Эмилия

Последнее, что я помнила — давящий бетонный запах метро, прилипшую к ботинкам жвачка и бесконечный поток чужих лиц. А еще — ледяной ветер, пробивающийся сквозь шаль, накинутую на плечи. Я торопилась на очередное выступление в подвальчик-клуб, где меня ждали пятьдесят человек, готовых за скромную плату увидеть танец семи вуалей. Моя жизнь была сплошной гонкой за аренду, за еду, за возможность не замечать собственную неустроенность в ритме барабанов и шелесте шелка.

А теперь… Теперь я дышала. Я никогда не думала, что аромат может быть таким. Пахло мхом, перегноем, какими-то незнакомыми цветами с тяжелым, почти одуряющим ароматом, и чем-то еще… Озоном? Словно после грозы.

Я лежала на спине, уставившись в небо. Вернее, в то, что должно было быть небом. Сквозь разрывы в колышущемся пологе гигантских, невиданных деревьев проглядывало нечто невозможное. Две луны. Одна, большая и привычно-серебристая, висела в зените. Рядом с ней, чуть ниже, плыла вторая — меньшего размера, с едва уловимым фиолетовым отливом. Ее свет придавал всему вокруг сюрреалистический оттенок.

Паника подползла к горлу. Я резко села, и мир закружился. Голова раскалывалась, в висках стучало. Я потрогала пальцами висок — подушечки наткнулись на липкую корку запекшейся крови и припухлость. Удар. Я ударилась головой. Но о что? Последнее, что я помнила… Я вышла из метро и шла через парк, срезая путь. Услышала музыку. Странную, завораживающую, доносящуюся из самой гущи деревьев. Я свернула с тропинки, поддалась этому зову. А потом свет. Ослепительная вспышка между стволами. И падение в ничто.

Я огляделась. Лес был непроходимым, древним. Стволы деревьев были толщиной с автомобиль, их кора переливалась в лунном свете странными узорами. Гигантские папоротники, выше моего роста, росли повсюду, а с ветвей свисали лианы, усыпанные светящимися, как неоновая реклама, голубоватыми ягодами. Это было потрясающе красиво и бесконечно пугающе. Я была абсолютно, окончательно и бесповоротно не там, где должна была быть. «Галлюцинация, — попыталась убедить себя я. — Сотрясение. Сейчас приду в себя, и все это исчезнет».

Я попыталась встать, опираясь на ствол ближайшего дерева. Кора под пальцами была необычно теплой и пульсировала, словно живая. Я отдернула руку, как от огня. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Мое платье — легкое, танцевальное, из тонкого шифона — было мгновенно промочено росой и порвано о колючие кусты. Я замерзла.

Внезапно тишину леса прорезал звук. Не птица, не зверь. Что-то среднее между щелчком кнута и шипением раскаленного металла, опущенного в воду. Он донесся справа, откуда-то из чащи. Потом еще один. Ближе. Инстинкт, древний и неумолимый, закричал во мне одно: «БЕГИ!»

Я рванула с места, не разбирая дороги, сломя голову, обдирая ноги о корни и хватаясь за лианы, чтобы удержать равновесие. Светящиеся ягоды осыпались за мной, как след из звездной пыли. За спиной слышалось тяжелое, учащенное пыхтение и треск ломаемых веток. За мной гнались. И это было нечто большое.

Ноги подкашивались, в груди кололо. Я выскочила на небольшую поляну, залитую двойным лунным светом, и поняла, что больше не могу бежать. Я обернулась, готовясь к худшему.

Из чащи на поляну вышло… чудовище. Огромное, покрытое пластинчатой, как у ящерицы, кожей бурого цвета. На массивной голове — три коротких, острых рога. Пасть, усеянная рядами игловидных зубов, была приоткрыта в немом рыке, а из нее капала слюна, шипящая и дымящаяся при попадании на траву. Оно было размером с медведя, но двигалось с грацией кошки, медленно и уверенно заходя на меня. Я застыла, парализованная страхом. Это был конец. Такой нелепый и страшный конец.

И в этот миг с другой стороны поляны, словно из самой тени, выросла другая фигура. Еще больше. Еще страшнее. Огромный, могучего телосложения гуманоид, за спиной которого угадывался силуэт огромного топора. В свете лун я увидела зеленую, покрытую шрамами кожу, мощные клыки, выступающие из нижней челюсти, и пронзительные глаза, горящие огнем. Орк. В моем воспаленном сознании тут же всплыли картинки из фэнтези-книг.

Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к чудовищу. Он издал низкий, рычащий звук, бросая вызов. Чудовище, забыв про меня, развернулось к новой угрозе, угрожающе щелкая зубами. Орк действовал молниеносно. Не снимая с спины топор, он ринулся вперед, увернулся от когтистой лапы и нанес чудовищу сокрушительный кулаком в бок. Раздался неприятный хруст. Чудовище взревело от боли.

Я прижалась к дереву, пытаясь стать невидимой, затаив дыхание. Я наблюдала за смертельной схваткой двух титанов, чувствуя себя букашкой, которую вот-вот раздавят. Орк был невероятно силен и быстр. Каждое его движение было отточенным, смертоносным, лишенным всякой грации, но наполненным чистой, животной мощью.

Вдруг его взгляд скользнул по мне. Всего на долю секунды. В этих глазах не было ни злобы, ни угрозы. Была лишь холодная концентрированная ярость и удивление? Но этого мгновения невнимательности хватило. Чудовище рванулось вперед и вцепилось клыками ему в плечо.

Орк глухо застонал, но не отступил. Наоборот, он обхватил шею твари своими могучими руками и начал сжимать. Слышался хрип и треск. Это был мой шанс. Пока они были заняты друг другом, я могла попытаться уйти. Я сделала шаг назад, потом еще один. И в этот самый момент небо разверзлось. Свет. Ослепительный, фиолетово-золотой столб света, обрушившийся с небес прямо на меня. Он был физическим — он давил, жег кожу, вырывал из груди крик, который я не могла издать. Все мое тело словно натянули на какую-то невидимую струну, каждую клеточку прожгла невыносимая боль смешанная с странным, всепоглощающим блаженством.

Я упала на колени, не в силах пошевелиться, зажмурившись от боли. Свет бил в меня, пронизывал насквозь. А потом сфокусировался на моем левом запястье. Боль стала точечной, обжигающей. Я закричала. Когда свет наконец отступил, я рухнула на влажную землю, дрожа всем телом, ослепленная, с воем в ушах. На моем запястье пылал, будто выжженный изнутри, сложный магический знак — переплетение линий и рун, слабо светящийся тем же фиолетовым светом. Я медленно, с трудом подняла голову.

Схватка прекратилась. Чудовище лежало неподвижно с неестественно вывернутой шеей. А над ним, весь в крови и грязи, стоял орк. Он тяжело дышал, из раны на плече сочилась темная кровь. Его глаза, эти янтарные угли, были прикованы ко мне. Вернее, к моей руке. К этому знаку. В них было нечто страшное. Шок. Неверие. Он посмотрел на меня, и по его лицу пробежала тень такой ненависти, что мне стало физически плохо.

Он сделал шаг в мою сторону. Земля, казалось, содрогнулась под его тяжелой поступью. Он не сводил с меня глаз, и в его взгляде читалось нечто такое, от чего кровь стыла в жилах. Казалось, он готов был разорвать меня на месте. Но вместо этого он издал низкий, гортанный звук, полный такого презрения и гнева, что я инстинктивно отпрянула.

— Вставай, — прорычал он на языке, которого я никогда не слышала, но почему-то поняла. — Твое жалкое существование теперь принадлежит не тебе. Знак Властителя призвал тебя. Тебе предстоит предстать перед ним.

Грем

Охота шла ни шатко ни валко. Лунный Зверь, обычно столь агрессивный, сегодня словно испарился в сумраке Гибельных Чащ. Я уже готов был повернуть назад, к дымным очагам и крепкому элю моего клана, как вдруг нос уловил странный запах. Не зверя. Не растения. Не дроу.

Сладковатый, чуждый, тревожный. Как спелый плод, упавший с незнакомого дерева. Он резал ноздри своей нездешней нежностью среди привычных запахов гнили, озона и крови. Любопытство, отточенное годами выживания на границе двух миров, заставило меня сменить направление. Я двигался бесшумно, сливаясь с тенями, как учил еще мой дед. Лес затих вокруг, почуяв меня. И вот я увидел ее.

Она лежала на залитой лунным светом поляне, хрупкая, как стебелек, облаченная в лохмотья. Человек. Но… нет. Не совсем. Ее аура была искаженной, размытой, словно ее сплели из тумана и призрачного света. Она была чужой. Совершенно, абсолютно чужой для этого места. Для любого места, что я знал.

В груди что-то екнуло. Глупый, животный интерес. Какая-то потаенная струна, о которой я не подозревал, дрогнула и зазвенела тихим, настойчивым звуком. Я замер, наблюдая, как она садится, смотрит на два светила с немым ужасом, трогает свою царапину на виске. В ее движениях была неловкость добычи, но не глупой, а заблудшей. Она была ошеломлена, но не сломлена. Это заинтересовало меня.

И в этот миг я почуял другое. Знакомое, смертоносное. Кислотная слюна Гнилостного Пса. Он уже вышел на ее запах. Проклятье. Расчетливый охотничий инстинкт вступил в мгновенный, яростный конфликт с чем-то новым, неосознанным. Оставить ее? Пса интересовала она, не я. Я мог уйти. Но… нет. Мои мускулы напряглись сами по себе, прежде чем мозг отдал приказ. Я вышел на поляну, бросив вызов. Пес, тварь, immediately забыл про нее. Его сознание могло концентрироваться лишь на одной угрозе. Я видел, как она прижалась к дереву, стараясь стать невидимой.

Схватка была короткой, яростной. Пес силен, но глуп. Я почти уже оторвал ему башку, как мой взгляд снова переместился на нее. На ее полные ужаса глаза. И в них я увидел нечто, что заставило мое сердце пропустить удар. Не отвращение. Изумление. И интерес?

В этот миг клыки зверя вонзились мне в плечо. Боль, острая и обжигающая, пронзила меня, но я лишь глубже впился пальцами в его толстую шею, чувствуя, как ломаются хрящи. Ярость, что меня отвлекла, придала мне сил. Еще одно усилие — и тварь обмякла с хриплым вздохом.

Я отшвырнул ее труп, тяжело дыша. Кровь текла по моей руке, горячая и липкая. Я поднял взгляд на нее, готовый… а что, собственно, я был готов сделать? Схватить ее? Заставить объяснить, что она здесь делает? Ее запах сводил меня с ума, этот манящий аромат чужого мира.

И тогда обрушилось Небо. Свет. Божественный, проклятый свет Властителя. Он ударил с такой силой, что я инстинктивно прикрылся рукой, рыча от ярости. Это был Призыв. Ритуал Отбора. Он искал невест для своего короля. И он выбрал ЕЕ.

Я смотрел, как она корчится в лучах этого света, как ее тело застыло в немой агонии. А потом… потом свет сконцентрировался на ее запястье. И выжег там Знак. Знак Маэльвира.

Все внутри меня превратилось в лед. А потом — в раскаленную сталь.

Ярость. Бессильная, всепоглощающая ярость захлестнула меня. Это был не просто гнев. Это было… осквернение. Тот самый тихий шум в крови, тот самый странный интерес, та самая нить — все это было растоптано, разорвано в клочья этим ненавистным магическим клеймом. Она принадлежала ему. Еще даже не зная его. Еще даже не увидев его. Ее участь была решена, подписана и запечатана этим проклятым знаком.

Я сделал шаг к ней. Земля ушла из-под ног. Я хотел… я не знаю, чего я хотел. Сорвать этот знак? Сломать ее? Или просто прикоснуться к ней, пока она еще не стала его? Она смотрела на меня, вся дрожа, с глазами полными слез. В них читался вопрос. И страх. Это окончательно взбесило меня. Она боялась меня. Меня! Того, кто едва не отдал за нее жизнь, пока ее владелец пометил ее с небес, не запачкав рук.

Из моей груди вырвался рык. Звук, полный разочарования, всей ярости моего рода.

— Вставай, — прохрипел я, и слова обжигали горло, как раскаленные угли. — Твое жалкое существование теперь принадлежит не тебе. Знак Властителя призвал тебя. Тебе предстоит предстать перед ним.

Она заморгала, пытаясь понять слова, смысл которых доходил до нее через магию знака. Ее губы дрожали.

— Я… я не понимаю… — ее голос был тихим, хриплым от крика. Таким беззащитным.

— Ты и не должна понимать, — яростно выдохнул я. — Ты должна подчиняться. Вставай. Или я протащу тебя через весь лес за волосы.

Я видел, как по ее щеке скатывается слеза. Она утерла ее с грязью, оставив грязную полосу. И к моему величайшему изумлению, она уперлась ладонями в землю и поднялась. Ноги ее подкашивались, но она выпрямилась. В ее взгляде не было покорности. Было отчаяние. И остаток гордости. Это… успокоило мою ярость на градус. Всего на один.

— Кто ты? — прошептала она.

— Твой сопровождающий, — я бросил слово, как плевок. — Твой страж. Чтобы довести ценный груз до моего повелителя в целости. И ничего более.

Я развернулся к тропе из леса.

— Идем. Отстанешь — брошу. Будешь медлить — привяжу и потащу. Понятно?

Она не ответила. Я услышал, как она делает неуверенный шаг, потом еще один. Ее дыхание все еще было частым, прерывистым. Я шел впереди, не оглядываясь, чувствуя жгучую боль в плече и еще более жгучую — в груди. Знак на ее руке пылал у меня в сердце, как клеймо.

Она шла осторожно, стараясь не шуметь. Моя добыча. Моя находка. Украденная еще до того, как я успел понять, что хочу ее.

Эмилия

Он шел впереди, и казалось, что широкая спина поглощает весь свет двух лун. Каждый его шаг отдавался в земле глухим, угрожающим стуком. Я едва поспевала, спотыкаясь о корни, которые он перешагивал, даже не глядя под ноги. Ноги горели, в груди кололо, а в виске отзывалась тупой болью та самая рана, что привела меня сюда.

Мои мысли путались, цепляясь за обрывки реальности, которая уже не имела ко мне никакого отношения. Запах гари и пота, исходивший от него, был осязаемым и грубым, но почему-то не отталкивающим. Он был настоящим. Единственной твердой точкой в этом катящемся в тартарары мире. «Твой эскорт». Эти слова звучали как приговор. Я была вещью. Посылкой. Ценной — что бы это ни значило — но не более того.

Я рискнула бросить взгляд на его плечо. Темная, почти черная кровь медленно сочилась из рваной раны, пропитывая кожаную портупею. Он даже не пытался ее остановить, будто не замечая боли. Меня вдруг сковало странное чувство вины. Он получил ее из-за меня.

— Ваше плечо… — голос мой прозвучал хрипло и неуверенно. — Оно кровоточит.

Он не обернулся, не замедлил шаг. Только его могучие плечи слегка напряглись.

— Заткнись, — прорычал он в пространство перед собой. — И не отвлекай меня.

Я сглотнула комок обиды и страха, закусив губу. Ладно. Хорошо. Не буду отвлекать. Я сосредоточилась на том, чтобы просто идти, не падать, не плакать. Каждый вдох обжигал легкие холодным, непривычным воздухом. Каждый выдох превращался в облачко пара.

Знак на запястье пылал. Не болью, а странным, согревающим покалыванием, будто под кожей пульсировала крошечная звезда. Он был уродлив и прекрасен одновременно — сложное переплетение линий, похожее на морозный узор или паутину. Печать. Клеймо. Пропуск в новую, ужасную жизнь.

«Властитель». Кто он? Еще один орк? Более крупный и злой? Или что-то совсем иное? Мое воображение, подпитанное прочитанными книгами, рисовало чудовищные картины.

Лес постепенно редел, деревья становились меньше, а между стволами стали проглядывать очертания чего-то грандиозного. Скалы? Стены? И тогда я увидела его. Город.

Он возник в разрыве между деревьями словно мираж — черный, колючий, величественный. Башни, острые, как иглы дикобраза, впивались в фиолетовое небо. Стены были высечены из глянцевого, черного камня, который отражал лунный свет, создавая иллюзию движения. Весь город казался вырезанным из единой глыбы обсидиана. Никаких огней в окнах, только тусклое, призрачное сияние, исходившее от самих стен и от гигантских, биолюминесцентных грибов, росших у их подножья. Это было одновременно потрясающе красиво и леденяще душу. Я замерла, не в силах оторвать взгляд. Мое сердце бешено заколотилось, но уже не от бега, а от осознания масштаба происходящего.

Грем, наконец, остановился, обернувшись. Его лицо, освещенное двойным лунным светом, казалось высеченным из того же камня, что и город — жестким, неулыбчивым, вечным.

— Илирит, — произнес он коротко, и в его голосе я уловила не гордость, а некое привычное, тяжелое уважение. — Столица. Логово Дроу. Твой новый дом, если повезет.

Дроу. Слово отозвалось в памяти смутными образами. Темные эльфы. Злые, коварные, прекрасные. Обитатели подземелий. Значит, не орки. Хуже. Намного хуже.

— А ты… — я сглотнула. — Ты же не дроу.

Он фыркнул, и это было похоже на звук, который издает медведь.

— Я — Грем, сын Кхазада, генерал оркских кланов Горных Вершин, — он сказал это с оттенком вызова, будто ожидая, что я вздрогну от ужаса. Я просто кивнула. Для меня это ничего не значило. — Мы — союзники. По необходимости. Мое племя охраняет горные проходы к этому проклятому месту.

Он повернулся и снова зашагал, теперь уже к гигантским, черным воротам, которые медленно, бесшумно распахнулись перед нами, как пасть гигантского зверя. Мы вошли внутрь. Тень городских стен поглотила нас. Улицы были широкими, пустынными и идеально чистыми. Здания вздымались ввысь, их остроконечные шпили пронзали небо. Повсюду мерцали те самые светящиеся грибы и кристаллы, встроенные в стены, отбрасывая длинные тени. В воздухе висела тишина, нарушаемая лишь нашими шагами — его тяжелыми и моими неуверенными.

Изредка из переулков появлялись дроу. Высокие, изящные, с кожей цвета темного серебра или черного дерева и волосами оттенка лунного света или крови. Их глаза, ярко-красные, белые или сияющие фиолетовым, холодно скользили по нам с безразличным любопытством. Они были до невозможности красивы. Их взгляды, полные превосходства и скрытой насмешки, обжигали меня сильнее, чем открытая ненависть Грема. Он шел, не обращая на них внимания, его осанка говорила о силе и праве быть здесь. Я же чувствовала себя мышью.

Наконец мы вышли на огромную площадь, в центре которой высился самый величественный и самый мрачный дворец из всех, что я видела. Его стены украшала сложная резьба, изображающая пауков, битвы и странные, замысловатые символы.

У массивных дверей из черного дерева, инкрустированных серебром, нас ждал страж. Высокий дроу в изысканной, но грозной броне. Его белые глаза безразлично оценили Грема, а затем остановились на мне. На моем запястье.

— Генерал Грем, — его голос был мелодичным и холодным, как звон льдинок. — Властитель ожидает отчета. И… ее.

— Вот она, — буркнул Грем, слегка отстранившись, чтобы выставить меня вперед, будто показывая товар. — Нашел я ее в Чащах. Помечена.

Страж кивнул и повернулся к дверям.

— Следуй за мной. Ожидай в преддверии Тронного зала. Властитель почтит тебя своим присутствием, когда сочтет нужным.

Грем толкнул меня в спину, заставляя сделать шаг вперед. Я оступилась на высоком пороге. Он не поддержал меня. Двери закрылись за нами с тихим, окончательным щелчком. Мы остались в огромном, пустом зале с высокими сводами. Свет здесь был еще более призрачным. Грем отошел к стене, прислонился к ней и скрестил руки на груди, всем видом показывая, что наше «путешествие» окончено и его обязанности выполнены. Он смотрел куда-то в пространство, избегая моего взгляда. Рана на его плече все еще сочилась. Мы молчали. Тишина давила на уши. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться. Платье было тонким, а камень под ногами излучал леденящий холод.

— Спасибо, — прошептала я, сама не зная, за что благодарю его. За то, что не убил? За то, что привел сюда, в эту новую ловушку?

Он медленно перевел на меня свой взгляд. В его янтарных глазах бушевали какие-то сложные, темные чувства.

— Не благодари, — его голос прозвучал глухо. — Это еще только начало. И для тебя, и для меня. И ты еще пожалеешь, что я не оставил тебя на съедение тому Псу.

Он снова отвернулся, положив конец разговору.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Знак на моем запястье пульсировал, словно второе сердце, навязчивое и неумолимое. Он был прав. И я была абсолютно, совершенно одна в этом черном, прекрасном и ужасающем мире

Маэльвир

Тени в моем кабинете были густы и послушны. Они обволакивали меня, как привычная мантия, поглощали звук, приглушали все лишнее. На столе передо мной лежали отчеты: донесения шпионов с Поверхности, списки поставок руды от орков, отчеты о магических аномалиях на границах владений. Пыль веков и скука неизменного бытия.

Еще один Отбор. Еще один ритуал, необходимый для поддержания видимости традиции, для укрепления связей с надоедливыми знатными домами, жаждущими пристроить своих никчемных дочерей к трону. Я уже предвкушал этот парад напудренных, жеманных куколок с пустыми глазами и заученными речами. Все они будут стараться изо всех сил казаться соблазнительными, умными, достойными. Все потерпят неудачу. Они были… предсказуемы. Как все в этой вечной жизни.

Я откинулся на спинке трона, вырезанного из цельного осколка ночи, и позволил пальцам побарабанить по столешнице. Магия Ритуала уже отзвучала, ее эхо затихло в камнях Илирита. Десять меток было роздано. Десять кандидаток. Десять будущих разочарований. Дверь в кабинет бесшумно отворилась. В проеме возникла тень моего советника, Вэрила.

— Властитель. Генерал Грем вернулся. Он нашел одну из избранных.

В его голосе прозвучала та самая нотка, которую я ждал и на которую уже почти перестал надеяться. Легкое недоумение. Намек на нестандартность ситуации.

— Нашел? — я поднял бровь. — Разве они не должны были быть доставлены своими семьями с подобающими почестями?

— Именно так, мой владыка. Но эта… Ее нашли в Гибельных Чащах. Грем утверждает, что Знак проявился на ней прямо на его глазах. — Вэрил сделал паузу, выбирая слова. — Она… странная.

«Странная». Какое бесполезное слово. Оно могло означать что угодно — от уродливости до сумасшествия. И все же… это было уже что-то.

— Где она?

— В преддверии Тронного зала. Грем с ней.

— Орк играет в няньку? — во мне проснулся едва уловимый интерес. — Любопытно. Привести ее сюда. Одну.

Вэрил склонился в безмолвном поклоне и растворился в тенях.

Я не двинулся с места. «Странная». Найденная в Чащах. Помеченная на глазах у Грема. Каждая деталь была неправильной, выбивающейся из привычной, отлаженной схемы. Это раздражало. И… будоражило.

Я ждал. Минуты текли медленно. Я прикрыл глаза, позволяя сознанию растечься по дворцу, улавливая отголоски жизней в камне. Там, внизу, я почувствовал яростную, подавленную ауру Грема. И рядом с ней… Я замер. Рядом с ним была пустота. Нет, не пустота. Нечто настолько чуждое, что мое восприятие просто отказывалось его считывать. Оно было похоже на свежий ветер, ворвавшийся в склеп. На вкус цитруса, случайно попавший в старое, выдохшееся вино. Это было новое.

Дверь открылась снова.

Она вошла. Нет, ее втолкнул Вэрил, и она едва удержалась на ногах, сделав несколько неуверенных шагов вглубь кабинета. И замерла, ослепленная тусклым светом и, должно быть, моим видом. Я изучал ее, не сводя глаз, не произнося ни слова.

Она была беспомощным зрелищем. Грязь, спутанные волосы, разорванное, абсолютно нелепое платье, не принадлежавшее ни одной известной мне культуре. Но это было не главное. Главное — ее глаза. Они были широко распахнуты, в них читался животный ужас. Но не было и тени подобострастия. Не было попытки опустить взгляд. Она смотрела на меня так, как не смотрел никто и никогда — с чистым, незамутненным изумлением. Как на диковинного зверя. Или на падающую звезду.

Она не видела во мне Властителя. Она видела нечто незнакомое и пугающее. И в этой искренности было больше силы, чем во всех речах моих придворных. Мой взгляд упал на ее запястье. Знак пылал на ее бледной коже, слишком ярко, слишком вызывающе. Магия признала ее. Почему?

— Как тебя зовут? — мой голос прозвучал тихо, но в тишине кабинета он показался раскатом грома.

Она вздрогнула, ее губы дрогнули.

— Э… Эмилия.

Голос. Тихий, сорванный. Но не робкий.

— Откуда ты, Эмилия?

— Я… я не знаю. Я заблудилась. В лесу. А потом… свет. И я здесь.

Она говорила обрывисто, ее дыхание сбивалось. Она была на грани паники, но что-то удерживало ее от истерики. Внутренний стержень. Интересно.

— Ты не знаешь, где твой дом? Твой род?

— Мой дом… далеко. Очень далеко, — в ее глазах блеснула тоска, глубокая и настоящая.

Она была потеряна. Совершенно и полностью. И это делало ее непредсказуемой. Опасной. Возможно, именно это и привлекло магию Ритуала. Она искала не стандартную невесту. Она искала перемену.

Я медленно поднялся с трона. Она инстинктивно отпрянула, прижавшись к косяку двери. Я приблизился, позволяя ей ощутить всю разницу в наших статусах, во власти, которую я излучал.

— На твоей руке — моя печать, — сказал я, останавливаясь в шаге от нее. — Ты будешь участвовать в Отборе. Ты будешь жить во дворце, подчиняться моим правилам и бороться за право стать моей королевой. Понятно?

Она смотрела на меня, не мигая. Казалось, она не дышала.

— А если я не хочу? — прошептала она.

В кабинете повисла гробовая тишина. Даже тени, казалось, затаили дыхание. Никто. Никто и никогда не задавал мне такого вопроса. Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки.

— «Не хочешь»? — я повторил это слово, как незнакомый, диковинный плод. — Это не имеет значения. Ты помечена. Ты — собственность короны. Твои «хочу» умерли в тот миг, когда мой свет коснулся тебя.

Я протянул руку, не чтобы ударить, а просто чтобы провести пальцем по ее щеке, смазав полосу грязи и слез. Она затрепетала, как пойманная птица, но не отстранилась. Ее глаза были прикованы к моим.

— Ты будешь делать то, что я скажу, — мои слова были тихими, но неоспоримыми. — Ты будешь стараться понравиться мне. И, возможно… — мой взгляд скользнул по ее губам, по изгибу шеи, — возможно, ты даже научишься хотеть этого сама.

Я видел, как по ее телу пробежала дрожь. Но не только страха. Было и любопытство.

— Отведи ее в покои для невест, — бросил я через плечо Вэрилу, не отводя взгляда от Эмилии. — Пусть ее отмоют, оденут и объяснят правила. И… — я сделал паузу. — Размести ее подальше от остальных. Мне не нужны их интриги.

Вэрил кивнул и жестом велел ей следовать. Она колебалась секунду, ее взгляд метнулся ко мне, полный немых вопросов, а затем она покорно повернулась и позволила увести себя.

Дверь закрылась. Я остался один, но покой был нарушен. Воздух все еще вибрировал от ее присутствия, от ее страха и ее странного, чужеродного аромата. Подошел к окну, смотрящему на внутренний двор. Внизу, уходя прочь, мелькнула фигура Грема. Он шел тяжелой, раздраженной походкой, сжимая кулаки. Орк. Он что-то чувствовал к ней. Я видел это, по тому, как он стоял рядом с ней в преддверии. Злость. Собственничество. Интерес. Неужели магия Ритуала сработала столь избирательно? Вырвала из небытия ту, что способна задеть за живое не только меня, но и моего непоколебимого генерала?

На моем лице появилась улыбка. Впервые за долгие десятилетия скука отступила, уступая место чему-то новому. Кажется, этот отбор будет куда интереснее, чем я предполагал.

Эмилия

Меня вел страж с ледяными глазами — Вэрил. Его поступь была бесшумной, а спина — идеально прямой. Он не оглядывался, не произносил ни слова, и от этого становилось еще страшнее. Я шла за ним, чувствуя, как подошвы тонких туфель скользят по отполированному до зеркального блеска черному полу. Стены вокруг были такими же гладкими и холодными, в них отражались призрачные силуэты светящихся грибов и мое собственное, испуганное и заляпанное грязью отражение. Я выглядела тут абсолютно нелепо. Как сорока, залетевшая в оперу.

Мы шли бесконечно долго, сворачивая то в одну арку, то в другую, спускаясь по винтовым лестницам и проходя через залы, где высокие окна бросали на пол разноцветные пятна — кроваво-красные, ядовито-фиолетовые, мертвенно-белые. Дворец был лабиринтом, красивым и бездушным.

Наконец мы остановились у ничем не примечательной двери из темного дерева. Вэрил отворил ее беззвучным движением руки и отступил в сторону.

— Ваши покои, — произнес он, и его голос прозвучал как скрежет льда. — Вас посетят служанки. Не пытайтесь покинуть комнату без сопровождения.

Я переступила порог, и дверь тут же закрылась за моей спиной с едва слышным щелчком. Я замерла на месте, затаив дыхание.

Комната была не такой, как я ожидала. Никаких решеток, цепей или клеток. Она была просторной, даже роскошной, но в совершенно чуждом, готическом стиле. Большая кровать с балдахином из тяжелого черного бархата, резной туалетный столик из темного дерева, кресло с высокой спинкой. На стенах — гобелены с изображениями тех же пауков, что я видела на резьбе дворца, и изящных, жестоких эльфов на охоте. Камин был холодным и чистым. Но главным были окна. Вернее, их отсутствие. Вместо них — высокие арки, ведущие на небольшой балкон, но за ними не было ночного неба. Там висел сплошной, непроглядный бархатный мрак, усеянный тысячами мерцающих, немигающих точек — словно крошечных, холодных звезд. Это было красиво и бесконечно одиноко. Я была заперта в самой роскошной тюрьме вселенной. Сжав кулаки, я подошла к одной из арок и протянула руку. Пальцы уперлись в невидимую, упругую преграду. Магия. Не выпустит.

Из груди вырвался сдавленный рыдающий звук. Я рухнула в кресло, сжалась в комок и, наконец, разрешила себе заплакать. Тихими, безутешными слезами, которые трясли все мое тело. Я плакала по своему захудалому, но такому родному общежитию, по запаху кофе и пыли со сцены, по глупым шуткам подруг, по синему небу и простому желтому солнцу. По всему, что было моим и что я, похоже, потеряла навсегда.

Вдруг дверь снова открылась. Я резко выпрямилась, смахивая слезы тыльной стороной ладони, стараясь принять вид если не достойный, то хотя бы не совсем жалкий. В комнату вошли две девушки. Нет, не девушки. Дроу. Их кожа была цвета темного эбенового дерева, волосы — белыми как лунный свет, заплетенными в сложные узлы. Они были одеты в простые, но элегантные серые платья. Их лица были прекрасны и абсолютно бесстрастны. Они несли кувшины, полотенца и какую-то одежду.

— Властитель приказал привести вас в порядок, — произнесла одна из них.

Они даже не посмотрели на мои заплаканные глаза или грязное лицо. Они просто приступили к работе с эффективностью хорошо отлаженного механизма. Меня подняли с кресла, повели в нишу за ширмой, где стояла большая медная ванна, уже наполненная парящей водой с терпким ароматом хвои и незнакомых цветов.

Они стали раздевать меня. Я попыталась сопротивляться, вырваться, пробормотать что-то о том, что сама справлюсь, но их пальцы были цепкими и уверенными. Они сняли с меня рваное платье, не выражая ни малейшего удивления или отвращения к его виду или к моему телу. Их бесстрастие было унизительнее насмешек. Меня погрузили в воду. Она была обжигающе горячей. Одна из служанок принялась мыть мои волосы каким-то густым, пахнущим мятой шампунем, другая терла мою спину жесткой мочалкой, смывая с кожи грязь и кровь. Я сидела, оцепенев, позволяя им делать со мной что угодно, чувствуя себя вещью, куклой, которую готовят к выставке.

— Что… что будет дальше? — прошептала я, глядя на воду, окрашивающуюся в серый цвет от смытой грязи.

— Вы присоединитесь к другим избранным, — безразлично ответила та, что мыла мои волосы. — Завтра начнутся испытания.

— Какие испытания?

— Испытания на грацию, ум, покорность и способность… пробудить интерес Властителя, — в ее голосе не дрогнуло ни единой нотки, когда она произносила последние слова.

Меня снова передернуло. «Пробудить интерес». Я вспомнила его взгляд, тяжелый и изучающий, его пальцы на моей щеке. В животе неприятно засосало. Страх смешивался с чем-то еще, стыдным и непонятным.

Меня вытащили из ванны, обтерли мягкими полотенцами и надели новую одежду. Платье из тончайшего черного шелка, скользкого и холодного, как вода. Оно было простого покроя, сидело на мне идеально, будто сшито по мерке. На ноги надели легкие шелковые туфельки. Затем усадили перед туалетным столиком и принялись за мои волосы, расчесывая их костяными гребнями, заплетая в сложную прическу, вплетая в волосы тонкие серебряные нити. На лицо нанесли какой-то легкий крем, скрывший следы слез и усталости.

Когда они закончили, я посмотрела в зеркало и не узнала себя. Из него на меня смотрела бледная, испуганная девушка в дорогом траурном платье, с уложенными волосами. В ее глазах стоял ужас. Только знакомый ореол рыжеватых прядей вокруг лица напоминал мне о том, кто я такая. И пылающий на запястье знак. Служанки молча собрали свои вещи и вышли, оставив меня одну с моим новым отражением.

Я снова подошла к арочному окну и прижалась лбом к невидимой преграде. Холодная магия щекотала кожу. Где-то там был лес. Где-то там был Грем со своей яростью и грубой силой. Где-то там был Он — красивый, ужасный король этого ледяного кошмара. А здесь была только я. Совсем одна.

Вдруг я услышала звуки. Сначала тихие, потом все громче. Женский смех. Легкие, быстрые шаги. Голоса, мелодичные и насмешливые, доносившиеся из-за двери.

— … абсолютно дикарка, я слышала! Нашел ее в грязи, как щенка!

— И зачем понадобилась такая? Уж не для укрепления ли союза с червями земляными?

— Тссс! Говорят, орк-стражник уже успел ею попользоваться. Отсюда и интерес…

Слова были как удары кнута. Они говорили обо мне. Они уже все знали. И вынесли приговор. Я отшатнулась от двери, сердце бешено колотясь. Интриги. Козни. Это было хуже, чем открытая угроза. Я не разбиралась в этом. Я была танцовщицей из обычного мира, где злость выражалась в хлопанье дверью и язвительных комментариях в соцсетях, а не в этих ядовитых шепотах за спиной.

Я метнулась вглубь комнаты, ища укрытия, но его не было. Я была как на ладони. Прозрачная. В отчаянии я схватила с туалетного столика тяжелый костяной гребень и швырнула его в стену. Он с глухим стуком отскочил на пол, не оставив на гладкой поверхности и царапины. Бессилие снова накатило на меня волной. Я села на пол у кровати, обхватив колени руками. Знак на запястье горел, словно насмехаясь надо мной.

«Ты — собственность короны», — прозвучал в памяти его низкий, властный голос.

Собственность. Вещь. Игрушка, которую будут передавать из рук в руки, обсуждать, унижать, пока не надоест. Но тогда… тогда зачем все это? Зачем мыть, одевать, причесывать? Чтобы было приятнее ломать? Из горла вырвался сдавленный стон. Я закрыла глаза, пытаясь представить себе шум города, грохот метро. Но вместо этого перед глазами встало лишь его лицо — прекрасное, холодное, с глазами цвета звездной пыли, полными бездонного, хищного интереса.

И посреди всего этого ужаса, одиночества и отчаяния во мне шевельнулось что-то теплое и стыдное. Что-то, что заставило меня снова посмотреть на свое отражение в полированном полу. На девушку в черном шелке. Он смотрел на меня. И почему-то это пугало больше всего.

Грем

Я не пошел в казармы. Не пошел к кузнецам, чтобы залатать доспехи, и даже в пивную, где ждал крепкий эль и привычный гул сородичей. Нет. Я прошел через весь этот проклятый черный город, под насмешливыми взглядами стражей на башнях, и вышел за ворота. Обратно к Чащам. Мне нужно было дышать. Не этим спертым, пропахшим магией и интригами воздухом Илирита, а чем-то настоящим. Влажным запахом гниющих листьев, хвои, крови. Чем-то, что не напоминало бы о ней. Но ее запах, черт бы ее побрал, преследовал меня. Этот сладковатый, чуждый аромат, впитавшийся в кожу, въевшийся в ноздри. Он витал вокруг, как дымок от костра, который нельзя развеять.

Я добрался до той самой поляны. Труп Гнилостного Пса уже начал разлагаться, привлекая падальщиков. В воздухе стояло тяжелое зловоние. Я пнул бездыханную тушу сапогом, с наслаждением ощущая, как хрустят кости под мощью удара. Ярость, которую я сдерживал все это время, рвалась наружу. С громким рыком я выхватил топор и обрушил его на ближайшее дерево. Удар! Щепки полетели во все стороны. Еще удар! И еще! Я рубил, не целясь, вкладывая в каждый взмах всю свою ярость, все свое недоумение, всю свою боль.

Она. Эта хрупкая, чужая девчонка. С глазами, полными страха и чего-то еще… чего-то, что задевало самые потаенные струны во мне. И этот проклятый Знак! Маэльвир. Всегда Маэльвир. Он всегда получал все лучшее. Власть. Почет. А теперь и ее. Ту, что я нашел первым. Ту, что моя кровь признала своей еще до того, как его магия наложила на нее свое клеймо.

Я рубил до тех пор, пока мои плечи не заныли от напряжения, а дыхание не стало хриплым и прерывистым. Топор глубоко засел в древесине. Я облокотился на древко, чувствуя, как рана на плече жжет огнем, напоминая о ее цене. О ее цене за мою глупость.

«Спасибо». Этот тихий, срывающийся шепот прозвучал у меня в голове громче, чем рев сражения. За что? За то, что привел ее в логово змея? За то, что отдал ее ему на растерзание? Я вырвал топор из дерева и с силой швырнул его на землю. Он воткнулся в мягкую почву и замер, словно упрекая меня. Тишина леса, обычно успокаивающая, сегодня давила. Я был один. Совершенно один со своей яростью и своей… тоской. Да, черт побери. Тоской по тому, что даже не успело стать моим.

Я вспомнил, как она смотрела на меня в тронном зале Маэльвира. Не на него, на его величие и холодную красоту. А на меня. В ее взгляде читался вопрос. И предательское доверие, которого я не заслуживал. Я был ее единственным знакомым якорем в этом море ужаса, и я сам отдал ее на съедение акулам.

С проклятием я плюнул на землю и начал шагать по поляне, не в силах усидеть на месте. Что он с ней сделает? Этот холодный, расчетливый эльф. Он сломает ее. Выжжет из нее все это тепло, всю эту искренность, которая так резала глаз и так манила. Он превратит ее в одну из своих надменных куколок, в еще один трофей на полке. Мысль об этом вызывала во мне желание крушить все вокруг. Мои клыки обнажились в безмолвном рыке.

Внезапно мои руки наткнулись на что-то мягкое, зацепившееся за колючий куст у опушки. Я наклонился и выдернул это. Клочок ткани. Тонкий, тот самый, из которого было сшито ее нелепое платье. Он порвался, когда она бежала, спотыкаясь о корни. Я замер, сжимая тряпицу в кулаке. Она была грязной, порванной, но до сих пор хранила слабый отзвук ее запаха. Того самого, чужого и манящего.

Я не должен был этого делать. Я должен был швырнуть эту дрянь прочь, забыть, стереть ее из памяти. Но я не смог. Моя ладонь, будто против моей воли, поднесла ткань к лицу. Я вдохнул. Снова тот самый аромат. Страха, леса и чего-то неуловимого, что было просто… ею.

В груди что-то коченело, каменело от противоречивых чувств. Ярость к Маэльвиру. Жгучее желание вернуться во дворец, выломать дверь в ее комнату и… и что? Унести ее отсюда? Куда? Она помечена. Весь мир дроу будет против нас. Мой собственный народ отвернется, увидев в этом оскорбление союза.

И даже если бы… что я мог ей предложить? Жизнь в суровых горных крепостях? Походы, битвы, грубую пищу и вечный холод? Она, такая хрупкая, с ее большими испуганными глазами? Она не выжила бы и дня. Но разве жизнь в золотой клетке у Маэльвира лучше?

Я сжал тряпицу в кулаке так сильно, что костяшки побелели. Нет. Я не мог позволить этому случиться. Я не отдам ее ему без боя. Не отдам просто так.

Он сказал — будет Отбор. Испытания. Значит, у меня будет время. Время наблюдать. Время… возможно, что-то изменить. Я не знал, что именно я могу сделать. Но я знал, что не уйду. Не оставлю ее одну в этом змеином гнезде.

С новым чувством — уже не бессильной ярости, а стальной решимости, я подобрал топор с земли, вложил его в ножны на спине. Я еще раз посмотрел на клочок ткани в моей руке, затем медленно, почти неохотно, сунул его в складки своего поясного ремня, спрятав от чужих глаз.

Потом я повернулся и твердой походкой направился обратно к черным, ненавистным стенам Илирита. Рана на плече ныла, напоминая о битве. О той, что была.

Я прошел через ворота, ловя насмешливые взгляды стражей-дроу. Мои мысли были уже там, внутри, в лабиринте черных коридоров. Где она? Что с ней сейчас? Боится? Плачет? Клянусь моим кланом, я не дам ему сломать ее. Не дам. Даже если для этого мне придется сломать все правила.

Каждый взгляд, брошенный на меня, каждый шепот за спиной я теперь воспринимал как угрозу. Не мне — ей. Я шел по мостовой, и мои шаги отдавались в ушах тяжелым, мерным стуком, будто отбивая такт новой, скрытой цели.

Я не просто вернулся в Илирит. Я вернулся на поле боя. Только на этот раз сражение будет вестись не в открытую, а в тени, тихо, с терпением охотника, поджидающего добычу. И пусть Маэльвир думает, что все контролирует. Пусть наслаждается своей победой. Я буду ждать. Я буду наблюдать. И при первом же его промахе, при первой же возможности… я буду действовать.

Эта мысль успокоила бушующую внутри ярость, превратив ее в сфокусированную энергию. Я больше не был просто воином, ослепленным гневом. Я стал стратегом. Защитником. Пусть и защитником того, что, возможно, никогда не будет по-настоящему моим. Но это не имело значения. Важно было то, что она не должна была стать его. Не полностью. Не без борьбы.

Я вошел в казармы, и на меня обрушились привычные звуки — грубый смех, звон оружия. Но теперь все это казалось чужим, далеким. Я был здесь, но мои мысли были там, в верхних ярусах дворца, за резными дверями, которые охраняла магия и стража. Я мысленно прокладывал маршруты, отмечал посты стражи, часы их смены. Все это могло пригодиться.

Мой взгляд упал на молодого орка, который чистил свое копье. Брок. Он был предан мне, я это знал. Я лег на свою койку, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым покрывалом. Но сон не шел. Перед глазами стояло ее лицо — испуганное, доверчивое, с большими глазами, в которых читалась мольба о помощи. И я дал себе клятву. Клятву, которую намерен был сдержать, чего бы это мне ни стоило.

Я зажмурился, сжимая в кулаке спрятанный клочок ткани. Завтра начнется новый день. День подготовки к войне. А пока… пока я буду хранить ее образ в памяти. И запах. Этот сладковатый, чуждый, и такой манящий запах.

Маэльвир

Воздух все еще вибрировал от ее присутствия, сохраняя слабый, но навязчивый отзвук ее чужеродной ауры. Как ненормальный аккорд, ворвавшийся в идеально выстроенную симфонию моего мира. Я подошел к резному столику из черного дерева, где на серебряном подносе стоял графин с вином, темным, как сама ночь. Налил бокал, но не стал пить. Просто вращал хрусталь в пальцах, наблюдая, как отсветы магических огней играют в густой жидкости. Эмилия. Имя было простым, даже грубоватым. Оно резало слух, не вписываясь в мелодичные имена дроу. Как и она сама. Я мысленно перебирал впечатления, раскладывая их по полочкам, как делал с любым новым фактором, вторгающимся в мою реальность.

Внешность: хрупкая, испуганная, неряшливая. Лишена изящества и лоска моих придворных дам. Но в этой неотесанности была своя… свежесть. Как у неограненного алмаза, только что извлеченного из породы. И глаза. Боги Тьмы, эти глаза. В них не было ни капли подобострастия. Она смотрела на меня не как на Властителя, а как на диковинное явление природы. Это было непривычно. И пьяняще.

Происхождение: неизвестно. Заблудилась в лесу. Ее история звучала как наихудшая ложь, но магия Знака признала ее. Магия никогда не ошибается. Она была именно тем, кто был нужен для Ритуала. Значит, ее появление — не случайность. Возможно, часть какого-то большого, пока неясного, плана. Или… пробой в самой ткани реальности.

Поведение: испуг, попытка сопротивления «А если я не хочу?», сломленная воля, но не дух. Внутренний стержень угадывался в ней, несмотря на всю ее слабость. И это делало ее интересным в той игре, которую я задумал.

Игра. Да, именно так я теперь воспринимал этот Отбор. Не скучную обязанность, а сложную, многоуровневую партию. И Эмилия была на ней самой неожиданной и самой ценной фигурой.

Я подошел к большому, черному, отполированному до зеркального блеска щиту, висевшему на стене вместо обычного зеркала. Мое отражение смотрело на меня холодным, прекрасным, вечным лицом Властителя Илирита. Таким меня знали все. Таким меня, без сомнения, увидела и она — как воплощение силы, власти и неоспоримой красоты. Но за этим фасадом… Сквозь маску я попытался разглядеть то, что могла увидеть она. Что-то, что заставило ее не отвести взгляд. Что-то, что вызвало в ней не только страх.

Я вспомнил ее кожу под своими пальцами. Обжигающе горячую, живую. Ее дрожь. Не только от страха. От… пробуждения. «Ты даже научишься хотеть этого сама». Я произнес это, чтобы утвердить свою власть, чтобы запугать. Но теперь, я почувствовал странное сожаление при мысли об этом. Не просто взять ее, как брал других — холодно, расчетливо, получая лишь физическое удовольствие. А растопить этот лед страха. Превратить его в огонь. Научить ее желать. Научить ее стремиться к моему прикосновению. Сделать так, чтобы ее воля согнулась не под грубым нажимом, а под тяжестью ее собственного, проснувшегося желания.

Это был вызов. Намного более интересный, чем просто выбрать самую политически выгодную или искусную в постели невесту. Мой разум уже просчитывал первые ходы.

Во-первых, изоляция. Я уже отдал приказ разместить ее подальше от других. Их ядовитые сплетни и интриги могли легко сломать ее неокрепший дух, а мне нужна она целая. Пока что.

Во-вторых, наблюдение. Я мысленно коснулся связи с Вэрилом, отправив ему безмолвный приказ удвоить наблюдение за новой избранницей. Мне нужно знать каждое ее движение, каждую эмоцию.

В-третьих… провокация. На моих губах появилась легкая улыбка. Я отставил бокал и вышел из кабинета, направляясь не в тронный зал, а в противоположную сторону дворца — в крыло, где были размещены казармы оркской стражи. Мне не составило труда найти его. Грем стоял у каменной парапетной стены, смотрящий в сторону Чащ. Его мощная спина была напряжена, кулаки сжаты. Он дышал тяжело, словно только что закончил бой. Рана на его плече была перевязана грубым бинтом, на котором проступали пятна крови.

Он почуял мое приближение и обернулся. Его янтарные глаза встретились с моими, и в них вспыхнула та самая, знакомая ярость. Но на сей раз она была приправлена чем-то новым. Личной обидой.

— Властитель, — его голос прозвучал как низкое рычание. Он не склонил голову, не отдал традиционного приветствия. Вызов.

— Генерал, — я остановился в шаге от него. — Я пришел лично поблагодарить тебя. За ценный груз, что ты доставил.

Я видел, как скулы на его лице напряглись. Он сглотнул, пытаясь совладать с гневом.

— Исполнял приказ, — бросил он сквозь зубы.

— И превосходно справился, — я сделал легкий, небрежный жест рукой. — Девушка… интересная. Совершенно дикая, конечно. Напугана до полусмерти. Но в этом есть своя прелесть. Не находишь?

Я намеренно сделал свой голос томным, задумчивым, полным скрытого смысла. Я видел, как по его мощной шее пробежала дрожь.

— Она… как она? — вырвалось у него против его воли, и он тут же стиснул зубы, поняв свою ошибку.

Моя улыбка стала шире.

— О, с ней все в полном порядке. Мои служанки привели ее в порядок. Теперь она выглядит… восхитительно. Как куколка, которую только что извлекли из кокона. Я почти жалею, что придется ждать начала Испытаний. Нетерпение, знаешь ли, — я томно вздохнул, — порок, свойственный и нам, бессмертным.

Я видел, как он белеет под своей зеленой кожей.

— Зачем ты мне это говоришь? — прошипел он.

— Просто делюсь впечатлениями, старый друг, — я мягко положил руку на его неповрежденное плечо. Он вздрогнул, как от удара током. — Ведь это ты нашел ее первым. Должен же ты знать, что твой… вклад… не останется без награды.

Я надавил на последнее слово, вкладывая в него весь возможный унизительный подтекст. Он сорвался с места, отшатнувшись от моего прикосновения.

— Она не трофей! — его рык эхом отозвался от каменных стен.

Несколько орков из его отряда, стоявших поодаль, насторожились, но не посмели приблизиться. Я поднял бровь, изображая удивление.

— Конечно, нет. Она — избранная. Возможно, будущая королева. И обращаться с ней будут соответственно, — я выдержал паузу, давая ему прочувствовать всю горечь этих слов. — А теперь изволь выполнять свои обязанности, генерал. Патрули на границах не должны страдать из-за твоего… временного смятения.

Я повернулся к нему спиной, демонстративно показывая, что он больше не заслуживает моего внимания, и медленно пошел прочь. Я чувствовал его взгляд у себя на спине — ненавидящий, полный бессильной ярости.

Я спровоцировал его. Вскрыл нарыв его чувств. Теперь он будет действовать. Совершит ошибку. Или, что еще интереснее, попытается бороться. Это внесет в игру дополнительную остроту.

Вернулся в свои покои. Я подошел к карте моих владений, развернутой на столе, но видел не ее. Я видел испуганное лицо избранницы. И с нетерпением ждал следующего хода. Хода, который приблизит меня к моей новой, самой ценной игрушке.

Эмилия

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. В мозгу ударила адская боль, глаза слипались, и на секунду мне показалось, что я дома, что сейчас зазвонит будильник, и надо будет бежать на утреннюю смену в кофейню. Но вместо знакомых потрескавшихся потолков надо мной склонилось бесстрастное, прекрасное лицо служанки-дроу.

— Вас ожидают в обеденном зале через полчаса, — произнесла она без всяких приветствий. — Вам следует подготовиться.

Она отдернула тяжелые пологи балдахина, и в комнату ворвался все тот же, неизменный, призрачный свет «ночи» с немигающими звездами. От этого света болела голова. Или от слез, что я не помнила, как пролила, заснув на кровати.

Меня снова отвели в нишу с ванной, снова окатили горячей водой с терпкими травами, снова надели новое платье — на этот раз темно-синее, с длинными рукавами и высоким воротником, который больно впивался в шею. Волосы убрали в тугую, сложную косу, вытягивая волосы у висков так, что болела кожа головы. Я молча терпела, чувствуя себя манекеном. Их бесстрастие было заразным. Казалось, еще немного — и я сама перестану что-либо чувствовать. Когда со мной «закончили», служанка жестом указала на дверь.

— Идите по коридору направо. До конца. Там вас встретят.

Я вышла. Осталась одна в длинном, пустынном коридоре. Стены были из того же черного, отполированного камня, в котором отражалась моя одинокая, испуганная фигура. Я сделала шаг, потом другой. Мои шаги отдавались гулким эхом, словно хоронили меня заживо. Я шла, как во сне, не в силах поверить, что это происходит наяву. Вот она я, Эмилия, которая вчера разливала латте и боялась опоздать на автобус, а сегодня иду по коридору дворца темных эльфов на свой первый «завтрак» в качестве потенциальной невесты королю. Абсурд. Такой жуткий и тотальный, что даже не хотелось плакать. Хотелось только проснуться.

В конце коридора мерцал другой свет — более теплый, желтоватый. Я вышла в просторное помещение с высоким арочным потолком. Посередине стоял длинный стол из черного дерева, за которым сидели они. Девять пар глаз уставились на меня одновременно. Девять невест. Девять дроу. Все невероятно красивые, с кожей оттенка ночного неба и волосами, как сплетенный лунный свет или струящийся дым. Они были одеты в изысканные платья, подчеркивающие их идеальные фигуры. На их лицах была легкая, безупречная косметика, подчеркивающая скулы и губы. Они выглядели как инопланетные принцессы со страниц глянцевого журнала.

А потом я посмотрела на себя в очередное отражение в полированной стене. Синее платье, похожее на униформу горничной, бледное, без кровинки лицо, испуганные глаза и нелепо торчащие рыжие пряди из слишком тугой косы. Я была как сорока в стае павлинов.

На секунду воцарилась мертвая тишина. Они изучали меня. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользили по мне с ног до головы, словно определяя мою стоимость. И их вердикт, судя по легким, презрительным улыбкам, был единогласным: ноль.

— А, вот и наша… дикарка, — пропела одна из них, с волосами цвета воронова крыла и алыми, как свежая кровь, губами. — Мы уже начали думать, что тебя отправили обратно в лес, к твоим… друзьям-зверям.

Легкий, звенящий смешок прокатился по столу. Я почувствовала, как кровь бросается мне в лицо. Я сжала кулаки под столом, ногти впиваясь в ладони.

— Оставь ее, Шариэль, — лениво промолвила другая, с серебряными волосами, заплетенными в хитрую корону. — Не стоит тратить силы на тех, кто все равно вылетит в первом же испытании. Это же… очевидно.

Она улыбнулась мне сладкой, ядовитой улыбкой.

Меня словно окатили ледяной водой. Я молча подошла к единственному свободному месту, в самом конце стола, и опустилась на стул. Передо мной стояла тарелка из тончайшего фарфора с каким-то сложным блюдом — не то желе, не то муссом нежно-лилового цвета, украшенное съедобными цветами и ягодами. Рядом лежало множество странных столовых приборов из черного металла и серебра. Я не знала, с чего начать. Я не знала, что это за еда. Я сидела, опустив глаза в тарелку, чувствуя на себе их насмешливые взгляды. Аппетита не было вообще. Во рту пересохло.

— Скажи, милая, — снова начала Шариэль, — это правда, что тебя нашел тот… орк? — Она произнесла слово «орк» с таким отвращением, будто говорила о насекомом. — И что он с тобой делал, пока вел сюда? Говорят, у них… дикие нравы.

Еще один взрыв смешка, на этот раз более приглушенного, но оттого не менее унизительного. Горячая волна стыда и гнева накатила на меня. Они говорили о Греме. О том, кто, пусть и из собственных побуждений, не дал мне умереть. Кто был груб, но честен в своей ярости. Их грязные намеки казались мне оскорблением куда большим, чем все его рыки.

— Он ничего со мной не делал, — выпалила я, и мой голос прозвучал хрипло и слишком громко в этой зале. — Он… он спас мне жизнь.

На столе наступила тишина, а затем Шариэль фыркнула.

— О, как трогательно. Дикарка защищает своего дикаря. Может, ты и правда предпочитаешь его общество? — она прищурилась. — Тогда тебе точно нечего здесь делать. Ты лишь позоришь этот зал своим присутствием.

Я больше не могла это терпеть. Я встала, задев край тарелки. Она зазвенела, закачалась, и лиловый мусс капнул на белоснежную скатерть, оставив уродливое пятно. Все замолчали, глядя на это пятно, как на величайшее преступление.

— Прошу прощения, — прошептала я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. — Я… я не голодна.

И я повернулась, чтобы бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от них. И почти столкнулась с высокой фигурой, загородившей мне выход. Это была одна из них. Та, что сидела чуть поодаль от всех и до сих пор не проронила ни слова. Ее лицо было менее надменным, а взгляд — не таким колючим.

— Подожди, — тихо сказала она. — Не обращай на них внимания. Они просто пытаются тебя задеть. Сядь, закончи свой завтрак.

Я смотрела на нее, не веря своим ушам. Доброта? Здесь?

— Я… я не могу, — выдавила я.

— Меня зовут Лира, — представилась она, мягко касаясь моей руки. Ее пальцы были прохладными. — Пойдем, я помогу тебе. Не дай им увидеть, что тебя это задело. Иначе будет только хуже.

Она отвела меня обратно к столу, к моему месту, и жестом подозвала служанку, чтобы та вытерла испорченную скатерть. Девушки за столом смотрели на это со скучающим видом, будто потеряв ко мне интерес. Лира села рядом со мной и тихо, не привлекая внимания, стала показывать, какой вилкой что есть. Ее движения были плавными, уверенными.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как комок в горле понемногу рассасывается.

— Пустяки, — улыбнулась она. Ее улыбка была немного грустной. — Все мы здесь чужие друг другу. И все мы боимся. Просто некоторые прячут страх за злостью.

В ее словах была правда. Я кивнула, с трудом заставляя себя проглотить кусочек этого лилового желе. Оно было вкусным, сладким с пряным послевкусием.

Я украдкой смотрела на Лиру. Она казалась такой спокойной, такой искренней. Луч света в этом темном, враждебном месте. Впервые с момента моего появления здесь я почувствовала слабый, робкий лучик надежды. Может быть, не все здесь так уж плохо? Может быть, у меня даже появится друг?

Я была так глупа. Так наивна. Я не видела, что в ее глазах, таких спокойных и глубоких, прячется не грусть, а расчет. И что ее доброта — это самый острый и самый ядовитый шип из всех, что готовил для меня этот дворец.

Маэльвир

Тени в моем кабинете были моими верными слугами. Они обволакивали меня, шептали, приносили на своих невесомых крыльях отголоски каждого шага, каждого вздоха. Сегодня они принесли мне нечто особенно интересное. Я отклонился от груды скучных отчетов о поставках руды и налоговых сборах — бумаги тут же беспомощно поникли на столе — и позволил сознанию коснуться стен столовой для невест. Магия дворца была моей кровью, и я мог, при желании, видеть и слышать все, что происходило в его пределах. Особенно в таких общественных местах, где эхо эмоций било в камень, как молот по наковальне.

Картина, представшая мне, была до смешного предугаданной. Мои «гостьи» сидели, словно стая изысканных, ядовитых птиц, выставив напоказ свои перья и готовясь клюнуть самую слабую. Шариэль из Дома Зирт, как и ожидалось, взяла на себя роль заводилы. Ее нападки на новую избранницу были грубы и неоригинальны, но эффективны для ее уровня интеллекта. Я слышал каждый ядовитый слог, видел, как ее губы растягиваются в улыбке.

— Смотрите-ка, наша дикарка решила присоединиться к цивилизованным людям, — ее голос был сладок, как испорченный мед. — Надеюсь, ты умеешь пользоваться вилкой, милая? Или в твоих лесах едят только руками?

А потом я увидел ее. Моя дикарка. Эмилия. Она вошла, съежившись, одетая в то унылое синее платье, которое я лично приказал для нее — контраст на фоне изысканных нарядов других. Она выглядела абсолютно потерянной, как заблудившийся щенок. И от этого живой. Настоящей. Каждая ее эмоция была написана на лице крупными буквами: страх, неуверенность, попытка сохранить остатки достоинства. Это было так свежо после веков бесстрастных масок моих придворных. Я наблюдал, как она садится, как не знает, как подступиться к еде. Ее пальцы дрожали, когда она взяла странный для нее столовый прибор.

— Я… я попробую, — прошептала она, и ее тихий голосок, полный стыда и смущения, был музыкой для моих ушей. Ее беспомощность забавляла. Она была слишком уязвима. Хищницы вокруг почуяли кровь сразу.

И тогда вмешалась она. Лира из Дома Морн. Тихая, неприметная, из захудалого, но древнего рода. Та, что всегда держится особняком. Та, что смотрит на всех с легкой, почти незаметной грустью. Интересно.

— Оставь ее, Шариэль, — сказала Лира. — Она только что прибыла. Дай ей освоиться.

Она подошла к Эмилии не с насмешкой, а с… добротой? Поддержкой? Она успокоила ее, показала, что делать, села рядом. Ее движения были лишенными угрозы.

— Вот так, — мягко сказала она, направляя руку Эмилии. — Ничего сложного.

Мои пальцы сомкнулись на ручке кресла. Вот оно. Первый неожиданный ход на доске. Лира. Я почти не обращал на нее внимания, считая ее слишком блеклой и неамбициозной для серьезной игры. Но, видимо, я ошибался. Или нет?

Я пристальнее всмотрелся в ее ауру через магию камня. Нет, в ней не было фальши, которую я бы сразу ощутил. Ее намерения казались… чистыми. Искреннее сострадание? Желание помочь такой же чужачке? Возможно. Лиры Дома Морн всегда славились своей странной, по меркам дроу, мягкостью. Но именно это и делало ее ход таким гениальным или таким опасным. Искренняя доброта — куда более редкое оружие, чем яд. Ее невозможно предугадать, невозможно парировать стандартными приемами. Она разбивает все расчеты.

Эмилия, конечно же, клюнула. Я видел, как напряжение спадает с ее плеч, как она смотрит на Лиру с благодарностью и зарождающимся доверием. Ее глаза наполнились влажным блеском признательности.

— Спасибо, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало искреннее облегчение. — Я… я не знала, что делать.

Глупышка. Она так отчаянно нуждалась в хоть капле сочувствия, что готова была принять ее из любых рук. Эта сцена вызывала во мне странное раздражение. Мне почти не понравилось, что ее первым утешителем стал кто-то другой. Не я. Эта мысль была абсурдной и потому вдвойне неприятной.

Часть меня, холодная и расчетливая, требовала вмешаться. Пресечь этот союз на корню. Отдалить Лиру. Но более мудрая часть — та, что веками наблюдала за интригами, — советовала подождать. Посмотреть, во что выльется эта дружба. Ведь если Лира искренна, ее можно будет использовать как рычаг воздействия на Эмилию. Привязанность — это уязвимость. А если нет… что ж, тогда это станет для моей дикарки ценным, пусть и жестоким, уроком. Первым настоящим уроком предательства в этих стенах. И кто знает, возможно, после него она обратит свои полные боли глаза именно ко мне.

Я отпустил связь со столовой, образы растворились в тенях. Мои мысли вернулись к Грему. Его ззлость после нашего разговора была восхитительна. Предсказуема, но восхитительна. Он, как и предполагалось, не ушел. Он остался в казармах, и мои соглядатаи докладывали, что он провел ночь, яростно оттачивая клинки на тренировочных манекенах, словно воображая на их месте мою голову. Гнев сделает его неосторожным. Он будет искать способ быть с ней. И это сыграет мне на руку. Нет лучшего способа привязать к себе птичку, чем показать ей, что за стенами клетки рыщет голодный кот. А я буду тем, кто эту клетку охраняет.

Я поднялся с трона и подошел к окну, за которым висел вечный мрак моей империи. Внизу, в светящихся садах, мелькали тени придворных. Сегодня начинались Испытания. Пора было сделать следующий ход. Я мысленно отдал распоряжение Вэрилу. Сегодняшнее испытание — «Танец Семи Вуалей». Испытание на грацию, соблазнение и умение владеть своим телом так, чтобы скрывать и одновременно обнажать душу.

А затем я послал еще один приказ. Одной из служанок, приставленных к Эмилии. Когда та вернется в свои покои после завтрака, на кровати должен будет лежать сверток. В нем — несколько метров легчайшего, полупрозрачного шелка цвета дымки, того самого, из которого обычно шьют эти самые вуали. И ничего более. Ни инструкций, ни пояснений. Только материал и намек на то, что ее ждет. Пусть поломает голову. Пусть попытается представить. Пусть страх и неведение сделают свою работу прежде, чем она вообще выйдет на сцену.

Последняя деталь: я приказал, чтобы на испытании присутствовал не только я и мои советники, но и генерал Грем со своей охраной. Для «поддержания порядка». Конечно же. Ему, как начальнику охраны дворца, просто необходимо обеспечить безопасность такого важного мероприятия. И конечно же, он должен быть на своем посту. Прямо там, где будет она.

Уголки моих губ дрогнули в предвкушении. Я представил ее лицо, когда она увидит этот шелк. Растерянность? А затем — ее выход в зал. Ее попытку танцевать для меня перед глазами других невест, советников… и его. Грема. Ее неуверенные движения, ее стыдливый румянец, проступающий сквозь полупрозрачную ткань, ее попытки скрыть свое тело, которое вот-вот станет достоянием глазеющей толпы.

Я представлял, как он будет смотреть на нее, закутанную в эти полупрозрачные ткани, пытающуюся скрыть свою наготу и свою неуверенность. Его ярость будет кипеть. Я почти физически чувствовал, как его взгляд будет прожигать ее кожу, как его пальцы будут сжиматься в кулаки от бессилия. Он будет ненавидеть меня еще сильнее. И это было прекрасно. Его ненависть была топливом для моего удовольствия.

А ее? Она будет искать спасения. Сначала — взглядом у своей новой «подруги» Лиры. А потом… потом ее взгляд неизбежно упадет на меня. На того, кто устроил это унижение. Кто держит ее на этой сцене. И в ее глазах будет не только страх. Будет вопрос. И, возможно, вызов. Искра того самого огня, что я надеялся разжечь.

Именно этого я и ждал. Я не хотел сломать ее дух. Я хотел его разжечь. Превратить страх в гнев, унижение — в упрямство. Заставить ее бороться. Не против других невест. А против меня. Чтобы в конечном итоге, чтобы победить, ей пришлось бы отдаться мне добровольно. Признать мою власть не из-за страха, а потому что собственная гордость и желание приведут ее прямо в мои объятия. Это была тонкая игра. Но я был готов к ней. Ведь у меня было главное преимущество — она сама еще не знала, на что способна. А я знал. Или, по крайней мере, очень надеялся это узнать.

Я повернулся от окна, мои тени зашевелились, готовые исполнять приказы. Представление начиналось. И я с нетерпением ждал, когда же на сцену выйдет моя новая, самая главная актриса. Сегодня я увижу не просто испуганную девушку. Сегодня я увижу, есть ли в ней тот стальной стержень, который сделает ее по-настоящему достойной стоять рядом со мной. Или она сломается, став всего лишь мимолетным развлечением. В любом случае, зрелище обещало быть захватывающим.

Грем

Я метался по своей казенной комнате в казармах, как дикий зверь в тесной клетке. Размеры помещения, вполне достаточные для орка моего ранга, сегодня казались мне с песочную коробку. Каждый шаг отзывался гулким эхом в каменных стенах, и этот звук бился в висках, усиливая головную боль, что начала зарождаться где-то в глубине черепа.

Прошлой ночью я не сомкнул глаз. Сначала рубил манекены, пока из раны на плече не засочилась сукровица, а мышцы не заныли от перенапряжения. Потом просто сидел на жесткой койке, сжимая в кулаке тот клочок ткани от ее платья. Я смотрел на него в тусклом свете ночного кристалла, пытаясь разглядеть хоть что-то, что напоминало бы о ней. Этот дурацкий, слабый, почти угасший аромат был единственным напоминанием о том, что она — не сон. Что она там, в главном дворце, в нескольких сотнях шагов от меня, заточенная в золотой клетке того, кто считал себя владельцем всего и вся. Мысль о том, что она, возможно, тоже не спит и смотрит в темноту, полная страха и одиночества, заставляла мою кровь буквально кипеть.

«Она… интересная. В этом есть своя прелесть.» Его слова, произнесенные томным, самодовольным тоном, жгли мою душу, как раскаленное железо. Я представлял себе его длинные, ухоженные пальцы, дотрагивающиеся до ее кожи. Его холодные глаза, изучающие каждую ее дрожь. Его улыбку, полную превосходства. Я видел его перед собой, будто он стоял здесь, в этой комнате, и снова говорил эти слова, наслаждаясь моей реакцией.

Мои клыки обнажились в беззвучном рыке. Я с силой ударил кулаком в каменную стену. Боль пронзила костяшки, принося краткое облегчение. Стена осталась невредимой. Как и он. Всегда невредимый, всегда над всем возвышающийся. Я сжал руку, чувствуя, как пульсирует свежая ссадина. Эта боль была реальной. Осязаемой. В отличие от той, что разрывала меня изнутри. Внезапно в дверь постучали. Резко, по-военному.

— Войди! — прорычал я.

В проеме возникла фигура одного из моих орков, молодого воина по имени Брок. Он замер на пороге, почуяв напряжение, витавшее в воздухе.

— Генерал. Приказ от Властителя, — доложил он, стоя по стойке смирно, но в его глазах читалось недоумение и легкая тревога.

Я медленно обернулся.

— Какой еще приказ?

— Ваше присутствие требуется в Бальном зале. Для обеспечения… э… порядка во время первого испытания, — Брок немного запнулся, произнося последние слова.

Я замер. Первое испытание. Уже? И мое присутствие? Он намеренно позвал меня. Чтобы я смотрел. Чтобы видел, как она унижена перед ним и его придворными. Ярость, горячая и густая, как расплавленная лава, хлынула в меня. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы не разнести вдребезги всю комнату. Я чувствовал, как дрожь проходит по всему телу, сжимая горло.

— Понял, — сипло выдавил я, с трудом выдавливая из себя слова. — Жди снаружи.

Брок кивнул и ретировался, явно радостный поскорее уйти. Я остался один, сжимая и разжимая поврежденную руку. Он думал, что сможет сломать меня? Заставить стоять с каменным лицом и наблюдать за этим цирком? Нет. Ни за что. Если я и пойду туда, то только для одного — чтобы напомнить ей, что я здесь. Чтобы одним лишь взглядом дать ей понять, что она не одна. Что есть кто-то, кто видит в ней не собственность короны, не игрушку для развлечения, а живого человека. Я уже двинулся к выходу, чтобы облачиться в доспехи, как снова раздался стук. На сей раз более тихий, почти несмелый.

— Кто там? — бросил я, не скрывая раздражения. Казалось, весь мир сговорился не давать мне ни минуты покоя.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась одна из служанок-дроу. Та самая, что приставлена к ее покоям. Я узнал ее по мертвенному, безразличному выражению лица. Она не смотрела на меня, ее взгляд был устремлен куда-то в пол.

— Генерал, — произнесла она, и ее голос был безжизненным, как эхо в пустой пещере. — Мне поручено передать вам.

Она протянула небольшой, туго свернутый свиток из тонкой кожи. Я нахмурился. Кто и зачем мог писать мне? Я молча взял свиток. Служанка тут же исчезла, словно ее и не было. Я развернул перевязь. Внутри лежал… еще один клочок ткани. Но на сей раз не грубый хлопок с ее платья. А нечто иное. Это был лоскуток из невесомого, полупрозрачного шелка. Цвета утренней дымки. Он был мягким и холодным на ощупь. Шелк. Для вуалей. Для танца.

Он прислал мне это. Маэльвир. Это был его ход. Изощренный, жестокий и гениальный в своем подобии. Он не просто позвал меня на представление. Он прислал мне «костюм» главной актрисы. Дразнящий, интимный лоскут, который должен был кричать о том, что скоро ее тело, едва прикрытое этой тканью, будут видеть все. Видеть он.

Моя рука сжала шелк так. Я представил ее в этом. Испуганную, дрожащую, пытающуюся прикрыться этими жалкими тряпками перед голодными глазами двора. Представил его взгляд на ней — владеющий, оценивающий, похотливый. Представил, как ее руки дрожат, когда она будет пытаться танцевать, как слезы выступят на глазах от стыда и унижения.

Из моей груди вырвался хрип, нечто среднее между стоном и рыком. Я отшвырнул шелк, как обжегшись. Он упал на каменный пол, белея жалким пятнышком. Я должен был это остановить. Сейчас же. Ворваться в ее комнату, завернуть ее во что-то плотное, унести отсюда, спрятать…

Но куда? Где? Его магия пронизывала каждый камень этого города. Его глаза и уши были везде. Я был пленником в этой каменной ловушке так же, как и она. Эта мысль была горькой пилюлей, которую я вынужден был проглотить.

Бессилие снова накатило на меня, сжимая горло стальными тисками. Я был генералом, командующим армией. Но здесь, в этих стенах, я был бессилен. Пленником его игры так же, как и она. Я медленно наклонился и поднял с пола шелк. Теперь он казался мне не просто тряпкой, а символом ее уязвимости. И его власти. Я не стану ломать его игру. Нет. Я в нее сыграю. Я посмотрю ему в глаза, и он увидит в них не сломленного зверя, а терпеливого охотника. Он думает, что дергает за ниточки, но однажды эти ниточки опутают его самого.

Я сунул шелковый лоскут за пояс, рядом с первым. Два клочка. Две частицы ее. Одна — дикая, найденная мной. Другая — подготовленная, подаренная им для его утех. Два напоминания о том, за что я буду бороться. Я вышел из комнаты. Брок ждал меня снаружи, его лицо все еще выражало легкое беспокойство.

— Веди, — бросил я ему.

Я видел, как он вздрогнул от моего тона, но немедленно кивнул и повел меня по коридорам. Я прошел по ним, не видя их. Стены, факелы, встречные стражи — все это было размытым фоном. Я не знал, что буду делать, когда увижу ее. Но я знал, что не отведу взгляда. Он хотел показать мне ее унижение? Но он также увидит и меня. И поймет, что его игра имеет двух игроков. И что второй не собирается играть по его правилам. Я буду стоять там, как скала, как напоминание. И каждый его взгляд на нее будет встречать мой взгляд. Пусть попробует игнорировать это.

Я вошел в тронный зал, где уже начали собираться зрители. Мои орки выстроились у стен, их лица были суровы и непроницаемы. Они отдали мне честь, и я кивнул в ответ, чувствуя их преданность, как нечто твердое и надежное. Придворные дроу перешептывались, бросая на меня любопытные, а где-то и насмешливые взгляды. Я чувствовал их глаза на себе, но игнорировал. Пусть смотрят. Пусть думают, что хотят.

Я занял место в тени за колонной, откуда мог видеть все, оставаясь почти незаметным. Отсюда я видел и трон, на котором воссядет Маэльвир, и пространство перед ним, где будет разворачиваться действо. Мое сердце билось тяжело и гулко, как боевой барабан. Я ждал. Ждал ее появления. И сжимал в кармане тот шелковый лоскут, как талисман.

Эмилия

Меня привели обратно в мои покои после того кошмарного завтрака. Руки еще дрожали, а в ушах стоял ядовитый смех тех… существ. Единственным светлым пятном была Лира. Ее тихая улыбка, ее совет не обращать внимания. Я схватилась за эту соломинку, как тонущий. Но едва я переступила порог комнаты, мои слабые надежды разбились вдребезги. На кровати, поверх черного бархатного покрывала, лежало не платье. Это был просто материал. Несколько метров струящегося, невесомого, полупрозрачного шелка цвета утренней дымки. Он переливался в призрачном свете комнаты, обещая скорее обнажить, чем скрыть. Рядом не было ни пояснений, ни картинок. Только эта ткань. Молчаливое, унизительное послание.

Я подошла ближе, не веря своим глазам. Я потрогала шелк кончиками пальцев. Он был холодным и скользким, как вода. Что я должна была с этим делать? Обернуться? Завязать как-то? Это же невозможно! Паника, холодная и знакомая, снова подползла к горлу. Я отступила от кровати, как от ядовитой змеи. Нет. Я не могу это надеть. Я не выйду в этом. Дверь открылась, и вошли те же две служанки. Их бесстрастные взгляды скользнули по шелку, а затем перешли на меня.

— Время готовиться, — произнесла одна из них, как констатацию факта.

— Я… я не могу это надеть, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо. — Это же… это ничего не скрывает!

— Это традиция, — ответила вторая, как будто этого было достаточно.

Процесс облачения был самым унизительным, что я когда-либо испытывала. Они сняли с меня синее платье, и я осталась стоять перед ними совершенно голой, стараясь прикрыться руками, дрожа от холода и стыда. Они не выражали никаких эмоций, просто молча принялись оборачивать мое тело этими полупрозрачными шелковыми полотнами. Они перекидывали их через плечо, обвивали вокруг бедер, пропускали между ног. Их пальцы были безразличны. Я была для них манекеном.

Когда они закончили, я посмотрела в зеркало. И не узнала себя. Из отражения на меня смотрела какая-то античная статуя, жрица или рабыня. Шелк ложился мягкими волнами, скрывая ровно столько, чтобы заставить воображение работать с удвоенной силой. Каждый изгиб тела просвечивали сквозь тонкую ткань. Я казалась себе одновременно одетой и обнаженной. Это было ужасно и странно возбуждающе. От стыда по телу пробежали мурашки.

— Идем, — сказала служанка, и ее тон не предполагал возражений.

Меня вывели из комнаты и повели по длинным коридорам. Шелк нежно скользил по коже, напоминая о моей наготе. Мы шли к большому залу, откуда доносилась приглушенная музыка — томная, чувственная, полная томления и скрытой угрозы. Сердце колотилось где-то в горле. Вот-вот выпрыгнет.

Двери передо мной распахнулись. Зал был огромным и полутемным. По стенам, в глубоких нишах, стояли факелы, отбрасывающие тени на стены. В центре на возвышении стоял трон. И Маэльвир. Он был одет в темные, облегающие одежды, его серебристые волосы были распущены по плечам. Он полулежал на троне, подперев голову рукой, и его фиолетовые глаза, казалось, светились в полумраке. Он смотрел на меня. Только на меня. Вокруг, в глубине зала, теснились другие зрители. Придворные дроу в богатых одеждах. Другие невесты — я узнала Шариэль и ее свиту, их лица искажены злобными ухмылками.

Дыхание перехватило. У дальней стены, сливаясь с тенью, стоял он. Грем. Он был в своей форме, его мощная фигура была напряжена, как тетива лука. Его руки были скрещены на груди, а взгляд был таким тяжелым, что я физически почувствовала его вес на своей коже. Он смотрел на меня, и в его глазах читалось нечто такое, от чего внутри все сжалось в тугой, горячий комок.

Музыка зазвучала громче. Это был сигнал. Меня мягко, но неумолимо подтолкнули вперед, на открытое пространство перед троном. Все взгляды впились в меня. Шепотки, смешки, оценивающие, голодные взгляды. Я стояла посреди зала, совершенно одна, закутанная полупрозрачный шелк, и чувствовала, как подкашиваются ноги. Я не умею так танцевать. Я не знаю их танцев. Я знала движения для клубов, для сцены, для соблазнения под современные биты, а не эту древнюю науку.

Музыка текла вокруг, обволакивая, требуя ответа. Я зажмурилась, пытаясь отключиться. Представить, что я одна. Что это просто еще одно выступление. Но это не работало. Я чувствовала его взгляд. Маэльвира. Холодный, ждущий. И другой. Грема. Горячий, обжигающий. Отчаяние подступило к горлу. Сейчас я опозорюсь. Сейчас они будут смеяться надо мной.

И вдруг… гнев. Вспышка. На всех них. За то, что притащили сюда, раздели, выставили на посмешище. За то, что смотрят, как на вещь. Нет. Я не дам им того, чего они ждут. Я не буду плакать и убегать. Я открыла глаза. И посмотрела прямо на него. На Маэльвира. И начала двигаться.

Это не был танец дроу. Это было нечто иное. Нечто, рожденное отчаянием и гневом. Я не пыталась повторять плавные, изысканные движения, которые, должно быть, ждали здесь. Я танцевала так, как чувствовала. Резко, порывисто, с надрывом. Шелк вздымался вокруг меня, то обнажая, то скрывая тело. Я кружилась, закидывала голову, мои руки не ласкали воздух, а рвали его, мои бедра двигались не томно, а с вызовом. Я танцевала свой стыд. Свой гнев. Свое одиночество. Я вкладывала в каждое движение всю боль, что накопилась во мне с момента появления здесь.

Зал затих. Даже шепотки стихли. Я видела, как у Шариэль округлились глаза от изумления и злости. Я видела, как Лира смотрела на меня с неподдельным интересом. Но больше всего я видела его. Маэльвира. Он больше не полулежал в кресле. Он сидел прямо, его пальцы сжали подлокотники трона. Его глаза, прежде холодные, теперь сверкали настоящим огнем. В них не было насмешки. Было потрясение. Жажда.

И я видела его. Грема. Он стоял все так же неподвижно, но его лицо было бледным под зеленой кожей. Его взгляд пылал. В нем была боль. Ревность. И что-то темное, горячее, от чего у меня перехватило дыхание и между ног стало тепло и влажно.

Музыка достигла кульминации и замерла. Я закончила движение, застыв на коленях, грудь тяжело вздымаясь, сердце колотясь как бешеное. Шелк сполз с плеча, обнажая кожу, но мне было уже все равно. В зале повисла тишина. А потом раздался один-единственный звук. Медленные, мерные хлопки. Маэльвир хлопал. Негромко, но выразительно. На его губах играла опасная улыбка. За ним, нехотя, зааплодировали и другие. Я поднялась на дрожащих ногах, не в силах оторвать взгляд от него. Он встал с трона и сделал несколько шагов ко мне. Остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холод.

— Оригинально, — произнес он тихо, так, что слышала только я. — Грубо. Неотесанно. Совершенно неправильно. — Он наклонился ко мне так, что его губы почти коснулись моего уха. — И совершенно восхитительно.

Прямо сейчас, при всех, он не касался меня. Но его слова, его взгляд были таким же интимным, как прикосновение. Я чувствовала, как по телу бегут мурашки, а внутри все сжимается от странного, запретного ожидания. Он выпрямился и громко сказал:

— Испытание пройдено. Следующее — завтра.

Ко мне подошли служанки, чтобы увести. Я позволила им, не сопротивляясь. Я была совершенно опустошена.

Проходя мимо Грема, я рискнула бросить на него взгляд. Его глаза были прищурены, ноздри раздуты. Он смотрел на меня так, словно хотел разорвать на части. Или сорвать с меня этот проклятый шелк и прикрыть своим телом. Я отвела глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам. Меня увели. Но я знала, что это только начало. И я знала, что зажгла огонь. В одном. В другом. И в себе самой. И этот огонь было уже не потушить.

Маэльвир

Воздух гудел от отголосков ее танца, от энергии, которую она так щедро выплеснула. Но этого было мало. Гнев — приправа, а не основное блюдо. Завтрашнее испытание требовало от нее чувственности. И этой чувственности я должен был научить ее сам. Сделать так, чтобы ее пальцы помнили мою волю. Мысль об этом зажгла во мне тлеющий уголек аппетита, раздувая его до ровного, уверенного пламени. Во мне самом пробудилось глухое, настойчивое волнение, кровь заструилась горячее и густое, обещая сладость предвкушаемой власти.

Эмилия вошла по моему зову, остановившись на пороге, как олененок, почуявший охотника. О, как я наслаждался этим мигом перед прыжком, этой тишиной перед бурей, которую я сам и вызвал.

— Завтра тебе предстоит касаться меня, — начал я без предисловий, поднимаясь с трона и медленно приближаясь к ней. Каждый мой шаг отмерял дистанцию между ее старым «я» и тем, кем она станет после сегодняшнего вечера. — Твои руки должны будут читать мои желания через кожу. Но как они смогут это сделать, если ты не знаешь даже своих собственных?

Она отступила, наткнувшись на край массивного стола. Запах ее страха, острый и сладкий, ударил мне в ноздри, и мои ощущения обострились до предела.

— Я… я не знаю, что вы хотите.

— Я хочу отдать тебе преимущество, — я оказался в сантиметре от нее, загораживая собой весь мир. Ее тепло било на меня волной. — Частный урок. Чтобы завтра ты не опозорилась перед всем двором.

Моя рука поднялась, и я коснулся ее щеки. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее кожа была обжигающе горячей под моими вечно прохладными пальцами. Контраст был восхитителен. Я почувствовал, как учащенно забилось ее сердце — дикий, пойманный зверек. Ее дыхание стало прерывистым, горячим.

— Я научу тебя слушать тело. Сначала — свое.

Я мягко, но неумолимо повернул ее спиной к себе и прижал к столу. Она издала тихий, испуганный звук. Чувство власти, чистое и опьяняющее, затопило меня. Вот она, жизнь, настоящая, трепещущая, в моих руках.

— Лежать. Не двигаться.

Она повиновалась, ее тело обмякло под моими руками, отвечая мелкой дрожью. Я видел, как напряглись ее плечи, как сжались пальцы. Я стоял над ней, наслаждаясь ее беспомощностью и своей властью. Это зрелище было почти так же прекрасно, как ее танец. Нет, даже прекраснее. Ибо сейчас она была всецело моей.

Мои пальцы нашли застежки на ее платье. Одна. Другая. Ткань расходилась, обнажая тонкую полоску кожи на спине. Я чувствовал, как под моими пальцами учащенно билось ее сердце. Каждый ее вздох был музыкой для ушей, вином для моей души, томившейся от скуки. Мои собственные пальцы едва заметно дрожали от сдерживаемого нетерпения, жаждая прикоснуться к обнажаемой плоти.

— Первый урок, — мои губы почти коснулись ее уха, а руки медленно, с наслаждением стаскивали с нее платье, открывая спину, поясницу. — Желание живет в коже. Оно отвечает на каждое прикосновение. Даже на самое легкое.

Она лежала, прижавшись лицом к прохладному дереву стола, ее рыжие волосы рассыпались по темной поверхности. Я обнажил ее до пояса, позволив себе насладиться видом ее стройной спины, узкой талии, дрожащих под моим взглядом лопаток. Она была прекрасна. Искусство, которое предстояло создать из этого грубого материала, манило меня. Мои ладони легли на ее бока, ощущая под собой тонкую, шелковистую кожу. Затем кончики пальцев медленно, с наслаждением, провели вдоль позвоночника, заставляя ее вздрогнуть, и поднялись к плечам.

— Второй урок, — моя ладонь легла на ее поясницу, заставляя ее снова вздрогнуть. — Оно рождается в непроизвольной дрожи. В том, как тело само стремится навстречу тому, кто его желает.

Мои пальцы скользнули ниже, под край ее трусиков, срывая их с ее бедер. Она застонала, пытаясь сжать ноги, но моя рука была уже там, не позволяя им сомкнуться. Ее плоть была теплой и удивительно нежной. Мое собственное дыхание чуть не сорвалось, когда я прикоснулся к самой ее сути. Я ласкал ее мягко, круговыми движениями, ощущая под подушечками пальцев каждую складочку, каждое изменение в ее теле, как она раскрывается, становится еще влажнее и горячее. Мое тело откликнулось на это открытие мгновенным, мощным зовом крови, заставившим меня на миг забыть о холодном расчете. Жар разлился по всем моим жилам, сосредоточившись внизу живота тугим, тяжелым желанием.

— И, наконец, третий урок, — мой голос стал низким, властным, а пальцы медленно, плавно провели по самой сокровенной, скрытой части ее тела, обнаруживая там уже готовую, трепетную влажность. — Оно находит свой дом именно здесь. Горячее и совершенно неподконтрольное тебе.

Она вскрикнула, ее тело выгнулось, пытаясь уйти от моих рук, но стол и моя воля держали ее в плену. Ее попытки сопротивляться лишь разжигали меня сильнее. Каждое ее движение, каждый сдавленный стон были в моей власти над ней.

— Лежать смирно, — скомандовал я, требуя полного подчинения. — Учись.

Я продолжил ласкать ее, изучая каждую складку, каждую реакцию ее тела. Она была невероятно отзывчивой. Каждое движение моих пальцев вызывало у нее новый спазм, новую волну стыдливой влаги, которая лишь подливала масла в огонь моего желания. Ее тихие стоны, смешанные с рыданиями, были самой восхитительной музыкой, которую я слышал за последние века. Я чувствовал, как теряю хладнокровие, как мой собственный пульс учащается следуя за ее трепетом.

— Теперь… твоя рука, — я высвободил ее запястье и силой заставил ее дотронуться до самой себя там, внизу. Мое сердце бешено колотилось в груди. Видеть ее, такую невинную и такую развращенную моими руками. — Покажи, как ты себя желаешь.

Она пыталась сопротивляться, вырваться, но моя воля была сильнее. Ее пальцы, дрожа, коснулись ее же плоти. И… остались там. Ее собственное прикосновение, ведомое моим руководством, оказалось для нее шоком. Она замерла, чувствуя, как ее же тело отвечает ей жаром. Восторг ударил мне в голову, как крепкое вино.

— Да, вот так, — поощрял я, наблюдая, как ее бедра начинают непроизвольно двигаться в такт. Моя плоть ныла от напряжения, но я подавил это желание. — Чувствуешь? Это и есть сила. Сила, которую я в тебе открыл.

Я стоял над ней, наблюдая, как она постепенно забывает о стыде, о страхе, о моем присутствии. Ее тело извивалось на столе, подчиняясь инстинкту, который я в ней разбудил. Я чувствовал себя творцом, демиургом, наблюдающим за рождением новой вселенной — вселенной ее плоти, которую я вызвал к жизни. Это было зрелище потрясающей красоты. И все это — мое творение.

— Кончай, — приказал я, и мое тело отозвалось на это зрелище напряжением, от предвкушения, от почти физического ощущения ее наслаждения. — Кончай сейчас же.

Ее крик был тихим, сдавленным, но от этого не менее мощным. Ее тело затрепетало в моих руках, сжимаясь в волнах оргазма, такого сильного, что слезы брызнули у нее из глаз. Она билась о стол, ее пальцы впились в дерево, а я держал ее, чувствуя, как бушует ее плоть, заставляя терять контроль окончательно. В этот миг я ощущал себя богом. Ее богом.

Когда судороги стихли, она обмякла, задыхаясь от собственного наслаждения. Глубокое удовлетворение разлилось по моим жилам. Я бережно поднял ее на руки и отнес к кровати, укрыв своим плащом. Она лежала с закрытыми глазами, не в силах смотреть на меня. Ее щеки пылали от стыда, но ее тело еще мелко дрожало. Я налил ей воды, поднес к губам. Она послушно сделала несколько глотков. Вид ее покорности был сладок, как мед.

— Завтра, — сказал я, отставляя бокал и проводя рукой по ее волосам, — ты будешь помнить этот урок. Ты будешь помнить, что любое прикосновение твоих рук — это мое прикосновение. Что любое удовольствие, которое ты даришь… ты даришь потому, что это я позволил тебе его узнать.

Я вышел, оставив ее одну. Урок был усвоен. Завтра, когда ее пальцы коснутся моей кожи, они будут дрожать от памяти о сегодняшнем вечере.

Грем

Я не пошел в казармы. Я не пошел никуда. Я просто стоял в тени за колонной, в том самом проклятом зале, и не мог пошевелиться. Казалось, если я сдвинусь с места, земля разверзнется, или стены рухнут, или я сам взорвусь от той лавы, что кипела у меня внутри. Каждый мускул был напряжен до предела, каждая жила на шее пульсировала в такт бешеному стуку сердца. Я чувствовал вкус крови на губах — я прикусил их, пытаясь сдержать рык, рвущийся наружу.

Перед глазами стоял ее облик, застрявший в сознании, как заноза. Полупрозрачный шелк, прилипший к влажной от усилий коже, обрисовывавший каждый изгиб, каждую линию. Изгиб спины, когда она кружилась в этом проклятом танце, гибкий и грациозный, как у лесной кошки. Тень между грудей, мелькавшая в такт движениям, дразнящая и манящая. Ее глаза, полные огня и ненависти, блестящие, как отполированный обсидиан. Она была великолепна в своем гневе. И вся эта картина была отравлена одним лишь фактом — все это было для него.

И его лицо. Его самодовольное, прекрасное, отвратительное лицо. С тем холодным интересом, с той хищной, едва заметной улыбкой, играющей на губах. Он смотрел на нее, как на новую, диковинную игрушку, которую только что приобрел. Как на удачную покупку, чью ценность еще предстоит оценить. А она… она смотрела на него. Прямо в глаза. Вызовом. И в этом взгляде было не только сопротивление. Было признание. Признание его силы, его власти. И это жгло меня изнутри, как раскаленный уголь.

Он коснулся ее. Всего лишь поцелуем воздуха, шепотом в ухо. Но я видел, как она вздрогнула. Не от отвращения. Не так, как вздрагивала от моих первых прикосновений в лесу. От странного, запретного интереса. И это сводило меня с ума больше всего. Больше, чем его насмешки, больше, чем ее танец. Эта крошечная, почти невидимая реакция была страшнее любого крика.

Я видел, как ее увели. Как она прошла мимо меня, вся в алом румянце, с опущенными плечами. Она была прекрасна в своем смущении. И она была унижена этим публичным выставлением напоказ. И она была сильна, потому что выстояла. Все сразу. И все это — для него. Каждая капля ее стыда, каждая искра ее гнева, каждая секунда ее борьбы — все это теперь принадлежало ему, стало частью его коллекции.

С грохотом, от которого содрогнулись стены и замерли последние придворные, покидавшие зал, я ударил кулаком по колонне. Боль, острая и чистая, пронзила руку, но была ничто по сравнению с той разрывающей болью в груди, что сжимала сердце стальными тисками. Еще один удар. И еще. Я рушил бы все вокруг, превратил бы этот проклятый дворец в груду щебня, если бы мог. Я хотел стереть с лица земли все, что напоминало о нем, о его власти, о том, что он может просто приказать, и она будет танцевать.

— Генерал.

Я обернулся, готовый разорвать того, кто посмел прервать меня в этот миг. Передо мной стоял Брок. Он смотрел на мое искаженное яростью лицо, на мою окровавленную, содранную в мясо руку, его поза была напряженной, готовой к обороне. Он понимал, что стоит на краю пропасти.

— Приказ, — коротко бросил он, не тратя слов на предисловия. — От Властителя. Завтра. Испытание «Искусство массажа».

Массаж. Значит, прикосновения. Его кожа под ее пальцами. Ее руки, скользящие по его телу. Его расслабленное, довольное лицо. Из моей груди вырвался хриплый, нечеловеческий звук. Брок не отступил, но его глаза сузились, а рука инстинктивно легла на рукоять меча.

— Он… — я просипел, с трудом выговаривая слова сквозь стиснутые клыки. — Он приказал мне присутствовать?

Брок молча кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло быть либо сочувствием, либо презрением к моей слабости. Все. Этого было достаточно. Он намеренно делал это. Намеренно мучил меня, как мальчишка, дразнящий пса на цепи. Заставлял смотреть, как он играет с моей… с ней. Я оттолкнулся от колонны, оставив на камне кровавый отпечаток, и, не глядя на Брока, зашагал прочь. Мне нужно было уйти. На воздух. Где я мог дышать, где каменные стены не давили бы на меня со всех сторон. Я прошел по коридорам, не видя ничего перед собой, слыша лишь гул собственной крови в ушах.

Я вышел на один из внутренних балконов, оперся руками о балюстраду и, наконец, позволил себе выдохнуть. Она не должна была видеть меня таким — обезумевшим от ревности, слабым, теряющим контроль. Каждая клетка моего тела восставала против этой пытки. Завтра. Завтра она будет касаться его. Своими маленькими, нежными руками, которые я помнил такими холодными и дрожащими в лесу. Она будет втирать душистое масло в его кожу, скользить ладонями по его плечам, спине. Он будет лежать с закрытыми глазами, наслаждаясь ее прикосновениями, этим интимным, подневольным актом. А я буду стоять и смотреть. Стоять по приказу. Как часть декораций. Как свидетель его триумфа.

Он думал, что контролирует все? Что он держит нас обоих на поводке, забавляясь нашей болью и замешательством? Что я буду покорно выполнять его приказы и наблюдать, как он развращает, приручает и оскверняет то, что я нашел первым, что спас? Ошибка. Грубая, роковая ошибка. Я — Грем, сын Кхазада. Я не пешка в его изощренных играх. Я — воин. И она — не приз, не трофей. Она была той, чье дыхание перехватило мое, чей страх заставил мое сердце сжаться, чья ярость в танце зажгла во мне ответный огонь.

Я не знал, что именно я сделаю. Какой шаг предприму. Я найду способ. Любой способ. Нарушу приказ. Устрою сцену. Брошу ему вызов прямо в зале. Что угодно. Я сунул руку за пояс и достал оба лоскута. Грубый, с запахом леса, страха и свободы. И шелковый, холодный, с запахом дворца, чужих духов и ее, все той же, но уже иной. Я сжал их в кулаке, чувствуя, как грубая и нежная ткани смешиваются в одно целое. Как и она сама. Дикая и нежная. Испуганная и сильная. Она была моей. Не потому, что я нашел ее в чаще. А потому, что моя душа, моя кровь, все мое существо признало ее своей. А душа не лжет.

Я повернулся и твердыми, мерными шагами направился в казармы. Военная выучка брала верх над хаосом эмоций. По пути я встретил ту самую служанку, что принесла мне шелк. Она шла, опустив глаза, стараясь быть невидимой, но я преградил ей путь, встав как стена.

— Эй, ты, — мое низкое рычание заставило ее вздрогнуть и остановиться, как вкопанную. Она подняла на меня испуганные глаза, полные страха перед орком, чье лицо, должно быть, все еще было искажено гневом.

— Генерал? — ее голос дрогнул.

— Передай своей госпоже, — я сказал тихо, но так, чтобы каждое слово врезалось в память, как клинок. — Что завтра она не должна бояться.

Служанка уставилась на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса и полного непонимания. Она кивнула, застыв на месте, не в силах вымолвить ни слова. Я прошел мимо, не оглядываясь. Послание было рискованным, безрассудным, глупым. Оно могло дойти до него. Но мне было все равно.

Эмилия

Я не знала, сколько времени пролежала так, в позоре и оцепенении. Я чувствовала, как каждая пора моей кожи впитала этот аромат — смесь холодной магии, мужской самоуверенности и моей собственной предательской влаги. Он висел в воздухе, как ядовитый туман, проникая в легкие с каждым моим прерывистым вдохом. Я медленно, соскользнула на пол. Ноги не держали, прислонилась к резной ножке стола, чувствуя, как дрожь снова прокатывается по мне волной, заставляя зубы стучать. Платье было спутано вокруг талии, образуя жалкий комок ткани, кожа на бедрах и спине заледенела от долгого соприкосновения с полированной поверхностью стола, но внутри все еще пылал огонь — позорный, унизительный жар. Я судорожно попыталась привести себя в порядок, отыскав на полу свои исподнее. Руки тряслись так, что я едва могла застегнуть хоть что-то, пальцы не слушались, были неуклюжими. Каждая застежка казалась последним рубежом, попыткой восстановить хоть какую-то защиту, хоть иллюзию приличия.

Стыд. Он был жидким огнем, заливающим меня изнутри. Я сгорала заживо. Каждый нерв, каждая клетка тела кричали о предательстве. Мое собственное тело предало меня. Оно откликнулось на его прикосновения, на эти холодные, расчетливые пальцы. Оно затрепетало под ними. Оно… кончило. По его приказу. И самое ужасное — часть меня, самая потаенная, темная, отозвалась на это. Отозвалась диким, животным откликом, который теперь гноился во мне, как незаживающая рана. «Кончай. По моему приказу. От моего имени.» Его слова звенели в ушах, четкие, холодные, неоспоримые, как удар хлыста. Они врезались в память больнее, чем его пальцы, глубже, чем любое физическое вторжение. Я зажмурилась, пытаясь вытереть из головы этот звук, это ощущение всепоглощающей власти, которая сломала меня, разобрала на детали и заставила издать те постыдные, дикие звуки, что теперь эхом стояли в тишине кабинета.

Но хуже всего было другое. Где-то очень глубоко, под пластом унижения, страха и ненависти, тлел крошечный, жгучий уголек. Невыносимо яркий, стыдный, отвратительный в своем существовании и… реальный. Ужасающе реальный. Мое тело, предательское, все еще помнило его. Помнило навязчивые, точные круги его пальцев, властное, неумолимое давление его ладони на моей пояснице, тот самый миг, когда контроль окончательно ускользнул и меня накрыла, поглотила волна чего-то такого слепого, первобытного, абсолютного, перед чем я оказалась абсолютно бессильна. Я с силой ткнула кулаком в собственный живот, пытаясь задавить это воспоминание, выжечь его физической болью. Она была моей. Настоящей. В отличие от того суррогата наслаждения, что он мне подарил, вложил в меня, как в пустой сосуд. «Это я дарю тебе это. Это моя воля…» Нет. Нет. Нет! Я не хочу твоих подарков. Я не хочу твоей воли внутри себя!

Я поднялась на шатких ногах и, почти не видя дороги перед собой, выбежала из кабинета. Коридоры дворца были пустынны и безмолвны в этот поздний час, лишь мои неслышные, спотыкающиеся шаги и предательское шуршание платья отдавались гулким эхом в гнетущей тишине. Тени, казалось, шептались у меня за спиной, перешептывались, пересказывая мой позор, тыкая в меня пальцами. Каждый виток резного орнамента на стенах, каждая каменная глыба напоминали мне о нем, о его вездесущности, о том, что от него не спрятаться.

Я добежала до своих покоев, влетела внутрь, захлопнула дверь и, наконец, рухнула на пол перед камином, который, как всегда, был холодным и мертвым, как и все в этой проклятой стране. Давящие, сдержанные там, в его кабинете, рыдания, вырвались наружу с такой силой, что казалось, они разорвут мою грудь. Я рыдала навзрыд, не в силах сдержаться, выцарапывая ногтями бессмысленные узоры на шершавом камне пола. Я рыдала по себе. По той Эмилии, которая могла рассердиться на скучного начальника, поссориться с подругой из-за ерунды, выпить чашку крепкого кофе на балконе, глядя на огни родного города. По той, которая наивно считала себя сильной и независимой, не подозревая, что настоящая сила и независимость — это роскошь, которую можно потерять в один миг. Та девушка умерла. Осталась там, в лесу, на границе миров. А здесь, на этом холодном полу, осталась лишь ее бледная тень, ее исковерканная оболочка, только что развращенная, изученная и отброшенная прикосновениями темного эльфа.

Я плакала до тех пор, пока не осталось сил, пока рыдания не сменились тихими, надрывными всхлипываниями, а потом и вовсе наступила пустота. Горло саднило, глаза распухли и жгли огнем, а внутри была лишь оглушающая пустота, как после бури. Он унизил меня, растоптал, заставил познать стыд глубже, чем я могла когда-либо представить. Он доказал свою абсолютную, физиологическую власть над моим телом. Но. Он не сломал меня до конца. Не выжег всего. Потому что я все еще могла чувствовать этот стыд. Все еще могла плакать. Все еще могла ненавидеть его, за то, что он со мной сделал.

Он сказал, что завтра мои руки будут помнить. Что они будут искать на его коже следы того удовольствия, что он мне «подарил». Я посмотрела на свои ладони, все еще чуть дрожащие. Они казались чужими. Инструментами моего позора. Я сжала их в кулаки так сильно, что короткие ногти впились в влажную кожу ладоней, оставляя красные полумесяцы.

— Хорошо, — прошептала я самой себе. — Они будут помнить. Они запомнят не мнимую нежность, а сегодняшний позор. Унижение. И завтра, когда я буду вынуждена прикасаться к нему, я буду делать это не как его благодарная ученица, не как одурманенная рабыня. Я буду делать это как пленник, с холодной яростью изучающий тюремщика, ищущий его слабые места. Я изучу его так, как он изучал меня — безжалостно, дотошно. Не для покорности. Для противостояния.

Мысль была безумной, почти смешной в своей неосуществимости. Какое может быть противостояние у пленницы против короля, против мага, чья власть пронизывала сами камни? Но она была единственной соломинкой, за которую я могла ухватиться, чтобы не утонуть окончательно. Единственным способом сохранить хоть крупицу себя, свое мятежное «я», которое отказывалось полностью сдаться.

Я поднялась с пола, чувствуя, как ноют все мышцы, и подошла к умывальнику. Плеснула в лицо водой из кувшина. Ледяные струи омыли распухшее лицо, смыли следы слез и пота, но не смогли смыть стыд. Он въелся слишком глубоко, пропитал плоть и дух. В смутном, искаженном отражении в полированной медной поверхности таза я увидела свое лицо. Бледное, с красными, воспаленными глазами, с синяками под ними, но с огнем в самой глубине взгляда. Это был взгляд выжившей.

Он думал, что сломал меня? Пусть думает. Пусть считает, что теперь я его послушная, благодарная игрушка, жаждущая очередной порции унизительного, но сладостного наслаждения. Пусть недооценивает. Я повернулась и посмотрела на свою кровать. На тот самый полупрозрачный шелк, брошенный на покрывало, в котором я танцевала для него. Завтра будет новый день. Новое испытание. Новый раунд.

Я погасила светящиеся кристаллы, погрузив комнату в почти полную тьму, и легла в постель, укрывшись с головой тяжелым одеялом, пытаясь создать иллюзию укрытия, безопасности. Но в темноте я снова чувствовала его. Его прикосновения. Его взгляд. Его голос.

И теперь, сквозь стыд и унижение, они начинали вызывать не только отвращение. В них проскальзывало что-то иное. Что-то опасное. Желание к тому, кто смог так легко подчинить себе не только мое тело, но и самые темные его уголки. И это пугало меня куда больше, чем простая ненависть.

Грем

Я метался по своей каменной клетке, как раненый медведь. От боли внутри и в плече, которую я снова заставил кровоточить, ударив кулаком о стену. Картина ее в этом проклятом полупрозрачном шелке, ее танец, ее унижение перед ним — все это жгло мой разум раскаленным железом. Я ходил из угла в угол. Стены казались мне живыми — они дышали, сжимались, давили на меня всей тяжестью каменной кладки, напоминая о моем бессилии.

Внезапно, посреди шага, я замер, как вкопанный. Ноздри вздрогнули, улавливая что-то на тонком, почти неосязаемом уровне. Это было… эхо. Эхо чужого возбуждения. Чужой власти, растекающейся по каменным коридорам, как ядовитый туман. Оно исходило оттуда. Из его покоев. Из самого сердца его власти.

Все мое существо напряглось, как струна, готовая лопнуть. Каждый нерв пришел в боевую готовность. Я знал этот ненавистный след его магии, его желания. Но сегодня к нему примешивалось нечто иное. Что-то теплое, живое, испуганное, насильно разбуженное. Ее аура. Тот самый чистый, дикий поток, что я ощутил в лесу. Но теперь он был искажен. Исколот, запачкан им. Пропитанная стыдом, страхом и чем-то еще, от чего моя кровь в жилах закипела с новой, неистовой силой — от осознания происходящего. Он был с ней. Сейчас. Прямо сейчас. За стенами, в нескольких десятках шагов, он касался ее, и мое тело, моя душа чувствовали это на расстоянии.

Без единой мысли, повинуясь лишь слепому, животному порыву, я вылетел из своей комнаты и помчался по спящим коридорам. Мои тяжелые шаги гулко отдавались в гробовой тишине, но мне было плевать на скрытность, плевать на последствия. Во мне бушевала буря, и единственным ее выходом было движение вперед. Я остановился у массивной, резной двери его личных покоев, украшенной символами власти и магии. Моя грудь тяжело вздымалась, из горла вырывалось низкое, хриплое рычание, которое я не мог сдержать. Я прижал ладонь к теплому, отполированному до зеркального блеска дереву. И почувствовал. Сквозь магический барьер, сквозь физическую преграду, я чувствовал ее. Подавленные, тихие звуки — не крики, а нечто худшее: сдавленные всхлипы, прерывистое дыхание. Его холодную, удовлетворенную улыбку, которую я ощущал кожей, как ожог. Он трогал ее. Ласкал. Заставлял… Боги Войны, он заставлял ее тело отвечать ему, и я чувствовал, как собственная плоть предает ее, подчиняясь его воле.

Из моей груди вырвался глухой, утробный стон, полный такой всепоглощающей боли и ярости, что массивная дверь, казалось, дрогнула в своих петлях. Я впился пальцами в узкую щель между дверью и косяком, чувствуя, как дерево крошится под моим давлением. Я не видел, но я знал с пугающей, интуитивной точностью. Я чувствовал каждую ее дрожь, как будто это дрожала моя собственная кожа. Каждый ее сдавленный, стыдливый вздох отзывался эхом в моей груди. Каждую каплю унижения, которую он выжимал из нее своими безжалостными прикосновениями. Один мощный удар плечом — и эта дверь разлетится в щепки. Я ворвусь туда, вырву его оттуда, придушу своими руками, разорву на куски…

Но мысль о ней, о ее испуганных, полных ужаса глазах, остановила меня, как удар обухом по голове. О ее позоре, который станет только глубже, если я ворвусь в этот миг, если она увидит меня свидетелем своего полного падения. Я — генерал. Он — король. Мой долг, клятва, данная мной и моим народом, — повиноваться. Благополучие моего клана, жизнь моих воинов зависели от этого союза. И она была выбрана им. Помечена его магией. Закон, традиция, реальность — все было на его стороне. Мой личный зов крови, мое дикое, первобытное чувство — ничто перед лицом долга и суровой правды этого мира.

Бессилие снова накатило на меня удушающей волной, гася пожар в груди и оставляя после себя лишь горькую, разъедающую душу горечь, вкус пепла и поражения. Я опустил голову, с силой уперевшись лбом в дерево двери. Мои пальцы разжались, оставив на поверхности глубокие царапины — немые свидетельства моей агонии. Я — воин. Сильнейший в бою. Но некоторые битвы нельзя выиграть грубой силой.

Я остался стоять там, как прикованный цепями к этому месту. Не в силах заставить себя уйти, отвернуться, забыть. Не в силах войти, не разрушив все, что защищал. И я был вынужден быть свидетелем, молчаливым, невидимым участником, чувствовать каждую секунду ее падения, каждую крупицу ее сломленной воли через эту проклятую дверь. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка из всех, что я знал за свою долгую жизнь воина.

Это длилось вечность. Временной поток замедлился, и каждая его капля была наполнена болью. Я чувствовал, как ее первоначальный страх и сопротивление постепенно, неумолимо сменяются чем-то другим, чему не было имени в моем языке, но что заставляло мое сердце сжиматься в тугой, болезненный комок. Это была не покорность. Нечто более сложное и оттого еще более пугающее — темный, вымученный отклик плоти, против которого воля была бессильна. А потом… потом был тот самый ослепительный всплеск. Яркий, как вспышка молнии, стыдный, неконтролируемый всплеск, который он ей подарил, вырвал из нее силой. И который она, к моему невыразимому страданию, приняла — ее аура на миг вспыхнула и погасла, сметенная этой волной.

Я отшатнулся от двери, как от касания раскаленного металла или укуса ядовитой змеи. Мои руки сжались в кулаки, но бить было не о что — только о собственную беспомощность. Потом все стихло. Я услышал легкие, почти бесшумные шаги по другую сторону двери. Он приближался к выходу. Инстинкт самосохранения, наконец, пересилил слепую ярость. Я отпрыгнул в глубокую тень арочной ниши напротив, слившись с шершавым камнем, затаив дыхание, превратившись в часть стены, в безмолвного каменного стража.

Дверь беззвучно открылась. Он вышел. Маэльвир. Его лицо было спокойным, умиротворенным, с легкой, едва заметной, но безошибочно читаемой удовлетворенной улыбкой, играющей на изысканных губах. Он не посмотрел в мою сторону, не удостоил тень в нише даже мимолетного взгляда. Он просто прошел по коридору, неся с собой, как шлейф, запах ее кожи и ее позора. Он даже не удосужился скрывать это. Он знал, что я могу быть рядом. Чувствовал, возможно. И ему было все равно. Абсолютно. Это было послание, более унизительное, чем любое прямое оскорбление.

Я стоял в тени, не двигаясь, не дыша, пока звук его шагов не растворился в гулкой тишине коридора. Только тогда я вышел из своего укрытия, чувствуя, как каждая мышца онемела от напряжения. Я подошел к двери, все еще чувствуя исходящее от нее тепло, остаточное дрожание магии и эмоций. Моя рука снова потянулась к дереву, но на сей раз жестом была не ярость, а нечто похожее на… прощание. Прощание с последней наивной иллюзией, что я могу просто взять и забрать ее, как добычу. Она была там. За этой дверью. Одна в его покоях. Разбитая. Оскверненная. И, что самое страшное, возможно, навсегда измененная.

В горле встал тугой, болезненный ком, и я сглотнул его, чувствуя, как он обжигает пищевод. Гнев ушел, выгорел дотла, оставив после себя странную, щемящую, глубокую боль, похожую на потерю. Я представил ее — сидящую на полу или лежащую на его постели, напуганную, плачущую в голос, ненавидящую себя и его за ту темную, животную слабость, которую он в ней пробудил и использовал. Он пометил ее куда более действенно, чем любой магической печатью. Он оставил свой след в самой ее плоти, в ее памяти.

Я развернулся и пошел прочь. Но не в свою комнату, где меня ждали лишь четыре стены и призраки моих мыслей. Я спустился вниз, в пустующие в ночи тренировочные залы. Мне нужно было рубить. Двигаться. Чувствовать мышцы, а не душу. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч, тяжелый и неуклюжий, и обрушил его на деревянный манекен. Удар. Еще удар. Я представлял его лицо, его спокойную улыбку. Ее глаза, полные стыда. Ее тело, покорное в его руках. Но с каждым ударом, с каждым взмахом, физическая усталость начала вытеснять ярость, и на ее месте рождалась безжалостная ясность. Он думал, что сломал ее? Возможно, на сегодня. Он думал, что сломал меня? Заставил отступить, признать поражение? Ошибался. Грубо ошибался.

Я опустил меч, тяжело дыша, чувствуя, как пот ручьями стекает по моему лицу и спине, смешиваясь с кровью из вновь раскрывшейся раны на плече. Он показал мне свою силу — силу власти, магии, безжалостности. Теперь я покажу ему свою. Но не силу меча или мускулов. Не слепую силу ярости. Силу терпения. Силу воли, способной ждать, как ждет хищник в засаде. Силу выдержки, против которой его холодный расчет может оказаться бесполезным.

Она завтра будет прикасаться к нему. На этом дурацком испытании. На моих глазах. Что ж. Пусть прикасается. Я вынесу и это. Я приму эту пытку, вобью ее в себя, как вбиваю клин в дерево. И я запомню. Запомню каждый ее взгляд, полный ненависти или, пробуждающегося интереса. Каждую дрожь в ее пальцах, когда они будут касаться его кожи. Каждую тень на ее лице. Я буду рядом. Как единственное живое, сочувствующее, неотполированное лицо в этом мире изощренных змей. Я буду той скалой в бушующем море, к которой она, измученная, сможет обратиться, когда его холод, его власть, его игры станут невыносимыми.

Я буду ждать. Со спокойствием горы. Ждать, пока его власть не начнет тяготить ее саму. Ждать, пока ее собственная, дикая сила не проснется в ней снова, преображенная, закаленная в этом горниле. Ждать, пока он сам, в своем высокомерии, не поймет, что не может владеть таким существом в одиночку, что ее душа не поддается полному завоеванию.

Я вышел из тренировочного зала, чувствую себя не разбитым, а… перерожденным. Боль никуда не делась, она сидела глубоко внутри, тупой, ноющей раной. Ревность и гнев пылали, как раскаленные угли под слоем пепла. Он получил ее тело. Временно. Он владел ее плотью сегодня. Но ее доверие? Ее душу? Ее истинную, нераскрытую силу?

Эта битва, самая важная в моей жизни, еще не проиграна. И я буду сражаться за нее самым неожиданным для себя оружием — безграничным терпением. И однажды, клянусь моими предками и богами войны… она станет моей. Не как собственность. Как равная. Эта мысль была горькой от осознания цены и сладкой от надежды одновременно. Единственно возможной в этом каменном аду. Единственной, что давало силы дышать дальше.

Маэльвир

Я все еще был пропитан ею — ее страхом, ее стыдом, ее вырванным силой наслаждением. Я вдыхал этот аромат, как изысканные духи, растягивая момент, наслаждаясь послевкусием.

Я подошел к графину, налил вина. Напиток показался мне особенно насыщенным, глубоким, словно вобравшим в себя все оттенки только что пережитых эмоции. Урок прошел превосходно. Даже лучше, чем я ожидал. Она была податливой, но не безвольной. Испуганной, но не сломленной. Ее ответная дрожь, ее предательская влажность, ее финальный, сдавленный крик — все это было бесценным. Я мысленно переигрывал каждый момент. Ее попытки сопротивляться, столь трогательные в своей бесполезности. Мгновение, когда ее воля дрогнула и тело взяло верх. И финал — ее полная, тотальная капитуляция. Она отдалась ощущениям, что я в ней вызвал.

Он, конечно же, почуял. Грем. Его грубая сущность металась за дверью, как пойманная в капкан птица. Его ярость была почти осязаемой. Я чувствовал ее сквозь камень, и это добавляло перчинку в и без того изысканное блюдо. Его боль, его ревность были идеальным контрапунктом к ее стыду. Я знал, что он не войдет. Он — раб долга, чести, своих примитивных кодексов. Он примет мученичество, но не совершит открытого предательства. Завтрашнее испытание должно было стать новым витком в игре. Я видел завтрашнюю сцену. Она касается меня, вспоминая каждый миг сегодняшнего вечера. Он, вынужденный наблюдать за этим, сжимая кулаки до крови. И я, принимающий это подношение, как нечто должное.

Но для этого требовалась тонкая настройка. Ее нельзя было ломать дальше. Сейчас она была как перетянутая струна — еще одно неверное движение, и она порвется, и вместо интересного я получу сломленную куклу. А это мне было неинтересно. Ее нужно был поддержать. Дать ей силы. Возможности отыграться. Я мысленно отдал приказ Вэрилу. Завтрашнее испытание — «Искусство массажа». Но пары будут сформированы не случайно. Пусть Эмилия массирует меня. А остальные невесты — друг друга под присмотром советников.

И еще одна деталь. Я приказал поставить в зале ширму. Не сплошную. Ажурную, резную. Чтобы Грем видел все, но словно сквозь дымку. Чтобы он видел очертания, тени, но не детали. Чтобы его воображение работало, дорисовывая те картины, которые я захочу ему показать. Чтобы его пытка была изощренной, растянутой.

А ей… ей нужно дать шанс блеснуть. Не унижать ее. Возвысить. Показать остальным, что мое внимание — не случайность. Это вызовет новую волну зависти, новую волну интриг. И бросит Эмилию прямиком в водоворот придворной жизни, из которого у нее будет только один спаситель — я. Я улыбнулся. Все было готово. Оставалось лишь дождаться утра.

Завтра она снова войдет в зал. Возможно, ненавидящая меня. Но она войдет. И ее руки коснутся меня. И ее ненависть смешается с благодарностью, а страх — с чувствами. А я буду наблюдать. Наслаждаться. И я намерен был завести ее очень, очень далеко. Я представлял себе ее пальцы — неуверенные, дрожащие, скользящие по моим плечам, спине. Я представлял, как ее дыхание будет сбиваться, как по ее коже побегут мурашки — от осознания близости, от пробуждающегося влечения, которое она так отчаянно будет пытаться подавить.

И я буду лежать с закрытыми глазами, позволяя ей это делать. Позволяя ей «изучать» меня. И в самый неожиданный момент я открою глаза. И наш взгляды встретятся. И она увидит в моих глазах не насмешку, не холодность. А… одобрение. Признание. Страсть. Это будет моментом истины. Я медленно провел рукой по своей груди, представляя ее прикосновения. Мое тело откликнулось на эту мысль легким возбуждением. Это была жажда власти над ее душой. Жажда видеть, как она сама отдает мне то, что я могу взять силой.

Грем со своей прямолинейностью никогда не поймет этой игры. Для него обладание — это взять и завоевать. Для меня — это заставить желать самого акта. Завтра она сделает первый шаг навстречу этому. Добровольно. Под маской испытания. Все было готово. Оставалось лишь дождаться утра.

Она будет моей. Не потому, что я ее завоюю. А потому, что она сама захочет принадлежать мне. И Грем… Грем будет частью этой игры. Его страсть будут тем контрастом, на фоне котором моя власть будет выглядеть не тиранией, а изысканным искусством.

Грем

Я вышел из тренировочного зала. Тело горело приятной, знакомой усталостью, мышцы ныли от напряжения, а рана на плече пульсировала ровной, успокаивающей болью. Физическая боль была лекарством. Она заглушала другую, новую, непонятную боль — ту, что сидела глубоко в груди, сжимая сердце тисками. Каждый удар молота о манекен был попыткой выбить из себя ее образ, звук ее смеха, который теперь принадлежал не только мне. Но железо лишь отвечало глухим звоном, возвращая мне мое же бессилие, пока я не понял: выбить нельзя. Можно лишь приручить, заключить в стальные объятия воли и сделать своим союзником в этой тихой войне, где нет места для честных сражений, только для терпения и стратегии. Я больше не метался. Не рвал двери. Ураган внутри меня улегся. Я принял ее. Эту ревность.

Вернулся к той самой двери. Она была закрыта. Я не чувствовал больше ее смятения, ее стыда. Чувствовал лишь сон полного истощения. Стоя там, я осознал всю призрачность границ, что нас разделяли. Дверь была всего лишь куском дерева и металла, не способным удержать ни мысль, ни чувство, ни ту невидимую нить, что связала нас с момента первой встречи.

Я стоял. Дышал. И принимал реальность. Он — король. Он имеет право. По закону. По договору. По силе. Я — генерал. Я — страж. Я — друг. Мои чувства, мой зов крови — ничто перед лицом долга. Попрать долг — значит, предать свой клан, своих предков, все. Но. Он не имеет права на ее душу. Ее нельзя взять силой или магией. Это можно только заслужить. Или отнять. И я не был готов отнимать, ибо это сделало бы меня хуже него, уничтожило бы те хрупкие ростки доверия, что она, сама того не ведая, посеяла во мне. Моя задача была иной — быть тем плодородным грунтом, в котором эти ростки смогут укорениться и расцвести, вопреки ядовитым испарениям двора и холодному расчету моего повелителя.

Я отступил от двери. Мое решение было принято. Я не буду ломать его правила. Я буду играть в них. Но по-своему. Он хочет, чтобы я смотрел? Хорошо. Я буду смотреть. Но я буду смотреть не на него. На нее. Я буду тем, к кому она сможет прийти, когда его холод и расчет станут невыносимы. Тем, кто поймет ее боль, ее гнев, ее смятение — потому что я чувствую то же самое. Я не буду отбирать ее у него. Я буду ждать, пока она сама не поймет, что ему нужна лишь ее покорность. А мне… Мне нужна она. Вся. И я буду ждать. Я буду подобен скале, о которую разбиваются волны времени и интриг, стоящей незыблемо в ожидании того единственного мига, когда ее взгляд встретится с моим и в нем не будет ни тени сомнения, лишь чистое, осознанное решение.

Я развернулся и пошел в свои покои. Мне нужно было очистить рану, перевязать ее. Завтра я должен быть в форме. Я должен быть сильным. Незыблемым. Для нее. Каждая затянувшаяся царапина, каждый заживший синяк должны были стать напоминанием не только о перенесенной боли, но и о выдержке, о способности к восстановлению, о той внутренней силе, что не даст мне сломаться под тяжестью предстоящих испытаний.

Коридоры дворца тянулись бесконечной чередой одинаковых арок и переходов, но я знал здесь каждый камень. Сотни раз я проходил этим путем, возвращаясь с тренировок или совещаний, и всегда стены дышали спокойствием. Сегодня же они давили. Каждая тень, каждый отблеск факела казались насмешкой над моим новообретенным спокойствием. Я поймал себя на том, что считаю шаги. Раз, два, три, четыре… Сбился. Начал заново. Детская привычка, оставшаяся с тех времен, когда я мальчишкой впервые попал в этот лабиринт и боялся заблудиться. Теперь я боялся заблудиться в себе.

По пути я встретил двух стражей-дроу. Они склонили головы в поклоне. Я кивнул в ответ, и мой взгляд был спокоен. Пусть думают, что я смирился. Пусть думают, что я принял свою роль. Эта иллюзия была моим лучшим доспехом, моим тайным оружием. Под маской покорного слуги они не увидят бдения тигра в засаде, не почувствуют напряженной тетивы лука, готовой в любой миг выпустить стрелу моей воли.

Но когда их шаги затихли вдалеке, я позволил себе остановиться и прислониться спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Воин не имеет права на слабость, но иногда даже самому закаленному клинку нужна передышка перед долгой битвой. Я вспоминал ее лицо, когда она смотрела на меня сегодня утром. В ее взгляде не было того, что я так боялся увидеть — ненависти. Что-то такое, от чего внутри все переворачивалось, но одновременно давало надежду. Она видела во мне не просто генерала, не просто стража. Она видела того, кто способен понять.

Я оттолкнулся от стены и продолжил путь. В голове всплывали обрывки разговоров, случайно услышанных за последние дни. Шепотки за спиной, когда я проходил мимо придворных дам. Их взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно насмешливые. Они знали. Они всегда всё знают раньше всех. Их тонкие носы чуют любовь так же остро, как падаль чуют стервятники. Им было весело наблюдать за мной — северным варваром, генералом, который вдруг потерял покой из-за какой-то чужеземки, привезенной королю неизвестно откуда.

Но пусть смеются. Пусть судачат. Их смех — это ветер, который не способен поколебать скалу.

В своей комнате я снял окровавленную повязку и омыл рану. Вода в тазу окрасилась алым, и я смотрел на эти разводы, как смотрят на карту будущего. Каждая капля крови напоминала о том, что я жив. Что моя плоть еще способна восстанавливаться, затягивать раны, делать меня сильнее. Я провел пальцем по краю раны — острая боль пронзила плечо, и я улыбнулся. Хорошо. Значит, нервные окончания целы. Значит, завтра я смогу держать меч.

Посмотрел на свое отражение в поверхности воды в тазу — искаженное, изможденное, но с новым огнем в глазах. Это был уже не отблеск безумства, а ровное, устойчивое пламя кузнечного горна, готового плавить самые твердые металлы и выковывать из них нечто новое, несокрушимое. Я достал оба лоскута — грубый и шелковый. Положил их рядом. Они были разными. Как и мы с Маэльвиром. Как и те чувства, что она вызывала во мне. Он предлагал ей изысканное рабство. Я предлагал… что? Грубую жизнь в горных крепостях? Войны? Лишения? Нет. Я предлагал честность. Верность. И право быть собой. Со всеми ее страхами и силой. И эти два лоскута, лежащие рядом, были символом выбора, который в конечном счете должна была сделать она.

Я долго смотрел на них, прежде чем убрать обратно в тайник. Странно, как простые куски ткани могут вмещать в себя целые миры. Две жизни. Две правды. И ей предстоит выбрать между ними. Или не выбирать вовсе, оставив все как есть, разрываясь между королем и тем невысказанным, что зарождалось между нами.

Я спрятал лоскуты и лег на койку. Завтра будет трудно. Невыносимо трудно. Видеть, как она прикасается к нему. Но я выдержу. Он думает, что ведет игру. Но забыл одну вещь. Иногда побеждает не тот, кто делает первый ход. А тот, кто может выстоять. Кто может ждать. Кто может просто… быть рядом. И когда она будет готова… она сама сделает выбор. А до тех пор я буду ее тенью. И если для этого мне придется делить ее с ним… что ж. Возможно, в этом и есть высшая правда для такой, как она. Не выбирать одного. А найти себя между двумя полюсами — льдом и пламенем.

Эта мысль уже не вызывала ненависти. Лишь странное, горькое спокойствие. Я закрыл глаза. Завтра начиналась новая битва. И я был к ней готов.

Эмилия

Сон не шел. Он кружил где-то на окраинах сознания, но стоило мне начать проваливаться в забытье, как память набрасывалась на меня с новой силой. Ощущения. Холодная полировка стола под обнаженной кожей. Тяжелая, властная ладонь между лопаток. Шепот, врезающийся в самое нутро. И тот самый, предательский, всепоглощающий всплеск, после которого осталась лишь пустота и стыд.

Я ворочалась на постели, сбрасывала с себя одеяло, потом натягивала его снова, зарывалась с головой, пытаясь убежать от самой себя. Но от себя не убежишь. Тело помнило все. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый стыдный, непроизвольный отклик.

Я ненавидела его. Я должна была ненавидеть его! Он унизил меня, поиграл мной, как куклой, заставил потерять контроль над собственным телом.

Но почему тогда, когда я вспоминала его пальцы, по моей коже бежали не только мурашки отвращения, но и… что-то еще? Что-то теплое, щемящее, опасное? Почему память упрямо возвращалась не к моменту боли, а к тому мигу, когда все внутри перевернулось и поплыло, и я перестала быть собой?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить тот странный, размягчающий трепет. Это было неправильно. Извращенно. Это был Стокгольмский синдром, промывание мозгов, что угодно! Я не могла… я не должна была чувствовать ничего, кроме ненависти.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в темноту. Где-то там, за стенами моей комнаты, спал дворец. Спали стражи, спали прислужницы, спали придворные, которым нет дела до моей внутренней войны. Спал он. Маэльвир. Интересно, видит ли он сны? И если да, то есть ли в них место для меня? Или я для него — лишь очередная игрушка, забава на несколько ночей, пока не надоест?

Эта мысль обожгла сильнее, чем все предыдущие. Что, если для него случившееся ничего не значит? Что, если я — просто одна из многих, кто проходил через этот зал, через его руки, через его холодный, оценивающий взгляд? Что, если завтра он посмотрит на меня с тем же равнодушием, с каким смотрит на стражников у ворот?

Нет. Не может быть. Я видела его глаза. В них было что-то… собственническое, да. Но и другое. Словно он тоже не понимал, что происходит. Словно я задела в нем струну, о существовании которой он и сам не подозревал.

А потом в памяти всплыло другое лицо. Скуластое, с грубыми чертами, с глазами, пылающими огнем. Грем. Он смотрел на меня в зале, и в его взгляде была боль, желание, и готовность разорвать все в клочья ради меня.

И на фоне этого, холодная страсть Маэльвира казалась… понятнее. В его действиях была чудовищная, но логика. В его желании — необъяснимая, но ценность для меня лично. Он видел во мне что-то, что заставляло его тратить время, силы, его королевское внимание. Он не просто хотел тело. Он хотел мою реакцию. Это было лестно. Это было пугающе. Это было невозможно игнорировать.

Я спустила ноги с кровати и прошлась по комнате. Босые ступни касались каменного пола, и эта резкая свежесть помогала мыслить. Где-то там жил другой мир. Мир, где такие понятия, как «истинная пара» или «право первой ночи», существуют только в древних легендах и романах. Но сейчас тот мир казался таким далеким, почти нереальным. Словно и не было никогда моей прошлой жизни. Словно я всегда была здесь, запертая в этом каменном мешке, разрывающаяся между двумя мужчинами, которые видели во мне то, чего я сама в себе не замечала.

Я металась между двумя полюсами — простой прямолинейностью Грема и изощренностью Маэльвира. И к своему ужасу, я понимала, что меня влечет к обоим. По-разному. Безумно. Немыслимо.

Я попыталась представить свою жизнь с каждым из них. С Гремом — суровая крепость в горах, честные воины, не умеющие лгать, ночи и горячие объятия. Он бы защищал меня ценой своей жизни, но вряд ли смог бы понять мои мысли, мои страхи, мою сложность. Я бы стала для него драгоценностью, которую нужно оберегать от всего мира. И задохнулась бы в этой любви.

С Маэльвиром — лабиринты дворцовых интриг, вечная игра, где каждый взгляд и каждое слово имеют скрытый смысл. Он бы никогда не принадлежал мне полностью, его сердце всегда было бы разделено между властью и долгом. Но он видел во мне равную. Он бросал мне вызов, заставляя меняться, становиться сильнее.

К Грему — как к спасению. Как к чему-то грубому, но честному. Его боль за меня была бальзамом за мое унижение. К Маэльвиру — как к пропасти. Как к чему-то темному, опасному, запретному, что манило своей сложностью, своим вызовом. Его власть над моим телом была унизительна и… пьяняща.

Я схватилась за голову. Я сходила с ума. Это было единственное объяснение. Нормальные люди не испытывают такого к своим тюремщикам. К тем, кто их унизил.

«Истинная пара». Что, если… что, если это правда? Что, если эта безумная связь, это тяготение к ним обоим — не моя слабость, а какая-то странная магия этого мира? Что, если я и правда не должна выбирать?

Я вспомнила все, что читала когда-то о древних верованиях. У некоторых народов считалось, что душа может быть разделена на несколько частей, и каждая часть находит свою пару. Что любовь не обязательно должна быть моногамной, что сердце способно вмещать больше, чем учат в приличном обществе. Может быть, этот мир устроен иначе? Может быть, здесь другие законы, другая мораль, другая правда?

Мысль была такой пугающей и такой… освобождающей. Что, если мне не нужно разрываться? Что, если можно… принять это? Принять их обоих? Таких разных. Нет. Это было невозможно. Ненормально. Но… а что, если?

Я подошла к арке. Вечный мрак снаружи казался не таким враждебным. Он был просто… другим. Как и все здесь.

Я протянула руку в пустоту, словно пытаясь коснуться той невидимой нити, что связывала меня с ними обоими. Странное ощущение — словно легкое покалывание пробежало по пальцам. Или показалось? В этом мире я уже перестала понимать, где реальность, а где игра моего измученного сознания.

Завтра я должна буду прикоснуться к Маэльвиру. При всех. При Греме. Раньше эта мысль вызывала только ужас. Теперь в ней было что-то еще. Вызов. Желание проверить себя. Увидеть, что я почувствую. Увидеть, что почувствуют они. Я не буду бороться с собой. Я… изучу это. Изучу их.

Я представила завтрашний день. Тронный зал, полный придворных, чьи глаза будут впиваться в меня с жадным любопытством. Маэльвир на троне — воплощение величия. Грем где-то сбоку, стиснув челюсть так, что желваки заходили под кожей.

Я не прощу Маэльвиру то, что он сделал. Но я приму это как данность. Как часть правил этой странной, жестокой игры. И я не буду отталкивать Грема. Его боль была слишком настоящей, слишком созвучной моей собственной.

Я буду между ними. Как между молотом и наковальней. Или как мост между двумя берегами. Я посмотрела на свои руки. Завтра они коснутся короля. А сердце будет помнить взгляд генерала.

Вернулась к кровати и легла, уже не ворочаясь. Борьба внутри меня не прекратилась. Она просто изменила характер. Теперь это была не борьба за то, чтобы выжить и убежать. Это была борьба за то, чтобы понять. Принять. Возможно, даже найти свое место. В этом безумии. Между льдом и пламенем.

Маэльвир

Утро в Илирите не наступало. Оно приходило — тихой сменой оттенков в искусственном небе, едва уловимым смещением теней, затуханием одних светящихся кристаллов и возгоранием других. Сегодня утро было особенно прекрасным. Я стоял в своем кабинете, уже облаченный в одежды из черного шелка, не стесняющие движений. Сегодня мне предстояло стать живым холстом. И, конечно, дирижером.

Я мысленно пробегался по расстановке сил. Она. Испуганная, смятенная. В ней сквозь страх пробивалось любопытство. Он. Грем. Он принял вызов. И это делало его куда более опасным. Ибо играть с глупцом, рвущимся в бой, — скучно. Играть с умным противником, принявшим твои правила, — искусство.

Придворные. Они будут смотреть. Шептаться. Завидовать. Их мелкие, ядовитые умы будут искать подвох, насмешку, унижение. Они не увидят главного — рождения чего-то нового. Они увидят лишь то, что король позволяет невесте прикасаться к себе.

Мое отражение было бесстрастным и прекрасным. Холодная маска Властителя. Но сегодня за ней скрывалось нечто большее. Нетерпение. Предвкушение охоты, где добыча сама идет в руки, сама учится желать капкана.

Я отошел от зеркала и приблизился к окну, за которым простирался мой город. Илирит — жемчужина королевства. Тысячи лет мои предки строили его, вытачивая из камня совершенство. А я строил нечто иное — совершенство из человеческих душ. И Эмилия стала моим самым амбициозным проектом. В ней было то, чего я не встречал прежде — не сломленная воля при полной беззащитности. Это сочетание пьянило сильнее любого эликсира.

Я вспоминал вчерашний вечер. Ее тело под моими руками. Ее дыхание, сбивающееся с ненависти на что-то иное. Ее глаза, в которых страх мешался с запретным любопытством. Она пыталась бороться. Она пыталась ненавидеть. Но тело не лжет. Оно откликалось на каждое прикосновение, как струна под смычком искусного музыканта. И сегодня эта музыка зазвучит на публику.

Я приказал подготовить зал. Ширмы уже должны были быть установлены. Ажурные, резные, отбрасывающие сложные тени. Они скроют достаточно, чтобы разжечь воображение Грема. И обнажат достаточно, чтобы остальные чувствовали свою второсортность.

Я провел рукой по своей груди, представляя ее пальцы на своей коже. Интересно, как долго она продержится, прежде чем перестанет контролировать свои прикосновения? Минуту? Две? Я давал ей час. Час, в течение которого она будет изучать мое тело. Час, в течение которого Грем будет смотреть.

Я представлял себе ее пальцы. Неуверенные, дрожащие. Сначала — робкие, едва касающиеся кожи. Потом — смелеющие, изучающие рельеф. А потом… потом наступит момент, когда она забудет о зрителях, о испытании, о самом Греме. И будет просто чувствовать.

И в этот момент я открою глаза. И наши взгляды встретятся. И она увидит. Увидит не насмешку. А признание в ней равной. Это будет моментом ее окончательного пленения. Я знал этот эффект. Знал, как взгляд способен проникнуть глубже любых прикосновений. Знал, как важно дать человеку почувствовать, что его видят. По-настоящему видят. Не как объект, не как игрушку, а как уникальное существо со своей глубиной. Маэльвир, король дроу, видел в ней не просто тело. И когда она осознает это — она пропадет.

А Грем… Грем будет стоять в тени. И видеть это. Видеть, как ее дыхание сбивается. Видеть, как она смотрит на меня. И его собственная, простая, прямолинейная страсть будет разрывать его изнутри. Делать его еще более преданным ей. И еще более — управляемым мной.

Я позволил себе легкую улыбку. Каждый на своем месте. Каждый играет свою роль в моем спектакле.

Но сегодня было нечто большее, чем просто игра. Сегодня я впускал их обоих в свой личный мир. Я выстроил вокруг себя стену, и эта стена служила мне верой и правдой долгие годы. До сегодняшнего дня.

Я сам удивлялся себе. Почему я позволил это? Почему именно ей? Потому что в ее прикосновениях не будет придворной лести. Потому что она будет касаться меня не как короля, а как мужчину.

Я подошел к небольшому столику, где стоял графин с темно-синей жидкостью — напитком, который готовили только для королей. Налил себе половину бокала и сделал глоток. Терпкий вкус обжег горло, разливаясь по телу приятным теплом. Сегодня мне нужна была абсолютная ясность ума. И абсолютный контроль над каждым своим движением.

Я думал о том, как она войдет в зал. Как будет смотреть на меня, лежащего на кушетке. Как будет колебаться, не зная, с чего начать. И я мысленно направлял ее — представлял, как моя воля будет касаться ее сознания, мягко подталкивая, но не принуждая. Она должна была думать, что это ее собственный выбор. Что это ее желание ведет ее руки. В этом была высшая магия власти — заставлять людей верить, что они свободны.

Я поставил бокал и подошел к зеркалу. Внимательно осмотрел свое тело. Я должен был быть совершенством. Не для придворных, не для Грема. Для нее. Чтобы, касаясь меня, она забывала дышать. Чтобы потом, ночью, в своей постели, она вспоминала эти мгновения и не могла уснуть от желания повторить. Сегодняшний час станет началом ее зависимости.

Секретарь доложил, что зал готов. Невесты собраны. Генерал Грем находится на своем посту. Я сделал последний взгляд на свое отражение. Все было готово. Я вышел из кабинета. Тени коридоров расступались перед мной, словно живые.

Путь к бальному залу лежал через анфиладу малых гостиных, где обычно собирались придворные перед выходами. Сегодня они были пусты — все уже заняли свои места в ожидании представления. Я шел медленно, смакуя каждый шаг. Власть — это не только право приказывать. Это еще и умение ждать, умение заставлять других ждать, умение появляться именно в тот момент, когда напряжение достигает пика.

Двери в бальный зал распахнулись. Десятки пар глаз устремились на меня — придворных, невест, стражников. Я чувствовал на себе их взгляды — полные страха, обожания, зависти. Даже свет кристалов, изменил свой оттенок, став более приглушенным, более интимным.

Я видел ее. Эмилию. Она стояла чуть в стороне от других, бледная, с огромными глазами. В них читался ужас. И — вызов. И — то самое смятение, которое я в ней взрастил. Она была прекрасна в своем смятении. Тонкое платье облегало фигуру, подчеркивая каждый изгиб. Волосы были убраны в сложную прическу, открывающую шею — ту самую шею, которой я касался вчера. Я видел, как она сглатывает, как пульсирует жилка на ее виске. Она боялась. Она хотела бежать. Но она осталась.

Я видел его. Грема. Он стоял у стены, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был напряжен. Его взгляд был прикован к ней. Но я чувствовал, что он видит и меня. Видит и ненавидит. И… ждет.

Прекрасно. Пусть ждет. Пусть учится терпению. Пусть учится смотреть и не вмешиваться. Сегодня он получит первый урок истинного смирения. Я прошел к центру зала, где была приготовлена кушетка, покрытая черным бархатом. Я скинул с плеч легкий плащ и лег на нее, закрыв глаза.

— Начинайте, — произнес я, и мой голос разнесся под сводами.

Я не смотрел. Но я чувствовал. Чувствовал, как она делает неуверенный шаг вперед. Чувствовал, как десятки смотрят на нее с ненавистью и надеждой, что она опозорится. Я слышал только легкий шелест ее платья, приближающийся ко мне. Она шла медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Я представлял, как она смотрит на меня — на мое тело, распростертое на черном бархате. Как она видит мою грудь, мои руки, мои закрытые глаза. Как она пытается понять, что от нее требуется.

Вот она остановилась рядом. Я чувствовал тепло ее тела совсем близко. Слышал ее дыхание — частое, неровное. Она боялась. Она хотела прикоснуться. Она не знала, как. И тогда я позволил себе легкую усмешку, не открывая глаз. Пусть думает, что я наслаждаюсь ее нерешительностью. Пусть думает, что это часть игры. На самом деле я давал ей время. Время привыкнуть. Время осознать. Время захотеть.

Вот ее пальцы. Легкие, касаются моей кожи. Это было похоже на удар молнии. Ее прикосновение — робкое, почти невесомое — пронзило меня насквозь. Я почувствовал, как по коже побежали мурашки, как напряглись мышцы, как дыхание на мгновение перехватило. Она коснулась меня.

Ее пальцы дрожали. Я чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Она боялась. Она не знала, что делать дальше. И в этой ее неуверенности было что-то трогательное, что-то настоящее, что-то такое, чего я никогда не видел у придворных женщин с их отточенными движениями и выверенными прикосновениями.

Я заставил себя оставаться неподвижным. Не реагировать. Не показывать, как сильно это на меня действует. Но внутри меня бушевала буря. Ее пальцы, такие мягкие, такие теплые, медленно скользили по моей коже, исследуя, изучая, запоминая.

Она начала с шеи — самого уязвимого места. Ее пальцы коснулись того места, где бился мой пульс, и я знал, что она чувствует его бешеный ритм. Пусть чувствует. Пусть знает, что она делает со мной. Пусть понимает свою власть.

Потом ее пальцы двинулись ниже — к ключицам, к грудной клетке. Она касалась меня так, словно боялась причинить боль, словно я был сделан из хрусталя. И эта осторожность была слаще любого искусного массажа. Я слышал, как изменилось ее дыхание. Оно стало глубже, ровнее. Страх уходил, уступая место чему-то иному. Желанию. Спектакль начался. И я наслаждался каждым его мигом.

Грем

Я стоял в тени, в углу зала, скрестив руки на груди. Рана на плече ныла ровной, глухой болью, сливаясь с той, что сидела глубоко в груди. Десятки пар глаз жадно следили за происходящим в центре. Но мои глаза видели только ее. Только его. Каждый шорох одежды, каждый приглушенный вздох, доносящийся из рядов зрителей, был подобен удару кинжала по моему слуху, заставляя внутренне содрогаться от бессильной злости. Я был островом в этом бурлящем море любопытства и злорадства, и моя тень, отброшенная на стену, казалась единственным убежищем, последним бастионом, где еще можно было укрыть свои подлинные чувства от этих хищных, оценивающих взглядов.

Он лежал на кушетке, как пантера, растянувшаяся на солнце. Расслабленный, властный, абсолютно уверенный в себе. Его кожа, серая и гладкая, как полированный мрамор, казалась неестественной. Она касалась его. Ее пальцы дрожали, скользя по его плечам, по спине. Сначала робко, неуверенно, будто прикасалась к раскаленному металлу. Потом смелее, изучая рельеф мышц. Каждое ее движение было для меня пыткой, каждый след, оставленный ее кончиками пальцев на его коже, прожигал мое сознание, оставляя рубец ревности и горького осознания собственного поражения. Я видел, как подушечки ее пальцев слегка краснели от напряжения, как тончайшая дрожь бежала по ее запястью, выдавая внутреннюю борьбу между долгом и отвращением, а может, и пробуждающимся, запретным интересом.

Я видел, как напряглась ее спина, как сбилось дыхание. Я чувствовал ее страх. Ее стыд. Это было хуже всего. Эта проклятая, предательская искра в ее глазах, когда она смотрела на него. Она пыталась отгородиться, уйти вглубь себя, но его аура, плотная и тягучая, как смола, проникала под кожу, в самые потаенные уголки ее сознания, выманивая наружу чувства, в которых она, без сомнения, сама в себе боялась признать. И он, этот демон в облике короля, прекрасно знал, что творит. Он не просто принимал ее прикосновения — он поглощал их, впитывал, как засушливая почва впитывает первую каплю дождя, и каждой клеткой своего тела требовал больше, больше, еще больше, растравляя ее смятение и подпитывая им свое собственное наслаждение от власти.

Мои собственные пальцы впились в предплечья. Я хотел закричать. Хотел ринуться вперед, отшвырнуть ее от него, стать между ними, закрыть ее собой. Но я стоял. Как статуя. Как истукан, в которого вбили стержень. Этот стержень был моей волей, моим решением, принятым в тишине моих покоев. Он вонзился в самое нутро, сковывая животные инстинкты стальными объятиями долга и выстраданной стратегии. Я глотал крик, чувствуя, как он обжигает мне горло, и этот внутренний пожар высушивал всю влагу в теле, оставляя лишь пепел унижения и ясность ума, наблюдающего за собственным крушением.

Он не шевелился. Лежал с закрытыми глазами, позволяя ей это делать. Наслаждаясь ее смятением, ее неуверенностью. Я видел, как ее дыхание меняется. Робость постепенно сменялась вниманием. Ее пальцы стали двигаться увереннее, сильнее, находя зажимы, узлы напряжения. Она забывала о зрителях. Погружалась в процесс. Она была художником, а он — ее холстом. И это было невыносимо. В этом погружении была интимность. Она изучала его тело, как я когда-то изучал карту предстоящего сражения, выискивая слабые места, точки приложения силы. Но здесь ее сила оборачивалась против нее самой, ибо, познавая его физическую оболочку, она невольно познавала и его сущность, и эта сущность, к моему ужасу, начинала ее затягивать, как водоворот.

Потом он открыл глаза. Их взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. Признание. Голод. А в ее… в ее глазах вспыхнуло что-то, от чего у меня похолодело все внутри. Она смотрела, а ее руки продолжали работать на его коже. Он соблазнял. Соблазнял ее не телом. Своей силой. Своим нечеловеческим свойством. И она… она поддавалась. Ее душа, вопреки всему, откликалась на его призыв. Он атаковал на том уровне, где мои солдатская прямота и грубая честность были беспомощны. Он предлагал ей вкус власти, магию, темное знание — все то, что было ей, как существу одаренному, интересно и важно, и против чего у меня не было оружия.

Боль в моей груди стала острой, режущей. Ревность, злая и беспомощная, заструилась по жилам, отравляя все внутри. Он видел ее. По-настоящему видел. Не как диковинку. Как равную. И она чувствовала это. Я был зверем, рвущимся на свободу. Он — укротителем, который знает, как усмирить зверя лаской и хлыстом. И она была между нами. Я чувствовал, как стальные тиски моего решения начинают трещать по швам. Каждая секунда этого немого диалога их взглядов была каплей, точащей камень моей решимости. Я был воином, привыкшим к честному бою, а здесь поле битвы было зыбким и неосязаемым, а правила — постоянно меняющимися.

Она посмотрела на меня. Случайно. Мимоходом. И в ее глазах я увидел боль за мою боль. Стыд за то, что она причиняет мне страдания. И — бессилие. Это был худший удар. Хуже, чем видеть ее прикосновения. Видеть, что она страдает из-за меня, — вот что было по-настоящему невыносимо. Ее сострадание, ее жалость были горше любого презрения. Они ставили меня в позицию слабого, того, кого нужно жалеть, того, чья боль становится дополнительным грузом на ее и без того сгорбленные плечи. Я отвел взгляд. Я не мог больше смотреть. Я уставился на каменный пол, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я проигрывал. Он победил меня, даже не встав с кушетки.

Я стоял, пока длилось испытание. Стоял, как в тумане, слыша лишь биение собственного сердца и тихие, прерывистые вздохи, доносящиеся из центра зала. Весь мир сузился до этой точки агонии. Я был пригвожден к месту, вынужденный проглатывать свое поражение, ощущая его горький вкус на языке, чувствуя, как его яд разливается по венам, парализуя волю и отравляя последние островки надежды. Каждый смешок, каждый шепоток за спиной был ударом бича, и я принимал их все, не шелохнувшись, превращаясь в монумент собственного страдания.

Когда все закончилось, и она отошла от него, дрожащая, с пылающими щеками, я не посмотрел на нее. Я развернулся и вышел из зала первым. Мне было необходимо оставить позади этот цирк, этот храм его власти и моего унижения. Каждый шаг по коридору отдавался эхом в моей пустоте. Я не просто уходил из зала. Я уходил от себя, от наивных надежд и простых решений. Дверь захлопнулась за мной, словно хороня ту часть меня, что еще верила в справедливость и в силу простой честности.

Мне нужно было быть одному. Переварить это. Принять новую реальность. Он был сильнее. Не как воин. Как… мужчина. Мне нужно было стать другим. Не конкурентом. Не врагом. Частью чего-то большего. Мысль была горькой. Неприятной. Но единственно верной. Он получил ее разум. Но ее сердце… У меня еще был шанс. Правила изменились…

Эмилия

Мои ладони были влажными. Я вытирала их о ткань платья, но они снова покрывались испариной. Сердце колотилось в горле, готовое выпрыгнуть. Все глаза в зале были прикованы ко мне. Шариэль и другие невесты смотрели с ядовитым любопытством, придворные — с интересом, приправленным предвкушением моего унижения. А где-то в глубине, в тени у колонны, стоял он. Грем. Я чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, как свинец. Он не двигался, но я знала, что он готов вмешаться, если что-то пойдет не так. И от этого знания становилось одновременно легче и страшнее.

А передо мной лежал он. Маэльвир. Король. Мой мучитель и… учитель. Я все еще не знала, как его называть. После вчерашнего во мне поселилась такая путаница, что я перестала понимать, где заканчивается ненависть и начинается что-то другое, чему нет названия в моем прежнем мире. Его спина была обнажена, кожа гладкая, словно высеченная из мрамора. Он казался безжизненным, статуей, но я знала, что под этой иллюзорной неподвижностью скрывается хищная, невероятная сила, готовая в любой миг пробудиться. Я видела эту силу вчера, чувствовала ее каждой клеткой своего тела, когда он даже не прилагал усилий, чтобы удержать меня.

— Начинайте, — произнес он, и его голос, спокойный и властный, заставил меня вздрогнуть, словно удар хлыста. В этом голосе не было сомнений, не было колебаний. Только абсолютная уверенность в том, что ему повинуются.

Сделать первый шаг оказалось невыносимо трудно. Ноги будто налились свинцом, но я заставила себя двинуться вперед. Каждый шаг давался с усилием, словно я шла против сильного ветра. Подошла к кушетке, и аромат ночных цветов, исходивший от его кожи, ударил мне в нос, заставляя мир вокруг покачнуться. От него закружилась голова, и на мгновение мне показалось, что я сейчас упаду. Я протянула руку. Пальцы дрожали так сильно, что я испугалась, не заметит ли он эту дрожь всей кожей. Я едва коснулась его кожи у основания шеи — и тотчас отдернула, будто обожглась. Он был теплым. Таким теплым, что это стало неожиданностью. Почему-то я ожидала льда. Ожидала, что его кожа будет холодной, как у рептилии, соответствующей его ледяному нраву. Но под моими пальцами пульсировала живая, горячая кровь, бился сильный и ровный пульс. Он был живым. Таким же живым, как я.

Из зала донесся сдержанный смешок. Шариэль. Я узнала бы этот презрительный звук где угодно. За эти дни, проведенные среди невест, я выучила все их интонации, все их способы унизить меня, не сказав ни слова прямо. Шариэль была лучшей в этом искусстве. Мое лицо запылало, жар унижения растекся по щекам, спустился к шее, к груди. Я сглотнула комок, застрявший в горле, и снова положила руки на него. На сей раз тверже, почти с вызовом самой себе. Пусть смеются. Пусть смотрят. Я сделаю то, что должна.

Начала двигать ладонями, неуверенно, почти механически, лихорадочно вспоминая все, что знала о массаже из нашего мира. Курсы, которые я проходила когда-то ради интереса, когда думала, что это может пригодиться в жизни. Статьи, которые читала от скуки. Советы подруг, увлекавшихся восточными практиками. Найти напряженные мышцы, размять их, заставить уйти глубоко запрятанную боль. Он нес на себе бремя правления, и его тело хранило эту память. Я чувствовала это подушечками пальцев — едва уловимые узлы, зажимы, которые выдавали напряжение, скрытое от посторонних глаз.

Я работала, стараясь дышать ровно, сосредоточившись исключительно на технике. Нажим, круговые движения, разминание. Я пыталась забыть, кто он. Забыть, кто я. Забыть о зрителях, чьи взгляды впивались в мою спину, как сотни игл. Я была просто руками. Он — телом, нуждающимся в массаже. И постепенно… постепенно это стало работать.

Мои пальцы обрели уверенность, перестав повиноваться страху. Они сами, без участия моего затуманенного сознания, находили зажимы, сами чувствовали, где нужно надавить сильнее, а где — смягчить прикосновение до почти невесомого. Я ощущала, как под моими ладонями уходит напряжение из его плеч, как расслабляются тугие узлы мышц вдоль позвоночника. Это было похоже на чтение закрытой книги — я не видела текста, но пальцы угадывали буквы.

Я изучала его. И в этом процессе было нечто большее, чем просто выполнение приказа. Возникала странная, пугающая близость. Я видела его не как короля, не как мучителя, а просто как мужчину. Очень могущественного, очень опасного, но мужчину, который может уставать. Который может чувствовать боль. Который, возможно, так же одинок в своей ледяной короне, как и я в своей чужеродности. В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мои движения стали мягче, словно я действительно хотела ему помочь, а не просто выполнить унизительный приказ.

Я сама начала расслабляться, погружаясь в ритм движений, в их гипнотическую цикличность. Дыхание выровнялось, страх отступил на задний план, сменившись странным сосредоточением. Я забыла о Греме, забыла о его тяжелом взгляде из тени. Забыла о зрителях, об их шепоте и смешках. Забыла о Шариэль и ее ядовитой улыбке. Был только ритм. Только тепло под пальцами. Только плавное, едва уловимое движение мышц в ответ на мои прикосновения.

Мои ладони скользили по его коже. Я чувствовала его дыхание, его пульс, его жизнь под своими руками. И в этом было что-то первобытное, что-то, что заставляло мое собственное тело откликаться.

В какой-то момент я осознала, что мои руки движутся уже не по спине, а ниже, к пояснице, почти к самой границе, где ткань прикрывала его тело. Я не планировала этого, не контролировала. Просто пальцы сами потянулись туда, где чувствовали наибольшее напряжение. Я коснулась поясницы, и он едва слышно выдохнул — так тихо, что никто, кроме меня, не мог этого услышать. Король, Властелин дроу, позволял себе быть уязвимым. Позволял мне это видеть.

И тогда он открыл глаза. Это произошло в тот самый миг, когда я полностью потеряла себя в процессе. Он повернул голову, и его взгляд встретился с моим. Фиолетовые глаза, бездонные и пронзительные, смотрели на меня с истомой, смешанной с чем-то еще, чему я не могла подобрать названия. С глубинной, древней страстью, которая не нуждалась в словах. Я замерла, мои руки остановились на его пояснице, застыли, забыв о своем предназначении. Взгляд его был таким интимным, таким обнажающим, что я не могла отвести глаз, хотя каждый нерв кричал об опасности.

В этих фиолетовых глубинах не было ни насмешки, ни торжества победителя. Словно я была не просто очередной женщиной, а чем-то большим, чем-то, что он искал всю свою жизнь и наконец нашел. Это длилось всего мгновение, но в этом мгновении поместилась вечность.

Медленно, не отрывая взгляда от его глаз, я снова начала двигать руками. Но теперь это были не механические, выученные движения. Я чувствовала его. Не просто мышцы и зажимы, а его самого. Его усталость, накопившуюся за годы правления. Его… одиночество. Оно сквозило в каждом напряженном мускуле, в каждой линии тела. Он был правителем, закованным в собственное величие, как в доспехи, которые нельзя снять даже ночью. И до меня никто не смел прикасаться к нему просто так, без страха, без подобострастия, с одним лишь желанием помочь, облегчить, дать тепло.

Я массировала его плечи, шею, предплечья, спускаясь все ниже, следуя за интуицией, которая вдруг проснулась во мне с невероятной силой. Я нашла ритм, подходящий именно ему, его дыханию, его скрытой от всех пульсации жизни. Он снова закрыл глаза, и на его лице появилось выражение глубокой расслабленности. Исчезла маска короля, исчезла холодность, исчезла насмешка. Остался просто мужчина, позволивший себе на мгновение стать уязвимым. И это зрелище было прекраснее и страшнее всего, что я видела в этом мире.

Я продолжала работать, но теперь каждое мое движение было наполнено смыслом. Я хотела, чтобы ему было хорошо. Чтобы он забыл о своем бремени хотя бы на этот час. Чтобы он почувствовал себя просто живым существом из плоти и крови, а не символом власти. Это было безумием — желать добра тому, кто унизил меня, кто держал меня в плену, кто распоряжался моей судьбой как своей игрушкой. Но чувства не подчинялись логике. Они текли сквозь меня, как подземная река, которую невозможно остановить.

Я думала о Греме, о его боли, о его преданности. Это что-то другое. Другое измерение. Другая правда. Грем был моим спасением, моей надеждой. А Маэльвир… Маэльвир был моим отражением в кривом зеркале, моей темной стороной, моим искушением. И я не могла выбрать между ними, потому что они были частями одной целой правды о том, кем я становилась в этом мире.

Когда время истекло, и придворный объявил об окончании испытания, я не сразу поняла смысла его слов. Звук долетел до меня словно сквозь толщу воды. Мои руки замерли на его спине, не желая прерывать контакт, разрывать ту тонкую, почти магическую нить, что возникла между нами за этот час.

Он медленно открыл глаза и сел, потянув за собой ткань, прикрывающую нижнюю часть тела. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мгновение, и в нем мелькнуло что-то, похожее на благодарность. Или мне показалось? В этом мире я уже перестала понимать, где реальность, а где игра моего измученного сознания.

— Достаточно, — произнес он, и его голос был ровным, но в нем не было прежней ледяной отстраненности. В нем появилась какая-то новая нота, которую я не могла идентифицировать, но которая заставила мое сердце биться чаще.

Я отступила, и мир обрушился на меня со всей своей тяжестью. Осознание того, где я и что только что произошло, накрыло волной. Я взглянула туда, где, как я знала, стоял Грем. Он смотрел на меня, и в его глазах была боль. Открытая, незащищенная, разрывающая. Он видел. Видел все, что произошло между мной и королем. Видел ту незримую, интимную связь, что возникла, под движениями моих ладоней по чужой коже.

И мне стало невыносимо жаль его. Потому что я сама не понимала, что это было. Магия? Иллюзия? Искусная манипуляция опытного игрока? Или нечто настоящее, проросшее вопреки всему? Я не знала ответа. И от этого незнания внутри разрасталась пустота, которую нечем было заполнить.

Я опустила глаза и отошла к другим невестам, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Шариэль смотрела на меня с новым выражением — в ее глазах больше не было насмешки, там появилась настороженность, даже страх. Другие невесты расступились, давая мне место, словно я вдруг стала кем-то важным, кого нельзя задеть. Это было странно и непривычно.

Я больше не чувствовала себя униженной. То ощущение стыда и пустоты, что преследовало меня после вчерашнего, исчезло, растворилось. Но на его место пришло нечто иное. Я чувствовала себя… опустошенной. И переполненной одновременно. Словно из меня вынули что-то старое, ненужное, и наполнили чем-то новым, тяжелым и драгоценным, с чем я еще не знала, что делать.

Король затронул во мне что-то глубокое и спящее, о существовании чего я даже не подозревала. И теперь это что-то пробудилось и требовало ответа. Требовало продолжения. Требовало понять, что произошло на самом деле в этом зале, под взглядами сотен глаз, в тишине, нарушаемой лишь моим дыханием и его.

Маэльвир

Я лежал с закрытыми глазами, но видел все. Не просто видел — я ощущал мир через кожу, каждый нерв натянут как струна, и по этим струнам скользили вибрации чужих душ. Сквозь веки я чувствовал на себе десятки взглядов — алчных, завистливых, насмешливых. Они были как иглы, впивающиеся в мою ауру, жаждущие пробить броню многовекового безразличия. Я отсекал их отточенным лезвием воли, фокусируясь на единственном, что имело значение. На ней.

Ее прикосновение. Оно было таким же, как и ожидалось. Исполненным трепета перед грозным властителем. Но потом… потом началось нечто иное. Ее пальцы, неуверенные вначале, стали умнеть. Они не просто мяли мышцы, исполняя формальность. Они читали. Читали историю, запечатленную на моей коже — зажимы от вековой ноши короны, напряжение вечной бдительности, вросшее в плоть стальными когтями. Никто и никогда не осмеливался прикасаться ко мне так. Без подобострастия. Без страха. И это было… восхитительно.

Я позволил себе расслабиться, позволил ее пальцам копать глубже, находить те узлы боли, что я сам давно забыл, те застарелые глыбы гнева и одиночества, что кристаллизовались в основании позвоночника. И с каждым ее движением эти глыбы таяли, превращаясь в огненную лаву, что разливалась по моим жилам, согревая оледеневшую вечную мерзлоту моей сущности. А потом — облегчение. Глубокое, волновое, идущее изнутри. Она нашла ритм, идеально синхронизированный с моим собственным. Как будто ее руки слышали музыку моего тела, ту сокровенную симфонию, что я заглушал веками, — дикую, первозданную, полную тоски по чему-то настоящему.

В этот момент я открыл глаза. Мне нужно было увидеть ее. Увидеть того, кто способен на такое. И я увидел. Не испуганную девчонку. Художника. Поглощенного своим искусством. Ее лицо было бледным от концентрации, на лбу выступили крошечные капельки пота, дыхание ровное, но глубокое, как у кузнеца, выковывающего судьбу из раскаленного металла. И в этот миг между нами пробежала искра. Не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая — тихий электрический разряд, прожигающий пространство, сотканный из моего изумления и ее прозрения. Она видела меня. Не короля. Не темного эльфа. Меня. Ту сущность, что скрывалась за веками правления, за маской власти, за ледяным взглядом, обращающим в бегство целые армии. И в ее взгляде не было ужаса. Был шок, да. Но за ним — ошеломляющее, всепоглощающее понимание.

Я позволил этому взгляду длиться. И видел, как в ответ в ее глазах зажигается ответный огонь. Осознания того, что я не просто тиран. Я — целая вселенная. Со своей болью. Своей историей. Своей силой. Своей страстью, похороненной под тоннами льда и праха. Она чувствовала это через свои пальцы, читала эту историю на моей коже, и это меняло все. В этом молчаливом диалоге прикосновений и взглядов мы узнали друг друга такими, какими не знал нас никто и никогда.

Когда испытание закончилось, и я сел, ее руки все еще лежали на моем теле. Это было наивно. Дерзко. Совершенно восхитительно. Ее ладони, казалось, все еще излучали то тепло, что растопило лед внутри меня, и я чувствовал их отпечаток, как клеймо, как благословение.

— Достаточно, — сказал я, и мой голос прозвучал тише, чем обычно.

Я видел, как к ней возвращается осознание реальности. Как запылали ее щеки румянцем стыда и потрясения. Как она посмотрела на Грема и увидела его реакцию — окаменевшее лицо, взгляд, в котором бушевала буря из ревности и отчаяния. И свою собственную уязвимость, выставленную напоказ.

Она отступила, и я поднялся, с наслаждением ощущая непривычную легкость в плечах, гибкость в спине, как будто с меня сняли тяжелые, невидимые доспехи, в которых я прошагал сотни лет. Она не просто сделала массаж. Она сняла часть той каменной маски, что я носил веками, и под ней оказалась живая, дышащая плоть.

Я бросил беглый взгляд на Грема. Он стоял, впиваясь в нее взглядом, полным отчаяния. Он все понял. Понял, что произошло нечто большее, чем физический контакт. Произошел обмен. Понимание. Завязь той странной, опасной и невероятно желанной связи, против которой его грубая сила, его простая собачья преданность были бессильны.

Я вышел из зала, оставляя за собой гул перешептываний. Но я не слышал их. Во мне звучала тишина, наполненная новыми, странными нотами — эхом ее прикосновений, отголоском ее взгляда. Я был поглощен новым ощущением, пьянящим и пугающим. Она была… ключом. Ключом к чему-то, что я давно в себе похоронил. К способности быть не только властителем, но и… человеком. Пусть даже темным эльфом. И это делало ее в тысячу раз ценнее, опаснее и желаннее. Обладать ею теперь означало не подчинить, а принять. Покорить, но и быть покоренным.

Я больше не мог просто доминировать. Мне предстояло соблазнить. Не ее тело — его я мог взять когда угодно. Ее душу. Ту самую, что коснулась моей. Показать ей, что та глубина, которую она сегодня ощутила, может быть реальна, что за маской тирана скрывается не чудовище, а сила, которая может принадлежать ей, если она отважится принять ее.

А Грем… Грем со своей простой преданностью был теперь не врагом. Он был контрастом. Темной, грубой рамкой, на фоне которой моя утонченность, мое новое, обретенное через ее руки знание о себе, будет сиять еще ярче. Он был фоном, а мы с ней — главными действующими лицами зарождающейся драмы, финал которой я уже видел в пламени, зажженном в ее глазах.

Грэм

Я вышел из зала и направился прочь, куда угодно, лишь бы подальше Я не видел дороги. Пятна кровавого тумана плясали перед глазами, но сквозь них проступала одна, выжженная кислотой ревности картина: ее руки на его спине. Сначала робкие, потом — уверенные. Смелые. Ее лицо, озаренное не страхом, а каким-то ошеломляющим знанием, внутренним светом, который загорелся в ней от прикосновения к этой запретной, черной силе. Ее глаза, встретившиеся с его взглядом. И та тишина, что повисла между ними — полная какого-то понимания, которого я никогда не смогу достичь, языка, на котором я не умею говорить. Они говорили. Без слов. Языком прикосновений, языком мурашек на коже, синхронного дыхания и тихого трепета, пробегающего между двумя душами. Языком, которого я не знал, языка, перед которым моя верность, моя грубая сила оказались немы и беспомощны, как рык зверя перед сложной симфонией.

Я дошел до тренировочного плаца, где мы с орками отрабатывали приемы. Он был пуст. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч — тяжелый, неуклюжий, тупой кусок дерева, — и обрушил его на деревянного манекена. Удар! Щепки полетели, как осколки моих надежд. Еще удар! Еще! Я рубил, вкладывая в каждый взмах всю свою боль, все свое бессилие. Я представлял его надменное, спокойное лицо. Ее тонкие, чуткие пальцы, впивающиеся в его плоть. Их взгляды, сплетенные в один тугой узел. Но сегодня это не приносила облегчения. Внутри все горело, как адский огонь, выжигая все внутри, но на пепелище оставалась бездонная пустота осознания. Осознания того, что я проиграл битву, которой не понимал, на поле, которого не видел.

Я не могу дать ей того, что дает он. Я не могу говорить с ней на этом языке тишины и намеков, на языке сложных эмоций и интеллектуальных игр. Я — воин. Моя любовь — это защита. Верность. Готовность убить и умереть за нее. Это сила, чтобы прикрыть ее собой от стрелы, чтобы снести голову любому, кто посмотрит на нее косо. Но это — грубо. Просто. Примитивно. Он же предлагает ей что-то сложное. Что-то, что трогает не только тело, но и ум. Душу. Он открывает перед ней лабиринты, в то время как я могу предложить лишь крепостную стену. И ее душа, жаждущая тайн, тянется к лабиринту.

Я опустил меч, тяжело дыша, грудью впитывая холодный воздух. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Но физическая боль была ничто, сущий пустяк по сравнению с той, что сидела в груди острым камнем. Это была боль от крушения всего моего мира. Он не сильнее меня. В схватке один на один я могу его сокрушить. Он — другой. Иной породы, иной закалки. И она, моя дикая, чудесная, непонятая никем, кроме меня, откликается на это «другое». В нем она видит сложность, а во мне — лишь простую, удобную тень.

Я посмотрел на свои руки. Грубые, покрытые шрамами, сильные только для того, чтобы ломать и крушить. Руки, которые могут держать меч, могут строить укрепления, могут нести ее на себе километры, но не могут пропеть по ее коже ту песню, от которой она замирает с закрытыми глазами. А его руки… его тонкие, длинные пальцы, привыкшие сжимать скипетр, могут приказывать. Могут создавать целые миры одним словом. Могут заставлять ее тело, ее душу петь сложные, многоголосые песни, которых я никогда не услышу и не пойму. С грохотом, от которого содрогнулась тишина плаца, я швырнул меч на землю. Звук эхом раскатился по пустому пространству, подчеркивая мое одиночество.

Бороться? Сражаться? Против чего? Против ее собственной сущности? Против той части ее, что тянется к его сложности, к его власти, к той глубине, которую он ей открыл? Я проиграл. Не ему. Себе. Своей простоте. Своей вере в то, что любовь — это только действие, только жертва, только сила. Оказалось, ей нужны еще и тишина, и намеки, и интеллект.

Я медленно опустился на колени, уставившись в каменную крошку под ногами. Гнев ушел, выдохшись, как ураган, оставив после себя лишь горькую, щемящую, всепоглощающую усталость. Усталость от борьбы с призраком, которого нельзя сокрушить ударом меча. Она не будет моей. Не полностью. Не так, как я хочу, чтобы она принадлежала только мне, телом и душой. Но, может быть… может быть, она может быть нашей?

Мысль, которая раньше вызывала ярость, дикое отрицание, теперь показалась… единственно возможной. Единственным якорем спасения в этом море отчаяния. Не поражением. Компромиссом. Горькой, но необходимой пилюлей. Единственным способом не потерять ее совсем, не быть вычеркнутым из ее жизни навсегда. Он даст ей ум. Власть. Тот самый сложный мир, который манит ее. Я дам ей сердце. Верность. Горячую, простую, как хлеб, преданность. То, чего он, холодный расчетливый правитель, никогда не сможет дать. Он сможет завоевать ее разум, но ее сердце… ее сердце, я чувствовал это в самой глубине своей раны, все еще могло быть моим.

Между льдом и пламенем. Между его холодным интеллектом и моей пожирающей страстью. Это было больно. Унизительно. Это резало по живому, по всем моим понятиям о чести и собственности. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем стать для нее просто воспоминанием, тенью, оставшейся за порогом ее новой, сложной жизни с ним.

Я поднялся с земли, отряхнул руки. Решение не принесло покоя. В душе по-прежнему бушевала буря из обиды, горечи и ревности. Но оно принесло ясность. Я больше не буду бороться с ним. Я буду бороться за нее. За ее право выбирать. И если ее выбор падет на нас обоих, если ее сложной натуре потребуются и пламя, и лед… что ж. Я приму это. Я буду тем пламенем, что согреет ее, когда его холод станет невыносим.

Но война за ее сердце еще не окончена. Она только перешла в другую фазу. И я буду сражаться до конца. До своего последнего вздоха. Но теперь — другими способами. Терпением, которое будет источать больше тепла, чем его самые красноречивые речи. Преданностью, которая окажется прочнее всех его чар. И готовностью разделить то, что я считал своим по праву, но чем нельзя обладать, чему можно только служить.

Я повернулся и твердым, решительным шагом пошел к казармам. Мне нужно было очиститься от этой грязи, пота и крови. И готовиться к новой роли. Роли не соперника.

Эмилия

Даже после того, как служанки унесли масла и полотенца, даже после того, как я вымылась до скрипа, его запах — холодный, пряный, неотвратимый — витал в воздухе, будто вплетенный в саму ткань реальности. Он был на моих пальцах. В памяти о том, как его кожа отзывалась под моими прикосновениями. В том странном, щемящем чувстве, что поселилось глубоко в груди после того, как наши взгляды встретились в тишине зала. Я не ненавидела его. Я боялась этого. Боялась той части себя, что откликнулась на его соблазнение, на его… признание. Он видел во мне не дикарку. Равную. И это было опаснее любой угрозы. Этот страх был липким и холодным, он заползал внутрь, вытесняя ясность мыслей, оставляя лишь смутную тревогу и навязчивое воспоминание о том, как под моими пальцами оживала не просто плоть, а сгусток нечеловеческой силы, таящей в себе бездну темных тайн и невероятных возможностей, манивших и пугавших одновременно. Каждый вдох этого воздуха, пропитанного им, был напоминанием о моей слабости, о той внутренней дрожи, что я пыталась скрыть ото всех, но не могла скрыть от себя.

В дверь постучали. Я вздрогнула, сердце заколотилось — безумная, предательская дрожь, что это он? Но нет. В проеме стояла Лира. Ее лицо было бледным, глаза широко раскрыты от искреннего, казалось бы, ужаса.

— Эмилия! Ты в порядке? — она влетела в комнату и схватила мои руки своими холодными пальцами. — Я видела, как он на тебя смотрел… после… после массажа. Это было… пугающе. Он никогда ни на кого так не смотрел.

Ее слова были сладким ядом, капля за каплей вливающимся в мою и без того взбудораженную душу. Она говорила то, о чем я боялась думать. Каждая ее фраза была будто отголоском моих самых потаенных мыслей, но, озвученная вслух, она приобретала зловещий, неоспоримый оттенок реальности. Казалось, она не просто сочувствует, а читает меня как раскрытую книгу, видя все те трещины в моей защите, о которых я сама лишь догадывалась. И в этом чтении сквозь призму ее испуганных глаз моя собственная тревога умножалаcь, становясь почти осязаемой.

— Все хорошо, Лира, — я попыталась вытащить свои руки, но она держала их крепко.

— Нет, не хорошо! — она понизила голос до шепота, полного интимного ужаса. — Шариэль в ярости. Она уже шепчется с другими, говорит, что ты использовала какую-то запретную магию. Она… она что-то замышляет. Я уверена!

Лира выглядела такой напуганной, такой заботливой. И я, такая одинокая и запутавшаяся, так хотела верить в ее дружбу. В этом аду интриг и скрытых угроз ее участие казалось единственной соломинкой, за которую можно ухватиться. Ее страх казался таким подлинным, ее предупреждения — такими своевременными, что сама мысль усомниться в ней казалась кощунственной. Ведь кто еще, кроме нее, рискнул бы прийти ко мне сейчас, поделиться такой опасной информацией, обнять и предложить помощь?

— Что я могу сделать? — прошептала я, чувствуя, как страх снова подбирается к горлу.

— Будь осторожна, — ее пальцы сжали мои чуть сильнее. — Не ешь и не пей ничего, что тебе не принесли твои служанки. И может быть, тебе стоит обратиться к нему? К Властителю? Попросить помощи? Он явно благоволит к тебе.

Мысль снова оказаться с ним наедине заставила меня содрогнуться от противной сладости. Помощи? Но… а если Лира права? Если Шариэль действительно опасна? Этот внутренний диалог разрезал меня надвое: одна часть, рациональная, кричала об опасности доверия к Властителю, другая, испуганная и одинокая, цеплялась за его возможное покровительство как за единственный шанс выжить в этом змеином клубке.

— Я… я подумаю, — выдавила я.

Лира улыбнулась мне ободряюще и вдруг обняла. Ее объятие было неожиданным и холодным.

— Все будет хорошо. Мы справимся. Я помогу тебе.

Она выскользнула из комнаты так же бесшумно, как и появилась, оставив меня наедине с еще большим страхом и смятением, чем прежде. Ее уход был стремительным, будто она боялась быть замеченной, и эта поспешность лишь усиливала ощущение надвигающейся беды. Комната, и без того наполненная его незримым присутствием, теперь казалась еще более враждебной и небезопасной.

Я осталась одна. «Запретная магия». «Он благоволит к тебе». «Шариэль что-то замышляет».

Эти слова застряли в сознании, пуская ядовитые корни. Каждая тень в углу казалась притаившимся убийцей, каждый скрип за стеною — шепотом заговорщиков. Я подошла к столу, где стоял кувшин с водой. Рука дрогнула. Я отшатнулась. Вдруг и правда яд? Безумие. Паранойя, посеянная словами Лиры, давала свои первые, уродливые всходы. Я смотрела на чистую, прозрачную воду, и мне чудился в ней смертельный осадок, поднесенный рукой невидимого врага, имя которого — Шариэль — теперь звучало в моем мозгу как приговор.

Внезапно дверь снова открылась. Я взвизгнула от страха, ожидая увидеть Шариэль или ее служанку. Но в дверях стоял Вэрил. Его лицо было бесстрастным, как всегда. Он был воплощением ледяного спокойствия, его появление в такой момент было как удар хлыста — резким и отрезвляющим.

— Властитель требует вашего присутствия, — произнес он ледяным тоном. — В своих покоях. Немедленно.

Сердце упало куда-то в пятки. Он. Сейчас. После всего. После массажа. После взглядов. После предупреждения Лиры. Это было слишком быстро, слишком своевременно. Словно он поджидал момента, когда я буду наиболее уязвима, когда страх и смятение достигнут своего пика, чтобы снова втянуть меня в свою игру.

— Я… я не… — я попыталась найти возможность отказа, но Вэрил уже развернулся, ожидая, что я последую за ним. Его спина была прямее и холоднее, чем стены этого коридора, и не оставляла ни малейшей надежды на отсрочку. Это был приказ, а не просьба, и я, заложница обстоятельств и собственных запутанных чувств, была вынуждена подчиниться.

Каждый шаг по направлению к его покоям отдавался гулким стуком в висках. Что он хочет? Наказать за что-то? Или… продолжить урок? Длинные, безлюдные коридоры казались лабиринтом, ведущим в самое сердце опасности. Я ловила на себе взгляды редких слуг, и мне казалось, что в них читается смесь страха и любопытства. Они знали. Все знали. И я была центром этого всеобщего внимания, идущим на заклание.

Мысли путались. Страх смешивался с тем самым, запретным, что разожгли во мне его прикосновения. Это противное, сладкое волнение, эта дрожь ожидания — все это вызывало во мне волну стыда, но было не менее реальным, чем леденящий ужас. Вэрил остановился у знакомой двери. Он открыл ее и отступил, пропуская меня. Я переступила порог. Дверь закрылась за моей спиной. Его покои были погружены в полумрак. Он стоял у окна, спиной ко мне.

— Подойди, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но он заполнил собой все пространство.

Я сделала несколько шагов. Казалось, я вдыхала саму его сущность, и она проникала в легкие, отравляя и опьяняя одновременно. Он медленно обернулся. Его фиолетовые глаза горели в полумраке, изучая меня, словно видя насквозь — мое смятение, мою глупую, предательскую реакцию.

— Я слышал, — произнес он мягко, — что у тебя появились… враги.

Он знал. Конечно, знал. Он знал все, что происходило в его дворце. И, возможно, знал даже больше — знал о визите Лиры, о моем страхе, о той внутренней борьбе, что разрывала меня на части. Его осведомленность была абсолютной и потому пугающей.

— Я… — голос сорвался.

— Не бойся, — он сделал шаг ко мне. — Никто не причинит тебе вреда. Пока ты под моей опекой.

Он остановился в шаге. Его взгляд скользнул по моим губам, по шее, по дрожащим рукам.

— Но помощь требует… отдачи, — его голос стал еще тише, томным, опасным. — Помощь нужно заслужить. Не так ли, Эмилия?

Он протянул руку, но не чтобы коснуться меня. Он просто указал на кушетку рядом с камином.

— Сейчас ты покажешь мне, на что действительно способны твои руки. Без зрителей. Без… отвлекающих факторов.

Его взгляд был тяжелым, полным обещания и угрозы одновременно. Это была не просьба. Это был приказ. И я, затаив дыхание, понимала, что у меня нет выбора. И что какая-то часть меня… хочет этого.

Маэльвир

Она стояла передо мной, бледная, как привидение, в своем ужасном синем платье, ее глаза были огромными от страха и того самого смятения, что я в ней так тщательно взращивал. Ее дыхание было частым, поверхностным. Я видел, как бешено колотится жилка на ее шее. Прекрасное, живое, трепещущее существо в моей клетке. Воздух вокруг нас сгустился, наполнившись электричеством предвкушения, ароматом ее страха, смешанным с тонкими нотами ее парфюма — дерзкого и неуместного в этих стенах, как и она сама.

— Подойди, — мое повеление прозвучало тихо, но с силой, не терпящей возражений.

Она сделала шаг. Потом еще один. Каждый давался ей с видимым усилием. Я наслаждался этой борьбой внутри нее. Я видел, как сжимаются ее кулаки, как напрягаются мышцы бедер, готовые к бегству, которые она силой воли заставляла двигаться ко мне. Шорох ее платья по каменному полу был единственным звуком, нарушающим гулкую тишину покоев.

Когда она остановилась в двух шагах, я закрыл расстояние, между нами, одним движением. Она вздрогнула, но не отпрянула. Тепло от ее тела достигло моей кожи еще до прикосновения, волна трепетного, живого жара.

— Ты боишься, — констатировал я, мои пальцы поднялись, чтобы коснуться ее виска, ощутить там бешеный ритм жизни. — Но не только. В тебе есть желание. Оно горит в тебе ярче страха. Я чувствую это.

Мои пальцы скользнули по ее щеке к подбородку, мягко заставляя ее поднять голову. Ее кожа была обжигающе горячей, как шелк, накаленный солнцем, под которым пульсировала сеть капилляров, несущая ту самую горячую кровь, что делала ее такой живой, такой отличной от холодных, бесстрастных дев моей расы.

— Сегодня ты трогала меня как ученица. Сейчас ты будешь трогать меня как женщина. Понятно?

Она не ответила. Только губы ее чуть дрогнули. Я видел борьбу в ее глазах. Отпрянуть? Или… уступить тому влечению, что витало между нами с момента нашего первого взгляда? Я не стал ждать ответа. Я наклонился и прижал свои губы к ее.

Это не был нежный поцелуй. Это был огонь. Я чувствовал, как она замирает, как ее тело цепенеет от шока. А потом… потом в нем пробежала дрожь. Ее губы были мягкими, податливыми, и они ответили мне. Сначала неуверенно, робко, а потом — с внезапной, отчаянной страстью. Ее дыхание смешалось с моим, горячее и прерывистое. Я почувствовал вкус ее — сладковатый, с легкой горчинкой страха, совершенно опьяняющий. Моя рука скользнула в ее волосы, распуская небрежный узел, и пряди шелковистым водопадом упали ей на плечи, издав едва уловимый аромат полевых трав и чего-то неуловимого, сугубо ее.

Я разорвал поцелуй так же внезапно, как и начал. Она стояла, тяжело дыша, глаза затуманенные, губы распухшие, покрасневшие. Грудь высоко вздымалась под тканью платья, и я видел, как напряглись и затвердели ее соски. Ее тело уже говорило за нее, даже если разум все еще пытался сопротивляться.

— Разденься, — приказал я.

Она замерла, глядя на меня с немым вопросом. Стыдливый румянец залил ее щеки, такой живой, такой человеческий.

— Я сказал, разденься, — повторил я. — Или ты хочешь, чтобы я сделал это?

Я наблюдал, как ткань спадает с ее плеч, обнажая ключицы, затем — упругую, нежную грудь, тонкую талию, бедра. Вот она, моя дикарка, во всей своей трепещущей красоте. Не такая изысканная, как эльфийки, но в тысячу раз более живая. Когда платье упало к ее ногам, она попыталась прикрыться руками, стыдливым жестом. Я мягко, но неумолимо отвел ее руки в стороны.

— Не прячься. Ты прекрасна.

Я позволил своему взгляду медленно обойти каждый кусочек ее тела, каждый изгиб. Мой взгляд был физическим прикосновением, и я видел, как под ним ее кожа покрывается мурашками, а соски сжимаются еще сильнее от смеси стыда и возбуждения. Она была идеальна в своей естественности — сильные ноги, покатые бедра, мягкий изгиб живота. Совершенно неотшлифованная жемчужина.

— Теперь я, — прошептал я, и мои пальцы принялись расстегивать мою рубашку и скидывая ее.

Взгляд Эмилии скользил по моей груди, плечам, лобку. Я подошел к ней вплотную. Наша кожа едва касалась, но искры между нами были почти осязаемы. Я чувствовал исходящее от нее тепло, слышал учащенный стук ее сердца, ощущал легкую дрожь, пробегавшую по ее телу, когда мое дыхание касалось ее губ.

— Ты помнишь, чему я тебя учил? — я прошептал ей в ухо, чувствуя, как она дрожит. — О том, где рождается желание?

Моя ладонь скользнула между ее ног, пальцы нашли тот самый, трепетный, уже влажный комочек. Она ахнула, ее тело выгнулось, пытаясь отстраниться, но я удержал ее, притянув к себе другой рукой. Ее кожа была невероятно нежной и горячей, а скрытый цветок уже распускался от моего прикосновения, излучая влажное, соблазнительное тепло.

— Здесь, — я прошептал, и мой палец начал двигаться — нежно, но настойчиво, рисуя круги, заставляя ее возбуждаться. — Именно здесь. И оно принадлежит мне.

Она стонала, ее голова запрокинулась на мое плечо, глаза были закрыты. Ее бедра начали двигаться в такт моим движениям, непроизвольные, чувственные толчки, выдававшие ее нарастающее наслаждение. Я чувствовал, как ее влага пропитывает мои пальцы, как ее внутренние мышцы ритмично сжимаются в предвкушении.

— Смотри на меня, — приказал я.

Она открыла глаза. Они были затуманены от чувств, которые дарил я. В их глубине плясали отблески огня из камина и ее собственного, внутреннего пламени.

— Я хочу видеть тебя, — сказал я, и мои пальцы усилили нажим, ускорили ритм. — Я хочу видеть, как ты кончаешь для меня. Сейчас.

Ее тело напряглось как струна, из горла вырвался сдавленный стон, и она затрепетала в моих руках, волны оргазма выбивая из нее все мысли, все, кроме страсти. Я чувствовал, как бушует ее плоть, как судорожно сжимаются ее пальцы на моих плечах, как ее горячее дыхание обжигает мою шею. Она была абсолютно беззащитна в своем наслаждении, и это зрелище было могущественнее любой магии.

Я держал ее, пока тело не обмякло, безвольное и покорное. Ее тяжелое, прерывистое дыхание было музыкой. Затем я поднял ее на руки и отнес к кровати. Ее голова бессильно упала мне на плечо, губы прошептали что-то невнятное.

Я положил ее на черный шелк и скинул оставшуюся одежду. Я видел, как она смотрит на меня, на мое поднявшееся достоинство. В ее глазах не было ужаса, лишь завороженное ожидание. Я накрыл ее своим телом, чувствуя, как горячая кожа прижимается к моей. Контраст температур был поразительным — ее человеческое тепло против моей прохладной, как мрамор, кожи. Она обожгла меня, а я охладил ее, и в этом противоборстве стихий родилась новая, странная гармония.

— Да, — прошептал я, глядя прямо в ее глаза. — Ты моя. Только моя.

И вошел в нее. Медленно, давая ей время почувствовать каждый сантиметр, давая ее телу растянуться, принять меня. Она вскрикнула, и ее пальцы впились мне в спину. Я замер, позволяя раствориться боли, чувствуя, как ее внутренности, горячие и бархатистые, судорожно обнимают меня, пытаясь приспособиться к вторжению. А потом начал двигаться. Сначала медленно, затем — все быстрее, глубже, сильнее. Я ощущал безумную потребность пометить ее изнутри, сделать ее своей навсегда. И она ответила. Ее тело ответило мне, поднимаясь навстречу, ее ноги обвились вокруг моих бедер, ее стоны стали стонами страсти. Я чувствовал каждую складку внутри, каждую пульсацию, каждый ее содрогающийся вздох, отзывающийся в моей собственной плоти. Когда мой пик приблизился, я не отвел взгляд. Я тонул в ее глазах, в ее полураскрытых губах, в ее лице, искаженном наслаждением.

— Со мной, — прошептал я. — Вместе.

И мы кончили — она, с тихим, сдавленным воплем, я — с низким стоном, вырывающимся из самой глубины моей души. Я рухнул на нее, чувствуя, как ее сердце бешено стучит о мою грудь. Ее руки обняли меня, слабые, дрожащие. Мы лежали так несколько минут, в тишине, нарушаемой лишь нашим тяжелым дыханием. Затем я поднялся на локте и посмотрел на нее. Ее глаза были закрыты.

— Открой глаза, — мягко приказал я.

Она открыла. И в них не было страха. Была нега и удовольствие. Ее взгляд был помутневшим, насыщенным, тело — расслабленным и умиротворенным. Я откатился от нее и встал с кровати. Она лежала, не двигаясь, прикрывая глаза рукой.

— Теперь ты моя, — сказал я. — Не только по праву знака. По праву крови. По праву плоти.

Я вышел из спальни в основную часть покоев, оставив ее одну переваривать то, что произошло. Она была отмечена мной. И часть ее уже жаждала повторения.

Грем

Я не был в казарме. Я брел по самым пустынным, самым темным коридорам дворца, стараясь заглушить топотом сапог тот гул, что стоял у меня в голове. Но от себя не убежишь. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте моей груди, а отблески магических светильников на стенах казались насмешливыми глазами, следящими за моим унижением. Я был тенью, призраком, блуждающим по лабиринту собственного отчаяния, и камень под ногами ощущался острее, чем когда-либо, будто сама твердь сочувствовала моей потерянности.

Сначала это было просто чувство. Тревога. Как щемление в груди, предвещающее бурю. Я пытался списать это на ревность, на злость, на последствия вчерашней тренировки. Но потом это стало… конкретным. Я замер, прислонившись к стене, и вдруг… почувствовал. Ее страх. Острый, колкий, как иглы морского ежа. Он пронзил меня, заставив сжаться все внутри. А потом… потом ее желание. Смутное, теплое, стыдное. Оно разлилось по моим жилам, как горячий эль, ударив в голову. Я застонал, закрыв глаза, пытаясь отогнать это чувство. Это было не мое. Это было ее. Но я чувствовал это так же ясно, как боль в своем плече. Это было похоже на разрыв плоти, на то, как чужая жизнь насильственно вливается в твою, не спрашивая разрешения, смешиваясь с твоей собственной до неузнаваемости.

Ее губы. Я почувствовал давление. Чужие губы на ее губах. Холодные, властные. И ее ответ — робкий, потом — жадный. Я ощутил вкус ее поцелуя на своих губах — сладкий. Мои кулаки сжались так. Я чувствовал текстуру его кожи под ее пальцами, ту самую, что ощущал лишь в бою, скрестив клинки, а теперь она была доступна ей в интимной близости, которой мне было не достичь. Я чувствовал, как ее дыхание перехватывает, как волна тепла разливается по ее животу, и все это было моим переживанием, моей пыткой.

— Нет, — прошептал я в темноту, но это не помогало.

Видения обрушились на меня. Ощущения. Ее руки, срывающие с себя платье. Жгучий стыд, смешанный с странной гордостью под холодным взглядом. Ее кожа, обжигающе горячая под чужими пальцами. Мурашки. Дрожь. И тот предательский трепет, что бежал глубже страха. Я чувствовал, как ее тело отвечает на прикосновения, как ее плоть предает ее разум, и как ответная волна желания опаляет и меня, заставляя сжиматься сердце от невыносимого смеси невольного возбуждения.

Резкая, разрывающая боль, когда он вошел в нее. Я взвыл, вцепившись в голову, будто кто-то вонзил мне в виски раскаленное железо. Это была ее боль. Но она стала моей. Это было не просто физическое ощущение; это было чувство вторжения, нарушения самых сокровенных границ, и оно прожигало меня изнутри, оставляя после себя выжженную пустыню, где еще секунду назад цвели надежды. Я чувствовал, как ее мышцы судорожно сжимаются, пытаясь отторгнуть вторжение, и как ее душа отчаянно борется сама с собой, разрываясь между болью и зарождающимся, неукротимым огнем.

А потом… Наполненность. Движение. Глубокое, властное, неумолимое. И ее отклик. Ее бедра, движущиеся навстречу. Ее стоны, ставшие криками страсти. Это было хуже боли. Бесконечно хуже. Потому что в этом была не только ее, но и мое собственное, непроизвольное участие. Ее наслаждение стало моим, ее экстаз отзывался в моей плоти предательским эхом. Я чувствовал каждый ее вздох, каждый стон, каждое движение ее тела, как будто это происходило со мной, как будто я был не свидетелем, а участником этого акта, против своей воли связанным с ней узами, которые теперь стали моими оковами.

Я трясся, обливаясь потом, пытаясь вычеркнуть из себя эти ощущения. Но они были во мне. Часть меня. Я пытался отдышаться, но каждый вдох приносил с собой новые волны ее переживаний, новых отголосков той близости, что разворачивалась где-то там, за стенами, в его покоях.

Я чувствовал ее желание. Ее нарастающее, все поглощающее желание. Оно поднималось из глубины, горячее, все сжигающее на своем пути. Оно было невыносимым. И самым восхитительным, что я когда-либо чувствовал. И когда она кончила, с тихим, сдавленным воплем, это почувствовал и я. Волны прокатились не по ее телу, а по-моему. Мое тело откликнулось диким, неконтролируемым выбросом, оставив меня стоять на коленях в луже собственного позора и невыразимой, всепоглощающей боли. Он забрал ее. Не только физически. Он вошел в саму ее суть. В этот миг не осталось ничего святого, ничего личного. Он осквернил не только ее, но и ту связь, что была между нами, превратив ее в канал для моих мучений. ьЯ стоял без сил, и смотрел в темный потолок. Он победил. Окончательно и бесповоротно. Он доказал, что связь между нами — не просто зов крови. Это была полная, тотальная связь на уровне души.

Я не знал, сколько прошло времени. Но когда поднялся, во мне не осталось ни ярости, ни ревности. Бороться было бесполезно. Он был частью ее. И раз она принимала это… что оставалось мне? Только принять это тоже. Все чувства выгорели, оставив после лишь пепел смирения. Я побрел прочь, не разбирая дороги. Мое тело было чужим. Моя душа была вывернута наизнанку. Я прошел мимо его покоев. Дверь была закрыта. За ней — тишина. Тишина после бури. Я остановился и… коснулся пальцами дерева. Просто… чтобы почувствовать. Остатки ее энергии. Смешанные с его. Сплетенные воедино в один клубок после экстаза. Это вызвало горькую, бесконечную тоску, похожую на прощание. На осознание, что та, которую я знал, ушла, а на ее месте осталось нечто иное, чужое, частью которого я теперь, против своей воли, являлся.

Я повернулся и ушел к ее покоям. Я встал на посту у ее двери, как делал это в первую ночь. Но теперь я охранял не ее от него. Я охранял то, что осталось от нас. От той связи, что была между нами до него. Он смог поиметь ее тело. И… ее душу.

Эмилия

Я лежала на его черных шелковых простынях, и все мое существо было одним сплошным, оголенным нервом. Стыд. Он жег меня изнутри, как раскаленные угли. Я пыталась закрыть глаза, но тут же видела его — его тяжелый, властный взгляд, его руки на моей коже, его тело над моим. Слышала его низкий голос, отдававший приказы, которые мое тело исполняло с предательской готовностью. Я ненавидела его. Я должна была ненавидеть его за то, что он сделал. За то, как он унизил меня, использовал, сломал. Но. Под стыдом, под ненавистью, под страхом тлело что-то иное. Воспоминание. О том, как его пальцы находили самые сокровенные места. Как его тело заполняло меня, заставляя забыть обо всем. О том моменте, когда я перестала бороться и просто… почувствовала. Ощутила ту силу, что вихрем пронеслась через меня, сметая страх, стыд, саму меня. По моей коже пробежали мурашки. Между ног стало тепло и влажно. Предательское, постыдное возбуждение.

Нет! Я с силой ткнула кулаком в матрас. Я не должна. Я не могу хотеть этого. Хотеть его. Но тело помнило. Оно скучало по той всепоглощающей силе, что выжгла из меня все лишнее.

Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдание. Что со мной происходит? Это Стокгольмский синдром? Колдовство? Или это… я? Настоящая я, темная, потаенная, которую он вытащил на свет своими жестокими, искусными руками?

Дверь в покои скрипнула. Я замерла, сердце заколотилось в паническом ритме. Он? Он вернулся? Но шаги были тихими, осторожными. Не его тяжелая, уверенная поступь.

— Эмилия? — прошептал чей-то голос. Женский. Знакомый.

Я приподнялась на локте, всматриваясь в полумрак. Из теней появилась Лира. Ее лицо было бледным, глаза полными сочувствия и… чего-то еще. Какого-то странного, лихорадочного блеска.

— Я слышала… все слышали… — она подбежала к кровати и упала на колени рядом, ее холодные пальцы вцепились в мою руку. — Он… он сделал это? С тобой? Настоял?

Ее слова были шилом, вонзающимся в самое больное место. Я сглотнула комок в горле и кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Мерзавец, — выдохнула она с такой искренней ненавистью, что мне стало чуть легче. — Я принесла тебе кое-что. — Она сунула руку в складки платья и достала маленький, темный стеклянный флакон. — Это поможет. Очистит. Отгонит… дурные мысли. Выпей.

Она сунула флакон мне в руку. Жидкость внутри была темной, почти черной, и пахла горькими травами. Доверять ей? После всего? Но ее глаза были такими честными. Такими полными сострадания. Она была единственной, кто проявил ко мне хоть каплю доброты в этом аду. Я сняла пробку и залпом выпила содержимое. На вкус оно было ужасным — горьким, вяжущим.

— Молодец, — Лира мягко улыбнулась и вдруг обняла меня. Ее объятие было неожиданно крепким. — Все будет хорошо. Скоро все изменится.

Она выскользнула из комнаты так же быстро, как и появилась, оставив меня наедине с пустым флаконом и странным, тяжелым чувством в животе.

Я снова легла, ожидая, что вот-вот станет легче. Но стало только хуже. Комната начала медленно вращаться, в висках застучало. Сердце забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Тревога. Сильная, дикая, ничем не обоснованная тревога скрутила меня в тугой узел. Мне стало невыносимо жарко, я сбросила с себя одеяло. Потом — холодно. Я задрожала. Что это было? Что она мне дала? Паника нарастала, сжимая горло. Мне нужно было… нужно было…

Дверь снова распахнулась. На этот раз это был он. Маэльвир. Он стоял на пороге, его фигура казалась огромной и зловещей в свете единственного светящегося кристалла. Его взгляд скользнул по мне, по скомканным простыням, по пустому флакону, валявшемуся на полу.

— Что ты приняла? — его голос был ледяным, как сталь.

— Я… Лира… она дала… — я с трудом выговаривала слова, зубы стучали от озноба.

Его лицо исказилось не то гневом, не то… страхом? Он молнией оказался рядом, наклонился, поднял флакон, понюхал его — и выбросил прочь с коротким, яростным проклятием на своем языке.

— Дурман Теней, — прошипел он, хватая меня за подбородок и заставляя посмотреть на него. Его глаза сверкнули яростным фиолетовым светом. — Глупая девчонка! Она могла убить тебя!

Его ярость была страшной. Но в ней была… забота? Нет, не может быть.

— Держись, — приказал он, и его руки легли на мои виски.

Холод. Пронизывающий, всепоглощающий холод хлынул от его пальцев в мою голову, гася панику, смывая жар. Я вздохнула, как утопающая, глотнувшая воздуха. Дрожь стала стихать. Он что-то бормотал на своем языке — низкие, гортанные слова, полные власти. Его магия текла через меня, выжигая яд, успокаивая бушующие нервы. Когда он убрал руки, я была совершенно истощена, но тревога ушла. Осталась лишь слабость.

Он смотрел на меня, его лицо было напряженным.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он тихо. — Твоя жизнь. Твое тело. Твоя смерть. Никто не имеет права отнимать их у меня. Никто. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить и слова. В его глазах горела не просто ярость. Горело безумное, тотальное, но… спасительное. Он не дал мне умереть. Он спас меня. Затем Маэльвир резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Я осталась одна в тишине, с разрывающимся на части сердцем. Он был монстром. Но сегодня этот монстр спас мне жизнь. А та, что предлагала дружбу, попыталась убить. Ничто здесь не было таким, каким казалось. И мои чувства к нему… они больше не были просто ненавистью и страхом. Они были… сложнее. Гораздо сложнее. И это пугало больше всего.

Маэльвир

Я шел по коридору, и тени бежали впереди меня, гонимые злостью, что пылала внутри. Воздух трещал от невысказанной мощи, сдерживаемой лишь усилием воли. Дурман Теней. Слабый, но коварный яд, способный разжечь панику до безумия и остановить сердце. Кто-то посмел. Посмел протянуть руку к тому, что принадлежит мне.

Дверь в ее покои была приоткрыта. Я вошел без стука. Она лежала на кровати, бледная, вся в слезах и поту, дрожащая как осиновый лист. Запах яда ударил в нос. И пустой флакон на полу — немое свидетельство ее глупости.

— Что ты приняла? — мой голос прозвучал тише обычного, отчего стал лишь опаснее.

Ее лепет о Лире лишь подлил масла в огонь. Так и есть. Дом Морн. Тихая, серая мышка, решившаяся на смелый ход. Убрать конкурентку, подослав ей яд под видом помощи. Предсказуемо. Жалко. И смертельно опасно для нее самой теперь.

Она могла умереть. Ее сердце могло разорваться от страха, ее разум — превратиться в прах. Кто-то пытался уничтожить мою вещь. Мою находку. Мою… Эмилию.

— Глупая девчонка! — шипение вырвалось из меня, пока я сжимал ее подбородок, заглядывая в расширенные от ужаса зрачки. — Она могла убить тебя!

Но сейчас не время для выяснений. Ее тело било в лихорадке, сердце колотилось, как птица в клетке. Ее жизнь утекала сквозь пальцы. Нет. Не позволю. Я приложил ладони к ее вискам. Лед моей магии хлынул навстречу ее панике — не гася ее, а вытесняя, замораживая, замедляя бешеный бег крови до приемлемого ритма. Я чувствовал каждую вибрацию ее страха, каждую пульсацию отравленной крови. Это было… интимно. Глубоко. Глубже, чем физическое обладание. Я входил в самую ее суть, чтобы спасти.

И пока я это делал, ярость уступала место чему-то иному. Удовлетворению. Это я держал ее на грани. Это я возвращал ее назад. Ее жизнь была в моих руках не метафорически, а буквально. И я не отдал ее. Когда ее дыхание выровнялось, а дрожь утихла, я отнял руки. Она смотрела на меня, обессиленная, но живая. Моя.

— Ты принадлежишь мне, — прозвучало как приговор, как клятва, как единственная незыблемая истина в этом мире. — Твоя жизнь. Твое тело. Твоя смерть. Никто не имеет права отнимать их у меня. Никто. Поняла?

Я не ждал ответа. Я вышел, оставив ее переваривать этот факт. Дверь захлопнулась с окончательным щелчком. Я не пошел к себе. Я пошел к нему. Грему. Он стоял на своем посту в дальнем конце коридора, его спина была напряжена, кулаки сжаты. Орк чувствовал. Чувствовал ее страх, ее боль. Чувствовал мое вмешательство. Грем обернулся на мой приближение, и его глаза были полны немого обвинения.

— Она жива, — отрезал я, не давая ему заговорить. — Ее попытались отравить. Подослав яд под видом помощи.

Его лицо исказилось от изумления и новой волны гнева.

— Кто⁈

— Это не твоя забота, — холодно парировал я. — Твоя забота — она. С этого момента ты несешь персональную ответственность за безопасность Эмилии. Ты будешь проверять все, что к ней попадает. Еду. Вино. Людей. Ты будешь ее тенью. Потому что, — я сделал шаг вперед, и моя власть грозовым фронтом обрушилась на него, — если с ней что-то случится, я буду считать, что это ты не справился со своим долгом. И последствия будут соответствующими.

Я видел, как он сжимает челюсти, как в его глазах борются гнев, боль и осознание правоты моих слов. Он хотел быть ее защитником? Что ж, он получил свой шанс. Под моим контролем.

— Понял? — добил я.

— Понял, — его ответ прозвучал как скрежет камня по камню.

Теперь он был на крючке. Его долг и его чувства к ней будут работать на меня, заставляя его защищать ее даже от тех опасностей, что исходят от меня самого. А теперь… теперь была очередь Лиры.

Мои ноги направились к тронному залу, где совет уже ожидал меня. Лира стояла среди других невест, стараясь выглядеть спокойной, но я видел дрожь в ее пальцах, чувствовал ее страх. Я прошел к трону, но не сел. Я остановился перед ними.

— Сегодня было совершено покушение на жизнь одной из избранных, — мои слова упали в гробовую тишину. — Подлое и трусливое. Кто-то решил, что может вершить в моем дворце.

Мой взгляд скользнул по Лире. Она побледнела.

— Но смерть — слишком простое наказание для того, кто посмел оспаривать мою волю, — продолжил я, и в голосе зазвенела сталь. — Виновная будет найдена. И ее ждет не забвение, а… особенная участь. Она станет примером. Напоминанием о том, что происходит с теми, кто играет в игры, правил которых не понимает.

Я не назвал имен. Не представил доказательств. Но мое послание было ясно. Я повернулся и удалился, оставляя их в страхе и догадках. Наказание придет. Но не сейчас. Не так явно. Страх — оружие более изощренное, чем меч. Пусть они боятся. Пусть подозревают друг друга. Пусть Лира каждую ночь засыпает со страхом в сердце, ожидая моего возмездия. Если я ее сейчас уничтожу — появится еще желающая убрать мою фаворитку. Я пока что буду наблюдать. И охранять то, что принадлежит мне.

Эмилия чуть не умерла сегодня. Эта мысль заставляла что-то холодное и тяжелое сжиматься внутри меня. Никто не имеет права угрожать тому, что мое. Никто.

Грем

Маэльвир ушел. Оставил меня в коридоре, с его словами, впившимися в мозг, как отравленные шипы. «Я буду считать, что это ты не справился. И последствия будут соответствующими». Угроза была произнесена без повышения голоса, но она висела в воздухе тяжелее любого горного камня.

Отравили. Кто-то посмел поднять руку на то, что было его. На то, что было… моим по праву крови, если не по закону. Я видел перед собой ее бледное, испуганное лицо, слышал ее прерывистое дыхание, чувствовал отголоски ее паники в собственной груди — ту самую связь, что стала и благословением, и проклятием.

Король спас ее. Эта мысль обжигала, как раскаленное железо. Не я. Он. Его магия вышибала клин клином, его воля встала на защиту ее жизни, когда я мог лишь бессильно метаться в коридорах, чувствуя ее агонию и не в силах помочь.

Я не был ее защитником. Я был ее тенью. И теперь он официально возложил на меня эту роль, превратив мою преданность в ошейник, а долг — в поводок. С рычанием я рванулся с места. Мне нужно было движение. Что-то реальное, во что можно было ее выплеснуть.

Спустился глубже, в самые старые, заброшенные кузнечные подвалы дворца, где даже стражи-дроу появлялись редко. В углу валялась груда старого, поломанного оружия и доспехов, списанных за ненадобностью. Я схватил первый попавшийся обломок клинка — тяжелый, кривой, с зазубренным краем — и обрушил его на наковальню, торчащую из груды хлама.

Удар! Искры посыпались во тьму, огненным дождем. Еще удар! Громкий, бессмысленный. Я представлял себе лицо того, кто посмел тронуть ее. Лиру? Я представлял, как крушу его кости, как рву плоть этим обломком.

— Никто! — удар. — Не! — еще удар. — Тронет! — металл застонал, сгибаясь под бешеной силой. — Ее!

Я рубил, не целясь, вкладывая в каждый взмах всю свою боль, всю свою ненависть — к нему, к себе, к этому проклятому месту, к этим интригам, которых я не понимал и принять не мог.

Клинок, не выдержав, лопнул, отлетевший осколок пролетел у самого виска. Я швырнул рукоять в стену и, тяжело дыша, опустился на корточки, упираясь лбом в камень наковальни. Рана на плече горела огнем, кровь просочилась сквозь повязку, теплые капли скатывались по спине. Бессилие. Оно было горше любой боли.

Дроу был прав. Я не справился. Я был так занят своими чувствами, своей ревностью, своей болью, что не увидел реальной угрозы. Я охранял ее от него, а опасность пришла с другой стороны — из ядовитой улыбки и протянутой руки с «дружеской» помощью. Подлый, трусливый удар в спину. Такое не прощается.

Я медленно поднялся. Дыхание выравнивалось. Он дал мне приказ. Что ж. Я выполню его. Но не так, как он ожидает. Я вытащил из-за пояса тот самый грубый лоскут от ее платья и тот, шелковый. Положил их на наковальню. Они лежали рядом — два разных мира. Две разных правды о ней. Дикая и утонченная. Испуганная и сильная. Та, что нашел я, и та, что создал он.

Я достал свой боевой нож — отточенный, с которым я прошел десятки битв. Лезвие блеснуло в полумраке. Прижал лезвие к собственному предплечью, и с силой провел. Боль, острая и чистая, пронзила нервные окончания. Темная кровь выступила из пореза, медленно стекая по коже. Я обмакнул палец в кровь и провел им по грубому лоскуту, затем по шелковому. Алая капля впиталась в ткани, навсегда связывая их. Связывая меня. С ней. С этой клятвой.

— Никто, — прошептал я в гробовой тишине подвала, и мои слова повисли в воздухе, как обет. — Никто не причинит тебе вреда. Пока я жив. Я буду твоей тенью. Твоим щитом. Твоим мечом. Даже если этот меч направлен против тех, кого ты считаешь друзьями. Даже если тебе это не понравится. Даже… даже если это поставит меня против него.

Это была не клятва верности ему. Это была клятва ей. Только ей. Я прошел прямиком на кухни дворца. Повара и слуги засуетились, застыли в почтительных поклонах. Я игнорировал их, подошел к столу, где готовили подносы для невест. Я взял случайное яблоко с одного из них — идеальное, румяное.

— С этого момента, — мой голос прозвучал громко, рубя суетную тишину кухни, — все, что предназначено для избранной Эмилии, будет проходить через меня. Еда. Вино. Все. Лично.

Я не стал ждать ответа. Я откусил от яблока. Сок брызнул. Сладкий. Без яда. Я бросил надкушенное яблоко обратно на поднос.

— Принести мне ее ужин. Сейчас. И стоять здесь, пока я не закончу.

Повар, бледный, как мука, кивнул и бросился исполнять. Пока я ждал, ко мне подошел один из моих орков, Брок.

— Генерал? Все в порядке?

— Нет, — ответил я прямо. — Кто-то попытался убрать одну из невест. Ядом. С этого момента мы удваиваем бдительность. Ты лично отвечаешь за то, чтобы никто из чужаков не приближался к ее покоям. Никто. Понятно?

Брок выпрямился, его лицо стало суровым.

— Понятно, генерал.

— И, Брок… — я понизил голос. — Держи это пока между нами. Только наши ребята. Дроу не доверяй.

Он кивнул, понимающе сверкнув глазами.

— Будет сделано.

С едой в руках я отправился к ее покоям. Я не постучал. Вошел, поставил поднос на стол и осмотрел комнату одним быстрым, оценивающим взглядом. Окна. Дверь. Укрытия. Ничего подозрительного. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них читался испуг, остатки слабости и… вопрос.

— Ешь, — бросил я коротко, отламывая кусок от хлеба с ее тарелки и отправляя его в рот. — Все чисто.

— Что… что ты делаешь? — ее голос был хриплым.

— То, что должен был делать с самого начала, — ответил я, пробуя виноград. — Охраняю тебя. По-настоящему.

Я подошел к кровати и протянул ей кубок с водой — тот, из которого отпил сам.

— Пей. Не бойся.

Она взяла кубок дрожащими руками и сделала маленький глоток. Мы смотрели друг на друга.

— Грем… я… — она попыталась что-то сказать, но слова застряли у нее в горле.

— Молчи, — я прервал ее, но не грубо. Твердо. — Ешь. Набирайся сил. Остальное… остальное подождет.

Я отступил к двери и прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Я не собирался уходить. Буду стоять здесь. Охранять. Быть той самой тенью, в которой она сейчас нуждалась больше, чем в чьих-либо ласках или словах. Она смотрела на меня, а потом медленно, послушно, начала есть. И в ее глазах, помимо страха, появилось доверие. И этого пока было достаточно. Для начала.

Эмилия

Сон не шел. Я лежала на спине, уставившись в бархатный полог кровати, и сквозь ткань проступали призрачные блики светящихся кристаллов. Они казались похожими на глаза. Его глаза. Холодные, всевидящие. Или ее — Лиры — полные лживого сочувствия. А может, его — Грема. Даже после того, как служанки сменили постельное белье, проветрили, даже после того, как я сто раз вымылась. Его запах — холодная смесь ночных цветов, кожи и власти — въелся в саму кожу, в память тела, в легкие. Каждый вдох напоминал мне о нем. О его руках. Его губах. Его… владении.

Стыд должен был сжечь меня заживо. Я должна была рыдать, рвать на себе волосы, ненавидеть его лютой ненавистью за то, что он сделал. За то, как он взял меня, заставил откликнуться на его прикосновения с той дикой силой, что не оставила камня на камне от моей воли. Но. Под стыдом, глубоко-глубоко, тлел уголек. Маленький, теплый, опасный. И он разгорался с каждым воспоминанием. О той всепоглощающей мощи, что пронеслась через меня, сметая все на своем пути — стыд, саму меня. Это была сила самого мира, темная и сладкая, как запретное вино, и она оставила во мне свой неизгладимый след, свою жажду.

Это было неправильно. Но тело не лгало. Оно помнило. И скучало. Оно скучало по тому самому опустошению, что оборачивалось странным, пугающим насыщением. В тишине комнаты, нарушаемой лишь мерцанием кристаллов, я пыталась отделить себя — ту, что была до него, — от той, что осталась после. Но границы стерлись, как песок под напором прилива.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, сердце екнуло. Он? Но нет. В проеме стоял Грем. Огромный, мрачный, с лицом, как высеченным из камня. В руках он нес поднос. Он вошел без стука, поставил еду на стол и… начал ее пробовать. Методично, без выражения на лице, отламывая куски хлеба, пробуя фрукты, отпивая из кубка. Я смотрела на него, онемев от изумления. Что он делал? Эта осторожность была красноречивее любых слов. Мир вокруг был не просто враждебен. Он был ядовит.

— Ешь, — его голос прозвучал хрипло, нарушая тишину. — Все чисто.

Он подошел ко мне и протянул кубок с водой — тот, из которого пил сам. Его пальцы коснулись моих. В этом мимолетном прикосновении не было ни намека на желание Маэльвира, ни на его собственнический трепет. Была простая, суровая необходимость.

— Пей. Не бойся.

Я взяла кубок и сделала глоток. Вода была прохладной, чистой. А он отошел и встал у двери, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Он не смотрел на меня. Он смотрел за меня. Осматривал комнату, вслушивался в тишину коридора. Он был настороже, как сторожевой пес, чья вся жизнь свелась к охране вверенного ему поста. И в этом не было ничего от унизительной опеки Маэльвира. В этом была грубая, простая забота. Он не спрашивал. Не объяснял. Потому что кто-то попытался меня убить. И он, как он сказал, «не справился». Эти слова висели между нами тяжким, невысказанным упреком к самому себе.

— Грем… я… — я попыталась найти слова, благодарность, извинения, что-то, но язык не слушался. Что можно сказать человеку, который стал твоей живой тенью, тюремщиком и защитником в одном лице?

— Молчи, — он прервал меня, но не грубо. Твердо. Как командуют в бою. — Ешь. Набирайся сил.

И я послушалась. Я ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь в онемевшие от напряжения мышцы. Хлеб оказался свежим, с хрустящей корочкой; фрукты — сладкими. Вкус возвращал меня к реальности, вытаскивая из тумана воспоминаний. Я украдкой поглядывала на Грема. Он не шевелился. Только грудь мерно вздымалась под тканью, да глаза изредка скользили по теням в углах комнаты. Он был не просто телохранителем. Он был стеной. И за этой стеной я могла позволить себе выдохнуть. Я ела безопасную пищу под его неусыпным взглядом. И впервые за долгое время я чувствовала себя не вещью. Я чувствовала себя защищенной. Пусть и такой странной, дикой защитой. Он стоял, как скала. Молчаливый, недвижимый, излучающий такую мощную, спокойную силу, что моя собственная тревога понемногу начала утихать. Он был здесь. И пока он здесь, никто не посмеет ко мне прикоснуться. Я прислушалась — за толстым деревом двери было тихо, но я чувствовала его. Как чувствуют приближение грозы. Как чувствуют тяжелый взгляд из темноты. Он был там. Беззвучный, недвижимый, вечный.

В этой мысли было странное утешение. И странная боль. Потому что я знала — он делал это не только для меня. Он делал это и для него. Для Маэльвира. Чтобы выполнить его приказ. Чтобы доказать ему что-то. Быть может, свою непреклонность. Или свою правоту.

Они оба были частью одной сложной, чудовищной игры, а я — всего лишь пешка, которую они переставляли между собой. Но в данный момент быть пешкой под защитой Грема было куда безопаснее, чем быть королевой, за которой охотится невидимый враг. Когда я закончила, он молча взял поднос, кивнул мне и вышел. Дверь закрылась, но я знала — он не ушел. Он стоит снаружи. Стоит на страже. Его дыхание, его само присутствие было щитом, отгораживающим меня от коварства. Я осталась одна. Но уже не чувствовала себя одинокой.

Я легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Передо мной проплывали образы. Холодные, фиолетовые глаза Маэльвира, полные власти и… чего-то еще, того, что я боялась признать. Горящие янтарные глаза Грема, полные боли. Лед и огонь. Два полюса. Два притяжения. Я ненавидела их обоих. За то, что они втянули меня в это. За то, что они делали со мной. За то, что они делали друг с другом из-за меня. Эта ненависть была единственным оправданием, единственным знаком, что во мне еще осталось что-то человеческое, что-то от той девушки из другого мира.

Но… Но я не могла отрицать правды. Маэльвир, как бы ни был ужасен, видел во мне что-то большее. Что-то, что заставляло его тратить время, силы, его королевское внимание. Он не просто хотел тело. Он хотел мою реакцию. Мою душу. Он хотел разжечь во мне тот самый тлеющий уголек, чтобы я сама сгорела в его пламени. А Грем… Грем предлагал что-то простое. Верность. Преданность. Готовность убить и умереть. Грубую, но честную защиту. Он не требовал моей души. Он охранял ее, как охранял мое тело, не спрашивая, чего она хочет.

А что чувствовал он? Маэльвир. Что остается в том, кто берет с такой всепоглощающей страстью, когда он остается один? Думает ли он обо мне так же, как я о нем? Или я для него — лишь очередная забава, чья ценность исчерпает себя, когда он добьется полного подчинения? Я вспомнила его слова. Его шепот, касающийся моего уха, когда тело уже не слушалось меня. «Ты — моя». Утверждение. Приговор.

Что он чувствует? Грем. Стоя там, в коридоре, слушая тишину моей комнаты. Что творится в его душе, если в ней вообще есть место для таких слабостей, как чувства? Он ел мою еду, пробовал мое питье, чтобы уберечь меня от яда. И все это — по приказу того, кого он называет господином. Или не только по приказу?

И мое предательское сердце, откликалось на обоих. На изощренную страсть одного и на простую преданность другого. Это было безумием. Это было невозможно. Но это было. Я повернулась на бок и прижала к груди подушку, пытаясь заглушить странное, щемящее чувство. Это было смятение. Сильное, всепоглощающее, пугающее. И самое ужасное было в том, что какая-то часть меня не хотела, чтобы оно заканчивалось. Потому что в этом смятении я была жива как никогда. Разорванная между льдом и пламенем, я горела.

Сон пришел неожиданно, утянув меня в беспокойные глубины, где лица менялись местами, руки переплетались, а голоса звучали то холодно, то горячо, не давая ответа на единственный важный вопрос: кто я теперь и кому принадлежу на самом деле.

Маэльвир

Тени в тронном зале были особенно густы сегодня. Они не просто поглощали свет — они впитывали страх. Он висел в воздухе, густой и сладковатый, как запах гниющего цветка. Десятки пар глаз избегали встречаться с моими. Они уже знали. Слухи в Илирите расползаются быстрее умы.

Я сидел на троне, не двигаясь, позволяя тишине давить на них, сжимая их ничтожные сердца в ледяных тисках. Мои пальцы медленно барабанили по подлокотнику из черного обсидиана. Каждый стук отдавался эхом под сводами, словно отсчитывая секунды до приговора.

Наконец я поднял руку. Тишина стала абсолютной.

— Ко мне, — мое слово прозвучало негромко, но прорезало зал, как лезвие.

Из толпы придворных вышла Лира. Она пыталась держать голову высоко, но ее бледность и легкая дрожь в руках выдавали с головой. Ее аура, обычно такая скромная и застенчивая, сейчас была смятенной, испуганной, пропитанной виной. Она остановилась в нескольких шагах от трона и опустилась в низком, почтительном поклоне.

— Властитель, — ее голос дрогнул.

— Встань, — я не стал заставлять ее ждать. — И посмотри на меня.

Она подняла голову. Ее глаза, широко раскрытые от страха, встретились с моими. В них не было ни капли той лживой нежности, что она демонстрировала Эмилии. Был лишь животный ужас.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — это был не вопрос.

Она сглотнула, пытаясь найти слова, найти оправдание, но под моим взглядом все рассыпалось в прах.

— Властитель, я… я лишь хотела помочь… она была так напугана, я думала, это успокоит…

— Ты думала, что Дурман Теней — это успокоительное? — мои слова прозвучали обманчиво мягко. — Или ты думала, что я настолько глуп, что не узнаю его запах?

Она затряслась, словно в лихорадке.

— Нет! Я… я не знала… мне сказали, что это…

— Перестань, — я прервал ее резко, и она замолчала, будто получила пощечину. — Твое вранье оскорбительно. Для нас обоих.

Я медленно поднялся с трона. Моя тень, удлиненная и искаженная, накрыла ее.

— Ты протянула руку к тому, что принадлежит мне. Ты попыталась отнять это у меня. Ты посмела решать, кто достоин жить, а кто — нет.

Я сделал шаг вперед. Она отпрянула.

— За это полагается смерть. Медленная. Болезненная. На площади, для всеобщего назидания.

По залу пронесся сдавленный вздох. Лира зажмурилась, из ее глаз потекли слезы.

— Но, — я сделал паузу, давая этому «но» повиснуть в воздухе, — я не буду этого делать.

Она открыла глаза, в них вспыхнула надежда.

— Смерть — это слишком просто. Слишком… милосердно для такой как ты, — я продолжил, и в ее глазах погасла, сменившись новым, еще более леденящим страхом. — Вместо этого ты отправишься в Глубины. На соляные копи. Ты будешь работать. Жить в грязи и темноте. И каждый день, поднимая кирку, ты будешь вспоминать. Вспоминать, к чему привело твое безрассудство.

Ее лицо исказилось от настоящего, непритворного ужаса. Глубины. Это был приговор хуже смерти. Медленное угасание в вечном мраке, в каторжном труде, вдали от света, от придворных интриг, от всего, что составляло ее жизнь.

— Нет… пожалуйста… — она прошептала, падая на колени.

— С сегодняшнего дня тебя больше нет, — мои слова были окончательными. — Твое имя будет вычеркнуто из списков. Твой род будет опозорен. И никто, — я обвел взглядом зал, — никто не посмеет упомянуть о тебе снова. Для всех в Илирите Лира из Дома Морн мертва. Понятно?

Она не ответила. Она просто рыдала, уткнувшись лицом в каменный пол.

Я кивнул стражам. Двое дроу в мрачных доспехах молча подошли, подхватили ее под руки и поволокли прочь. Ее рыдания разнеслись в коридорах, пока не затихли вдалеке.

Я вернулся на трон и снова сел. В зале царила мертвая тишина. Никто не смел пошевелиться.

— Пусть это будет уроком для всех, — сказал я, и мой голос приобрел прежнюю, ледяную гладкость. — Я терплю интриги. Я терплю соперничество. Но предательство… покушение на тех, кто находится под моей властью… это непростительно. Следующий, кто попробует нечто подобное, разделит ее участь. Или узнает, что я могу быть куда более… изобретательным.

Я дал им несколько секунд, чтобы прочувствовать это. Затем жестом отпустил их. Придворные стали расходиться, стараясь делать это как можно тише и быстрее.

Когда зал опустел, я остался сидеть, наслаждаясь наступившей тишиной и вкусом только что продемонстрированной власти. Наказание было суровым, но справедливым. И эффективным. Страх теперь будет надежнее любой стражи охранять Эмилию от подобных инцидентов.

Теперь… теперь была очередь ее самой. Я поднялся и направился в ее покои. Стража у двери — один из орков Грема — выпрямился, увидев меня. Я кивнул ему, и он молча отступил, позволяя мне войти.

Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она уже знала. Слухи, конечно, дошли и до нее.

— Лира наказана, — сказал я без предисловий, останавливаясь посреди комнаты. — Она больше не побеспокоит тебя. Никто не побеспокоит.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Ты боишься меня? — спросил я, склонив голову набок.

Она снова кивнула.

— Хорошо, — я позволил себе легкую улыбку. — Страх — это начало мудрости. Но это не должно быть единственным, что ты чувствуешь.

Я подошел к кровати и сел на край, не касаясь ее. Она замерла, затаив дыхание.

— Ты сильнее, чем думаешь, — сказал я, глядя прямо на нее. — Ты пережила попадание в другой мир. Нападение чудовища. Мое… внимание. И попытку отравления. И ты все еще здесь. Все еще сражаешься.

Она явно не ожидала таких слов.

— Я не буду извиняться за то, что произошло между нами, — мои слова были твердыми. — Это было необходимо. Но я могу предложить тебе не только секс. Я могу предложить тебе силу. Знание. Власть над теми, кто попытался тебя уничтожить.

Я протянул руку, ладонью вверх.

— Перестань быть жертвой, Эмилия. Стань победительницей. И я научу тебя правилам.

Она смотрела то на мое лицо, то на мою руку. В ее глазах бушевала война. Как в ее взгляде появилась твердость, которой не было прежде. Она медленно, нерешительно, протянула свою руку и положила ее в мою. Это был ее выбор. Удовольствие разлилось по моим жилам.

— Завтра, — сказал я, мягко сжимая ее пальцы. — Мы начнем твое настоящее обучение. Не эти глупые конкурсы. Нечто… более существенное.

Я поднялся, отпустил ее руку и вышел, оставив одну с новыми мыслями. Первый шаг был сделан. Теперь предстояло самое интересное — превращение жертвы в королеву.

Эмилия

Сон не приходил. Он кружил где-то на окраине сознания, но стоило мне начать проваливаться в забытье, как память набрасывалась с когтями и клыками. Полировка стола под обнаженной кожей. Тяжелая ладонь между лопаток. Шепот, врезающийся в самое нутро. И тот самый, всепоглощающий всплеск, после которого осталась лишь пустота и стыд.

А потом — другое. Предательская теплота, разливающаяся по жилам. Паника, сжимающая горло ледяным обручем. И его лицо. Маэльвира. Не насмешливое, а… сосредоточенное. Напряженное. Его пальцы на моих висках, несущие спасение. Поток его магии, выжигающий чужой яд из моей крови.

Я вскрикнула и села на кровати, сердце колотилось, как бешеное. В груди было пусто, будто меня выскоблили изнутри. Я была его вещью. Его игрушкой, которую едва не сломали, и он был вынужден тратить силы на починку. Из горла вырвался сдавленный хрип. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь, но тщетно. Слезы текли по щекам сами собой, тихие, безнадежные. Я тонула. Тонула в этом чужом, жестоком мире, среди чужих, прекрасных и страшных людей. И единственная рука, что протянулась ко мне, принадлежала моему тюремщику.

Мне нужно было… мне нужно было просто почувствовать что-то настоящее. Что-то твердое. Что-то, что не было бы игрой, магией или холодным расчетом. На ногах не держало. Я доплелась до двери, опираясь на стены. Я не думала. Рука сама легла на ручку, потянула ее. Дверь открылась бесшумно. И я увидела его.

Грем стоял, прислонившись к стене напротив, огромный и недвижимый, как часть самого дворца. Его спина была прямой, голова опущена, но я чувствовала — он не спит. Он настороже. Его мощная фигура в потертой кольчуге, его шершавые, в шрамах руки, скрещенные на груди… он был таким настоящим после всех миражей и ужасов. Он не обернулся. Не подал виду, что слышит меня. Он просто стоял. Дышал ровно и глубоко. Я не сказала ни слова. Не посмела. Я сделала шаг вперед и прижалась лбом к его спине, между лопаток. К металлу кольчуги, под которым чувствовалась твердая, живая теплота. Охранник. Тюремщик. Дикарь. Не важно. В этот миг он был единственной скалой в бушующем море моего безумия.

Он вздрогнул. Все его тело напряглось, как струна. Я почувствовала, как под моим лбом вздымаются его мощные мускулы. Я зажмурилась, ожидая, что он оттолкнет меня, зарычит, унизит. Но ничего этого не произошло. Он замер. Его дыхание прервалось на секунду, а затем стало глубже, тяжелее. Он медленно, очень медленно развернулся. Мои пальцы, вцепившиеся в его кольчугу, не отпускали. И тогда его руки поднялись. Нежно. Неуверенно. Одна легла мне на голову, большая, грубая ладонь совершенно закрыла мой затылок. Другая обвила мои плечи, притягивая меня к себе. Я уткнулась лицом в его кожаную портупею, пахнущую потом, дымом и чем-то простым. Не магией. Не интригами. И разревелась. По-настоящему. Громко, безудержно, как ребенок. Все, что копилось во мне — боль, унижение, тоска по дому, ужас перед происходящим — вырвалось наружу в потоке слез и сдавленных, разбитых звуков.

Он не говорил ничего. Не утешал. Не пытался остановить. Он просто стоял и держал меня. Его тело было твердым и непоколебимым. Его рука медленно, плавно гладила мои волосы, его пальцы запутывались в рыжих прядях, но он не был груб.

Я не знаю, сколько времени прошло. Когда рыдания наконец стихли, оставив после себя легкую, странную истому, я все еще стояла, прижавшись к нему. Его сердце билось ровно и гулко, как далекий барабан. Этот стук был успокаивающим. Я медленно отстранилась, не поднимая на него глаз. Мое лицо горело от слез и стыда.

— Прости, — прошептала я.

Он не ответил. Его пальцы под моим подбородком мягко, но неумолимо заставили меня поднять голову. Я встретилась с его взглядом. Его темные глаза светились в полумраке коридора. В них не было ни гнева, ни насмешки. В них была суровая, безмолвная поддержка. И что-то еще. Что-то теплое и… бережное. Он провел большим пальцем по моей щеке, смахивая следы слез. Его прикосновение было на удивление нежным.

— Иди спать, — его голос прозвучал низко, почти как рычание, но беззлобно. — Я здесь.

Три слова. Простых. Без поэзии. Без двусмысленностей. Я здесь. И в них было больше искренности, чем во всех речах Маэльвира. Я кивнула, не в силах вымолвить больше ни слова, и отступила назад, в свою комнату. Дверь закрылась, отделяя меня от него. Но теперь я знала — он там. Стоит на страже. Я вернулась в кровать, завернулась в одеяло. Стыд и страх никуда не делись. Но к ним добавилось что-то новое. Доверие. И впервые с того момента, как я оказалась в этом мире, я почувствовала, что не одна.

Грем

Дверь закрылась за ней. Я стоял, не двигаясь, прижав к груди ладонь, на которой оставалась влага от ее слез. Она горела, как раскаленное железо. Ее прикосновение, ее доверие, ее беззвучная мольба о защите… они всколыхнули во мне бурю, перед которой меркли все былые ярости.

Внутри все закипело. Гнев. Не слепой, бессмысленный гнев, что заставлял крушить стены. Кто-то посмел. Кто-то посмел довести ее до этого. До этих тихих, отчаянных рыданий в темноте. До того, что она искала спасения у меня, у орка, у существа, которого в ее мире, должно быть, боялись бы дети.

Я представлял себе того, кто это сделал. Неважно, кто это — утонченная дроу в шелках или кто-то другой. Я представлял, как ломаю кости. Как слышу хруст шеи под моими руками.

Он, Маэльвир, дал мне приказ. «Найди того, кто это заказал. Используй любые средства». Было понятно, что Лира действовала по чьей-то указке. Он видел во мне инструмент. Пса, которого спускают с цепи. Пусть. Я буду его псом. Но я буду гнаться не за его правосудием. Я буду гнаться за своим. За ее правосудием.

Я оттолкнулся от стены и зашагал по коридору, не скрывая тяжелой поступи. Мои мысли работали с ясностью, отточенной в сотнях сражений. Нужно было действовать. Быстро. Жестоко. Эффективно. Не как воин на поле боя. Как охотник в тенях.

Я спустился в нижние ярусы дворца, туда, где каменные стены были грубее, воздух — гуще от запаха эля, жареного мяса и пота. Оркский квартал. Моя территория. Дверь в общую столовую была распахнута. Шум голосов, грохот кружек, смех. Все смолкло, когда я появился на пороге. Десятки пар глаз уставились на меня. Мои ребята. Я прошел к большому столу у дальней стены, где сидели мои лейтенанты, и тяжелой поступью встал перед ними. Я не сел.

— Кто-то пытался убить избранную — мои слова упали в наступившую тишину, как камни. — Яд. Подлый. Трусливый.

По залу прокатился низкий, злой рык. Орки понимали такие вещи.

— Хозяин, — я почти выплюнул это слово, — дал мне разрешение. Найти того, кто это заказал. Любыми средствами.

Я обвел взглядом своих воинов. Видел их лица. Злость. Готовность к бою.

— Но мы не будем ждать его правосудия. Мы свершим свое.

Я ударил кулаком по столу.

— Мне нужна информация. Мне нужны имена. Каждое.

Один из молодых орков, Брок, поднялся.

— Генерал. Говорят, это сделала та… тихая. Лира.

— Возможно, — я не стал отрицать. — А возможно, она была просто инструментом. Кто-то использовал ее. Я хочу знать, кто. И я узнаю.

Я посмотрел на самого старого, самого хитрого из них, горбатого орка по имени Зуг. Он был мастером шепотов задолго до того, как мы пришли в этот проклятый город.

— Зуг. Твои уши в стенах. Что они слышали?

Зуг хрипло кашлянул.

— Шепот, господин. Много шепота. Дом Зирт… они нервничают. Очень нервничают после того, как их маленький план с состязанием провалился.

Дом Зирт. Шариэль. Да. От этого пахло ее духом.

— Хорошо, — я кивнул. — Сейчас слушайте все. Вы будете задавать вопросы. Но тихо. Не привлекать внимание дроу. Вы ничего не видите, вы ничего не слышите. Понятно?

Мои лейтенанты кивнули, их лица стали твердыми, сосредоточенными.

— Брок, — я повернулся к молодому орку. — Ты идешь на кухни. Говоришь с поварами. С теми, кто моет посуду. Узнаешь, кто готовил для невест. Смотришь в глаза. Чуешь страх.

— Зуг, ты идешь в служебные помещения. Твои крысы должны найти ту, что передала Лире флакон с ядом. Привести ее ко мне. Живую. Чтобы она могла говорить.

— Остальные, — я обвел взглядом зал, — вы удваиваете патруль вокруг ее покоев. Никто не подходит. Никто. Если кто-то выглядит подозрительно — вы ломаете ему ноги и приносите ко мне.

Рык одобрения прокатился по залу. Они поняли. Я повернулся, чтобы уйти, но Зуг остановил меня.

— А что насчет… него? — он кивнул в сторону верхних этажей, где были покои Маэльвира. — Он позволит это?

Я остановился, но не обернулся.

— Он отдал приказ. Он получит то, что хочет. И мы получим то, что нам нужно.

Я вышел из столовой, оставив за собой нарастающий гул низких голосов, строящих планы, замышляющих. Оружие было запущено. Я не пошел обратно к ее двери. Сейчас мое место было не там. Мое место было в тени, откуда я мог выследить добычу.

Я нашел укромную нишу в холодном, пустом коридоре недалеко от кухонь и слился с тьмой. Я стал статуей. Частью стены. Я не видел — я чувствовал. Прислушивался к шагам, к шепоту, к запахам. Прошли часы. Кристаллы в стенах потускнели, имитируя глубокую ночь. Воздух стал холоднее. Мои мышцы ныли, но я не шевелился. И тогда… я уловил это. Легкий, нервный, учащенный пульс. Запах страха. Пряный, кислый.

Из кухни вышла молодая служанка-дроу. Та самая, что приносила подносы невестам. Она озиралась, ее руки дрожали. Она что-то сжимала в руке — маленький, темный предмет. Она быстро пошла по коридору, направляясь прочь от жилых помещений. Мой инстинкт заревел. Добыча. Я оттолкнулся от стены и пошел за ней, мои шаги были абсолютно бесшумными. Тень, следующая за другой тенью. Она не заметила меня. Она юркнула в узкий служебный проход и, оглянувшись, бросила тот самый предмет в решетку сточного желоба. Я был на ней в два шага. Моя рука закрыла ее рот, заглушая ее вскрик. Другая рука обхватила ее талию, подняв ее с земли, как перышко. Она затрепыхалась, как птица, но была слаба. Я оттащил ее в самую темную часть прохода и прижал к стене, не отпуская руку ото рта.

— Смотри на меня, — прошипел я ей в ухо.

Ее глаза были расширены от чистого ужаса. Она узнала меня.

— Ты что-то уронила, — сказал я тихо, мой голос был низким и опасным. — Может, я помогу тебе это найти. Если ты скажешь мне, кто дал это тебе.

В ее глазах читалась борьба. Страх передо мной и страх перед кем-то другим.

— Они убьют меня, — прошептала она сквозь мои пальцы.

— Я убью тебя медленнее, если ты не скажешь, — мое обещание прозвучало абсолютно искренне.

Она затряслась и разрыдалась. И затем она кивнула.

Я медленно отпустил ее рот, готовый снова его зажать.

— Ша… Шариэль, — выдохнула она. — Она дала мне флакон… сказала, это поможет ей уснуть… Передать госпоже Лире… я не знала!

Я смотрел на нее, вдыхая ее страх, чувствуя холодное удовлетворение. Попалась.

— И что ты бросила в решетку? — спросил я.

— … деньги. Она дала мне. Я испугалась… хотела избавиться…

Я отпустил ее. Она рухнула на пол, рыдая.

— Иди, — бросил я. — И помни. Если ты предупредишь ее, я найду тебя. И твою семью.

Она вскочила на ноги и убежала, не оглядываясь. Я подошел к решетке, просунул руку внутрь и нащупал маленький, тяжелый кошель. Доказательство. Я стоял в темноте, сжимая его в руке. Имя. Шариэль из Дома Зирт.

Маэльвир

Тронный зал был идеальной клеткой для наблюдения. Под сводами, прячущимися в дымчатом полумраке, кипели низкие страсти, плетение интриг и сладкий, почти осязаемый страх. Сегодняшнее испытание — «Искусство ведения беседы» — было самой изощренной пыткой для этих цветущих идиоток. И самой показательной для меня.

На низком помосте, словно грубая гора плоти и ярости, восседал Грох-Тар, посол клана Камнедоров. Его бивни, покрытые резьбой, рассказывающей о подвигах, которых хватило бы на десяток эпосов, и взгляд, способный остановить сердце слабака, были притчей во языцех. Убедить его подписать новый торговый договор? Задача для моих лучших, прожженных дипломатов. Для этих перепуганных кукол — самоубийство.

Я наблюдал, откинувшись на троне, с видом пресыщенного зрителя. Шариэль, подойдя, попыталась играть на его гордыне, намекнув на выгоду, которую его «недалекий» клан не оценит. Грох-Тар фыркнул, и его гвардия сдвинула топоры. Жалко. Лира, будь она здесь, возможно, попыталась бы лестью. Но Лиры не было. Ее тень уже растворилась в Глубинах.

И затем подошла она. Эмилия. В платье, которое я для нее выбрал — темный бархат, подчеркивающий бледность кожи и медь волос, убранных в строгую, почти аскетичную косу. Никаких вычурностей. Никаких попыток обольстить. Она выглядела чужеродной в этом змеином гнезде.

Она не стала кланяться. Не завела речь о тонкостях тканей или выгодах поставок. Она села на подушку напротив него, склонив голову набок, и ее первый вопрос повис в воздухе, заставив орка на мгновение оторваться от осмотра своих ногтей.

— Мастер-резчик, работавший над шлемом вашего отца… Он учился у старых мастеров Северных ущелий? Техника штриховки уникальна.

Грох-Тар медленно поднял на нее взгляд. В его маленьких, колючих глазах мелькнуло не недоумение, а интерес.

— Ты разбираешься в клеймах оружейников, девочка?

— Я разбираюсь в истории, — ответила она просто. — А оружие — это и есть история, отлитая в металле. Ваша история. Я вижу символ непоколебимости утеса на вашем наруче. На наших гобеленах он стал бы просто узором. Но если бы ваш мастер вырезал его на рукояти кинжала из нашей закаленной стали… Это был бы не товар. Это был бы артефакт. Легенда, которую можно держать в руках. И ценилась бы она соответственно.

Он слушал. Кивал. Задавал короткие, рубленые вопросы. И она отвечала — не с придворной слащавостью, а с точностью ученого и искренностью, обнаружившего нечто удивительное. Она говорила о силе, облаченной в изящество, о союзе, а не обмене.

И в тот момент, наблюдая, как эта девушка из другого мира покоряет свирепого орка не магией и не угрозами, а чистым, незамутненным интеллектом, я почувствовал нечто новое. Во мне вспыхнула гордость.

Горячая волна, смывшая на мгновение всю мою расчетливость. Она была блестящей. Не просто «интересной» или «пикантной». Гениальной. И она была моей. Моим творением, которое начало превосходить самые смелые ожидания.

Грох-Тар разразился громоподобным смехом, от которого задрожали хрустальные подвески люстр.

— Договоренность! — прогремел он. — Но условия будет чертить твой мастер и мой! Чтобы никакие чернильные кляксы не испортили хорошую сталь!

Банкет я едва пережил. Льстивые речи, ядовитые взгляды Шариэль — все это было фоном, белым шумом. Я следил за ней. За тем, как она скромно принимала поздравления, как в ее глазах светилась не гордость, а радость открытия. Истинная, не поддельная радость от понимания, что ее разум, ее знания имеют ценность и силу в этом жестоком мире.

Когда последний гость удалился, я не позвал ее. Я просто подошел, взял ее за локоть — почувствовал, как она вздрогнула, но не вырвалась, — и повел за собой. Она шла, все еще находясь под действием адреналина, ее пальцы слегка подрагивали у меня на руке.

Мы поднялись в обсерваторию. Высокий зал под черным, прозрачным куполом, усеянным хороводом холодных звезд. Я отпустил ее.

— Ты была великолепна, — сказал я.

Она обернулась ко мне. При лунном свете ее глаза казались бездонными, в них все еще плясали отблески недавнего триумфа.

— Я просто говорила с ним. Как с человеком.

— Именно в этом и есть твое искусство. Ты видишь суть. Ту, что другие предпочитают прятать под слоями этикета и лжи.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде читалось ожидание. Ожидание очередной игры, колкости, скрытого унижения. Но сегодня я не хотел игры. Жгучее, новое чувство, рожденное в тронном зале, требовало иного выхода.

— Сегодня ты была не одной из них, — я сделал шаг вперед, заслоняя от нее звезды. — Сегодня ты была королевой. И я желаю обладать не служанкой. Я желаю обладать королевой.

Мои пальцы коснулись ее щеки, не сковывая, а лишь ощущая тепло ее кожи. Затем скользнули к застежке ее платья. Я медленно расстегивал одну крошечную пуговицу за другой. Она замерла, дыхание ее участилось. В ее глазах не было страха. Было поднимающееся желание.

Платье мягко соскользнуло на пол, оставив ее стоять в тонком исподнем, бледную и прекрасную в лунном свете. Я скинул свой плащ, а затем и верхнюю одежду, не сводя с нее глаз. Я привлек ее к себе. Наши тела соприкоснулись. Ее дрожь отозвалась во мне ответной вибрацией. Я целовал ее медленно, глубоко, с чувством. Мои руки скользили по ее спине, лаская, изучая каждый изгиб, каждую трепетную мышцу.

Я опустился на колени перед ней, целуя ее живот, ее бедра, срывая с нее последние преграды. Я поднял ее на руки и отнес к массивному кожаному дивану, стоявшему у самого стекла звездного купола.

Здесь, под холодным светом светил, не было места спешке. Раздвинул ее ножки и опустился туда лицом, вдыхая ее неповторимый аромат. Я исследовал ее все чувствительные точки языком и губами. Я находил места, от которых она вздрагивала, и задерживался на них, даря ей волны нарастающего удовольствия, пока ее тихие стоны не стали мольбами. Затем, я вошел в нее. Глубоко, неспешно, полностью наполняя ее. Она обвила меня ногами, ее руки вцепились в мои плечи, чтобы притянуть ближе.

Я смотрел в ее глаза, широко раскрытые, отражающие целые вселенные. Наше движение было единым ритмом — мощным, неуклонным приливом. Каждое касание, каждый вздох, каждый взгляд был частью этого нового, ослепительного знания друг о друге.

И когда волна экстаза накрыла нас, ее крик был тихим и страстным. Я изрек ее имя, чувствуя, как мое собственное тело разрывается на атомы и собирается заново — уже навсегда отмеченное ею.

Мы лежали, сплетенные, под звездами. Ее голова покоилась на моей груди, ее дыхание постепенно выравнивалось. Моя рука лежала на ее спине, чувствуя под пальцами ровный, спокойный стук ее сердца. Я обладал ею. Полностью. Она, в свою очередь, обладала мной. И это знание заставляло биться мое сердце ответом.

Эмилия

Образ Грох-Тара, смягченного не лестью, а уважением. Звездный купол обсерватории и… он. Маэльвир. Его прикосновения, в которых не было привычной грубости, а было нечто новое — восхищение. От этого воспоминания по коже бежали мурашки. Но сквозь этот вихрь пробивался другой образ. Бледное, испуганное лицо Лиры. Пешки. Так назвал ее Маэльвир. И он был прав. Я видела ее в те дни перед… перед тем, как все случилось. Видела ее нервную улыбку, ее попытки подружиться. Она не была убийцей. Она была такой же игрушкой в чужих руках, как и я.

Мысль не давала покоя. Жгла изнутри. Маэльвир отправил ее в Глубины. Считал это милосердием. Но что такое милосердие для того, кто правит веками? Урок для других. Для него она перестала существовать. А для меня?

Я встала с кровати, подошла к окну. За призрачным стеклом простирался Илирит — прекрасный, безжалостный, сотканный из теней и интриг. Таким же он был и для Лиры. Таким он мог стать и для меня, случись что. Риск. Безумие. Мысль была и той, и другой. Но она была единственно верной. Я вышла в коридор. Грем, дежуривший у двери, выпрямился, его янтарные глаза вопросительно сузились.

— Мне нужно… пройти, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Куда? — его вопрос прозвучал не как вызов, а как забота. После той ночи, когда я плакала у его спины, между нами установилась странная, немая связь. Я посмотрела ему прямо в глаза.

— В подземелье. К Лире.

Он нахмурился, могучие брови сошлись у переносицы. Он знал, что это против воли Маэльвира. Знало любое существо в этом дворце.

— Это опасно. И бессмысленно.

— Это необходимо, — отрезала я. В моем голосе прозвучала непривычная для меня самой твердость. — Ты проводишь меня? Или я пойду одна?

Он изучал мое лицо несколько долгих секунд. Наконец он тяжело кивнул.

— Я с тобой.

Путь в нижние ярусы дворца был долгим. Яркий свет кристаллов сменялся тусклым сиянием грибов, а затем и вовсе уступал место факелам, чадящим едким дымом. Звуки дворца — музыка, шепот, шаги — сменились на скрежет железа, приглушенные стоны, лязг затворов.

Стражи у массивной железной двери, ведущей в тюремные блоки, узнали Грема и молча пропустили нас. Их взгляды, скользнувшие по мне, были пусты и безразличны. Я была еще одним призраком в этом царстве теней.

Нас проводили в узкую, сырую камеру с решеткой вместо одной из стен. Через несколько минут из темноты коридора послышались шаги. Двое стражей привели Лиру. Это была не та девушка, что я помнила. Красота поблекла, как увядший цветок. Кожа стала мертвенно-бледной, прозрачной, под глазами залегли густые фиолетовые тени. Изодранное платье висело на ней мешком. Но хуже всего были глаза. Пустые. Выжженные. В них не было даже страха. Лишь глубокая, всепоглощающая апатия. Она не посмотрела на меня. Просто стояла, опустив голову, безвольно свесив руки.

— Лира, — позвала я тихо.

Она медленно подняла взгляд. Сначала не видя, потом — узнавая. В ее глазах что-то дрогнуло. Стыд. Ужас. Она попыталась отшатнуться, но стражи держали ее.

— Оставьте нас, — сказала я стражам. Те посмотрели на Грема. Тот кивнул. Они отошли на почтительное расстояние, оставив нас у решетки.

— Зачем ты пришла? — ее голос был хриплым шепотом, лишенным всяких интонаций. — Чтобы посмотреть? Посмеяться?

— Нет.

— Он прислал тебя? Чтобы передать новую милость? — в ее тоне прозвучала горькая, ядовитая насмешка.

— Нет. Я пришла сама.

— Я не знала, — выдохнула она, и ее голос сорвался. — Клянусь тенями, я не знала, что это яд! Она… Шариэль… сказала, что это успокоительное. Что ты нервничаешь, что это поможет тебе уснуть… Я была так напугана, так запутана… Я думала, что помогаю…

Слезы, молчаливые и безнадежные, потекли по ее грязным щекам.

— Она обещала защитить мой дом… а потом… потом ты чуть не умерла, и он… он…

Она не смогла договорить, лишь затряслась, сжимая решетку костяшками пальцев. Я не чувствовал гнева. Лишь бесконечную, щемящую жалость.

— Я знаю, — сказала я тихо. — Я верю тебе.

Ее глаза расширились от изумления. Она ожидала всего чего угодно — упреков, проклятий, злорадства. Но не этого.

— Зачем? — прошептала она снова. — Зачем ты здесь?

— Потому что ты не виновата. Ты — жертва. Как и я. И милосердие не должно быть еще одной формой наказания.

Я обернулась к Грему.

— Я хочу поговорить с Маэльвиром.

В его глазах мелькнуло предостережение, но он лишь кивнул.

Мы шли обратно тем же путем. Грем не спрашивал, не осуждал. Он просто был рядом. Его массивная, молчаливая фигура была моим щитом в этом царстве ужаса.

Маэльвир находился в своем кабинете. Он сидел за столом из черного дерева, изучая какой-то свиток, и поднял на меня взгляд, когда я вошла без стука. Его глаза были холодными, отстраненными.

— Ну? — произнес он. — Надеюсь, у тебя есть веская причина для вторжения, Эмилия.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как подкашиваются ноги. Но я выпрямилась. Вспомнила его слова: «Перестань быть жертвой. Стань игроком».

— Я была внизу. Видела Лиру.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— И?

— Она не виновата. Ее использовали. Запугали. Она искренне раскаивается. Ее наказание… оно несправедливо. Оно хуже смерти.

Он отложил свиток и медленно поднялся, подойдя ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу, читая каждую эмоцию.

— Справедливость — понятие растяжимое. Ее поступок мог стоить тебе жизни. Мог лишить меня того, что принадлежит мне. Она должна понести наказание. Урок усвоен всеми.

— Это не урок! — голос мой окреп, в нем зазвучали ноты, которых я сама в себе не знала. — Это жестокость. Ты наказал пешку, чтобы напугать других пешек. Но настоящая виновница — Шариэль — все еще здесь, все еще смеется! Ты бьешь по слабому, потому что это легко!

Он замер. В его глазах вспыхнула опасная искра. Грем, стоявший у двери, сделал едва заметный шаг вперед.

— Ты забываешься, — тихо произнес Маэльвир. Опасность так и сочилась из него.

Но я не отступила.

— Нет. Я наконец-то все вижу. Ты хочешь, чтобы я стала сильной? Чтобы я правила? Тогда научи меня не только жестокости. Научи меня милосердию. Научи меня видеть разницу между виновным и обманутым. Иначе я никогда не стану королевой. Я останусь лишь еще одним тираном в твоем стиле.

Я посмотрела ему прямо в глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Я прошу тебя. Не как твоя невеста. Я прошу тебя как… как человек, который учится у тебя. Помилуй ее. Изгони ее из столицы, лиши титула, но верни ей жизнь. Дай ей шанс.

Он долго смотрел на меня. Его лицо было непроницаемой маской. Я видела, как в его глазах борются холодный расчет, гнев и… что-то похожее на восхищение. Наконец он кивнул. Всего один раз.

— Хорошо.

Я не поверила своим ушам.

— … что?

— Я сказал: хорошо. Твое прошение удовлетворено. Лира будет изгнана из Илирита с восходом второй луны. Ее дом будет распущен, ее имя — предано забвению. Но она будет жива. — он повернулся к столу, как будто только что обсудил погоду. — Довольна?

Я стояла, не в силах пошевелиться, пытаясь осознать произошедшее. Я сделала это. Я не упрашивала. Я не умоляла. Я потребовала. И он… согласился.

— Да, — выдохнула я. — Довольна.

— Тогда можешь идти.

Я вышла из кабинета на ватных ногах. Грем последовал за мной. В коридоре я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание.

— Он согласился, — прошептала я, больше для себя, чем для него.

Грем молча кивнул. В его обыкновенно суровых глазах читалось… уважение.

Грем

Каждый шорох, каждый скрип дальних дверей отзывался во мне натянутой струной. Ее слова, ее просьба о Лире, еще висели в воздухе. Смелость. Глупость. Сила. Не знал, как это назвать. Знал только, что это требовало защищать эту упрямую женщину любой ценой. Я не доверял тишине. Тишина — лучшая маскировка для убийцы. Я знал это. Я сам был ее мастером. Поэтому, когда из вентиляционной решетки в потолке, замаскированной под резной орнамент, не послышалось привычного шуршания крыс, моя рука сама легла на рукоять топора. И вовремя.

Тень отделилась от другой тени прямо напротив ее двери. Только легкое движение воздуха. Я рванулся вперед, закрывая собой дверь в ее покои. Мой топор встретился с двумя короткими клинками. Ассасин. Дроу из гильдии Молчаливой Тени. Я не стал кричать, поднимать тревогу. Крики — для жертв. Я работал молча.

Он был быстр, черт возьми быстр. Его клинки метались, как жалящие змеи, чтобы найти щель в моей обороне, проскользнуть к двери. Но не я был его целью. Она. Я принял удар на пластину наплечника. Острый кончик кинжала скользнул по металлу, оставив глубокую царапину, и вонзился мне в плечо. Острая боль. Знакомая. Я рыкнул. Моя свободная рука поймала его запястье, и я слышал, как хрустнули кости. Он не вскрикнул. Только его глаза, бездонные и пустые, расширились на мгновение. Я рванул его на себя, нанося удар головой в лицо. Хруст. Он отлетел. Но из-за его спины возник второй. Меньше, вертлявее. С парой изогнутых клинков. Двое. Шариэль не скупилась.

Я отступил на шаг, прикрывая дверь спиной. Кровь текла по руке, делая рукоять топора скользкой. Боль пылала в плече, но я загнал ее глубоко, в угол сознания. Они атаковал синхронно. Один, тот кого я ранил — в ноги, второй — в горло. Я парировал удар снизу обухом топора, чувствуя, как клинок рассекает кожу на бедре. Второго отбросил локтем, приняв лезвие на наруч. Оно впилось в сталь, застряло на секунду. Этой секунды хватило. Я пошел вперед. Атаковать.

Мой топор описывал короткие, мощные дуги, заставляя их отскакивать, уворачиваться. Они метались, как тени, их клинки оставляли на мне тонкие, горящие полосы — на руках, на груди, на щеке. Но они не могли пройти. Не могли добраться до двери. Я был скалой. И они разбивались о меня.

Тот, чье запястье я сломал, сделал отчаянный выпад, пытаясь проскочить под моей рукой. Я пропустил его клинок, вонзившийся мне в бок — глубже, чем предыдущие раны, — и схватил его за горло. Поднял. И со всей силы швырнул о противоположную стену. Раздался глухой, влажный звук. Тень осела и не двинулась.

Второй ассасин замер на мгновение. Его глаза мельком метнулись к телу напарника, потом ко мне. Ко мне, истекающему кровью из полдюжины ран, но все еще стоящему на ногах. Все еще закрывающему дверь. В его взгляде промелькнуло нечто, чего я никогда не видел у Молчаливой Тени. Понимание, что цена за выполнение контракта стала слишком высокой. Он отступил на шаг. И растворился. Просто исчез в тенях, из которых и появился.

Я стоял, тяжело дыша, прислушиваясь. Ничего. Только свист в ушах и стук собственного сердца. Только тогда я позволил себе облокотиться на дверь. Головокружение накатило волной. Рана в боку пылала адским огнем. Я коснулся ее пальцами — горячо, липко. Глубоко. Дверь приоткрылась.

— Грем? — ее голос, сонный, испуганный. — Что это за шум? Я слышала…

Она увидела меня. Увидела кровь, темными пятнами проступающую на моей кольчуге, стекающую по руке на каменный пол. Ее глаза расширились от ужаса.

— Что случилось⁈

Она рванулась ко мне, но я поднял руку, останавливая ее.

— Ничего. Все кончено.

— Кончено? Ты истекаешь кровью!

— Ассасины. Двое. — Я сделал шаг от двери, пытаясь выпрямиться. Мир поплыл перед глазами. — Один мертв. Второй ушел.

Она посмотрела на распластанное тело в конце коридора, на темную лужицу, растекающуюся из-под него. Ее лицо побелело. Но она не закричала. Не затряслась. Она посмотрела на мои раны, и ее глаза стали собранными, решительными.

— Иди внутрь. Сейчас же. Тебе нужна помощь.

— Я должен… доложить… Маэльвиру, — выдохнул я, чувствуя, как сила покидает меня.

Она подхватила меня под руку, ее плечо уперлось мне в бок, и она охнула от непосильной тяжести, но не отпустила.

— Позже. Сначала я остановлю кровь. Иди!

Она почти втащила меня в комнату, усадила на край кровати. Порвала простыню на полосы, принесла воды, принялась промывать раны. Ее пальцы касались моей кожи, и боль отступала.

Я сидел, опустив голову, и смотрел, как она работает. Смотрел на ее сосредоточенное лицо, на сжатые в тонкую линию губы, на тень ресниц на щеках. Она боролась за меня. Как я боролся за нее.

Я — генерал. Я — воин. Я могу разбить армию. Могу выстоять против десятка врагов. Но я не могу бороться с тенями. Не могу быть рядом каждую секунду. Не могу уследить за каждым ядом, за каждым кинжалом в темноте. Против гильдии Молчаливой Тени этого мало. Мне нужна помощь.

Мысль была горькой. Признать, что я не могу защитить ее один. Но я смотрел на ее руки, перевязывающие мою рану. На ее глаза, полные решимости помочь. Гордость — ничто по сравнению с ее жизнью. Я поднялся на ноги, отстраняя ее руку.

— Куда ты? — испуганно спросила она.

— К королю. — Мой голос прозвучал твердо. — Это нельзя откладывать.

Я вышел, шатаясь, опираясь за стену. Каждый шаг отзывался болью в ранах. Каждая капля крови, падающая на пол, была упреком моей слабости. Но я шел. Я шел как воин к своему командиру. Чтобы сказать ему одну-единственную вещь. Чтобы заключить союз.

Маэльвир

Я составлял схему влияния Дома Зирт, выводя на разложенном свитке тонкие, ядовитые линии их связей, когда дверь распахнулась без стука. Это уже само по себе было сообщением. В мои покои не входят без доклада. На пороге стоял Грем.

Вид у него был… живописный. Кольчуга на нем висела клочьями, пропитанная темной, почти черной в этом свете кровью. Свежая рана зияла на боку, из-под грубой повязки сочилась алая полоса. Его лицо было иссечено мелкими порезами, одно ухо разорвано. Он дышал тяжело, как бык после боя.

Он не стал кланяться. Не опустил взгляд. Его глаза, горящие из-под нахмуренных бровей, встретились с моими, и в них не было ни тени покорности. Была лишь неистовая решимость. Я отложил перо.

— Похоже, ты проиграл спор с зеркалом, — произнес я, откидываясь на спинку кресла. Холодная маска была на месте, но внутри все замерло, насторожившись. Это было не похоже на отчет о бытовой потасовке.

— Ассасины, — его голос прозвучал низким, хриплым рыком, заглушающим боль. — Двое. Из Молчаливой Тени.

Молчаливая Тень. Гильдия наемных убийц, чьи услуги стоили целое состояние. Чей девиз — «Никогда не промахнемся». Шариэль действительно отчаялась, если решилась на такое. Или возомнила себя неуязвимой. Высокомерие всегда было ее слабым местом; она видела угрозу лишь в открытом противостоянии, презирая тихие, теневое войны, в которых я был куда более искусен. Наем Молчаливой Тени был жестом отчаяния, признанием, что все ее интриги при дворе провалились. Но это делало ситуацию лишь опаснее — загнанный в угол зверь кусается отчаяннее и безрассуднее.

— Цель? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Она, — он кивнул в сторону двери, в сторону ее покоев. — Один мертв. Второй ушел.

Я поднялся из-за стола, обошел его, оценивая масштаб повреждений. Он стоял, не двигаясь, позволяя осматривать себя, как скалу, изъеденную штормом. Раны были серьезными. Любая из них могла оказаться смертельной. Но он выстоял. И пришел ко мне. В этом простом факте заключалась целая вселенная смыслов. Он знал, что я — не просто надменный аристократ, чьи руки испачканы лишь чернилами и вином. Он чувствовал, что за моей маской скрывается нечто большее, тень, способная бороться с другими тенями на их же территории.

— Ты должен был доложить по уставу, — заметил я, останавливаясь перед ним. — Позвать стражу. Устроить облаву.

— Облава бесполезна против Тени, — он отрезал, и в его словах не было неповиновения. Был горький, добытый кровью опыт. — Они уже далеко. И придут снова.

Он перевел на меня свой горящий взгляд.

— Я не справлюсь в одиночку.

Признание. Простое, без обиняков. От этого оно звучало громче любого крика. Гордый, яростный орк, который видел во мне лишь тирана, стоял передо мной и признавал свою уязвимость. Не ради себя. Ради нее.

Вот оно. Момент, которого я ждал. Который предвидел. Все эти недели наблюдений, все отчеты шпионов, следивших не столько за ней, сколько за ним, подтвердились. Его почти животная преданность, которую он сам от себя скрывал под маской служебного долга, теперь вырвалась наружу, искалеченная, но несломленная. Это была та самая нить, которую я так терпеливо разматывал, и теперь она сама легла мне в руку, превращаясь в прочнейшую стальную цепь.

— И что ты предлагаешь? — спросил я, скрестив руки на груди. — Увеличить караул? Запереть ее в башне?

— Нет. — Он сделал шаг вперед, и, несмотря на раны, его фигура казалась лишь массивнее, опаснее. — Я предлагаю охоту. Настоящую. И мне нужны твои возможности. Твои глаза. Твои уши в стенах.

Он не просил. Он требовал. Как равный. Как воин, предлагающий командиру стратегию. И в этом было дикое, первозданное величие. Он не падал на колени, не умолял. Он видел во мне инструмент для достижения своей цели, и в его прямолинейности была странная, очищающая сила. В мире, сплетенном из лжи и полуправд, его ярость была подобна факелу, выжигающему всю шелуху.

— Ты хочешь, чтобы я отдал тебе в распоряжение свою разведку? — уточнил я, наслаждаясь этим моментом. Моментом, когда все маски были сброшены.

— Чтобы мы взяли ту, что наняла их, — его голос опустился до опасного шепота. — И разобрались с ней. Окончательно.

Наши взгляды скрестились. В его — жажда мести. В моих, я знал, — расчет и… удовлетворение. Он наконец-то увидел истинного врага. Не меня. Ту, что угрожала тому, что стало для нас обоих важно. Он пришел заключать союз. Я медленно кивнул.

— Хорошо. Но, — я поднял палец, — мы делаем это по-моему. Чисто. Без следов. Дом Зирт падет не от кинжала в спину, а от собственной жадности и глупости. Понятно?

В его глазах мелькнуло разочарование. Ему хотелось крови здесь и сейчас. Но затем — понимание. Он кивнул. Он был солдатом. Он понимал стратегию. Он видел разницу между сиюминутной расправой и настоящим уничтожением. И пусть его душа рвалась к первому, его разум, отточенный в бесчисленных битвах, признавал превосходство второго.

— Мои люди будут в твоем распоряжении, — сказал я, возвращаясь к столу и беря со стола небольшой черный кристалл. — Через этот камень ты сможешь связаться с главой шпионской службы. Он будет предупрежден. И будет ожидать твоих указаний.

Я протянул ему кристалл. Он взял его. Его пальцы, грубые и в крови, сжали гладкую поверхность. Контакт был установлен. Не просто договоренность, а магическая, неразрывная связь между моим миром теней и его миром грубой силы. Отныне наши пути сплелись в один.

— Она… — он запнулся, впервые за весь разговор. — Она в порядке. Перевязывала меня.

В его голосе прозвучала странная, непривычная нота. Нежность? Да, именно так. И в этом простом сообщении, в этой неуклюжей попытке сообщить о ее благополучии, заключалась вся глубина произошедшего в нем переворота. Он думал не о своих ранах, а о ее спокойствии.

— Прекрасно, — ответил я. В моем тоне не было насмешки. Было лишь спокойное признание факта. — Она сильнее, чем кажется. И она под защитой нас обоих.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было прежней ненависти. Было тяжелое, выстраданное уважение. И общая цель. Без дальнейших слов он развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой след крови и неоспоримого присутствия.

Я остался один. подошел к столу и свернул свиток схемы Дома Зирт. Она устарела в одно мгновение. Теперь игра велась на совершенно ином поле, с новым союзником, чья сила заключалась не в хитросплетениях интриг, а в непоколебимой ярости и прямолинейности.

Я подошел к окну, глядя на спящий город. Шариэль совершила роковую ошибку. Она напала на то, что принадлежало мне. И разбудила то, с чем не справиться ей и всему ее жалкому дому. Она хотела войны? Она ее получит. Но не той войны, которую ожидала.

Я смотрел на две луны, плывущие в черном небе, и чувствовал не одиночество власти, а нечто новое. Уверенность. Силу от союза. От странного, немыслимого альянса между королем и его стражем. Чтобы защитить то, что стало для нас ценнее всего.

Эмилия

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках окровавленную тряпку, и не могла согнать с себя оцепенение. Перед глазами стоял он. Грем. Истекающий кровью, с дикой яростью в глазах, но непоколебимый, как утес. И его слова: «Ассасины. Двое. Один мертв. Второй ушел». Они пришли за мной.

Мысль ударила под дых тошной волной. Это был холодный, расчетливый приказ на убийство. Кто-то заплатил за мою смерть. Кто-то наблюдал, ждал. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Но она шла изнутри.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, отпрянув к стене, сердце заколотилось в горле. В проеме стоял он. Грем. Он вернулся. Он был бледен под темной кожей, двигался медленно, осторожно, прижимая руку к перевязанному бокy. Его взгляд, тяжелый и усталый, нашел меня.

— Все нормально, — произнес он хрипло. — Доложил.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, на его раны, которые он получил… из-за меня. Раны, которые могли стать смертельными. Он пошатнулся, и инстинкт пересилил парализующий страх. Я рванулась вперед, подхватила его под руку, почувствовав, как он опирается на мое плечо всем своим могучим весом.

— Иди, садись, — прошептала я, ведя его к кровати. — Ты должен сидеть.

Грем не сопротивлялся, тяжело опустился на край, с глухим стоном, вырвавшимся из его груди. Он сидел, сгорбившись, уставившись в каменный пол, его спина, обычно такая прямая и неуязвимая, сейчас казалась сломленной. Я металась по комнате, принося чистую воду, свежие бинты, мазь, которую когда-то принесли для моих синяков. Руки дрожали. Мысли путались. Ассасины. Мертв. Ушел. Придут снова.

— Дай я… дай я перевяжу, — попросила я.

Он молча кивнул, не глядя на меня.

Я опустилась перед ним на колени. Вода в тазу окрасилась в розовый цвет. Я осторожно, пальцами, которые казались неуклюжими и деревянными, стала снимать старую, пропитанную кровью повязку. Он не дернулся, не застонал. Только мышцы на его животе напряглись в такт моим прикосновениям. Рана была глубокой, края ее были рваными, воспаленными. От вида ее свело живот. Кто-то хотел так же поступить со мной. А он встал на пути.

— Прости, — вырвалось у меня шепотом. — Это из-за меня…

— Не твоя вина, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низко и устало. — Их выбор. Их вина.

Я промывала рану, стараясь быть как можно нежнее. Мои пальцы скользили по его коже — горячей, покрытой сетью старых шрамов и синяков. Каждый шрам — история. Каждый синяк — битва. Он был весь — воплощение силы и боли. И сейчас эта сила была искалечена из-за меня.

Я накладывала мазь, чувствуя, как под пальцами вздрагивает его тело. Затем — свежий бинт. Мои руки, наконец, перестали дрожать. В этом простом действии — промыть, намазать, перевязать — была странная, успокаивающая ясность. Я могла это исправить. Хотя бы это.

Я добралась до пореза на его щеке, до разорванного уха. Он сидел неподвижно, позволив мне прикасаться к своему лицу. Его дыхание было ровным, глубоким. Он смотрел куда-то поверх моей головы, но я чувствовала, что все его внимание здесь, на кончиках моих пальцев.

— Почему? — прошептала я, не в силах сдержаться. — Почему ты… зачем ты так рисковал?

Он медленно опустил на меня взгляд. Его глаза вблизи казались еще глубже, еще древнее. В них не было ни ярости, ни упрека.

— Я дал слово, — просто сказал он.

— Но ты мог погибнуть!

— Значит, погиб бы, — он произнес это так же просто, как если бы сказал «значит, пошел бы дождь». В его голосе не было бравады. Лишь факт. Непоколебимая, гранитная правда.

Слезы подступили к глазам. От понимания ценности, которую этот молчаливый, яростный великан придал моей жизни. Ценности, превышающей его собственную.

Я закончила перевязку и осталась сидеть на полу перед ним, не в силах оторвать взгляд. Его рука, лежащая на колене, была испещрена свежими царапинами. Бездумно, повинуясь порыву, я протянула руку и коснулась ее. Просто положила ладонь на его.

Он вздрогнул. Его пальцы дрогнули под моим прикосновением. Он посмотрел на наши руки — его, огромную, и мою, бледную, тонкую, — и его взгляд переменился. Суровая складка у рта смягчилась. Он медленно, будто боясь спугнуть, перевернул ладонь вверх и сомкнул ее вокруг моих пальцев. Его рука была грубой, шершавой, невероятно сильной и… бесконечно осторожной. Он не сжимал мою руку. Он просто держал ее. Как самую ценную вещь.

Мы сидели так в полной тишине. Он на кровати, я на полу у его ног. Его рука сжигала мою кожу своим жаром. Страх отступил. Его сменило иное чувство — щемящее, теплое, невероятно хрупкое и оттого еще более сильное. Доверие. От понимания, что за твоей спиной стоит кто-то, кто не отступит. Никогда. Я подняла на него глаза. И увидела, что он смотрит на меня. Как на… свою.

— Больно? — тихо спросила я.

Он покачал головой.

— Нет.

Он лгал. Но в этой лжи была его суровая нежность. Я не убрала руку. И он не отпустил.

Мы сидели так, пока за окном не начала бледнеть ночь. Две луны плыли по небу, освещая нас своим холодным светом. В комнате, пропахшей кровью и страхом, рождалось что-то новое. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли.

Грем

Я шел по главному залу, и толпа придворных расступалась передо мной, как вода перед носом боевого корабля. Шепотки, полные страха и любопытства, затихали в моем присутствии. Они видели не просто орка-генерала. Они видели живую угрозу. Они видели правосудие, идущее по коридорам их изнеженного, пропитанного ложью мира.

Он уже был там, на своем троне. Маэльвир. Сидел, откинувшись на спинку, с видом скучающего бога, наблюдающего за муравейником. Но я видел напряжение в его пальцах, сжимавших подлокотники. Видел, отточенный как лезвие бритвы, интерес в его глазах. Он ждал.

Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Она. Эмилия. Бледная, но с высоко поднятой головой. В ее глазах не было страха. Была решимость. Та самая, что заставила ее пойти в Глубины и просить за свою мучительницу. Она смотрела на меня, и в ее взгляде я читал доверие. Веру в то, что я сделаю то, что должно быть сделано. Я остановился в центре зала, не кланяясь.

— Властитель, — мой голос грохнул под сводами, сметая последние шепоты. — Я пришел с отчетом. О покушении на жизнь той, что находится под твоей защитой.

Я позволил паузе повиснуть, давая каждому осознать вес моих слов.

— Наемники из гильдии Молчаливая Тень были наняты с целью убийства. Деньги были выплачены из теневых фондов Дома Зирт. — Я выдержал еще одну паузу, наслаждаясь тем, как по залу прокатилась волна сдавленных ахов. — Приказ отдала Шариэль из Дома Зирт.

Шум нарастал, но я заглушил его своим следующим словом.

— У меня есть свидетель. Служанка, которая передавала отравленный флакон Лире. И… — я медленно повернулся, указывая рукой на вход, — … тот, кто выполнял приказ.

В дверях стояли два моих орка. Между ними — фигура в черном, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Это был тот, кто сбежал. Тот, кого мы вычислили, кого выследили по его же следам и взяли в его же логове. Работа Маэльвировой разведки оказалась безупречной.

Мои воины сорвали с пленного капюшон. Бледное, испуганное лицо дроу-убийцы, обычно скрытое тенью, предстало перед всеми. Он пытался вырваться, но железная хватка орков была неумолима.

— Он подтвердит, — сказал я, и мои слова прозвучали как приговор. — Каждый скупой серебряник, каждое слово, каждое указание.

Крики, обвинения, отчаянные попытки Шариэль что-то выкрикнуть, что-то отрицать, но ее голос тонул в общем гуле. Ее отец, старый Зирт, побледнел как полотно и беспомощно озирался, понимая, что игра проиграна. И тогда поднялся Маэльвир. Он не кричал. Он просто встал. И тишина воцарилась сама собой, немедленная, гнетущая.

— Шариэль из Дома Зирт, — его голос был тихим, но каждое слово падало как камень. — Ты обвиняешься в государственной измене, покушении на убийство и нарушении моей прямой воли. Твоя вина доказана. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Она что-то закричала, что-то про клевету, про заговор, но ее слова были бессвязны, полны истерики и страха. Маэльвир не стал ее слушать. Он повернулся к старейшинам, к совету.

— Дом Зирт отныне распущен. Его земли, титулы и богатства переходят в казну короны. Все члены дома будут изгнаны из столицы до заката этой луны. Навсегда.

Он перевел взгляд на Шариэль. В его глазах не было гнева. Лишь безразличное презрение.

— Что касается тебя… Изгнание — слишком мягкая кара. Ты отправишься в Глубины. На вечные времена.

Ее крик, полный настоящего, животного ужаса, был тем сладчайшим звуком, что я слышал за долгие годы. Ее поволокли прочь, и на этот раз никто не вступился. Маэльвир снова сел на трон. Его взгляд скользнул по залу, заставляя каждого встретившего его опустить глаза.

— Конкурс невест объявляется завершенным, — произнес он. — Решение принято.

Он не сказал, какое именно. Он не назвал ее имени. Но каждый понял. Понял все.

Я стоял, все еще в центре зала, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя удовлетворение. Дело было сделано. Правосудие свершилось. Маэльвир посмотрел на меня. Кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было все. Признание. Благодарность. Уважение. Я ответил тем же. Коротким, почти незаметным движением головы.

Затем я повернулся и вышел из зала. Мне не нужно было видеть дальше. Я сделал то, за чем пришел.

Я вышел на открытую галерею, оперся о каменные перила и выдохнул. Справедливость восторжествовала. Но в груди, рядом с удовлетворением, шевелилось что-то еще. Тревожное. Теперь, когда враг был повержен, встал другой вопрос. Что дальше?

Я сжал кулаки. Раны на боку напомнили о себе тупой болью. Напоминали о ней. О той, что перевязывала их. О той, чье доверие и чья жизнь теперь были моей ответственностью.

Маэльвир

Страх придворных был осязаемым, почти вкусным. Я вдыхал его, наслаждаясь каждой нотой — оттенками ужаса, подобострастия и внезапно вспыхнувшей преданности. Дом Зирт был повержен. Шариэль — уничтожена не как воин, но как глупая, жадная крыса, что и подобает ей. Идеально.

Я наблюдал, как Грем покидает зал. Его мощная спина, прямая даже сейчас, говорила об удовлетворении, но не о завершении. Орк понимал: одна битва выиграна, но война за ее безопасность — за нашу безопасность — только началась. Мой взгляд скользнул к Эмилии. Она стояла, все еще бледная, но с новым огнем в глазах. Огонь мести? Нет. Справедливости. Она видела, что порядок можно восстановить. Что ее голос может что-то изменить. Это было… бесценно. Но сейчас ей требовалось одиночество. Чтобы переварить увиденное. Чтобы понять свое новое место в этой игре, где она уже не пешка. Я дал ей время. Несколько часов. Пока солнце второй луны не начало катиться к горизонту, окрашивая шпили Илирита в кровавые тона.

Ее покои были тихими. Она сидела у окна, в том самом простом платье цвета вина, и смотрела вдаль. Не обернулась, когда я вошел. Просто почувствовала.

— Это был хороший день, — произнес я, останавливаясь посреди комнаты.

Она медленно повернула голову. В ее глазах не было прежнего страха. Была усталость. Глубокое, выстраданное понимание.

— Справедливость восторжествовала. Благодаря тебе. И ему.

— Благодаря тебе, — поправил я мягко. — Твоя воля, твое упорство спасли Лиру. Твоя… сущность… заставила нас обоих действовать. Ты не пешка, Эмилия. Ты — причина.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ее голове крутятся мысли, как она взвешивает каждое слово.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Теперь, — я сделал шаг вперед. — Ты делаешь выбор. Окончательный.

Я подошел к ней совсем близко, но не касаясь. Просто позволяя ей чувствовать мое присутствие, мою силу, всю ту мощь, что я мог предложить.

— Оставайся со мной. Будь моей королевой не по названию, а по сути. Я научу тебе всему, что знаю. Я поделюсь с тобой этой империей. Ты будешь править рядом со мной. Ты будешь иметь власть, знания, безопасность. Все, что только можно пожелать. Я предлагаю тебе мир, выстроенный по моим правилам, но с тобой в его сердце.

Я видел, как ее глаза загораются. От того будущего, где ее разум, ее доброта будут не слабостью, а оружием. Где она сможет быть собой и быть под защитой. Она медленно кивнула, еще не говоря «да», но уже близко к тому. Я не стал ждать ее ответа. Я повернулся и вышел. Ей нужно было переварить это. Прочувствовать.

Я дал ей полчаса. Ровно столько, чтобы соблазн власти улегся, чтобы в душе заговорили другие, более тихие, но не менее важные голоса. Затем в ее покои вошел он.

Грем. Он пришел не как генерал. Он снял доспехи, остался в простой кожаной куртке, под которой угадывались свежие бинты. Он стоял перед ней, огромный и неловкий, его руки были сжаты в кулаки. Он не смотрел ей в глаза.

— Эмилия, — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. — Я… не умею говорить красиво. Не могу предложить тебе троны или знания.

Он сделал шаг вперед, и наконец поднял на нее взгляд.

— Я могу предложить тебе только одно. Себя. Верность. И клятву, что пока я дышу, ни один волос не упадет с твоей головы. Я буду твоим щитом. Твоим мечом. Не во дворце. А там, где захочешь ты. Мы можем уйти. Прочь отсюда. Я отведу тебя в горы, к озерам, куда угодно. Ты будешь свободной. И в безопасности. Потому что я буду с тобой.

Он говорил просто. Грубо. Без изысков. Но каждое слово было выстрадано, выковано в боях и выношено в тишине одиноких ночей. Он предлагал не власть над империей. Он предлагал свободу. И себя. Всего себя.

Он не ждал ответа. Развернулся и ушел, оставив ее одну с этим простым, пугающим и бесконечно притягательным выбором.

Я наблюдал за этим из тени своего кабинета, через магический кристалл. Видел, как она стоит посреди комнаты, как сначала на ее лице была уверенность, потом — смятение.

Выбор между королем и воином. Между троном и свободой. Между силой, которая ограждает, и силой, которая защищает. И я знал, что происходит у нее в душе. Она не могла выбрать. Ее сердце разрывалось на части. И в этом была наша общая участь.

Грэм

Обычно в казарме стоял гул голосов, звон оружия, запах пота и жареного мяса. Сейчас — ничего. Мои орки понимающе разошлись, оставив меня одного с грузом принятого решения. Оно давило на плечи тяжелее любой кольчуги.

Я сидел на краю своей кровати, сжимая в руках грубый каменный амулет — единственное, что осталось от моего рода. Я только что был у нее. Сказал те слова. Предложил то, что мог. Не трон, не власть. А себя. И свободу.

И теперь ждал. Ждал ее ответа, который, как я уже понял, не придет. Потому что какой ответ она могла дать? Как выбрать между небом и землей? Между славой и покоем?

Дверь скрипнула. Не та, что вела в коридор, а внутренняя, потайная, что соединяла мои покои с его кабинетом. Я не обернулся. Я знал, кто это. Он вошел без стука. Маэльвир. Он был без своих царственных мантий, в простом черном камзоле. Он выглядел… усталым. По-человечески усталым. Этого я от него не ожидал.

Он остановился посреди комнаты, его взгляд скользнул по голым каменным стенам, по моему нехитрому скарбу, и задержался на мне.

— Ну что, варвар, — его голос был лишен привычной насмешки. — Доволен? Посеял в ее душе сомнения. Предложил ей бегство.

Я поднял на него глаза. Во мне закипела знакомая ярость, но я тут же погасил ее. Она была бесполезна.

— Я предложил ей выбор, — ответил я хрипло. — Честный выбор. А ты? Ты предложил ей золотую клетку.

— Я предложил ей мир! — в его голосе впервые прозвучали нотки настоящего, неконтролируемого раздражения. — Власть изменить все то, что она ненавидит! А ты? Ты предложил ей спрятаться. Бежать, как трусливая лань!

— Я предложил ей быть свободной! — я вскочил на ноги, и комната задрожала от моего движения. — Свободной от твоих интриг, от твоих «уроков», от этой вечной борьбы за власть, которая в итоге сожрет ее душу!

Мы стояли друг напротив друга, два самца, два соперника, дыхание которых сбилось от ярости и отчаяния. Воздух трещал от напряжения.

— Ты любишь ее? — вдруг спросил он, и вопрос прозвучал как удар кинжалом.

Я замер. Любовь? Это слово было не из моего лексикона. Оно было для песен и сказок.

— Я… она мне дорога, — выдохнул я, отводя взгляд. — Я обязан ее защищать.

— О, прекрати! — он резким движением руки отмахнулся от моих слов. — Мы оба давно переросли эту ложь. Долг? Обязанность? Ты смотришь на нее так, как смотрит воин на свой дом, который он не даст в обиду. Как смотрит мужчина на свою женщину.

Я сжал кулаки, но не стал отрицать. Потому что это была правда. Горькая, неудобная, дикая правда.

— И ты тоже, — бросил я ему в ответ. — Ты смотришь на нее не как на вещь. Не как на инструмент. Ты смотришь на нее как на… равную. И это пугает тебя больше, чем любое восстание.

Он замер. Его маска на мгновение дрогнула, и я увидел в его глазах то же самое смятение, что терзало меня. Не всевластного правителя, а мужчину, который столкнулся с чувством, которое не может контролировать.

— Она не выберет никого из нас, — тихо произнес Маэльвир. Он подошел к узкому окну, глядя на темнеющее небо. — Ее сердце принадлежит нам обоим. Как это ни дико. Как это ни противно всякой логике.

Слова, которые я боялся признать даже самому себе, были произнесены вслух. Они повисли в воздухе, чудовищные и неоспоримые.

— Что же нам делать? — спросил я, и в моем голосе прозвучала беспомощность, которую я никогда никому не позволял слышать. — Драться? До смерти? Чтобы победитель получил право на нее, а побежденный отправился в небытие? И что тогда? Она будет счастлива с тем, кто убил другого? Станет ли ее любовь крепче от крови на руках ее избранника?

Он обернулся ко мне. Его лицо было странно спокойным.

— Нет, — сказал он. — Есть только один выход. Единственный, который не убьет в ней ту самую искру, что привлекла нас обоих. Мы не будем делить ее, — произнес Маэльвир, и его слова прозвучали как приговор и как освобождение. — Оба. Или никто.

— Ты согласен на это? — спросил я, все еще не веря. — Делить? Король Илирита?

— Я согласен не потерять ее, — поправил он жестко. — А это — единственный способ. Она не выдержит выбора. А мы… мы уже научились делить нечто большее. Ответственность за ее жизнь. Можем ли мы разделить… ее саму?

Это был безумный, невозможный, дикий план. Он шел против всего, во что я верил, против всех законов — и дроу, и орков. Но глядя на него, на этого холодного, расчетливого эльфа, который предлагал нечто столь же немыслимое для себя, как и для меня, я понял — другого пути нет. Я медленно кивнул.

— Оба. Или никто.

Он кивнул в ответ. Без улыбки. Без рукопожатия. Просто — принятие.

— Тогда идем, — сказал Маэльвир. — Идем к ней. И объясним. Что ее сердцу не нужно разрываться. Что оно может принадлежать нам обоим.

Мы вышли из казармы вместе. Два врага. Два соперника. Два будущих союзника в самой странной войне — войне за любовь одной женщины.

Маэльвир

Мы стояли у ее двери — я и орк. Два существа разных раз, связанные немыслимым решением. Воздух между нами вибрировал от напряжения, но это уже не была вражда. Это было тяжелое, незнакомое единство цели. Я толкнул дверь, и мы вошли.

Она сидела на краю кровати, в том же платье, бледная, с заплаканными глазами. При нашем появлении она вздрогнула и подняла на нас растерянный взгляд. В ее глазах читалась агония выбора, готовая разорвать ее изнутри.

— Мы не будем заставлять тебя выбирать, Эмилия, — сказал я первым. Мой голос прозвучал непривычно мягко.

Она смотрела то на меня, то на Грема, не понимая. Грем шагнул вперед. Его грубые черты смягчились.

— Твое сердце… оно не должно разрываться, — произнес он хрипло. — Оно может принадлежать… нам обоим. Если ты примешь это.

Шок сменился на ее лице недоверием, затем — страхом перед этой дикой, невозможной идеей. Но под ними, как первый луч солнца из-за туч, проглянуло что-то еще. Надежда. Ослепительная, освобождающая надежда.

— Оба? — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Но как?..

— Доверься нам, — я подошел к ней и протянул руку. — Сегодня. Сейчас. Позволь нам показать тебе, что ты не должна делить себя. Что ты можешь быть нашей. Полностью.

Она колебалась, ее грудь вздымалась от частого дыхания. Затем ее тонкие пальцы дрожа коснулись моей ладони. Она положила свою руку в руку Грема. Я наклонился и мягко коснулся ее губ своими. В то же время Грем, неловко, но бережно, привлек ее к себе, и его губы коснулись ее шеи, чуть ниже уха. Она вздрогнула, и тихий стон вырвался из ее груди — стон потрясения от двойной ласки.

Мои пальцы нашли шнуровку ее платья. Я развязывал их медленно, позволяя ей привыкнуть к каждому прикосновению. Грем в это время гладил ее плечи, спину, снимая напряжение. Ткань мягко соскользнула на пол, открыв ее хрупкое, прекрасное тело. Она стояла между нами, дыша часто-часто, ее кожа покрылась мурашками. Я опустился перед ней на колени. Мой взгляд встретился со взглядом Грема. В его глазах горел тот же огонь — огонь желания.

Я наклонился и взял в рот ее упругую грудь. Я ласкал ее языком, слегка посасывал, чувствуя, как сосок набухает под моими губами. Одновременно с этим Грем опустился позади нее. Его мощные руки обняли ее за талию, прижимая ее спину к своей груди. Он наклонился и начал целовать ее плечи, шею, в то время как его большие ладони скользили по ее животу, поднимаясь, чтобы ласкать ее вторую грудь, заполняя ее своей силой.

Эмилия застонала, ее голова запрокинулась на плечо Грема. Ее тело, зажатое между нами, начало отвечать на ласки. Трепет. Жар. Она была в центре бури ощущений.

Я медленно опускал свои поцелуи ниже. По плоскому животу, по трепетной коже. Грем продолжал ласкать ее грудь, целовать ее шею, шепча ей на ухо что-то на своем гортанном наречии — грубые, но полные нежности слова.

Я раздвинул ее ноги и коснулся языком ее лона. Она вскрикнула, и ее пальцы вцепились в волосы Грема. Я ласкал ее, медленно, тщательно, чувствуя, как она раскрывается, как становится влажной и горячей от желания. Ее стоны становились громче, отчаяннее. Грем поддерживал ее, его руки крепко держали ее, пока мой язык доводил ее до края. Ее тело затряслось в мощной волне оргазма. Она закричала, и обмякла в объятиях Грема, тяжело дыша. Пока она приходила в себя, я поднялся и подошел к ней спереди. Я взял ее лицо в свои руки.

— Теперь — я, — прошептал я.

Я видел понимание в ее глазах. И согласие.

Грем, все еще держа ее сзади, мягко помог ей опуститься на колени передо мной. Она посмотрела на меня снизу вверх, ее глаза были темными, полными доверия и желания. Ее губы, влажные и покрасневшие, приоткрылись. Я провел пальцами по ее щеке, а затем освободил свой ствол, напряженный и готовый. Она, не отводя взгляда, наклонилась и взяла его в рот.

Ощущение было сногсшибательным. Тепло, влага, невероятная нежность ее губ и языка. Над ней стоял Грем. Он ласкал ее плечи, ее спину, пока она ласкала меня ртом. Это было самое интимное, что я когда-либо испытывал. Я положил руку на ее голову, не толкая, а просто касаясь, чувствуя, как она движется.

Я не мог долго терпеть. Волна нарастала, мощная и неотвратимая. Я предупредил ее тихим стоном, и она не отстранилась. Наоборот, ее пальцы вцепились в мои бедра. Я кончил ей в рот, с криком, в котором было больше, чем просто физическая разрядка. Когда она подняла на меня глаза, в них не было отвращения. Была глубокая нежность.

Грем мягко поднял ее с колен и уложил на кровать. Я лег с одной стороны, Грем — с другой. Мы не говорили. Мы просто смотрели на нее, на ту, что свела нас вместе. И в этом странном, невозможном союзе было больше власти, чем в любом троне. Мы обрели не просто женщину. Мы обрели новую реальность.

Эмилия

Сознание возвращалось ко мне медленно, как будто я всплывала со дна темного, теплого океана. Первым пришло ощущение тяжести. Тепло. Его было так много, что оно обволакивало меня со всех сторон, как мягкое одеяло в лютую стужу. Я открыла глаза. Свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, был приглушенным, золотистым. Утро. И тогда я осознала источник тяжести и тепла.

Справа от меня, положив мощную руку мне на талию, спал Грем. Его лицо, обычно искаженное суровой гримасой, сейчас было удивительно спокойным. Глубокие морщины у глаз разгладились, губы были слегка приоткрыты. Он дышал ровно и глубоко, и его дыхание, теплое и ровное, касалось моего плеча. Он лежал на боку, всем своим телом обратившись ко мне, как скала, принимающая на себя удар волны.

Слева, на почтительном расстоянии, но все же касаясь моего бедра ногой, лежал Маэльвир. Он спал на спине, его идеальные, аристократические черты были бесстрастны, как у статуи. Длинные серебряные волосы рассыпались по подушке. Одна его рука была закинута за голову, другая лежала на груди. Я лежала между ними. Зажатая. Охраняемая. Принадлежащая.

Воспоминания прошлой ночи нахлынули на меня теплыми, томными волнами. Их прикосновения. Совершенно разные. Грубые, нежные руки Грема и длинные, умелые пальцы Маэльвира. Их поцелуи.

Я вспомнила, как пальцы Маэльвира скользили по моей коже, выписывая сложные узоры. Его прикосновения были выверенные, доводящие до трепета. А руки Грема… большие, шершавые ладони охватывали мои бедра с такой силой, что казалось, он может оставить следы на коже, но в его прикосновении была такая бережность, будто он боялся раздавить хрупкий цветок. Он касался меня, как чего-то бесконечно ценного, и от этой контрастной нежности перехватывало дыхание.

Тот момент, когда я была на коленях перед Маэльвиром, а Грем стоял сзади, поддерживая меня, его руки на моих плечах… это было единением. Я чувствовала их обоих с такой интенсивностью, что границы моего тела казались размытыми. Маэльвир входил в мой рот медленно, его пальцы сплетались в моих волосах как связующая нить. А Грем… его мощные бедра прижимались к моим ягодицам, каждый его толчок был глубоким и властным, заполняющим все пространство внутри. И в этом двойном проникновении не было насилия — только полное, абсолютное принятие. Они двигались в разном ритме, но их движения дополняли друг друга, создавая странную, совершенную гармонию.

Я боялась, что утром все покажется кошмаром, ошибкой. Что придет стыд, ужас перед совершенным. Но пришел только мир. Тело было тяжелым и расслабленным, каждая мышца напоминала о минувшей ночи приятной истомой. Внутри оставалось эхо наслаждения, тихое, глубокое удовлетворение.

Я медленно, чтобы не разбудить их, повернулась на бок, лицом к Грему. Уткнулась носом в его мощную ключицу. Моя рука сама потянулась к его груди, и я ощутила под пальцами шрамы.

Затем я перевернулась к Маэльвиру. Его кожа была прохладной на ощупь. Я прикоснулась губами к его плечу. Они оба были частью меня теперь. Разными, противоречивыми, но одинаково важными. Мои пальцы скользнули по его изящной кисти, лежавшей на груди, и я почувствовала едва заметную пульсацию — ритм, отличающийся от человеческого, но от этого не менее живой.

Грем пошевелился во сне. Его рука на моей талии сжалась, притягивая меня ближе. Он что-то пробормотал на своем языке — хриплое, гортанное слово, которое прозвучало как «мой». Его тело инстинктивно придвинулось ко мне, и я ощутила всю его мощь, всю готовность защищать.

С другой стороны, Маэльвир, тоже изменил дыхание. Не открывая глаз, он протянул руку и положил ее поверх моей. Утверждая свое право. Наше общее право. Его тонкие пальцы мягко сомкнулись вокруг моей руки.

Я не была больше ни пленницей, ни невестой на конкурсе, ни вещью, за которую сражаются. Я была их. А они — моим. В этом странном треугольнике родилась новая геометрия, где мы все были связаны невидимыми нитями. И эти узы были прочнее любых клятв, данных под давлением обстоятельств.

Впервые с тех пор, как я оказалась в этом странном, жестоком и прекрасном мире, я не хотела просыпаться. Я не хотела, чтобы этот миг заканчивался. Я закрыла глаза, чувствуя их тепло, их дыхание, их защиту. В груди распускалось странное чувство, которое я боялась назвать. Оно было слишком новым.

Я была в руках двух существ, которые стали моей судьбой. И пока их дыхание смешивалось в воздухе вокруг меня, а их тела окружали меня живым щитом, я позволяла себе просто существовать. Без прошлого, без будущего. Только здесь и сейчас, в этом удивительном переплетении судеб, которое казалось одновременно невозможным и единственно верным.

Грем

Я был в кузнице. Помещение было наполнено эхом — отзвуком ударов, застывшим в горячем воздухе запахом металла и угля. Но сегодня я был здесь не для оружия. В руке я сжимал кусок обсидиана. Гладкий, холодный, темный, как ночь в Бездне. Он был тяжелым, почти живым. Я перебирал пальцами его грани, искал в нем… что-то. Тот самый образ, что преследовал меня с того утра, когда я проснулся рядом с ними, и понял, что мир перевернулся.

Раньше мои руки знали только два дела — держать топор и наносить удары. Разрушать. Защищать через разрушение. Я вырезал руны на рукоятях, зазубрины на лезвиях — все для смерти. Никогда — для жизни.

Но сейчас… сейчас во мне сидело иное чувство. Щемящее, незнакомое. Я видел ее лицо — не в бою, не в страхе, а в ту минуту пробуждения. Спокойное. Умиротворенное. С легкой улыбкой, тронувшей губы. И я хотел запечатлеть это. Не на полотне, не словами — у меня не было таких умений. А так, как умел я. В камне.

Это было безумием. Генерал, вождь орков, занятый резьбой по камню. Мои воины бы сгорели со стыда. Но та часть меня, что проснулась рядом с ней, плевала на их стыд. Внутри меня шла своя война — между привычной суровостью и этой новой, хрупкой нежностью, что пустила корни глубоко в душе. И сейчас нежность побеждала, заставляя мои грубые пальцы с их вечными ссадинами и шрамами искать не рукоять меча, а тонкий резец.

Я взял резец. Инструмент был грубым, не предназначенным для тонкой работы. Но я начал. Не думая, повинуясь лишь тому образу внутри. Сначала это были просто удары. Отсечь лишнее. Найти форму. Камень крошился, сопротивлялся. Я чувствовал его твердость, его возраст. Он был старше меня, старше Маэльвира, старше этого города. И я пытался заключить в него миг. Миг ее покоя. Каждый удар молотка по резцу отзывался в моей груди эхом — будто я не просто обтесывал камень, а отсекал от себя старую кожу, огрубевшие наслоения прошлого, освобождая место для чего-то нового.

Потом пошли более мелкие движения. Я вспоминал изгиб ее щеки, когда она улыбалась. Линию носа. Разрез глаз. Мои пальцы, привыкшие ломать кости, теперь дрожали от старания не сломать хрупкую деталь. Пот тек по моему лбу, смешиваясь с черной каменной пылью. В ушах стоял звон, но это был не звон битвы — это была тихая, настойчивая музыка творения. Я водил резцом, ощущая под ним рождение формы, и это было сродни магии — вызывать из безликой глыбы черты любимого лица. Я вспоминал, как ее улыбка лучилась теплом, как ее глаза, обычно полные тревоги, в то утро сияли безмятежным спокойствием. Я пытался вдохнуть в холодный камень это тепло, эту безмятежность.

Я не знал, сколько времени прошло. Часы, возможно. Но когда я отложил резец и сдул пыль с получившейся фигурки, у меня перехватило дыхание. Это была она. Не идеальный портрет, конечно. Черты были грубоваты, обобщены. Но в камне угадывалось ее выражение — то самое, утреннее, полное мира и доверия. Я сумел поймать не черты, а душу. Ее сущность. В неровных гранях читалась ее мягкость, в наклоне головы — ее кротость, а в общем выражении — та самая уязвимая сила, что заставляла меня, свирепого воина, чувствовать себя и защитником, и учеником.

Я стоял, глядя на свое творение, и чувствовал странную пустоту и странную полноту одновременно. Я создал что-то. Не разрушил. Создал. Это чувство было новым и пьянящим. Оно наполняло меня такой гордостью, какой не знал даже после самых громких побед на поле боя. Здесь не было поверженных врагов, но была одержана победа над самим собой — над собственной грубостью, над неверием в то, что я способен на что-то, кроме насилия.

Вечером я пришел к ней. В руке за спиной я сжимал каменную фигурку, и она жгла мне ладонь. Она сидела у окна, читала одну из книг Маэльвира. Увидев меня, улыбнулась — ту самую улыбку, что я пытался запечатлеть.

— Грем, что случилось? Ты весь в пыли.

Я молча протянул ей фигурку. Внутри все сжалось в тугой комок ожидания и страха. Что, если она не узнает себя? Что, если увидит в этом лишь грубую поделку?

Она взяла ее, и ее глаза расширились. Пальцы осторожно обвели контуры лица, вырезанного в камне. Ее прикосновение было таким же нежным, каким было мое, когда я вырезал эти черты.

— Это… это я? — прошептала она.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Боялся увидеть насмешку, непонимание. Но в ее глазах не было ничего, кроме изумления. И тепла. Такого теплого, такого яркого света, что ему позавидовали бы все кристаллы Илирита. Этот свет омыл меня, смывая всю пыль и усталость, все сомнения.

— Это… это так красиво, — голос ее дрогнул. — Ты сделал это для меня?

— Да, — хрипло выдохнул я. Это было все, что я мог сказать. Одно слово, в которое вложил все, что не умел выразить иначе.

Она прижала камень к груди, как самое дорогое сокровище. В ее жесте была такая искренняя нежность, что у меня заныло в груди.

— Я никогда… никто никогда не дарил мне ничего подобного. Спасибо. Это самое дорогое, что у меня есть.

Она встала на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Ее губы были мягкими, как лепестки. А камень в ее руках — тяжелым и настоящим. В этом прикосновении было больше, чем просто благодарность. В нем было признание. Признание той части меня, о существовании которой я и сам не подозревал.

В тот вечер, когда пришел Маэльвир, она показала ему фигурку. Он взял ее в свои длинные пальцы, повертел, изучил. Затем посмотрел на меня. И в его взгляде не было насмешки. Было… уважение. Признание жеста, который был понятен ему как коллекционеру прекрасного и как человеку, тоже видящему ее душу. Между нами в тот миг состоялся безмолвный диалог, понятный только нам троим.

— Искусно, — сказал он просто и отдал фигурку ей.

В этом одном слове я почувствовал все: признание моего умения, понимание порыва и принятие этого странного дара в наше общее пространство. Это было его способом сказать, что он тоже является частью этого. Что наша странная троица — это не ошибка, а новый, хрупкий и прекрасный порядок вещей.

Я подарил часть себя. Ту часть, что научилась не только защищать, но и создавать. Ту часть, что нашла в себе нежность. Я научился вырезать в камне. Теперь предстояло научиться вырезать новую жизнь. Для нас троих. И глядя на нее, прижимающую к сердцу мой подарок, и на него, молчаливо принимающего этот жест, я верил, что у нас получится. Что из грубого камня наших судеб мы сможем высечь нечто прекрасное и прочное.

Маэльвир

Тронный зал снова был полон. Тот же самый свет, те же самые тени, те же самые лица, застывшие в масках подобострастия и страха. Но сегодня все было иным. Воздух вибрировал не от ожидания казни или милости, а от любопытства. Слухи ползли, как змеи, и каждый придворный жаждал увидеть собственными глазами то, во что многие отказывались верить. Я сидел на троне, чувствуя холод обсидиана сквозь тонкую ткань мантии. Но внутри горел холодный, ясный огонь предвкушения. Сегодня я не просто демонстрировал силу. Я менял правила игры.

Рядом со мной, на меньшем, но столь же изысканном кресле из черного дерева и серебра, сидела она. Эмилия. Прямая, в платье не из мягких тканей невесты, а из темного, почти черного бархата, расшитого серебряными нитями, повторявшими узор моих собственных одеяний. Ее рыжие волосы были убраны не в сложную прическу, а заплетены в строгую корону, оставляющую открытой шею и подбородок. Она выглядела не как украшение. Она выглядела как правительница. Я поднял руку. Тишина упала мгновенно, готовая впитать каждое мое слово.

— Придворные Илирита, — мой голос прозвучал ровно. — Вы стали свидетелями многих событий. Вы видели, как падают дома и восходят новые звезды. Сегодня я представляю вам не очередную фаворитку. Не невесту, выбранную в результате… развлечения.

Я позволил губам тронуться подобию улыбки. По залу прошел сдержанный, нервный смешок.

— Я представляю вам Эмилию. Хранительницу знаний мира, который нам неведом. Советницу, чья мудрость уже доказала свою ценность. — я повернул голову к ней, давая всем увидеть мой взгляд. — Ее понимание иных культур, ее способность видеть суть там, где мы видим лишь оболочку, уже принесла нам союз с кланом Камнедоров, который мы не могли достичь веками.

Я видел, как шепоток пробежал по рядам. Они вспомнили историю с Грох-Таром.

— С сегодняшнего дня, — продолжил я, и мой голос набрал металлический оттенок, не оставляющий места возражениям. — Ее слово в вопросах внешней политики, торговли и взаимодействия с не-эльфийскими культурами будет иметь вес, равный моему. Ее распоряжения — исполняться так же беспрекословно. Она будет иметь доступ ко всем архивам, ко всем донесениям разведки, касающимся этих сфер.

Теперь тишина стала гробовой. Я только что разделил свою власть. Добровольно. Перед всем двором. Я дал им несколько секунд, чтобы осознать это. Затем поднялся с трона. И, к новому изумлению зала, подал ей руку, чтобы подняться и ее. Мы стояли рядом перед ними. Король Темных Эльфов и хрупкая девушка из иного мира.

— Смотрите на нее, — сказал я тише, но так, чтобы слышали все. — И запомните. Тот, кто посмотрит на нее свысока, кто усомнится в ее праве или оскорбит ее, ответит не только ей. Он ответит мне. Лично.

Я не стал говорить, что будет с таким человеком. Они все прекрасно знали. Я повернулся к ней. Ее лицо было бледным, но решительным. В ее глазах горел тот самый огонь, что покорил орка, а затем и меня.

— Говори, — тихо произнес я, обращаясь только к ней. — Пусть они услышат тебя.

Она сделала глубокий вдох и шагнула вперед. Ее голос, сначала тихий, окреп и зазвучал под сводами, чистый и ясный.

— Благодарю, властитель, — начала она, и ее тон был полон не раболепия, а уважения. Затем она обратилась к залу. — Я не буду тратить ваше время на пустые слова. Я предлагаю начать с малого. Я изучила отчеты о торговле с людьми с Северных нагорий. Их обычаи, их меры веса, их суеверия… все это создает ненужные барьеры. Я предлагаю изменить подход. Не требовать, а предлагать. Не диктовать, а понимать. Я подготовила доклад с конкретными предложениями.

Она говорила как стратег. Конкретно, четко, обоснованно. Она указывала на ошибки, которые десятилетиями совершали мои чиновники, и предлагала простые, изящные решения. Зал слушал, затаив дыхание. Они видели не красивую куклу. Они видели ум. Острый, проницательный, опасный в своей компетентности. Я стоял и смотрел на нее, и чувствовал гордость. И нечто большее. Доверие. Я доверял ей не просто свое сердце. Я доверял ей часть своей империи.

Когда она закончила, в зале повисла тишина, а затем раздались первые, почтительные аплодисменты. Не бурные, нет. Но искренние. Признание от тех, кто ценил ум выше происхождения. Мы покинули зал вместе. Рука об руку. В коридоре, когда дверь закрылась за нами, она обернулась ко мне. Ее глаза сияли.

— Я… я сделала это? — прошептала она.

— Ты сделала это, — подтвердил я.

Она покачала головой, и на ее губах играла та самая, пойманная Гремом в камне, улыбка.

— Я думала, ты представишь меня как… свою женщину.

— Ты ею и являешься, — сказал я, касаясь ее щеки. — Но прежде всего, ты — ты сама. И именно это я и показал им сегодня. Я разделил с тобой власть не потому, что ты делишь мою постель. А потому, что ты этого достойна.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была такая благодарность, такое понимание, что никакие слова не были нужны.

В этот вечер, когда мы втроем собрались в ее покоях — я, она и Грем, — атмосфера была иной. Грем, узнав о случившемся, не сказал ничего. Он просто подошел к ней, обнял ее за плечи и крепко, по-братски, хлопнул меня по плечу. Его молчаливое одобрение значило больше, чем аплодисменты всего двора.

Она показывала ему свиток со своими предложениями, и он, хмурясь, вникал в начертания, которые не мог прочесть, но смысл которых улавливал через ее объяснения.

Я смотрел на них и понимал, что создал не просто триумвират. Я создал нечто новое. Силу, основанную не на страхе, а на уважении, доверии и… любви. И это была самая большая власть из всех, что я когда-либо знал.

Эмилия

Вечер начинался как обычный. Мы ужинали в моих покоях — если огромную комнату с книгами до потолка, коврами, поглощающими шаги, и широкой кроватью, вокруг которой все и вращалось, можно было назвать просто «покоями». Но сегодня еда стояла нетронутой, а вино в бокалах лишь слегка убыло.

Напряжение последних дней — суд, мое новое положение, публичная речь — наконец отпустило. Но на смену ему пришло не расслабление, а странное, трепетное оживление. Оно витало в воздухе, как электричество перед грозой. Мы смотрели друг на друга — я, Маэльвир, Грем — и в наших взглядах не было необходимости что-то говорить. Было понимание. Сегодняшняя ночь должна была стать не продолжением, а праздником. Не подтверждением прав, а праздником нас самих.

Первым нарушил тишину Грем. Он подошел ко мне сзади, пока я смотрела в окно на зажигающиеся огни города, и просто обнял меня. Его объятия были иными, чем у Маэльвира — не захватом, а укрытием. Он прижал меня к своей груди, и я почувствовала, как бьется его огромное, верное сердце. Он наклонился и губами коснулся моего плеча, чуть ниже края платья. Его большие, шершавые ладони медленно скользнули вниз по моим рукам. Каждый его палец, каждый жест был наполнен такой бережной концентрацией, что у меня перехватило дыхание.

Маэльвир наблюдал с своего кресла, и в его глазах не было ревности. Он медленно поднялся и подошел к нам, когда платье уже мягко соскользнуло на пол. Его пальцы, холодные и точные, коснулись моей щеки, повернули мое лицо к нему.

— Ты сияешь, — произнес он тихо, и его голос был похож на шелест шелка. — Сегодня ты была великолепна. А сейчас… ты прекрасна.

И он поцеловал меня. Глубоко, медленно, заставляя забыть обо всем. В то же время руки Грема не останавливались. Пока Маэльвир владел моими губами, пальцы орка скользили по моей обнаженной спине, разминая напряженные мышцы, спускаясь к пояснице, заставляя меня выгибаться от прикосновений, таких разных и таких дополняющих друг друга.

Мы переместились к кровати. Маэльвир уложил меня на спину. Его губы отправились в путь по моей коже. Его язык обрисовал контуры моего тела, а ладони нашли мои груди. Он ласкал их не спеша, круговыми движениями, заставляя соски набухать и твердеть под его прикосновениями, то нежно пощипывая их, то слегка покусывая, от чего по всему телу разливались волны жара.

А Грем… Он стоял на коленях рядом, и его руки, большие и шершавые, ласкали мои ноги. Он начал со стоп, вызывая сладкую истому. Затем его ладони поползли выше, по икрам, к внутренней стороне бедер. Его прикосновения были проще, но оттого не менее волнующими. Он наклонился, и его губы, горячие и влажные, сменили пальцы на моей коже. Он целовал и слегка покусывал внутреннюю поверхность бедер, так близко к самому сокровенному, что я застонала, уже не в силах сдерживаться. Его щетина щекотала нежную кожу, вызывая дрожь.

Потом Грем мягко, но настойчиво раздвинул мои ноги шире. Его взгляд, горящий огнем зарождающейся страсти, жадно смотрел на мое тело. Он склонился между моих ног. Первое прикосновение его языка к моей самой интимной части заставило меня вздрогнуть и громко вскрикнуть. Это было нечто совершенно невозможное.

Настойчивое, чуть грубоватое, но невероятно приятное. Он ласкал меня языком, находя чувствительный бугорок и посвящая ему все свое внимание, то быстро и ритмично, то медленно и соблазнительно. В это время Маэльвир, находясь у меня за спиной, приподнял меня, чтобы я полулежала на нем, и его пальцы ласкали грудь, продолжая свою игру, а губы прильнули к моему уху, шепча слова на древнем языке — слова, значение которых я не знала, но интонация которых была ясна — это были слова любви.

Я парила между ними, на грани безумия, не зная, на чем сосредоточиться — на виртуозном языке Грема или на искусных пальцах и шепоте Маэльвира. Волны удовольствия накатывали одна за другой, все сильнее, все неотвратимее. Когда я уже была на краю, Маэльвир мягко остановил Грема. Грем отодвинулся, его глаза пылали удовлетворением. Маэльвир же, все так же держа меня спиной к себе, плавно вошел в меня в запретное отверстие. Его движение было не резким, а глубоким и точным, заполняющим меня полностью. Он начал двигаться с медленной, почти невыносимой нежностью, каждый толчком достигая самой глубины. А Грем в это время снова склонился надо мной, но теперь его губы нашли мои. Его поцелуй был жаждущим, полным вкуса меня и его собственной страсти. Его рука скользнула между наших тел, и его большой палец снова нашел бугорок, продолжая ласкать его, в такт размеренным движениям Маэльвира.

Но это было еще не все. Я чувствовала, как Грем, через мгновение направил себя в другую дырочку. Я инстинктивно напряглась, но шепот Маэльвира в ухо был спокоен и уверен.

— Расслабься, королева моя. Доверься нам. Полностью.

Грем вошел преодолевая сопротивление, заполняя меня с невероятной, растягивающей полнотой. Крик застрял у меня в горле. Я была заполнена ими обоими до предела. Дискомфорт от необычного растяжения почти мгновенно сменилась шквалом новых, немыслимых ощущений. Мир сузился до этой кровати, до тел, сплетенных в невозможном единстве. Я была больше не я, я была центром вселенной, рождающей звезды от каждого их совместного толчка. Их стоны смешивались с моими, их руки касались меня везде, где могли достать, их дыхание было музыкой моего экстаза. Когда кульминация настигла меня, это была всесокрушающая волна, вырвавшаяся из самой глубины моего существа.

За мной последовали и они, выкрикивая мое имя.

После. Грем лежал на мне, все еще внутри, его тяжелая рука лежала на моем бедре. Маэльвир — сбоку, его лоб касался моего, дыхание было горячим и прерывистым. Мы лежали так, может быть, вечность.

Перед самым сном Маэльвир поцеловал меня.

— Спи, королева, — прошептал он.

А Грем просто обнял меня крепче, прижав к своей груди.

И в этой двойной защите, в этой двойной любви, я уснула с мыслью, что нашла свое счастье.

Эмилия

Прошел год. Целый год. Иногда, просыпаясь по утрам, я все еще протягивала руку, ожидая нащупать краешек старого комода в своей крошечной квартирке, услышать гул машин за окном. Но мои пальцы всегда встречали лишь прохладный шелк простыней, а в ушах стояла звенящая тишина дворца, нарушаемая лишь ровным дыханием двух спящих мужчин.

Я лежала на спине, потому что по-другому уже не получалось. Мой живот был высоким, тугим куполом, искажавшим привычные очертания тела. Под кожей шевелилось, толкалось ногой или локтем — жизнь, что зрела во мне.

Одна рука лежала на этом животе. Другая — на груди Грема, который спал, прижавшись ко мне сбоку, положив свою тяжелую ладонь поверх моей. Его дыхание было глубоким и ровным, лицо — удивительно мирным. С другой стороны ко мне прильнул Маэльвир. Даже во сне он был безупречен, а серебряные волосы рассыпались по подушке, как жидкое серебро.

Маги не могли сказать, чей ребенок. Силы обоих отцов, дроу и оркская, смешались во мне так причудливо, что создали уникальную, новую магическую печать. Но это не имело значения. Абсолютно. С самого начала, с того мига, когда я рассказала им, и мы увидели подтверждение на магическом кристалле. Этот ребенок был нашим. Нашим общим чудом. Нашей самой большой победой.

Грем поначалу ходил, осторожно ступая, как по тонкому льду, боялся прикоснуться ко мне. Потом начал разговаривать с моим животом на своем гортанном языке, рассказывая будущему воину или охотнице о звездах, которых не видно, но которые, он клялся, существуют. Маэльвир погрузился в изучение древних фолиантов о беременности у разных рас, составляя сложнейшие расписания питания и магических процедур. Он был самым тревожным из нас троих.

Я осторожно приподнялась, и оба сразу же пошевелились, как будто связанные со мной невидимой нитью.

— Все хорошо, — прошептала я. — Просто хочется подышать воздухом.

Мы вышли на большой балкон, вырубленный в самой скале над Илиритом. Город раскинулся внизу, мерцая тысячами огней, как рассыпанные звезды. Над ним плыли в призрачном танце две луны — зеленая и серебряная, освещая все холодным, волшебным светом.

Грем встал позади меня, обняв за плечи, его ладони лежали на моем животе. Маэльвир стоял рядом, опершись о перила, его профиль был прекрасен в лунном свете.

— Он сегодня активный, — сказала я, чувствуя очередной мощный толчок изнутри.

Грем засмеялся — низкий, счастливый смех, который я слышала все чаще.

— Сильный. Как и положено.

— Или она, — мягко поправил Маэльвир, и я уловила в его голосе непривычную нежность. — И умная. Не мешает матери спать по ночам.

Я рассмеялась, положив голову на плечо Грема. Я вспомнила тот ужас, ту беспомощность, с которой я оказалась здесь, в этом мире. Вспомнила страх, боль, унижение. А потом… потом они. Два сильных, жестоких, прекрасных существа, которые стали моими защитниками, любовниками и, наконец… семьей.

Я смотрела на две луны и понимала, что забыла о прошлом мире. Тот мир с его суетой, одиночеством и серостью казался мне теперь далеким, блеклым сном. Мой дом был здесь. В этом странном царстве теней и красоты. В крепости, высеченной в скале. В руках мужчин, которые когда-то казались моими тюремщиками, а стали моей судьбой.

Я чувствовала их тепло, их любовь, их абсолютную, безоговорочную преданность. И ощущала жизнь, бьющуюся у меня внутри.

— Я счастлива, — произнесла я вслух. Просто и ясно.

Грем крепче обнял меня. Маэльвир повернул голову, и его взгляд был теплым, как летняя ночь.

— Мы тоже, — тихо сказал он.

Мы стояли так втроем, глядя на наш город, на наши луны. Два воина и их королева, ожидающая наследника. История, которая началась как кошмар, превратилась в самую прекрасную сказку. И я знала — это не конец. Это только начало нашей вечности.