувствует, что смотрю, потому что поднимает на меня глаза, а затем взгляд скользит к моим губам.

Сердце колотится в груди, и я теряю ощущение реальности. Перестаю играть, беру ее лицо в ладони и притягиваю к себе, пока наши губы не встречаются. Они теплые и мягкие, и она нежно целует меня.

На этот раз не так грубо и жадно, как обычно. Мы не спешим. Ее язык скользит по моей нижней губе, прежде чем проникнуть в рот. Пальцы впиваются в мои волосы у самого затылка. Джулианна слегка тянет их и накручивает прядь на палец.

Я стону прямо в ее губы, упиваясь вкусом и ощущением.

Ангел улыбается, не отрываясь от поцелуя, и вздыхает с удовлетворением — как и я, потому что никогда еще не чувствовал такого покоя.

Ее глаза, расширенные и горящие, встречаются с моими, и мне понятен этот взгляд без слов. Знаю, чего она хочет, потому что хочу того же, но сейчас все иначе — не хочу торопиться или унижать ее ради сиюминутной утехи.

Я хочу, чтобы она чувствовала свою значимость, чтобы знала — у нее такая же власть, как у меня, если не больше. Потому что Джулианне принадлежу я весь, без остатка

— Я твой, — шепчу я в ее губы, целую в последний раз. Она краснеет, щеки заливаются румянцем.

— Только мой?

— Да, Любовь моя. Только твой. Обещаю.

Джулианна улыбается — той улыбкой, от которой сердце кувыркается миллион раз. Такой, которую сфотографировал бы и запрятал в особую шкатулку в своей памяти, отведенную только для нее. Потому что эта улыбка, черт возьми, эта улыбка — как опьянение, всепоглощающий кайф, с которого не хочется никогда слезать.

Она слезает с меня, встает и, взяв руку в свою, переплетая пальцы, ведет к кровати. Я поворачиваюсь к ней лицом, и мы стоим друг напротив друга. Ангел не говорит ни слова, просто берется за край моей футболки, и я позволяю ей стянуть ее, помогаю, когда ткань застревает у головы. Она раздевает меня, не спеша, ее пальцы мягко скользят по коже, вызывая мурашки, которые способна вызвать только она.

Затем делаю то же самое для нее. Раздеваю ее, медленно, восхищаясь и ценя каждый сантиметр тела.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — обнимаю ее за талию, прижимая к себе наслаждаясь тем, как идеально она вписывается в мои объятия.

— Ляг на спину для меня.

Я улыбаюсь, целую ее в нос и делаю именно так, как она сказала.

Джулианна выглядит потрясающе, как всегда, когда взбирается на кровать и оказывается надо мной. Опустившись ногами по обе стороны от моих бедер, она замирает над членом. Ангел не опускается вниз, и я не подталкиваю, лишь мягко обхватываю ее бедра, рисуя легкие круги на нежной коже.

Она смотрит на меня мгновение, выглядя божественно, как всегда, наклоняется и целует меня в одну щеку, затем в другую. Оставляя целый путь поцелуев, добирается до моей шеи, я вздыхаю, чувствуя головокружение, когда ее зубы слегка касаются кожи. Она лижет, покусывает и нежно сосет, посылая дрожь вниз по позвоночнику.

Я вздрагиваю, хватка на ее бедрах крепчает, и позволяю ей опускаться ниже, оставляя след из поцелуев, пока не оказывается у моей груди. Ее зубы скользят по моей грудной клетке, а затем она мягко кусает и сосет.

Я стону, закрываю глаза, пока ее язык скользит по следам, оставленным ее зубами. Я бросаю взгляд на то место, где только что был ее рот, и замечаю легкий красноватый оттенок на своей коже. Джулианна делает то же самое с другой стороной, а затем проводит ногтем по каждому месту, которого касались ее губы и зубы. Медленно ее ноготь опускается ниже, касается моего пупка и следует по линии волос под ним.

Пока мурашки бегут по коже, ее глаза встречаются с моими, и на ее лице вспыхивает торжествующая искорка.

— Я люблю тебя, — сердце не колотится от тревоги. Оно бьется ровно, и лишь иногда учащается ритм, но ничего пугающего. Никогда не думал, что настанет день, когда смогу так легко и свободно произносить эти три слова без паники. Теперь, когда сказал их, знаю — я никогда не перестану говорить их ей.

— Я люблю тебя, — повторяет она, и ее голос сладок и нежен.

В последний раз поцеловав меня в губы, она берет член у основания и направляет его к своему входу. Джулианна опускается на него, резко вдыхая, когда я оказываюсь полностью внутри.

У меня закатываются глаза от того, как она сжимается вокруг меня, и как опьяняюще звучат ее прерывистые вздохи.

Когда Ангел готова, переплетает наши пальцы, и руки ложатся по обе стороны от моей головы, и медленно, начинает покачивать бедрами. Она не спешит, подбирая то, что удобно и приятно ей, а я всего лишь впитываю ее. Каждое движение, каждый звук, цвета, что она рождает в моем воображении, впитываю все это.

Я с обожанием смотрю на нее, позволяю ей взять контроль и снова растворяюсь в ней.

Пробираюсь сквозь толпу, игнорируя возгласы, поднимаюсь по лестнице.

Я примчался домой, как только Сейнт написал, что Коул уже здесь. Было противно бросать Джулианну, но это необходимо.

Прямо перед тем, как юркнуть в свою комнату, из соседней выскакивает Джаггер, глаза у него чуть ли не на лоб лезут.

— О, Лэндон, а ты что здесь делаешь?

Я смотрю на него с недоумением.

— Я здесь живу.

Он переминается с ноги на ногу, бросает взгляд на свою дверь и снова на меня.

— Я думал, ты сегодня у Джулс. Значит, все уладилось?

— Уладилось. Я сразу к ней вернусь. Просто забежал кое-что взять.

Джаг самодовольно ухмыляется.

— Черт, я хорош. Если понадобятся еще советы по отношениям, знаешь, к кому обращаться. И да — не за что. С Сиенной было невыносимо. Она все время злилась и умоляла дать твой номер. Не волнуйся, я не дал, но не удивляйся, если девушка объявится здесь, чтобы поохотиться на тебя. На твоем месте я бы свалил отсюда, пока она не нашла.

Если с ней столкнусь — не велика беда. Я как раз хочу спросить ее про ту вечеринку на Хэллоуин два года назад.

— Еще раз спасибо, приятель. Я у тебя в долгу.

Он машет рукой, отмахиваясь.

— Не парься. Хотя я все еще в обиде, что мы теперь не холостяки по одной линии, но, думаю, как-нибудь переживу.

— Думаешь, переживешь? Похоже, ты и так неплохо справляешься, — смотрю на его футболку, которая надета задом наперед, и на закрытую дверь. — Поправь футболку.

Джаггер оглядывает себя.

— Ладно, не буду тебя задерживать, — он открывает дверь и замирает при звуке, доносящемся изнутри.

— Я не хочу этого слышать, — я поднимаю ладонь, потому что у Джаггера нет и капли стыда. Он выложит все, а мне не хочется знать ни о какой девушке, кроме Джулианны. — Увидимся завтра.

Джаг пытается скрыть свою хитрющую ухмылку, но она горит, как неоновая вывеска.

— Я и не собирался делиться. Увидимся, — он заходит в комнату, оставив меня в коридоре.

Я ничего не спрашиваю, потому что Джаггер — настоящий сатир. Чем меньше знаю о его похождениях, тем лучше. Ничего не имею против, но если я могу обойтись без секса, то Джаггеру он нужен, как воздух.

Смех за дверью вырывает из раздумий, я скольжу в свою комнату, хватаю нужные вещи и ухожу.

Как я и ожидал Коул стоит перед моей машиной, пальцы скользят по капоту, в другой руке у него банка пива.

Я видел, как он разглядывал мою тачку несколько раз — иногда у университета, иногда здесь, на вечеринках.

Гнев поднимается в груди и почти затмевает все чувства. Мне приходится сделать шаг назад, разжать сжатые кулаки и глубоко вдохнуть, потому что внезапное желание размозжить ему голову стало слишком сильным. Челюсть ноет от того, как сильно стискиваю зубы, и снова приходится напоминать себе дышать, потому что ярость, бушующая внутри, душит меня.

Прочистив горло, он отступает на шаг и мельком смотрит на меня, но затем резко поворачивается ко мне снова.

— Привет, Лэндон, — Коул лениво улыбается, делая глоток пива. — Я просто разглядывал твою машину. Чертовски красивая. Это карбон?

Слова Джулианны эхом отдаются в голове, возвращая к реальности и напоминая, зачем я это затеял.

— Ага, карбон.

— Обалдеть, какая чистая. Ты купил ее такой или делал под заказ?

Следующие несколько минут Коул задает вопросы, и я на все отвечаю, пока не спрашивает то, чего я ждал больше всего.

— Наверное, прошу слишком многого, но... можно мне за руль? Хотя бы на пять минут? Или на две?

— Умеешь на механике? — спрашиваю я, и он жадно кивает.

— Умею.

— Ладно, — соглашаюсь, открывая водительскую дверь и забрасывая свою сумку на заднее сиденье. — Можешь покататься и подольше, если хочешь. Я знаю одно место.

Его глаза загораются, он допивает пиво и швыряет банку на газон. Коул замечает, что я слежу за ней.

— Клянусь, это всего лишь одна.

— Садись. Сначала я поведу.

Коул мгновенно занимает пассажирское место, и следующие тридцать минут задает самые бестолковые вопросы. Началось с моей машины, но потом перешло на баскетбол, а теперь на какую-то случайную ерунду.

— Мы довольно далеко уезжаем, — он смотрит в окно. Кругом только бесконечная дорога и кукурузные поля справа и слева.

— В кампусе нормально не погоняешь. Там слишком людно, не прочувствуешь машину.

Он кивает, покупаясь на мою тупую ложь, и продолжает нести чушь, а затем замолкает. Словно решает, стоит ли говорить то, о чем думает.

Я кошусь на него.

— Что?

— А у тебя что с Джулианной?

Я достаю телефон и нажимаю запись. К счастью, Северная Каролина — один из тех штатов, где можно записывать кого-то без его согласия. Я провел исследование.

Пожимаю плечами, равнодушно похмыкивая.

— Ничего. Она живет с моими лучшими друзьями.

Краем глаза я вижу, как он усмехается.

— Ага.

— А что? Ты интересуешься?

Коул ерзает на сиденье, постукивая пальцами по дверце.

— То есть, между вами ничего нет?

Мои руки сжимают руль.

— Она горячая штучка, но нет, действуй.

— Сомневаюсь, что она мне даст шанс. У нас вышел кое-какой инцидент, который Джулианна, похоже, не может забыть, — он усмехается. — Это случилось два года назад, а она все еще ревет по этому поводу. Это был несчастный случай.

Пульс учащается, в глазах краснеет, но я изо всех сил стараюсь сохранить беззаботный тон.

— Несчастный случай? Что случилось?

Чувствую, как его взгляд жжет меня сбоку — вероятно, решает, что стоит говорить, а что нет. Коул хихикает и проводит пальцами по своим светлым волосам.

— Да вообще ничего. Она просто сука, которая любит драматизировать... — он замолкает, делает паузу, но продолжает. — Ей было «нехорошо», — парень саркастически показывает кавычки в воздухе. — Так что я, пытаясь быть хорошим парнем, отвел ее в свою комнату, чтобы помочь.

Мое тело вибрирует от ярости.

— Нехорошо?

— Ага, ну ты понимаешь...

— Не понимаю. Мы же свои.

— Мы свои, да?

— Не стал бы пускать тебя за руль своей машины, если бы мы были не свои.

— Верно, верно, — он смеется. — Ничего не случилось, клянусь, но она ведет себя так, будто я ее изнасиловал. Клянусь, я думал, она этого хочет. Если бы видел, как Джулианна была одета, ты бы понял. Она еще и такие знаки подавала, так что подумал, что ее «плохое самочувствие» — это такой способ сказать, что хочет меня. Иначе зачем бы ей подниматься со мной наверх? Я же не виноват тут, да?

Мое дыхание стало прерывистым, тело похолодело, потому что уже не просто в ярости. Я чертовски взбешен. Я правда могу прикончить его прямо сейчас. Могу легко покончить со всем. Прямо здесь, и никто не узнает.

— Клянусь, она хотела меня. Клянусь, потому что девушки не выглядят и не одеваются так, как она, если не хотят этого. Я хочу сказать, Джулианна практически умоляла об этом. Ты же понимаешь, да? Ты бы тоже трахнул ее, если бы представился шанс, да?

— Если бы она дала вербальные знаки. А Джулианна сказала тебе, что хочет этого?

Это ставит его в тупик.

— Ну... нет... но она дала свое согласие тем, что пошла со мной в комнату.

Я медленно моргаю, тело цепенеет.

— Так почему же она считает, что ты... изнасиловал ее, Коул?

Он взволнованно фыркает, затем зевает, словно воспоминания о случившемся — непосильная ноша.

— Потому что трогал и целовал ее, но я же не засовывал в нее свой член силой. И даже если бы засунул, что с того? Ты знаешь, сколько девушек хотят быть со мной? Она должна чувствовать себя счастливой, что я ее захотел.

Дьявол яростно кричит мне в ухо, чтобы покончил с его жалким подобием жизни.

— Но потом эта тупая сука идет вонзает мне каблук в чертово бедро, устраивает сцену, — он стонет, потирая бедро, будто снова ощущая это. — Мы просто развлекались. Так бывает. Я был пьян и глуп, но клянусь, мы просто веселились. Ты же понимаешь, да?

Я резко и грубо переключаю передачу, останавливая машину. Зрение темнеет от ярости, переполняющей меня.

— Да, так бывает.

Коул смотрит на меня с легкой улыбкой, с облегчением вздыхая.

— Ты понимаешь

— Вообще-то, нет. Понятия не имею, как, черт возьми, ты мог решить, что это нормально, но прав, дерьмо просто... — я нажимаю кнопку, отстегивая ремень безопасности.

Его брови сдвигаются, между ними залегает глубокая складка, он смотрит озадаченно, вглядываясь в мое лицо. но, когда до него наконец доходит смысл моих слов, его глаза расширяются. Я крепко хватаю его за затылок и с силой вжимаю его лицо в центральную консоль.

— Бывает.

Резкий крик разрывает салон, Коул хватается за нос. Он стонет, зажмуриваясь вероятно, дезориентированный от удара.

Я пользуюсь тем, что он не в себе, расстегиваю его ремень и выхожу из машины. Обхожу капот, распахиваю его дверь, но он отползает назад, яростно тряся головой и прижимая нос.

— Лэндон, остановись! Какого черта ты делаешь? Кажется, ты сломал мне нос! — он кричит и пытается отпихнуть меня ногами, чтобы держать на расстоянии, но я чертовски зол, чтобы что-либо чувствовать. Коул может быть под метр восемьдесят, но я защищался от игроков выше и крупнее меня. Это ерунда.

— Стой! Что ты, черт возьми, делаешь? Прекрати! — он продолжает лягаться, но мне удается схватить за лодыжки и выдернуть из машины.

Его спина с силой ударяется о гравий, голова отскакивает от бетона. Он стонет, отпускает нос и хватается за затылок.

— Не усложняй, — сквозь зубы говорю я, таща его тело на пустынное поле.

Коул пытается бить ногами, пытается ухватиться за землю, его пальцы впиваются в грязь, пытается вырваться, но я крепко держу его за лодыжки.

— Она плакала, да? Она говорила тебе остановиться, да? Ты знал, что ей плохо. Ты не был пьян. Ты просто увидел возможность воспользоваться ее состоянием. А потом продолжил ее травить, — я шиплю, голос ледяной.

— Нет, нет, все было не так. Пожалуйста, ты должен понять. Это не так. Пожалуйста, выслушай, — он трясет головой, отчаянно умоляя, кровь течет у него из носа.

— Выслушать? Но я думал, мы веселимся? Я думал, ты этого хотел? Ты подавал мне знаки, — я передразниваю его голос нескольких минут назад расслабленный, беззаботный.

Бросаю его ноги на землю, встаю над ним, ставлю одну ногу на его вздымающуюся грудь и провожу вниз к шее, он напрягается

— Пожалуйста, Лэндон, — Коул захлебывается плачем, когда увеличиваю давление, и его глаза вылезают из орбит.

Я бесстрастно смотрю на него.

— Ты еще и подсыпал ей что-то?

— Что? Нет! — его прерывистое дыхание пронзает напряженный воздух. — Это был не я. Это все Сиенна. Это она подсыпала что-то в ее напиток. Клянусь, это был не я.

— Не смей, черт возьми, врать.

— Клянусь Богом, это была Сиенна. у меня есть доказательства, — он дрожащей рукой роется в кармане и протягивает телефон. — Это был не я. Клянусь.

Дрожь пробегает по спине, когда беру его телефон. Хотел бы сказать, что он лжет, но что-то подсказывает мне, что нет.

— Это был не я. Код два, три, три, три, — он отчаянно умоляет. — Это была Сиенна. Она ревнует к Джулианне. Хотела, чтобы ее выгнали из сестринства. Клянусь, я не имел к этому никакого отношения.

Беззвучный смешок вырывается у меня из горла.

— И вместо того, чтобы помочь, ты воспользовался ею.

Я убираю ногу с его шеи и с силой наступаю на пах. Коул кричит в агонии, сворачиваясь в позе эмбриона и хватаясь за себя. Я бью снова, несмотря на прикрывающие его руки. Снова раздается пронзительный вопль. И, для верности, я делаю это еще раз.

Сжимаю волосы Коула в кулак, приподнимая голову, потому что не намерен опускаться до его уровня. Он хлюпает носом, по лицу струятся сопли и кровь, и парень морщится от боли.

— Если кто-то говорит «нет», это, черт возьми, значит «нет». Подойдешь к Джулианне снова — клянусь Богом, я убью тебя, черт подери.

Оттолкнув его голову, я оставляю Коула на земле. Он пытается отдышаться, все еще сжимая пах. Я не оглядываюсь — не когда он умоляет не оставлять его, не когда просит вернуть телефон.

— Ты не знаешь, кто мой отец? Он сожрет тебя заживо. Клянусь, он сделает это! — угрожает Коул, голос сочится злобой, но я слышу и страх под ней. — Ты пожалеешь, что посмел тронуть меня.

Я морщусь при виде пятен крови на торпеде и захлопываю пассажирскую дверь. Обхожу капот и, прежде чем сесть, смотрю на него, и мои губы кривятся в усмешке.

— Ты знаешь, где меня найти.

Чувство облегчения и печали заливает грудь, и эти эмоции спорят между собой — какая из них должна быть главнее, а может, и вовсе не должна.

Я должна бы радоваться, зная, что больше не придется чувствовать себя неполноценной в разговорах с родителями. В голове это похоже на верный шаг, будто сделала то, что должно было защитить мой покой, но сейчас мне просто грустно.

Все те годы, что я потратила, пытаясь доказать им свою значимость, оказались пустым звуком. Худшее во всей этой истории — то, что я наконец рассказала им о сексуальном насилии, а они не сказали ничего. Прошли уже часы с нашего разговора. Ни одного сообщения, ни одного «прости», ни одного «тебе что-то нужно», вообще ничего.

Их молчание красноречиво, но этого все равно недостаточно, чтобы перестать чувствовать эту тяжесть на сердце. Как будто я скорблю по двум живым людям.

С тяжелым выдохом выключаю воду и заканчиваю готовиться ко сну. Потом ложусь, пока на фоне играет Хаптик.

Смотрю на открытую дверь, жалея, что я одна. Эл не смогла прийти — она сегодня работает. Мои соседки на вечеринке, а Лэндон... ну, он сказал, что поговорит с Коулом. Он не вдавался в подробности, но мне тревожно, потому что не могу представить, чтобы Коул стал открыто во всем признаваться.

Закрывая глаза, сосредотачиваюсь на музыке. Все в Хаптике кажется таким знакомым и утешительным. Знаю, что с ним мне не придется бояться перемен, потому что он постоянен. По крайней мере, в том, как играет на инструментах или поет. Что касается самой музыки — тут все немного иначе.

Обычно он исполняет задумчивую, тоскливую, меланхоличную музыку, но в последнее время что-то изменилось. Когда Хаптик поет или играет, это звучит насыщеннее, игривее, жизненнее. Если бы комментарии не указывали на это, я бы решила, что мне просто кажется, потому что это похоже на то, как будто он влюблен. Это очень заметно по его выбору музыки. Он даже спел одну песню на испанском — Eres в исполнении Café Tacvba. Я попросила Габби перевести ее для меня, потому что не была уверена, что Google справится с переводом.

Возможно, у него просто романтическое настроение, но почти уверена, что он нашел кого-то особенного. Я надеюсь, что это так, а если нет — то просто желаю ему благополучия и счастья.

Глаза у меня сами раскрываются, когда чувствую, как кровать прогибается. Но я все еще слишком сонная, чтобы открыть их полностью. По крайней мере, до тех пор, пока одна рука не скользит у меня под шеей, занимая место подушки, а другая обвивается вокруг живота. Он притягивает меня к себе, пока спина не прижимается к твердой, теплой груди.

— Спокойной ночи, любовь моя, — шепчет Лэндон мне на ухо.

Я сонно улыбаюсь и поворачиваюсь к нему лицом. Перекидываю руку через его грудь, утыкаюсь лицом в сгиб руки, закидываю ногу на него. Мои губы растягиваются в еще более широкой улыбке, потому что пять месяцев назад с отвращением представила бы себе, что могу вот так вот лежать с Лэндоном. А теперь я это обожаю и могу называть его своим парнем. Да, я-прошлая с ума бы сошла.

— Который час?

— Прости, я не хотел тебя будить. Спи дальше, — бормочет он, целуя меня в лоб.

— Ничего. Я рада, что ты наконец дома.

Лэндон глубоко вдыхает и резко выдыхает. Его руки сжимают меня крепче, почти защищая. Он снова целует меня в лоб, и его губы задерживаются там, а щетина слегка колет мою кожу.

Мне почти страшно спрашивать, но заставляю себя проглотить ком в горле.

— Он не признался, да?

Его тело напрягается, каждый мускул застывает, и, когда чувствую, как его ровный сердечный ритм ускоряется, у меня в животе все обрывается.

— Он признался.

Я привстаю, чувствуя легкую клаустрофобию и жар.

— Любовь, я здесь, — говорит Лэндон, прислоняется к изголовью кровати и усаживает меня сверху, чтобы сидела, оседлав его.

Я обмякаю, опуская голову ему на плечо.

— Не думаю, что смогу это услышать, — слабо бормочу я. — По крайней мере, не сейчас.

Он ласкает мою спину, выводит мягкие круги и кладет подбородок мне на голову.

— Это нормально. Когда будешь готова. А если не захочешь — это тоже нормально, но я не хочу, чтобы ты забывала: ты очень смелая, хорошо?

— Хорошо, — я сосредотачиваюсь на биении его сердца, считаю удары до двадцати и начинаю снова, пока собственное не перестает колотиться, словно готово взорваться. — Это было быстро. Как тебе удалось это сделать?

— Никак. Он сам начал говорить, а я просто подначивал, но думаю, парень и так бы все рассказал, потому что искал одобрения. Наверное, думал, что, если изложит свою версию, я соглашусь с ним, поддержу и оправдаю все, что тот сделал, — его сердечный ритм учащается, а голос становится похож на бензин, когда Лэндон произносит следующие слова, они обжигают мою кожу. — Я мог прикончить его. Я хотел этого. Я реально, черт возьми, хотел.

— Он этого не стоит, но ты же не...

— Ты стоишь, но нет, я ничего ему не сделал. Разве что сломал нос, — в его голосе слышно удовлетворение, но сквозит и ярость. — Не буду врать, секунду я об этом думал. Моя нога была у него на горле.

Его признание шокирует, и я отстраняюсь, смотря на него.

— Ты серьезно?

— Ага, но я не смог этого сделать. Мысль о том, что кто-то может попытаться к тебе подкатить, пока я буду за решеткой, остановила меня.

Я ухмыляюсь, несмотря на суровость его тона.

— Этого никогда не случится. Я бы ни за что не дала им ни шанса.

Лэндон улыбается, но улыбка не достигает глаз, и он берет меня за шею.

— Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти. Мне так жаль, что он так с тобой поступил.

Боль в его голосе пронзает мое сердце.

— Мне тоже... но я благодарна, что в ту ночь наткнулась именно на тебя. Знаю, ты не был обязан, но позаботился обо мне, и я буду вечно тебе благодарна.

— Жаль, что я не знал. Жаль, что я не мог...

— Ты был рядом после, и это все, что важно, — я беру его руку со своей шеи и переплетаю наши пальцы.

Но мои слова, кажется, не смягчают его дискомфорта, потому что Лэндон смотрит на меня с мукой. Как будто ему еще есть, что сказать, чем он не поделился.

— Там есть еще что-то, да?

Его губы сжимаются в тугую ниточку. Долгое мгновение он смотрит на меня, и тишина становится такой густой, но такой хрупкой, что ее можно разрезать ножом.

— Я знаю, кто подсыпал тебе что-то в напиток в ту ночь.

Я задерживаю дыхание и киваю, чтобы он продолжал, потому что не уверена, что смогу вымолвить хоть слово.

— Сиенна.

Я смеюсь, качая головой, потому что это звучит нелепо.

— Это тебе Коул сказал? Потому что я уверена, что он это выдумал, просто чтобы...

Лэндон тяжело вздыхает, потирая затылок.

— Есть доказательства, что это сделала она. Она призналась в смс.

Я отшатываюсь, рот приоткрывается, но мысли путаются и спутываются в клубок. Не могу думать здраво, не то, что вымолвить ни слова, потому что не может этого быть.

— Она не могла этого сделать. Она бы так не поступила. Конечно, мы не в ладах, но Сиенна бы никогда так со мной не поступила. Просто не может быть, Лэндон, — тараторю я, и в голосе слышна паника. — Она бы не сделала такого, да? Мы же были подругами, лучшими... подругами, — мой голос срывается. — Она... она... не сделала бы этого... да?

— Мне так жаль, любимая. Она сделала это, — утешает Лэндон и обнимает. Позволяю ему притянуть мое одеревеневшее тело, чувствуя себя слишком перегруженной, чтобы что-либо делать.

Я опускаю голову ему на плечо, пока воспоминания о Хэллоуине всплывают, как страшный фильм.

— Она изменилась на втором курсе. Мы перестали общаться и тусоваться, но в ночь на Хэллоуин она захотела встретиться. Это было так внезапно, но я не стала задавать вопросов, потому что подумала, что подруга хочет наладить отношения, — меня бросает в холодный пот. — Что было в том сообщении?

Он напрягается.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Ага, — слабо говорю я.

— В ту ночь Коул написал Сиенне и сказал, что видел, как она что-то подсыпала тебе в стакан. Сначала она отрицала, но потом призналась. Он сказал, что не будет болтать, если сможет остаться с тобой наедине.

Я стискиваю зубы, отказываясь проливать навернувшиеся слезы.

— Она сказала, зачем она это сделала?

Лэндон целует меня в макушку.

— Она хотела, чтобы тебя выгнали из сестринства.

Я закрываю глаза, позволяя слезам течь.

Лэндон ничего не говорит, а просто держит меня, зная, что сейчас не нужны слова. Мне просто нужно, чтобы меня держали. Мне просто нужен он.

Любовь: Просто напиши, если что-то понадобится — я уйду. Мне не обязательно здесь быть.

— Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — Габби всхлипывает, смахивая слезы, прилипшие к ресницам.

Я перевожу взгляд на свою дымящуюся кружку горячего шоколада, проводя ногтем по ремню на изображении привидения. Я улыбаюсь, вспоминая, как Лэндон неожиданно появился, чтобы подарить ее мне.

— Если я увижу Сиенну, драка неминуема, — мрачно заявляет Дейзи.

— Я бы никогда не ударил женщину, но клянусь, она станет исключением. Но по очевидным причинам не могу ударить женщину, однако поддержу тебя на расстоянии, — добавляет Дариус, ставя кулак на кулак Дейзи.

Мы все собрались в гостиной нашей квартиры на «Фриманс» перед тем, как все разъедутся по домам на праздники. Хотя большинство из нас будет в Нью-Йорке на CBS Sports Classic⁶³ для ежегодной студенческой баскетбольной игры.

Я делаю глоток, сдерживая усмешку при виде их серьезных выражений лиц.

— Она не шутит. Она на все сто вступит за тебя в драку, — констатирует Кара.

— А я подключусь, — говорит Эл, сидящая рядом со мной в ярости.

Я наконец рассказала им о Коуле и Сиенне, не все подробности, потому что мне становится тревожно говорить об этом. Я поделилась только тем, о чем, как чувствовала, могу говорить. Это дело также попало в новости, так что все только о нем и говорят в последнее время.

Особенно «Нефильтрованная троица» — они только об этом и хотят говорить. Даже спросили, не хотим ли мы с Лэндоном прийти в их подкаст. Это странно, но, когда люди узнали, что мы раньше ненавидели друг друга, а теперь встречаемся, и что Лэндон — причина поимки Коула, они сказали, что хотят услышать и рассказать нашу историю. Я до сих пор не знаю, как они догадались, что мы не ладили, или почему вообще для них важны, но, похоже, мы всех захватили в оборот.

Теперь я понимаю, что чувствовали Лола и Ти Джей, когда начали встречаться в прошлом году.

— Она не стоит того. Обещаю, — я не воспринимаю насилие легкомысленно и никогда бы не поощряла его, но приятно слышать, как сильно они обо мне заботятся. Хотя они всегда давали это понять, я просто не обращала внимания. Из-за проблем с Сиенной я держала дистанцию, потому что боялась и не хотела повторения. — Она и так уже сталкивается с последствиями.

Прошло две недели с тех пор, как Коул признался, а я столкнулась с Сиенной. И две недели с моего визита в полицию.

Потребовалось много уговоров со стороны Лэндона, чтобы я наконец решилась пойти.

Беспокойство проистекало из того, будет ли полиции вообще дело и поверят ли мне. Прошло два года, и даже с доказательствами я не была уверена, что их будет достаточно.

После того как рассказала им все, я почувствовала, будто с меня сняли кандалы, к которым была прикована. Единственная печальная часть в том, чтобы заговорить, — это услышать, что я была не первой, кто заявил на Коула. Полиция не могла рассказать все, но они сказали, что я была не первой, но первой, у кого были доказательства.

Ненавижу, что мне потребовалась вечность, чтобы заговорить об этом. Те девушки были и остаются такими сильными, а я тут сдерживалась. Лэндон постоянно напоминает, что я не менее храбрая, хотя в некоторые дни в это не верю. В некоторые дни ненавижу себя за то, что была такой напуганной. В некоторые дни чувствую себя жалкой, потому что мне кажется, что я подвела тех девушек и себя.

Это постоянная борьба, которую я веду, но Лэндон отказывается позволить мне сражаться в одиночку. Будь то напоминания о том, какая я храбрая, или объятия, потому что он знает, что они мне нужны.

Благодаря ему я решила начать терапию. То, как Лэндон говорил об этом, мотивировало меня последовать его примеру, так что первый сеанс будет после зимних каникул.

— Это кажется недостаточным. Она заслуживает пожизненного, — губа Дейзи кривится от отвращения.

Все синхронно кивают.

С начала расследования все стало хаотичным и запутанным. Поскольку отец Кокла — окружной прокурор, это привлекло внимание местных СМИ. Можно было бы подумать, что они будут держать дело в секрете, но Коул только и делал, что указывал пальцем на Сиенну, и теперь это ситуация «слово против слова».

Им обоим грозят разбирательство от университета и уголовные обвинения, но, насколько я слышала, Сиенну, возможно, ожидают только общественные работы. Я слышала много разного, так что не уверена, но основная тяжесть все равно ложится на Коула.

Дерьмово, что, возможно, это все, что ей грозит, но полагаю, что хоть что-то лучше, чем ничего.

Бре рассказала, что сестринство не стало спускать это на тормозах и исключило ее после того, как все выяснилось. Я не ожидала, что все произойдет так быстро, но, думаю, они беспокоятся, что это запятнает репутацию сестринства. Большинство девушек также перестали с ней общаться и выразили мне поддержку. Но некоторые отказываются верить, что Сиенна способна на такое, и не разговаривают со мной. Что меня вполне устраивает.

Я перевожу взгляд на рождественскую елку.

— Поверьте, мне это ненавистно, но слышала, что, возможно, ей дадут год общественных работ. Так что вот.

Эл все еще выглядит недовольной, но затем смиренно вздыхает.

— Не могу поверить, что она все это сделала из-за зависти к тебе. Из-за парня, который ей даже не принадлежал.

— Я даже не знала, что он ей нравится. Она никогда о нем не говорила, по крайней мере до этого года, когда начали обсуждать бал. Да и тогда я не пыталась даже к нему подкатить. Мне просто нужна была помощь с репетиторством... — я замолкаю, видя многозначительные улыбки на их лицах. — Хватит на меня так смотреть, — прячу собственную улыбку за кружкой и делаю глоток.

— Сначала Ти Джей, теперь Лэндон. Интересно, кто из стартового состава будет следующим, кого «снимут с рынка», Джейден? — Дариус сияет и многозначительно поглядывает на Кару.

— Я уже говорила вам, ничего такого нет. Мы просто... — она перебрасывает свои длинные густые кудри через плечо. — Друзья.

Дейзи хихикает.

— Да, конечно, Кэр. Друзья не...

— Как насчет Джаггера? — Кара обрывает ее.

— Только не он, — фыркает Полли, отпивая из своего стакана. — Он не фанат моногамии или отношений.

— Малик? — предлагает Дариус дальше.

— Сомневаюсь. Я видела, как он целовался с двумя девушками на той вечеринке у парней две недели назад. Уверена, он увел их в свою комнату, — говорит Полли.

— Сейнт? — он поднимает бровь.

— Он сейчас в каких-то отношениях-качелях с Бреанной. Не уверена, что это вообще можно назвать отношениями, — отвечаю я рассеянно.

Я до сих пор не знаю, нравится ли Бре он сам или просто внимание, которое привлекает и которое перепадает ей.

— Качелях? — пассивно спрашивает Дейзи, но в ее голосе витает что-то еще.

— Да, они... — я замолкаю, заметив легкий кивок Кары. — То есть, я не думаю, что они...

Дейзи вставляет, пожимая плечами.

— Я видела их вместе. Просто было интересно.

Стук в дверь избавляет меня от необходимости что-либо говорить, и слава богу, потому что не была уверена, что сказать.

— Я открою, — объявляет Дариус и вскакивает на ноги. Когда он открывает дверь, нас накрывает волна знакомых голосов, но я ловлю только один.

Лэндон мгновенно притягивает своим присутствием как магнит, и мои губы непроизвольно расплываются в широкой улыбке. Но она длится всего секунду, прежде чем обрывается при виде лица Лэндона.

На его правой щеке яркий красный синяк, на нижней губе — ранка с подсохшей кровью, а порез тянется от уголка левого глаза вниз по щеке.

— Что случилось? — я вскакиваю на ноги, ставлю кружку на кофейный столик и направляюсь к нему.

— Коул случился. Появился, начал задираться, но Лэндон все завершил, — резюмирует Джаггер с довольным голосом.

— Что значит «Лэндон все завершил»? — допытывается Полли, озвучивая то, о чем, я уверена, думаем мы все. — И почему вы все выглядите такими довольными?

Это должен был быть спокойный вечер перед их вылетом в Нью-Йорк, так что вся команда решила сходить в боулинг.

— Привет, Любовь, — травмированный и окровавленный уголок его рта чуть заметно подергивается в легкой улыбке, а глаза загораются.

— Чему ты улыбаешься? Ты ранен. Нужно обработать это.

Я беру его за подбородок и скурпулезно осматриваю каждую часть его лица. Помимо самых очевидных порезов и синяков, он выглядит нормально.

Лэндон хватает меня за бедра, притягивая ближе к себе, пока его команда обходит нас и, полагаю, занимает все свободное пространство.

— Потому что ты здесь, — он наклоняется и целует меня в лоб.

Я отстраняюсь, скептически глядя на него.

— Лэн, я серьезно. Мне стоит беспокоиться, что за тобой скоро приедут с ордером? Ты же не убил его, да?

Джейден громко смеется.

— Не волнуйся, Джулс, единственный гнев, с которым ему придется столкнуться, — это гнев Уоррена. В остальном с ним все в порядке. В конце концов, это Коул первым напал на него.

Мои брови взлетают, а челюсть отвисает.

— Как ты можешь стоять тут и улыбаться, после того, что он с тобой сделал? Почему ты так спокоен? Где была полиция? Они что-нибудь сделали?

— Знаешь, я никогда не видел, чтобы ты так за меня беспокоилась. Это заводит, — шепчет Лэндон так, что слышу только я.

— Ты сейчас серьезно? — возмущаюсь я, легонько шлепая его по плечу.

— Да, это горячо.

— Лэндон, хватит дурачиться. Я серьезно.

— Всего пара царапин, я к такому привык. Обещаю, я в порядке, — его слова вызывают легкую боль в груди, потому что понимаю, что он имеет в виду.

— Ерунда. Тебе надо было видеть Коула, — беспечно бросает Малик, развалившись на диване с небрежным видом.

— Он прав. Не знаю, какой кретин добровольно согласился бы с ним драться. — Сейнт указывает большим пальцем на Лэндона. — Ну, я бы с тобой справился, но боюсь, что поранил бы тебя.