Яридин.

Почти шестнадцать лет с последнего шёпота леса.

В корчме стонал и бился о низкие бревенчатые стены привычный вечерний гул, в котором тонули хриплые голоса захмелевших мужичков и глухой стук глиняных кружек о столешницы.

Ян сидел в самом углу, почти скрывшись в тени под нависающими потолочными балками, а напротив него, раскинув ноги, устроился Ярек. Сын кузнеца неторопливо, крошечными глотками цедил дравок — горькую настойку на коре, оставляющую на языке въедливый привкус золы и земли.

Зерно в этих краях берегли пуще жизни, стараясь не думать о том, что привычная бражка давно превратилась в непозволительную роскошь, доступную разве что волхвам. Дравок не радовал вкусом, но он давал то обманчивое тепло, в котором так нуждались деревенские жители.

Ольдрик, хмуро жуя чёрствую корку, кивнул на окно.

— Долго ещё Выбор этот ждать? — выдохнул он и поморщился от глотка. — Дрянь, а не пойло, нутро с неё воротит.

Ярек отставил кружку, облизал губы и после недолгой паузы ответил медленно:

— Батек говорит, у леса шёпот слыхать.

— Так рано ж ещё? Может, показалось по пьяне? — нахмурился Ольдрик.

— Может, но интересно, кто будет... В прошлый раз же вообще у одной из волхвов отпрыска забрали. А они-то с Верхнего были.

— Это тот выродок, что с крысой забавился? — спросил Ольдрик.

— С какой ещё крысой? — встрял Ян.

— Белены объелся, Янчик? Неужто не помнишь?— Ольдрик облокотился на лавку, явно не предвкушая историю, которую слышал уже сотню раз.

Голос Ярека понизился, он подался вперёд:

— Я тогда под стол пешком ходил, а соседи языками чесали… — Он выдержал короткую паузу. — Говорили, спорол он крысе брюхо, сердце вырвал и пялился, как она кровью брызжет. Прям на людях. Вот визгу было!

Ольдрик угрюмо покачал головой.

— Бабка говорила, он сам с собой разговаривал, — пожала плечами Таиша. Несколько тёмных прядей выбились из косы и упали на плечо.

— На то и Выбор дан, чтоб уродцев таких выкорчёвывать, — вздохнул Ярек.

— Ну... может, кабы его пораньше приструнили… — Ольдрик осёкся, поскрёб щетину и выдохнул. — Да поздно уж, видать, спохватились.

— Тем, кто пашет на деревню, плевать на всё это, — проворчал Ярек. — Другие времена. Нынче народ смирный. Есть такие, за кем Лес и вовсе не сунется.

— И кто же это? — улыбнулась Таиша, намеренно коснувшись рукава Яна.

— Кто-кто. Янчик наш! С утреца телеги старикам правит, вечером бабкам мешки на горбу таскает… Тьфу ты, свет в окошке. Только слово скажи — я тебе доску именную выкую, на площади приколотим.

— Ага-ага, без него тут всё кверху дном встанет, — хмыкнул Ольдрик. — Гляди, как Таиша-то млеет…

Та покраснела, но не отодвинулась, лишь улыбнулась шире и язвительно бросила:

— Ничего я не млею. Не его вина, что руки откуда надо растут.

— То-то и оно, — продолжил Ольдрик. — Старику твоему, Ярек, в кузне всё пособляет. Твой батя всё нахвалиться не может: мол, без Янчика все стынет.

Он усмехнулся, но осёкся, заметив, как улыбка ушла с лица Ярека, Ян отвёл взгляд, а Таиша закатила глаза.

— Э-э… ладно, хер с ней, с этой кузней, — пробормотал Ольдрик, почесал затылок и уткнулся в кружку. — Пейте, пока сильнее не забродило.

— Вы просто лодыри, вот и всё, — Ян резко сменил тему. — Вон Ольдрик вообще песни корове горланил, лишь бы за вымя не браться.

— Дак она теперь сама поёт, когда молоко даёт, — тут же подхватил Ярек с облегчением.

Таиша придвинулась чуть ближе, рука ее легла на стол совсем рядом с рукой Яна. Она посмотрела на него и прошептала так, чтобы слышал только он:

— Посиди ещё чуток. В кои-то веки вместе собрались.

Ян откашлялся, откинулся на спинку лавки и постарался говорить ровно:

— Отец ждёт. Обещал верши потрясти до темноты.

Её внимание было приятно ему, но причинять девушке напрасную боль он не хотел и потому упорно делал вид, что не замечает этих намёков. Стоило вспомнить, как густо краснеют щёки Марека при одном лишь виде Таиши, и становилось ясно: эта дверь закрыта для него навсегда, как бы сильно она ни надеялась на обратное.

Поднявшись, он кивнул притихшим друзьям и направился к выходу, на миг заслонив своей широкой фигурой колеблющийся свет от очага, из-за чего Ярек с Ольдриком переглянулись с лёгкой досадой. Ян улыбнулся им на прощание:

— Только смотрите, до беспамятства не нажритесь. Ярек, к кузне пьяным не суйся. Кто тебя знает, что по дури учудишь, пока в тебе эта дрянь бродит.

Тяжёлая дверь закрылась, разом поглотив многоголосый гомон корчмы, и прохладный вечерний воздух опустился на лицо, мгновенно смывая удушливые запахи дыма, жира и кислого дравока.

Ян поправил ворот рубахи и зашагал по вязкой тропе в сторону низины, но не успел далеко отойти, как замедлил шаг, заметив испуганного мальчишку, отбивавшегося тяжёлой веткой от тощей, облезлой собаки со свалявшейся шерстью на загривке.

Ребёнок едва удерживал тяжелую ветвь, неловко размахивая ею перед собой, а пёс оскаливал жёлтые зубы и опасно щёлкал ими в воздухе. Ян шагнул вперёд, прогоняя собаку, и его тёмные волосы, стянутые в короткий хвост, качнулись от этого резкого движения.

Мальчик облегчённо опустил руки, пробормотал едва слышное «спасибо» и поспешил к своей бабке, чья сгорбленная спина отчётливо вырисовывалась на фоне блёклой речной глади. Старуха долго смотрела на Яна, и её взгляд, обычно равнодушный ко всему, теперь был прикован к нему, а голос дрожал от старости:

— Спаси тебя Лес, Янчик, спаси… Кабы мой старший на тебя похож был, не сгнил бы в чаще.

Уголки его губ чуть дрогнули, но в глазах промелькнуло привычное напряжение, которое возникало у него каждый раз, когда речь заходила об утратах:

— Полно вам, не ваша вина, — сказал он, глядя на её согбенные плечи.

Старуха попыталась улыбнуться, но лишь бессильно качнула головой, и Ян, коротко взглянув на притихшего мальчика и кивнув на прощание, двинулся дальше к берегу.

Река встретила его тяжёлым запахом Гнили, лениво поднимавшимся от поверхности; вода текла медленно, неся серо-зелёные комья ила, что цеплялись за острые камни у самого берега. Вдоль кромки чернели полосы перегнивших водорослей, из-за чего Ян поморщился и прикрыл нос рукавом.

Присев на корточки у склизкого бревна, он потянул за грубую верёвку — верша была совершенно пуста, ни крупной рыбы, ни блёклого малька, лишь налипшие комки грязи. Он перешёл к следующей ловушке, проверил её тщательнее, но снова обнаружил лишь пустоту.

Третья, четвёртая, пятая ловушка принесли всё то же разочарование; Ян нахмурился, но ничуть не удивился. Выпрямившись, он устало вытер испачканные руки о штанины и посмотрел на воду, едва отражавшую последние лучи заката.

Он покачал головой и пошёл прочь, к дому.

Тропа вела его через самый центр деревни, где тухлый прибрежный запах смешивался с голосами женщин, толпившихся у ларька с морщинистыми, покрытыми тёмными пятнами овощами. Их взгляды то и дело испуганно скользили к стене Леса на горизонте, каждую минуту ожидая беды.

На развилке Ян заметил соседа-старика, тяжело бредущего по дороге с лукошком репы. Плечи его были низко согнуты.

— Куда сами попёрли-то? — спросил Ян, поравнявшись с ним.

— Этить тебя колотить, напугал, Янчик! — прохрипел тот. — Матушка твоя сторговала, а забрать запамятовала. Кумекаю, дай снесу, авось куском хлеба одарят... В брюхе-то пусто.

— Давайте сюда, — Ян принял лукошко и взвалил на плечо. — Завтра приходите. Нам с Мареком шестнадцать стукнет. Матушка мясное затеяла — батя последних кур перерезал.

— Праздновать будете? — старик прищурился. — Ох, хвала Лесу, порог переступили. Глупо было бы потерять кого-то из вас в последний год, уж в Велесову ночь-то.

Чуть дальше, у прогнившей и покосившейся ограды, совсем сгорбившись, сидела женщина с пустым взглядом. Ян узнал в ней давнюю подругу матери, что помогала их семье с самого его детства — её худые пальцы безостановочно теребили и драли край платка.

Ян аккуратно опустил лукошко на землю и присел рядом на корточки, чтобы не возвышаться над ней, стараясь следить за её дрожащими руками.

— Обойдется всё, — сказал он, следя за её руками. — Шёпот скоро придет. Станет легче.

Она долго молчала, лишь несколько раз медленно моргнула, прежде чем выдохнуть:

— Ничего не обойдется. Знаешь ведь дурака моего. Как есть сгребут, и останусь я одна. Ни мужика, ни дитя. Так и сгнию тут в одиночестве.

— Верьте в сына. Он юнец совсем, одумается еще.

Женщина так и не подняла глаз, только слабо кивнула, не отрывая взгляда от иссушенной земли под ногами. Ян постоял мгновение, понимая, что слова здесь бессильны, затем поднялся, снова взвалил лукошко на плечо и зашагал дальше.

У самого поворота к их двору, под старым деревом с обломанными сухими сучьями, толпились деревенские юнцы — приятели его брата Марека. Двое были совсем молодыми, один лениво вертел в руках острый камень, не зная, куда его деть, а второй харкал куда не попадя.

В центре этой своры стоял сам Марек, упрямо скрестив руки на груди и вызывающе задрав подбородок. Заметив приближение Яна, он скривился, делая вид, что не замечает брата, но один из парней тут же кивнул на лукошко.

— Всё на побегушках, Ян-чик? Не стоптал ноги-то?

Ян остановился, не оборачиваясь, лукошко слегка качнулось, и несколько реп глухо стукнули о прутья. Он медленно повернул голову и задержался взглядом на мальчике ровно настолько, чтобы тот ощутил себя неловко и замолчал:

— Тебе тринадцать годков, так? — тихо сказал Ян. — Шёл бы ты матери помог. Она одна всё тянет, а тебе хоть бы что.

Ухмылка мальца быстро сползла с лица при упоминании матери, и он поспешно шагнул назад. Марек, стоявший в стороне, от этого зрелища разозлился ещё сильнее, шагнул вперёд и с силой пнул ком земли, который разлетелся на пыль, задев сапог Яна.

— Мнишь себя лучше всех? Думаешь, мы и гроша ломаного не стоим?

Ян даже не шелохнулся, и в его глазах Марек увидел всё тот же знакомый укор и ту жалость, от которой всегда хотелось ударить брата по морде.

— Думаю, ты путаешься с теми, кого может забрать Лес, — сказал Ян тихо.

В ответ им была лишь тишина, прерываемая далёким скрипом телеги на соседней улице, которая укусила уши своей внезапностью. Марек же не сдвинулся с места, а лишь крепче сжал кулаки и сделал ещё один шаг вперёд.

— Не лезь ко мне, — прошипел он.

— Да больно надо. Ты сам себя давно с грязью смешал, Марек. Боюсь испачкаться, — ответил Ян, проходя мимо, но остановился на полпути, обернувшись. — Давно б пора умом обрасти, Малёк.

— Пасть закрой, ублюдок, — сквозь зубы выдавил Марек. — Не тебе меня судить.

— Так и не давай повода.

Приятели Марека, до того хранившие молчание, начали поспешно расходиться, не желая ввязываться в очередную ссору братьев — они переглядывались, неловко хлопали друг друга по плечам, и вскоре их шаги окончательно затихли по дороге к деревенской площади.

Марек остался один. Его грудь тяжело вздымалась от злости, а взгляд был намертво прикован к спине брата, почти дошедшего до дома. Он резко шагнул вперёд, грубо задел плечо Яна, обгоняя его.

— Лучше бы ты тогда утонул.

Ян лишь молча наклонился, подобрал выкатившуюся из лукошка репу и, аккуратно отряхнув её от пыли, не спеша последовал за ним в дом.

Дома пахло сухими травами, печной гарью и очередным нехитрым варевом матушки. Ян прошёл к низкому столу, за которым мать аккуратно перебирала засушенные целебные сборы.

— Зверобой сушишь? — тихо спросил он, стараясь улыбнуться.

Она подняла голову, и её усталые глаза мягко остановились на сыне.

— Спасибо, сыночка, — сказала она, кашлянув в рукав. — С ног сбилась, настойку варю… Лес жалует, когда от чистого сердца подносят.

Ян кивнул, поставил лукошко у её ног и позволил матери привлечь себя к груди, пока Марек, застывший у порога, молча и хмуро наблюдал за ними. Когда мать ласково протянула руку и к нему, он лишь покачал головой, упрямо отступая спиной к стене.

Она болезненно дёрнула губой, но тут же улыбнулась, будто ничего не заметила.

— Марек, родной, помоги разобрать. Завтра ваш день, всё нужно приготовить. Лес вас защитил.

В её голосе то и дело проскальзывала подспудная тревога, будто она и сама не до конца верила своим словам. Марек нехотя кивнул, подошёл к столу и начал перебирать репу, а Ян присоединился к нему, помогая складывать клубни в глиняную миску.

У очага сидел отец, низко сгорбившись над пустым ведром, что стояло у двери немым укором реке, не дававшей рыбы уже который год. Его руки, некогда сильные и удалые, теперь заметно дрожали, и он то и дело потирал виски, словно отгонял навязчивую боль — Лес, иссушивший землю, будто высосал из него все внутренности, оставив лишь хриплый голос да впалые щёки.

— Лес то, лес сё… — пробормотал он, затем бросил взгляд на Марека. — А ты чего так долго? Опять с этой сворой шатался? Хоть бы чем полезным занялся, лодырь. Я тебе сколько раз говорил…

— Завтра колобков напеку, как вы любите, — перебила мать. — Надо отметить, что вы оба теперь в безопасности.

Отец открыл было рот, чтобы возразить, но тут же снаружи донёсся звук.

Шепот.

Похожий на змеиное шипение, он просачивался сквозь щели в стенах, проникал в каждую трещинку и заставил всех замереть на месте. Ян медленно повернулся к брату, и их взгляды встретились — его собственный оставался спокоен и собран, тогда как глаза Марека расширились от страха, а руки задрожали.

— Почему… — мать, побледнев, прижала ладонь к груди.

— Обойдется всё, матушка, — Ян подошёл и обнял её.

— Да, да, — ответила она, чуть успокоившись. — Лес не гнушался моих даров. Всё непременно обойдется.

— Пошли, — пробормотал отец, с трудом поднимаясь и опираясь на клюку.

— Может, останешься? Свалишься по дороге, шагу не ступишь, — Марек поглядел на отца с неуверенностью. — А нам тебя на спине волочь.

— И гнить в избе под этот шёпот? — прокряхтел отец. Глаза его метнулись к двери. — Ещё чего. Лучше ползком обратно притащусь.

Отец вздохнул и добавил:

— Не раскисай. Ты, конечно, дурак дураком, но есть в деревне выродки и похуже твоего.

— От тех выродков хоть прок какой-то деревне есть, — пробормотал Марек себе под нос.

Шёпот теперь звучал повсюду, проникая сквозь щели в ставнях и в самую кожу, заставляя испуганных людей двигаться быстрее. Ян вышел на улицу первым, внимательно оглядывая толпу, за ним следовала мать, крепко вцепившись в его руку.

Отец и Марек шли позади, плечи их были напряжены. Отец кашлял, прикрывая рот рукавом, а его взгляд метался от Леса к сыновьям. Матери крепко держали детей за руки, старики торопили молодых. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то молчал, но все двигались в одном единственном направлении — к деревенской площади, где в темноте уже мерцали огни факелов.

Там, в круге света и теней, ждали старейшины — волхвы. Ян заметил в толпе женщину, тащившую за собой парнишку лет одиннадцати, который упирался, но не смел вырваться.

«Даже таких сопляков могут забрать», — промелькнуло у Яна.

Марек тоже увидел в толпе своих приятелей — тот, что насмехался над Яном, теперь покорно шагал рядом с матерью, его лицо посерело, а руки нервно теребили кушак. Другой держался за старуху, которая безостановочно что-то нашептывала ему, пытаясь унять дрожь в пальцах. Они не смотрели на Марека, хотя тот находился всего в нескольких шагах от них. Он лишь сжал кулаки сильнее.

В центре площади, освещённые неровным светом факелов, стояли восемь волхвов в тяжёлых плащах. Их кольцо окружал толстый, потёртый холщовый мешок. Посередине застыла старуха, которую Ян узнал сразу: это была бабка того мальчика, которого он недавно отогнал от собаки. Рядом с ней стояла бабка Таиши — глава волхвов, Агата, доживавшая свои дни в Верхнем Яридине. Её взгляд, некогда тёплый к нему, теперь был хмурым и пустым, обращённым внутрь себя.

Толпа нарастала, но никто не смел переступить черту, отделявшую их от круга волхвов. Матери сжимали руки сыновей, отцы застыли с каменными лицами. Мать Яна и Марека мёртвой хваткой вцепилась в запястье Марека, но сама не сводила испуганного взгляда со старухи в центре.

Никто не шевелился. Все взгляды были прикованы к волхвам, когда Агата медленно подняла голову, заставив толпу вздрогнуть одним этим движением:

— Шёпот стал громче, — произнесла она, и её взгляд зацепился за Яна. — Время пришло.

Шёпот, теперь уже человеческий, слился с лесным гулом; женщина неподалёку, прижимавшая к себе сына, начала бормотать молитву, а мужчина позади Яна едва слышно выдохнул:

— Слава Лесу, отмучаемся скоро.

— Люто прижало, — добавил второй, цокая языком. — Давненько такого не было.

Агата кивнула старухе, и та шагнула к мешку у своих ног. Морщинистая рука медленно погрузилась внутрь, и вся толпа затаила дыхание. Когда она выпрямилась, в её пальцах была зажата смятая бумажка.

Виноватый взгляд скользнул по Яну, по его матери, по отцу — но ни разу так и не остановился на Мареке. Бумага развернулась с колючим шорохом, и имя было произнесено:

— Марек, — выдохнула она. — Его избрал Лес.

Толпа впитала имя, звучавшее в тишине настолько ясно, что от него сводило скулы. Мать пошатнулась, её пальцы судорожно впились в руку сына, а Марек замер, не издав ни звука, бледнея лицом среди застывших людей.

Вперёд шагнул другой волхв, отец Таиши и сын Агаты. Свет факела дрогнул, бросив на землю тени:

— Упокойся земля, — проговорил он. — И пусть жертва его нам жизнь дарует.

Хотя имя было названо лишь раз, казалось, каждый в эту секунду беззвучно повторил его про себя, как молитву.

— Спорим, чудачка, не перескочишь по камням? — прищурился Марек. — Доберёшься до во-о-он того берега? Ну? Слабо?

Лада сидела в паре шагов от него на корточках, низко опустив голову. В ее пальцах, испачканных землей, были зажаты три плоских речных камешка, обточенных водой до идеальной гладкости. Она медленно подняла лицо. Яркие солнечные блики, дрожащие на воде, полоснули ее по глазам, заставив хитро прищуриться и выставить вперед подбородок.

— Дурак ты, Марек, — Лада фыркнула, бросая один из камешков под ноги. — На кой оно мне сдалось? Одежду мочить ради твоего хвастовства? Чего дашь за это?

— Ну-у… Семь жирных сазанов, — Марек протянул лениво, с плеском роняя свое грузное тело на траву и подпирая голову кулаком. — Сам их из верши вытащу, сам чешую сдеру, выпотрошу да зажарю на углях. Я вчера у костра целое ведро такой рыбы сожрал. Та-ак вкусно было, жир по подбородку тек, аж пальцы липли.

Лада задумалась. Ее взгляд медленно скользнул назад, в сторону дома, от темных стен которого круглый год несло густой сыростью свежего улова, потрохами и прогорклым дымом жареной рыбы. Отец Лады держал кузню, но в еде они редко видели разнообразие, в отличие от дома Марека.

— Семь сазанов и два крупных окуня, — произнесла она четко, глядя Мареку прямо в переносицу и не моргая.

— Чего-о-о? — Марек резко приподнялся на локте, его густые брови поползли вверх, на лоб. — Не жирно ли будет в одну харю столько рыбы сожрать? Пять сазанов, и хватит с тебя, девка. И так вон, землю под собой продавливаешь, скоро лавки в избе ломаться под тобой будут.

Лада, однако, даже не подумала смутиться или отступить. Она легко, одним движением выпрямилась во весь рост, с силой отряхнула ладони о грубую ткань своей длинной юбки. Посмотрев на Марека сверху вниз, она упрямо вздернула подбородок, отчего две ее тугие косы качнулись за спиной.

— Три сазана, — отрезала она, делая шаг к самой воде, — но ты скачешь следом за мной. Али сам боишься? Языком-то молоть на сухом берегу всяк горазд, пока штаны сухие.

Марек уже открыл было рот, собираясь выдать очередную колкость, когда за их спинами негромко зашуршала высокая трава. Из-за густых ветвей, словно из-под земли, вышел Ян — высокий, но совсем щуплый мальчишка тринадцати лет. В его правой руке был накрепко зажат холщовый узелок, сквозь ткань которого уже проступали масляные пятна. Марек, мгновенно забыв о споре с Ладой, рванулся с земли на ноги.

— Ты чего так долго, Я-я-янчик? — он широко, во все зубы улыбнулся и с размаху хлопнул брата ладонью по плечу, отчего тот чуть не выронил узелок. — Полдня тебя тут ждём! Лада мне уже всю плешь проела своими разговорами, а сам тащишься еле-еле, как хромая кобыла.

— Сказал же, не называть меня так, — буркнул Ян, дернув плечом и спешно отступая на шаг. Его взгляд на секунду задержался на Ладе, и его бледные щеки от этого короткого прикосновения глаз едва заметно порозовели.

Он поспешно, путаясь в узлах, развязал холстину. Сладковатый запах свежей выпечки, еще теплой, с поджаристой хрустящей корочкой, тут же вырвался наружу и приятно кольнул их носы.

— Матушка вдогонку сунула, еле от нее вырвался, — Ян протянул одну круглую булку Мареку.

Вместе, перешагивая через сухие сучья, братья подошли к Ладе, и вторая, еще дышащая жаром булка досталась ей. Лада молча переломила ее пополам, обнажив белый, пористый мякиш.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросил Ян, жуя кусок и глядя на реку.

Марек с набитым ртом ткнул пальцем в сторону противоположного берега, где из воды торчали спины валунов.

— Твоя Ладочка мнит себя проворней всех. Решила по камням туда-сюда скакать, как жук.

— Ты же сам это предложил! — возмутилась Лада, резко повернувшись к нему. От неожиданности она чуть не подавилась крошками и мелко закашлялась, прижимая ладонь к горлу.

Ян нахмурился. Он перевел взгляд с ухмыляющегося Марека на Ладу, которая упрямо скрестила руки на груди, поверх старого фартука, а затем повернулся к речному потоку. Вода в этом месте грозно разбивалась в белую пену о сколотые края гранитных глыб.

Марек сделал два шага вперед, присел у самой кромки и поднял с земли длинную ветку, толщиной в палец. С хрустом переломив ее напополам, он с силой швырнул обрубок в самую середину бурлящей струи между первыми двумя камнями.

Все трое замерли, провожая деревяшку глазами. Вода мгновенно подмяла сук под себя, крутанула в водовороте и с бешеной скоростью утащила вниз по течению, с размаху ударив о скрытый под пеной валун. Дерево треснуло и исчезло в белом буруне.

Мелкие, ледяные брызги, сорванные ветром с речных гребней, крупными каплями обсыпали лица ребят. Марек утер щеку ладонью, Лада даже не шелохнулась. Она сделала шаг вперед, выставив босую ногу. Пальцами правой ноги она скребанула по ближнему плоскому валуну, счищая с него слизь, чтобы нога не поехала при первом же толчке.

Речной шум стоял такой, что разговор полностью тонул в рокоте. Чтобы услышать друг друга, им приходилось кричать во весь голос, наклоняясь головами друг к другу так близко, что волосы Лады задевали лицо Марека.

— Дурная это затея! — крикнул Ян, дергая брата за рукав рубахи и мотая головой. — Слышишь, как шумит? Вода сегодня поднялась, слишком быстрая.

Марек лишь широко закатил глаза и с силой вырвал свой рукав из пальцев брата.

— Да сто раз так делали, Янчик! — перекрикивая гул, отмахнулся он, ухмыляясь. — Не трусь ты! Садись лучше вон туда, под иву, булки наши береги, пока мы развлекаемся.

Ян помедлил, переводя взгляд с одного на другого, но все же нехотя кивнул. Спорить, как обычно, не было смысла — они всегда все делают по-своему. Он опустился на сухую траву у дерева, отдавая все свое внимание только реке. Марек и Лада уже стояли у самой воды, обмениваясь короткими взглядами, да ухмылками.

Лада шагнула первой. Мышцы ее заметно напряглись. Она оттолкнулась от берега, и ее босая ступня со шлепком опустилась на первый мокрый валун. Камень был скользким; пятка Лады на долю секунды поехала вбок, высекая мелкие брызги, но она удержала равновесие, резко взмахнув руками.

Марек двинулся следом за ней, его движения были более размашистыми. Холодная вода с силой хлестала их обоих по щиколоткам, оставляя на бледной коже красные ледяные следы. Ветер яростно трепал длинные, уже распустившиеся волосы Лады. Одной рукой она то и дело прижимала пряди к лицу, убирая их со лба, чтобы мокрые волосы не лезли в глаза и не мешали видеть куда прыгать дальше.

Они двигались вперед, прыжок за прыжком, тяжело дыша и выкрикивая бессмысленные слова, стараясь перекрыть нарастающий водяной гул. Ян на берегу напряженно кусал хлеб, его челюсти ходили ходуном, но взгляда от спины Лады он не отрывал ни на миг.

Мысль о том, что с головы Лады упадёт хоть волос, не давала ему до конца насладиться выпечкой. Они дружили с самого детства — так давно, что в Яридине уже никто и не помнил, с какого именно дня или лета начался этот общий бег по перелескам. Кажись, их тогда познакомил старший брат Лады, Ярек. Их отец держал кузню, где Ян и Марек частенько помогали по вечерам — таскали тяжелый уголь, качали кожаные мехи в обмен на новые рыбацкие инструменты для отца: длинные кованые удочки, железные мотыги, а в самые удачные дни — прочные ножи для чистки рыбы.

Лада достигла середины реки и задержалась на широком плоском камне. Повернувшись к Мареку, она хитро подмигнула.

— Ну что, малёк? — закричала она, округляя рот и с трудом перекрывая грохот реки. — До посинения мне тут тебя ждать? Или обратно на берег поползешь к матушке под юбку?

Марек хрипло рассмеялся, его лицо покраснело от ветра, и он тут же ускорился, перескакивая через узкую расщелину между валунами. Достигнув того же центрального камня, он с размаху приземлился рядом, тяжело дыша.

— Я же говорил, всё будет хорошо! — выкрикнул он, махая руками, чтобы Янчик обязательно увидел.

Но его крик, звонкий и победный, мгновенно потонул в рокоте воды. Правая босая нога Марека, наступив на самый край, облепленный речным мхом, сорвалась.

— Марек! — Лада вскрикнула, поддавшись вперед.

Пытаясь удержать свое тело от падения, Марек вслепую выкинул руки и со всей силы вцепился пальцами в ткань ее серого платья.

— Пусти, дурак! — Лада рванулась в сторону, ее пальцы заскребли по воздуху. — Утянешь же! Я ж сейчас…

Они оба пошатнулись на самом краю камня. Марек, кряхтя, сумел выпрямить спину, широко развел руки в стороны и с трудом удержал равновесие, оставшись на камне. Лада же выпрямиться не успела.

Пальцы Марека соскользнули, и ее тело с размаху сорвалось вниз, рухнув спиной прямо в бурлящий поток.

Ее короткий крик тут же захлебнулся, когда ледяная вода с размаху хлынула ей в открытый рот. Лада вынырнула через секунду чуть ниже по течению, ее побелевшие пальцы вцепились в покрытый тиной край соседнего валуна. Платье, мгновенно пропитавшись водой насквозь, потяжелело втрое и камнем утягивало ее на дно, расплываясь в воде огромным темным пятном. Течение с глухим ревом било ей в грудь, пытаясь сорвать пальцы.

Марек замер. Его лицо, еще секунду назад бывшее багровым от бега и смеха, в один миг стало белым, сравнявшись цветом с речной пеной. Его глаза расширились, а пальцы обеих рук впились в собственные волосы на затылке, сжимая их до боли.

— Янчик! — выплевывая грязную пену, крикнула Лада, ее голова снова ушла под воду.

Ян вскочил на ноги у дерева так быстро, что его недоеденная булка отлетела далеко в сторону, рассыпав по сухой траве мелкие, уже успевшие остыть крошки. Звон в ушах сковал его голову, и прежде чем он успел хоть что-то осознать, с его сухих губ сорвался визг:

— Марек! Хватай её! Руку! Руку ей дай, дурак!

Он яростно указывал пальцем на Ладу, которую речной поток, несмотря на все усилия ее ног, уже отрывал от скользкого камня. Марек качнулся, и после не сделал ни единого движения вперед. Он просто стоял и смотрел, как Лада медленно скрывается под набегающей волной.

— Нет, Марек! Стой! Сорвёшься! — Ян заорал снова, видя, как брат качнулся. — Стой на месте! Не смей прыгать!

Марек словно врос босыми ступнями в камень. Его губы беззвучно, быстро шевелились, а глаза были намертво прикованы к тому месту, где только что из воды торчали тонкие пальцы Лады.

Тогда Ян одним движением сорвал со своих плеч мокрую от пота рубаху, швырнул ее под ноги и, не сводя глаз с уносимого течением серого пятна, рванулся бегом вдоль берега. Его босые ноги скользили по мокрой траве, пальцы то и дело втыкались в прибрежную землю.

Он не видел и не слышал ничего вокруг, кроме этого темного пятна в пене, которое с каждой секундой становилось все меньше и меньше, пока окончательно не растворилось в речном потоке у дальнего поворота. Пробежав до того места, где русло реки становилось шире, а течение теряло свою дикую скорость, Ян до хрипа в легких, выкрикнул:

— Ладочка!

Не позволив себе ни секунды на раздумья, он ринулся в воду. Колючий холод мгновенно обжег его кожу с головы до ног, сильным толчком вышибая все дыхание из груди. Стиснув зубы до треска, Ян зажал нос двумя пальцами и ушел с головой под воду. Стиснув зубы, он снова и снова уходил под воду в слепой надежде нащупать в этой мути хоть что-то — пусть даже краешек одежды.

Он выныривал на поверхность, со свистом хватал ртом воздух, с его мокрых губ и подбородка непрерывной струйкой стекала грязная вода. Он снова и снова погружался вниз. В какой-то момент его пальцы наткнулись на что-то тяжелое и длинное. Ян со всей силы рванул это на себя, выпрямился, выныривая по грудь, но в его руках оказалась лишь скользкая охапка речных водорослей. Водоросли тут же соскользнули с его мокрых пальцев обратно в реку. Ян тяжело закашлялся.

Ладочки не было.

В конце концов, Ян медленно выбрался ползком на берег. Он тяжело, со всхлипами дышал через рот, его тело крупно выкручивала дрожь от холода. С мокрых волос потоками стекала речная вода, заливая глаза и мешая смотреть. Он рухнул коленями на землю.

С трудом подняв голову, он грязной ладонью с силой вытер лицо, смахивая воду вперемешку со слезами, и уставился назад, на тот далекий камень посреди реки, где оставил брата.

Камень был пуст.

У Яна вновь перехватило дыхание, в горле встал сухой комок. Его взгляд в панике забегал по бурлящей воде, по камышам, по берегу, по безразличным высоким деревьям.

— Марек! — закричал он, но голос сорвался на сип.

Спотыкаясь на ослабевших, онемевших от холода ногах, он подбежал к самой кромке воды и, хватаясь руками за мокрую голову, еще раз вгляделся в течение. На камне не осталось ничего, кроме мокрого следа.

— Нет, нет, нет... — шептал он, пятясь назад.

Он бросился к одежде, натянул на мокрое, липкое тело рубаху и штаны. Мокрая ткань тут же неприятно прилипла к коже, сковывая движения. Ян развернулся и понёсся в сторону деревни что есть сил.

Мокрые штаны при каждом шаге с силой натирали кожу на бедрах до кроваво-красных полос. На бегу он с размаху наступил босой ногой на острый, колотый камешек, лицо его исказилось, но он не остановился ни на миг. Густые ветви с размаху хлестали его по лицу, оставляя на щеках и лбу длинные красные царапины.

В какой-то момент он сильно споткнулся о вылезший из земли корень дуба, с размаху полетел лицом вперед и упал на колени, ободрав кожу на чашечках до крови. Но он тут же, не задерживаясь, с силой оттолкнулся грязными руками от сырой земли, поднялся и побежал дальше, гонимый одним: я потерял не одного, а двоих.

Внутри их дома привычно, мирно пахло свежевыпеченным хлебом, сухим укропом и варевом из матушкиных лесных трав. Ян с ходу ввалился в дверь, тяжело хватаясь обеими руками за косяк и оставляя на сухой древесине темные пятна от пальцев.

Мать сидела на низком табурете у самого очага, в ее подоле лежал пышный пучок душистой сушеной мяты.

— Прости меня, матушка, я… Марек… — Ян выдавил это с трудом, его челюсть мелко дрожала, а глаза были совсем красными.

Она нахмурилась, ее загрубевшие пальцы так и замерли в воздухе над разложенными зелеными стеблями.

— Чего Марек-то? Во дворе он, где ж ему еще быть, — неуверенно произнесла она, внимательно разглядывая дрожащего сына. — Что с тобой стряслось, Янчик? Почему мокрый-то весь? Опять прыгали с головой?

Ян ничего не ответил. Он всем телом развернулся на пятках и выскочил во двор, тяжело топая босыми ногами по половицам крыльца.

Марек стоял у самого забора на заднем дворе. Он неподвижно глядел прямо перед собой — туда, где три курицы лениво клевали из корыта сырое зерно. Марек медленно ковырял ногтем указательного пальца глубокую острую щепку в доске забора, пока под ногтем не выступила и густо не потекла темная капля крови. Он часто, нервно моргал, но взгляда от куриного корыта не отводил.

Ян подбежал к нему вплотную и с силой вцепился пальцами в ворот его рубахи, заставляя брата развернуться к себе лицом.

— Ты цел? — выдохнул Ян прямо ему в лицо, вглядываясь в бледные черты. — Братик... как же я рад, что ты цел!

Марек не ответил.

— Я так и не нашёл, — Ян всхлипнул, быстро вытирая нос и подступающие слезы грязным рукавом. — Ты сказал матушке? Почему никто на берег не бежит? Ты позвал кого? Встретил по пути ? — он резко встрепенулся, его пальцы сжались еще сильнее. — На кой ты вообще вылез?! А если б ты сам там утонул, дурак?!

Марек наконец медленно повернул к нему голову. Его лицо было бледным, как березовая кора. Он медленно, по одному пальцу, начал разжимать свои сведенные кулаки, обнажая глубокие багровые вмятины на ладонях. Губы его зашевелились, и он едва слышно, сипло пробормотал:

— Я... струсил.

— Что?.. — Ян не сразу осознал смысл услышанных слов. — О чем ты говоришь, Марек?

Он почувствовал, как его желудок внутри резко скрутило тугим узлом, а в глазах больно зарябило от подступившей к голове крови.

— Ты... ты ничего ей не сказал?! — заорал Ян во весь голос и с размаху, обеими руками толкнул Марека в грудь, отчего тот сильно ударился спиной о доски забора. — Ты… Трус поганый! Придурок и бестолковый болван!

Ян резко развернулся и бросился обратно в дом. Крик о помощи, сорвавшийся с его мальчишеских губ на пороге, был таким пронзительным, что, казалось, прошелся дрожью по коже каждого жителя Яридина, находившегося в тот час снаружи.

Марек лишь молча отвернулся обратно к забору, продолжая смотреть на кур.

Спустя неделю тело Ладочки прибило к берегу ниже по течению. Мать её, сломленная горем, которое уже ничто не могло утолить, молча ушла в чащу Леса и не вернулась. Нашёл её там на следующий день старший сын, Ярек.

Марек сидел на краю узкой дубовой лавки, высоко подтянув колени к самому подбородку. Побелевшая кожа на его правой руке мелко покрылась дрожью, частые мурашки быстро забежали от запястья вверх, к широкому плечу. Сквозь проконопаченные сухим мхом щели между нижними бревнами стены упрямо пробивался зудящий шёпот Леса, с силой давя на уши.

— Я… пойду, — выдохнул Марек, облизывая пересохшие губы.

Отец рывком вскинул облысевшую голову. Его пальцы с такой силой вжались в гладкую рукоять старой клюки, что вся его морщинистая рука крупно задрожала вместе с потемневшим деревом.

— Цыц, паршивец, — кадык дернулся на его худой, жилистой шее, обтянутой дряблой кожей. — До первых петухов еще есть время. Скумекаем чего на дворе. Обязательно скумекаем, не впервой.

— Чего тут кумекать-то? — Марек резко опустил ноги на пол. — Лес выбрал меня. Я…

— Ошибка это, ошибка! — взвизгнула мать, вскакивая с места. — Я-я должна была… должна была больше даров сносить, просить на коленях лучше, чище, больше…

Раздавшиеся матушкины истошные крики все еще царапали уши каждого, кто в этот поздний час оставался стоять на темной площади деревни. Ян молча смотрел на сгорбленные, худые плечи матери, на ее дрожащие пальцы, которые быстро теребили обтрепанный край головного платка. В его горле встал кислый, обжигающий ком желчи — во взглядах расходившихся по домам деревенщин кололась уродливая правда:

«Хвала Лесу, не мой сын. Шестнадцать зим мы в безопасности».

Матушка слишком хорошо помнила косые взгляды в день, когда родила на свет двух слабых близнецов — как раз в первые дни той осени, когда Лес в прошлый раз забрал к себе юношу из Верхнего Яридина, мать которого разрешила ей родить в их бане. Тогда все соседи угрюмо молчали при встрече, но в глазах каждого из них открыто читалось: не повезло же тебе, бедная, родить мальчиков. И тогда она со слезами на глазах поклялась, что ни за что на свете не допустит их к Выбору.

Ян же помнил совсем другое. То, как матушка уходила каждым утром из избы, крепко держа в руках сплетенное из ивовых прутьев лукошко, и возвращалась назад лишь к позднему вечеру — с совершенно пустыми руками, в лесной грязи по самые локти, с глубоко исцарапанными в кровь ладонями. Окровавленные тушки пойманных рябчиков, сладкие ягоды, выкопанные добротные коренья — все это она каждый день несла к лесной опушке, громко крича в пустоту ветвей, вымаливая их безопасность. И он, будучи еще совсем глупым ребенком, наивно и слепо верил, что эти матушкины скудные дары действительно помогут удержать Лес.

Теперь откупаться было нечем. Пять пустых, поломанных лукошек сиротливо жались по углам избы у печи, лишая мать ее последней опоры.

Вся недолгая дорога назад, от площади к их избушке, тянулась под протяжные стоны обессиленной матушки. Глядя на покорную походку идущего впереди брата, Ян ловил себя лишь на изнуряющей дурноте.

В какой-то момент колени матери подогнулись прямо посреди тропы. Она боком повалилась не на сухую траву, а в грязь у соседского забора. Ян резко шагнул вперед, подхватил ее под мышки и потянул вверх. Под его ладонями плечи матери показались легкими, острые ключицы выпирали сквозь поношенную ткань платья.

Кое-как добравшись до крыльца и ввалившись в сени, Ян осторожно протянул руку, чтобы коснуться холодных пальцев матери, лежавших на коленях.

— Я поговорю со старейшинами, — глухо произнес он, глядя на ее мокрые щеки. — Схожу к Таише, и…

Мать резко дёрнулась всем телом, вырывая руку.

— Ополоумел совсем, щенок? — она тяжело задышала, вытирая грязное лицо ладонью. — Голова тебе на плечах на кой дана? Горшки за старыми бабками таскать? Лес никакой подмены не стерпит! Мнишь, первый такой умник во всем Яридине сыскался?

— Да бред это всё, матушка! — Ян с силой сжал кулаки.

— Ещё один дурень на мою седую голову! — отец, подняв с пола свою клюку, с силой ударил о половицу. — Жизнь наша проклятая, собачья — вот где бред настоящий! В гнили этой сидим, и ни одному из нас отсюда не вырваться. А коли слеп ты до сих пор, так я сам тебе эту правду в твою башку дурную сейчас вколочу!

— Не всё ли равно теперь, — Марек криво усмехнулся.

Он шагнул к двери.

— Вы тут не убивайтесь шибко по мне. — Марек до крови прикусил изнутри свою нижнюю губу, сдерживая рвущийся наружу детский шепот. — Я там сам как-нибудь слажу.

Ян взмолился про себя, всем видом показывая ему: «Молчи, дурак. Не делай им ещё больнее».

Но было поздно.

Мать резким движением смахнула со стола глиняные миски и пучки сухих трав. Посуда с грохотом упала на пол, а в ноздри пришелся запах полыни. Её губы беззвучно зашептали — она молилась самому Лесу, что уже перестал их слышать. А может, и не слышал вовсе. Отец пытался её удержать, но сам едва держался на ногах, сотрясаясь от хриплого кашля и опираясь на клюку, ставшую ему третьей, дрожащей ногой.

Не в силах больше выносить этого, Марек быстро выскользнул наружу, на темное крыльцо. И через мгновение, не глядя на родителей, за ним тенью последовал Ян, плотно притворив за собой дверь.

На улице уже вовсю хозяйничал поздний осенний холод. Изо рта Марека при каждом выдохе вырывались клубы пара, которые тут же яростно рвал и уносил в темноту ночной ветер. Он стоял, глубоко вобрав голову в плечи и намертво уставившись глазами в небо, где на самом краю уже едва заметно проступала бледная полоска грядущей зари.

— Всегда в тебе смелости больше было, — проговорил Марек, не оборачиваясь на звук шагов, упрямо глядя вверх. — Что тогда за Ладочкой без раздумий сиганул, что сейчас… шаг в шаг за мной идешь. А я… трус я, Янчик. Даже уйти нормально не могу. Всё только порчу кругом.

Ян подошел к нему вплотную сбоку, закрывая своим телом сгорбленную спину брата от летящего с Леса ветра.

— Мне тоже было страшно тогда. И сейчас страшно.

— Нет… — Марек упрямо качнул головой, его зубы громко застучали от холода. — Всё правильно теперь выходит. Так оно и должно быть. Поделом мне за все. Всю свою жизнь ровно к этому дню и шел. Вот уж как есть — болван я и оборванец.

— Не надо так, — отрезал Ян. — Никакой ты не болван. Болван Лес и глупая ведьма.

— Присмотри за матерью, а? — проигнорировал Марек. — Она и так еле держится…

— Хватит уже ерунду нести. — Ян сжал его плечо. — Иди внутрь. Просто посидим. До утра ещё есть время.

Уголок губ Марека дернулся в кривой усмешке. Он резко повернул лицо, и в свете грядущего утра Ян увидел две мокрые дорожки, прочертившие грязные щеки брата.

— Не серчай на меня, Янчик, — мелко шмыгая носом, произнес Марек. — Я… я ведь завидовал тебе все эти годы. Сильно завидовал тому, что ты… что ты даже если падал в грязь, то падал достойнее. А я даже не пытался никогда быть достойным.

Он выдохнул.

— Наверное, я даже рад, что Лес выбрал меня, а не тебя.

— Не мели ты чушь собачью! — резко бросил Ян, перехватывая его за второе плечо.

— Хоть раз в жизни на какое-то стоящее дело сгожусь. Деревню спасу.

— Оглох ты, что ли, придурок? — Ян встряхнул его тело еще сильнее, уже совершенно не сдерживая своей силы. — К матери в избу иди, кому говорю! Я сейчас к Таише сбегаю. Уж меня-то она выслушает.

— Да уймись ты! — Марек вдруг сорвался на крик, но тут же испуганно осекся и добавил тихо: — В глаза я им больше смотреть не могу, неужто тебе, дурню, не ясно… Сам во всем виноват, что так вышло. Надо просто уйти сейчас, чтобы матушка…

Ян всем весом своего тела шагнул вперед, обхватил брата за плечи и с силой прижал к своей груди, не давая тому ни единой возможности повернуться или вырваться. Марек в этот раз отталкивать его не стал. Он лишь глубже вжал подбородок в плечо брата и уставился в землю у своих ног.

— Дрянной из меня брат во всем вышел, — выдавил Марек сквозь сжатые зубы. — Прости меня, Янчик. Сколько ж я всего… мы всего…

Крепко прислонив свой горячий лоб к его холодному, Ян на секунду закрыл глаза. Затем он резко отстранился на длину рук, посмотрел брату прямо в глаза — и вдруг мягко, совсем как в детстве, улыбнулся. Марек перехватил этот странный взгляд, его плечи на секунду расслабились.

— Нет на мне никакого зла на тебя, — уверенно произнес Ян, его голос стал спокойным, ласковым. — И не было отродясь, запомни это. Прав был отец всё же, что ты болван редкий, раз до сих пор этого не понял.

Марек облегченно, полной грудью вздохнул, его тело обмякло, теряя последнее напряжение.

— А ты… — тихо добавил Ян, и его пальцы снова хваткой впились в ткань рубахи на груди. — Ты просто стой на месте. И не беги за мной.

Ян мгновенно перенес весь вес своего тела на правую ногу. Его кулак с замахом встретился прямо с челюстью Марека. Колени подогнулись, и он плашмя рухнул спиной в землю, поднимая вокруг себя небольшое облако пыли.

Ян, даже не дожидаясь, пока тело брата окончательно затихнет на земле, круто развернулся на пятках в сторону Леса.

— Ян! — дикий крик Марека раздался сзади уже через полминуты.

Марек, шатаясь и сплевывая кровь из разбитой губы, с трудом поднялся на карачки, а затем, точно подкошенный лесной зверь, рванулся следом в погоню.

Деревня мелькала в его глазах грязными обрывками стен, покосившихся крыш и заплывающих дымом ночных факелов. На бегу Марек со всего маху врезался правым плечом в подгнивший соседский забор. Его легкие уже горели изнутри огнем от воздуха, он зашелся в таком кашле, что его тело на бегу согнуло пополам, но он упрямо продолжал бежать.

Перепрыгивая через широкую сточную канаву на краю, он зацепился носком сапога за толстый оголенный корень дерева. Марек с размаху полетел вперед и упал грудью прямо в застойную воду на дне канавы. Не задерживаясь ни на секунду, он тут же бешено оттолкнулся обеими руками от скользкого дна, в кровь раздирая кожу на ладонях о колотые острые камни.

— Не смей, Ян! — снова крикнул он вперед, в темноту. — Век тебя проклинать буду! До самой гробовой доски, слышишь меня?!

Ян ни разу не обернулся на его крик.

Его силуэт быстро мелькал между последними деревенскими избами, то полностью пропадая в густой черной тени сараев, то снова выныривая в умирающем свете догорающих факелов.

Марек перемахнул через низкую изгородь последнего огорода, его горло сильно ссаднило от подступающей крови, но шаг он не сбавлял. Частые крупные слезы катились по его лицу, сдуваемые встречным ветром, который уже нес в себе противный запах хвои.

— Ян! — прохрипел Марек, вытягивая вперед руку с окровавленной ладонью.

Ян, оказавшись у самой кромки, где вытоптанная ногами земля деревни резко сменялась влажным зеленым мхом, на секунду замедлил свой бег, но не остановился полностью. На одно короткое мгновение он повернул голову назад.

— За матерью лучше гляди, слышь?! — долетел его крик. — Стань человеком наконец, Марек! Чтобы Выбор мой ни за что даром не пропал!

Марек уклонялся от низко висящих веток и перепрыгивал через корни, что извивались из земли. Деревня осталась позади, и теперь только Лес смотрел на них сотнями невидимых глаз.

— Янчик, пожалуйста, — Марек всхлипнул. — Только не ты…

И тогда Лес раскрыл свои объятия. Ветви, до того сплетённые в непроницаемую стену, с тихим скрипом медленно раздвинулись, открывая узкий тёмный проход, похожий на глотку. Ян, не останавливаясь, даже не замедляя бег, нырнул в эту щель. Живая, густая тьма мгновенно поглотила его.

Марек, уже на пределе сил, сделал последний рывок и протянул руку — он почти коснулся дрогнувшего плеча брата. Но в тот же миг ветви сомкнулись с треском. Его пальцы схватили лишь пустоту, а перед самым лицом выросла крепкая стена из переплетённых сучьев.

Шёпот стих.

Лес снова принял свою жертву.

Лес со скрипом сомкнулся за спиной Яна, отрезая последний путь назад. Он проморгался раз, второй, третий, но темнота вокруг оставалась плотной, осязаемой. Ни единого просвета, только пугающий шорох собственных шагов по мшистой земле настойчиво бил в уши.

Пальцы нащупали твердость древесной коры, и от этого ощущения в груди становилось чуть спокойнее — он всё ещё мог чувствовать. А значит, вопреки всему, был жив.

Ян шагнул вперед, слепо выставив перед собой руки в кромешную тьму. Жесткие ветви наотмашь хлестали по ладоням, оставляя глубокие, жгучие царапины, но он не останавливался. Лесной шёпот вёл его, окружал со всех сторон — сухой, колючий, заставляющий идти наугад, ориентируясь лишь на этот вкрадчивый звук.

Каждый шаг давался с огромным трудом, будто сырая земля под ногами была живой и неохотно, с сопротивлением уступала ему дорогу.

Я поступил правильно. Должен был поступить правильно.

Они будут жить.

Коли Лес получил свою жертву.

Значит деревня спасена.

Он двигался вперёд, упрямо стиснув зубы, одержимый этим отчаянным порывом. Но следом за волной решимости неизбежно накатывал страх. Что это, если не безрассудство? Что, если Лес все-таки не примет подмену, раскроет обман, и тогда его ярость обрушится на их дом с двойной силой?

Мысли продолжали крутиться в голове, не давая покоя и вытягивая последние силы. Ян представил замершую над пучками трав мать, пустое место за обеденным столом, застывшее лицо отца. А потом — Марека, которого этот страшный обман всё равно мог не спасти.

Остановившись на мгновение, он уперся ладонью в шершавый, сочащийся влагой ствол, чтобы перевести дух, и заставил себя вдохнуть глубже хвойный воздух.

— Верно я всё сделал, — выдохнул он в темноту.

Слова его мгновенно сдались шёпоту Леса, растворились в нём и стали его крошечной, послушной частью.

Шёпот сделался ближе, обступил со всех сторон. Слова в нем по-прежнему оставались смутными, неразличимыми, но сам ритм изменился — стал более рваным, жадным. Ян двинулся снова, с силой раздвигая сплетённые ветви. Те сухо цеплялись за рубаху, оставляя на ткани длинные затяжки. Шаги становились увереннее, хоть живот всё ещё сводило тоскливой болью.

И тогда темнота ушла.

Сначала возникли едва заметные искры — они замерцали где-то далеко впереди между деревьями. Затем начали множиться, вспыхивая одна за другой, и вскоре массивные стволы выступили из мрака в голубоватом свечении.

Огоньки неподвижно висели прямо на ветвях, освещая узкую, заросшую тропинку. Ян замер, вглядываясь в их сияние, и почувствовал, как от этого света странно немеют кончики пальцев.

— Приш-ш-шёл… — прошипело прямо в ухо, так близко, что холод коснулся шеи.

Он резко дёрнул головой, отшатнулся в сторону, но позади лишь безмолвно покачивались еловые лапы.

— Кто тут? — собственный голос сорвался на сип и тут же впитался в мох.

— Глупе-е-е-ец… — зашелестело уже с разных сторон, протяжно и скрипуче. — Глупе-е-е-ец… пришёл на зов…

Ян поднял голову, сердито отвёл в сторону ветвь, которая снова наотмашь хлестнула его по щеке.

— Лиц-ц-цо одно… — просочилось слева.

— Но не то-о-о… — подхватили справа.

Он стиснул кулаки.

— Пришёл я! Чего вы хотите?!

— Мы ле-е-ес-с-с… — прошелестело сзади. Звук растянулся на несколько секунд.

— Ты ле-е-ес-с-с… — подхватили спереди.

— Мы с-с-сме-ерть…

— Ты с-с-сме-ерть… — повторили они хором.

Ян рванул вперёд, ломая ветви, что цеплялись за рукава, разрывали ткань и болью впивались в предплечья. Он бежал, переставляя ноги вслепую. Стволы смыкались всё плотнее, толкая его в единственный свободный проход.

— Назови-и-и… — голоса сплелись в сплошной, давящий на уши гул. — Назови-и-и… с-своё и-и-мя…

— Прочь! — выкрикнул Ян, останавливаясь и сжимая голову ладонями. — Прочь из моей башки!

Всё вокруг тут же смолкло. Шёпот оборвался в один миг, голубоватые огоньки замерли, но не потухли. Ян шумно выдохнул, чувствуя, как резкая боль под ребрами постепенно начинает отпускать.

Он стоял, крепко обхватив левую руку правой; пальцы до синяков впивались в запястье, где кожа горела от свежих царапин. Осторожно шагнул вперёд, прислушиваясь к собственному неровному дыханию. Ветви, что ещё недавно рвали рубаху, теперь просто застыли в стороны безжизненными кольями.

— Ступа-а-ай…

Шёпот вновь поплыл за ним. Но теперь он звучал тише.

— Я-я-ян…

Он лез в голову, отзываясь пустотой в животе. Но эта же пустота гнала Яна вперёд.

— По-о-опла-а-атиш-шься… — прошелестело где-то совсем рядом.

— То-о-очно-о-о… — подхватили другие голоса, словно эхо.

— Сги-и-инешь за него… за бра-а-ата…

С каждым его шагом деревья заметно редели, а жуткие голоса отставали — теперь они звучали глухо, будто доносились из-под толщи воды. Ян, спотыкаясь о выпирающие корни, рванулся вперёд, к просвету. Последняя преграда с хрустом подломилась под его напором, и, потеряв равновесие, он рухнул лицом в густую, пахнущую сладким соком поросль.

Ян тяжело поднялся на локтях, в горле неприятно першило от сбитого дыхания. Он обернулся: деревья позади сгрудились в сплошную стену, густо усыпанную голубыми точками. Они пульсировали, вспыхивая и угасая в такт его бешеному пульсу.

— Иди-и-и… — прошелестел шёпот, теперь уже не из головы, а прямо из самих огоньков. — Не-е-ет пути-и-и наза-а-ад…

Ян дернулся от неожиданности и тут же поспешно отполз назад, глубоко вминаясь в траву. Огоньки не двигались за ним — они замерли на самой границе, четко очерчивая линию, которую он только что пересёк. Их шёпот сливался с тихим шорохом хвои, но всё ещё слабо доносился до слуха:

— Ты-ы-ы… с-с-сде-е-елал Вы-ыбор…

Он полз спиной вперёд, пока стебли растений не сменились голой, плотной землей. Только тогда Ян замер, тяжело дыша, и наконец поднял взгляд.

Перед ним раскинулась огромная поляна странных цветов, залитая ровным свечением. Оно шло не сверху — там, над головой, нависала всё та же глухая чернота, — а словно сочилось из самой почвы. Свет был молочно-голубоватым, отчего всё вокруг казалось плоским, лишённым всякой тени.

Стебли крупных бутонов едва заметно покачивались, хотя воздух над поляной стоял неподвижный. От этого движения к горлу подкатила душная тошнота.

Он медленно, тяжело опираясь на подкашивающиеся руки, поднялся на ноги. В коленях не было силы. Взгляд лихорадочно шарил по светящимся лепесткам, безуспешно пытаясь зацепиться хоть за один знакомый куст или привычный камень. Почва под сапогами чавкнула. Ян провёл тыльной стороной ладони по лицу, растирая смешанный с грязью пот.

Вдалеке, у самого края этой поляны, стоял дом. Низкий, приземистый, по самую деревянную крышу заросший плотным слоем мха. Он был сложен из толстых брёвен, а вместо окон зияли черные провалы. Дом стоял так, точно был естественным порождением этой поляны. Ее сердцем.

В горле пересохло. Всё внутри него требовало немедленно развернуться и бежать прочь без оглядки, но какая-то больная тяга неодолимо тащила его прямо к этим старым бревнам.

Он шагнул вперед. В тот же миг стебли под сапогами хрустнули, упруго пружиня под весом тела. Холодный молочный свет на мгновение мигнул, и по светящейся земле беззвучно метнулись длинные темные полосы теней.

Ян стиснул зубы, пытаясь унять дрожь; его взгляд прикипел к бревенчатому срубу. И тут у самой стены дома что-то мелькнуло. Ян весь напрягся, подавшись вперед. Чья-то невысокая фигура юркнула прямо в черноту дверного проёма.

Он не успел её как следует рассмотреть, но внутри всё сжалось, а на языке мгновенно осела едкая полынная горечь. Он моргнул, и на секунду вся бревенчатая кладка перед ним смазалась, странно потекла вниз, а затем с тихим хрустом снова встала на место.

Ян сделал ещё шаг, потом ещё один и еще. Стебли под подошвами зачавкали громче, отчетливее, а справа раздался резкий треск. Он испуганно обернулся.

Пусто.

Пот снова выступил на лбу. Капли потекли за воротник; Ян вытер лицо грязным рукавом, но под рубахой всё равно было мокро и душно.

«Лес просто сводит меня с ума», — стукнуло в висках.

Он снова посмотрел на приземистый дом, но тот стоял всё так же далеко, будто Ян за всё это время не сделал ни единого шага. И сколько бы он ни шёл, ничего вокруг не менялось — цветочное поле бесконечно вытягивалось вперед, словно вязкая живица. Ноги послушно переступали по чавкающим растениям, но тело словно прибили к одному месту невидимыми гвоздями.

— Ян!

Голос прозвучал не внутри его головы, а пугающе снаружи — где-то справа. Ян резко обернулся, едва не поскользнувшись на мокрых стеблях.

— Марек? — хрипло крикнул он, тщетно вглядываясь в колышущуюся голубоватую дымку.

Вдали, меж колеблющихся бутонов, действительно мелькнула знакомая тень. И вмиг исчезла, растворилась. Ян попытался сделать шаг навстречу, не обращая внимания на тяжесть в ногах.

— Где ты, дурень? На кой за мной увязался?!

— Янчик…

Другой, мягкий голос заставил его испуганно рвануться влево. В то же мгновение он почувствовал знакомое прикосновение к своей руке, уловил родной запах засушенного зверобоя и свежего, сытного колобка.

— М-матушка? Это ты, матушка?

Пальцы готовы были сомкнуться на грубой, привычной ткани платья, на худом плече, но схватили только воздух, внезапно отдавший болотной тиной.

— Тут я, матушка! — оборачивался он вновь и вновь.

— Почему ты бросил нас, сыночек? — голос прозвучал прямо у него за спиной.

Ян резко обернулся. В синеватом свете поляны на секунду действительно мелькнул платок и знакомые сутулые плечи.

— Как мы теперь одни? Лес не уймётся… Знает он… Всё знает… Со свету ты нас сжил, сыночек… Сгубил…

— Нет, матушка, я… я должен был… — он попятился.

С другой стороны, ломая тишину, прорвался звонкий детский голосок:

— Почему ты меня оставил, Янчик? Ты же почти доплыл. Я чувствовала, как твои пальцы почти тронули мою руку. Нырнул бы поглубже… сыскал бы меня. А ты на дне меня оставил.

Перед ним никого не было, но перед глазами отчетливо возникли пряди волос, прилипшие к бледной, мокрой щеке, и мутные широко открытые глаза.

— Ладочка… прости… Мне... мне надо было искать дольше. Прости меня, прошу тебя, Ладочка!

Он отчаянно потянулся вперед, но пальцы просто бессильно смяли пару голубых лепестков.

— Я пытался… клянусь Лесом, я пытался…

— Струсил ты, — голосок дрогнул и размазался. — Как и Марек. Испугался, а я тут одна-одинёшенька. И тебе со мной гнить. Иди ко мне, Янчик. Вымокла я вся, до костей промёрзла… Прижми к себе. Обними же меня, ну!

Он с криком отшатнулся, изо всех сил сдавив голову ладонями, чтобы не слышать этого.

— Не вы это… — прохрипел он, вглядываясь в пустоту. — Нет… нет вас тут…

Но голос Марека снова ядовито защекотал уши, проникая под самую кожу:

— Мнишь, что ты лучше всех? Спас нас? Да мы все подохнем из-за тебя! Вся деревня сгниёт! — Ян почувствовал ледяное прикосновение к руке. — Иди к нам, Янчик, прими смерть рядком с нами…

Холодные пальцы крепко сомкнулись на его израненном предплечье. Ян заставил себя зажмуриться, затем быстро открыть глаза. Снова и снова. Он лихорадочно моргал и жмурился, пока жуткое наваждение перед глазами наконец не рассеялось.

Его сильно шатнуло. Как пьяного — влево, вправо, пока он не ухватился за собственную грудь там, где в сумасшедшем ритме бешено колотилось сердце. Одну секунду он отчаянно удерживал равновесие, боясь сделать даже короткий вдох. В следующую — медленно разжал онемевшие пальцы, убеждаясь, что рука всё ещё слушается его. Затем тяжело выплюнул сквозь зубы горячее, прерывистое дыхание.

Он вновь упрямо шагнул вперёд. На этот раз сапог твердо, надежно встал на землю. Ян с шумом втянул носом застоявшийся воздух.

— Проклятый… Лес. — выдохнул он.

Низкий дом всё ещё незыблемо стоял впереди, и окружающая его тишина давила на уши гораздо сильнее, чем прежние ядовитые голоса. В голове теперь отчетливо билась только одна-единственная мысль: если этот дом не растаял вместе с остальным кошмаром, значит, внутри него точно кто-то есть.

— Сидите тихонько, старших слушайте, глядишь и обойдёт вас Ведьма Лесная стороной, — нежно щебетала мать, по очереди проводя ладонью по волосам близнецов.

Её пальцы задержались на виске Яна.

— Отца слушайте. Особенно ты, Янчик, опять на тебя жаловались.

Ян, не отрывая задумчивого взгляда от копотных балок над головой, хмуро бросил:

— Если ведьма забирает непослушных, на кой Лесу взрослые сдались-то? Брала бы мальцов и хватит с нее.

Мать замерла, в выцветших глазах мелькнула тень, вмиг стерев заботливую улыбку.

— Лес забирает за плохие дела, — строго отрезала она, и принялась торопливо смахивать пыльные крошки с его рубахи. — И полно глупости молоть. Лучше к отцу бегите, пока он не рассердился. Дров не рублено, а ночь студеная будет.

Она легонечко подтолкнула мальчиков к выходу, накинула на голову платок и, взвалив на плечо полное ягод да трав лукошко, скрылась за дверью.

— Взаправду в эти сказки веришь? — пробурчал Марек, свесившись со скамьи вниз головой. Кровь прилила к его лицу, и щёки стали алыми. — Врут всё, чтоб мы смирно сидели. Неугодных же сживать проще со свету.

— Да вздор это всё, — отмахнулся Ян. — Куда мужики подевались? Одна девка с десятком мужиков справилась бы? Отец говорил, один вообще с топором в чащу попёрся, да там и остался.

— А коли так, выходит, силища у неё наверняка немереная? — осклабился Марек, раскачивая скамью. — Может, не убивает она, а души тянет, как матушка говорит. Ох, надо нам тише сидеть, Янчик, надо.

Ян прищурился на ржавое солнце, путающееся в еловых иглах.

— Оно-то может и так… А как по мне, выследить бы её да прикончить. Вся деревня бы выдохнула.

Со двора донёсся голос отца, в котором уже не осталось терпения:

— Долго я тут один корячиться буду?! А ну живо, сейчас хворостиной по спинам пройдусь, враз поумнеете!

Близнецы молча обменялись взглядами и сорвались с места. Мысли о лесной твари схлынули перед отцовским гневом.

***

Обогнув угол дома, Ян вжался лопатками в бревенчатую стену, пытаясь раствориться в её тени. И тут же увидел её.

Ведьма.

«Кто старших не слушает, у того Ведьма душу вытягивает, чтоб навсегда забыли, каково это — человеком быть…» — всё звенел в ушах матушкин голос.

Тогда, в детстве, прижавшись к Мареку под одним покрывалом, он верил каждому её слову. Боялся. Сейчас же, стоя перед этой лесной тварью, Ян уже не был уверен, что вообще умеет верить. Но всё казалось столь осязаемым, что не оставляло сомнений: эта ведьма была корнем всех бед, а её смерть — единственной надеждой.

Вспотевшие пальцы сжали рукоять ножа, который Ян привычно держал при себе для чистки рыбы и выстругивания палок. Он сгнул ком в горле. Одно резкое движение — по самую рукоять вонзить острие в эту спину, почувствовать, как оборвется лесной шепот, а яридинцы наконец-то выдохнут.

Но сладкая мысль сменилась другой — все те юноши, что уходили в чащу до него, наверняка сжимали в руках такие же ножи.

И где они теперь?

Она стояла к нему спиной, запрокинув голову к бледному небу — неподвижная, тонкая, словно ветвь ивы. Длинные волосы серебром струились по лопаткам, прикрывая тело до самых колен, а посеревшая одежда лохмотьями висела на ней, сливаясь с бледнотой кожи.

Ян не мог отвести от неё взгляд. В детстве он представлял её огромной, косматой, со зловонной пастью и руками, по локти измазанными в крови. Но сейчас перед ним замерло мелкое, как насекомое, создание. Казалось, схвати её за запястье — и кости с хрустом рассыплются в труху. А в крови здесь был только он.

Ведьма обернулась, будто почувствовав взгляд. Ян напрягся, сжимая нож. Но вместо морды чудища он увидел лицо напуганной девицы — тело её мгновенно сжалось, плечи поднялись, а босые ноги запутались в ворохе цветов, когда она попыталась сделать шаг назад.

Миг, и их взгляды встретились — его, полный ненависти, и её, испуганный. В глазах её он увидел то же самое, что однажды видел в глазах Ладочки. Беспомощность и мольбу.

Вопреки рассудку, рука с ножом сама собой дёрнулась вверх. Мышцы напряглись. Ян вспомнил, как мама выхаживала птенца и ругала его, когда он слишком сильно давил тельце, пытаясь уложить в гнездо.

«Не тронь слабых, Янчик. Сила нужна, чтобы защищать».

Голос матушки прозвучал в голове так ясно, словно она стояла рядом. Слова вспыхнули с новой силой. Пальцы на рукояти задрожали и начали медленно разжиматься.

Он отвернулся, не в силах больше смотреть на нее, оставляя на кончике языка лишь омерзительный вкус стыда.

Этим замешательством она и воспользовалась.

Ведьма одним движением выхватила из складок одежды пучок сухих трав. Мельком на её предплечье Ян заметил длинный шрам. Растерев травы между ладонями, она резко развернулась и с силой выдохнула ему прямо в лицо облачко едкой пыли.

Ян не успел закрыть рот. Горло сдавила режущая боль, а глаза обожгло так сильно, что он почти ослеп. Сопли вместе со слезами брызнули из глаз, из груди вырвался лающий кашель. Страх скрутил внутренности, из-за слепоты он потерял равновесие и едва не рухнул на землю.

— Ах ты… — прошипел он сквозь удушье, яростно кашляя и пытаясь утереть лицо локтем.

Образ беззащитной девицы рассыпался. Его грязно обманули. Сыграли на жалости. Стиснув зубы и наощупь перехватив нож, Ян бросился наперерез её шагам, игнорируя жгучую боль в глазах. Голос матушки больше не звучал в его голове.

Ведьма не была слабой.

Она была опасна.

Ян нагнал её у края поляны, где цветы уступали место колючему подлеску. Ведьма споткнулась о корень, едва не упав. Обнажив зубы, она резко развернулась, снова вскидывая руку с новым пучком трав. В глазах — теперь Ян разглядел, что они были алого цвета, точно кровь, — не было страха. Лишь злость загнанного в угол зверя.

— Да стой же ты, проклятая! — Ян тяжело хрипел, из носа текла слизь, смешанная с пылью от её трав. — Давай… давай поговорим! Я не хочу…

Прежде чем она успела метнуть в него новую труху, Ян рванулся вперёд и перехватил её запястье. Он сжал кости с такой силой, что кожа под его пальцами мгновенно налилась багровым цветом. Ведьма яростно зашипела, рванулась, но Ян навалился сверху, вдавливая её плечом в жесткие ветки кустов.

— Да что с тобой такое?! Чего тебе от нас надо?! Зачем вредишь?!

Ведьма перестала дергаться. Она приблизила лицо, тяжело и часто дыша ему в щеку. Ян видел тонкий нос, высокие скулы и искусанные губы, поджатые в ниточку.

— В дом наш претесь, — прошипела она. — Землю портите. Жизни наши губите. А теперь… просите… поговорить?

Ян удерживал её вес, хотя в груди всё ещё пекло от её яда:

— Да не сунулся бы я сюда… если б твой Лес не позвал меня! Выбора у меня не было, ни у меня, ни у тех, кто был до меня.

— Вре-е-ет о-он, — раздался шепоток. Вместе с ним из-под корней заструилось голубое свечение, окутавшее стволы. — То-о-очно-о вре-е-ет.

Ян скосил глаза за её плечо, в чащу, но хватку не ослабил. Шелестящие звуки плодились, терлись о кору, создавая хорную жуть:

— Не о-о-он... не о-о-он до-о-олжен бы-ыл прийти-и-и...

Ведьма недовольно цокнула языком, будто отгоняла назойливых мух, и проигнорировала голоса. Чувство уверенности, что гнало Яна сюда, пошатнулось.

— Я... пришёл, потому что Лес брата моего выбрал, — проговорил тихо. — Вместо него пошел. Губить тебя… я не собирался. Вернее… — он сглотнул, — …теперь не собираюсь.

— Тогда отпусти мою руку, — холодно бросила она.

Он колебался секунду, чувствуя под пальцами тонкие кости чужого запястья — стоило надавить сильнее, и они с хрустом переломятся пополам.

— Разожми и ты кулаки, — потребовал Ян. — Брось эту дрянь.

Её взгляд на мгновение полыхнул отвращением, но после недолгой паузы она медленно, с показной неохотой разжала пальцы. Зелёная труха осыпалась на землю, и набежавший ветерок тут же развеял её между стеблей.

Ян отступил на два шага, его плечи сами собой опустились от навалившейся усталости, а голос заметно дрогнул:

— Я бы… я бы не тронул тебя… в обычное время. Но у меня… у нас…

Она не двигалась, упрямо вперив в него свой горящий взгляд, словно выжигая всё, что ещё оставалось у него внутри.

«Какого лешего я творю? — промелькнуло в голове у Яна. — Кому я тут распинаюсь? Ей? Лесу?»

Он глубоко вдохнул, запрокинул подбородок, беззащитно подставляя кадык и грудь, с силой развел руки в стороны и плотно сомкнул веки.

— Я готов, — тихо сказал он. — Коли для деревни нужно это… коли жизнь моя Марека спасёт… я готов. Давай, кончай дело. Бери меня, ведьма.

— К чему… к чему ты готов? — едва слышно, растерянно сказала она.

Лес вокруг, дождавшись этой короткой паузы, снова зашептал. Шёпот стал насмешливым, язвительным, а голубые огоньки замерцали чаще, безумно танцуя в воздухе.

— Упад-е-ет... упад-е-ет... упад-е-ет...

— Заткнитесь! — вдруг крикнула она.

Ян к этому моменту уже не услышал ни звука. Колени его подкосились, и он рухнул на землю. Светящиеся цветы тут же потянулись к нему, нежные стебельки обвивали запястья и щекотали шею. Липкий пот стекал по вискам, смешиваясь с пылью и слезами.

Ведьма отступила ещё на полшага, молча наблюдая за ним. Парень, чьи сильные пальцы секунду назад оставляли багровые кровоподтеки на её руках, теперь валялся скрюченным и абсолютно безвольным у её ног.

В голове Герды на миг мелькнула мысль: может, это самый верный шанс покончить с чужаком? Но воспоминания об уроках Ярилы — та всегда учила помогать любому слабому существу, каковым человек перед лицом Леса, по сути, и являлся, — заставили её скривиться.

«Не слабый он, — подумала она, глядя на его тяжело вздымающуюся грудь. — Сильный. Дурной, но сильный. Отчего тогда не завершил начатое?»

С громким вздохом она раздосадованно закатила глаза и всё же нехотя сделала шаг к нему. Брезгливо уперев пальцы босой ноги в его бок, Герда толкнула тело, заставив Яна безвольно перевалиться на спину.

Склонившись над ним, она быстрым взглядом осмотрела парня. Её пальцы аккуратно подняли его запястье — на предплечье, чуть ниже локтя, зияли свежие красные царапины, а из одной уже сочились капли мутного белого гноя.

Её брови сердито сдвинулись. Она резко повернулась к Лесу, к его танцующим огонькам.

— Смерти его ждали, — сквозь зубы процедила ведьма. — Так сами бы и добили, а не ко мне гнали.

Свечение от этих слов резко потускнело, утратило прежнюю плотность, однако тут же разгорелось вновь, хаотично пульсируя и перекидываясь с одной хвоинки на другую.

— Сам он... сам, — задрожали они, перебивая друг друга.

— Да-да, точно сам!

— Ветки ломал, больно!

— Боялся нас!

— Мы всего лишь хотели напугать.

— Чуть-чуть напугать.

— Прости, Герда, мы не хотели...

Герда лишь презрительно скривила губы, задумчиво почесав старый шрам на руке.

— Что будет, — произнесла она медленно, обращаясь к самому Лесу, а не к его трусливым шепчущим прихвостням, — если он помрет тут?

Огоньки снова испуганно погасли, но после короткой тишины тут же вспыхнули вновь. Хор голосов, теперь уже без прежней насмешки, испуганно прошелестел:

— Ху-у-удо будет...

— Ой ху-у-удо...

— Большая беда придет.

— Большая-пребольшая...

— Проклятые стебельки, — прошипела Герда, отпихивая ногой цветы, что облепили одежду Яна.

Она твердила себе, что делает это не из жалости, ведь чувствовать её к чужаку было так же чуждо, как и надеяться на что-то. Герда замерла у порога, вглядываясь в бледное лицо незнакомца. Пальцы вцепились в косяк. Ей до боли хотелось оставить его подыхать прямо здесь, на сырой земле — Лес или раны довершат начатое. Но всё же её нога переступила через порог. Схватив Яна за ворот рубахи, она волоком втянула его тело внутрь избы.

В углу очага стоял котёл, из которого поднимались тонкие струйки пара, щекоча нос. Герда тяжело дышала, утирая пот со лба окровавленным рукавом. Она подошла к столу и начала перебирать разложенные в беспорядке травы, швыряя ненужные пучки прямо на земляной пол.

— Заставляла ведь заучивать, — буркнула она, откладывая в сторону пучок полыни. — Только травами теперь и спасаться.

Затем коснулась зверобоя, и сердитая усмешка облизнула её губы — Ярила говорила, что он хорош для заживления ран, на всякий случай. Разложив нужные пучки, она принялась измельчать их деревянной ступкой. Сухие листья крошились, превращаясь в ароматную пыль. Герда плеснула туда густой живицы — холодной, как и её собственные пальцы, и добавила немного мёда для пластичности. Тягучая масса неохотно поддавалась, пока жижа не стала однородной и темной.

— На кой ты мне сдался? — выдохнула она, резко бросив ступку на доски. — Смерть мою принёс, а я над тобой со ступкой горблюсь, будто должна.

«Не твори глупостей, Герда. Не поймут они никогда. Но мы должны хотя бы пытаться их понять» — пронеслось в голове. Она резко обернулась, вздрогнув, но никого не было.

Закатив глаза, она переложила мазь в деревянную плошку и с тяжёлым вздохом вернулась к порогу, где лежал чужак. Юноше стало хуже — гной пузырился на царапинах, полностью скрыв кожу под собой.

— Знал бы ты, как тошно мне тебя выхаживать. Да только если подохнешь здесь, беда заявится похуже прежней.

Не заботясь о боли, она обмазала его предплечье плотным слоем мази. Отшвырнув плошку в сторону, Герда отодвинулась и замерла, глядя на его лицо. Пряди его тёмных волос прилипли ко лбу, полностью скрывая глаза. Она брезгливо отвела их пальцами, обнажая лоб.

Его дрожащее тело рождало в ней лишь нарастающее раздражение от этой удушливой близости.

— Руки так и чешутся придушить тебя, пока спишь.

Покачав головой, она развернулась и вошла в дом, направляясь в маленькую комнатушку. Потёртые покрывала из шкур были небрежно скинуты на пол. Рядом стоял старый ящик. Она опустилась перед ним на колени, содрав заусенец о шершавую крышку, и откинула её, убрав ткань.

Ящик хранил в себе немногим больше, чем пыль и воспоминания. Пальцы, нащупав маленький свёрток, завёрнутый в тряпицу, достали его, не разворачивая. Грязь въелась в плетение нитей, но Герда прижала узелок к груди.

— Сегодня, — тихо пообещала она себе. — Сегодня обязательно получится.

***

Сначала был звук — назойливый стук в висках. Потом свет, режущий даже сквозь сомкнутые веки, заставил глаза слезиться. И наконец — боль, разлитая по всему телу. Мышцы ломило, словно его долго колотили палками, а потом бросили едва живого.

Ян попытался пошевелить рукой, но пальцы отозвались судорогой. Опираясь на неровную стену дома, царапая ладони о щепки, он с трудом поднялся. Головокружение едва не швырнуло его обратно на землю. Поляна, дом — никого нет. Вокруг стояла тишина. На миг ему показалось, что всё случившееся было горячечным сном, но кривой сруб перед глазами не оставлял сомнений — он был здесь. У ведьмы.

Птица, сидевшая напротив на сухой ветке, склонила голову и изучала его чёрными бусинами глаз. В его деревне птицы давно исчезли или лежали дохлыми по краям троп — маленькие чёрные комочки, источенные червями. Здесь же жизнь была настолько полнокровная, сочная, что на неё было больно смотреть. Она казалась издевкой.

Шатаясь, Ян толкнул дверь хижины. Изнутри пахнуло горьким варевом, и он тут же закашлялся от резкого запаха, прикрыв нос рукой. Посмотрев на свое предплечье, Ян заметил толстый слой подсохшей, стянувшей кожу мази. Матушка иногда готовила подобное: горшочки с той же мазью она ставила им с Мареком, когда те приходили с глубокими ссадинами на ногах. Осознание того, что ведьма вылечила его…

Ян выскочил наружу, кашляя от свежего воздуха, пахнущего еловыми иголками и влажной землей. Одно было ясно до жути: прошлой ночью что-то пошло не так. Его не убили. Его оставили жить.

Мысли украл хруст ветвей. Ян замер, вслушиваясь. Звук доносился из чащи, из-за тёмных елей и сосен, заставляя его, хоть и неуверенно, шаг за шагом двигаться вперёд. Ноги проваливались в мох. Перед ним вновь замелькали голубые огоньки, выплывая из сырого тумана.

— Жив... — прошелестел один, и скрипучий голосок прозвучал прямо у него над ухом, заставляя вздрогнуть.

— Да-да, жив-жив... — подкакнул другой, чуть ниже, кружа вокруг его запястья.

— ...младшая... — зашептали они, перебивая друг друга. — ...не смогла... не смогла...

— ...точно не смогла... — подхватил третий, мелькая перед самым его лицом.

— ...верно-верно...

— Почему я… — крикнул он, заставляя огоньки замереть в воздухе. — не помер?

— ...ничего не скажем... — прошипел самый крупный из них.

— ...да-да, ничего... — подхватили остальные, начиная нервно метаться.

— ...Герда сжалилась... — вдруг прозвучало слева, и тут же остальные огоньки яростно набросились на болтуна, зашипев и замигав.

— Герда? — переспросил Ян, вглядываясь в мерцание между деревьев.

— ...Герда...

— ...имя узнал...

— ...повезло-повезло...

— Вчера вы чуть не свели меня с ума своим шёпотом, а теперь трещите как сороки, — с раздражением бросил он.

Огоньки задрожали, их свет замигал тревожнее.

— ...не боится, гляди…

— ...зря...

— …ведьму гневить — в землю лечь… не жилец ты, не жилец…

— ...не жилец, не жилец...

Ян хмыкнул, хотя внутри всё комом сжалось от их слов. Пальцы невольно потянулись к пустому поясу — ножа не было. Огоньки вдруг зашипели громче, их свечение стало резким, слепящим.

— ...не ходи...

— …помрёшь, если пойдёшь…

— …точно помрёшь…

— Вы-то только рады будете, нет? — отмахнулся он. — Трусом я никогда не был. И сейчас не стану.

— ...вчера был...

— ...да-да, точно был...

Ян хотел уже возразить, вспомнив ночную панику, но в итоге лишь коротко усмехнулся и махнул на них рукой.

«Лучше уж рискнуть, чем вечно прятаться», — подумал он. Оттолкнувшись от шершавого ствола дерева, он двинулся сквозь чащу, оставляя назойливые огоньки позади. Вскоре до слуха донёсся тихий плеск, и он пошёл на звук, пока не вышел к реке.

Узкая, но чистая, почти прозрачная, она разрезала лес, и Ян застыл поражённый. В Яридине вода в реке была мутной, застойной, с гнилым привкусом. Там на дне колыхался склизкий ил, а здесь можно было разглядеть каждый камешек, каждую прожилку на речной гальке.

Едва дойдя до кромки, он рухнул на колени. Наклонился и стал пить, зачерпывая воду пригоршнями. Пил почти давясь, кашляя и сплёвывая воду, и снова зачерпывал её, и снова пил. Ледяная влага ломила зубы, обжигала горло. Руки всё ещё дрожали, но уже не от слабости — от непривычного изобилия жизни, которого его деревня была лишена все эти годы. Это была чистая, не отравленная Лесом вода.

Утолив жажду, Ян вернулся на поляну, но там по-прежнему никого не было. Изба стояла запертой. И отсутствие Герды теперь беспокоило его куда сильнее, чем её недавнее присутствие.

Он внимательно осмотрелся, однако память по-прежнему оставалась пустой, не желая воскрешать подробности минувшего вечера. Шагнув в хижину ведьмы, Ян сразу приметил небольшую комнатку, где принялся за обыск. Он переворачивал лукошки, перетряхивал сухие пучки, пока наконец не выудил из перевёрнутых вещей порванный лист.

В этот миг Ян мысленно поблагодарил матушку, которая когда-то настойчиво, сквозь слезы и капризы, вбивала в него умение читать. Он вновь убедился в собственной правоте: хорошо, что именно он отправился в Лес вместо брата. Марек всегда считал её уроки бесполезной тратой времени и заявлял, что для удачного сватовства буквы вовсе не нужны — девкам, мол, важнее сила да ладный дом.

Почерк на листке был кривым, буквы дрожали и наезжали друг на друга. Ян затаил дыхание, упорно разбирая каждое выцарапанное слово, пока не сложил их в пугающую фразу:

«Живень обретает тело, когда в нём есть часть живой плоти. Корми его тем, что помнит».

Дальше слова обрывались. Нижняя часть листа была залита неровным росчерком — то ли сажа, то ли засохшая кровь перечеркнула остальное, превратив записи в черную корку. Но и крох прочитанного хватило, чтобы в голове у Яна закололо.

Он бросил бумагу обратно в ящик и поспешно задвинул его, стараясь скрыть следы своего присутствия, сдувая пыль обратно на крышку.

Ему нужно было найти ведьму.

Ян пошёл по едва заметной тропе, петляющей меж деревьев. Следы босых ног на сырой земле были свежими, чёткими. Он шёл быстро, пригибаясь под низкими ветвями, пока тропа не вывела его к каменистой равнине.

Ян вовремя заметил движение впереди. Он быстро прижался к выступу скалы, стараясь слиться с камнем и не дышать.

Из дыры в скале, которую Ян сначала и не заметил, появилась Герда. В руках она бережно держала свёрток, завёрнутый в грязную тряпицу. В центре каменистой площадки стоял плоский валун, точно алтарь, покрытый темными потеками. На нём были разложены пряди рыжих волос, бледные обрывки кожи и нечто, напоминающее кость. Всё это лежало рядом с окровавленным лоскутом ткани.

Чуть поодаль возвышалась бесформенная куча. То ли земля, то ли глина — Ян не понимал. Но он тут же заметил в этой куче движение. Казалось, тварь эта дышит, медленно пульсируя и раздуваясь.

Герда склонилась над сгустком и начала аккуратно вталкивать в него всё то, что держала в руках. Ян затаил дыхание, сильнее вжимаясь спиной в камень.

«Сиди тут. Жди. Если с ней что-то случится... то сама виновата. Знала, куда шла». — крутилось в голове.

Нога его начала нервно постукивать по камню. Он понимал — если что-то пойдёт не так, эта тварь сначала сожрет ее, а потом примется и за него. Бежать было некуда, да и он не сможет просто смотреть — ведьма была ему нужна. Чтобы наконец закончить этот чудовищный ритуал и вернуть жизнь его деревне. Или хотя бы объяснить, почему спасла того, кто пришёл её убить.

Ян вжался в камень, ощущая каждый острый выступ сквозь ткань рубахи. Дыхание царапало сухое горло, пока он наблюдал за ведьмой. Пальцы теперь уже с силой вдавливали в массу пряди волос, лоскуты кожи, обломки костей, а её неразборчивый шёпот сливался с шелестом ветра.

И тогда глина ожила. С хлюпаньем грязь пошла вверх, вытягивая короткие подобия рук и ног. Движения были кособокими, словно у новорождённого телёнка, впервые пытающегося встать на дрожащие ноги. Тварь валилась вбок, но упрямо лезла вверх, впитывая пепел с валуна.

— Тише... — прошептала Герда. Звук едва долетел до ушей Яна. — Слушайся. Держись. Я здесь, слышишь?

Она склонилась ниже, её руки были по локти измазаны в этой жиже, она нашептывала свои заговоры быстрее, срываясь на выдох. Глиняная фигура неожиданно повернула комок, служивший ей головой, в сторону ведьмы. Ян всматривался до рези в глазах, видел лишь выпирающие бугры, но не мог найти ни одного уязвимого места, если понадобится эту тварь прикончить. Ни глаз, ни сердца — как бороться с ожившей грязью?

— Держись, — выдыхала Герда, прижимая ладони к омерзительной массе, словно пыталась согреть её. — Я здесь, я здесь.

Слова, полные нежности к этому слепому уродцу, заставили Яна сделать шаг вперёд. Он ступал осторожно, то и дело замирая и боясь издать звук сапогом по камню. Глиняный ком зашевелился сильнее, с повизгиванием вытягивая новые конечности, из пор жижи сочилась мутная влага. И тогда Герда, не отрывая рук от его бока, дрожащим от слез голосом спросила:

— Ты меня узнаёшь? Скажи, что ты меня узнаёшь.

Ян сделал ещё два шага, пригибаясь за выступами камней. Теперь он видел её лицо, в профиль — осунувшееся, усталое, с мешками под глазами и прикусанными в кровь губами. От её вида неприятно защипало под боком: что же она пережила, чтобы решиться на такое?

— За-что… — проскрежетал живень, и из его глиняного нутра вырвался хруст ломающихся костей. — …за-чем… убила…

Усшехав скрежет глины, Ян резко выхватил нож из-за пояса. Он видел, как сгорбилась спина Герды. Ян ждал, почти надеялся, что она разгневается, начнёт оправдываться, но вместо этого из её груди, сдавленно и глухо вырвалось лишь:

— Прости…

Глиняная рука, тяжелая и бесформенная, занеслась над её склонённой головой. Страх и неуверенность вмиг рассыпались в голове Яна. Он рванул с места, прыгая через камни. Нож в его руке блеснул. Не целясь, Ян с размаху ударил в самую гущу твари, вкладывая в этот бросок весь вес тела.

Отец всегда говорил: «Не знаешь, куда бить, — бей в центр».

Лезвие вошло глубоко, с чавкающим хлюпаньем. Живая глина расступилась, обнажив внутри себя пульсирующую паутину красных нитей, похожих на сосуды. Ян замер, ошеломлённый. И этого мгновения хватило, чтобы глина с силой сомкнулась обратно, поглотив нож до рукояти и сдавив его пальцы до хруста костей. Он рванул руку назад, но грязь обхватила предплечье, заставляя его вскрикнуть от боли.

— Ты что творишь?! — он почувствовал, как ногти Герды впились в его плечо, она яростно пыталась оторвать его от творения своих рук. — Кто тебя просил сюда лезть? Кто тебе право вмешиваться?!

Краем глаза он увидел, как другая конечность твари со свистом несётся в их сторону. Резко оттолкнув Герду локтем, Ян дёрнулся всем телом, но вцепившаяся грязь тянула вниз, лишая его движения. Тяжёлый удар жижи пришёлся прямо по рёбрам. Воздух вырвался из лёгких, Ян согнулся, оставив во рту вкус крови.

— Отойди, — выдохнул он, сквозь кашель переводя дыхание и упираясь свободной рукой в валун. — Я… жизнь... твою... спасаю, дура!

Второй удар живня он успел перехватить предплечьем, подставив под удар кость. Несколько тёмных брызг густой глины отлетели на камни с тихим шлепком.

— Не просила я! — голос её сорвался на визг. — Не смей вредить ей!

Живень, будто проникаясь её яростью, занёс лапу для нового удара, целясь прямо в лицо своей создательнице. Стиснув зубы, Ян переборол боль в ребрах и с силой рванул зажатую ножом руку на себя, увлекая за собой внутренности существа. Тварь качнулась, её удар пришёлся в пустоту, выбив каменную крошку из скалы.

— Если я её не прикончу, — прорычал он, наваливаясь всем телом на скользкий бок твари, — она сначала меня сожрёт, а потом за тебя примется! Понимаешь?!

— Прочь! Прочь, я сказала. Убери свои поганые руки.!

Но вместо того чтобы подчиниться, Ян зажмурился и сквозь боль провернул нож внутри жижи, сделав полный оборот и с хрустом разрывая красные сосуды-нити.

Живень взвыл. Это был пронзительный визг, скрежет, рычание — дикий звук зверя. Существо затряслось, его тело забулькало, выпуская пузыри гноя.

— Нет-нет-нет, хватит! Остановись! — Герда бросилась между ними, наотмашь толкая Яна в грудь. — Подохнешь, значит так тебе и надо. Но её я не дам!

Прикусив губу, Ян проигнорировал её толчок и вновь вдавил лезвие. Глина взвизгнула и рванулась в судороге. Ее лапа описала широкую дугу и со всего маху ударила Герду в плечо. Она удивлённо ахнула, отлетела назад, тяжело осев на камни.

Ян на секунду замер. Убедившись, что она жива, он со всей злости вбил свободный кулак в бесформенную морду живня:

— Я же сказал не лезь!

Всем весом упершись в глиняную тушу, он чувствовал, как его рука горит в соках существа. Он провернул нож. Ещё раз. Сильнее, налегая плечом. Он кромсал и перемалывал скрытое под грязью нутро, уничтожая саму основу этой мерзкой жизни. Глина наконец потеряла упругость, тепло ушло из неё, масса стала жидкой. Мертвой. С хлюпающим звуком Ян выдернул онемевшую руку, по локоть облитую вонючей слизью.

Подавив рвотный позыв, он перевёл взгляд на алтарь. Перед ним уже не было существа — то была лишь медленно оседающая груда серой грязи, бесформенно сползающая с камня и растекающаяся по трещинам равнины.

Ян тяжело дышал. Он медленно обернулся к ведьме. Герда, держась за ушибленное плечо, подползла к жиже. Пальцы её дрожали, когда она принялась выковыривать из грязи обломки костей и пряди волос.

— Всегда вы так... — просипела она, глотая слезы. — Приходите, последнее отнимаете.

Ян закатил глаза, чувствуя, как злость колет сознание. Он только что спас ей жизнь, а она обвиняет его? Боль в плече, усталость до тошноты от боя, от этого проклятого Леса, от самой ведьмы и её безумных ритуалов — всё это нахлынуло так сильно, что он шагнул вперед, наступив тяжелым сапогом прямо на жижу у её пальцев.

— И что, мне надо было просто смотреть, как оно тебя убивает?! Ты этого хотела?!

— Тебе нужно было сдохнуть самому где-нибудь в лесу, не суясь сюда! — она вскинула на него лицо, и её взгляд был полон чистой ненависти. — Умру я или нет, не твоя забота.

Ян криво усмехнулся, утирая кровь с губы.

— Умрёшь ты, и кто с Лесом договорится? Кто жертву принесёт?

— Мне плевать. Прочь с моих глаз. Уходи, — Герда с трудом поднялась на ноги, прижимая к груди грязные останки.

Но Ян шагнул наперерез, преградив ей дорогу к тропе. Его широкие плечи полностью перекрыли проход.

— Не уйду. Хоть зашиби — не сдвинусь. Пока в моей деревне не будет жизни — не уйду. Скажи, что… делать? Не молчи, ведьма.

Герда не ответила. Она нарочно двинулась вперед, с силой задев его плечом. Оглушённый её упрямством, Ян стоял, глядя на растекающуюся по камням жижу. С безнадёжным вздохом он поплёлся вслед за ней, чувствуя себя побитой собакой.

Шли они молча. Только хруст веток под ногами да далёкий крик птицы нарушали эту тишину. Ян несколько раз порывался заговорить, прочищал горло, но Герда обрывала его коротким: «Умолкни», даже не оборачиваясь.

Так они и дошли до цветочной поляны. Герда, не замедляя шага, прошла сквозь цветы. Но едва на тропу ступил Ян — цветы ожили. Их лепестки потянулись к его ногам, нежно касаясь голых щиколоток, словно сотни маленьких рук, пытающихся согреться о человеческое тепло.

Удивлённый, Ян остановился. Он наклонился и осторожно потянул за один из бутонов — тот легко, без малейшего сопротивления отделился от стебля. В ту же секунду внутренний свет цветка погас. Лепестки сморщились, став обычными, безжизненными.

Он ускорил шаг и догнал Герду, которая резко обернулась на шорох.

— Эм… держи, — протянул он ей угасший бутон на ладони. — Прости меня. Я… не хотел рушить то, что тебе дорого. Понимаю, этим ничего не поправить.

Герда с изумлением посмотрела на мёртвый цветок, а затем перевела взгляд на его лицо. Напряжение на миг исчезло.

— Как... — она осеклась, трогая лепестки пальцем. — Как ты его сорвал?

— Да просто сорвал, — пожал плечами Ян. — У вас тут что, цветы к земле приколочены?

Она с опаской забрала у него стебелек. Не говоря больше ни слова, ведьма развернулась и пошла к своему дому. Но на этот раз она не захлопнула перед ним дверь.

Герда молча подошла к очагу и начала бросать в котёл какие-то коренья, готовя похлёбку. Ян, чувствуя себя лишним в этой маленькой избе, тихо присел на пол у самой двери, стараясь казаться как можно меньше. Рёбра ныли после удара живня.

— И чего ты туда кидаешь? — всё же спросил Ян, кивнув на закипающий котёл. — По запаху-то вроде съедобно.

Герда вскинула голову и одарила его таким взглядом, что он тут же пожалел о своём любопытстве.

— Язык у тебя больно длинный. Может, укоротить?

Ян поник, утыкаясь подбородком в колени. Вскоре по дому разнёсся сытный запах варева. Она налила похлёбку в две грубые миски и, не глядя на него, резким швырком протянула одну парню.

— Спасибо, — сказал он тихо, принимая горячее дерево. — И за еду… и… за то, что тогда не дала помереть. Я этого не забуду.

Он быстро опустошил миску, обжигая язык. Сложив руки на животе, Ян спросил о главном:

— Когда ритуал-то свершится? Чего для этого надо? Я всё сделаю для тебя, ведьма, только скажи.

— Не спрашивай глупостей, — отрезала Герда, забирая его пустую посуду. — Нож давай.

Он опасливо вытащил замызганный нож из-за пояса и протянул ей рукояткой вперёд. Герда перехватила холодную сталь, подошла к ящику в своей комнатушке и со стуком спрятала его внутрь, заперев замок.

— Прочь. Спать будешь снаружи.

— Снаружи? — крохотная надежда на примирение рассыпалась в прах. — Там же холодно.

— Молись, чтобы Лес не убил тебя в эту ночь вместо меня, — ответила Герда, указывая на порог.

Она выставила его из избы и с грохотом захлопнула перед его носом дверь.

Снаружи и впрямь было холодно. Ночной воздух тут же пробрался под его рубаху, заставляя покрыться мурашками. Ян тяжело вздохнул. Внутри все кололо: и обида, и злость на ведьму, и горькое понимание, что иного исхода он сейчас, видимо, и не заслужил.

Найдя у стены сухое, защищённое от ветра место, он устроился на голой земле, подтянув колени к груди и пытаясь согреться собственным дыханием.

Жар от высокого пылающего костра обжигал щеки, а спину со стороны чащи обдавало колючим осенним холодом, который упрямо пробирался под тонкую серую ткань платья. Пламя с гулом пожирало сухие стебли трав, с треском плюясь в ночное небо длинными снопами искр. Золотые точки оседали на мокрой хвое сосновых лап и тут же с шипением гасли в темноте.

— Ну чего нос повесила? — шершавый голос Иванки резко ударил по ушам, заставив Герду вздрогнуть и дернуть плечами от неожиданности.

Старшая сестра с силой ткнула узловатым грязным пальцем вверх, туда, где сквозь плотное переплетение сосновых ветвей проглядывала бледнота луны. Плохо выделанные медвежьи шкуры и витые сухие корни, из которых был сплетен ее тяжелый плащ, с шуршанием царапали друг друга при каждом движении.

— Смотри, какая ночь-то! — выдохнула Иванка, с шумом втягивая ноздрями холодный воздух, пахнущий прелой листвой.

Герда сидела на поваленном осиновом бревне, глубоко вжимаясь ногтями в трухлявую древесину. Она молча смотрела на пляшущих у огня сестер, на их накрепко сплетенные в хороводе руки. Острое чувство собственной чужеродности мелким зудом зудело под кожей, мешая дышать.

Дарена, укутанная в текучую белизну, двигалась плавно. Ее длинные подолы со свистом скользили по высокой траве, собирая ночную влагу.

Морана топала рядом, со всей дури вбивая босые пятки в сырой мох. С ее волос, скрученных в жесткие колтуны и густо украшенных высохшими ягодами брусники, при каждом повороте головы летели на землю сухие комья черной земли.

Веляна извивалась всем телом, высоко выгибая худую спину. Ее мокрые пряди хлестали по лицу Зарены, чья кожа заметно пылала, излучая видимый жар и отчаянно борясь с багровым теплом кострища.

Лишь Древа стояла далеко в стороне от круга. Она вцепилась длинными бледными пальцами в шершавую кору старой плакучей ивы. Ее тело оставалось полностью недвижимым, но толстые мышцы на шее сильно напрягались в такт общему ритму хоровода.

— Ночь как ночь, — угрюмо ответила Герда.

— Не просто ночь, дурная, а Велесова ночь! — Иванка с размаху уперла кулаки в широкие бока, отчего корни на ее плаще снова затрещали. — Люди сейчас в деревне костры жгут, столы для умерших предков накрывают. Для них это единственные ворота из Яви в Навь, их последний пир перед зимними холодами. Сам Хозяин леса, Велес, сейчас по земле бродит, стережёт границы и...

— Да знаю я всё это! — Герда резко подалась вперед. Ее собственный голос прозвучал в лесной тишине гораздо громче и резче, чем она сама того ожидала. Она сглотнула вязкую слюну, добавив уже тише: — Всё знаю. Зачем из году в год одно и то же мне талдычить?

Иванка сильно нахмурилась, явно готовясь выдать младшей жесткую отповедь, но в этот самый момент из круга хоровода с ходу вырвалась Дарена. Она тяжело дышала через рот, ее высокая грудь быстро вздымалась. Влажная от пота кожа блестела в багровых сполохах пламени. Дарена остановилась прямо перед Гердой, наклонившись к ней так низко, что пряди ее волос с размаху мазнули по лицу младшей сестры.

— Ну… что… пустоцвет? Готова? — в ее сиплом голосе наравне с сильной одышкой заклокотало нетерпение. — Поиграем сейчас? Как в прошлый раз? Спрячем в чаще по одной маленькой частичке от каждой из нас, а ты попробуй пойди да сыщи их все. Проверим лишний раз, чуешь ли ты вообще нашу кровь или совсем пустая уродилась.

Слово «пустоцвет» неприятным холодным комком кольнуло Герде низ живота. Но глухое желание доказать свою причастность к их силе, заставить свою собственную кровь отозваться на их зов, с силой сводило скулы. Это желание каждый раз заставляло ее соглашаться на эти изнуряющие игры. Герда коротко кивнула подбородком.

Иванка раздраженно поправила сползающий с левого плеча край медвежьей шкуры, сильно царапнув ногтями бледную ключицу:

— Только гляди, не расплачься как обычно, если не получится. И Яриле не жалуйся. Она и без того…

Она резко осеклась на полуслове. Ее колючий взгляд на секунду задержался на лице Герды, в глазах мелькнула быстрая тень тревоги, прежде чем Иванка отвернулась к огню.

Остальные сестры разом прекратили свой танец у костра и плотным кольцом обступили бревно. Горячие, пахнущие гарью пальцы Зарены резко потянулись к щеке Герды, но та дернулась в сторону, отшатнувшись так быстро, что едва не свалилась с осинового ствола на землю. Она неловко вцепилась обеими руками в грубую серую ткань своего короткого платьица, с силой сминая подол в кулаках.

— Мы лишь поиграем, — плавно шагнув ближе, произнесла Веляна, ее подол заурчал по траве. — В прошлый раз ты двоих отыскала. Умница, Герда. Такая ты у нас разумница.

Морана криво, зло ухмыльнулась, тяжело переминаясь с ноги на ногу, отчего под ее босыми ступнями влажно зачавкала болотная грязь:

— Поглядим, как далеко на этот раз зайдет. Почва под ее ногами еще слишком зыбкая. Того и гляди, в сторону уведет.

Древа, по-прежнему не отрывая бледных рук от ивовой коры, медленно повернула голову в сторону чащи и сухо прошелестела губами:

— Начинаем.

Герда сделала первый шаг прочь от теплого круга огня, мгновенно проваливаясь в черную лесную тьму.

Нужно было во что бы то ни стало найти в чаще семь спрятанных осколков, ощутить их пальцами и вслух произнести имена сестер. Первый след нашелся почти сразу — под корнями вывороченной ели. Герда опустилась на колени.

— Морана, — совсем тихо прошептала Герда.

Осколок в ее ладони запульсировал, крошась и превращаясь во влажный, липкий ком жирной земли, густо пачкающий кожу. В то же мгновение ее собственное горло дико сдавило снаружи. Жесткая полоса толстой сыромятной кожи с силой врезалась ей в шею, перекрывая воздух. Перед глазами Герды частыми вспышками замелькали темные пятна. Из серой пелены морока внезапно вынырнуло искаженное диким звериным оскалом мужское лицо. Слюна брызгала с его губ прямо ей в щеки, а волосатые руки со всей силы стягивали ремень на ее горле.

Видение длилось всего долю секунды, но когда морок резко спал, Герда с ходу рухнула на четвереньки в сырой мох, заходясь в кашле до острой рези в ребрах.

Она заставила себя подняться, цепляясь пальцами за сучья.

Второй след скрывался в глубокой узкой щели старого дуба. Ее пальцы скользнули внутрь по шершавой древесине.

— Древа, — выдохнула она.

Едва имя сорвалось с ее языка, как кусок сухой коры в ее руке ожил, быстро сплетаясь в крошечный упругий корень. И тут же невидимый удар прямо в грудь полностью вышиб из нее весь дух. Герду со всей силы отбросило назад, ее лопатки больно ударились о соседний сосновый ствол. Она схватилась руками за живот, сгибаясь пополам от острой рези. Мимо нее в темноте с топотом пронесся юноша в порванной рубахе. Его сапоги беззвучно сминали лесную траву.

Третий осколок мелкими каплями блестел на липкой паутине между кустами черники.

— Веляна.

Герда коснулась пальцем липкой влаги, и ее ладони тотчас свело сильной судорогой. Она внезапно почувствовала, как сама доверчиво протягивает вперед руки, сложенные лодочкой, как чужие жесткие мужские губы ласково касаются ее кожи, а затем — боль полоснула поперек всего предплечья, брызнув кровью. Она с криком отдернула руки, прижимая их к груди.

Осколки Зарены и Иванки, найденные в камнях, тут же обожгли ее ладони крупными волдырями. Невидимый камень с размаху ударил ее прямо в правый висок, отчего перед глазами поплыли широкие пятна, а к самому горлу подкатила густая тошнота.

Последний след лежал в самых густых, колючих зарослях малинника. Герда раздвинула ветки и схватила мокрую тряпицу.

— Дарена.

Потное мужское тело навалилось на нее сверху, с силой вжимая каждый позвонок ее спины в сырую холодную землю. Грубые ладони рванули ворот платья, обнажая кожу. Герда отчаянно забилась под этим весом, кричала, пытаясь вывернуться, ее босые пятки яростно скребли по скользким корням сосен, пока чужие тяжелые колени с силой раздвигали ее ноги. Горячее дыхание обжигало лицо. Она раскрыла рот в немом крике, но в легких совсем не было воздуха. Внезапно губы и язык обжег горький порошок сухого волчьего корня.

Тяжесть сверху исчезла в один миг.

Герда перевернулась на бок прямо в грязь, все ее тело содрогалось от крупной дрожи, а пальцы судорожно загребали прелую землю.

Опираясь руками о липкие стволы сосен и то и дело скользя босыми ногами по влажному мху, она побежала обратно к свету.

Костер на поляне едва тлел, полностью покрывшись толстым слоем серой золы. А тела ее шести сестер вповалку лежали прямо на траве вокруг кострища, неестественно раскинув в стороны руки и ноги. Вокруг них, прорастая прямо из-под земли, на глазах распускались крупные бутоны бледно-голубых цветов.

Герда с размаху рухнула на колени в траву.

— Сестры? — ее голос сорвался на сиплый клекот. Она бросилась к ним, хватая за плечи, нащупывая руки. — Проснитесь, сестрички, нельзя же спать на холодной земле!

Сестры не шевелились. Пальцы Герды скользили по белым шелковым коконам, которые росли прямо из травы, быстро пеленая женские тела и намертво запечатывая их внутри плотных оболочек.

Лес пропустил убийц.

Удушенные, пронзенные сталью, обманутые, сожженные, забитые камнями и растерзанные — тела ее старших сестер медленно исчезали внутри густого шелка, сотканного последней силой Дарены.

Герда сжала кулаки и принялась изо всех сил колотить по плотной оболочке кокона Дарены, который закрывался последним. Кожа на ее пальцах быстро сбилась в кровь, оставляя на белом шелке длинные красные мазки.

— Ненавижу! — кричала она, срывая голос. — Ненавижу! Ненавижу их всех!

— Пустоцвет, — тихий голос Дарены вдруг ударил ей прямо в затылок со стороны леса.

Герда резко развернулась на коленях, тяжело и часто дыша через рот.

— О чём ты плачешь, глупая? — опасливо прощебетала из-за дерева Иванка. — Ты же смогла. Нашла ведь все наши осколки в темноте. Ты умница, наша маленькая Герда.

Следом из-за соснового ствола плавно выплыла Веляна. Ее холодная ладонь легла прямо на мокрый лоб Герды, медленно вытягивая из тела лишний жар.

— Отведите ее скорее к Яриле. У нее снова началась горячка.

— Постойте! — Герда рывком вскочила на ноги. — Н-нельзя нам здесь оставаться! Надо предупредить Ярилу, они ведь скоро снова… снова придут.

Сестры лишь непонимающе смотрели на нее пустыми глазами. И тогда Герда резко развернулась, босыми ногами скользя по мокрой траве. Она побежала прочь от поляны, густые ветви хлестали ее по лицу, оставляя на коже тонкие кровоточащие полосы.

Услышав сзади близкий шорох ветвей, она на бегу обернулась, надеясь, что кто-то из сестер догнал ее, чтобы прижать к себе и успокоить. Но прямо перед ней в темноте возник силуэт юноши — в его правой руке тускло блеснуло железное лезвие. Один быстрый выпад вперед, и холодная сталь с ходу глубоко вспорола живот Герды, подкосив ее ноги. Последнее, что она запомнила, падая — бесконечное поле голубых цветов.

Резкий вдох со свистом разодрал пересохшее горло. Герда широко распахнула глаза. Над ней в полумраке избы нависало изрезанное глубокими морщинами лицо Ярилы. Старшая сестра сидела на самом краю жесткой деревянной лавки, низко сгорбив спину. Ее руки, мозолистые и покрытые мелкими ранками от работы, неподвижно покоились на коленях, а зеленые глаза внимательно ощупывали лицо Герды.

— Где... где сёстры? — Герда попыталась быстро приподняться на локтях, но живот тут же отозвался тупой болью.

Ярила медленно подняла свою тяжелую руку и прохладной ладонью провела по мокрому от пота лбу младшей.

— Умойся ступай. Вода в кадушке студёна. Выгонит все дурное из головы, — произнесла она ровно.

Стиснув зубы, Герда перевалилась через край лавки. Ее босые ступни коснулись пола. Опираясь правой рукой о деревянный дверной косяк, она тяжело вывалилась из избы наружу. Там, где еще как будто вчера была привычная утоптанная земля, теперь до самого горизонта колыхалось сплошное озеро сияющих голубых цветов.

Ноги Герды подкосились, она рухнула на колени прямо в траву, подмяв под себя хрупкие зеленые стебли. Из глаз хлынула горячая влага, обжигая мелкие царапины на скулах. Сзади послышался тяжелый скрип петель — Ярила вышла вслед за ней и грузно опустилась на землю рядом, широкими руками обхватив сестру за плечи и сильно притягивая ее к своему боку.

— Всё утрясётся, дитя, — тихо прошептала она, и ее сухие губы на секунду коснулись макушки Герды. — Всяка рана со временем заживает. Даже та, что снаружи совсем не видна.

Герда резко выпрямилась, ее шея напряглась.

— Сёстры… — выдавила она, вперив взгляд в цветущую синеву. — Я ведь видела их. Они со мной разговаривали.

Ярила медленно провела ладонью по спине Герды, с силой разминая зажатые мышцы под лопатками.

— Они сделали то, чему быть должно. Чтобы защитить себя. И тебя. Их жертва не была напрасной.

— Мы должны быть готовы. — Герда быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, размазывая слезы. — Когда придет следующий… нам нужно… нужно убить его. Иначе умрём мы. И ты, и я. Дарена больше не может нас защитить.

Пальцы Ярилы на ее спине резко остановились. Старшая сестра медленно отстранилась, убирая руки.

— Оставь эти мысли. Месть — это кривая тропа. Пройдешь по ней раз — и всю жизнь жалеть будешь. Не таков наш путь, Герда.

— Но почему?! — Герда рывком вскочила на ноги. Она нависла над сидящей на траве Ярилой, плотно сжав кулаки. — Почему мы только терпим и прячемся? Отчего эти люди несут нам из деревни только смерть, а мы в ответ должны нести им лишь свое смирение? Где правда, Ярила? Где она?

Ярила прижала ладонь к своей груди под плащом, сдерживая внутренний кашель.

— Правда в том, что мы — плоть от плоти. Если мы взрастим в себе ту же жестокость, что ведет их, мы станем лишь уродливым отражением их собственного страха. Потеряем всю суть свою, ради которой здесь стоим, и тогда сам Лес от нас навсегда отвернется.

— Да если нас двоих не станет, этот Лес и защищать-то больше будет некому! — Герда со всей силы топнула босой ногой по ближнему голубому бутону, расплющив его, но стебель тут же упрямо выпрямился обратно. — Какой тогда вообще во всем этом смысл? На кой мы здесь живем? Чтобы просто покорно лечь под чужой нож, когда придет очередной испуганный дурак?

Опустив взгляд на свои ладони, Ярила медленно, с явным усилием поднялась на ноги. Она сделала один короткий шаг к Герде и снова крепко обхватила ее руками, вжимая в себя.

— Не так ты всё видишь. — тихо прошептала она прямо в ухо младшей. — Но я чую гнев твой, он изнутри тебя выжигает. Просто... будь готова. Ко всему. Мы справимся. Всегда справлялись.

Герда уткнулась лицом в жесткое, пахнущее сухими травами сукно ее старого плаща.

— А если…

Ярила легонько, успокаивающе прошлась короткими ногтями по лопаткам Герды.

— Не будет никакого «если». Лес не даст нам погибнуть.

Герду буквально скрутило изнутри от подавленного бешенства. Она резко отвернулась в сторону, презрительно уставившись взглядом в самую гущу сосен.

— Он скоро придет, — еле выдавила она сквозь зубы. — Я чую это. Мне всегда снились дурные сны, но этот…

— Страх — он ведь совсем как сырая глина, — Ярила осталась стоять неподвижно. — К слабому телу быстро липнет, мороки из прошлого перед глазами рисует, чтобы ты в тревоге своей сидела и рук не поднимала.

— Да не мороки это! — вспылила Герда, резко поворачиваясь к ней. — Неужто не чуешь? Лес замер. Даже духи молчат. Опять беда на пороге!

Ярила тяжело втянула в себя холодный воздух. Ее челюсти плотно сжались, а слова вырывались из рта с большим трудом, словно скребли изнутри горло:

— Все мы здесь из одной беды выросли. Из вины, что на моих плечах лежит. Это моя ноша. Я надеялась уберечь вас потом, сотворить здесь дом... Но поняла истину слишком поздно.

— Да почему ты вечно со мной загадками говоришь?! — Герда раздраженно закатила глаза. — Скажи ты мне один раз прямо: за что я эту вину на себе таскаю? Чью вину, если я и дела-то никакого толком не знаю?!

— Слова мои могут сломать то хрупкое, что у нас осталось, — Ярила встала, медленно сделала несколько шагов к центру поляны, остановившись среди цветов. — Есть знание, до которого ты должна дойти сама, иначе не станет оно твоей правдой, а останется лишь моей ошибкой. Я не могу этот путь за тебя пройти. Но тот, кто придет... он может помочь нам. Должен.

Герда сделала быстрый шаг следом за ней, ее ступни с хрустом смяли крайние нежные бутоны цветов, а новое возмущение жестко сдавило горло.

— Зачем ему помогать? С чего нам ждать милости от того, кто убить нас шел? Почему мы сами не можем всё это закончить? Раз и навсегда!

— Посмотри на этих людей не глазами напуганной жертвы, которая вечно ищет кругом виноватых, а попробуй один раз понять их, — Ярила выпрямилась и повернула голову. — Они так же запутаны, как и мы. Запутаны в паутине страха, сплетенной не их руками. Их ведет слепой ужас, он отравляет разум и заставляет видеть чудовище в тени дерева.

Старшая сестра подошла к Герде вплотную, положив свою тяжелую ладонь ей на плечо.

— Так же, как и твой собственный страх отравляет тебя сейчас, заставляя видеть в каждом из них лишь врага. Люди… Они не всегда протягивали руки с ножами. Было время… давным-давно… когда всё было иначе.

— Как много ты на самом деле от меня скрываешь? — выдохнула Герда, глядя ей прямо в глаза.

— Только ты, — Ярила наклонилась и губами коснулась лба младшей сестры. — Только ты одна сможешь до конца понять меня, когда придет время. Понять и… простить за всё. В тебе ведь течет нечто… совсем иное, Герда. Не магия, а гораздо большее. Сила чистого, не омраченного страхом выбора.

Герда медленно опустила взгляд на свои ладони. Она с горечью выплюнула слова, сильно кривя губы:

— Пустоцвет я. Нет во мне силы. Я даже цветок заставить раскрыться не могу. Какая из меня сила...

— Порой самая большая сила в тишине сердца живет. В том сердце, которое само решилось выбрать свой собственный, иной путь. Тот самый путь, который я когда-то так и не нашла, — старшая сестра протянула ей свою открытую ладонь. — Пойдем. Проведаем сестер. Им нужны наши голоса.

Мокрая рубаха прилипла к телу, толчками вытягивая из кожи последние остатки тепла. Ян плотно прижался лопатками к стене избы, высоко подтянув колени к самой груди. Дождевые капли сплошным потоком заливали лицо, путались и вязли в длинных волосах. Вместо быстрой смерти он получил лишь бессмысленное ожидание. Время утекало сквозь пальцы, пока в деревне это ожидание могло стоить жизни кому-то из его близких.

— Будто бродячий пёс, а не человек, — хрипло буркнул он себе под нос, сплевывая дождевую воду.

В голове была пустота. Ян принялся с силой тереть онемевшее левое предплечье; под его короткими ногтями тут же скопилась жесткая крошка из засохшей грязи и остатков старой мази. В самом горле встал тяжелый ком от полного бессилия.

Скрипнули дверные петли. Ян рывком поднял голову. Дверь хижины приоткрылась, и в темном проеме показалась фигура Герды. Она молча смотрела на него сверху вниз. В тени ее лица было не разглядеть глаз, но Ян видел, как крупные капли скатываются по ее серебристым прядям, падая на порог. Она просто стояла и наблюдала за его дрожью. Ян отвел взгляд в сторону Леса, ожидая либо брезгливого приказа убираться прочь, либо короткого звука захлопнутой двери.

— Заходи, — бросила она тихо.

Из-за шума ливня ему на секунду показалось, что он ослышался. Но Герда не двигалась с места, продолжая держать руку на косяке. Понимая, что ведьма может легко передумать, Ян уперся ладонью в скользкую землю и поднялся на ноги. Он молча перешагнул через порог и оказался в мраке ее дома. Герда с силой захлопнула за его спиной дверь, разом отсекая шум ливня и оставляя снаружи лишь гул ветра.

— В угол, — скомандовала она, не оборачиваясь.

Ее бледная рука с тонкими пальцами указала в край комнаты, где на гнилых досках пола лежала небрежная куча сухих шкур. Ян прошел туда, шлепая мокрыми ногами, и осел на корточки, стараясь занять как можно меньше места. Он внимательно следил за каждым ее движением по избе. Большой очаг, сложенный из темных камней и грубо обмазанный треснувшей серой глиной, заставил его вспомнить разбитое им на алтаре чудище и то, как ведьма над ним горько плакала, пачкая лицо золой.

Густой дым медленно полз к закопченному потолку и уходил в узкое оконце в стене. Герда бросила в огонь несколько сухих кусков кизяка, и пламя вспыхнуло с сухим треском. Изба быстро заполнилась едким, сладковатым запахом неправильно горящего навоза. Только после этого она повернулась к нему, остановив неподвижный взгляд на его раненой руке.

Слой мази давно смыло водой. Края рваных ран сильно отекли, посинели и припухли, пульсируя частой болью, которую Ян до этого момента заставлял себя не замечать, стискивая зубы. Герда тяжело выдохнула через нос и молча подошла к широкому столу. Там ровными рядами лежали сухие пучки трав: горькая полынь, зверобой, тысячелистник, крапива и другие, совершенно незнакомые ему растения. Она уверенно выдернула пучок тысячелистника и принялась быстро растирать его в деревянной ступке, подсыпая туда какую-то серую сухую труху.

— Сила в руке моей, соком гниль вымой, огнем выжги, жилами рану стяни. Как сказала я, так и будет, — едва различимо прошептала она, склонив голову над ступкой.

Затем она быстро провела лезвием ножа по внутренней стороне своей ладони, и несколько крупных темных капель крови упали прямо в зеленую смесь.

— Что ты делаешь? — Ян подался назад, кожа на его шее покрылась крупными мурашками.

— Руку, — коротко приказала она, подходя ближе.

Он протянул ей ладонь. Быстрыми, жесткими движениями она принялась счищать с его кожи присохшую грязь настойкой, от которой в избе сразу запахло кислостью и травами. Жидкость с ходу попала на открытое мясо раны. Ян с силой сжал челюсти, чтобы не издать ни единого звука, пока кожу жгло живым огнем. Затем она густо нанесла на воспаленные участки зеленую кашицу из ступки — острая боль почти сразу утихла, сменившись теплом и легким покалыванием под кожей.

Пока Герда быстрыми узлами накладывала повязку из чистой ткани, Ян смог разглядеть дом. В неровном багровом свете очага были видны грубые стены, толстый слой черной копоти на бревнах и ветхая глиняная утварь на полках. Дом выглядел полностью лишенным малейших следов человеческого тепла, какие всегда были даже в самых бедных избах его родной деревни. Там общая нехватка еды всегда перекрывалась чужой помощью и суетой. Ян вспомнил старую баньку бабки Агаты на краю Верхнего Яридина — удушливый жар от раскаленных камней, частые хлесткие удары березовым веником по спине и спокойные слова отца о том, что эту боль нужно просто перетерпеть ради чистоты тела.

Мать часто рассказывала ему долгими вечерами, что в этой бане женщины часто рожали детей до прихода Гнили. Но та баня была доступна не для всех жителей: те, кто приносил меньше пользы общине, часто оставались ни с чем на морозе. Ян отчетливо помнил тот день, когда их семью не пустили на порог бани только из-за того, что отец отдал слишком мало рыбы волхвам в Верхний Яридин. И он же своими глазами видел, как один из мужиков, принесший лишь пару мешков зерна да три тощие тушки кур, спокойно прошел внутрь, сдав старостам гораздо меньше, чем его отец.

Лицо Яна сильно напряглось от этих воспоминаний, а затем скривилось, когда Герда начала растирать полынной настойкой мелкие порезы на его груди и плечах. Пытаясь отвлечься от жжения, он продолжил разглядывать углы: бревна стен сильно рассохлись от времени, сквозь широкие продольные щели внутрь упрямо тянуло холодным воздухом, а стол, скамьи и полки были сколочены грубо, без единого гвоздя, но держались на удивление крепко.

Внезапно раздался звук падающих капель. Вода била по полу, расширяя лужу. Ян поднял глаза вверх: в просевшей части потолка зияла черная дыра размером с кулак.

— Крыша у тебя дырявая, — тихо произнес он, когда Герда завязала последний узелок на его локте.

Она резко отпустила его ладонь, выпрямилась во весь рост и принялась молча убирать остатки трав обратно на полку.

— Мне все равно.

Ян встал на ноги, медленно разминая затекшую спину и плечи. Тепло от горящего кизяка постепенно убирало дрожь из мышц, но черная дыра в потолке не давала ему покоя.

— Я тебя услышал, — кивнул он, больше самому себе. — Только негоже под дождем спать, загноишься. Где тут в Лесу дерево сухое свалить можно? Поправлю я тебе крышу, топор только дай.

Герда резко замерла у полки. В ее алых глазах на секунду мелькнуло удивление.

— Нельзя в Лесу просто так живое дерево губить, — произнесла она медленно, поворачиваясь к нему. — Нельзя здесь просто взять и унести. Ты должен что-то дать взамен.

— Подношение? — он сделал один шаг вперед от своего угла. — Что именно надо? Моя мать всегда приносила на опушку сухие травы и туши животных, это подойдет твоему Лесу?

Герда проигнорировала его вопрос. Она молча ушла в соседнюю темную комнатку и начала проверять содержимое своего старого свертка.

— Ты… ты опять туда? — не удержался Ян.

Она посмотрела на него через плечо с равнодушием, будто перед ней лежал речной камень, а не живой человек. Затем уверенно пошла к выходной двери.

— Стой! — бросил он ей вслед, когда ее пальцы уже легли на косяк двери. Его собственный голос прозвучал неуверенно. — Тебе… тебе точно не нужна моя помощь там?

На одно мгновение ее широкие плечи сильно напряглись, а затем она шагнула наружу под проливной дождь, плотно притворив за собой дверь.

Ян остался в избе в полном одиночестве под частый стук капель о земляной пол. Этот звук мешал сосредоточиться. Не выдержав сидения на месте, он толкнул дверь, вышел наружу и быстрыми шагами направился к самой кромке Леса. Голубые огоньки уже вовсю висели в воздухе между деревьями, словно им не было никакого дела до проливного ливня, но их внутреннее свечение казалось тусклым и серым.

— Эй! — крикнул он, подходя к первым кустам ветлы вплотную. — Дерево мне сухое надобно, избу ведьмину справить, пока потолок не рухнул! Герда говорит — платить надо. Чего вам надо за это?

Духи мгновенно заметались между ветвей, их свечение запульсировало чаще.

— …опять пришёл…

— …снова кричит…

— …ничего нам не нужно…

— …уходи…

— …да-да, уходи…

— Да быть не может, чтобы вам совсем ничего не надо было! — Ян с силой упер руки в бока, пытаясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Я хочу помочь ведьме дом починить, помогите и вы мне, укажите, где дерево взять!

— …ты ломал ветки…

— … убил рыбу… — пронеслось слева.

— … кричал на Герду… — и тут же пришло справа.

— …у тебя нет ничего, что нам нужно… — эхом произнес лес.

— Да что-то же вам точно нужно! — Ян крикнул во весь голос, оборачиваясь на месте, пока голубые духи кружили вокруг его головы плотным кольцом.

— … Лес помнит всё…

— …ты брал, ты ломал…

— …ты только берешь…

— …должен отдать то, что отнял…

— …то, что отнял, но чего у тебя нет…

Ян попытался собрать мысли в кучу — мертвую рыбу уже не вернуть назад в реку, а разбитую на алтаре кучу глины и подавно не склеить пальцами.

— …принес боль… — прошептал один из огоньков, самый крупный, с белой точкой в центре. — … верни покой…

Остальные духи после этих слов злобно зашипели на него, взмывая вверх к кронам деревьев.

Покой. Ян молча повернулся и посмотрел в сторону одинокой ведьминой избы, на ее дырявую, просевшую крышу. Чтобы ее починить, нужно было сухое дерево. Чтобы получить это дерево у духов, нужен был честный обмен. Его взгляд зацепился за бескрайнюю поляну перед самым крыльцом.

— Что это за цветы растут у дома ведьмы? — вдруг спросил он.

— …ты…

— …или не ты…

— …не скажем…

— …да-да… не скажем тебе…

Разговоры с ними больше не имели никакого смысла. Ян, коротко цокнув языком, пошел обратно к поляне. Дождь лил сплошной стеной, но светящиеся бутоны под каплями никак не гасли, продолжая ровно гореть синевой. Вчера он ради любопытства сорвал один такой стебель, с силой оторвал корень от сырой земли, и цветок в ту же секунду потух в его пальцах, став обычной серой травой.

"Верни покой".

Он подумал — духам Леса не нужно было его подношение в виде туш или кореньев. Подношение нужно было самой Герде — за то, что он в ярости разрушил ее глиняную фигуру на каменном поле. Он лишил ее привычного покоя, значит, должен был дать что-то взамен своими руками.

Ян шагнул в мокрую траву, опустился коленями прямо в грязную жижу, не обращая внимания на то, как влага мгновенно пропитала ткань его штанов, и крепко взялся пальцами за первый стебель. Стоило с хрустом вырвать корень из земли, как голубой свет внутри лепестков тут же исчез. Ян принялся быстро вырывать один цветок за другим, пока не набрал большую охапку потухших и безжизненных растений. Поднявшись, он понес этот мокрый ворох внутрь хижины.

В избе ничего не поменялось, только очаг стал гореть чуть слабее. Ян сел в свой угол на жесткие шкуры и аккуратно положил мертвые цветы на земляной пол перед собой. Нужна была прочная основа. Он протянул руку к полке у печи, взял несколько тонких ивовых прутьев, оставленных там ведьмой для растопки, и его пальцы сами вспомнили точные движения.

В голове всплыла яркая картина из прошлого: он сидит на деревянной завалинке у своего родного дома в Яридине, сильно хмурится от неумения и пытается сплести два упрямых стебля желтого одуванчика. Цветочные ножки постоянно ломаются в его пальцах, пачкая кожу горьким соком. Рядом на скамье сидит мать, ее руки ловко, быстро перебирают сухие травы для вечернего отвара.

— Не так ты делаешь, Янчик, — зазвучал в его памяти ее тихий голос, тогда еще не знавший той хрипоты, что появились гораздо позже от затянувшейся болезни. — Ты тянешь стебель слишком сильно, ломаешь его, губишь растение. Цветок — он ведь живой, он мягкую ласку любит, даже если ты его в венок вплетаешь. Ты не гни его силой, а тихонько проси, чтобы он сам в твою руку лег, тогда и получится всё у тебя.

Он тогда лишь недовольно фыркнул в ответ, злясь на собственное неуклюжество, но все же послушно смягчил хватку пальцев. Тот самый первый венок он плел для Ладочки. Это воспоминание больше не причиняло ему той режущей боли, какая была в первые дни после ее смерти; оно просто осело где-то глубоко внутри тихой грустью по девочке, его первой детской любви, которую он так и не смог защитить у реки.

Сейчас же его пальцы двигались уверенно, наученные сотнями таких веночков, что он плел когда-то на берегу. Он ловко свернул ивовые прутья в один ровный плотный круг и начал быстро вплетать в него потухшие цветы. Ему не нужно было просить их лечь или быть осторожным — эти растения были полностью мертвы. Вместо этого он плотно втыкал сухие стебли друг в друга, жестко закрепляя концы.

Закончив, Ян повертел получившийся венок в руках перед огнем очага. Лепестки сильно обвисли, голубой цвет полностью пропал, и все это своей мрачной уродливостью скорее напоминало похоронный венец с жальника, нежели подарок от чистого сердца. Но это было единственное, что он мог сейчас отдать ведьме взамен разрушенного живня.

Оставлять венок на грязном земляном полу или на забитом склянками столе он не стал. Он нашел у самого косяка очага старый деревянный крюк, аккуратно снял висевший на нем пучок сухой полыни на нижнюю полку, а на освободившееся место повесил свое творение. В тусклых багровых сполохах огня венок выглядел жутко и мрачно, отбрасывая на стену ломаную тень. Ян, еще раз сильно усомнившись в своей затее, вернулся в отведенный ему угол, опустился на жесткие шкуры и стал молча ждать возвращения Герды, усердно убеждая себя в том, что сделал всё, что было в его силах.

Время шло, но Герда не возвращалась. Ян сидел на шкурах, высоко подтянув колени к самому подбородку. Чтобы вернуть пальцам подвижность, он принялся с силой тереть онемевшие ладони одну о другую, пока кожа не покраснела. Вода с протекающей крыши била по земляному полу в паре шагов от его ног. Этот звук мешал собрать мысли. Снаружи плотный шум ливня то и дело менял свою силу: то затихал до мелкого шороха, то вновь наваливался на стены гулом. Ян встал, подошел к ящику у стены и потянул на себя крышку. Нож лежал на самом дне. Рукоять инструмента покрылась склизкой росой и едва заметно скользила в ладонях. Он привычно перехватил знакомую рукоять.

Стоило ему толкнуть плечом дверь и переступить порог, к Лесу, как из зарослей вылетели голубые огоньки. Они мгновенно окружили его плотным роем. От их пульсирующего света в глазах сразу же зарябило пятнами. Духи сбились в один осязаемый шар прямо перед его лицом, преграждая путь и обдавая кожу колючим ветром. Яну пришлось с силой выкинуть вперед обе руки, разгоняя этот холодный сгусток в стороны.

— Мне нужны ветки, — перебил он их, не давая начать привычный хор, и сделал шаг к границе деревьев. — Ведьма ваша еще не приняла мое подношение, поэтому я возьму их сам. Потом расквитаемся.

Огоньки на мгновение замерли, обрывая свой шепот.

— …мертвые цветы…

— …ви-идел…

— Откуда вы?..

— …мы есть Лес…

— …и ты есть Лес…

Ян выдохнул, выпуская изо рта белое облачко пара.

— Вы дадите мне пройти за ветками или нет?

Духи медленно расступились в стороны. Их свечение стало тусклым, открывая узкий проход между елями. Ян шагнул вперед. Сумрак чащи сразу же отрезом скрыл от него избу. Он шел осторожно, выставив левую руку перед собой, чтобы лицом не наткнуться на сучья. Огоньки двигались следом, освещая мох неровными вспышками. Ян следил за ними, пытаясь понять направление.

— Кто вы такие, в конце концов? — спросил он, чтобы разбить тишину. — Вы… и есть сам Лес?

— …мы Ле-е-ес… — прошипело справа, у самого уха.

— …и ты-ы теперь Ле-ес… — подхватило слева.

— …Ле-ес это все, что видишь…

— …и одновременно ничто…

Плотные стволы начали расступаться, и Ян вышел на круглую прогалину. Сюда почти не проникали капли изморози — весь центр занимала старая ива с опущенными ветвями. Снег под ее кроной отличался от остального лесного настила: он лежал ровным, плотным слоем без наноса сухих листьев. Ян сделал три шага и опустился на корточки, его колени с хрустом глубоко провалились в сугроб. Под самыми нижними ветвями у самого ствола стоял сколоченный из двух жердей крест.

Ян протянул руку и медленно провел пальцами по поперечной перекладине. Под подушечками пальцев проступили глубокие занозы.

— Кто здесь покоится? — тихо спросил он у огоньков, которые сгрудились у кромки снежного круга.

— …не скажем… не наше…

— …не наше дело…

— …Герда приходит сюда…

— …каждый год… в Велесову ночь…

— …она была здесь… прямо перед тобой…

Велесова ночь. Ян замер, его пальцы сильнее сжали гнилую древесину. В деревне к этому дню, как могли, готовили щедрый стол, матушка наглухо закрывала деревянные ставни. Этот день совпадал с их с Мареком рождением. Ян больно прикусил изнутри щеку, его дыхание на секунду полностью перехватило, а шея напряглась.

— Ведьма, — он снова посмотрел на деревянный крест. — Ведьмы… тоже её празднуют?

Огоньки заметались быстрее, сжимаясь кольцом вокруг его головы и забиваясь в волосы.

— Ве… — зашипели они прямо в уши. — …Лес…

— …он ближе…

— …чем ты думаешь…

Ян огляделся, всматриваясь в темноту между деревьями. Там хрустнула ветка. В голове быстро выстроилась неприятная связь: куски плоти и пальцы, которые ведьма использовала для создания живня, могли быть вырыты именно из этой могилы. От осознания того, что он находится рядом с могилой, мышцы напряглись. Он резко поднялся на ноги, отступая от креста, оставляя на белом снегу две глубокие рваные борозды от своих сапог.

— Могу ли я просто взять ветки? — Сказал он огонькам, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал его ужаса.

— …мертвое… мертвым… — прозвучало шипяще, и в этом Ян нашел непонятный, но утвердительный ответ.

Ломать живые ветви ивы он не стал, решив собрать только сухой валежник, лежавший прямо на снегу. Сухие сучья с треском ломались в его руках, оставляя на коже запах прелой коры. Набрав плотную охапку и по пути сорвав со стволов несколько слоев влажного мха, он быстрым шагом вернулся к хижине.

Починка крыши шла тяжело — он делал это впервые не помогая кому-то, а сам. Ян залез наверх по угловым венцам сруба, его ноги скользили по мокрым бревнам. Пальцы быстро онемели от холода, он то и дело резал кожу об острые края ивовых прутьев, переплетая их над дырой. Пытаясь забить пустоты мхом, он с силой вдавливал вязкую грязь между жердями. Земля забивалась глубоко под ногти, мелкая стружка летела прямо в глаза, и ему приходилось часто сдувать ее со лба, вытирая лицо плечом.

Закончив с дырой в потолке, он спустился вниз и осмотрел нижние венцы сруба. Сквозняк шел от самой земли. Ян опустился на колени у наружной стены, достал нож и принялся упрямо ковырять жесткую почву. Чтобы продавить мерзлый слой, он упирался коленом прямо в рукоять ножа, наваливаясь на него всем весом своего тела. Лезвие то и дело вязло в корнях.

Затем он стал месить землю руками, смешивая ее с сырой соломой, найденной за домом. Холодная жижа обжигала кожу, кисти быстро перестали что-либо чувствовать. Ян несколько раз с силой ударил кулаком о бедро, возвращая крови ход, и принялся таскать тяжелые комья получившейся грязи к самому основанию избы. Поясницу ломило от веса, пот тек по спине между лопатками и тут же остывал на лесном ветру. К сумеркам плотная насыпь — завалинка — полностью закрыла нижнюю щель дома.

Ян зашел внутрь, испачканный грязью до самых ушей. Он упал на шкуры у очага и привалился спиной к бревнам стены. Усталость взяла свое, и он незаметно заснул.

Его разбудил резкий стук двери. Очаг в хижине полностью погас, воздух стал сырым. На пороге стояла Герда в потемневшей от грязи одежде. Она не повернула головы в его сторону, ее взгляд сразу зацепился за стену, где на деревянном крюке висел сплетенный им венок.

Ведьма сделала три быстрых шага, подняла руку и дернула плетеное кольцо вниз, срывая его со стены. Повернувшись к Яну, она с размаху бросила венок ему прямо в лицо. Сухая труха и мелкие лепестки осыпали его рубаху, забиваясь за ворот.

— Да кто ты вообще такой, чтобы это делать? — ее голос прозвучал тихо и жестко, заставив Яна втянуть голову в плечи.

— Это… подношение, — ответил Ян, смахивая с себя стебельки. — Я это… Духи сказали вернуть покой. Я подумал, что это из-за… живня. Хотел извиниться. Починил крышу, сделал завалинку, и…

— Как ты его назвал? — Герда сощурилась, ее взгляд мгновенно переместился на его пояс, где торчала рукоять ножа.

Ян понял, что выдал себя. Она не стала кричать. Одним резким рывком ведьма нависла над ним, и ее пальцы сомкнулись на его горле. Пальцы ведьмы с силой впились прямо в шею. Ян схватился обеими руками за ее запястья.

— Ты рылся в моих вещах, — прошипела она, наклонившись так близко, что он почувствовал ее дыхание. — Трогал то, что тебе не принадлежит, во что тебе нельзя даже заглядывать.

— Я…

— Я оставила тебя в живых, — ее хватка стала еще жестче. — Только потому, что ты мне еще можешь пригодиться. Но если ты. Еще раз. Хотя бы раз. Прикоснешься к моим вещам… я убью тебя. И глазом не моргну.

Ян перехватил ее кисти выше, и с легкостью освободился от ее хватки, поднявшись во весь рост. Теперь уже он смотрел на нее сверху вниз. На его шее вздулась вена. Он сделал еще один шаг вперед, заставляя ее отступить на шаг, пока она не уперлась спиной в косяк.

— Так убей! — встал он во весь рост. — Чего ты ждешь! Я должен был умереть, так сделай это! Исполняй свой долг, ведьма.

Герда сделала шаг назад и остановилась. Мышцы ее лица напряглись, она снова посмотрела на его нож, а затем перевела взгляд на его глаза, изучая реакцию.

— Опять заладил про смерть. С чего ты вообще взял, что я должна тебя убивать?

— Каждые шестнадцать лет ты, — Ян шагнул вперед, заставляя ее снова отступить. — ведьма, забираешь юношу. А потом деревня начинает жить. Что, если не жертва нужна? Что тогда?

Она промолчала, лицо ее оставалось неподвижным.

— Пойдем, — сказала она, разворачиваясь к выходу.

— Куда? Я…

— Сейчас же.

Им снова пришлось идти по холоду. Они миновали поляну с потухшими цветами, прошли вдоль свежей земляной насыпи завалинки у стен и свернули на узкую тропу.

— Зачем мы снова идем туда? — спросил Ян, глядя ей в спину. — Оно… ожило? У тебя получилось?

Герда не обернулась, лишь ускорив шаг. Когда они вышли на открытое каменистое поле, Ян остановился. Жижа, из которой ведьма пыталась собрать живень, полностью растеклась по камню грязной лужей. Куски костей, волосы и рваные лоскуты кожи смешались в этой массе, начав гнить. Пузыри слизи лопались на поверхности. В воздухе стоял сладковатый запах с привкусом гнилой капусты. Ян зажал нос рукавом рубахи и проглотил слюну, удерживая рвотный позыв.

— Это… из-за меня? — спросил он. — Я в тот раз помешал, и теперь ничего не получится? Может, попробуем еще раз? Может, из-за меня он тогда ожил?

Герда резко повернулась, схватила его за здоровое предплечье и с силой потащила за собой мимо лужи, прямо к расщелине в скале.

— Куда ты?! Дай ответ!

Она протащила его мимо разрушенного алтаря прямо к узкой расщелине в скале, которую Ян заметил еще тогда. Внутри прохода воздух мгновенно изменился — из глубины пещеры по ногам потянул сильный холод, выталкивая тепло наружу. Сверху на затылок Яну упало несколько капель.

Яну потребовалось время, чтобы глаза привыкли к полной темноте. Сначала перед взглядом плавали широкие черные пятна, которые постепенно сменились серыми контурами каменных стен. Ян сделал шаг назад, пока его лопатки сквозь тонкую ткань рубахи не уперлись в шершавую поверхность скалы.

В глубине пещеры ровным полукругом стояли коконы — не меньше шести штук. Их плотная оболочка, напоминающая паутину, испускала пульсирующий свет. Ян перевел взгляд на Герду. На ее лице не осталось прежней агрессии. Она смотрела на светящиеся коконы, и ее губы едва заметно подрагивали.

Это выражение было слишком личным, поэтому Ян отвел взгляд, вновь смотря на светящиеся коконы. Герда подошла ближе к самому крупному, тень ее упала на оболочку, перекрыв часть неровного свечения. Она постояла так несколько секунд, а когда повернулась обратно к Яну, ее лицо вновь приобрело знакомое равнодушное выражение.

— Что это такое? — тихо спросил Ян.

— Хорошо, что Лес нас не слышит, — произнесла Герда почти выплевывая слова в прохладу воздуха.

Ноги ее налились тяжестью, но упрямо помнили каждый скользкий корень, каждую скрытую под листвой ямку на этом заученном пути: от крыльца их избы до открытого каменного поля, мимо пустых, заколоченных досками домов старших сестер и обратно.

Ярила, шедшая впереди, не повернула головы на ее голос и не сбавила свой широкий шаг. Лишь ее губы сильнее вытянулись в одну тонкую бледную линию, а глубокие складки у рта стали еще заметнее на изрезанном морщинами лице.

— Рано или поздно ты сама придёшь к нему… за помощью, — её голос звучал ровно.

Герда с шумом выдохнула воздух через нос и быстрым движением руки смахнула налипшую гнусную мошку со своего лица.

— Не стану. Никогда не стану у него ничего просить.

Мягкая лесная земля под их ступнями в один шаг, сменилась твердым серым камнем — они вплотную подошли к узкой расщелине в скале. Как только Герда шагнула внутрь, под своды, кожа на ее руках мгновенно покрылась мурашками, от которых она, казалось, теперь не сможет избавиться до самого конца своих дней.

Посреди темной пещеры, ровным полукругом, лежали они.

Сестры были плотно облеплены густой шелковой паутиной. Эта бледная оболочка едва заметно, неровно светилась в темноте пещеры. Каждая из шести лежала строго на своем месте. При одном лишь взгляде на эти неподвижные белые коконы у Герды глубоко в животе скручивался болезненный узел. Тело сковывало так, будто у нее разом отняли и руки, и ноги. Ей каждый раз до крика хотелось подойти ближе, коснуться пальцами их лиц, но мышцы каменели при первом же шаге. Она просто сиротливо стояла у самого входа на камнях и молча смотрела, как Ярила из года в год совершает одно и то же действие.

Старшая сестра медленно подходила к первому белому кокону. Она грузно опускалась на одно колено, низко склоняла голову над телом и быстро шевелила сухими губами, шепча слова. В тишине слышался только стук падающих сверху водяных капель да частые удары собственной крови в висках Герды. Лицо Ярилы в этот момент оставалось полностью спокойным, почти пустым, словно высеченным из того же серого камня.

Затем сестра доставала из складок плаща острый скол кремня, с силой прижимала его к ладони и вела лезвием отточенным движением. Горячая темная кровь капля за каплей тяжело падала на холодный шелк кокона. Плотная паутина впитывала эту влагу мгновенно, не оставляя на белизне ни малейшего бурого следа.

Герда не понимала истинного смысла этого кормления и никогда не спрашивала о нем. Она лишь знала одно: сестры никогда больше не откроют свои глаза, пока не придет Тот Самый Юноша. От одной этой мысли ее тело бросало в удушливый жар.

Каким именно он будет, этот предреченный юноша? Все, кто до этого дня приходил через Лес, несли в своих руках только заточенное железо и смотрели на ведьм с животной яростью.

Герда всматривалась в замотанные шелком женские силуэты и думала: если ее сильные, могущественные сестрицы не смогли отбиться от обычных мужиков, то что сможет сделать она сама, когда придет ее черед? Она —пустоцвет, который за всю жизнь научился только прятаться по углам. Герда сильно поежилась и плотно обхватила себя руками за локти, с силой растирая плечи, чтобы согреться, но мелкая дрожь упрямо била ее изнутри, идущая прямо от костей.

Надеяться на слепую удачу? На то, что ее не убьют в первую же секунду встречи?

«Надо было сразу сжечь этот Лес дотла», — Герда до боли в шее, помотала головой из стороны в сторону, тут же яростно отгоняя прочь эту дикую мысль.

Ярила закончила обход последнего кокона, Дарены. Она медленно повернулась лицом к младшей сестре, на ходу плотно зажимая свежий глубокий порез на левой ладони куском сухого мха.

— Они слышат нас, — произнесла она тихо. — Даже сейчас.

Герда сделала два неуверенных шага вперед, вглубь пещерного зала, и остановилась над закрытыми лицами сестер. Раньше у нее сводило скулы от того, как сильно она хотела обладать точно такой же магией, какая была у них. Теперь они лежали здесь, на холодном камне, не способные пошевелить даже пальцем. Но даже сейчас, в их остывающих телах, теплилась сила, а внутри самой Герды не было абсолютно ничего, кроме страха. Ее нижняя губа мелко затряслась, но она силой заставила себя говорить ровно и твердо:

— Вы обязательно проснетесь.

Ярила внимательно посмотрела на нее. Бледный дневной свет, падающий из узкой расщелины в потолке пещеры, освещал ее спутанные рыжие волосы.

— Любовь к ним — это и есть твоя главная сила. Помни всегда, Герда: у нашего Леса есть не только видимая крона, но и глубокие корни, что совсем не видны человеческому глазу. Делай всё в этой жизни не только ради них. Делай из них. Из той силы, что они когда-то успели в тебя вложить. Она сидит внутри тебя. Всегда там будет.

— Я даже не знаю, что мне теперь делать, когда их нет, — призналась Герда. В ее голосе больше не осталось прежней злой гордости. Только усталость. — Единственное, что я могу — это просто быть рядом с тобой, сестрица.

Ярила сильно закашлялась. Она согнулась, прижав испачканную кровью ладонь к своим ключицам. Когда приступ наконец прошел, она медленно подняла руку и положила горячую ладонь Герде прямо на щеку. Кожа Ярилы была шершавой, но сквозь нее шел живой жар.

Герда посмотрела сестре прямо в зеленые глаза. Твердый, мешавший дышать ком в ее груди в один миг расслабился. Она плотно, изо всей силы обхватила Ярилу руками за талию, всем телом прижавшись к ее жесткому суконному плащу. Девушка уткнулась носом в ткань и глубоко вдохнула густой запах сухого мха, болотных трав и теплого пота — родной запах своей единственной оставшейся сестры.

Ярила осторожно, но настойчиво убрала руки Герды от своего пояса, ласково провела ладонью по ее серебристым волосам, развернулась и медленно, заметно прихрамывая на левую ногу, пошла к выходу из пещеры.

— Побудь сегодня с ними одна. Подольше побудь.

Герда молча кивнула ей вслед.

Холодный воздух пещеры быстро проникал под серое платье, заставляя все тело ныть от сырости. Герда еще раз, медленно переставляя ноги, обошла по кругу все шесть коконов.

Морана. Древа. Веляна. Зарена. Иванка. Дарена.

Она произнесла каждое имя одними лишь сухими губами, не издавая звука.

— Клянусь всем, что во мне осталось. Я заставлю Лес вернуть вас. Или… — она крепко сжала кулаки, — …или сама стану такой силой, что он не посмеет мне помешать.

В пустой пещере эти громкие слова прозвучали особенно нелепо и слабо. Герда быстро провела ладонью по шелковистой поверхности ближайшей паутины, резко повернулась на пятках и вышла наружу, на открытое каменистое поле.

Резкий утренний свет с размаху ударил по отвыкшим от солнца глазам. Герда крепко зажмурилась, а когда через секунду снова открыла веки, то увидела, что все небо над лесом окрасилось в грязный розовый цвет. Прямо перед ней, на каменистой земле, лежала Ярила. На спине лежала.

Снова.

Герда почувствовала, как внутри нее мгновенно закипает привычная раздраженная злость. В последнюю луну Ярила стала совсем слабой: часто забывала простые слова заговоров, а вчера у ручья чуть не рухнула в воду на ровном месте. Герде было невыносимо тяжело тащить все заботы только на своих плечах.

— Ярила? — она пошла к сестре. — Вставай, солнце припекает. Расплавишься тут.

Герда подошла вплотную, опустилась перед ней на колени и с силой потянула сестру за рукава плаща, пытаясь посадить ее. Но тело Ярилы обмякло, налившись тяжестью. Глаза были плотно закрыты. Она часто дышала через открытый рот, издавая при каждом выдохе клокочущий булькающий хрип.

— Осторожно… — прохрипела Ярила. Ее пальцы слабо сжали руку Герды. — Не… не делай глупостей. Они никогда не поймут. Постарайся понять… их.

— О чем ты? — Герда перестала тянуть ее на себя и попыталась просто удержать ее голову. — Что случилось? Что произошло?

И тут ее взгляд упал на грудь сестры.

На левой стороне широкого плаща серое сукно было насквозь мокрым. Огромное темное, почти черное пятно с бешеной скоростью расползалось по ткани во все стороны. Сначала Герда подумала, что это обычная болотная грязь или кровь из разрезанной ладони самой Ярилы. Но пятно росло, наливаясь.

Герда вытянула указательный палец и осторожно дотронулась до намокшей ткани. Сукно под ее подушечкой было липким, горячим и густым.

Зрачки Герды расширились, полностью и бесследно вытесняя из головы всю прежнюю злость. Она смотрела только на эту мокрую, расползающуюся ткань, на липкую кровь, которая уже пачкала ее собственные пальцы.

— Ярила… — имя вырвалось из горла свистящим шепотом.

Герда с силой прижала обе раскрытые ладони к груди сестры, пытаясь своим телом закрыть рваную дыру в сукне.

— Я… подожди… я сейчас, я донесу тебя до Леса, он поможет…

Герда дернулась, собираясь вскочить на ноги, но бедра колючей судорогой свело от страха. Внутренний голос наотмашь ударил ее по щеке, заставляя мгновенно осознать: такая глубокая рана не могла появиться на теле сестры сама по себе.

Сзади, со стороны ближайших кустов можжевельника, раздался короткий сухой шорох камней. Тело Герды среагировало на этот звук на долю секунды быстрее головы. Она с силой оттолкнулась ногами от и быстрым рывком перекатилась всем телом в левую сторону по каменным плитам.

В ту же секунду в ее правом плече вспыхнула режущая боль — брошенный сзади охотничий нож разрезал серую ткань платья, располосовал кожу и с металлическим звоном отскочил от камня. Оружие ударилось точно в то место, где Герда сидела еще мгновение назад. Где лежала умирающая Ярила.

— Вот и вторая тварь нашлась, — мужской голос прозвучал совсем близко, у самого входа в расщелину.

Молодой парень в грубой рубахе с ходу сплюнул густую слюну на камень прямо рядом со сгорбленным телом Ярилы. Он тяжело дышал, держа руку на поясе.

— Вас что, не учили следы за собой заметать, ведьмы проклятые? — добавил он, кривя губы в злой ухмылке.

Герда рывком вскочила на ноги, тяжело дыша. Разрезанное ножом плечо сильно пульсировало, горячая кровь быстро потекла по предплечью вниз, пачкая пальцы. Горло сдавило так сильно, что было больно сглатывать слюну.

Прятаться на этом месте было негде. Вокруг них, на тридцать саженей во все стороны, простирались только гладкие каменные плиты. До первых спасительных деревьев Леса было слишком далеко. Одно лишнее, неверное движение — и сталь окажется в ее сердце.

— Не убивай меня, — выдавила она из себя, медленно пятясь назад. — Я ведь ничего тебе не сделала…

— Закрой свою пасть, ведьма! — яростно рявкнул юноша, и Герда от этого окрика сделала еще один шаг назад, едва не споткнувшись. — Твой проклятый Лес меня сегодня чуть живьем не прикончил! Как и эта твоя мамаша!

Он с силой вытянул вперед свою левую руку, обнажая ее до самого локтя. На бледной коже парня толстым, живым слоем уже рос густой зеленый мох, а мелкие еловые ветки с мясом протыкали живую плоть изнутри, сочась сукровицей.

— Вы все — мерзкие, поганые твари, вы гробите нашу деревню из года в год! — продолжал орать он, его лицо шло красными пятнами. — А волхвы в Верхнем в ответ только ссутся в свои штаны и шлют нас сюда на убой!

— Мы не связаны с Лесом, — Герда сделала еще шаг назад, лихорадочно осматривая глазами камни под своими босыми ногами. — Мы сами по себе тут живем…

— Кому ты тут брешешь, сука?! — парень сделал три быстрых шага навстречу, сокращая расстояние.

Герда увидела, что его зрачки были расширены на весь глаз, а сам он почти не моргал, глядя на нее безумным взором. Дикий лесной яд уже вовсю отравлял его кровь, сжигая разум. А это означало только одно — ей нужно было любой ценой просто потянуть время.

«У Леса есть не только видимая крона, но и корни».

Раньше Герда искренне радовалась тому, что на этих голых камнях Лес не может достать их своими ветвями. Теперь же она смотрела под ноги и всей душой хотела, чтобы порода прямо под ногами этого парня с треском лопнула, чтобы толстые черные корни вылезли наружу и за секунду разорвали его тело на куски.

Но камни поля лежали неподвижно и равнодушно. Ни один корень не пробил камень. В груди Герды от этого бессилия вспыхнула черная злость.

— Не подходи, — ее голос стал громким. — Иначе подохнешь так же, как и остальные. Лес не прощает тех, кто причиняет вред его хранителям.

— Твоего Леса… здесь… нет, — с трудом выдохнул юноша. Качнувшись вбок, он попытался сфокусировать свой плывущий взгляд на ее фигуре. — Что ты… что вы со мной сделали, твари? Мои руки… они не слушаются…

— Ты сам с собой это сделал, червь.

— Червь? — синяя вена на его лбу надулась так, что едва не лопнула. — Надо было… надо было сразу с тебя начинать, девка!

Со звериным рычанием он выбросил свое тело вперед, схватив нож, бросаясь прямо на нее. В его здоровой правой руке снова коротко блеснуло лезвие.

У Герды не было никакой магической силы, но она в этот миг помнила каждый мельчайший скол камня под своими ногами, каждую сухую ветку за границей поля, каждое дерево в чаще. Она резко отскочила к самому левому краю скального выступа. И когда парень на полной скорости подбежал к ней вплотную, высоко замахнувшись ножом для удара сверху вниз, она не стала убегать дальше.

Она всем телом присела вниз на корточки и с силой выставила вверх свою согнутую в локте руку, подставляя предплечье под удар.

Раздался мокрый хруст.

Железное лезвие с ходу насквозь пробило мышцу на ее предплечье и с силой вошло прямо в кость. От этой разрывающей боли в глазах у Герды в один миг полностью потемнело, а из открытого рта вырвался лишь сдавленный сип. Парень от неожиданности и силы собственного толчка сильно потянул руку назад, теряя равновесие на гладких камнях и заваливаясь назад.

Герде хватило этой одной единственной секунды.

К самому горлу подкатила густая тошнота, пробитая рука беспомощно повисла вдоль тела, но она резко откинулась всем телом назад, на землю. Ее правая ладонь с силой уперлась там, где заканчивались каменные плиты поля и начиналась лесная почва. Пальцы вслепую сгребли большую пригоршню острой земли вместе с каменной крошкой.

Левой, кровоточащей рукой она сквозь дикую боль вытащила из складок своего платья пучок сухой, растертой полыни, мгновенно смяла ее пальцами в мелкую труху, смешала с грязью и со всего размаху, снизу вверх, бросила эту едкую пыль прямо в расширенные глаза парня.

— За что вы отнимаете их у меня?! — закричала она, теряя разум от боли.

Парень закашлялся, выронил нож и обеими руками стал яростно тереть свое лицо, размазывая грязь и полынную труху по векам.

Герда метнулась к нему по камням. Ее здоровая правая рука нащупала на земле тяжелый, острый булыжник — пальцы до хруста обхватили камень. Она замахнулась рукой снизу вверх и со всей силы, вкладывая весь вес своего тощего тела, ударила этим камнем парня прямо в левый висок.

Первый удар.

Камень с глухим стуком попал точно в цель. Раздался мокрый треск ломающейся кости черепа. Голова парня от этого толчка мотнулась в правую сторону. Он медленно опустил грязные руки от лица и посмотрел на нее своими красными, залитыми слезами и кровью глазами. Его зрачки сузились.

— П-пожалуйста… не надо… — мокрая, булькающая мольба вырвалась из его перекошенного рта. Он попытался на животе отползти от нее назад по плитам, оставляя за собой широкий бурый след.

Герда тяжело дышала. Перед ее глазами стояла только черная лужа крови на груди Ярилы и неподвижные тела шести старших сестер в пещере, которые, возможно, никогда больше не откроют свои глаза.

Герда высоко подняла булыжник над своей головой — на серых краях уже густо блестела чужая кровь и висели рваные куски кожи с волосами.

Второй удар.

— ВЫ… — закричала она, обрушивая камень вниз.

Снова замах.

— НЕСЕТЕ… — удар.

Снова и снова, без остановки.

— ТОЛЬКО СМЕРТЬ!

От каждого нового удара острая боль из ее собственной пробитой руки толчками била прямо в плечо и шею, вышибая слезы. Но Герда упрямо продолжала бить булыжником по голове парня до тех пор, пока всё его лицо под ее ударами не превратилось в одно сплошное мягкое, красное месиво, а сам звук ударов камня не стал полностью влажным, глухим и хлюпающим.

Когда он перестал дышать, а рука ее не потеряла силы, а ее собственная правая рука окончательно потеряла все силы, Герда остановилась. Пальцы правой ладони сами собой медленно разжались, и окровавленный грязный камень с глухим стуком рухнул на плиты.

Герда посмотрела себе прямо под ноги — там больше не было человеческого лица. Из-под разбитого, размозженного черепа по плоскому камню быстро растекалась липкая лужа темной крови.

Вокруг стало очень тихо.

На поляне больше не было слышно ни чужого дыхания, ни предсмертных хрипов. Герда медленно перевела взгляд на лежащее в стороне тело старшей сестры. Потом — на черную пасть пустой пещеры. Затем — на свои собственные ладони. Обе ее руки до самых локтей были полностью залиты чужой, еще теплой человеческой кровью.

В животе было тяжело и пусто.

Это сделала она сама. Не магия. Не Лес. Она убила человека булыжником. Смотрела ему прямо в глаза и била, била и била его по голове до тех пор, пока его кости не превратились в сплошную кашу. В эту долю секунды она сама стала точно такой же жестокой и беспощадной, какими были все те юноши, что приходили из деревни с ножами к их порогу.

В ее голове частыми вспышками пронеслись две короткие, ясные мысли: «Что теперь сделает со мной Лес за эту кровь?» и «Что же скажут мне старшие сестры, когда проснутся и увидят эту грязь на моих ладонях?»

Ноги Герды в один миг подкосились, полностью теряя опору.

Она сильно зашаталась на месте, сделала два неловких шага вбок и грузно упала на колени прямо в лужу крови рядом с телом Ярилы. Всматривалась в ее закрытые веки. Лицо сестры оставалось неподвижным.

— Ярила, — прошептала она сухим горлом. — Прости меня. Прости, сестрица. Прошу тебя, открой глаза…

Она плашмя легла на холодные плиты каменного поля, плотно прижавшись всей грудью к левому боку сестры, пачкая ее суконный плащ своей и чужой кровью. Из ее глаз больше не текли слезы — вся влага внутри нее словно полностью выгорела от гнева. Она просто закрыла веки. Кожа Ярилы под ее щекой остывала быстро, с каждой минутой становясь точно такой же холодной, какими были каменные плиты под их телами.

Где-то очень далеко, за пределами каменного поля, в густых сосновых кронах тоскливо вскрикнул лесной ворон.

Или это был обычный ветер, с воем завывающий в ветвях Леса?

Или же это ее собственный разум уже начал трещать по швам под невыносимой тяжестью содеянного?

Герда не знала ответа. И больше всего на свете она сейчас не хотела его знать.

Она просто лежала на камнях, намертво прижавшись всем телом к той, кто была для нее единственным домом. К той, которая больше никогда и ничего ей не ответит.

Сквозь темноту пробивался лишь один звук, похожий на трение сухих листьев — коконы двигались. Они были живы. Его догадки у могилы под плакучей ивой теперь казались нелепыми — он думал, что ведьма живет одна. Потом решил, что их двое, и она пытается воссоздать в глине ту, похороненную под снегом. Но здесь, внутри, спали пятеро. И седьмая стояла к нему спиной.

Ян шагнул вперед, мимо Герды, и потянулся к ближайшему кокону. Стоило пальцам лечь на плотную оболочку, как зрение на долю секунды перекрыло чужой памятью: залитая солнцем поляна и перекошенное от злобы мужское лицо.

— Ч-что это было? — его голос отразился от каменных стен. — Аж мороз по коже.

Он отдернул руку, сглотнув вставший в горле ком. Его резкое движение заставило Герду вздрогнуть, но она не отвела взгляда от шелковых коконов.

— Никто из вас добром не ходил. Они здесь… из-за вас. Они меня берегли.

Герда замолчала, плотно сжав бледные губы.

— Один... — ее голос обнажил глубокую, не скрытую злобой рану. — один все-таки смог навредить. Добрался до Ярилы. Она была мне… как мать. Ярила умерла, а я не смогла ее сберечь.

Ее алые глаза наконец оторвались от коконов и впились в него.

— Гляжу на тебя... и ненавижу. Всем нутром. Всей кровью тебя ненавижу.

Ян сделал шаг назад. Лопатки коснулись холодного камня.

— Я понимаю, что ты... другой, — Герда с видимым усилием заставила себя говорить ровно. — Если хотел меня убить, сделал бы это еще на поляне. Или у живня. Вижу, но легче не становится. В твоем лице, в глазах, в каждой черте я вижу их всех. Тех, из-за кого они… — она махнула рукой в сторону сестер.

Лицо ведьмы стало совсем белым. Она прижала ладонь ко рту, ее плечи сжались от подступившей дурноты, вызванной ее собственными воспоминаниями.

— Я вижу... вижу того... — она перешла на сдавленный шепот. — ...которого я…

— Убила? — спросил Ян раньше, чем успел обдумать слово.

Герда вздрогнула.

— …камнем забила, как скотину, — она посмотрела сквозь него.

Ее признание не напугало Яна. Вместо этого внутри появилось тянущее чувство пустоты и странное сочувствие к тому, насколько сломано было всё вокруг нее. Тяжело дыша, Герда отвернулась, справляясь с тошнотой. Она подошла вплотную к коконам, ее рука дрожала, когда пальцы коснулись первой шелковой оболочки.

— Морана... — прошептала она. Затем перешла ко второму. — Древа...

Ведьма обошла их все, касаясь каждого кокона с осторожностью, от которой у Яна защемило в груди.

— Веляна... Зарена... Иванка...

Последней она коснулась оболочки, которая, как показалось Яну, светилась чуть ярче остальных.

— Дарена.

Ее спина под тонкой серой тканью была напряжена так, словно мышцы вот-вот сведет.

— Ярила говорила: придёт тот, кто… — она запнулась. — ...кто сможет все исправить. Велела ждать. Я и ждала.

Герда обернулась.

— Не верю я тебе. Но попробую. С твоим домом помогу. И ты мне с моим помоги.

Она подошла к нему. Вблизи Ян уловил холод, исходящий от ее платья, и въевшийся в кожу запах горьких трав пополам с сырой землей.

— Попробуй еще раз. Дотронься до нее. До Дарены.

Под ее взглядом Ян протянул руку к указанному кокону. Ожидая новой вспышки чужой памяти, он коснулся поверхности. Но шелк просто… был. Под пальцами ощущалось, как ему казалось, лишь слабое движение. Ян перевел взгляд на Герду и на секунду увидел в ней не ведьму, а одинокого ребенка, цепляющегося за отчаянную надежду.

Ничего не произошло.

Кокон не шелохнулся, оставшись просто коконом. Ожидание в глазах Герды тут же сменилось разочарованием, и она цокнула языком.

— Убери руку.

Ян быстро убрал ладонь.

— Как ты это сделал? — ее голос вновь стал колючим.

— Что?

— Цветок. — Она ткнула пальцем в Яна. — Я думала, тот ты сорвал случайно. Но ты принес целый венок. Венок… — она снова запнулась. — …из цветов, что выросли на… на их смерти. Как?

— Я не знаю, — растерянно ответил он. — Я не знаю, что тебе сказать, ведьма. Я просто… сорвал их.

— Ни разу, — она снова повернулась к сестрам. — Я ни разу не могла им навредить. Я пыталась рвать их, давить, выжигать… но они не давались. Они всегда оставались такими же, как и всегда, — Герда посмотрела на него с непониманием. — Ты не такой, как они, — прошептала она. — Ты можешь им вредить.

— Как называются эти.. цветы? — спросил он тихо. — Матушка меня травам учила, но эти я впервые вижу. Вдруг придумаем чего? Вместе.

— У них нет имени, — отрезала она. — И никогда не будет.

— Почему?

— Потому что они — предвестники смерти. На них пролита наша кровь. Давать им имя — все равно что признать их. Я никогда этого не сделаю.

Она откинула со лба прядь волос и пошла к выходу.

— За мной.

Воздух снаружи казался непривычно свежим после сырости пещеры. Ускорив шаг, они прошли мимо гниющих остатков на алтаре и вернулись к поляне с безымянными цветами. Их голубоватое свечение играло на фоне мокрой земли.

— Сорви еще раз. Покажи мне. Я должна своими глазами это увидеть.

Ян шагнул в траву, наклонился и выдернул один стебель с корнем. Цветок тут же погас, превратившись в блеклый, вялый сорняк. Он протянул его ведьме, но Герда не взяла. Ее руки были жестко вжаты в бока, она явно нервничала, пытаясь прикрыть это безразличием.

— Возьми этот цветок, — приказала она. — Идем.

Они вернулись в пещеру. Ян держал в пальцах увядший стебель. Герда остановилась напротив кокона Дарены, пытаясь высмотреть что-то сквозь тусклый шелк.

— Теперь приложи его. Туда, где ты держал руку.

Ян послушно подошел вплотную и прижал цветок к поверхности кокона. Раздался тихий хруст. На гладком шелке образовалась крошечная, едва заметная тонкая трещина. Из нее не потянуло гнилью или сыростью — запах был свежим, напоминающим нагретую солнцем утреннюю траву, которую собирала его матушка.

— И... что это значит? — спросил он шепотом.

Герда долго смотрела на эту крошечную брешь.

— Я не знаю, — растерянно ответила она. — Ничего уже не понимаю.

Словно испугавшись того, что происходит, она резко развернулась и пошла к выходу. Ян положил мертвый цветок у основания трещины и поспешил следом.

— Я могу помочь? — спросил он, поравнявшись с ней. — Что мне надо для этого сделать? Скажи. Я сделаю.

— И коконы эти я била, резала ножом, — Герда смотрела прямо перед собой. — Им хоть бы что.

— Откуда у тебя нож?

— Как стояли, так и стоят, — она вдруг остановилась и посмотрела на него так, словно только сейчас действительно заметила его. — Как твое имя?

Только сейчас до Яна дошло, что он так ни разу и не назвался.

— Ян.

— Расскажи о себе, Ян. Все. С самого начала.

Ян не понимал, что именно ему говорить, но вся ее серьезность заставила его тут же ответить. Он отвел взгляд в сторону скал. Сначала говорилось тяжко, неприятно и грустно, но постепенно становилось легче — он рассказал о матушке, об отце, о Мареке. О том, почему пошел вместо него. Герда слушала, не перебивая.

— И... когда умерла Ладочка, — Ян замолчал, чувствуя сухость в горле. — я не знал, что делать. Вся деревня на ушах стояла, все винили наш дом. Брат... не мог и слова вымолвить. Не плакал даже. Я тогда сказал, что она погибла из-за меня. Марек после этого меня возненавидел. Может, от облегчения, что не он виноват, а может, от стыда, что позволил мне это сделать. Но мне тогда было все равно.

— Какой он, твой брат?

— Марек-то? — Ян усмехнулся. — Дурак, каких еще поискать надо. Бегал за мной как тень, мне иногда приходилось даже прятаться от него у Леса, но он всегда меня находил. Поэтому и в прятках я ему всегда проигрывал. А после… после смерти Лады отвернулся. Наверное, я сам во всем виноват. Во всем этом. Надо было быть лучше. Я ведь у него один.

— Почему?

Он посмотрел на свои огрубевшие ладони.

— Потому что это моя ноша. Вина, что камнем легла на мои плечи.

Герда остановилась так резко, будто налетела на невидимую стену. Погруженный в свои мысли, Ян этого не заметил, но она уставилась на него расширенными глазами.

Она снова ощутила под ногами каменное поле, но вместо лица Яна видела другое — разбитое, залитое кровью. Память вернула ей тяжесть камня в руке и влажный хруст ломающихся костей. Следом в памяти всплыли слова Ярилы:

«...Все мы здесь из одной беды выросли. Из вины, что на моих плечах камнем лежит. Это моя ноша, моя плеть....»

Герда смотрела на Яна, заново изучая его. Может, про это говорила Ярила? Он нес на себе чужую вину, сделав тот самый выбор.

— Все пытался услужить людям, — продолжал Ян. — чтобы они простили нашу семью, перестали тыкать пальцами. Настолько пытался, что забыл о собственном братце. О том, что ему, может, тоже плохо. Честно, я тоже его поначалу ненавидел. Считал трусом, ни на что не годным дураком. Даже издевался над ним, бывало, дразнил. Так что я не какой-то хороший парень, если ты меня когда-либо таким считала.

Он криво улыбнулся.

— А какими были твои… сестры? — осторожно спросил он.

— Заботливыми, — выдохнула Герда, все еще пытаясь осмыслить услышанное.

Больше Герда не сказала ни слова. Понимая, что больше она ничего не добавит, Ян продолжил:

— Мои маменька и папенька тоже заботливыми были, особенно матушка.

Они зашли в избу. Остаточное тепло от очага сразу же окутало их, вытесняя въевшийся холод скал.

— Никогда никому не вредили, зла не держали, соседям тоже помогали. Не понимаю, почему Лес выбрал именно нашу семью. За что? Может, это кара за Ладочку...

— Лес не выбирает, кого будет звать, — ответила Герда, подходя к столу.

Ян удивленно посмотрел на нее и сел в свой угол на шкуры.

— Но… отец говорил... когда забрали прошлого юношу, его матушка пыталась пойти вместо него, но Лес не дал. Не пропустил ее, заставил вернуться. Так она еще вернулась в таком ужасе, что поседела за ночь. Потом вообще ни с кем почти не разговаривала.

— Лесу не нужны старики и женщины.

— О чем ты толкуешь? Хочешь сказать, вместо Марека мог пойти любой… юноша? Нет, за столько-то лет они наверняка проверили же? Не могли же силой потащить? Волхвы ведь слышали имя. Шепот из чащи назвал его. Как это... к-как? Это же...

— Я не знаю, — жестко перебила она. — Ничем не могу я тебе помочь, человек. Сама не знаю Лес до конца. Знаю только то, что он есть. И что он… — она поежилась. — …бережет поляну. И все, что на ней. Так говорила Ярила. Так говорю и я.

— Что она еще говорила?

Герда взяла со стола пучок сухой полыни и посмотрела на Яна.

— Спасибо, что починил крышу. И за… за то, что у избы сделал. Стало теплее.

— Завалинка, — Ян улыбнулся. — Я рад помогать тебе и дальше, ведьма. Чем смогу. А если не смогу, то научусь и помогу.

Герда коротко кивнула и ушла в темную часть комнаты.

Ян остался один.

Он лег, натянув на себя жесткую шкуру — на полу валялись рассыпавшиеся лепестки сорванного им венка.

«Цветы для ведьмы» — так он их назвал, бормоча под нос, пока не закрыл глаза.

Месяц ушел, забрав с собой последние крохи осеннего тепла и оставив после себя на лесных лужах тонкую стылую корку первого льда.

Наступил студень.

Долгое время, проведенное под одной крышей, так и не сделало их близкими друзьями, но уверенно выстроило между ними тот необходимый для выживания мир, без которого нельзя перезимовать в чаще. Герда молча терпела ежедневное присутствие чужака в своих стенах, а Ян полностью обеспечивал весь их нехитрый быт. Но самые первые же ночные заморозки, превратившие утренний дождь в колючую ледяную крупу, наглядно подтвердили давние опасения Яна: старая, наполовину сгнившая изба ведьмы не удержит внутри тепло во время настоящей зимы.

Голубые огоньки, изголодавшие по простому человеческому общению за долгие годы из-за суровой замкнутости молодой ведьмы, совсем не требовали от него крови или новых подношений. Но они отчаянно требовали долгих разговоров. Каждое утро Ян выходил на прогалину, садился на покрытый белым инеем поваленный ствол сосны, и плотный рой светящихся духов в ту же секунду окружал его голову. Он так и не узнал от них ничего нового или полезного для себя. Они всё так же тихо лепетали на своем странном многоголосом языке, упрямо избегая прямых ответов на самые главные для него вопросы: как именно вернуться домой в Яридин и пропустят ли они его когда-нибудь обратно через границу. Но пока он подробно, не торопясь, рассказывал им о своей деревне, о проделках Марека и деревенских праздниках, Лес совершенно беспрепятственно отдавал ему свою лучшую сухую древесину.

Ян споро, до мозолей на пальцах, забил свежим сухим мхом все рассохшиеся щели в бревнах, наглухо укрепил просевший деревянный дверной косяк и сделал вдоль всей избы плотную высокую завалинку из мерзлой земли, старых опилок и прелых дубовых листьев.

Постоянный сквозняк из-под пола исчез.

Следом за ремонтом стен нужно было во что бы то ни стало решить проблему зимнего голода. В отличие от сильно оскудевших лесов вокруг его родной деревни, этот Лес был полон непуганой дичи. Герда, как он со страхом понял в первую же неделю, всё это время голодала. Она месяцами перебивалась только горькими кореньями, скудной травяной похлебкой без капли жира и тем, что само случайно падало ей под ноги с ветвей. И когда он впервые зажарил над горячим очагом двух жирных рябчиков, она очень долго даже не притрагивалась к выструганной им деревянной миске, испуганно глядя на мясо из своей комнатки.

Но сильный голод всё-таки взял свое: густой запах горячего животного жира пересилил ее недоверие. Ян, с детства наученный бережливой матерью, был полностью уверен в том, что делал на кухне. Он умел быстро найти в мерзлой земле сладкие коренья, которые когда-то в голодные годы заменяли в их доме хлеб, и отлично знал, какие именно сушеные грибы дают похлебке сытный, плотный навар. Еда его была простой, но удивительно вкусной. Герда, казалось, за долгие годы одиночества напрочь забыла сам вкус такой горячей пищи, а может, и вовсе не знала его никогда в своей жизни.

За этот долгий месяц она заметно изменилась внешне — полностью исчезла прежняя землистая серость ее кожи, ввалившиеся скулы уплотнились, налившись здоровым девичьим румянцем, а постоянное защитное напряжение в худых плечах немного спало. Она перестала отказываться от приносимой им дичи, молча принимая миски из его рук, но делала это всё так же, без единого слова благодарности.

Раз в несколько дней Ян послушно шел на поляну перед крыльцом, бережно вырывал из земли светящиеся голубые цветы, которые тут же гасли в его пальцах, и приносил этот ворох в пещеру к коконам сестер. Они начали упрямо пробовать всё подряд. Прикладывали увядшие листья к шелковистой поверхности, растирали стебли в густую кашицу, осторожно втирая ее пальцами в плотные нити паутины. Но ничего вокруг не менялось. Белые коконы оставались едва теплыми, а их плотная оболочка не поддавалась.

Очередная неудачная попытка вызвала у Яна раздражение. Потеряв терпение, он с силой швырнул всю охапку жестких стеблей прямо в кокон Дарены.

— Ты... — Герда мгновенно вцепилась в его плечо. — Ты что делаешь, одурел?!

В глубине раздался звук, похожий на треск рвущегося полотна. Они оба замерли на месте, перестав дышать. В том самом месте, где жесткие стебли с размаху ударили по натянутому белому шелку, крошечная тонкая трещина сама собой разошлась чуть шире, обнажая глубину. Ян внимательно посмотрел на брошенные цветы, наклонился, взял один самый жесткий стебель и с сильным нажимом провел его концом по поверхности паутины. Трещина под его рукой стала еще глубже, с тихим писком расходясь в стороны. В глазах Яна в ту же секунду отразился искренний шок замершей рядом Герды.

— Ну, мы выяснили, что эти цветы теперь уж точно связаны с твоими сестрами, — он облокотился о холодную стену пещеры, чувствуя внезапную слабость. — Что будем делать дальше-то? Сорвать все цветы невозможно… Им, кажется, и конца-краю нет.

— Будем пробовать, — твердо сказала Герда.

— Мы так до следующего юноши пробовать будем, — он устало выдохнул и вышел из пещеры на свет, чувствуя, что нужно глотнуть свежего воздуха. Герда без слов пошла за ним. — Если из деревни хоть кто-то останется, — он цокнул раздраженно.

— И что ты предлагаешь? — она поравнялась с ним.

— Я предлагаю тебе для начала, — Ян остановился, легонько взял ее своими большими ладонями за худые плечи, полностью проигнорировав ее слабую попытку вырваться вбок, и посмотрел прямо в ее большие алые глаза. — Кушать каждый день много и плотно, чтобы силы в теле появились. И теплую зимнюю одежду тебе надо нормальную сшить из шкур, а то одни кости да кожа торчат, смотреть больно. Шить я, к сожалению, совсем не умею, этому меня никто не учил. Но ничего, я быстро научусь.

— Мне не страшен холод, — она сильным движением высвободилась из его рук, но сделала это уже без прежней злой резкости, оставшись стоять рядом.

— Совсем забыл, ты же у нас та самая злобная, страшная лесная ведьма, — он широко, во все зубы улыбнулся, уверенно шагая дальше к дому. — Тебе ведь не страшен ни лютый холод, ни летний зной.

— Сестры всегда звали меня пустоцветом, — тихо, в спину ему бросила она.

Ян резко остановился на месте и захохотал так искренне, громко и заливисто, что его смех эхом покатился по всей поляне, находя свой выход в глубине Леса между сосновых стволов.

— Ты? — он обернулся к ней, все еще улыбаясь. — Пустоцвет? Да быть того не может!

— Видел бы ты моих сестер, точно так же бы и считал.

— Думаю, твои сестры после стольких зим в коконах будут совсем хилыми и щуплыми, когда проснутся. Они же вон сколько лет ничего не ели. Шестнадцать долгих лет!

— Больше, — поправила она его. — Ярила была последней.

Ян остановился.

— Каждые шестнадцать лет… — он медленно почесал затылок. — Слушай, а тебе-то самой вообще сколько?

— Что сколько?

— Сколько лет тебе? Лет!

— Не знаю. Но постарше тебя буду, — ответила она, пожимая плечами.

— Так ты… старая! Старая ведьма. Ты, наверное, старше моей бабки. Да что уж там... Ты наверняка старше всех бабок моих бабок, вместе взятых!

Герда закатила свои алые глаза к небу, но Ян заметил на самом уголке ее губ едва заметное движение. И он, согретый этим движением, смотрел на ее лицо завороженно. Безусловно, эта лесная ведьма была краше вообще всех девок в его родной деревне, вместе взятых. Хоть и была худа, как молодая ивовая веточка, но удивительно красивая. По-своему, лесной красотой. Щеки Яна в один миг залились густым румянцем, и он смущенно отвел свой взгляд в сторону бревенчатой избы. Герда либо ничего не поняла в его смущении, либо просто не подала вида.

— Я вот, кстати, был первым парнем на деревне, — похвастался он, переводя тему. — В меня даже бабки местные были по-своему влюблены, все твердили, каков молодец, да сосватать пытались за своих внучек.

— Сосватать?

Они незаметно спустились по склону к реке. Зимний холод уже крепко сковал землю вдоль берега, на голых ветвях осел пушистый слой белого инея. Ян опустился на колени у самой кромки воды, в том узком месте, где быстрое течение еще не успело покрыться сплошным льдом, и принялся сильно оттирать их деревянные миски крупным речным песком. Вода была ледяной, она до боли обжигала кожу рук. Герда тихо села неподалеку на большой, покрытый сухим мхом валун, плотно обхватив свои колени руками и не приближаясь к воде.

— Ну да. Сватать, — он усмехнулся, не оборачиваясь, и с силой оттер присохшие остатки вчерашнего тушеного рябчика. — Это когда… — он запнулся, пытаясь подобрать самые простые слова для той, кто не знал и доли мира за пределами этой поляны. — Это когда родители парня приходят в дом к родителям девушки. С дарами, с хлебом-солью, иногда с медом. Ну, или с бражкой, если урожай выдался.

Ополоснув первую миску в ледяной воде, Ян положил ее на берег.

— И вот они сидят, говорят о погоде, хозяйстве, о житье-бытье, а потом, как полагается, отец парня говорит, мол, “у вас товар, у нас купец”.

— Что такое товар? — она нахмурилась. — Девушка — это товар?

— Да нет же, нет! — поспешно, почти с испугом сказал он, принимаясь за вторую миску. — Откуда тебе знать, что такое товар, глупая моя башка. Это просто… так говорится. Старая деревенская присказка. Означает она, что наши семьи хотят нас поженить. Создать новую семью. Договариваются между собой.

Он повернул голову и внимательно посмотрел на нее. Если в самые первые дни его пребывания на поляне, когда он только пытался заполнить тишину между ними своими бесконечными рассказами о доме, она слушала его, но взгляд ее всегда оставался совершенно пустым и отрешенным. Она словно постоянно была глубоко в своих собственных мыслях, что-то мрачно додумывая за его словами. Сейчас же весь ее взгляд изменился. Она смотрела уже не сквозь его фигуру, а прямо на него, в самые глаза. И в ее алых зрачках читалось живое ожидание. Самая что ни на есть настоящая жажда услышать продолжение этой чужой человеческой истории.

— И… они после этих слов всегда договариваются между собой? — спросила она очень тихо, подаваясь всем телом вперед на валуне.

— Чаще всего договариваются, — кивнул Ян, откладывая в сторону вторую, уже чистую миску.

Он сел на корточки у кромки воды, принимаясь с силой растирать свои покрасневшие от ледяной воды руки, пытаясь вернуть в пальцы хоть какую-то чувствительность.

— Но мы, молодые-то, тоже не из палок сделаны. Мы… — он снова озорно усмехнулся, и в его глазах на секунду блеснул прежний, деревенский веселый огонек. — … у нас свои, особые забавы есть. Когда можно друг на друга приглядеться, присмотреться без всяких сватов.

— Какие? — она с любопытством наклонила голову вбок, кончиком пальца рассеянно чертя круги на сухом мхе валуна.

— Да разные. Ну, например, на Купалу, — уверенно сказал он, но, поймав ее совершенно недоуменный взгляд, тут же продолжил: — Это такой праздник, когда через высокие костры прыгают, венки в воду пускают…

— Мои сестры тоже через костер прыгали, — сказала она. — Мы каждый год праздновали Велесову ночь, потому что Ярила так наказала, — она облокотилась на свою ладонь, поставив локти на колени. — И что у вас еще есть? Расскажи.

Ян улыбнулся.

— А вот Ярек же, ну, сын кузнеца, брат Лады. Я тебе о нем говорил… — Он поймал ее внимательный взгляд и продолжил, чувствуя, как на душе теплеет. — Он вот совсем сох по Таише, это внучка нашей волхвы, я тебе тоже, вроде, о ней говорил. А Таиша девка видная, но гордая. И вот Ярек однажды, сгоряча, решил доказать ей, каков он удалец.

— И что он сделал? — Герда слегка наклонилась всем телом вперед со своего валуна, перестав чертить узоры.

— И вот, сидим мы у костра, а Ольдрик и говорит Яреку: “Спорим, не сможешь стащить гуся прямо со стола старейшины?”

Герда приподняла бровь.

— И что… он стащил этого... гуся?

— Он попытался! — Ян залился звонким смехом, который прозвучал непривычно громко в окружающей их лесной тишине. — Ты только представь себе: глубокая ночь, вся деревня собралась на площади, огромные костры горят до неба, бабы песни поют, медовуха льется рекой. Агата как раз что-то мудрое и долгое про урожай и грядущую зиму щебечет. А Ярек, здоровый такой, широкий свин в грязной рубахе, ползет на пузе своем через траву к самому почетному столу волхв. А гусь тот на блюде был просто огромный, жирный, румяный, весь обложенный печеными яблоками…

Ян весело покачал головой.

— И вот Ярек до него дополз, протянул руку, схватил… а гусь-то с пылу, с жару, только что с печи.

Он руками показал, как Ярек пытался удержать горячую птицу.

— Он его, конечно, уронил. Прямо на землю. На столах аж все блюда подпрыгнули, и петь все разом перестали. Даже Агата замолкла. Вся деревня поворачивается… а Ярек стоит на четвереньках, весь в грязи и пыли, в гусином жиру с ног до головы, и держит в руке одно-единственное печеное яблоко, что с того гуся свалилось.

Герда крепко сжала губы. Ян видел, как она попыталась сдержать ухмылку.

— И что ему было за это? — она встала с валуна.

— А что с дурака взять? — пожал плечами Ян, поднимая с камня чистые миски. — Посмеялись, конечно, от души. Агата велела ему месяц за просто так чинить всю деревенскую рухлядь в наказание. А Таиша… хоть она и смеялась тогда громче всех, а на следующий же день я сам видел, как она ему тайком пирог с мясом передавала. Так что, может, он и не зря старался. Хотя, по-честному, Таиша моему брату Мареку нравится, но тот тоже дурак, ни слова ей вымолвить не может, только издали вздыхал. Но по глазам-то все видно. Не понимаю: вот нравится тебе кто-то, так пойди скажи, зачем вот это вот все.

— У вас… — начала она, с трудом подбирая нужные слова. — …было очень шумно.

— Бывало, — сгрустнул он, вспомнив о том, что той жизни больше нет.

— А бабки? — вдруг спросила она, когда они уже почти подошли к избе.

— Что «бабки?»

— Ты же сказал, что они были в тебя влюблены.

— А-а, это, — Ян потер затылок. — Забудь. Не слышала ты этого.

Ян дернулся и сделал резкий вдох. Легкие укусил холодный хвойный воздух. Он лежал ничком в слежавшемся снегу. Кожа на лице онемела от холода. Опираясь на окоченевшие, непослушные ладони, Ян с трудом сел и с силой сплюнул промерзшую землю, попавшую в рот. Вокруг плотной стеной стояли ели, их лапчатые ветви низко прогибались к земле под тяжестью снега.

Первая мысль была о Герде.

Ян тяжело поднялся на ноги и осмотрелся по сторонам, отчаянно пытаясь понять, в какую именно часть лесной чащи его занесло в темноте. Но то, что открылось его глазам прямо перед собой, заставило его замереть на месте и полностью обомлеть.

Яридин.

Дым из труб не шел, на улице не было ни единого движения.

Вернулся? Неужто вышло?

Ян побежал по тропе. Снег хрустел под ногами, цепляясь за штаны, но он бежал и бежал, спотыкаясь о скрытые корни. Добравшись до первой покосившейся избы, он остановился. У самого края тропы, прислонившись к забору, сидела Агата, сжимая рукоять пустого ведра посиневшими пальцами, а глаза, затянутые матовой пленкой, были широко открыты и смотрели прямо на Яна.

Он отшатнулся, попытался что-то сказать, но слова застряли в горле комом. Затем посмотрел дальше, вдоль тропы — у колодца лежала женщина из соседней избы, крепко прижимавшая к себе девочку; их лица были недвижимыми, рты приоткрыты в беззвучном крике. Мужчина замер на пороге своего дома, склонившись над топором. Все они — каждый житель деревни — были мертвы, и все их пустые взгляды были обращены на него.

Ян сорвался с места и побежал к своему дому, не глядя по сторонам, чтобы не видеть лиц по сторонам. Дверь не была заперта. Внутри пахло дымом и сушеными травами, но этот привычный запах перекрывался сладковатым запахом гниющей плоти.

Мать сидела на лавке у потухшего очага, сгорбилась, перебирая вяленые травы худыми руками. Ее плечи дергались от лающего кашля, и она никак не отреагировала на звук открывшейся двери.

— М-матушка… — сипло выдавил он, пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Матушка, я здесь. Я вернулся, матушка. Я пришел.

Он сделал один неуверенный шаг вперед по половицам, протянув руку к ее плечу. Но в это мгновение чья-то рука с силой перехватила его за шиворот, круто развернула на месте и нанесла удар кулаком прямо в лицо.

Ян отлетел спиной к стене, с размаху ударившись затылком. В глазах потемнело, в ушах встал звон. А когда он через секунду пришел в себя, то увидел прямо перед своим носом искаженное лицо брата. Марек со всей силы прижимал его к бревнам стены, намертво сдавливая горло своим предплечьем.

— Да как ты посмел вернуться! — прошипел он. — Как ты посмел оставить ее, — он мотнул головой в сторону матери. — Отца хромого просила крышу латать, пока сама кровью кашляла... Ч-чтоб Янчику не дуло, когда он вернется. И вернулся же… гад. Деревня гниет, а ты спокойно чинишь крышу ведьме!

Ян оттолкнул его, потирая шею.

— Ведьма? — с трудом выговорил он. — К-как ты...

Марек шагнул почти вплотную.

— Ты их всех погубил. Смотри, Янчик, — он махнул головой на руки Яна. — Смотри же, что ты наделал.

Ян посмотрел на свои ладони. С кончиков пальцев стекала густая бордовая жидкость. Она капала на пол вязкими каплями, и Ян отшатнулся, переводя взгляд с брата на мать.

— Я не хотел… Я... — забормотал он.

— Если бы ты не пошел в Лес, — вдруг заговорила мать. — Ничего бы не случилось, сыночек. Марек бы справился. А ты… Ты все испортил. Ты всегда все портишь, Янчик.

— Нет-нет-нет, я же… — он, шатаясь, побрел к выходу. — Я же… Я ж помочь хотел. Марек бы не справился... Он бы точно не смог...

Марек подошел к матушке, положив руку ей на плечо. Затем посмотрел на Яна.

— Я бы умер вместе со всеми, но не принес сюда это проклятие, — сказал он тихо. — А ты принес. Ты привел смерть в наш дом.

— Прочь! — вдруг резко крикнула мать, вцепившись в рукав Марека.

Ян выбежал из избы.

— Прочь! — кричали ему десятки голосов. Из домов повыходили люди, сжимая в руках факелы, и брали его в кольцо.

— Прочь! — голоса слились в один гул.

Круг разомкнулся. Вперед вышел отец, хромая и опираясь на клюку.

— Сынок, — сказал он усталым и пустым голосом. — Ты хотел помочь. Но помощь твоя оказалась страшнее любой болезни. Ты отнял у нас все крохи, что мы так усердно пытались сохранить. Уходи из Яридина. И не возвращайся. Прочь.

Толпа расступилась, открывая дорогу к Лесу.

«Прочь!»

Крик отразился от стен хижины, вырвав его из сна. Ян резко сел на шкурах, жадно хватая ртом воздух. В темноте избы плавали пятна, в ушах стоял ровный гул. Он зажмурился, с силой надавив пальцами на виски, и снова открыл глаза.

Тусклый очаг. Затянутое льняной тканью круглое оконце, сквозь которое пробивался свет. Он находился в избе Герды. Опустив взгляд, он увидел свои руки — пальцы мелко дрожали.

Ян встал. Ноги держали плохо. Он подошел к проему, ведущему в дальнюю комнату. Герда спала, укрытая шкурами; ее дыхание было ровным. Она жила в тепле, которое он для нее создал. От этого стало трудно дышать. Он рванул дверь на себя и вышел на улицу, совсем забыв про одежды.

Мороз ударил в лицо.

Ян схватился за косяк, чтобы не упасть, пока босые ноги неприятно кололо. В горле встал плотный ком.

Прошел ровно месяц. Тридцать долгих дней.

Все эти тридцать дней он без устали занимался чужим домом, таскал дрова и жарил птицу, пока его собственная семья в Яридине, могла быть уже мертва от голода. Его желудок скрутило, к горлу подкатила кислая тошнота.

Ян вернулся в избу. Быстро натянул на себя теплую одежду, сшитую из шкур, проверил наличие ножа на поясе и, не глядя на спящую Герду, вышел наружу, плотно закрыв дверь. Снег хрустел под ботинками. Он шел по протоптанной им же тропе к границе Леса. В предрассветном сумраке висели голубые огоньки.

— Пропустите, — его голос прозвучал твердо. — Я должен вернуться.

Духи не отвечали. Они не шипели и не двигались.

— Мне нужно пройти, — повторил он, делая шаг вперед.

Огоньки не стали его переубеждать. Впервые за месяц духи расступились, обнажая ему тропу.

Ян остановился на мгновение. Вспомнил ядовитые голоса, боль и безумие, что насылал Лес — то, что едва не поглотило его. Дурное предчувствие скребло когтями где-то под ребрами, но он отогнал его, стараясь не ломать ветви. Он протянул руку и раздвинул первые колючие ветки. Они подались в стороны, а затем с треском сомкнулись за его спиной, отрезав поляну.

Огоньки остались позади. Ян перехватил рукоять ножа.

Он сделал шаг. Снег под ногами не хрустел, а издавал влажный, чавкающий звук, как при ходьбе по болоту. Лес не изменился: стволы стояли вплотную друг к другу, голые ветви сплетались так низко, что приходилось идти пригнувшись. Они цеплялись за одежду, затрудняя шаг.

Впереди раздался влажный треск, похожий на звук ломающихся ребер крупного животного. Ян замер и огляделся, но в полутьме были видны только стволы, покрытые бурым мхом. Кора одного из деревьев разошлась, и в трещине показалось нечто, напоминающее влажное глазное яблоко.

Ян ускорился, переходя на быстрый шаг.

Дышать становилось труднее, воздух казался липким. На его правую щеку сверху упала густая капля. Он быстро стер влагу пальцами и посмотрел на руку: жидкость была темной, почти черной и остро пахла гнилой плесенью. Ян задрал голову вверх — над ним были лишь сплошные ветви, переплетенные друг в друга.

Среди гула в ушах появился новый звук — пение. Оно было не где-то впереди. Оно, казалось, рождалось из самого воздуха, доносилось одновременно отовсюду: из-под снега, с обледенелых веток, из тех самых темных дупел, что походили на гнойные раны в телах деревьев. Сначала это был просто высокий и чистый звук, лишенный всяких слов. Нежная мелодия, что должна была бы успокаивать, но вместо этого заставляла кровь стыть в жилах. Ян замер, вглядываясь, и его рука, уже не в силах сжимать крепко нож, чуть ослабела.

— …спи, дитятко, спи в земле сырой…

…несла тебя, родного, в лес ночной…

…кровь стыла…

руки рыли мох и глину…

…холодом укрыла, закопала быстро…

…спи, дитятко, больше не дыша…

…Велес — это тень, а я — твой светлый день…

…я тебя найду…

и будем мы с тобою…

…вместе навсегда…

Голос был скрипучим.

Ян раздвинул тяжелые от снега еловые лапы и вышел на небольшую прогалину, где росли только кривые осины.

На поваленном стволе спиной к нему сидела женщина в светлой одежде. На секунду он подумал, что это Герда.

Пение оборвалось.

Женщина начала медленно поворачивать голову в его сторону. Это была не Герда. То, что сперва показалось светлой тканью, было гниющей кожей с открытыми язвами, вместо волос на голове висели комки седой пакли, в которых копошились насекомые.

Опухшее, синюшное лицо смотрело на него бельмами, рот был открыт. Существо держало на руках ком из грязной земли и корней, напоминающий запеленутого младенца.

Оно поднялось и скользнуло к нему, не оставляя следов на снегу. Запах сырого мха усилился.

— Нашелся… — звук возник не из ее рта, а прямо в голове Яна. — Наконец-то ты нашелся… Я так долго тебя ждала…

Существо склонило голову. Личинки посыпались на снег.

— Так вырос… а я все пела. Знала, что услышишь…

Грязные пальцы потянулись к его лицу. Из-под ногтей капала черная жидкость.

— Тише… тише, мой мальчик… — голос стал убаюкивающим. — Матушка здесь. Матушка всегда была здесь.

Ледяные пальцы коснулись его щеки. Холод вывел Яна из ступора, и он с силой оттолкнул существо. Оно оказалось легким, отлетело назад и упало в сугроб. Земляной ком выпал из ее рук и рассыпался на куски.

— Я не твой сын.

Раздался пронзительный визг. Существо увидело разрушенный ком.

— Ты… его… убил! — голос в голове перекрыл внешний крик.

Тварь бросилась на него на четвереньках. Ян не успел достать нож; она сбила его с ног — резкий запах гнили ударил в нос. Ее колени вжались в его бока, пальцы потянулись к глазам.

— Спи! — визжал голос в его черепе. — Я сказала, спи, мой мальчик!

Ян, захлебываясь вонью, уперся ладонями в ее плечи, пытаясь оттолкнуть это гниющее лицо от своего. Он чувствовал, как ее ногти впиваются в его виски.

В панике он не думал, собрал всю свою силу и ударил ее коленом в грудь. Раздался глухой треск, будто сломалась охапка сухих веток. Хватка ослабла. Ян отбросил ее в сторону, вскочил на ноги и побежал. Он не стал искать выроненный нож. Просто пробивался сквозь сугробы, ломая ветки, стараясь убежать как можно дальше.

Она больше не гналась за ним, сидела в снегу и плакала, глядя ему вслед. Выла, как волчица, потерявшая щенков.

— Опять… опять забрал… — доносилось до него сквозь стук крови в висках.

Она подняла свое серое, опухшее лицо к нему и закричала так, что, казалось, затрещали сами деревья:

— Опять Лес забрал моего сына!

Шестнадцать лет — ничто для Леса. Деревья сбрасывали и снова отращивали листву, корни рушили каменистую землю, расползаясь вширь, звери рождались, пожирали друг друга, и ложились в почву, выделяя сок для мха. Круговорот был безупречен в своем равнодушии к чужой боли.

А для Герды время превратилось в тяжелую ношу, которая постоянно давила на грудь. Дни сменяли друг друга, но она этого не замечала: и весенняя слякоть, и осенние заморозки пахли для нее одинаково — разрытой землей. Ее тело двигалось по привычке. Когда Лес вокруг шумел ветром в кронах, Герда сидела на жесткой деревянной лавке, уставившись в одну точку на стене, пока глаза не начинали слезиться от сухости.

Поначалу она часто спотыкалась на ровном месте, голова кружилась, а в ушах стоял постоянный гул. Шелест листьев, под который она раньше так легко засыпала, теперь казался ей царапающим звуком, от которого сводило шею, а голубые огоньки, вспыхивающие в чаще, вызывали лишь дурноту в животе.

Жизнь Герды сжалась до двух мест.

Первое — дом Ярилы, где в щелях между бревнами застрял въедливый запах сушеного чабреца и старой овчины.

Второе — сырая пещера в скале. Поход туда был ритуалом, нарушить который Герда не могла.

В пещере всегда было холоднее, чем снаружи, не важно какой был бы месяц, а уход за коконами состоял из одних и тех же заученных до боли движений. Герда брала пучок жесткой травы и медленно смахивала пыль с каждого кокона. Сверху вниз. От середины к краям.

Затем она проверяла, целы ли нити. Пальцы скользили по липкой поверхности, и каждый раз руки дергались — на ощупь паутина слишком сильно напоминала натянутую холодную кожу. Ее губы сухо смыкались и размыкались, проговаривая одни и те же слова:

«Доброе утро. Я здесь. Все хорошо».

Иногда, сидя за столом в пустом доме, Герда переставала слушаться собственного тела. Ее кисти начинали мелко и часто трястись, и эта противная дрожь зарождалась где-то под лопатками и спускалась по рукам до самых кончиков пальцев.

В то же время ей начинал мерещиться запах. Не дым и не травы, а сладковатый, тяжелый дух мертвечины. Герда часто вскакивала, опрокидывая табурет, бросалась к печи, хватала горсти холодной золы и начинала с силой тереть руки. Терла их, пока кожа не становилась красной. Пока на коже не выступали бордовые капли. Терла и терла, пытаясь стереть запах крови, который рождался лишь в ее голове.

Громкий треск полена в огне или крик птицы за окном заставлял ее плечи резко подниматься к ушам, а тело — сжиматься в комок и вжиматься в ближайшую стену.

В первые месяцы она пыталась хоть как-то вернуть чувство, что сестра рядом — плотно оборачивала вокруг своих плеч колючую шаль Ярилы, стараясь запахнуться так туго, чтобы это было похоже на объятия. Подолгу водила пальцами по деревянным мискам на столе, нащупывая зарубки, которые оставила сестра, пытаясь через знакомые вещи ухватиться за прошлое.

Однажды, перебирая старый ящик на полке, ее пальцы наткнулись на плотный сверток. Он был туго перетянут шершавой веревкой — запах полыни здесь был особенно сильным. Герда развязала узел и веревка упала на стол. Развернув сверток, она увидела старую бумагу.

Дыхание Герды сбилось. Угловатые, резкие буквы, сильный нажим пера, прорывавший бумагу там, где стояли точки, смазанные края слов. Так Ярила писала, когда торопилась. Но когда Герда вчиталась в смысл написанного, ее пальцы сами собой разжались. Бумага упала на деревянный стол. Кожу на шее стянуло от внезапного холодного пота.

Это были не записи о том, как собирать лечебные травы или как распустить цветок. Слова шаг за шагом рассказывали, как связать мертвую плоть и живую кровь, сколько нужно глины, насколько она должна быть теплой и как правильно делать надрезы.

Герда вспомнила тепло от очага на своей коже и голос сестры, переходящий на шепот, когда та рассказывала истории на ночь. Тогда от них кололо в затылке. Теперь же все эти истории лежали перед ней, четкие и понятные. Страшные.

Она засунула сверток обратно, на самое дно ящика, плотно закрыв крышку. Пообещала себе, что выбросит его, разорвет и сожжет. Но дни складывались в недели, а недели в месяцы. Герда начала забывать, как звучал голос Ярилы, забывать, какими теплыми были ее ладони. Острая боль в груди превратилась в постоянное, тянущее чувство пустоты.

Все рухнуло в одну ночь. Герда тогда сидела на полу, обхватив колени руками и раскачивалась взад-вперед — это едва ли помогало справиться с нарастающим страхом, но она гулко цеплялась за эти успокаивающие движения вновь и вновь. Огонь давно погас и углы комнаты тонули в темноте. Из-за усталости Герде казалось, что тени шевелятся и тянутся к ней, готовые вот-вот наброситься на нее.

«Помоги...».

Герда резко и с силой прижала ладони к ушам, раскачиваясь быстрее.

— Нет, нет, тебя нет, — шептала она пересохшими губами.

Но шепот в голове не смолкал. Воздуха стало не хватать. Герда делала частые, короткие вдохи, но грудь все равно давило валуном. У нее был выбор: остаться на полу и тихо сойти с ума или начать что-то делать.

Она подошла к ящику, достала узкий железный нож юноши — рукоять легла в ладонь и сталь обожгла кожу холодом. Второй рукой она схватила кусок старого плаща сестры, на котором все еще держался слабый запах мха.

Затем вышла наружу. Ноги двигались сами по себе, переступая по глубокому снегу. Она шла к одинокой Иве.

Дойдя до нужного места, ноги Герды не выдержали, и она упала коленями в сугроб. Снег под ней начал таять, пропитывая подол платья водой, но она этого не замечала. Челюсти были сжаты, а в висках стучала кровь, гулко вторя:

«Помоги. Помоги мне. Верни меня».

Острие ударило в землю. Удар отскочил в рукоять, сильно ударил по запястьям и отдался болью в локтях. Земля не поддавалась. Герда навалилась грудью на нож, используя весь вес своего тощего тела. Послышался хруст промерзшей грязи.

— Прости меня, — выдохнула она. Изо рта вырвалось облачко белого пара и тут же растаяло. — Прошу, прости меня, сестра.

Она начала бить ножом. Поднимала руки и опускала, снова и снова, что есть силы давила нож в землю. Но тот лишь царапал камни и лед. Через несколько минут лезвие застряло в рыхлости, и она отбросила нож в сторону. В ход пошли голые руки. Она вгоняла пальцы, подцепляла куски земли и отбрасывала их назад. Под ногти забилась грязь, затем они начали ломаться с треском — кожа на подушечках содралась до мяса. Кровь смешивалась со снегом, но из-за холода Герда почти не чувствовала боли.

Рыла мучительно долго, спина горела огнем. Дыхание превратилось в мокрый хрип. Старый шрам на руке пульсировал, напоминая о содеянном.

И тогда пальцы погрузились во что-то мягкое. Герда замерла. Ее грязные по локоть руки застыли в яме, сердце сильно ударилось о ребра, а затем забилось так быстро, что перед глазами потемнело.

Нащупала ее.

Руки затряслись так сильно, что она не сразу смогла ухватиться за края ткани. Безумно срывала комья земли, из ямы в лицо ударил тяжелый запах — сладковатый дух гниющего мяса, от которого моментально скрутило живот.

Она потянула за край плаща, и ткань, прошитая тонкими белыми корнями, порвалась.

Герда резко согнулась пополам, упираясь окровавленными ладонями в край ямы. Пальцы заскользили по мокрой глине, а горло обожгло горечью — ее вырвало прямо на снег желчью. Она давилась, кашляла, изо рта тянулись нити вязкой слюны, но глаза ее были намертво прикованы ко дну могилы.

Лицо Ярилы было покрыто тонкой коркой серого инея, кожа стала желтовато-серой и на вид напоминала твердый воск. Лес не дал ей сгнить полностью. Кожа на скулах лишь натянулась, из-за чего губы раздвинулись, обнажив десны и зубы в жуткой улыбке, глаза провалились глубоко внутрь, а тонкие веки просвечивали синевой.

Герда нарушила покой мертвого тела.

— Мне нужно… мне только нужно… — ее голос срывался, она глотала воздух вперемешку со слезами. — Я все исправлю.

Пальцы Ярилы были крепко сцеплены в замок, и Герда коснулась их дрожащими руками. Чтобы разжать их, ей пришлось обхватить запястье одной рукой, а другой изо всех сил потянуть за кисть. Раздался громкий треск. Она вскрикнула и отдернула руки, попятившись назад, челюсти дрожали так сильно, что зубы стучали друг о друга.

Затем снова потянулась в яму. Выбрала мизинец левой руки. Взяла нож, крепко обхватив скользкую от пота и крови рукоять, приставила лезвие к пальцу. Надавила. Кровь не потекла — выступила только густая, черная жижа, которая медленно запузырилась на морозе.

Лезвие уперлось в кость. Герда закрыла глаза. По ее лицу текли горячие слезы, оставляя чистые дорожки на слое грязи. Она начала пилить. Звука скрежета сводило зубы, но Герда навалилась на нож всем весом. Раздался мокрый щелчок — палец отломился.

Она отвалилась назад на снег, сжимая в кулаке холодный кусок плоти. Ее снова начало рвать, но живот был уже пуст. Герда лишь сидела, прижимая грязный кулак к груди, раскачивалась, издавая воющий звук. Свободной рукой она начала сгребать землю обратно в яму, не обращая внимания на содранную кожу, пытаясь закрыть то, что открыла.

С этого момента ее жизнь превратилась в нескончаемую пытку — сначала каждое полнолуние, а затем каждую недели, а потом и каждый день все повторялось снова и снова.

Герда сильно похудела. Скулы заострились, под глазами залегли темные впадины от того, что она почти не спала, взгляд ее постоянно бегал из угла в угол, а руки не находили покоя: она постоянно терла подушечки пальцев друг о друга, почесывала ладони, сдирая заживающие болячки.

Она брала ледяную глину, брала нож и делала глубокие порезы на своих ладонях. Кожа на них уже превратилась в сплошной слой белых грубых шрамов. Горячая кровь лилась в грязь, и Герда месила эту массу руками. Она старалась помнить каждую черту лица Ярилы до мелочей. Большими пальцами она продавливала ямки для глаз, вылепливала линию подбородка, вминала в глиняный череп волосы, срезанные с сестры.

Хуже всего было, когда все получалось. Глиняная грудь вдруг начинала расширяться, внутри глины лопались пузырьки, и слепленные из грязи веки с тихим шорохом открывались.

Герда смотрела в эти глаза — в них не было жизни, не было сестры. Лишь черная дыра, от которой веяло холодом. Иногда эта кукла шевелилась: глиняная рука поднималась, выворачивалась в сторону с чавкающим хрустом. Из отверстия на месте рта вырывался булькающий звук.

— Ярила? — Герда тянула вперед трясущиеся руки.

Кукла поворачивала голову. Глина на ее шее трескалась, куски грязи падали на пол. Существо смотрело на нее своим пустым взглядом. А потом глина быстро высыхала, покрывалась сеткой глубоких трещин. Лицо проваливалось внутрь, превращаясь в кучу вонючей земли, вырыгивая лишь белую косточку и волосы. Герда каждый раз падала на колени, зарывалась руками в эту грязь от бессилия, сжимала косточку в кулаках, размазывая грязную пыль по своему лицу.

Тихий шорох камней за спиной заставил Герду резко перестать дышать. Холод прошел от шеи вниз по позвоночнику, мышцы ног напряглись. Она медленно повернула голову, боясь, но все же надеясь увидеть очередной морок Ярилы.

Но там, где берег переходил в лес, стоял человек. Юноша. В руке он сжимал факел. Огонь дрожал на ветру, отбрасывая оранжевые блики на его лицо. Герда заметила странность: пламя это не обжигало его пальцы. Юноша стоял спокойно: плечи были опущены, руки не напряжены. Он не делал резких движений, не сжимал нож.

Герда выпрямилась, она всмотрелась в его лицо — в его глазах не было злобы. В них была лишь усталость и тяжесть, точь-в-точь такая же, какую Герда каждый день носила внутри, в груди, и видела в отражении реки.

— Ян? — имя вырвалось с губ быстрее, чем она успела подумать. Герда вздрогнула.

Все внутри кричало: нужно бежать, опять схватить камень, ударить первой. Но тело не хотелось слушаться. Она прикусила губу до крови. Вместо страха почувствовала странность: в груди разлилось тепло — слепое доверие, глупое, которое тянуло ее к нему, подавляя страх.

Она сделала шаг. Скосила глаза на реку — вода была чистой, без капли крови. Потом посмотрела на свою руку — кожа была ровной, только старый шрам на предплечье. Герда пошла вперед, медленно, шаг за шагом.

— Ян... — выдохнула она вновь, остановившись совсем рядом. Пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Лицо его скривилось, нижняя губа затряслась и из глаз потекли слезы, быстро скатываясь по щекам, грудь тяжело поднялась от вдоха. Герда замерла, затем протянула ладонь и неуверенно, едва касаясь, опустила ее ему на спину, между лопаток. Проводя ладонью вниз, она почувствовала под одеждой напряженные мышцы, которые вздрагивали при каждом его всхлипе.

Пальцы Яна разжались. Деревянная палка факела выскользнула, со стуком ударилась о землю и откатилась в сырую траву. Огонь зашипел и погас. Глаза Герды быстро привыкли к темноте.

Ян сделал шаг вперед и наклонился. Его руки обхватили ее плечи. Он прижался к ней всем телом, уткнувшись мокрым лицом ей в плечо, навалился на нее так тяжело, словно земля уходила у него из-под ног, и она была единственным, за что можно было уцепиться. Сердце Герды забилось сильнее — чужое живое тепло вызвало щемящее чувство покоя.

Она обняла его в ответ.

Плотно прижала ладони к его спине, глубоко вдохнула носом и почувствовала незнакомый запах: пахло потом, дымом и теплом человеческой кожи.

Герда распахнула глаза, резко и жадно глотая воздух ртом. В горле пересохло, а в груди кололо. Этот обман чувств растаял в одно мгновение: тепло его тела исчезло, запах растворился. Она сидела на своей холодной постели в доме. Это был просто сон.

Ее кожа покрылась мурашками от холодного пота. В животе потянулась сосущая пустота.

Через несколько секунд деревянная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В избу ворвался клубящийся морозный воздух. На пороге стоял Ян.

Герда отшатнулась, вжимаясь спиной в бревенчатую стену и натягивая шкуры до подбородка. Сначала она просто испугалась шума после сна, но затем разглядела его лицо. Его челюсти были сжаты, а зрачки расширились так, что глаз казался почти черным. Он дышал часто и тяжело.

— Ян? — шепотом спросила она. — Что с тобой, Ян?

Ян не обратил на ее слова никакого внимания. Он подошел к куче дров, двигаясь резко и прерывисто, наклонился, стал быстро перебирать поленья, откидывая тонкие ветки — выбрал самую толстую палку.

Даже не взглянув на Герду, он подошел к своей постели. Резким рывком оторвал кусок жесткой шкуры, затем начал туго наматывать ее на конец палки.

— Ян, остановись! — Герда крикнула громче, но он даже не сбился.

Он подошел к печи, наклонился, раздувая тлеющие угли. Когда пламя перекинулось на шерсть, осветив стены дергающимся светом, Ян резко повернулся к двери — лицо его оставалось неподвижным и жестким.

От страха сердце Герды подскочило, она встала со шкур и бросилась наперерез, закрывая собой дверной проем.

Ян остановился в шаге от нее. Его взгляд наконец-то остановился на ее лице, и он посмотрел на нее с такой злостью, что ей стало не по себе. Не произнося ни звука, его левая рука поднялась, и жесткие пальцы обхватили Герду за талию, сдавив ребра. Он просто приподнял ее одной рукой и переставил в сторону, как пустое лукошко. А затем вышел на улицу.

Герда выбежала следом. Голые ступни коснулись снега, который царапал кожу, но она почти не чувствовала холода. Лишь смотрела в его спину.

Ян шел быстро, но его шатало из стороны в сторону, он проваливался в сугробы, оставляя за собой глубокие ямы. Герда проследила за направлением — он шел к центру поляны с голубыми цветами.

Мороз начал жечь кожу на ногах. Ян услышал хруст за спиной и оглянулся. Герда увидела его глаза и резко остановилась, едва не упав. Хотелось развернуться и убежать, что есть силы, спрятаться, зарываться в шкуры и не вылазить. Или взять камень поострее и проломить его череп. Но вместо этого в ее глазах запылало беспокойство. Она рванулась вперед, и, добежав до него, навалилась на его левую руку, вцепившись пальцами в ткань рукава.

— Ян, стой, — закричала она прямо ему в ухо. — Стой же ты, кому говорят!

Он дернул плечом, и пальцы разжались, заставляя ее отлететь в сторону и упасть в сугроб, больно ударившись бедром.

— Будь оно все проклято! — заорал он. — Гори оно все огнем! Пусть это место сгорит дотла. Н-нельзя больше просто… Просто смотреть на это и ничего не делать.

Он замахнулся факелом. Герда, лежа в снегу, уставилась на его запястья. На коже виднелись черные, въевшиеся пятна — его коснулся Лес. Ян опустил факел на поляну. Огонь лизнул светящиеся лепестки. Раздался шипящий звук, словно на раскаленные камни плеснули воду. Голубое свечение погасло — лепестки начали сворачиваться, чернеть и рассыпаться пеплом. Пламя быстро перекидывалось на соседние стебли. Увидев это, Ян начал с размаху бить факелом по цветам. Снова и снова, бил и бил, вновь и вновь.

— Остановись! — Герда попыталась встать, но нога подогнулась. Жар от огня начал топить снег вокруг. — Прошу тебя, остановись. Вдруг это навредит сестрам? Вдруг навредит тебе? Ты не знаешь, что будет, если...

— А ты знаешь?! — он резко повернулся к ней. — Ты сидишь здесь годами и ничего не знаешь! Пусть горит. Пусть сгорит тут всё.

Он снова с силой ударил факелом по земле. Но это был последний удар. Его пальцы разжались. Горящая палка упала в мокрый снег, колени подогнулись, и он рухнул вниз, прямо в грязное месиво из земли, пепла и талой воды.

Огонь стих. Дым щипал глаза, вызывая слезы. Герда, превозмогая боль в бедре, поднялась на ноги, пальцы на ногах совсем замерзли и перестали сгибаться.

Ян сидел на коленях, сгорбившись, опустив голову на грудь.

Он медленно, с видимым усилием, поднял голову. Взгляд скользнул по земле, остановился на ее босых, посиневших от холода ногах. Затем медленно поднялся выше, по мокрому платью, и наконец встретился с ее глазами. Злости больше не было. Зрачки стали нормальными, но сами глаза покраснели — по щекам катились крупные слезы, перемешанные с сажей.

Герда смотрела, как он плачет. Ее собственное сердце стало биться спокойнее. Увидев его таким слабым, она совсем забыла о страхе.

Она опустилась на колени напротив него. Коленки больно ударились о мерзлую землю, но она даже не поморщилась, руки ее зависли в воздухе рядом с его плечами, затем она осторожно опустила ладони на его предплечья.

Ян издал короткий, мокрый всхлип и резко подался вперед. Его лоб с тяжелым стуком уперся ей в шею. Герда, казалось, перестала дышать. Она ощутила тяжесть его головы, то, как он опирается на нее. Его руки зашевелились, скользнули по мокрой ткани ее платья с боков, а большие ладони легли ей на талию, крепко сжимая пальцы.

Герда выдохнула через приоткрытый рот — никогда в жизни ее так не обнимали. Никто не держался за нее так крепко, ища защиты и тепла. От давления его горячих ладоней на талию внизу живота все сжалось, кровь прилила к лицу, а щеки загорелись незнакомым румянцем. Ноги стали совсем слабыми — если бы она не стояла на коленях, то точно бы упала.

— Прости меня, Герда, — просипел Ян, стыдливо пряча глаза. — Я... не хотел... так.

Ее пальцы неловко зарылись в его волосы — они были мокрыми и жесткими на концах, но очень горячими у корней. Она слегка надавила на его затылок, прижимая его к себе еще плотнее. Закрыла глаза и глубоко вдохнула, и снова почувствовала тот же запах, что и во сне: дым, соль пота и тепло живого человека.

Ей захотелось остаться в этом положении, захотелось, чтобы он согрел ее, чтобы сжал крепче. Она попыталась подобрать слова, чтобы успокоить его, открыла было рот...

Но тишину разорвал звук. Со стороны каменной земли раздался громкий треск. Герда и Ян мгновенно отпрянули друг от друга.

Низкий звук прошёл по земле и отозвался в ступнях. Ян и Герда стояли так близко, что тепло их тел смешивалось, но ни один не смел пошевелиться. Изо ртов вырывались белые облака пара, воздух вокруг стал плотным, запахло сыростью.

Ян первым перевёл дыхание, к лицу прилила горячая кровь, а щёки загорелись румянцем. Он быстро повернул голову к Герде, ожидая увидеть её обычный колючий и жёсткий взгляд. Но вместо этого увидел то, что заставило его сердце дрогнуть. Ведьма сидела, опустив плечи, взглядом прожигая одну точку — ту, где скрывались спящие сёстры, а в алых глазах сейчас плескалась такая растерянность, что Яну захотелось просто закрыть её собой от всего, что могло выйти из этой тьмы.

Герда резко подалась вперёд, попыталась встать, но правая нога глубоко увязала в сугробе. Она качнулась, взмахнула руками, едва не заваливаясь набок. Дыхание вырывалось из её приоткрытого рта, челюсть дрожала.

— Стой.

Пальцы Яна обхватили левую руку над локтем — там, где рукав платья задрался, открывая неровную кожу, покрытую толстым белым шрамом — прижимая к себе. Шрам Ян заметил давно, но никак не мог спросить откуда он, боясь, какие глубокие раны могли скрываться за ним. Под пальцами кожа оказалась ледяной, и холод сразу передался на горячую ладонь, заставив его вздрогнуть.

Он выдохнул, стараясь дышать ровнее. Казалось, Герда может почувствовать, как у него вспотели ладони и как сильно стучит пульс на шее.

— Пойдём вместе, — сказал он тихо, едва слышно, прямо в ухо.

Герда вздрогнула, моргнула и наконец посмотрела на него. Не сказав ни слова, пошла за ним, держа его влажную руку.

До каменного поля добирались долго, выматываясь с каждым шагом. Продвигаться Яну приходилось первым, наваливаясь весом тела на снег, пробивая ногами сугробы. Сзади постоянно доносился треск — Герда то и дело спотыкалась о спрятанные под снегом корни. Каждый раз, чувствуя рывок, Ян оглядывался, перехватывал её за локоть и силой выдергивать вверх, боясь разжать пальцы и упустить её.

Когда подошвы наконец заскользили по плоским серым камням, пришлось резко затормозить.

Звук раздался снова, но теперь он был гораздо ближе. Громкое, мокрое и чавкающее хлюпанье, словно сырую тряпку с размаху бросили на камень, или кто-то ступал голыми ногами по густой грязи.

Короткий шаг вперёд — и Герда оказалась полностью задвинута за плечо. Правая рука привычно дёрнулась к поясу, туда, где раньше висел нож, и замерла в воздухе. Внутри все оборвалось: ножа-то больше нет.

А из чёрной пещеры кто-то шёл.

Сначала это было просто темное движущееся пятно, но затем из темноты на свет высунулась рука с длинными тонкими пальцами. Ногти вцепились в каменный выступ.

На серые плиты выбралась женщина.

Смотреть на неё без содрогания было невозможно. Высокая, но сильно сутулая, со сгорбленной спиной — скорее подобие человека, чем живая женщина. Старое платье сгнило и превратилось в рваную паутину, вся кожа была покрыта толстым слоем мутной, колыхающейся слизи. Жижа тянулась за ней плетями, каплями падала на камни и мокро блестела на посиневшей коже. В нос ударил резкий запах гнилой стоячей воды и тины, что перехватило дыхание.

Волосы ее слиплись от этой грязи и свисали на лицо, полностью закрывая его. Длинные пальцы то сжимались, то разжимались в кулаки, пока она стояла на дрожащих, подгибающихся ногах и жмурилась от яркого солнца.

Ян сглотнул сухой ком в горле и медленно повернул голову к Герде.

Герда смотрела на нее, не моргая, с раскрытыми глазами и трясущимися губами.

— Дарена!

Герда дёрнулась с такой силой, что Ян не смог удержать её руку. Она громко всхлипнула и побежала вперёд, бежала по скользким камням, споткнулась, упала на колени, содрав кожу в кровь, но сразу же вскочила и побежала дальше, с разбегу врезаясь в сестру. Обхватила её мокрое, скользкое тело руками и уткнулась лицом в холодную грудь, не обращая внимания на тошнотворный запах гнили, не видя, как густая серая слизь мажет её лицо и одежду.

— Ты вернулась... — захлёбываясь слезами, Герда вжималась в сестру так крепко, будто хотела вмять её в себя. — Правда вернулась... Слышишь? Я тут! Я рядышком, слышишь?!

Пальцы цеплялись за грязные волосы и плечи Дарены.

— Пожалуйста... только не будь сном... Я не выдержу, если ты сейчас исчезнешь... Слышишь? Ну не выдержу я...

Дарена пошатнулась от толчка, откинула мокрые волосы с лица и часто заморгала, озираясь по сторонам. Затем тяжело подняла голову. Тусклые, покрытые белой пеленой глаза посмотрели поверх головы Герды прямо на Яна.

Потом взгляд Дарены медленно опустился вниз. На трясущиеся плечи Герды. Суставы хрустнули, когда она начала медленно поднимать руки. Дарена положила ладони на спину Герды. Пальцы оставили мокрые грязные следы на платье. Она слабо сжала руки.

Как они дошли обратно, Ян почти не запомнил. Дарена рухнула, напугав до смерти Герду. Теперь же тело ее скользило в его руках, отдавая тяжестью в каждой мышце. Голова безвольно моталась из стороны в сторону при каждом его шаге.

Герда постоянно суетилась рядом. То забегала вперёд, ломая ветки на пути, то прижималась сбоку, поддерживая свисающую холодную руку сестры. То хватала Яна за рукав, дёргая его. Глаза её блестели, дыхание было быстрым и прерывистым.

— Осторожнее, говорю! Ян, пожалуйста, придержи ей голову… Не оступись, здесь корни… Тише, тише… Вот так, да. Ян, придержи голову-то, кому говорят!

Ян молча поднимал Дарену выше. Липкая грязь пропитала его рубашку, холодная влага коснулась кожи живота, но он шёл дальше. Взглядом пытался поймать Герду, которая прыгала, точно кролик. Раньше лицо ее было равнодушным и бледным, сейчас же она едва дышала, щёки покрылись красными пятнами, а губы были искусаны до крови.

— Да держу я, держу, — выдохнул он, когда они наконец вышли к лесу. — Не уроню, клянусь. И ты не дёргайся, а то втроём мордой в снег ухнем.

Они подошли к дому. Ян ударил ногой в дверь, створка с грохотом распахнулась. В лицо ударил тёплый, сухой воздух, который сразу смешался с резким запахом болотной тины от Дарены.

— Туда, туда клади! — Герда бросилась к кровати, быстро скидывая на пол старые шкуры. — К огню ближе, давай. Ей тепла надо.

У печи мышцы горели от напряжения. Он медленно опустил Дарену на пол. Та молчала, только грудь под слоем грязи с хрипом поднималась и опускалась. Герда сразу же упала на колени перед огнём. Руки её сильно тряслись, когда она хватала сухие дрова и кидала их в очаг, раздувая угли, пока пламя не загудело и не стало ярко-жёлтым.

— Я сейчас... я сейчас растоплю... Потерпи сестрица, сейчас я… — бормотала Герда, пачкая свои щёки серой слизью с рук.

Ян стоял рядом, дыша ртом и вытирая липкие ладони о штаны. Зубы начали стучать от холода, исходящего от мокрой рубашки. Он смотрел, как Герда трогает ледяной лоб сестры и пытается вытереть грязь с волос своим рукавом.

Вдруг она замерла. Спина выпрямилась. Герда медленно встала с колен и повернулась к нему. В красных глазах стояли слёзы.

— Спасибо тебе, — прошептала она так горячо и близко, что Ян почувствовал её дыхание на своей коже. — Спасибо огромное… Я… Я сделаю всё, Ян. Помогу тебе. Я землю грызть буду, но помогу...

Ян не знал, куда деть руки. Он медленно поднял ладонь и два раза неловко похлопал Герду по плечу.

— Хорошо, — неловко пробормотал Ян.

Резко отступив на шаг, она отвернулась, стараясь скрыть пунцовое лицо, и принялась нервно дёргать край грязного платья. В комнате повисла тишина.

— Что теперь? — спросил он. — Что нам делать дальше? Как её… оживить?

Герда, опустив глаза на свои грязные руки, перевела взгляд на сестру, затем снова на Яна и медленно покачала головой.

— Нужно... нужно согреть её.

У стола зашуршали сухие корешки — добравшись до глиняных мисок, она начала перебирать запасы трав.

— Воды, — бросила она, не оборачиваясь. — Чистой воды. И дров… только самых сухих, чтобы не чадили. Нужна чистая миска. Тряпки. Всё, что найдёшь тёплого, то и нужно.

Кивнув, Ян направился к выходу. Но стоило пальцам лечь на засов, как из глубины комнаты раздался звук, от которого по спине пробежал холодок. Громкий, сухой треск.

Сухая трава вывалилась из пальцев Герды прямо на земляной пол. Оба они застыли и одновременно обернулись к печи.

Дарена больше не лежала спокойно. Её пальцы скрючились, ногти с силой впились в брошенные на полу шкуры. С треском грязные ногти рвали плотную кожу и мех, выдирая ворс клочьями. Веки женщины задрожали и резко распахнулись. Зрачки сначала метались из стороны в сторону, ловя блики огня, но затем остановились на Яне. Он замер у двери, прижавшись спиной к косяку.

Белесая пелена с её глаз ушла. Зрачки расширились так сильно, что поглотили радужку, сделав глаза полностью черными. Живот Яна скрутило — женщина смотрела на него с животным страхом.

Дарена, шатаясь, встала. Едва её босые ноги коснулись пола, как глаза ослепило от яркой вспышки — вокруг неё сразу загорелся золотой свет. Тысячи мелких искр закружились в воздухе. Вместо ожидаемого тепла по ногам мгновенно потянуло ледяным сквозняком. До ушей донесся громкий треск искр, напоминающий гул рассерженного роя ос.

Обе руки быстро взлетели на уровень лица, защищая глаза от летящего света. Попытка крикнуть Герде сорвалась — в горле полностью пересохло.

Сквозь щели между пальцами было видно, как Дарена замерла, готовая в любую секунду нанести удар.

Золотой свет, гудящий вокруг Дарены с громким писком, начал осыпаться, падая мелкими искрами, и каждая из них со злобным шипением гасла, касаясь пола. В избе остался едкий запах горелой древесины, от которого першило в горле. Дарена обмякла, ноги подкосились, и она повалилась на доски лицом вниз.

По щеке Яна медленно катилась капля пота. Она щекотала кожу, прошла через щетину, стекла на подбородок, но он даже не пошевельнулся, чтобы вытереть ее. Воздух в комнате все еще мелко дрожал, а в ушах стоял тонкий звон. Ян крепко вцепился пальцами в косяк — дерево на нем дымилось, и этот жар до сих пор обжигал ладонь. Ян с ужасом осознал — если бы он не отскочил секунду назад, то сейчас лежал бы там обугленным куском мяса.

Герда оказалась возле сестры раньше, чем Ян успел моргнуть. Бросилась на пол, больно ударившись коленями, и грубо схватила Дарену за острые плечи. Сквозь дырявую ткань Ян видел, как выпирают кости: Дарена казалась совсем легкой, точно высохшая птица. Даже хуже Герды, когда он только ее встретил.

— Дыши… — голос Герды стал тоненьким.

Она встряхнула сестру. Голова Дарены мотнулась из стороны в сторону.

— Дыши, родная, дыши. Всё позади. Здесь только мы. Никто тебе не навредит. Слышишь меня? Никому больше не позволю.

Дарена молчала. Ее тело начала бить мелкая дрожь, эта дрожь перешла и на Герду: их сцепленные руки тряслись вместе. Глаза старшей сестры, покрытые мутной пленкой, начали проясняться. Зрачки стали маленькими черными точками. Она смотрела прямо перед собой. На Яна. Но ее взгляд был направлен сквозь него. Она видела только темную фигуру юноши — того, кто пугал ее больше всего на свете.

Ян хотел что-то сказать. Сказать, что он не причинит ей зла, что он целый месяц сидел в этой избе, охраняя ее сестру. Но горло пересохло, слова не шли. Любой звук сейчас был бы лишним. Для нее он был просто чужаком. Мужчиной. Врагом. Внезапно грудь Дарены дернулась; ребра резко выпятились под кожей, и кашель разорвал ей горло. Звук был как у больной собаки, которая подавилась костью. Она хватала ртом воздух, но горло сжалось, не давая вздохнуть, густая липкая слюна, смешанная с темной желчью, потекла по ее подбородку и капнула на платье.

Трясущимися пальцами она попыталась натянуть рваную ткань на свою синюю кожу, втягивала голову в плечи — движения были дергаными и суетливыми. Она пыталась спрятаться, забиться в свои лохмотья, стать как можно меньше, чтобы этот мужчина у двери перестал на нее смотреть. И заплакала. Без звука, но очень горько, почти завыла. Она закрыла лицо грязными руками, давя так сильно, что ногти царапали кожу на висках почти до крови. Герда прижала голову Дарены к себе, зарывшись лицом в ее вонючие слипшиеся волосы, и начала раскачиваться из стороны в сторону, быстро шепча какие-то слова, просто чтобы не молчать.

Герда подняла глаза и посмотрела на Яна поверх макушки сестры. Ян понял. Он медленно, по одному, оторвал пальцы от косяка. Мышцы на руке затекли, он осторожно потянул тяжелую дверь на себя. Петли не скрипнули.

На улице ударил лютый мороз. Ледяной воздух обжег легкие, Ян закашлялся, но тут же сделал еще один глубокий вдох. Ему нужно было выбить из носа этот запах болезни, пота и гнилого дерева. Он прислонился спиной к холодным бревнам и спустился вниз, сев прямо в сугроб. Грубая кора царапала кожу сквозь рубашку. Снег неприятно чавкнул под его весом.

Перед ним стоял Лес. Небо было темным, на нем уже ярко горели мелкие колючие звезды. Мысли, которые он пытался забыть, снова полезли в голову. Его деревня. Яридин. Он почувствовал тошнотворный запах нечистот и гнилой воды, который всегда стоял над их рекой. Вспомнил мать — как она постарела и сгорбилась. Вспомнил ее ночной шепот, молитвы, которые никому не помогали. Вспомнил отца. Как тот с трудом разгибал больную спину и тяжело стучал палкой по доскам пола.

Лицо брата появилось перед глазами так четко, что Ян сильно зажмурился. Трясущиеся губы, когда волхвы назвали его имя.

«Он бы тут и дня не прожил», — подумал Ян.

Сидел долго, дыша морозным воздухом, пока не заломило в груди, пока звон в ушах не пропал. Из-за спины, из избы, слышались глухие звуки — плач и тяжелый кашель. А снаружи было абсолютно тихо. Лесу не было никакого дела до того, что происходит внутри деревянного дома. Ему было плевать, выживет ли Дарена, сойдет ли с ума Ян и умрут ли все люди в его деревне.

Ян зачерпнул голой рукой снег и с силой растер лицо. Кожа загорелась. Он должен закончить все это. Чего бы это ни стоило. Даже если придется сжечь этот Лес или умереть самому. Дверь он открыл не сразу. Мороз уже заморозил пальцы на ногах и щипал шею под воротником. В проеме показалась Герда. Ян встал, отряхнул мокрые колени и зашел в дом. В лицо ударила волна горячего воздуха; замерзшие щеки сильно закололо.

Дарена сидела на кровати, плотно закутанная в шкуры. Ее спина теперь была прямой, как палка. Она смотрела прямо в огонь, не моргая, не поворачивая головы. Доска под ногой Яна скрипнула. Дарена вздрогнула, ее плечи дернулись, и она снова глухо закашлялась в кулак.

— Не жди… кхе-кхе… благодарности, — ее голос скрипел.

— И не жду, — ответил Ян. Он прошел в свой угол, но не сел. — Я сделал то, что должен был.

— Должен?.. — она медленно повернула к нему лицо. Губы скривились. — У людей… память короткая… на долги. Но длинная… кхе… на обиды. Ты спас меня… не ради меня. Не ври… мне.

— Верно, — согласился Ян. — Мне нужны ответы. Из-за твоего Леса хожу кругами, а люди в моей деревне умирают каждый день.

Дарена смотрела на него. В темноте избы ее глаза казались двумя черными дырами.

— Все вы… — прошипела она, — хотите одного. Прийти… Взять… то, что не ваше.

— Я никого не убивал, — выдохнул Ян, чувствуя, как сжимаются кулаки. — Я пришел это остановить. Каждые шестнадцать лет вы забираете одного человека. Зачем? Что это за цветы, которые рассыпаются в моих руках?

Герда, стоявшая у стола, резко обернулась. Сухая трава выпала из ее рук на пол. Лицо девушки было совсем белым.

— Прекрати! Хватит вопросов. Она еще не пришла в себя, еле дышит.

— Нет у меня времени ждать, Герда, — Ян со всей силы ударил кулаком по стене. — Целый месяц непонятно чем занимался. Охранял вас, пока вы спали! А моя мать там, может быть, уже… — Он замолчал и тяжело сглотнул. — Я должен знать.

Дарена медленно моргнула. Крик Яна ее не напугал.

— Ты... задаешь вопросы, на которые... нельзя ответить… просто так. Я не могу… кхе… просто указать тебе дорогу… пальцем.

— Это пустые слова, — Ян стиснул зубы.

— Это то… что ты можешь понять… сейчас. Но… одно я скажу. — Она тяжело подняла дрожащую руку и указала в сторону двери, туда, где была поляна. — Герда мне… рассказала... про цветы... ты рвал их. Топтал… Они... давались. Думал… это просто… трава?

Ян замолчал. В животе появился неприятный холодок.

— Ты сделал с ними… то же самое… что Лес делал с нами, — тихо сказала она. — Они питаются… этой болью. Своей… непрожитой… жизнью.

— Но Ярила… — голос Герды дрогнул.

— Ее жалость стала нашей клеткой, — Дарена посмотрела на сестру. — Мы.... и не смогли бы их уничтожить.

Дарена со стоном оперлась о лежанку и попыталась встать. Шкуры упали, и Ян увидел ее худые ноги, острые плечи. Она выпрямилась, хоть ее и шатало.

— Хватит... слов. Пора… пора будить остальных. Иначе я… сдохну здесь.

— Их можно освободить? — спросил Ян, глядя на испуганную Герду. — Они проснутся, как ты?

Дарена посмотрела ему в глаза.

— Если поможешь… Тогда... получишь свои ответы.

— Я готов, — кивнул Ян.

Они вышли наружу. Небо было совсем темным, но поляна сияла, освещая все вокруг. Дарена сделала первый шаг. Босые ноги ушли в ледяной снег, но она даже не вздрогнула, лишь повернулась к Яну и протянула трясущуюся руку. Ян посмотрел на ее грязные тонкие пальцы, сделал глубокий вдох и вложил свою большую теплую ладонь в ее ладонь. Кожа была ледяной, обжигала.

— Пойдем, — хрипло сказала она.

Они пошли к центру поляны.

Дарена шла, и цветы под ее ногами не двигались. Но когда наступал Ян, все оживало, стебли тянулись к его сапогам, обвивали щиколотки, лезли на штаны. Они цеплялись за него — Ян чувствовал, как они трутся о ткань, словно сотни тонких отростков пытались удержать его на месте.

В центре, где свет был самым ярким, Дарена остановилась, крепко сжала его руку, ногти больно впились в кожу.

— Закрой глаза, — сказала она. — Будет... страшно. Голова начнет показывать кошмары. Не... не слушай их.

— Что я должен делать? — спросил Ян.

— Будь проводником.

Ян подчинился, послушно закрыл глаза. И всё изменилось.

Сначала он услышал звуки.

Слышал, как тяжело бьется сердце Дарены.

Слышал, как скрипят ее кости при движении, как со свистом воздух проходит через больное горло.

Потом он почувствовал Герду. Ее сердце колотилось очень быстро — от страха.

А потом он почувствовал Лес.

Ян перестал ощущать свое тело. Он почувствовал, как толстые корни шевелятся глубоко под мерзлой землей. Затем, как вода течет внутри стеблей, и каждое растение издавало свой звук. Он чувствовал тепло мыши под снегом, холод жука в коре. Все это текло через пальцы, которые держала Дарена.

Цветы на ногах сжались еще сильнее, сдавливая икры.

— Подумай о своей семье, Ян! — голос Герды громко прозвучал прямо у него в голове.

И Ян вспомнил: грязную воду реки, лицо брата, то, как кашляла матушка кровью. Отца, хромого и седого, что держался за палку, будто то была его третья нога. Вспомнил Ладочку.

Вся злость и желание все исправить собрались в груди в горячий тугой комок.

— Тебе... нужно уничтожить это, — голос Дарены отозвался в его черепе. — Свет питается их тоской. И твоей тоже! Скажи... скажи, что готов!

Ян сжал свободную руку в кулак так сильно, что ногти проткнули кожу на ладони. Стебли на ногах сдавили сапоги.

— Готов! — заорал он.

Его внутренности скрутило. Казалось, Лес запустил в него свои корни, пытаясь выкачать жизнь в ответ на его дерзость. Голова закружилась так, что мир перевернулся. Мышцы обмякли, словно из жил разом выпустили всю кровь. Громкий гул, до этого бивший по ушам, вдруг превратился в тонкий визг, пролезая везде. Он забился в ноздри, выдавливал глаза изнутри, осел на языке. Ян чувствовал, как чужая тоска, копившаяся здесь годами, тяжестью проходит сквозь его сердце.

— «Тише, не рыпайся...» — мужской голос прозвучал так близко, что Ян ощутил на щеке дыхание. — «Заткни пасть, кому говорю!»

Раздался треск рвущейся ткани. Дарена рядом с ним вдруг сипло охнула и начала оседать, её свободная рука вцепилась в свои обноски на груди. Ян чувствовал, как её руку бьет дрожь.

— Молчи, сука, молчи... Никто тебе не поможет...

Во рту появился вкус волчьего корня, и Ян прокашлялся так, будто части его царапали горлу изнутри.

Затем все смолкло.

Ян почувствовал, как последний цветок, что обволакивал его щиколотку, рассыпался запахом жженого сена. Он открыл глаза, сильно шатаясь, едва не падая. Дарена все еще держала его за руку, но хватка стала еще слабее, чем была.

Голубого света больше не было. Поляна стала серой и темной — цветы высохли, превратились в пыль и покрыли снег грязным слоем пепла.

Ян с болью в сердце посмотрел на Дарену.

— Больше... некому их сторожить, — прошептала она, отворачиваясь от его жалости.

Затем перевел взгляд на свои трясущиеся ладони. Герда подбежала к нему, наступая прямо в серый пепел, положила руки ему на щеки и заставила посмотреть на себя. Ее пальцы были очень горячими.

— Ты в порядке? — она тяжело и быстро дышала. — Ян! Посмотри на меня!

Герда вглядывалась в его лицо, и Ян замер, чувствуя, как её дыхание мажет по коже. Но теперь это тепло казалось ему липким — в голове всё ещё стояло животное сопение мужика, чьё дыхание он ощущал в собственных ноздрях. Ему стало противно от того, что он стал невольным причастником грязного воспоминания, разделяя вкус волчьего корня и чувствуя тяжесть чужого потного тела.

— Я в порядке… — сказал он хриплым голосом. — Просто... голова кружится.

Он осторожно взял Герду за запястья и убрал её руки со своего лица. Дарена смотрела на них и молчала. Ян заметил, как исказилось её лицо. Она видела их — тянущихся друг к другу, и робость этого тепла была для неё подобна яду.

— Пора, — она показала рукой на черную дыру пещеры.

Они направились к пещере. Идти по рыхлому пеплу было тяжело. Ян заметил, что Герда отстала — шла, обхватив себя за плечи. Остановился, дождался и взял за руку — пальцы были влажными. Герда вздрогнула, но через миг крепко сжала пальцы в ответ.

Из пещеры тянуло сильным холодом. Внутри было темно, паутина на телах больше не светилась, коконы сморщились и почернели, став похожими на гнилую кору. Ни капель воды, ни тихих звуков больше не слышалось.

Дарена подошла вплотную к ближайшему кокону и низко опустила подбородок на грудь. Ее плечи обмякли и опустились вниз, а грязные руки безвольно повисли вдоль туловища. Ссохшаяся оболочка перед ее лицом оставалась недвижимой, не издавая ни хруста, ни малейшего движения изнутри.

— Почему они не шевелятся? — дрожащий голос Герды отскочил от каменных стен и вернулся громким эхом. — Дарена, почему молчат?

Дарена не ответила. Подошла к ближайшему кокону. Шелк, который недавно светился, теперь висел грязными мокрыми кусками — просто старая черная паутина. Липкие нити покрылись скользкой зеленой плесенью, и в нос ударил запах гнили, от которого живот сразу скрутило.

— Что с ними? — голос Герды превратился в тихий сип.

Старшая сестра вытянула руку. Длинные пальцы, покрытые засохшей коркой бурой слизи, дотронулись до кокона. Паутина не прогнулась — рассыпалась с сухим громким хрустом. От этого звука у Яна заныли зубы. Оболочка треснула и осыпалась вниз пылью.

Герда выдохнула весь воздух из легких, быстро сделала шаг назад и крепко прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Ногти глубоко впились в кожу щек, оставляя красные следы. Это была Морана. Тело полностью высохло: желтая кожа натянулась так сильно, что потрескалась. Под ней четко выделялась каждая кость — ребра, острые края таза. Волосы сбились в твердый ком грязи, внутри которого копошились белые черви. Морана не спала. Она давно сгнила и высохла до костей. Кокон лишь прятал это, пока цветы светились.

— Они не проснутся, — голос Дарены прозвучал ровно. — Их здесь нет. Уже давно нет.

— Нет… — Герда быстро замотала головой. Пятилась назад, пока не ударилась спиной о холодную каменную стену пещеры. — Я же чувствовала… Она… Ты же… Коконы...

— Коконы хранили лишь тела, — Дарена медленно повернулась к сестре.

Ян стоял у входа, крепко сжав челюсти. Хотелось закрыть глаза и убежать наружу, но ноги свело — он не мог сдвинуться с места.

Герда не кричала и не плакала. Не побежала трясти высохшие тела. Просто опустила руки вдоль туловища. Плечи, всегда напряженные и поднятые к ушам, резко опустились вниз, ноги слабо подогнулись.

— Все это время, — почти беззвучно прошипела она. — Я просто рассказывала сказки трупам, а они…

Дарена промолчала. Подошла к трупу Мораны, грязные пальцы дотронулись до сухих век и потянули их вниз. Тонкая кожа хрустнула и закрыла пустые ямы, в которых ползали черви.

— Спи, сестра, — прошептала она. — Лес... принял твою боль.

Затем подошла к другому кокону. Внутри была Древа. Тело раздулось и стало черным, похожим на гнилой пень. Кожа лопнула в нескольких местах, оттуда капала густая темная жижа. Труп был полностью покрыт толстым слоем белой плесени. Дарена проткнула пальцами паутину и порвала её. Раздался чавкающий звук.

— Плесень... укрыла твой покой. Спи, сестра.

Герда смотрела на это не моргая. Пальцы тряслись. Дарена открывала коконы один за другим. Мясо Веляны срослось с липкой паутиной, превратившись в один большой ком. Кости Зарены были переломаны: ноги прижаты к подбородку, из груди торчали острые ребра, между которыми росли тонкие черные корни, протыкая гнилое мясо. Иванка лежала лицом вверх: челюсть открыта так широко, что порвались щеки, из носа и ушей падали на камни толстые белые личинки.

Ян видел, как тело Герды сильно затряслось.

— Хватит, — прошептала она, когда Дарена подошла к последнему телу. — Хватит, пожалуйста. Не надо больше…

Но Дарена не остановилась. Разорвала последнюю паутину, выпрямила спину и посмотрела на свои руки. На них осталась грязь.

— Теперь они свободны, — произнесла она, глядя вверх, на темный камень потолка. — И мы тоже будем.

Дышать в пещере стало тяжело. Запах старого гноя и мертвечины вырвался из открытых коконов и заполнил всё вокруг. Ян сделал вдох и почувствовал на языке мерзкий жирный вкус.

Герда потеряла равновесие, крепко зажала рот ладонью и побежала к выходу, спотыкаясь о неровные камни. Ян посмотрел на спину Дарены и быстро пошел за Гердой.

Снаружи ледяной воздух обжег щеки, но вкус гнили во рту так и остался. Герда стояла на снегу в нескольких шагах от пещеры. Согнулась пополам, упираясь ладонями в колени, и громко дышала ртом с хрипом. Её сильно рвало на снег. Желудок сжимался, выталкивая кислую воду.

Ян подошел, но остановился в шаге, опустив руки вдоль тела. Не решался дотронуться. Чувствовал вину за то, что это он уничтожил магию цветов, и теперь не знал, куда деть руки. Уйти не мог.

Когда живот перестал колоть, Герда медленно выпрямилась и вытерла губы грязной рукой. Повернулась к Яну. В темноте лицо было совсем белым, красные глаза широко открыты.

— Какая же дура. Н-ничего не могу. Даже не смогла понять, что мои сестры давно мертвы. Кормила их своей кровью, плакала над ними. Я даже... — она замолчала и уставилась на свои ладони. На шрам. — Зачем я теперь, Ян? Зачем я осталась? Кому я нужна, если не им?

Ян сделал шаг и обхватил её за плечи. Герда не оттолкнула. Наоборот — шагнула вперед и прижалась к его груди. Тело под тканью было ледяным и сильно тряслось.

— Ты здесь, потому что ты живая, — твердо сказал он, глядя прямо в её красные глаза. — Ты выжила, Герда. Это не вина. Это… это просто так есть.

— Живая… — повторила она и скривила губы. — Больно быть живой. Лучше бы я лежала там, с ними.

Белый пар изо ртов смешивался в воздухе. Ян стоял так близко, что видел мелкие трещины на её сухих губах и каплю слезы на ресницах.

Герда подняла подбородок. Зрачки расширились. Она прижалась плотнее, поднимаясь на носки. Ян наклонил голову, пальцы ведьмы крепко и больно вцепились в ткань его рукавов.

Треск.

Сердце Яна сильно ударилось о ребра, пульс застучал в шее. Они тут же подняли головы к небу. Черное ночное небо стало пустым. Звезды пропали. Над головами кружила огромная черная масса.

— Что это?.. — прошептала Герда. Зрачки заполнили всю радужку.

Громкое карканье слилось в один непрерывный шум — он лез в уши, давил на затылок, заставлял зубы сжиматься.

Вороны.

Птицы перестали махать крыльями, падая вниз. Первая мертвая птица шлепком упала в снег прямо перед ними — во все стороны полетели черные перья. Сразу за ней упала вторая, третья. Десятки птиц летели камнем вниз, с громким хрустом разбиваясь о камни и мерзлую землю вдали. Снег вокруг быстро покрывался дергающимися тушками и кровью. Птицы умирали прямо в воздухе.

Потом Ян услышал новый звук. Мокрый шипящий шелест шел прямо от земли. Опустил глаза и быстро попятился назад. Трава вокруг каменной поляны быстро чернела: стебли сворачивались в трубочку, из них текла желтая слизь. Черная гниль ползла по земле, как вода, касалась мха, кустов, стволов деревьев — и дерево сразу превращалось в вонючую кашу.

— Нет… — выдохнул Ян и схватился руками за голову. Виски сдавило острой болью.

Шепот, который он слышал, когда только пришел в Лес, зазвучал снова. Но теперь это был громкий крик. Чужие голоса орали прямо внутри головы, перебивая друг друга, смеялись и давили на барабанные перепонки.

ПЛАТА!

ПЛАТА!

ПЛАТА!

ДОЛГ УПЛАЧЕН СМЕРТЬЮ!

Воздух стал тяжелым. Резкий запах тухлых яиц, гнилого мяса и старой воды ударил в нос. Ян сделал вдох — горло обожгло так, что закашлялся, и к горлу подкатила рвота.

Стало совсем темно. Ничего не было видно дальше вытянутой руки, и он стоял, не в силах пошевелить ногами, смотрел, как черная гнилая жижа подтекает к сапогам. Она пузырилась и громко шипела.

— Что происходит?! — заорал он во весь голос, чтобы перекричать шум падающих тушек. — Герда!

Герда молчала, ошарашенная. Стояла недвижимо и смотрела на вход в пещеру.

Оттуда вышла Дарена.

Шла прямо, не шатаясь. Глаза стали полностью черными — белки исчезли, и черный густой туман полз по земле прямо у её ног, огибая босые ступни.

— Конец, — произнесла она. Рот едва открывался, но слова громко прозвучали прямо внутри головы Яна.

— Какой конец?! — закричал Ян. Сделал шаг к ней, но прямо под ноги упал мертвый ворон — черная кровь брызнула на сапог. — Мы же освободили их! Мы сделали то, что нужно! Ритуал! Мы спасли их души!

— Смерть платит за смерть, — Дарена смотрела в пустоту. — Ты хотел забрать жизнь для жизни своих? Ты её забрал. Навь... Лес не терпит пустоты. То, что копилось годами… Это расплата, человек.

Герда прыгнула к Яну и обеими руками схватила его за левую руку. Ногти больно впились в мясо через ткань рубашки, оставляя синяки.

— Ян, не слушай, мы можем исправить. М-мы должны что-то сделать, она просто не в себе...

Сильно трясла его за руку. Глаза бегали от паники — она сама не понимала, что делать.

— Останься, — кричала прямо в ухо, чтобы перекрыть хруст падающих тушек. — Помоги мне, я знаю, мы придумаем! Ярила знала Лес, и я его знаю. Ты сильный, ты нужен мне, Ян!

Пальцы крепко держали его. Ян смотрел на неё и чувствовал, как мышцы ног напрягаются, чтобы остаться на месте. Шагнуть к ней, ударить по этой черной гнили, пусть даже его убьет. Но страх сковал живот. В носу снова появился запах гнилой воды из его деревни. Перед глазами возникло ледяное прикосновение пальцев мертвой матери в Лесу, что потеряла сына. Сухой хруст паутины на высохших трупах.

Вокруг всё гнило. Если останется — его плоть тоже покроется черной слизью, и упадет он рядом с этими воронами. Ничем не поможет своей деревне. Матушке, отцу.

Дарена сделала шаг вперед. Черный туман у её ног вытянулся длинными полосами в сторону Яна.

— Беги, — тихо сказала она в голове Яна. — Если хочешь жить. Беги, пока корни не оплели твои ноги. Беги, пока еще помнишь свое имя.

Ян дернул плечом. Сильно и грубо вырвал свою руку из пальцев Герды. Она потеряла равновесие — босые ноги заскользили, и она чуть не упала лицом в черную жижу.

— Ян? — громко спросила она.

— П-прости… — часто дыша, выдохнул он. Смотрел вниз, на её плечо, избегая глаз. — Я не могу. Я не могу здесь умереть. Я должен… должен вернуться. Я не…

— Ты не дойдешь! — закричала Герда, вытягивая руки вперед. — Навь убьет тебя! Останься! Мы вместе…

Она смотрела прямо на него и ждала. Ждала, что Ян шагнет к ней, что поможет. Что точно ее не бросит.

— Герда… — выдохнул он тише, чем хотел. — Я...

Он попятился. Шаг, другой. Страх сожрал всё: совесть, долг, зарождающуюся любовь. Ян был зверем, загнанным в угол Гнилью.

Ян развернулся и побежал.

— Ян!

Как только нога ступила на землю, оставляя каменное поле позади, длинная ветка тут же ударила по лицу. Острые шипы прорвали кожу на щеке, горячая кровь сразу потекла по шее за воротник, но Ян не останавливался.

Снег под ногами растаял. Ботинки глубоко проваливались в густую черную гниль, громко чавкая и засасывая подошвы, мешая бежать. Толстые корни вылезали из земли прямо на ходу, переплетаясь в узлы.

Носок сапога зацепился за корень — Ян упал вперед, с силой ударившись коленом о твердый пень. Крикнул от резкой боли, но сразу оттолкнулся от земли. Ладони по локоть провалились в вонючую холодную слизь. Жижа под пальцами была теплой и густой, пульсировала.

— Я-я-ян… — громко просвистело прямо над ухом.

Пробежал еще немного, поскользнулся и упал лицом вперед во что-то мягкое. Под щекой почувствовал влажный мох и запах сухих трав.

Вонь исчезла.

Ян оперся на локти, дыша ртом. В легких сильно кололо, он выплюнул густую слюну с кровью и медленно повернул голову назад. Темные деревья стояли ровной стеной, на их ветках светились знакомые голубые огни.

— Иди-и-и…

— Не-е-ет пути-и-и наза-а-ад…

Он пополз спиной назад, вдавливаясь одеждами в мокрую траву. Огоньки висели на месте, не двигаясь за ним. Голоса стали тише. До него долетели последние звуки:

— Ты-ы-ы… с-с-сде-е-елал вы-ыбор…

Он медленно брел по узкой тропе. Грязный снег налипал на разорванные края старого тулупа. Он шел мимо покосившихся изб. Еловые бревна в стенах ушли в землю, почернели от влаги и насквозь прогнили. Никто в деревне больше не вел счет дням, не зажигал огней к праздникам и не ждал воскресений. Вся жизнь свелась к назойливому повторению одних и тех же действий: натаскать хворост, растопить хоть чуть-чуть холодную печь, сварить пустую похлебку из коры.

Выбор.

Жертва на поляне не дала обещанных всходов. Жизнь пришла гнилой, истекая мутной сукровицей. Черная плесень пожрала посевы прямо в зерне, едва они коснулись отравленной почвы.

Низко опустив голову, он шел, пряча нос в воротник, покрытый ледяной коркой от замерзшего дыхания. Он осматривал пустые дворы, ведя в уме скорбный счет, не имеющий ни начала, ни конца.

У перекошенных ворот, с которых давно сорвало одну створку ветром, намело сугроб. Его никто не убирал уже недели две и не уберет никогда — хозяйка, вздорная и шумная баба, державшая в кулаке всю семью, угасла от кровавого кашля еще по первому снегу. Сгорела за три дня, и ее крики слышал каждый дом. Но никто не пришел. Даже память о запахе ее вкуснейшей выпечки не дала сил, чтобы по-людски проститься.

Он прошел мимо, стараясь не дышать в сторону дома, потому что знал: тела больше не носят на жальник, где земля промерзла на сажень.

Теперь мертвецов просто заворачивают в то, на чем они испустили дух — в рваные дерюги или пропотевшие одеяла — и складывают за оврагом, присыпая снегом да известью, чтобы похоронить потом по-человечески. Люди жили слабой надеждой на весеннюю оттепель, забывая, что талая вода не смоет проклятия, а лишь обнажит рану. И раной этой будет мертвечина, что гнилью осядет на землю.

Впереди, у колодца с переломленной ласточкой, что торчала в небо, стояла женщина. Воду оттуда не брали — она отдавала тиной и мертвечиной, но женщина, укутанная в грязные платки так, что видны были только глаза, все равно пришла. Тащила за собой сани, грубо сколоченные из кривых заборных досок, наваливаясь всем своим худым телом на толстую веревку, чтобы сдвинуть их с места. Веревка глубоко врезалась ей в плечо, сминая старую ткань тулупа, но женщина даже не морщилась от боли.

Она не повернула головы на громкий хруст снега. Женщина волокла за собой привязанный сверток, в очертаниях которого угадывалось человеческое тело. Порыв ветра приподнял край одеяла на санях. Наружу вывалилась крошечная рука, посиневшая от холода и сжатая в кулак.

Он быстро отвернулся. Желудок свело, к горлу подступила кислая слюна, а в груди вспыхнула такая горячая ярость, от которой стало даже больно дышать.

Путь его лежал дальше, мимо сараев, где когда-то мычали сытые коровы, храпели в тепле лошади и кукарекали по утрам петухи. Мимо пустых амбаров с распахнутыми настежь воротами, из которых в Нижнем еще осенью выгребли всю прогнившую рожь.

Впереди сердито проступила кузня — единственное место, откуда доносился хоть какой-то привычный уху звук: слабый, неуверенный звон молотка по наковальне.

Он остановился у ворот. Внутри еще тлели остатки угля. У наковальни стоял сгорбленный мужчина, угрюмый и нелюдимый.

Ярек.

Руки работали сами. Молот поднимался и падал, поднимался и падал. Вновь и вновь, без надежды на искру. Ярек давно перестал проверять ровно ли ложится удар, потому что стоило ему остановиться хоть минуту, как в тишину тут же вползали крики снаружи.

Удар.

Пауза.

Удар.

На стене, где всегда висел лучший инструмент, теперь сиротливо болтался огромный кожаный фартук, слишком широкий в плечах для нынешнего хозяина. Фартук отца. Старик так и не проснулся одним морозным утром неделю назад, перестав дышать во сне.

Ярек остался один.

Услышав шаги на пороге, он перестал бить. Опустил молот на пол.

— Марек… — хрипло произнес он.

Марек остановился у косяка и коротко кивнул. Ярек помедлил, глядя на друга исподлобья, затем так же медленно кивнул в ответ, повернулся обратно к наковальне и снова высоко поднял молот.

Ноги помнили дорогу лучше, чем голова. Марек переставлял сапоги, пока не вышел на центральную площадь. Затем остановился на самом краю.

Убедившись, что никого нет, Марек подошел к старому пню, расколотому когда-то Ольдриком и Яном забавы ради. Затем опустился на колено прямо в снег, дрожащими руками расстегнул пояс и достал из-за пазухи тряпичный сверток.

Внутри лежал сухарь — твердый, почерневший ломоть хлеба. Он отложил его два дня назад от своего скудного ужина. Марек стиснул зубы.

Наклонившись ко пню, пальцами начал быстро разгребать ледяной снег у корней. Острые куски льда царапали кожу на пальцах до крови, но он копал, пока не добрался до рыхлой черной земли. Положил туда хлеб, аккуратно, отдавая еду мертвецу, которому хлеб не нужен, земле, которая ничего не рождает и только забирает.

Воронье, если оно еще не передохло, найдет его через час. Или же он просто сгниет. Но Марек должен был это сделать — это было единственное, что он мог сделать своими руками. Жалкая попытка успокоить боль в груди.

— Прости, Янчик, — произнес он вслух, шевеля замерзшими губами. — Сегодня только это.

Он торопливо закидал ямку снегом, с усилием поднялся, отряхивая колени. И, не оглядываясь, зашагал прочь.

Вскоре он подошел к своему дому. Внутри больше не было запаха сушеных трав и хлеба, как раньше. Была лишь пыль, зола и плесневелая влага. И печь была холодной. Последние охапки дров сгорели в печи еще вчера, а сил идти в лес у Марека не было. Да и страшно было — не столько зверя, сколько той тишины, что там царила, и смерти, что ждала его меж стволов.

В углу сиротливо стояла отцовская клюка рядом с небрежно перевернутым пустым ведром.

— Я вернулся, отец, матушка.

Марек сел на лавку, тупо смотря в угол, где когда-то висели обереги, а теперь торчал лишь ржавый гвоздь. Тишина колола тело. Ему казалось, что если он просидит так еще минуту, она разорвет его изнутри.

И тогда вернулся он.

Шепот.

На улице послышались шаги и скрип дверей. Сначала резко хлопнула чья-то калитка, потом тяжело распахнулась дверь напротив. Изможденные, закутанные в тряпье да тулупы, люди двигались почти в один шаг, не глядя по сторонам. Старики, опирающиеся на палки, женщины с потухшими глазами.

Они двигались молча, в одном направлении — туда, откуда доносился шум.

Кто-то в толпе громко закашлялся, но не сбавил шаг.

— Неужто снова? — прошелестел испуганный голос женщины. — И года не прошло…

— Так уплачено же! — взвизгнула, сорвавшись на визг, женщина. — Янчик ушел! Жертва принята была! За что опять?!

— Видать, мало было… — донесся глухой ответ от сгорбленной фигуры. — Сказано было: не терпит Лес подмены, не терпит... Что же волхвы скажут...

Толпа шла к краю деревни. Марек вышел за порог и пошел следом, глядя на их спины.

Площадь встретила пустотой. Никаких старейшин не было. Не было вообще никого. Лишь шепот, что доносился откуда-то, словно звал за собой.

— Там… — прохрипел дед, указывая клюкой на деревья. Рука его тряслась.

Они шли к последним избам, за которыми начиналось ничейное пространство. Когда Марек, шедший в задних рядах, добрался до кромки поля, там уже сбилась в кучу толпа. Люди прижимались друг к другу, стоя у корявых елей с обломанными ветвями, не смея подойти ближе.

Марек не стал лезть вперед. Не хотел видеть то, что должно было явиться. Встал позади, глядя поверх голов, чувствуя, как сердце колотится, готовое вот-вот вырваться наружу.

Шепот немного стих.

Раздался громкий звук хлюпающей грязи.

— Слышите?... — прошептала женщина.

Кто-то тяжело шагал по снегу со стороны чащи. Люди в передних рядах попятились, наступая на ноги стоящим сзади. Толпа раздалась в стороны, освободив широкий проход посередине.

Сухие ветки кустов с хрустом переломились. Из чрева Леса вывалился он.

Он покачнулся на месте и сделал глубокий, судорожный вдох. Исчерпав силы, рухнул лицом в снег. Черная гниль мгновенно поползла во все стороны, пожирая белизну.

Марек выдохнул, шевеля одними губами:

— Янчик...

Острый сучок хлестнул Яна по правой щеке, разодрав кожу от скулы до подбородка. Из раны тут же хлынула горячая кровь, заструилась по шее и смешалась с потом. Вокруг пахло гнилыми яблоками, сырым мхом и застоявшейся болотной водой. Запах оседал на языке кислятиной, и каждый вдох отдавался удушающим кашлем.

Прямо за его спиной по земле стелилась чёрная Гниль. Ян не оборачивался, но кожей чувствовал, как тот подбирается всё ближе. Там, где туман касался лодыжек, ткань штанов мгновенно леденела, а кожа под ней немела и теряла чувствительность.

Снега здесь не было. Под ногами хлюпало месиво из прелых листьев и воды, а от земли поднимался густой пар. Ян рванул вперёд, но носок сапога зацепился за склизкий корень, торчащий из грязи. Он рухнул грудью на землю, лицом впечатался в грязь. Рот набило горькой жижей. Сплюнув и стиснув зубы, он упёрся грязными ладонями в землю, с трудом вставая на четвереньки.

Почва под его руками провалилась.

Твёрдый корень под пальцами стал мягким, а холодная грязь — горячей. Она облепила запястья, предплечья, живот, и он начал проваливаться вниз головой. В глаза ударил нестерпимо яркий, обжигающий свет; Ян крепко зажмурился, чувствуя, как сводит веки.

А когда открыл глаза, грязи больше не было.

Он лежал на спине, и под пальцами шелестела влажная трава. Солнце пекло лицо, нагревая кожу. Ян моргнул, привыкая к яркому свету. Сев и согнув колени, он ощутил, что одежда стала сухой: ни тяжести намокшей ткани, ни холода.

Поднявшись на ноги, Ян огляделся.

Яридин.

Стоя на окраине своей деревни, он видел, как срубы изб стояли ровно, брёвна плотно прилегали друг к другу. Доски на крышах не прогнили, а солома на навесах светилась желтизной. Окна закрывали резные наличники, выкрашенные свежей охрой, и дерево пахло смолой и дёгтем.

Мимо по утоптанной дороге шли люди. Две грузные женщины пронесли на коромыслах полные деревянные вёдра. Вода плескалась через края, падая крупными каплями на землю. Ян почувствовал запах свежеиспечённого колобка из корзины, которую нёс малец. Запах был настолько густым, что во рту тут же скопилась слюна.

Где-то справа звонко бил топор по сухому бревну. Мужики перекатывали по земле две огромные дубовые бочки, громко переговариваясь и смеясь, хватаясь за животы. Между домами, поднимая босыми ногами пыль, пробежала толпа детей.

Ян сделал шаг — и оказался босым. Ступни ощутили тепло нагретой солнцем земли, мелкие камушки и щекочущую пыль. Он пошёл вперёд. Люди проходили совсем рядом, но не поворачивали головы. Никто не смотрел в его сторону, будто его и не было вовсе.

Ноги сами свернули с главной улицы и пошли к околице. Там, под большой раскидистой ивой с опущенными до земли ветвями, стояли двое. Юноша и девица.

Ян остановился в пяти шагах от них.

Парень был высок и широк в плечах, с соломенными волосами, перехваченными кожаным ремешком; его льняная рубаха была расшита красными петухами. Он смеялся, что-то шепча своей спутнице, и во всей его позе читался простодушный и щенячий восторг. Этого лица Ян не видел прежде.

Напротив него стояла девушка. Ее длинные густые рыжие волосы падали на спину. В пряди были вплетены стебли ромашек и васильков.

— Не ходи сегодня, — парень протянул руку и обхватил запястье девушки. Его пальцы были широкими, мозолистыми, под ногтями въелась черная земля. — Останься. Погляди, как тут хорошо.

— Не могу, — она покачала головой. Голос прозвучал тихо, но Ян отчетливо услышал каждый звук. — Лес зовет.

— Да сдался он тебе! — парень с силой дернул плечом, притянул девушку за талию вплотную к себе. От резкого движения с ее волос упал цветок. — Я избу новую ставлю, к осени сруб готов будет. Пойдешь за меня?

Девушка рассмеялась. Она подняла правую руку и провела открытой ладонью по небритой щеке парня. Раздался тихий шуршащий звук трущейся о кожу щетины.

— Разве ж можно ветер в клетке удержать?

— Можно, если ветер сам того захочет.

Парень наклонил голову и прижался губами к её губам. Девушка не отстранилась. Она подняла руки, обхватила его за плечи, пальцами сжимая льняную ткань рубахи на его спине, сминая её в складки.

Небо потемнело за один миг. Яркие краски поблекли, стали водянистыми, а лица влюбленных исказились и поплыли. Земля под ногами вновь дрогнула.

Выбросив руки вперёд, Ян принялся судорожно скрести пальцами по поверхности грязи в поисках опоры. Ногти срывали траву, цепляли комья слизи, но не находили ничего твёрдого. В нос вновь ударил тошнотворный запах болотной гнили и тухлой воды.

— Сожги… — раздался прямо в его левое ухо скрипучий голос старика.

Ян погрузился в жижу по шею. Последнее, что он увидел перед тем, как грязь залила глаза, — стоящую на краю ямы девушку. Её сарафан был чистым, а в правой руке она сжимала длинный нож с деревянной рукоятью. С лезвия на землю медленно падали густые капли крови.

Резкий рывок вверх выдернул Яна из воды. Глаза распахнулись. В лицо ударил поток холодного ветра. Цвета исчезли. Мир виделся только в резких черно-белых тонах.

Ян сидел на краю покатой деревянной крыши. Взглянув вниз на свои ноги, он вместо сапог увидел две костлявые черные лапы. Три пальца спереди, один сзади. Острые загнутые когти впились в сухую доску, пробив древесину. Ян попытался разжать их, но те не подчинились.

Вместо рук по бокам туловища висели сложенные крылья, покрытые плотными жесткими перьями. Ветер задувал под них, холодя кожу.

Он был вороном.

Резко повернув голову — шея дернулась вбок за долю секунды — он увидел разрушенный Яридин с высоты. Доски на крышах соседних домов были проломлены внутрь, дворы заросли высокими сорняками. Из печных труб не шел дым. На пустой улице, перебирая худыми лапами, шла собака с впалыми боками. Она постоянно опускала морду в снег, нюхала лед и шла дальше.

В желудке возникла сосущая боль. Голод был настолько сильным, что мышцы живота свело.

Зрение выцепило черное пятно в сугробе около покосившегося забора в сотне метров. Кусок гниющего мяса, покрытый инеем. В ноздри ударил сладковатый запах падали. Из клюва на доску, казалось, капнула слюна. Он присел, готовясь к прыжку.

Снизу, из-под земли, ударил низкий гул.

Воздух вокруг уплотнился. Ударная волна ударила птицу в грудь, оторвав лапы от доски. Яна подбросило вверх, перевернуло в воздухе на спину. Он попытался распахнуть крылья, чтобы поймать поток ветра, но воздушная воронка закрутила его вокруг своей оси. Небо и дома слились в сплошную смазанную полосу. Он летел клювом вниз, прямо в промерзшую землю.

Удара не было.

Ян прошел сквозь лед и твердую почву.

Вокруг наступила непроницаемая темнота. Исчезло ощущение полета. Исчезло птичье тело, перья и клюв. Исчезло человеческое тело.

Плоть уплотнилась, вытянулась жестким волокном. Он стал корнем — длинным, твердым и гибким.

Давление почвы чувствовалось со всех сторон. Миллиарды песчинок, глины и камней сдавливали его. Расширяясь, он впитывал влагу прямо из почвы. Вода была холодной, с ярким соленым вкусом. Продвигаясь вперед сквозь землю, он раздвигал камни и песок медленными мощными толчками. Ян чувствовал, как по его волокнам течет холодный сок. Он полз все глубже, пока не прорвал земляной потолок и не вырвался в пустое пространство.

Темнота отступила. Вокруг разлился ровный холодный голубой свет.

Ян смотрел вверх прямо из земли. Он видел круглую лесную поляну, покрытую короткой травой. Вокруг поляны плотной стеной стояли огромные сосны с черными стволами и ели.

В центре поляны двигались девушки. Шесть фигур в одинаковых белых рубахах. Они держались за руки, образуя замкнутый круг, и быстро шагали вбок. Босые ступни приминали траву. Они наклонялись синхронно и также синхронно выпрямлялись в едином ритме, поднимая сцепленные руки вверх и опуская их вниз.

Среди них была маленькая Герда. Ее серебристые волосы развевались, прилипая к потному лбу. Дышала она тяжело через открытый рот. Шаг постоянно сбивался: она наступала на ногу соседке, спотыкалась, тело кренилось вперед. Но девушки справа и слева сжимали ее запястья своими пальцами, дергали вверх, выравнивая строй, и круг продолжал движение.

— Круг держи, пустоцвет! — громко крикнула девушка с длинной русой косой.

— Держу, держу! — звонко ответила Герда, широко улыбаясь. Ее глаза сияли.

Но в хороводе зияла брешь: кого-то не хватало. Сознание Яна, все еще бывшее корнем, потянулось в сторону, и он увидел там, у самого края поляны, в тени, еще одну. Ян почему-то сразу понял, что это была Ярила. Она не танцевала. Стояла прямо, прислонившись спиной к шершавой коре. Руки свободно опущены вдоль тела. Ярила не отрывала взгляда от кружащихся сестер, затем медленно повернула голову. Ее глаза посмотрели точно вниз, в центр поляны, прямо в то место, откуда торчал Ян, будучи до сих пор корнем.

Она разомкнула губы, говоря беззвучно, но он прочитал по ним:

— Прости меня.

Голубой свет мгновенно вспыхнул багровым.

Свет ударил по глазам болью. Хоровод разорвался. Девушки отпустили руки друг друга. Они подняли головы к небу и одновременно закричали. Звука крика не было. Из их широко раскрытых ртов начала фонтаном бить густая черная пыль. Пыль оседала на их лицах, плечах и груди.

Герда замерла в центре поляны, озираясь по сторонам.

Фигуры дев начали стремительно усыхать. Их кожа сморщилась, обтянула черепа. Белые рубахи посерели и рассыпались в труху. Тела складывались пополам, ссыхаясь в черные бесформенные комки, которые падали на траву и тут же рассыпались прахом под порывом сухого ветра.

У Яна в ту же секунду появилась человеческая гортань. Появились зубы, язык, губы. Сжав челюсти и открыв рот, чтобы позвать Герду, он вместо звука почувствовал, как в глотку хлынула тёплая вонючая вода вперемешку с илом.

Ян распахнул глаза.

Тьма.

Холод сковывал тело. Он висел в толще воды. Лёгкие горели огнём, требуя глотка воздуха. Живот дёрнулся сам собой, заставляя втянуть воду. Ян сомкнул губы так сильно, что зубы впились в щёку изнутри до вкуса крови.

Паника полыхнула в сознании слепящей вспышкой. Он начал отчаянно бить ногами, чувствуя, как правый сапог увяз в чём-то мягком на дне. Левая нога лягала воду впустую. Ян взмахнул руками, сгребая воду под себя. Тяжёлая намокшая одежда тянула вниз, как каменный панцирь.

Сделав мощный гребок руками вверх, он пальцами левой руки чиркнул по скользкому дереву.

Бревно. Под водой.

Развернув туловище и вытянув обе руки вперед, Ян нащупал толстый ствол утонувшего дерева. Кора была склизкой, покрытой водорослями. Впившись ногтями в гнилую древесину и обламывая их до мяса, он подтянул колени к животу, уперся носками сапог в ствол ниже и с силой оттолкнулся всем телом вверх.

Голова с громким всплеском прорвала поверхность воды.

Ян широко открыл рот. Воздух с хриплым свистом ворвался в горящие легкие.

В ту же секунду живот скрутило жесточайшей судорогой. Перевалившись грудью через торчащее из воды бревно, его вырвало. Изо рта потоком хлынула чёрная болотная вода, смешанная с горькой желчью. Он кашлял, выплёвывая слизь, пока изнутри не перестали выходить даже капли влаги.

Ян лежал на животе поверх ствола дерева. Руки и спина дрожали от перенапряжения, зубы стучали друг о друга, ледяная вода стекала с волос на лоб и заливала глаза. Мокрая рубаха облепили спину тяжестью.

Напрягши непослушные руки и упёршись ладонями в мокрую кору, Ян перекинул ноги через бревно и рухнул на четвереньки на твёрдую кочку, покрытую мокрым мхом.

Подняв голову, он увидел Лес.

Стволы деревьев росли криво, переплетаясь друг с другом под уродливыми углами. Кора была вздутой, покрытой огромными бурыми наростами, похожими на гнойники, она лопалась прямо на глазах, из глубоких продольных трещин сочилась густая смолистая чёрная жидкость. Медленно стекала по стволам, капая на больную землю.

В воздухе висел запах тухлого мяса и жженой шерсти.

Слева раздался влажный удар:

Хрясь.

Будто кто-то с размаху опустил тупой топор на коровью тушу.

Затем звук повторился.

Хрясь.

Справа послышался надрывный плач маленького ребенка. Плач длился три секунды, резко оборвался и сменился низким булькающим рычанием, идущим из глубины грудной клетки крупного зверя.

Ян поднял руки и плотно прижал замёрзшие ладони к ушам. Звуки не прекратились. Удары топора и рычание звучали прямо в его голове.

Он должен идти.

Уперевшись руками в колено, Ян заставил себя встать в полный рост. Ноги дрожали, колени подкашивались, не выдерживая тяжести тела.

Шаг — и сапог провалился в гнилой мох. Второй шаг.

Ян пошел сквозь чащу. Колючие ветки цеплялись за одежду, рвали ткань, впивались в кожу на руках, бедрах и лице. Не останавливаясь, он раздвигал заросли предплечьями, ломая сухие прутья. Черная смола с листьев пачкала ладони, склеивая пальцы липкой массой.

Голова кружилась. Перед глазами плыли пятна и каждый вдох давался с болью.

Впереди мелькнуло белое пятно.

Сжав кулаки, Ян перешел с шага на бег. Ноги заплетались. Врезавшись плечом в ствол дерева, он отскочил, едва не упав, и бросился дальше. Шипы разодрали тыльную сторону ладони до крови. Не чувствуя боли от порезов — только тупую ноющую боль в бедрах и спине — он бежал вперед.

Белое пятно росло, слепя глаза своей чистотой в этом гнилом лесу.

В десяти шагах от края леса ноги споткнулись о корень, Ян рухнул на колени.

Он пополз. Пальцы впивались в мерзлую землю, ломая ногти. Тело подтягивалось на локтях, волоча ноги по грязи. Дыхание превратилось в непрерывный сиплый хрип. Дополз до края чащи. Впереди не было деревьев. Вытянув правую руку вперед, за пределы черной земли, Ян положил ладонь на ровную гладкую поверхность.

Последнее усилие — оттолкнувшись ступнями и выбросив тело вперед, он вывалился из-под кроны последнего больного дерева.

Ян упал плашмя. Лицом вниз.

Щека коснулась льда. Под ним был снег. Обычный, холодный, скрипучий снег. Он лежал неподвижно, зарывшись лицом в сугроб. Снег таял под горячим дыханием, превращаясь в воду. Воздух обжигал разодранное лицо, но этот холод не убивал — он возвращал в реальность.

Закрыв глаза, Ян чувствовал, как сердце бьется о ребра медленными толчками.

Рядом, в метре от головы, раздался хруст проминающегося под тяжелыми подошвами снега.

— ...гляди-ка... — мужской хриплый голос прозвучал приглушенно.

— ...живой?.. — спросил второй голос.

Хруст снега приблизился. Над Яном нависла тень, закрывая свет.

С трудом, преодолевая тяжесть век, он приоткрыл один глаз.

— ...живой... — прохрипел голос откуда-то сбоку.

Ян поднял голову. Впереди застыла живая изгородь из людей. Они стояли неровно, сбившись в кучи, пытаясь согреться друг о друга. Кто-то кутался в пахнущий псиной тулуп, у кого-то из-под коротких рукавов виднелись голые запястья, обмотанные тряпьем. Лица у всех казались блеклыми, с глубокими тенями у глаз и потрескавшимися до крови губами.

Ян переводил взгляд с одного лица на другое. Он смотрел на ширину плеч, на очертания носов и скул. Он помнил этих людей, но теперь их черты исказились, заострились. Холодный ветер ударил Яну в грудь. Кожу под мокрой рубахой начало покалывать. Вдоль хребта, от шеи к пояснице, прокатилась крупная дрожь. Спина и ноги напряглись сами собой, отвердели. Ян втянул голову в плечи и сжал челюсти. Он приготовился к тому, что сейчас в лицо полетят тяжёлые камни или комья мёрзлой земли.

Но удара не было. Руки жителей деревни оставались опущенными вдоль тела или спрятанными в глубоких карманах.

Из-за спины Яна доносился непрерывный низкий гул Леса. Этот звук смешался с людским шёпотом. Люди перед ним заговорили одновременно, не открывая ртов широко. Звук их тяжёлых выдохов и обрывков фраз ударил по ушам.

Смотрели по-разному. В одних глазах плескалась жалость, какую проявляют к шелудивому псу, которого проще прибить, чем выходить. В других — мутное отвращение. Несколько человек смотрели вовсе в пустоту; у этих не осталось сил даже на злость, лишь выпивающая кости усталость. Старик смотрел не моргая. Ян быстро опустил глаза. Щёки запылали жаром.

Люди сделали по одному шагу в стороны. Посередине толпы образовался узкий проход, шириной в два плеча.

Ян перенёс тяжесть на правую ногу и шагнул вперёд. Правое колено тут же подогнулось. Нога, привыкшая к сопротивлению вязкой болотной грязи и скользким корням, не справилась с твёрдой, утоптанной дорогой. Ян покачнулся.

Слева к нему дёрнулась рука в рваной кожаной рукавице. Человек хотел схватить его за локоть, но в ту же секунду резко отдёрнул руку назад и спрятал её за спину. Он отступил на полшага, упёршись спиной в стоящего позади соседа.

Стыд ворочался где-то в желудке. Во рту скопилась кислая слюна. Он сглотнул. Перед глазами на миг возникла картинка: длинный деревянный стол, пар поднимается от свежего круглого хлеба, широкая ладонь хлопает его по правому плечу, громкий голос просит принести доски для крыши. Ян моргнул, сгоняя видение. Он посмотрел на стоящих вокруг людей. Теперь же десятки глаз вмиг превратили его в чужака, которого едва терпят на этой земле.

Гул деревьев за спиной нарастал. Затылок заныл тупой болью. Ян опустил подбородок к груди и уставился на утоптанную тропу перед собой. Под подошвами ботинок хрустел снег, перемешанный с гнилой землёй, что тянулась за ним из Леса.

По бокам мелькали грязные подолы юбок и серые обмотки на ногах. От толпы исходило слабое тепло. Оно касалось открытых участков кожи Яна на шее и лице. Ян невольно свёл плечи вместе, пытаясь занять как можно меньше места. Он ссутулился, наклонил голову ещё ниже.

Строй людей кончился. Жители Яридина просто остались стоять на своих местах. Никто не пошёл следом. Никто не произнёс его имя вслух. Ян слышал только скрип снега под их переминающимися ногами.

Он ускорил шаг. Широко зашагал по пустой улице, почти переходя на бег. Пальцы на опущенных руках мелко тряслись, края порванной ткани на рукавах тёрлись о свежие, ещё кровоточащие царапины на предплечьях. Кожу саднило от каждого движения.

Он подошёл к своему дому.

Ян поднял правую руку, упёрся раскрытой ладонью в деревянную дверь и толкнул. Дверь не поддалась — древесина разбухла от сырости. Ян шагнул ближе, развернулся боком и с размаху ударил в доски правым плечом. Раздался громкий треск. Ян потерял равновесие и ввалился в сени, едва не упав на колени.

Снег, налипший на волосы и плечи, осыпался на грязные половые доски. Снежинки быстро растаяли, превратившись в тёмные лужицы воды.

Внутри стояла полная тишина. Раньше пол громко скрипел под сапогами отца. У печи постоянно стучала клюка. Сейчас же Ян слышал только собственное сиплое дыхание.

Ян подошёл к печи, вытянул руку и прижал пальцы. Холодно. Огонь здесь, казалось, не разжигали давно. Либо настолько сильно холод сковал гнилые доски, выдув всё тепло.

На ржавом гвозде, вбитом в стену, висела его старая зимняя шапка. Она была скомкана, края загнулись внутрь, будто её сорвали и швырнули в стену.

В горле пересохло. Голос прозвучал совсем тихо.

— М-матушка?..

В ответ ни звука.

— Отец?.. — Ян произнёс громче.

Холодный пот выступил на лбу. В животе появилось сосущее чувство. Ян резко повернул голову влево, затем вправо, вглядываясь в тёмные углы комнаты.

На деревянном столе лежала одна глиняная миска. Она была перевёрнута вверх дном. Широкая лавка стояла криво, отодвинутая от стола. На её краю валялась серая грубая тряпка. На полу был мокрый след. Ян выдохнул и сделал шаг назад, к выходу. Носок ботинка задел что-то на полу. Раздался царапающий звук. Ян замер. Он согнул колени, наклонился вперёд и посмотрел на щели между половицами.

От левого косяка до правого тянулась ровная, непрерывная полоса белого порошка. Соль. Ян протянул правую руку вниз, чтобы дотронуться до белой дорожки, но остановил пальцы в сантиметре от пола. Волоски на руках встали дыбом.

Он резко выпрямился и поднял глаза на стену рядом с дверным проёмом.

Раньше там всегда висели пучки сушёной мяты и чабреца — стеблями вверх, пушистыми головками вниз. Сейчас на гвозде висел другой пучок. Ян шагнул ближе и разглядел темные, жесткие стебли полыни. Кто-то перевернул их задом наперед: пустил метелки вверх, а голые, обрубленные корни направил к полу. Посредине пучок стягивал тугой узел из черной нити, концы которой свисали до самой притолоки.

Ян сглотнул, но слюна не смыла горечь, которая осела на языке и застряла в горле. Прикрыв рот ладонью, он сделал шаг назад от двери. Протянул левую руку в сторону и положил раскрытую ладонь на край стола. Дерево под пальцами было шершавым, покрытым мелкими занозами. Ян попытался сказать вслух «я опоздал», но челюсти сжались так плотно, что зубы заскрипели. В Лесу он двигал ногами, махал руками, дрался с ветками и бежал. Здесь тело его обмякло. Ян завалился спиной назад.

Лопатки ударились о бревенчатую стену. Он медленно заскользил вниз по неровным брёвнам. Мокрая рубаха цеплялась за щепки, зад ударился о жёсткий дощатый пол. Ян согнул ноги и плотно прижал колени к груди. Затем поднял руки, закрыл лицо ладонями. Пальцы с силой впились в грязные спутанные волосы на затылке.

Слёз не было. Лишь горький запах полыни проникал в ноздри при каждом вдохе.

Звон в ушах перерастал в непрерывный высокий писк. Ян сделал глубокий вдох через нос, пытаясь выровнять дыхание, упёрся лбом в острые колени, широко открыл рот и с силой прикусил щёку изнутри. Зубы прорвали плоть. Во рту появился солёный вкус крови — только боль могла отвлечь от звона в ушах.

Он сидел на полу, не двигаясь. Представлял, как сейчас в открытую дверь зайдёт соседка. Посмотрит на него, покачает головой и скажет громким голосом, что Ян ошибся домом. Что его изба стоит следующая. И там горит свет, пахнет горячей кашей, а у печи стоит матушка.

Тишину укусил скрежещущий звук.

Ян напряг шею и медленно поднял голову, уставившись в тёмный дверной проём. На пороге гулко отряхивая сапогами, стоял он.

Марек. Ян смотрел на него снизу вверх. Лицо брата, когда-то пухлое и румяное, теперь стало острым. Кожа туго обтянула скулы и выступающую челюсть, редкая щетина росла клочьями на подбородке и щеках, а сальные волосы слиплись в жёсткие пряди и падали на лицо. На Мареке был надет толстый овчинный тулуп. Под тяжёлой одеждой Ян видел лишь угловатые очертания плеч.

Ян открыл было рот, хотел произнести хоть слово, но из горла вырвался только сиплый выдох.

В груди у Яна закололо. Вина? Страх? Хотелось сказать хоть что-то, сбить этот звон в ушах, но «прости» застревало в горле, а «я вернулся» в этой пустой избе звучало бы как издевательство.

Он упёрся пальцами в пол и начал подниматься. Ян выпрямился в полный рост, грязь на его куртке засохла жёсткой коркой, кровь на лице запеклась. Он стоял напротив Марека и не мог пошевелиться.

Марек тоже стоял недвижимо, глаза его быстро двигались, осматривая Яна с головы до ног.

Ян, ожидая, что кулак точно должен прилететь в челюсть или в скулу, сжал плечи и закрыл глаза. Он хотел этой боли. Она была бы справедливой и понятной. И стала бы она его искуплением.

Марек шагнул вперёд.

Но удара не было.

Вместо этого на Яна навалилась вся тяжесть братского тела. Марек прижал его к себе с такой силой, будто пытался вдавить в себя, убедиться, что это не морок, что он точно не исчезнет, а стоит тут, не завися от голодного разума. Его пальцы впились в спину Яна.

Ян застыл, ошеломленный. Сквозь пахнущий овчиной и потом тулуп он чувствовал, как у Марека бешено колотится сердце, готовое вот-вот сжаться и разорваться в клочья. А потом прямо у его уха раздался сдавленный всхлип. Марек уткнулся лицом в его плечо.

Колени Яна дрогнули. Он поднял руки, медленно положил ладони на спину Марека. Пальцы с силой сжали ткань тулупа в кулаки.

Наконец Марек отстранился, вытер лицо грязным рукавом. Глаза у него были красными, опухшими, и он часто моргал, пытаясь вернуть себе привычное суровое лицо, но не получалось. Лицо оставалось таким же разбитым, будто открытая рана.

Ян стоял, опираясь левым плечом о стену. Он сглотнул — горло саднило, словно его ободрали изнутри.

— К-когда? — спросил Ян. Голос был ровным и сухим.

Подбородок Марека дрогнул. Он повернул голову вправо, посмотрел на печь, затем на верхнюю полку, где раньше стояли глиняные горшочки.

— Матушка… Почти сразу.

Ян застыл.

— Как тебя Лес забрал… Сердце не выдержало. Ночью. Я… я даже не услышал. Утром нашел. Лежала… как спящая.

Марек сел на гнутую лавку. Ян сел следом.

— Отец весной, — он заговорил ровнее. — И так с осени кашлял, слабым был, а как снега сошли… так совсем сгорел, Янчик. За три ночи. Ничего не помогало.

— Весной? — Ян поднял голову. — Я же… совсем недавно ушёл.

— Ян...

— Нет, — повысил голос Ян. — Не может быть. Я считал, зарубки ставил. Не мог же я так ошибиться…

— Год, — перебил Марек. — С той осени, как ты ушел… целый год миновал, Янчик.

Марек смотрел на Яна жалко и поникше.

Пальцы Яна разжались и соскользнули вниз. В голове проносились звуки: кашель отца, стук падающего на пол тела матушки.

Он провёл в Лесу год. Зима сменила осень, затем пришла весна, лето, и снова наступила зима. Двенадцать месяцев.

Внезапно раздался грохот. Деревянная входная дверь с размаху ударилась о стену избы. От удара дверь отскочила назад. Внутрь комнаты ворвался сильный порыв ветра, несущий облако мелкой, колючей ледяной крошки. Снег ударил Яну и Мареку в лица.

Ян и Марек вздрогнули и одновременно резко повернули головы к дверному проёму.

— Янчик… Неужели… неужели живой? — произнёс женский голос из облака снежной пыли.

Дубовая дверь с протяжным скрипом открылась внутрь избы. В проём вместе с клубами белого морозного пара шагнула Таиша.

Она остановилась на пороге. Грудь под толстой шерстяной шалью часто и глубоко вздымалась. С краев ее на грязные половые доски падали комья налипшего снега, мгновенно тая и превращаясь в тёмные лужицы.

Таиша подняла голову и посмотрела прямо на Яна. Её правая нога, занесённая для следующего шага, замерла в воздухе, а затем медленно опустилась на пол. Зрачки расширились, губы приоткрылись, обнажив зубы.

— Не может быть, Янчик, — выдохнула она.

Она сорвалась с места, сделала три быстрых шага, громко ступая по доскам, и бросилась к нему. Вскинула руки, обхватила его за шею и с силой вжалась лицом в грудь.

Ян отшатнулся назад, упёрся пяткой в пол, чтобы не упасть. Спина, плечи и живот мгновенно одеревенели. Пальцы Таиши с силой сжали ткань его рубахи на лопатках. Ян почувствовал спиной твёрдые костяшки. Руки девушки мелко и часто дрожали.

— Янчик. Храни тебя Лес, Янчик, — заговорила она быстрым шёпотом, не отрывая лица от его груди. Горячее дыхание пробивалось сквозь тонкую ткань, согревая холодную кожу. Ткань стала влажной от её слёз. — Жив. Ты жив.

Напряжение медленно ушло из тела Яна. Он поднял согнутые в локтях руки и осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до плеч Таиши. От шерстяной шали исходил густой запах древесного дыма, сушёных яблоневых долек и кислого пота.

Таиша была такой же, какой Ян её запомнил. Круглые, покрасневшие от мороза щёки, чистая кожа без язв и серого налёта, гладкие волосы, выбивающиеся из-под платка. В груди возникла тупая, тянущая боль.

Она резко отстранилась, откинула голову назад и посмотрела Яну в лицо. Щёки её были мокрыми. Ладони съехали с шеи вниз и крепко сжали предплечья. Ногти впились в тело сквозь ткань.

— Как? — громко спросила она. — Как ты выжил? Что там было? Говори!

Ян сглотнул слюну, пытаясь подобрать слова — описать голубое свечение под землёй, рассыпающиеся в пыль тела, привкус болотной жижи во рту и красные глаза Герды.

За спиной Таиши скрипнули половицы.

Марек сделал два широких шага вперёд. Он подошёл к девушке вплотную, протянул руки и обхватил её запястья широкими ладонями. С силой разжал пальцы Таиши на руках Яна и потянул её на себя.

— Хватит уже, задушишь.

Девушка не стала вырываться. Она развернулась, шагнула к Мареку и уткнулась лбом в жёсткую овчину его тулупа. Плечи её начали подниматься и опускаться в беззвучных рыданиях. Марек обхватил её спину обеими руками, прижал к себе и опустил острый, обросший щетиной подбородок на макушку Таиши. Поверх её головы он смотрел прямо в глаза брату.

Ян стоял с опущенными руками. Он смотрел на их сцепленные тела. На то, как широкие кисти Марека уверенно лежат на спине девушки, как плотно она прижимается к его животу.

— Должен вас поздравить, так? — произнёс Ян. Он попытался растянуть губы в улыбке, но лицо слушалось плохо, и получился лишь кривой оскал. — Быстро вы сдружились… Всего лишь месяц, а я думал, Таиша, ты по Яреку сохнешь, а тут гляди...

Улыбка исчезла.

Таиша резко подняла голову с груди Марека, повернула шею и уставилась на Яна. Слёзные дорожки блестели в полумраке, брови сошлись на переносице, на лбу пролегли глубокие складки.

— Месяц? — Таиша произнесла это одними губами, почти без звука.

Ян медленно опустил веки и снова открыл глаза.

— Ах да, — с шумом выдохнул он через нос. — Год. Для вас прошёл год.

Он произнёс эти слова, вслушиваясь в их звучание.

— Как вы... как вы жили? — спросил Ян, глядя на тёмные щели в деревянном полу.

— Не жили, — голос Таиши стал громким и резким. Она оттолкнулась от Марека, вытерла мокрые щёки тыльной стороной грязной ладони. — Выживали. Доедали старые запасы. Жгли заборы и крыши сараев, чтобы топить печи.

— А тебе-то зачем это было нужно? — Ян поднял глаза. — Агата что говорит?

— Если уж помирать с голоду, то рядом с тем, кого выбрала сама, — она повернула голову и посмотрела на Марека в профиль. — Я приношу еду, когда могу. Не всегда получается. Агата все кричала на меня и кричала, а один раз вообще заперла. Я сбежала. Обманула пердунов старых и уже несколько дней живу не дома.

— Как всё переменилось, — произнёс Ян тихо, глядя на руку Марека, снова лёгшую на талию Таиши. — За этот… год.

Таиша смотрела на него в упор.

— Мы думали, ты умер, — сказала она ровным голосом. — Деревня продолжала гнить, посевы умерли. Значит, Лес не принял тебя. Значит, ты не дошёл до ведьмы и сдох. Так я считала.

— Я хотел всё исправить, — голос Яна дрогнул. — Думал, найду способ…

— Нашёл? — перебил его Марек.

Ян медленно покачал головой.

— Я лишь больше бед принёс.

— Полно, — Марек резко дёрнул головой, отбрасывая сальные волосы с лица. Он выпрямил спину. Расслабленная поза исчезла, тело налилось силой. — Слезами горю не поможешь. Что сделано — то сделано. Таиша, есть вести?

Она громко втянула воздух носом, сглатывая.

— Пыталась пройти к старухе — не пустили. Там теперь сопляки какие-то с топорами стоят, — она презрительно скривила губы, обнажив дёсны. — Ольдрик сидит в корчме. Ярек торчит в кузнеце после того, как его отец умер.

— В корчме? — Ян сдвинул брови. — Туда все еще ходят?

— Нет, конечно, — Таиша громко фыркнула. — Нет ни еды, ни выпивки. Мы там… собираемся иногда. Греемся. Как можем.

Она повернула голову к Мареку.

— Надо вести его туда. Осторожно. Не свыклись они еще с тем, что ты вернулся… — она покосилась на окно, затянутое бычьим пузырем. — Только Лес знает, что у них в головах может родиться от голода и злости.

Ян поднял подбородок, глядя на брата исподлобья.

— Может, они правы? Может, мне лучше уйти? Обратно в Лес?

— Не неси чепухи, Янчик, — голос Марека прозвучал грозно. Он шагнул к Яну. — Ты мой братишка. Живой и.... — он оглядел его с ног до головы. — … почти невредимый. Я тебя больше никуда не отпущу.

Марек развернулся и быстро подошёл к старому деревянному сундуку у печи. Откинул тяжёлую крышку. Он начал выкидывать на пол рваные штаны, куски мешковины, старые рубахи и достал со дна тяжёлый, изъеденный молью овчинный тулуп. Мех свалялся, кожа местами потрескалась. Это был рабочий тулуп их отца.

— Надень, — Марек с силой бросил тулуп в грудь Яна. — И ворот подними. Лицо спрячь. На всякий случай.

Ян поймал тяжёлую одежду. Просунул руки в узкие, жёсткие рукава. Тулуп сильно пах отцом. Запах проник в ноздри, ударил в голову. Живот сжался, к горлу подступил ком. Он стиснул челюсти и поднял широкий воротник. Грубый мех оцарапал щёки и подбородок.

— Идём, — сказала Таиша. Она плотнее укуталась в шаль. — Только тихо. Иди след в след. Янчик, голову вниз.

Они вышли из избы.

На улице стояли сумерки. Небо затянуло сплошной пеленой, а морозный воздух обжигал ноздри при каждом вдохе. В воздухе стоял густой, едкий запах горелого гнилого дерева — люди топили печи трухой и сырыми досками. Сквозь гарь пробивалась вонь гниющей, кислой земли.

Они шли гуськом по узкой тропинке. Снег громко хрустел под подошвами. Впереди быстро переставляла ноги Таиша, за ней Ян, втянув голову глубоко в поднятый воротник, ссутулив плечи. Замыкал ряд Марек. Он шёл тяжело, наступая на всю стопу, постоянно оглядываясь по сторонам.

Они проходили окраину. Дома здесь просели в землю, соломенные и тесовые крыши провалились под тяжестью снега. Заборов вокруг больше не было.

Ян повернул голову вправо. У покосившейся избы стояла сгорбленная старуха в рваном платке. Она вцепилась обеими руками в резной наличник на собственном окне и тянула доску на себя, упираясь сапогами в стену. Дерево громко трещало. Ржавые гвозди со скрипом выходили из брёвен. Кожа на руках старухи лопнула, по пальцам текли капли тёмной крови, застывая на морозе, но она продолжала с силой дёргать деревяшку.

Ян отвернулся и уставился в спину Таиши. Он вспомнил избу Герды. Вспомнил тяжесть сухих поленьев, что приносил ей для печи.

Они подошли ближе к центру Яридина.

Здесь дома стояли ровно, брёвна в срубах были толстыми. Но окна каждой избы оказались наглухо заколочены досками крест-накрест. На ручках калиток и воротах висели жёсткие метёлки сухой полыни, черепа коз и собак с пустыми глазницами, тряпичные куклы, перевязанные красными нитками. Земля и снег перед каждым порогом были густо посыпаны крупной солью и чёрной печной золой.

— Не смотри, — Марек ткнул Яна кулаком между лопаток, когда тот замедлил шаг у высокого забора дома Верхнего Яридина. — Иди.

По улице изредка проходили люди. Увидев троицу, они резко уходили в сторону, вжимаясь спинами в стены или прыгая в глубокие сугробы. Никто не открывал рта. Глаза прохожих смотрели только под ноги. Они прижимали к груди тряпичные узелки и корзинки.

Корчма стояла на краю деревни, у начала дороги, ведущей к реке. Здание сильно накренилось на правый бок, над входом висела широкая доска с вырезанной ласточкой, сорванная, как приметил Ян, с колодца. Доска держалась на одном левом гвозде и громко стучала о стену от порывов ветра.

Таиша подошла к двери, упёрлась в неё обеими руками и навалилась всем телом. Дверь со скрежетом поддалась, прочертив борозду в намёрзшем на пороге льду.

Они зашли внутрь. Внутри царил полумрак. Тяжёлые столы и лавки оказались сдвинуты в одну беспорядочную кучу у левой стены. Центр был совершенно пуст. Единственным источником света служила тонкая, коптящая лучина, воткнутая в щель. Огонёк давал слабый жёлтый свет на пару плечей вокруг.

За стойкой стоял Ольдрик.

Раньше его широкая грудь натягивала ткань рубахи до треска швов, а щёки были круглыми и красными. Сейчас под грязной рубахой были лишь выпирающие ключицы. Кожа на шее обвисла складками, обнажив острый кадык. Щёки ввалились, образовав глубокие тени под скулами. В правой руке он держал тряпку, стирая пыль с пустой глиняной кружки.

Он поднял подбородок и посмотрел на вошедших.

— А, это вы… — голос Ольдрика скрипел, как несмазанная телега.

Марек положил руку Яну на спину и с силой толкнул его вперёд, прямо в круг жёлтого света от лучины.

— Я не один, — сказал Марек громко.

Ольдрик прищурился, всматриваясь в фигуру в старом тулупе.

— Кого это ты опять притащил? — он раздражённо дёрнул худым плечом. — Мест нет, жрать нечего, пусть идут на…

Ян поднял руки. Пальцы схватились за края воротника и резко опустили его вниз. Второй рукой он стянул шапку. Тусклый свет обнажил бледное лицо, грязные волосы и царапины на щеке.

Пальцы Ольдрика разжались. Тряпка упала на столешницу. Он стоял с открытым ртом. В абсолютной тишине Ян отчётливо услышал, как зубы Ольдрика стучат друг о друга.

— Свят-свят… — прошептал Ольдрик.

Он начал медленно пятиться, шаркая сапогами по полу, пока не ударился спиной о деревянные полки. Пустые глиняные кувшины громко звякнули.

— Марек, ты чего… Это как так вообще?

— Ольдрик, — произнёс Ян. Звук его голоса отразился от пустых стен.

Кожа Ольдрика побледнела. Он схватил тяжелый кубок, выставив его перед собой.

— Не подходи! Чур меня! Изыди! Ты не можешь быть здесь... Что это за проделки Леса? Неужто все... с ума сошёл? Точно сошел…

— Потрогай его, — устало сказал Марек, подсаживаясь на высокий табурет. — Он теплый. И воняет.

Не отрывая спины от полок, он сделал крошечный скользящий шажок вправо, затем влево, пытаясь рассмотреть Яна под другим углом. Вытянул худую шею.

— Янчик?.. — недоверчиво спросил он. — Это правда ты? Или мне от голода уже мерещится?

— До сих пор коровам баллады поёшь? — Ян приподнял левую бровь и скривил губы в усмешке.

Пальцы Ольдрика расслабились. Кубок со стуком упал на пол. Лицо его сморщилось, он издал громкий, хлюпающий звук носом и прыгнул вперёд. Навалился животом на стойку, перегнулся через неё, вытянул длинные руки и сгрёб плечи Яна. Ян почувствовал острые кости предплечий, впившиеся в спину. От Ольдрика исходил кислый запах немытого тела, старой одежды и затхлости. Пальцы сминали овчину на тулупе Яна.

— Живой… Хвала Лесу, живой! — бормотал он, хлопая Яна по спине. — А мы-то… А мы тебя… Эх!

Он оттолкнулся от Яна, продолжая держать его за плечи вытянутыми руками, и с силой тряхнул так, что голова того мотнулась.

— Где ж ты был? Где тебя носило целый год?

— Я… — Ян опустил глаза, глядя на грязную столешницу. Смотреть в эти чёрные ввалившиеся глазницы было тяжело.

— Ладно, ладно… потом расскажешь. Главное — вернулся. — Ольдрик вдруг издал короткий нервный смешок. Он отпустил Яна и развернулся к Таише. — Чего встала-то? А ну беги за Яреком! Если узнает, что мы тут без него… ох, как он мне голову оторвёт!

— Ладно-ладно, не скули только.

Таиша поморщилась, натянула платок по самые брови, резко развернулась, толкнула дверь плечом и скрылась в темноте.

Ольдрик засуетился. Заходил за стойкой, размахивая руками. Схватил грязную тряпку, начал тереть пустое место на дереве, затем бросил её. Переставил две пустые кружки справа налево.

— Ну, садись, садись, — он указал худым пальцем на табурет рядом с Мареком. — В ногах правды нет. Хотя в сидении тоже нынче мало проку… зад кости натирает.

Ян опустился на жёсткое сиденье. Древесина застонала.

— Как вы тут? — спросил он.

Ольдрик замер с вытянутой рукой. Плечи его опустились. Он медленно опустил руку.

— Как мы? — уголок его рта дёрнулся вверх. — Да никак. Гниль. Сплошная чёрная гниль. Сначала скотина пала, что осталась. Потом зерно сгнило. А потом люди начали кашлять кровью и помирать.

Он положил локти на стойку и подался вперёд.

— А я вот, видишь, — он обвёл зал широким взмахом руки, — теперь корчма моя. Дед помер, оставил мне. Теперь я хозяин пыли. Никто не ходит. Платить нечем, жрать нечего, пить подавно. Иногда соседи заходят просто посидеть на полу, погреться. Печь топлю раз в день. Ломаю мебель из комнат на втором этаже. Скоро кровати кончатся, примусь за эти дубовые столы.

— Простите, — сказал Ян очень тихо, глядя на свои руки.

— Да брось ты, — Ольдрик резко взмахнул рукой. Лицо его вдруг исказилось прежней ухмылкой. — Знаешь, я по тебе, конечно, тосковал… но не так чтобы до слёз.

— Это ещё почему? — Ян вскинул голову.

— Да потому что вот он сидел тут, — Ольдрик ткнул пальцем в грудь Марека. — Каждый день приходил. Сядет в тёмном углу на лавку и молчит часами. И рожа у него — точь-в-точь твоя, только кислая, как прокисшее козье молоко. Я на него смотрю — будто на тебя смотрю, только тошнит больше. Так что, считай, ты никуда и не уходил, просто испортился и похудел. А ты чего такой жирный-то, Янчик?

Марек повернул голову и криво усмехнулся одним краем губ.

— Я хотя бы молчал в углу, а не скулил на всю корчму, как ты, о том, что моё пузо сдулось.

— Брюхо — это было мое богатство! — возмутился Ольдрик, похлопывая себя по впалому животу. — А теперь-то что? Ветром шатает. Тьфу.

Ян почувствовал, как лицо его расслабляется. В груди разлилось слабое тепло. Это были они. Ольдрик и Марек. Только тощие, с чёрными кругами под глазами, в грязной одежде, но они продолжали скалить зубы и огрызаться.

Ольдрик наклонился вперёд, перегнувшись через стойку так близко, что Ян почувствовал его дыхание. Он хитро подмигнул левым глазом.

— Слушайте… раз такое дело пошло… Дни рождения у нас как-то мимо прошли. А тут — событие. Мертвяк из жальника встал!

Он быстро огляделся по сторонам, присел на корточки за стойкой. Раздался громкий скрежет отдираемой половой доски, затем шорох. Через десять секунд голова Ольдрика появилась над столешницей. Он держал в руках большую пузатую бутыль, покрытую плотным слоем пыли и паутины.

— Берег, как свою жизнь, — зашептал Ольдрик, благоговейно поглаживая стекло. — Думал, на свои собственные поминки оставлю. Или на тот день, когда решу сам верёвку на балку накинуть. Но, думаю, повод подходящий.

— Дравок? — глаза Марека расширились, брови поползли вверх. — Ты же клялся на крови, что ни одной капли не осталось! Я когда бедро топором разрубил, просил хоть глоток — рану промыть и выпить, а ты в ноги падал, кричал, что нет!

Ольдрик смущённо опустил глаза и прижал бутыль к груди.

— Ну… прости, брат. Берёг. Думал, когда совсем чёрный край придёт, тогда открою… А он всё не приходил, всё тянулся, а я всё берёг. Дурак жадный, наверное.

Марек шумно выпустил воздух через ноздри и махнул рукой.

— Доставай кружки. Наливай.

Ольдрик быстро поставил на столешницу три тяжёлые щербатые кружки. Ухватился за деревянную пробку зубами и потянул. Раздался громкий сочный хлопок. Из горлышка в затхлый воздух вырвался резкий аромат крепкого алкоголя. Запах прошлой жизни. Ян втянул воздух носом. В голове мгновенно закружилось.

Сзади раздался удар.

Входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись ручкой о стену. Внутрь быстро вошла Таиша. За ней, сильно пригибая голову, чтобы не удариться о притолоку, шагнул Ярек.

Он был огромным, совсем будто не поменялся. Плечи занимали половину дверного проёма. Нижнюю часть лица закрывала густая, чёрная всклокоченная борода. Поверх толстого тулупа на нём был надет жёсткий кожаный фартук, прожжённый искрами. Кисти рук покрывал толстый слой сажи. Пальцы были плотно сжаты в кулаки.

Ярек остановился посередине. Глаза быстро бегали по тёмным углам, пока не остановились на Яне, сидящем на табурете в тусклом свете лучины.

Он моргнул один раз, медленно опустив и подняв веки. Затем разжал кулаки, поднял руки и с силой потёр глаза основанием ладоней. Сажа размазалась по щекам и носу грязными полосами.

— Двоится, — выдохнул он с хрипом. — От голода, точно. Таиша, скажи мне на ушко, что я сплю.

— Не спишь, медведь, — ровно ответила Таиша, стоя у него за спиной. — Отойди вообще, толстяк, весь вид загораживаешь.

Ярек сделал один тяжёлый шаг. Доски прогнулись. Второй шаг. Затем он сорвался с места и бросился вперёд.

Ян не успел встать. Ярек налетел на него, сгрёб обеими ручищами за плечи и спину, оторвал от табурета и сжал. Табурет с грохотом упал. Рёбра затрещали и воздух со свистом вышел из лёгких. От Ярека исходил сильный жар, резкий запах горелого железа и угля. Тело кузнеца крупно дрожало.

— Живой… сукин ты сын… живой! — Ярек ревел прямо в ухо Яну. На шею упали крупные горячие капли. Кузнец плакал в голос, громко и часто всхлипывая, содрогаясь всем телом. — Я же тебя хоронил… я табличку ковал на могилу... На пустую… Но все же…

Ян попытался поднять руки, с трудом протиснул ладони между собой и грудью Ярека и начал гладить кузнеца по жёсткой коже фартука. Он чувствовал жар его тела, тепло его слёз, но внутри была лишь тупая пустота и усталость.

— Ну всё, всё, рёбра сломаешь, задушишь, — просипел Ян, когда перед глазами поплыли красные круги.

Ярек разжал руки. Отступил на два шага. Поднял чёрную, покрытую мозолями ладонь и вытер мокрое лицо, вновь размазывая сажу со слезами.

— Ты… ты где пропадал? — голос его дрожал.

— У Леса в гостях сидел, — Ян опустил глаза и поднял упавший табурет.

Ольдрик громко стукнул кружкой о столешницу.

— Хватит сопли по бороде размазывать! Налито уже! Ярек, иди сюда. И Таише плесни в чашку, не жмись.

Кузнец повернул голову, увидел пузатую бутыль и замер. Взгляд метнулся к лицу Ольдрика.

— Ах ты ж крыса подпольная… — понизив голос, Ярек шагнул к стойке. — Это ж дравок? Ты на костях деда клялся, что выпил всё до дна!

— Да что вы заладили одно и то же! — Ольдрик взмахнул руками, чуть не опрокинув лучину, и начал быстро разливать густую коричневую жидкость по кружкам. — Ну соврал! Ну слаб человек перед смертью! Зато сейчас есть чем глотку промочить. Пейте, пока я бутылку обратно под пол не заколотил.

Марек, Ярек и Ян взяли кружки за толстые ручки.

— За возвращение, — ровно произнёс Марек.

— За то, чтобы это не было сном, — Ярек поднял кружку выше.

— За то, чтобы мы с голодухи не сдохли завтра, — Ольдрик ударил своей кружкой о кружку Марека. Раздался глухой стук глины.

Ян не сказал ни слова. Он поднял кружку ко рту и сделал большой глоток. Жидкость обожгла язык, огнём прокатилась в груди и упала в пустой живот. Но ожидаемого тепла не разлилось. Живот отозвался колючестью.

Разговор пошёл рывками. Слова перебивали друг друга. Ярек, размахивая руками, рассказывал, как бил молотом по ржавым гвоздям, перековывая их в петли. Ольдрик, потрясая пустой кружкой, описывал жирную крысу в подвале, которой начал давать имена, но которую так и не решился сожрать — жалко было. Таиша стояла рядом с Мареком, прижимаясь боком к его руке, и молча смотрела на пламя лучины.

Ян сидел ровно. Кивал в такт словам друзей. Иногда растягивал губы, изображая улыбку.

Перед глазами стояла холодная пещера. Он видел сухие, чёрные, сморщенные комки, в которые превратились сёстры Герды, осыпаясь на траву. Видел абсолютно чёрные, без белков, глаза Дарены. Видел саму Герду, ее отчаянный взгляд, когда он бросил ее там, одну, с сестрой, которая возможно и не жива уже вовсе.

«Смерть платит за смерть»

Ольдрик открыл рот, чтобы громко рассмеяться над своей шуткой, но звук оборвался.

Снаружи донёсся шум. Это был не вой ветра в щелях. Не скрип старых досок и не стук сорванной вывески.

Звук начал быстро нарастать, превращаясь в плотный низкий гул десятков глоток. Раздался громкий хруст снега под множеством тяжёлых ног за окном.

Марек напряг спину. Медленно опустил кружку на стол.

— Слышите? — спросил он, поворачивая голову к двери.

— Да шёпот это лесной. Он, видимо, как Янчик пришёл, так не прекращается, в ушах звенит, — Ярек опустил правую руку на пояс. Пальцы намертво обхватили длинную деревянную рукоять тяжёлого кузнечного молота. — Сил нет уже слушать.

— Нет. Это не Лес, — Ян упёрся ладонями в край столешницы и резко встал. Табурет скрежетнул по полу. — Это люди.

Никто в деревне не выходил из домов по ночам. Как только садилось солнце, люди задвигали тяжёлые засовы и не разговаривали вслух. Толпа, идущая по улице в темноте, означала только одно.

Ян развернулся и быстрым шагом пошёл к двери.

Марек сорвался с табурета, попытался ухватить его за рукав.

— Стой! Куда ты? Не высовывайся!

Ян увернулся, ударил ладонями в дверь и распахнул её настежь.

Ветер с силой ударил в лицо, заставив прищуриться. Улица перед корчмой была заполнена людьми. В воздухе мерцали десятки факелов. Пламя с треском пожирало пропитанные смолой тряпки, капли горящей смолы падали на снег с шипением. Люди несли длинные колья, заострённые палки и гнилые топоры. Толпа быстро шла по дороге, не останавливаясь.

— …туда… она там… на краю… — бормотал высокий мужчина в рваном тулупе, указывая в сторону чёрной кромки Леса.

— …своими глазами видели… — хрипло добавила женщина, перехватывая топор поудобнее.

— Смерть из Леса пришла забрать остатки… — проскрипел старик, тяжело опираясь на палку. Он ковылял в конце толпы, не поднимая головы.

Кровь ударила в виски.

Ян спрыгнул на хрустящий снег. Не слушая криков за спиной, он начал быстро перебирать ногами, набирая скорость. Врезался плечом в спину идущего в толпе мужчины, оттолкнул его в сугроб и побежал сквозь строй людей с факелами — туда, куда указывали их палки.

К чёрной стене Леса.

Он выбежал из-за угла последнего покосившегося сруба. Впереди стояла плотная стена из человеческих спин в овчинных тулупах. В воздухе пахло жженой смолой, дымом и потом. Над головами людей горели факелы. Огонь с громким треском пожирал промасленные тряпки, раскидывая красные искры в темноту.

В центре круга из людей стояла Герда.

Ткань платья прилипла к острым ключицам и животу. Подол трепал ледяной ветер. Босые ступни Герды по щиколотку утопали в черной, перемешанной со снегом грязи. Серебристые волосы спутались в жесткие пряди и падали на лицо. Ее алые глаза ярко светились в полумраке, поглощая пламя факелов.

— В-в-ведьма! — громкий женский голос ударил по ушам.

Из толпы выскочил мужик, костлявый с подбитым левым глазом. Он выбросил вперед обе руки и с силой ударил раскрытыми ладонями Герду в грудь. От толчка Герда скользнула босыми ногами по грязи назад. Согнула колени, перенесла вес тела, но все же удержала равновесие. Герда не сделала больше ни шага. Она выпрямила спину и подняла подбородок, смотря мужику прямо в глаза. Кожа на ее шее и лице была белой, без единой грязи.

— Ишь, и правда ведьма, — крикнул коренастый мужчина справа. Он сжал деревянный черенок вил и сделал резкий выпад вперед. Ржавые железные зубья остановились в метре от живота Герды. — Смерть принесла, Гниль пустила! Прочь, тварь!

— В одном платье выперлась, вырядилась! — раздался хриплый голос старика позади. — Думаешь, пожалеем? Думаешь, не видим, что ты не человек?!

Из-за спин вылетел плотный комок из грязного снега и земли. Он с глухим звуком ударился о левое плечо Герды и разлетелся на куски. На серой ткани платья расплылось мокрое черное пятно. Герда не шелохнулась. Она медленно повернула голову в сторону, откуда прилетел комок. Люди, стоявшие там, сразу сделали шаг назад.

— Ян! — Марек нагнал его сзади. Широкая ладонь брата с силой сжала левое плечо Яна. Пальцы впились в тулуп. — Стой! Не лезь!

Ян резко дернул плечом, скидывая руку Марека. Он поднял руки к груди и начал быстро расстегивать пуговицы толстого овчинного тулупа. Пальцы с трудом проталкивали деревянные пуговицы сквозь жесткие петли. Ян стянул тяжелый тулуп отца за рукава, оставшись в тонкой, пропотевшей рубахе. Не глядя ни на Ярека, который застыл с открытым ртом, ни на Таишу, прижавшую ладони к щекам, не обращая внимания на то, что кто-то, хилый и неприметный, направлялся в ее сторону.

Ткань тут же прилипла к влажной коже. По рукам побежали мурашки.

Ян шагнул вперед, прямо в толпу. Он ударил правым плечом в спину мужчину с вилами.

— Прочь! — прорычал Ян, отпихнув тетку так, что та шлепнулась задом в сугроб. — Пошли прочь!

Мужчина замахнулся горящим факелом, целясь Яну в лицо. Ян поднял предплечье, закрывая глаза. Тот, завидя свирепое лицо Яна, опустил факел и отшатнулся назад.

Ян вышел в центр круга, встал между толпой и Гердой.

Герда подняла на него алые глаза. Мышцы на ее лице на секунду напряглись, губы дрогнули, но тут же снова плотно сжались.

Ян развернул тулуп и набросил его на плечи Герды. Толстая овчина накрыла ее тонкую фигуру почти до колен, скрыв платье. Широкий воротник закрыл шею.

— Идем, — Ян произнес это тихо, глядя на ее босые ноги.

Он протянул правую руку и крепко сжал ее левое плечо прямо поверх тулупа. Повернулся спиной к толпе, подставляя под их взгляды свою спину.

— Предатель! Янчик-то наш с ведьмой снюхался!

— Предатель! — крикнул мужчина.

Тяжелый комок мокрой грязи ударился Яну точно между лопаток. Ткань рубахи намокла. Ян не сбавил шаг.

— Это они! Они вдвоем нас извели! Один в Лес ушел, договорился, а теперь вернулся нас добивать!

Второй ледяной снежок ударил Яна в затылок. Снег разбился на мелкую крошку, талая вода потекла по шее за ворот рубахи, обжигая позвоночник холодом. Слева раздался звук плевка — густая слюна шлепнулась в снег в сантиметре от сапога Яна.

Ян угрюмо смотрел прямо перед собой. Он крепко сжимал плечо Герды и тянул ее вперед. Она переставляла босые ноги не отставая.

Они прошли мимо застывших Марека и Ярека. Таиши не было. Друзья стояли, растерянные и напуганные. Ян даже не взглянул на них. Ему было больно даже думать о том, что они сейчас видят. Видят ли они брата и друга? Или тоже видят предателя, который защищает чудовище?

Он увел ее прочь. Мимо черных изб, мимо заколоченных окон, мимо дохлого колодца. Туда, где стоял его дом. Родительский дом. Дом, где пахло смертью, но где хотя бы были стены. Ян навалился плечом на дверь, выбил ее внутрь, шагнул в темноту избы и с силой втянул Герду за собой, затем захлопнул, отрезая шум толпы и вой ветра на улице.

В избе было темно и холодно. Ян прислонился спиной к плоским доскам двери. Его колени подогнулись, и он медленно съехал по дереву вниз, сев на пол. Челюсти начали громко стучать друг о друга.

Герда стояла посреди комнаты. Тяжелый овчинный тулуп висел на ней мешком, подол лежал на грязном полу. Длинные рукава полностью скрывали ее кисти. Она повела плечами. Правый край тулупа соскользнул вниз. Овчина упала, обнажив тонкое белое плечо.

— Не надо, — Он оттолкнулся от двери, пытаясь заставить деревянное от холода тело подчиняться. — Оставь.

Герда дернула левым плечом, пытаясь полностью сбросить тулуп на пол.

— Мне не холодно, — сказала она сухо. — Забери своё тряпье. От тебя грохот на всю избу.

— Я сказал, оставь!

Ян подскочил к ней рывком. Ярость — единственное, что сейчас грело кровь, — вскипела мгновенно, горячая и дурная. Он сгреб края тулупа, с силой натягивая их обратно ей на плечи, почти встряхивая.

— Плевать мне, слышишь? — выдохнул он ей в лицо. — Ты… ты на ощупь как мертвец!

Он стоял совсем близко. Запах пыльной, старой овчины смешался с острым запахом трав и морозной хвои, исходящим от ее кожи. Костяшки пальцев Яна, сжимающие воротник, упирались в ее твердые ключицы.

Ян свел края воротника вместе под ее подбородком и отпустил ткань. Он сделал шаг назад и громко выдохнул через рот.

— Прости, — сказал он. — Прости их. И меня. За то, что… бросил.

Герда стояла неподвижно. Её покорность раздражала его сильнее, чем крики толпы. Почему она молчит? Почему не кричит, не плачет, не проклинает?

— Зачем ты пришла?! — Ян повысил голос. Звук ударился о бревенчатые стены. — Жить надоело? Зачем приперлась?

— Я обещала, — произнесла она.

— Что?.. — Ян поперхнулся.

— Я обещала помочь тебе спасти твой дом, — Герда повернула голову и посмотрела в темный угол избы.

— Ты... совсем дура? Я же...

— Кроме тебя у меня больше никого нет, — ее голос стал громче, перекрыв слова Яна.

Ян сглотнул скопившуюся слюну.

— А… где Дарена?

Герда дернула плечом.

— Больше нет. Ты ушел, и я осталась одна.

— Но она же не... Она… умерла? — спросил Ян шепотом.

— Умерла.

— Мне жаль, — Ян опустился на деревянную лавку. — Герда, мне так жаль…

Герда развернулась. Подол тулупа зашуршал по полу. Она подошла вплотную к лавке и встала прямо перед Яном, заслоняя свет от окна. Ее зрачки расширились.

— Нет мне дела до твоей жалости.

Медленное, неловкое движение, и её лицо оказалось совсем близко. Пряди волос упали ему на щёки, щекоча кожу.

Герда закрыла глаза и ткнулась своими губами в его.

Ее губы были сухими, шершавыми, она сильно вдавила их в рот Яна, не открывая своего.

Ян замер. Первым порывом было отстраниться, оттолкнуть. Объяснить, что так нельзя, что она — дикая, не ведающая границ, — творит глупость. Его руки уже дёрнулись, чтобы перехватить её за плечи и отвести... Но стоило ладоням коснуться грубой овчины тулупа — его тулупа, в котором она сейчас тонула, — как он почувствовал дрожь. Мелкую, загнанную глубоко внутрь.

Он не стал выпрямлять руки. Расслабил шею и подался вперед, приоткрыл рот и выдохнул горячий воздух на ее замерзшие губы.

Герда судорожно выдохнула носом. Её тело одеревенело. Ян медленно, давая ей время испугаться и убежать, чуть наклонил голову. Его язык скользнул по её рту, согревая дыханием кожу. Он коснулся верхней губы, потом нижней, едва ощутимо, словно пробуя на вкус незнакомую ягоду. Она пахла снегом. Он чувствовал этот запах и до этого, но теперь этот запах ударил в ноздри с новой силой.

Почувствовав, как она невольно потянулась навстречу этому теплу, приоткрывая рот, Ян сдвинулся. Медленно повёл ртом по её щеке, к линии челюсти. Кожа там была ещё холоднее. Его руки скользнули под тулуп, нащупывая под слоями ткани тонкое, дрожащее тело. Он почувствовал, как под его пальцами колотится её сердце — слишком быстро.

Герда открыла рот и издала короткий выдох. Она подняла руки. Ее холодные, тонкие пальцы вцепились в плечи Яна, скомкав мокрую ткань рубахи. Она выгнула спину, прижимаясь животом к его груди.

Напряжение в маленькой избе сгустилось. Все дрожало от их тяжелого дыхания. Ян чувствовал, как просыпается его собственное тело, как голод и усталость отступают возможности забрать всю ее боль себе. Он крепче сжал её талию, собираясь вернуться к её губам уже сильнее...

«Кроме тебя у меня больше никого нет»

Ян вздрогнул.

— Нет, — произнес он с хрипом, убирая ее руки со своих плеч.

Герда сделала шаг назад, чтобы не упасть. Она часто дышала через рот. На левой стороне ее шеи, там, где касались губы Яна, кожа покраснела. На бледных щеках проступили красные пятна.

— Почему? — голос Герды дал трещину, став высоким. — Тебе… противно? Это из-за того, что я ведьма?

Она ссутулила плечи. Руки потянулись к краям тулупа, запахивая его плотнее на груди.

— Нет, дурочка, — Ян поднял правую руку, протянул к ее лицу и провел подушечкой большого пальца по ее щеке. — Дело не в этом. Все… все так. Слишком так.

Он опустил руку.

— Я не хочу, чтобы это было вот так, Герда. Потому что тебе страшно и некуда больше идти.

— А как иначе? — она свела брови на переносице.

— Не так, — Ян сжал кисти в кулаки и отступил на шаг. — Ты ничего не видела, Герда. Прожила почти всю жизнь в своем Лесу. Не знаешь, что такое выбор. Увидишь других людей, не таких, как эта толпа на улице. Поймешь, чего ты сама хочешь. А потом… — Ян громко сглотнул, во рту пересохло. — Потом, если ты все еще захочешь, мы…

Герда продолжала хмуриться.

— Ты про… сватовство? — она наклонила голову к правому плечу. — Мне надо принести тебе жареного гуся, чтобы это был выбор?

Ян замер. Он смотрел на нее, такую серьезную в этом тулупе, рассуждающую о гусях посреди умирающей деревни. И вдруг смех прорвался наружу.

— Герда… — Ян покачал головой. — Нет, гуся не надо. Хотя от куска жареного гуся я бы сейчас не отказался. Полдеревни бы за него друг другу глотки перегрызли.

Ян шагнул к ней, положил руки ей на плечи, наклонился и прижал губы к центру ее лба. Кожа там была теплой.

— Просто живи. Будь ведьмой, пустоцветом — все равно. Просто будь Гердой.

Он убрал руки и отступил. Герда подняла правую руку. Указательный и средний пальцы дотронулись до того места на лбу, где только что были его губы. Пальцы дрожали. Она опустила глаза на половые доски.

— Ярила… — Герда зашевелила губами, звук был еле слышен. — Может, она это и имела в виду?

— Что? — переспросил Ян.

— Она говорила про силу, — Герда подняла голову и посмотрела прямо в глаза Яну. Красное свечение в ее зрачках стало ярче. — Сила, не омраченная страхом выбора.

Ян открыл рот, чтобы ответить, как дверь избы вновь распахнулась настежь. В избу быстро зашла Таиша.

— Вы совсем с ума посходили! — Таиша шумно выдохнула воздух.

Следом за ней, стряхивая снег с плеч тяжелыми ладонями, зашли Ольдрик и Ярек.

— Янчик... ты цел? Прости, что мы там... встали как вкопанные, — Ярек переминался с ноги на ногу.

Ольдрик перевел взгляд на Герду. Он сделал два медленных шага к ней. Глаза широко раскрылись, он поднял правую руку и потянулся дрожащими пальцами к серебристым волосам Герды.

Ян сделал резкий выпад вперед. Его левая рука взметнулась вверх, пальцы намертво сомкнулись на запястье Ольдрика.

— Интересно... — Ольдрик быстро отдернул руку назад, потирая запястье, удивленно смотря на реакцию Яна.

— Зовут, — раздраженно бросила Таиша. Она схватила концы своего платка и резким рывком стянула его с головы.

Ян повернул шею и посмотрел на девушку.

— Кто зовёт? — спросил Ян.

— Волхвы, — Таиша дернула правым плечом. Она смотрела в пол, избегая взгляда Яна. — Весь совет собрали у Агаты. Велели тебя привести. Поговорить. Прямо сейчас.

— Ты зачем увязалась? — Ян свел брови на переносице, глядя на Герду. Она шла за ним след в след, наступая уже обутыми ногами в его следы на снегу.

— Брось, — Таиша резко махнула рукой в толстой варежке. Она скосила глаза на ведьму, которая постоянно крутила головой, разглядывая пустые дома. — Может, толк будет. Убедит стариков. Не каждый день ведьму глазами-то своими увидеть можно. Агата точно поперхнется.

Они шли к Верхнему Яридину. Деревня стояла на ровной земле, но дорога шла под едва заметным уклоном вверх. Воздух здесь менялся с каждым шагом. Густой смрад гниющих помоев, едкий дым от сжигаемых гнилушек и кислый запах рвоты оставались за спиной. Воздух становился прозрачнее, мороз щипал ноздри чистым холодом.

Вместе со свежим воздухом изменился и снег под ногами. Черная, перемешанная с землей Гниль сменилась плотной, белой корочкой, которая громко хрустел под тяжестью ботинок. Деревянные заборы вдоль улицы стали высокими, бревна плотно прилегали друг к другу, без щелей и засунутой в них гнилой соломы. Из высоких труб валил густой дым. Ветер дул в лицо, принося запахи жареного мяса, топленого жира и горячего хлеба. Желудок Яна мгновенно сжался, во рту скопилась вязкая слюна.

У высоких, плотно закрытых ворот стояли двое. Ян знал их — братья, чьи рожи раньше всегда лоснились от жира. Сейчас они похудели, но не так, как люди в Нижнем. Их худоба была здоровой, мышцы налиты силой. На них были добротные тулупы, подпоясанные широкими красными кушаками, а на ногах — валенки, подшитые кожей, чтобы не мокли.

— Я уже думал второго за тобой отправлять, — громко произнес старший. Он смотрел только на Таишу, игнорируя стоящего рядом Яна. Герда стояла за его спиной.

— Пропускай давай, — Таиша сунула озябшие руки глубоко в рукава своего тулупа. Она выпрямила спину и подняла подбородок, но Ян боковым зрением видел, как от злости мелко трясутся ее плечи. — Сил нет на твою рожу мерзкую смотреть.

Здоровяк перевел взгляд за спину Яна. Увидев Герду, он шумно втянул воздух через нос, отступил на шаг назад и резко выбросил вперед правую руку с зажатым в ней длинным копьем. Он опустил древко поперек дороги.

Ян шагнул вперед. Острие копья уперлось в ткань его льняной рубахи.

— Если не хочешь, чтобы это оказалось у тебя меж ног, опусти и пропусти, — Ян смотрел прямо в зрачки юнца.

— Не заставляй Агату ждать. Уж я-то сразу скажу, из-за кого мы на морозе задержались, — Таиша повысила голос, обнажив зубы.

— Ишь какой стал, — он растянул губы в усмешке, не отрывая взгляда от Яна. Затем медленно опустил копье, убирая острие от груди Яна. — Ну проходите-проходите.

— Стойте, — второй брат шагнул вперед, сморщив нос. — Руки покажите. Ладони вверх. А то натащите сюда своей заразы, потом отмывайся.

Ян почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он, прошедший через Лес, видевший то, от чего эти сытые боровы обделались бы в свои теплые штаны, должен был выворачивать руки перед ними, доказывая, что он чист. Он, кто видел смерть в лицо, теперь был для них грязью на сапоге.

Он поднял руки и зубами стянул сначала правую, затем левую дырявую рукавицу. Ледяной ветер ударил по потной коже. Ладони Яна были красными от мороза, покрытыми жесткими мозолями, длинными белыми шрамами от веток и свежими царапинами с запекшейся кровью. На коже не было черных пятен, вздувшихся фиолетовых вен или мокнущих желтых язв.

Парень скривил губы, вытянул руку и ткнул деревянным древком копья в раскрытую ладонь Яна, потом перевернул ее тыльной стороной вверх и отступил на шаг.

— Проходите. И не кашляйте тут.

Младший, под кивок старшего, навалился плечом на створку ворот. Толстые петли громко заскрипели. В образовавшуюся щель ударил плотный поток запахов. Пахло горячим тестом, растопленным коровьим маслом, печеным луком и копченым свиным салом.

Они прошли за ворота.

Навстречу им по расчищенной до брусчатки улице шел плотный мужчина. Он толкал перед собой деревянную тележку, на которой лежали три освежеванные туши поросят. Увидев красные глаза Герды, мужчина резко остановился и дернул телегу на себя. Край ударил Герду в правое бедро. Герда пошатнулась, ее левая нога заскользила по укатанному снегу.

Таиша резко выбросила руку вперед, схватила Герду за локоть и дернула на себя. Пальцы с силой впились в белую кожу запястья ведьмы.

— Не падай, — быстро зашептала Таиша прямо в ухо Герде. — Нельзя показывать им, что ты падаешь. Держи спину. Не то сожрут тебя, а ты и моргнуть не успеешь. Я не помогаю, если чтто, просто говорю, не подумай.

Герда молча кивнула.

Они пошли дальше по широкой тропе. По обеим сторонам стояли высокие, ровные срубы из толстых бревен. Окна украшали резные деревянные наличники. Внутри изб горел яркий желтый свет от десятков толстых свечей. Сквозь бычьи пузыри на окнах Ян видел темные силуэты людей. Люди двигались медленно, плавно, никто не жался к печи, никто не сидел на полу, обхватив колени.

Дом встретил их духотой. Здесь, за толстыми стенами, ветер не выл в щелях, как в остальных избах, а лишь почтительно скребся снаружи.

Таиша переступила порог первой.

— Мы здесь, — громко произнесла она, глядя на старуху во главе стола.

Ян переступил порог вслед за ней.

За длинным дубовым столом сидели три человека. В центре — Агата. Справа от нее сидели двое мужиков. Ян не знал их имен, и не хотел знать, видя их набитые мясом морды.

Агата оторвала взгляд от столешницы и посмотрела на вошедших. Ее лицо покрывала сетка глубоких морщин, на щеках темнели коричневые старческие пятна.

— Явились, — голос Агаты скрипел. Она положила деревянную ложку на стол. — Ну, проходите. Двери закройте, не студите избу сквозняком.

Агата перевела взгляд с Таиши на Герду. Глаза старухи сузились, кожа вокруг них собралась в складки. Она не дернулась, не отодвинулась от стола. Лишь прижала язык к нёбу и громко цокнула.

— Не тем путем ты пошел, Ян, — Агата медленно покачала головой влево-вправо. Тонкая седая прядь выбилась из-под узорчатого платка и упала ей на лоб. — Гниль с собой притащил в чистый дом. Негоже это — деревне вредить, когда мы и так на краю пропасти стоим.

Ян плотно сжал челюсти.

— Ну да ладно, что уж теперь, — Агата обхватила пальцами глубокую глиняную миску и придвинула ее на край стола. Рядом положила толстый ломоть серого хлеба. — Не будем о дурном на пороге. Вы, поди, голодные. Садитесь на лавку. В ногах уставших правды нет.

— Зачем звала? — Таиша осталась стоять у двери. Она скрестила руки на груди, спрятав ладони подмышки.

Агата не посмотрела на внучку. Взяла в правую руку нож с костяной рукоятью — Ян заметил нацарапанную метку Ярека, — левой рукой прижала к доске большой кусок вареной говядины, от которого поднимался густой пар. Лезвие ножа с влажным звуком вошло в волокна мяса. Темный мясной сок потек по деревянной доске.

— Я не тебя звала, — сказала Агата, отрезая толстый кусок. — Я Янчика звала. А ты, вижу, хвостом за ним увязалась, как обычно. Ну да садись, раз пришла.

Она кивнула подбородком на длинную деревянную лавку у стены. Ян почувствовал слабость в коленях, сделал три шага к столу и тяжело опустился на дерево.

Перед ним стояла миска. Внутри была густая, жирная похлебка. На поверхности плавали желтые круги жира и крупные куски разваренного мяса. Горячий пар с запахом специй ударил Яну в нос. Ян взял в правую руку деревянную ложку. Пальцы сжали черенок. Он не опустил ложку в похлебку.

Герда села на лавку рядом с ним, протянула руку, взяла ломоть хлеба, откусила половину и начала быстро жевать, не глядя на остальных.

Ян перевел взгляд на волхвов. Они сидели по правую руку от Агаты. На них были длинные льняные рубахи. На воротниках и рукавах красными и черными нитями были вышиты петушки и кресты. Волхвы сидели ровно, их бороды были расчесаны и блестели от масла. Щеки были розовыми. Старики молча смотрели на Яна.

Таиша опустилась на лавку с другой стороны, взяла ложку и начала медленно водить ей по дну пустой миски, скребя деревом по глине.

Агата подняла отрезанный кусок мяса, засунула его в рот и начала медленно пережевывать. Жир остался на ее губах. Она взяла кусок льняной ткани и вытерла рот.

— Что ж не едите? — Агата проглотила мясо. — Или в Нижнем варево гуще? Брезгуете?

— Сыты твоим гостеприимством по горло, — Таиша бросила ложку на стол. Та громко стукнула в ответ.

— Языкастая стала, — Агата растянула губы в улыбке, но ее глаза смотрели не моргая. Она перевела взгляд на Яна. — Зря ты это затеял, Янчик. Зря на площадь вышел вместо брата.

Ян поднял голову и посмотрел старухе прямо в глаза.

— Марек бы сдох там в первый же день.

— А может, так и надо было? — Агата наклонила корпус вперед, опершись локтями о стол. — Законы Леса не нами писаны, не нам их топором рубить. Ты вмешался в порядок, Ян. Жертва должна была быть принесена по правилам. А ты все перепутал. Вот теперь деревня и платит сполна. Видишь, что творится за окном? Это твоя вина.

Ян сжал ложку.

— Я бы сделал это снова, — Ян произнес это сухо, не разжимая зубов.

— Гордыня, — Агата покачала головой. Она отломила пальцами кусок хлеба от целой буханки. — Гордыня тебя в землю вгонит. Лес требует своего. Он выбирает...

— Лес не выбирает, кого забрать, — громко произнесла Герда.

Старейшина замерла. Кусок хлеба остановился в сантиметре от ее губ. Она медленно повернула голову. Герда перестала жевать и смотрела прямо на старуху своими алыми глазами.

Агата дернула правой щекой.

— Только волхвам ведомо, чего Лес хочет и кого он по именам зовет. Им знания даны веками. — Агата скривила губы в злой усмешке. — Знания — это ноша, тебе не по хребту.

— Твои знания волку скормить, да он подавится и сдохнет, — так же ровно ответила Герда.

Пальцы Агаты разжались. Кусок хлеба упал на стол, ударившись о деревянную поверхность. Два волхва одновременно вздрогнули и повернули головы друг к другу. Их глаза расширились.

— Замолчи, девка! — Агата ударила раскрытой ладонью по столу. Миски подпрыгнули. Ее голос дрогнул. — Чего вообще забыла тут? Кто тебя звал?

Ян повернул голову к Герде. Ведьма сидела с прямой спиной. Она не отвела взгляд от лица старухи.

— Страх тебя изнутри сожрет, Агата, — Таиша резко встала с лавки. — Коли не ведаешь с кем разговариваешь, так и пускать не надо. Много ли ты видела в деревне таких красавиц? Раз в шестнадцать лет голову вытаскиваешь из-за печи, так и не знаешь, что перед тобой ведьма сидит. Или тебе соплежуи не успели донести?

— Дерзость, — старый волхв с седой бородой подался вперед.

— Тише, — Агата уперлась ладонями в стол и тяжело поднялась на ноги. Она обошла стол и встала напротив Герды. Агата опустила глаза на босые ноги ведьмы, затем перевела взгляд на ее лицо, совсем не страшась. Будто знала. — Действительно, ведьма. Стара я на глаза стала. И что же ты умеешь руками делать?

Ян протянул левую руку и крепко сжал холодные пальцы Герды.

— Нет нужды доказывать что-то, — прошептал Ян.

Герда резко выдернула свою руку из пальцев Яна, встала в полный рост. Агата сделала полшага назад, когда ведьма подняла руку.

Она открыла рот, прижала губы к тыльной стороне ладони у основания большого пальца и с силой сомкнула челюсти.

— Показать?

Раздался влажный хруст прорванной кожи. Герда опустила руку. Из глубокого следа от зубов на белой коже быстро выступила кровь. Крупная капля скатилась по запястью и упала на чистую половую доску.

— Многое умеет, — соврала Таиша. — Сама видела.

Агата смотрела на каплю крови на полу. В избе повисла полная тишина. Было слышно только, как в печи с громким треском лопаются сухие березовые поленья, и как тяжело, со свистом, дышит старый волхв. Агата медленно провела языком по пересохшим губам.

Она развернулась, шаркая сапогами по полу, дошла до своего места и тяжело опустилась на лавку. Затем протянула руку, обхватила глиняную кружку и сделала три больших, жадных глотка. На ее верхней губе осталась белая полоса пены. Агата подняла руку и смахнула пену тыльной стороной ладони.

— Сядь, девка, — Агата сказала это, глядя в кружку. — Кровью пол не пачкай. Не для того доски скоблили.

Она подняла глаза на Яна.

— Уйдешь на рассвете, — голос Агаты снова стал ровным и твердым. — В Лес уйдешь. Туда, откуда приполз. И ведьму свою прихватишь. Коли хочешь, чтобы люди в деревне дальше дышали, чтобы голод дальше не пошел — убирайся за ворота.

Ян открыл рот, чтобы ответить, но Таиша громко рассмеялась. Звук был резким, сухим.

— Не верь ей, Янчик, — Таиша смотрела на бабку. Мышцы на ее лице напряглись. — Никакой Лес тут ни при чем. Правду ведьма говорит.

Она сделала шаг к столу, уперлась кулаками в столешницу и нависла над сидящими волхвами.

— У них под досками в подполе мешков с зерном на три зимы припасено. Пока в Нижнем кору с деревьев зубами гложут, здесь каждый жирную отрыжку сдерживает после ужина. Голод — это их рук дело. Ее, — Таиша вытянула указательный палец и ткнула в сторону Агаты, — и псов ее цепных.

Старый волхв с густой бородой издал низкий рык. Он поднял правый кулак и с размаху ударил им по столу. Глиняные миски подпрыгнули, похлебка выплеснулась на дерево.

— Прикуси язык, девка! — волхв повысил голос до крика. — Не тебе, отступнице, судить о делах общины!

— Какой общины?! — Таиша кричала в ответ. Вены на ее шее вздулись. — Я потому и ушла! Потому и видеть ваши сытые рожи не могу! Думала, хоть капля совести осталась, думала, поможете... А вы тут жиром заплываете, пока ваши же соседи гниют заживо! Я сюда больше ни ногой, слышишь, бабка? Лучше сдохнуть там, в грязи, чем с вами за одним столом сидеть.

Агата медленно отставила кружку. Кожа на ее щеках покраснела.

— Ты, Таиша, дура малолетняя, — Агата говорила тихо, не разжимая челюстей. — С жиру бесишься. Горя ты настоящего не нюхала. Тепло тебе на печи было, сыто, вот и выросла блажная. Думаешь, легко это пальцем указывать, кому сегодня жить, а кому в землю лечь?

Агата подняла правую руку и обвела комнату указательным пальцем.

— Всех ртов не прокормить. Поняла? Если мешки развязать и раздать все тем, внизу, к весне все вместе ляжем. И они, и мы. Не хватит на всех. А так — сохраним тех, кто пахать может, кто строить умеет, кто детей здоровых рожает.

Она подалась вперед.

— Волхвы жертвуют, — процедила Агата. — Жертвуют малым, чтобы спасти целое. Слабые, больные, бесполезные. Они и так умрут, так пусть их смерть даст жизнь другим.

Ян почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Мы все одинаковые, — Ян произнес это громко, глядя Агате прямо в зрачки. — У всех кровь красная течет. И те, кто внизу, топорами махали не меньше ваших, пока мышцы крепкие были. Или они полезные только когда Лес не шепчет?

Агата запрокинула голову и расхохоталась. Звук выходил из ее горла толчками, похожий на собачий лай.

— Одинаковые? — Агата подняла руку и вытерла слезу, выступившую в уголке глаза. — Нет, Ян, не одинаковые. Люди — не трава в поле, под одну косу не стригутся.

Она прищурилась, осматривая лицо Яна, его порванную рубаху, грязные руки.

— То, что вашему роду пару раз дверь открывали, да дозволяли зад в нашей бане погреть, еще не значит ничего. Жалко было, да и ты вошкался с Таишей, как жук прилип, не отлипая.

Агата взяла нож и снова отрезала кусок мяса, отправив его в рот. Жевала она медленно, с наслаждением.

— Я знаю, ты там ногами перебираешь, стараешься, — сказала Агата, проглотив мясо. — Бегаешь по дворам, помогаешь. Только вот для тех, кто на вас и не смотрел никогда, пока сыт был. А мы смотрели. Ты пыль перекладываешь с места на место, а в голове думаешь, что всех спасаешь. И всегда так было.

Волхвы кивнули, поддакивая друг другу. Один из них взял свою ложку и опустил в миску.

— Смерть вам в затылок дышит, — зашипела Герда. Та, кто каждую ночь слышала его вой во сне по дому и родителям. — Захочется мне да все ваше зерно под полом в чернь оберну, и глазом не моргну.

— Пошла прочь, — Агата даже не повернула голову в ее сторону. — И не сверкай на меня своими красными зенками. Убирайся за порог, пока я парней с кольями не кликнула. Им все равно, ведьма ты или девка простая, кости ломаются у всех одинаково.

Агата перевела взгляд на Яна.

— Надеюсь, ты уши не забил, Ян. Услышал, что сказано было. — Агата оперлась локтями о стол, переплела толстые пальцы в замок. — С рассветом чтобы духу вашего здесь не было. В Лес ногами иди. И тогда, глядишь, и деревня вздохнет, и гниль сойдет. Дай Яридину жизнь.

Ян посмотрел на кусок вареного мяса, плавающий в жиру в его миске. Запах говядины теперь вызывал только тошноту. В горле встал ком. Он уперся ладонями в край стола и резко встал, выпрямив колени. Тяжелая лавка под ним поехала назад. Ножки громко заскрежетали по чистому полу, оставив глубокую царапину на дереве.

Волхв дернулся, его правая рука метнулась к кожаному поясу, где висел теперь снова нож. Ян не повернул к нему головы — лишь вытянул левую руку, схватил Герду за запястье и с силой потянул вверх. Ее кожа была горячей и липкой от крови. Герда встала и крепко сжала пальцы Яна. Он развернулся спиной к столу и быстро пошел к выходу.

Таиша резко оттолкнулась от стола. Табурет, на котором она сидела, так же с громким стуком упал на спинку.

— А ну стоять! — голос Агаты ударил в спину.

Старуха не встала. Лишь подняла правую руку и с размаху ударила раскрытой ладонью по деревянной столешнице.

— Куда пошла? — Агата повысила голос, ее губы вытянулись в тонкую линию. — Нагулялась, хватит. Внучка волхвы по грязи на коленях больше ползать не будет. Сядь на лавку.

Таиша остановилась на полпути к двери. Ее кулаки сжались. Она повернула голову через левое плечо, посмотрела на дверь, за ручку которой уже взялся Ян, затем перевела взгляд на бабку.

— Сядь, я сказала, — Агата понизила голос. — Разговор есть.

— Мертвые вы уже, — Ян навалился плечом на створку двери. Железные петли скрипнули. Морозный воздух ударил в лицо, заполнив легкие и вытеснив запах жареного мяса. — Гниль вас изнутри жрет, а вы и носом не ведете.

Агата шумно выдохнула воздух. Она подняла руки и поправила съехавший набок платок.

— Иди, Ян. Иди ногами своими с миром. Ты меня услышал.

Ян вышел за порог и с силой захлопнул за собой дверь. Та громко ударилась о косяк.

Он пошел по улице, широко шагая по укатанному снегу. Герда шла рядом. Ян слышал, как она быстро и тяжело дышит через рот.

— Столы от мяса ломятся, — Герда повернула голову, осматривая ровные срубы изб. — А твои люди землю грызут. Чего они… молчат, Ян?

Ян не ответил. Лишь ускорил шаг, чтобы быстрее пройти это место.

— Чего терпят? — ведьма поравнялась с ним, заглядывая в лицо с птичьим любопытством. — Заборы непрям уж и высокие. Если бы твои встали, они бы и голос не подали. Снесли бы ворота, забрали свое. Почему не идут?

— Потому что не всегда было голодно, — голос Яна звучал глухо. Он смотрел прямо перед собой. — Бывают и сытые зимы, Герда. Ближе к Выбору эти, сытые, скидывают с телег то, что самим жрать тошно. Кости с остатками мяса, прелое зерно с жуками, обноски в дырах. И люди на колени падают, рады. Живут, детей строгают, надеются, что и следующая зима будет доброй.

Ян остановился.

Из-за угла высокого дома, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вышел плотный мужчина. На нем был распахнутый толстый тулуп. Лицо красное, щеки тряслись при каждом шаге. В правой руке он держал за горлышко большую глиняную крынку. Левую руку прижимал к груди, удерживая большой ломоть свежего, белого хлеба с поджаристой коричневой корочкой.

— Когда мор идет или рожь гниет, они просто запирают эти ворота. И всё. Никто не лезет, — Ян говорил быстро, не отрывая взгляда от идущего навстречу мужчины. — Каждый в своей избе думает: «Полезу сейчас, а вдруг обойдется? Или того хуже — не получится? А если начну ломать, так завтра мне ни зернышка не дадут».

Ян повернул голову и посмотрел Герде прямо в глаза.

— Страх это, Герда. Сама знаешь, что это такое. Не кнута боятся, а что последнюю надежду на милость отберут. Привыкли так жить: ждать, когда кость бросят.

Мужчина подошел ближе. Увидев Яна в грязной рубахе и Герду, он не остановился. Просто скривился брезгливо и чуть в сторону подался, чтобы рукавом не задеть. Ему и в голову не приходило, что его могут тронуть. Он начал медленно, лениво пережевывать хлеб.

— Стой, — громко произнес Ян.

Мужик остановился, перестав жевать.

— Чего тебе, рвань? Проходи мимо, пока цел.

Ян протянул руку и с силой вырвал хлеб из чужих пальцев. Мужик от неожиданности даже рот открыл. Крынка выскользнула, глухо стукнув о снег, но не разбилась — молоко лишь плеснуло на и без того белую землю.

— Ты чего удумал?! — мужчина попятился назад, размахивая руками. — А ну отдай! Я сейчас парней кликну...

Ян не посмотрел на него. Он сжал ломоть обеими руками и с силой потянул в стороны. Хрустящая корочка громко треснула. Ян разломил хлеб на две неравные части. Меньшую половину он быстро сунул за пазуху, большую часть крепко сжал в правом кулаке.

— Иди, — Ян произнес это тихо, глядя на пролитое молоко. — Иди ногами, пока цел.

Мужчина сделал еще два шага назад. Кожа на его лице пошла красными пятнами. Он плюнул под ноги, буркнул что-то про «диких зверей» и поспешил прочь, оглядываясь. Не стал драться за кусок. У него дома еще было.

Ян повернул голову к Герде.

— Видишь? — Ян поднял кулак с зажатым хлебом. — Я взял, а он ушел. Он даже драться не стал, потому что сыт. А те, внизу... они бы за этот кусок удавили. Но не пойдут сюда. Потому что в голове у них ворота выше этих. Они думают, что не имеют права брать.

Они дошли до ворот. Братья молча отодвинули засов. Ян и Герда вышли за пределы Верхнего Яридина.

Густой смрад Нижнего Яридина ударил в нос с новой силой. Пахло гнилым деревом, старой мочой и сырой землей. Черные, перекошенные избы жались друг к другу по краям узкой грязной тропы. Окна были темными.

Они подошли к крайней покосившейся хате. На снегу лежал тонкий слой серой золы — остатки костра. Рядом, прислонившись спиной к бревнам стены, сидела старуха. Она плотно куталась в дырявую шерстяную шаль, обхватив колени руками. Губы были синими от мороза.

Увидев Яна и Герду, она вздрогнула и с силой вжалась спиной в бревна, пытаясь слиться со стеной.

— Ян...

Она смотрела на них широко раскрытыми глазами. Ее зрачки метались от лица Яна к Герде.

Ян подошел к ней вплотную. Свежий хлеб в его руке все еще сохранял тепло.

— На, — Ян протянул руку вперед и разжал пальцы.

Та перестала дрожать. Ее глаза опустились на кусок белого хлеба с румяной корочкой. Она не подняла головы, не задала ни единого вопроса.

Ее рука тут же выскользнула из-под шали. Грязные, черные ногти впились в мякиш. Она вырвала хлеб из руки Яна, обеими руками прижала его к груди и быстро завертела головой по сторонам.

— Храни тебя Лес... — зашептала она сухими губами, еле слышно.

Затем отломила большой кусок пальцами и засунула его в рот, глотая куски, не пережевывая, давясь сухой коркой. На ее подбородке повисли крошки.

Ян стоял и смотрел на то, как старуха жадно ест этот хлеб. Герда ошибалась. Эти люди не возьмут в руки вилы. За один такой кусок они будут ползать на коленях в грязи перед теми, кто его бросил. Слишком долго они учились быть тихими.

Дорога от ворот Верхнего Яридина вниз казалась спуском в гнойную рану. Снег под ногами сменил цвет: из белого стал серым, перемешанным с золой и помоями. Меж домами, где ветер свистел в гнилых досках еще остаточного забора.

Герда резко остановилась. Босые ступни замерли в серой жиже. Ян встал следом и повернул голову туда, куда она смотрела.

У стены заброшенного сарая чьи брёвна почернели и покрылись мхом, сидела старуха. Прямо на снегу. Тело её раскачивалось вперёд-назад. Левой рукой она крепко прижимала к груди правую, обмотанную толстым слоем серых тряпок. Ткань насквозь пропиталась жёлтой сукровицей и тёмной кровью. Услышав хруст шагов, старуха перестала раскачиваться и подняла голову.

Герда сделала шаг к ней. В глубоких глазницах широко раскрылись светло-зелёные глаза. Старуха напрягла ноги, оттолкнулась пятками от снега и с силой вжалась спиной в бревенчатую стену, пытаясь спрятать больную руку под полами рваного тулупа.

— Иди мимо, — она открыла рот. Зубов не было, только воспалённые красные дёсны. Звуки выходили с шипением. — Иди, ведьма. Чур меня.

Герда не остановилась. Она опустила руку к поясу, нащупала кожаный мешочек, развязала шнурок и достала щепотку сухих коричневых трав. Широко открыла рот, засунула травы внутрь и сомкнула губы, жуя. Лицо оставалось спокойным, хотя Ян знал — эти сухие стебли обжигают язык горечью.

Старуха перестала дышать, неотрывно глядя на движения её рта.

Герда поднесла левую ладонь ко рту, разомкнула губы и сплюнула густую ярко-зелёную кашицу прямо на кожу. Подошла к ней. Правая рука сомкнулась на левом запястье старухи, отрывая его от больной руки. Левой, в которой лежала пережёванная трава, Герда схватилась за край присохшей грязной тряпки.

Дёрнула ткань на себя. Тряпка отошла вместе с кусками присохшей кожи.

Ян плотно сжал челюсти и заставил себя не отводить взгляд. Правое предплечье старухи покрывала чёрная гниль. Тёмная сетка омертвевшей плоти уходила глубоко внутрь. Края раны вздулись, кожа лопнула, обнажив жёлтый жир и сочащийся гной. Тошнотворный запах гниющего мяса ударил в ноздри, перебив всю остальную вонь улицы.

Старуха заскулила, дёрнула плечом, пытаясь вырвать руку, но пальцы Герды намертво сомкнулись на локте. Она подняла левую ладонь с зелёной кашицей, с размаху опустила её прямо на открытую гниющую рану и с силой вдавила пальцы в плоть.

— Жжёт! — старуха закричала во весь голос. Спина выгнулась дугой, затылок ударился о брёвна, пятки затрещали по снегу. — Ой, жжёт как! Убери! Убери!

— Терпи, — голос Герды был сухим. — Если больно — значит, живое ещё осталось.

Она удерживала бьющуюся старуху прижатой к стене. Через десять секунд та обмякла, громко и с хрипом втягивая воздух открытым ртом.

Зелёная травяная масса на ране начала пузыриться и стремительно чернеть, впитывая гной. Вздутая синюшная кожа вокруг на глазах светлела, приобретая здоровый бледный оттенок.

— Ты… — старуха с шумом выдохнула, глядя на Герду. Зрачки её расширились.

Герда разжала пальцы, отпустила руку, отступила на шаг и вытерла грязную ладонь о снег, оставляя густой бурый след.

— Идём, — она развернулась и пошла дальше, не поворачивая головы.

Ян зашагал следом. Впереди показался кривой силуэт корчмы. Он толкнул тяжёлую дверь. Внутри стояла плотная тишина и собачий холод. Раньше доски пола здесь пропитывались пролитой бражкой, а воздух дрожал от громких голосов. Сейчас же изо рта шёл лишь белый пар.

В дальнем углу, за длинным столом, сидели трое: Ольдрик, Марек и Ярек.

Услышав скрип, Марек оттолкнулся от столешницы и вскочил. Лицо его было напряжено, брови сведены к переносице.

— Ты в порядке? — он сделал два быстрых шага навстречу. Дышал часто. — Что старики сказали?

Ян дошёл до стола. Согнул колени и всем весом рухнул на жёсткую лавку напротив брата. Спина и ноги ныли от напряжения. В животе было совершенно пусто.

— В порядке, — он открыл рот, звук голоса отразился от пустых стен. — Агата сказала, что мы для них лишние рты. Еды не дадут. И что мне надо уйти.

Марек замер. Поднял правый кулак высоко над головой и с размаху, вкладывая весь вес, ударил им по столешнице. Пустая глиняная миска подпрыгнула, перевернулась, скатилась на край и с грохотом упала на пол.

— Скоты… Уйти? Надо было с вами идти. Таиша же говорила: бросят без крошки. А я не думал, что вот так — глядя в глаза! Сразу надо было к воротам. Топоры в руки — и вышибать их.

Ярек, сидевший справа, поднял голову и покачал головой.

— Потому тебя и не взяли. Ты бы там сразу крушить всё начал. И легли бы вы с пробитыми головами. Дурной ты, Марек. Сначала бьешь, потом думаешь.

Ольдрик сидел тихо, уставившись в царапину на столе.

— Не отдадут ни зёрнышка по доброй воле, — он кивнул.

Марек шагнул к столу.

— Тогда сами возьмём, — он прошипел, глядя на Яна. — Сегодня ночью. Заберём хоть крохи. Как договаривались.

Ян поднял глаза и встретился взглядом с братом.

— Нет. Если станем воровать, то чем мы лучше? Должен быть другой путь.

Марек пнул скамью ногой. Та с грохотом опрокинулась.

— Другой путь?! Какой другой путь?! — он закричал. — Ты всегда был таким, Янчик. Год тебя не было. Отец на моих глазах помер, а тебя не было рядом. Люди… Дети на глазах дохнут каждый день! Не видел ты боли, Ян, не видел.

Ян упёрся ладонями в стол, резко выпрямил колени и встал, лицо покраснело.

— Видел, дурак! Я за тебя в Лес пошёл, — звук сорвался на рык.

— Да лучше бы я сам пошёл! — Марек шагнул вперёд. — Трус ты, Янчик. Боишься потерять то малое уважение, которое тебе эти сытые свиньи кидают как кость.

Они стояли друг против друга, разделенные столом и годами невысказанных обид. Марек дышал тяжело, его ноздри раздувались. Казалось, еще мгновение, и он кинется на брата.

— Я пойду тоже.

Голос Герды прозвучал негромко.

Марек и Ян одновременно повернули головы. Герда стояла у входной двери, прислонившись правым плечом к косяку.

— Кто вообще у тебя спрашивает? — Ян открыл рот, но Герда подняла левую руку, прерывая его.

— Не для этого ли ты вернулся сюда? — спросила она.

— Уж не думал, что ведьма окажется умнее родной крови, — Марек резко развернулся, обошёл стол и задел левое плечо Яна своим правым — с сильным толчком.

Ян перевёл взгляд с Герды на красное лицо Марека. Пальцы его медленно разжались. Спорить было не с чем. Гниль снаружи и гниль внутри волхв уже приняли решение за них всех.

— Тогда… с Гнилью чего? — спросил он, уже не повышая голоса.

Марек остановился. Достал топор из-за пояса и провёл подушечкой большого пальца по холодному лезвию, проверяя заточку. Палец замер на острие.

— Она ведь не от голодухи берется, — Ян смотрел в спину брата. — Если мы набьём желудки мясом, это не остановит пятна на коже.

Марек медленно повернулся.

— Гниль это или нет, — лицо его расслабилось, голос стал абсолютно ровным. — Есть ли разница? Только вот мертвые бороться не могут.

Он подошёл к столу вплотную, навалившись на край досок, и посмотрел на Яна снизу вверх.

— Если завтра Лес придет за нами, мы даже убежать не сможем. Просто ляжем и сдохнем, потому что сил нет ноги переставлять.

Марек сжал рукоять.

— Сначала мы накормим живые желудки. Положим в них хлеб. А потом... потом будем махать железом, рубить твою Навь, Гниль, Лес и всех по очереди, если понадобится. Но сначала — кусок хлеба в рот.

Ян смотрел на брата и не узнавал его. Где тот задиристый мальчишка, который жил одним днем и искал драки? Где тот, кто прятал страх? Это было странное и горькое восхищение — видеть, как беда выковала его, но забрала при этом молодость. Марек постарел лет на десять за одну зиму. Ян почувствовал, как по его собственной спине пробежал холодок — единственным, у кого сейчас дрожали колени от страха, был он сам.

— Ладно, — Ян коротко кивнул. — Сначала еда.

Они вышли наружу, когда луна плотно закрылась чёрными тучами. С неба повалили густые крупные хлопья. Вчетвером — Ян, Герда, Марек и Ярек — они двигались гуськом. Ольдрик остался сторожить корчму.

— Сюда, — Марек резко остановился, повернул голову и зашептал. Он сошёл с плотно утоптанной тропы и шагнул прямо в глубокий нетронутый сугроб. Снег доходил до колен.

Они пошли вдоль высокой стены из плотно вбитых в землю брёвен. Марек переставлял ноги быстро и уверенно. Остановился у места, где между двумя толстыми стволами чернела узкая вертикальная щель, густо закрытая сухими колючими ветками.

— Таиша показала, — Марек повернул голову к Яну, заметив его взгляд. — Ее тогда заперли и я только так… виделся с ней.

Он повернулся правым боком к стене, вцепился пальцами в колючие ветки и с силой раздвинул их. Протиснул плечи в щель. Толстая кора с шорохом тёрлась о тулуп. Снег здесь оказался рыхлым, непримятым. Марек пролез на ту сторону, за ним по очереди — Ярек, Герда и Ян.

Оказавшись внутри, они сразу присели на корточки, прижавшись спинами к холодной стене сарая.

Верхний не спал. В окнах нескольких высоких срубов горел жёлтый свет свечей.

Они передвигались короткими перебежками, на полусогнутых ногах. Прошли мимо длинного бревенчатого здания общественных бань. Из многочисленных щелей между брёвнами наружу вырывались белые клубы горячего пара. Густой запах распаренных берёзовых веников и нагретого мокрого дерева ударил Яну в лицо. Горячий пар коснулся обмороженных щёк. За толстой стеной раздался громкий всплеск воды и звонкий женский смех. Там, в пяти метрах от них, люди смывали с горячих тел пот, пока внизу синели от мороза.

Ярек громко сглотнул. Марек плотно сжал челюсти, поднял руку и резко махнул ладонью вперёд.

Они миновали бани и завернули за угол. Тяжёлая дверь с долгим скрипом распахнулась наружу.

На порог шагнул крупный мужчина. Ноги его подкосились, он тяжело опёрся правой рукой о дверной косяк. На голый торс был накинут толстый тулуп, открывая покрасневшую от жара кожу.

— Эх, хорошо-то как! — закричал он в темноту. Голос был громким, звуки растягивались, язык заплетался. Запахло перегаром.

Он сделал неверный шаг вперёд, оторвав руку от косяка. Левой потянулся к завязкам штанов, намереваясь помочиться прямо в сугроб. Поднял голову — и его мутные глаза упелись прямо в Марека, который не успел нырнуть за угол сарая.

Мужик замер. Глаза его расширились, рот открылся, набирая воздух для крика.

— Во... — из горла вырвался первый звук.

Марек напряг ноги, готовясь к прыжку, но удар не успел бы остановить крик.

Герда тень скользнула вперед. В долю секунды она оказалась вплотную к мужчине. Тот моргнул, не успев поднять нож.

Правая рука Герды метнулась к кармашку на поясе. Пальцы зачерпнули горсть мелкого порошка. Она поднесла ладонь к лицу, набрала в грудь воздух и с силой выдохнула прямо в лицо мужчине.

Густое серое облако ударило в нос и глаза.

Мужчина вдохнул, и тут же бросив нож, схватился обеими руками за горло. Изо рта вырвался булькающий кашель. Ноги расслабились, и он всей массой рухнул. Лицо с глухим хлопком ударилось о плотный сугроб, но рыхлый снег поглотил звук.

Марек и Ярек замерли, не опуская рук.

— Ведьма... — Ярек произнёс это сиплым шёпотом. Кожа на его лице побелела. — Ты его убила? Нет-нет-нет, мы теперь все сдохнем… Нас же тут всех повесят!

Марек перевёл расширенные глаза с лица Герды на спокойные глаза Яна. Пальцы на топоре дрожали.

Ян сделал два длинных шага, подошёл к лежащему телу и опустился на одно колено. Протянул руку, положил пальцы на шею мужчины и прислонил ухо к его рту. Под пальцами ровно бился пульс. Из открытого рта вырывался громкий храп с присвистом.

— Живой он, — Ян поднял голову, выпрямил спину и скривил губы в усмешке. Сердце в груди стучало с бешеной скоростью. — Спит просто. Крепко спит.

Герда стояла рядом, ровно дыша. Она стряхнула остатки серой пыли с ладоней.

— Проспит до утра, — произнесла она тихо, глядя на побелевшие лица братьев. — Голова будет болеть.

— Ну, или замёрзнет насмерть и помрёт, — Ярек быстро крутил головой, осматривая тёмные окна соседних домов.

— Да уж, — Ян с шумом выпустил воздух через нос. Ухватился обеими руками за края тулупа мужчины, с силой потянул ткань и плотно укрыл его голую спину и плечи. Выпрямил колени и встал.

— Живой... — Марек громко выдохнул, плечи его опустились. — Уходим. Быстрее.

Они пригнулись ещё ниже и побежали по скрипучему снегу. Амбары волхв — два длинных сруба в углу. Их окружал высокий забор, но тяжёлые ворота держались лишь на деревянном засове.

Марек поднял руки, обхватил толстый брус и с силой потянул вправо. Дерево заскрежетало. Он потянул тяжёлую створку на себя.

Из нутра амбара вырвался густой запах. Пахло сухим зерном, пыльной мукой, копчёным мясом, висящим под потолком, и сладким топлёным маслом. Голова закружилась.

— Мешки, — Марек прошептал одними губами.

Ярек развернул широкий холщовый мешок. Опустил руки по локоть в глубокий деревянный ларь, зачерпнул пригоршни твёрдых зёрен ржи и пересыпал в мешок. Ян слышал, как он часто и прерывисто дышит через нос, издавая тихие скулящие звуки.

Ян поднял руки высоко над головой. Пальцы нащупали толстые, твёрдые как камень окорока вяленого мяса. Соль и жир покрывали их плотной коркой. Он схватился за кость, снял тяжёлый кусок с крюка и с силой запихнул на дно второго мешка. Герда быстро перемещалась вдоль рядов бочонков. Поддевала крышки ногтями, опускала пальцы внутрь, проверяя содержимое, и складывала небольшие берестяные туески с жёлтым маслом в третий мешок. Круглые караваи ржаного хлеба они хватали обеими руками, рассовывая за пазухи и в пустые места в мешках.

— Хватит, — Ян поднял руку. — Не унесем больше.

Они затянули горловины мешков жёсткими верёвками. Ярек, Марек и Ян присели, подставили плечи, ухватились за верёвки и с силой разогнули колени, поднимая груз. Тяжесть больно вдавила ткань в ключицы. Спины согнулись дугой.

Они вышли из амбара и медленно пошли назад, к дыре в заборе. Подошвы глубоко проваливались в снег.

Протиснулись сквозь забор, порвав ещё несколько веток, и вышли в темноту Нижнего Яридина. Напряжение в спине Яна стало невыносимым, но тяжесть эта была спасительной.

— Идите в ласточку, — Марек остановился, повёл правым плечом и сбросил мешок в руки Ярека. Ярек крякнул под двойным весом.

— Ты куда собрался? — Ян сдвинул брови.

— Таишу найду. Нельзя ее там оставлять. Не позволю и ей вредить.

Марек резко развернулся и быстрым шагом исчез в темноте. Ян покачал головой. Спорить уже не было сил.

Они дошли до корчмы и толкнули дверь. Ольдрик стоял за стойкой. Увидев вздутые мешки на их плечах, он широко раскрыл рот и глаза.

Ян, Ярек и Герда подошли к сдвинутым столам. Одновременно разжали пальцы и сбросили мешки. Тяжёлые куски мяса и зерно ударились о столешницу с глухим стуком, от которого завибрировали доски.

Ольдрик выбежал из-за стойки. Руки его мелко тряслись. Он протянул пальцы к торчащему из мешка вяленому окороку и начал гладить холодную корку жира.

— Ох, Лес... — зашептал он, не отрывая взгляда. — Настоящее, твёрдое...

Они развязали верёвки и вывалили содержимое на столы. Круглые караваи, куски тёмной солонины, серые мешочки с зерном и берестяные туески с маслом образовали огромную гору.

— На неделю точно хватит, — Ян перевёл взгляд с одного куска на другой. — А если варить похлёбку пожиже и хлеб беречь, то и на две растянете.

— Да на год этого хватит, Янчик, — Ольдрик протянул руку, ногтями отщипнул крохотный кусочек хлебного мякиша, положил на язык и закрыл рот, медленно рассасывая. — Нам много не надо.

Дверь громко хлопнула. В зал быстрым шагом вошли Марек и Таиша. Девушка часто дышала. Посмотрела на гору еды, зрачки её расширились. Она подняла руки и плотно прижала ладони к губам, чтобы не закричать от радости.

Лицо Марека расслабилось, губы растянулись в широкой улыбке.

Ярек, который до этого молча стоял в тёмном углу, вышел к свету. На лице его блуждала хитрая усмешка. Он держал в руках два больших круглых кожаных бурдюка, туго набитых жидкостью.

— А я тут... это... — он поднял руки и с глухим стуком поставил бурдюки на стол рядом с хлебом.

— Это что такое? — Ольдрик прищурился.

— Бражка, — Ярек шумно выдохнул через нос. — Ставленная. Там, в углу стояла. Я нащупал и прихватил, пока вы мясо с крюков дёргали.

В зале повисла тишина. Кровь отхлынула от лица Ольдрика, кожа стала серой.

— Сукин ты сын! — он зашипел, хватаясь за волосы на затылке. — Ой, дурак безмозглый! Зерно — ладно, зерна много, скажут, мыши сгрызли. Мясо — тоже списать можно. Но бражка! Они ж сразу носом почуют!

— Да ладно тебе, — плечи Ярека опустились. — Холодно же до костей. Согреться хотел...

— Согреться?! — Ольдрик ударил ладонями по бёдрам. — Нас из-за твоей бражки всех за ноги подвесят вместо этих окорочков! Они ж за нее удавятся!

Все повернули головы и посмотрели на Яна. Тот почувствовал, как спину, шею и плечи свело. Напряжение пульсировало в висках тупой болью. Этот тугой узел нужно было расслабить.

— Открывай, — произнёс он ровно.

Ольдрик поперхнулся воздухом и закашлялся.

— Янчик? Ты-то куда?

— Переживут, — Ян резко взмахнул рукой. — Ничего страшного не случится. Пусть ищут. Злятся. Открывай бурдюк, Ярек.

Ярек подцепил ногтями деревянную пробку и с силой выдернул её из кожаного горлышка. Густой запах мёда, летних трав и спирта вырвался наружу, быстро заполняя воздух корчмы, перебив запах хлеба и пыли. Этот аромат ударил в ноздри сильнее, чем запах Гнили на улице.

Ольдрик быстро достал из-под стойки щербатые глиняные кружки. Ярек налил густую жёлтую жидкость. Кружек на всех не хватило, пили по очереди, передавая посуду из рук в руки.

Ян взял кружку, поднёс к губам и сделал большой глоток. Сладкая крепкая жидкость обожгла язык, огнём скользнула в грудь и упала в живот. Через две секунды от живота к замёрзшим пальцам рук и ног начала распространяться горячая волна. Тело расслабилось. Холод, въевшийся в кости, отступил.

— За нас, — Марек поднял кружку над головой. — За то, что не сдохли.

— За жизнь, — захихикала Таиша. Она шагнула к Мареку и плотно прижалась левым боком к его правому плечу.

Лица расслабились, на щеках проступил яркий румянец. Ольдрик откинул голову назад, открыл рот и фальшиво затянул долгую песню. Ярек, чьи глаза покраснели после двух больших глотков, начал размахивать руками, показывая, как мужчина с открытым ртом упал лицом в сугроб. Таиша смотрела на него и звонко смеялась.

Ольдрик повернул раскрасневшееся лицо к Герде. На подбородке у него висели крошки хлеба. Герда сидела на краю скамьи, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на движущихся людей широко открытыми глазами.

— А ведь ты, ведьма... — Ольдрик произнёс это шустро. — Я таких и не видывал. Кожа белая, волосы как серебро. Мы тебя боялись до дрожи в коленях, дураки. Думали — чёрная беда в деревню пришла. А ты... ты кусок мяса нам принесла. Спасительница ты наша.

— Умница. Герда. Ты нам всем очень помогла, — улыбнулась Таиша.

Герда опустила глаза. Ян увидел, как на её белых щеках проступили два бледно-розовых пятна.

— Пей, — Ольдрик наклонил бурдюк и долил ей в кружку. — Давай-давай, кровь согревай, а то ишь какая бледная. Такая красота зазря пропадает.

Герда поднесла кружку к губам. Она делала маленькие глотки, сильно морща нос и щурясь от крепости напитка, но продолжала пить.

Ян сидел на полу, прислонившись затылком и спиной к бревенчатой стене. Он смотрел на них. На Марека, который наклонился и шептал что-то в ухо Таиши. На Ярека, чьи веки отяжелели и он положил голову прямо на жёсткий мешок с зерном. На Ольдрика, который громко мычал мелодию для смущающейся Герды.

Впервые за долгое время лицо Яна растянулось в настоящей улыбке. Он закрыл глаза.

И тут уши уловили звук.

Сквозь громкий смех, фальшивое пение и стук кружек о дерево пробился тихий шорох.

...иди...

Шёпот.

Тело Яна напряглось. Он резко открыл глаза. Быстро повернул голову влево, затем вправо. Никто не изменил позы. Марек скалил зубы в улыбке. Герда неловко смотрела на Ольдрика. Никто не слышал.

Шёпот усилился. Звук находился не снаружи — он был прямо внутри черепа. Низкий гул пополз вниз по хребту, заставляя волоски на теле встать дыбом. Жар от бражки мгновенно исчез, сменившись ледяным потом, выступившим на лбу.

Улыбка ушла с губ Яна. Стены словно придвинулись вплотную, воздуха стало не хватать, горло сжалось.

Ян медленно поднял правую руку, взял кружку и опустил её на стол. Пальцы дрожали так, что капля браги выплеснулась через край и упала на древесину, растекаясь тёмным пятном.

— Янчик? — Таиша повернула голову и посмотрела на его дрожащую руку. — Ты чего?

Он напряг скулы, растягивая губы в кривой улыбке.

— Душно, — слово показалось ему чужим и сиплым. — Выйду. Воздухом подышу. Голова закружилась с непривычки.

— Иди-иди, — Ольдрик махнул рукой. — Только не отморозь себе мешочки.

Ян упёрся ладонями в пол и встал. Протянул обе руки, толкнул тяжёлую дубовую дверь и шагнул в темноту.

Свет лучины, тепло печи и звуки голосов исчезли. Ян остался стоять на снегу.

Здесь гул в черепе стал невыносимо громким. Звук исходил отовсюду. Из скрипа замёрзших брёвен, из воя ветра, из шороха снежинок. Ян поднял руки, схватился за жёсткий воротник тулупа и натянул его на уши, но плотная овчина не приглушила звук.

Ян развернулся, переставил ноги и сделал первый шаг.

Он пошёл по снегу — к чёрной кромке Леса.

Он шёл быстро, перенося тяжесть с пятки на носок. Земля под ногами менялась — толстый, покрытый льдом корень с громким скрежетом сдвинулся вправо. Острый, выпирающий камень ушёл глубоко в грязь ровно за секунду до того, как подошва Яна должна была на него наступить. Тропа вела его прочь от кривых заборов Нижнего Яридина. Густой смрад немытых тел, гниющего дерева и блевотины остался за спиной. Воздух наполнился запахом хвои.

Ян подошёл к кромке Леса вплотную.

Толстые еловые ветви, густо покрытые колючими иглами и тяжёлым снегом, медленно поднялись и разошлись в стороны. Крупные куски снега упали на плечи и голову Яна. Ветки поползли по снегу, как ужи, освобождая проход шириной в два плеча.

Впереди была абсолютная темнота.

Ян смело шагнул внутрь.

Ветер мгновенно стих. В воздухе вспыхнула одна яркая точка света. Она светилась чистым, холодным голубым цветом, размером с лесного светлячка. Точка качнулась влево, затем вправо. Через секунду рядом с ней вспыхнула вторая. Затем третья. Десятая. Пятидесятая.

Лес наполнился светом.

Тысячи голубых огоньков висели в воздухе. Они сидели на хвойных ветках, на верхушках сугробов, на покрытых мхом валунах. Десятки огоньков сорвались с мест и начали быстро летать вокруг Яна. Они касались его рук, щёк, лба. От них не исходило тепла, только лёгкое покалывание. Они тёрлись о ткань льняной рубахи и отлетали в стороны.

— Вы звали меня?

Густой белый пар вырвался изо рта, осветился голубым светом и мгновенно растворился в воздухе, не поднявшись вверх.

— …ждали…

— …долго ждали…

— …готов… наконец-то готов…

Духи закружились вокруг Яна плотным кольцом. Яркие голубые вспышки били по глазам. Ян почувствовал, как твёрдая земля под подошвами вновь теряет плотность. Жёсткий лёд и мёрзлая земля превратились в мягкий мох.

Ян закрыл глаза.

Он отдался этому падению — спиной вперед, в темноту, что приняла его, как родного сына. А когда открыл глаза, все вокруг изменилось.

Яна больше не было в зимнем Лесу.

И самого Яна больше не было. Тело осталось где-то там, далеко. Он теперь был зрением без глаз. Слухом без ушей. Голосом без языка. Ян парил над землей, которой еще не касалась нога человека.

Он видел Начало.

Мир был юн и сыр. Воздух был горячим и влажным. Прямо над ним висели тяжёлые серые облака, полные воды. Внизу, от горизонта до горизонта, рос Лес.

Это был не зимний Яридинский лес.

Этот Лес не имел границ. Он уходил за горизонт, в сизую дымку. Он был всем, что существовало.

И у этого Леса было имя.

Оно ходило меж стволов — Ян не видел, но знал: вот оно, за той сосной, вот здесь, дышит в затылок холодом. Облик старца проступил из тени. Борода сплетена из мха — седого, длинного, с впутавшимися ветками. Из корней, на которых еще висели комья черной земли. Глаза горели тем же голубым огнем, что привел Яна сюда.

Велес.

Ян видел, как ступня его касалась сырой почвы, и там, где прошла пятка, из земли тут же выталкивались могучие ели. Ростки пробивали землю, тянулись вверх, наливались толщиной, покрывались грубой корой.

Но он был не один.

На руках он нес ребенка. Девочку. Кожа ее была полупрозрачной и излучала тёплый жёлтый свет, освещая ствол огромного дерева рядом. Она не издавала звуков. Пальцы были плотно сжаты в кулаки. Девочка смотрела прямо в лицо старику своими зелёными глазами.

— Ярила, — звук тысяч шелестящих огоньков раздался со всех сторон.

Ян почувствовал, как ускоряется время.

Срез огромного пня внизу стремительно покрывался новыми кольцами. Светлая полоса, тёмная полоса.

Девочка росла. Ян видел, как удлинялись ее руки и ноги, как менялся овал лица, обретая мягкость. Велес отдал ей Поляну. Но тогда там не было смерти. Не было гнили.

Там цвела жизнь.

Буйная. Трава пробивала землю, белые, красные, жёлтые и синие бутоны раскрывали лепестки, мгновенно высыхали и осыпались, а на их месте тут же вырастали новые. Пчелы вымазывались в желтой пыльце.

Ян видел ее юной девой, бегущей по Лесу. Босая, подол рубахи темен от росы. Волосы распущены, путаются в ветвях, оставляя на сучках рыжие волоски. Ее смех заставлял почки лопаться посреди зимы. Ян видел: на ели, скованной льдом, вдруг трескается бурая чешуйка, и оттуда выглядывает нежный, ярко-зеленый язычок.

Она бежала легко, перепрыгивая через замшелые валуны. За ней, не отставая, шёл Велес. Огромный и неторопливый старик.

— Стой, дитя, — сказал он.

Она замерла на поляне, обернулась. Велес опустился на огромный замшелый пень. Дерево застонало под ним.

— Что такое? — она ловко села рядом, водя пальцем по влажной коре, оставляя на ней следы. — Опять причитать будешь? Нет уже сил никаких слушать, устала я.

— Нужно. Ты сама жизнь. Нужно тебе знать все, чтобы ошибок не было. Нельзя к людям ходить. Не поймут тебя. Не примут.

— Примут. Каждый раз, когда снег тает они и рады. Значится, любят меня.

Она подняла руки. В правой ладони с громким хлопком раскрылся бутон красного мака. В левой лежал сухой коричневый дубовый лист. Он свернулся в трубочку, покрылся чёрной плесенью и рассыпался в мелкую серую труху.

— Я есть жизнь. А ты есть смерть. Тебя не любят, но это не значит, что и со мной так будет.

Пространство перед глазами Яна пошло крупной рябью. Все исказилось и сменилось новым видом.

Ян смотрел на Границу.

С одной стороны стоял тёмный Лес. С другой — ровное поле. В воздухе висел запах печёного хлеба, конского навоза и человеческого пота. Раздавался лай собак.

И Ярила — любопытная, как лисица, принюхивающаяся к ветру, — подошла к этой черте.

На поле стоял молодой мужчина. На нём была грубая льняная рубаха, перетянутая на талии узким ремнём из сыромятной кожи. В левой руке он сжимал деревянный лук. На носу красовались коричневые веснушки. Руки его были сильными, кожа загорелой. Ян его уже видел.

Ярила перешагнула Границу. Босая ступня опустилась на сухую траву поля. Она вытянула правую руку вперёд и коснулась тонкими пальцами мозолистой кисти мужчины.

Ян видел, как они встречались снова и снова. Ярила приносила ему красные маки. Он — делал ей венки. Лепестки не сохли, оставаясь упругими и влажными долгие месяцы. Мужчина шевелил губами, произнося нежные слова.

Затем наступила весна.

Ярила стояла перед мужчиной. Кипя счастьем, она показала свою истинную суть. Хотела подарить ему жизнь. Хотела забрать его с собой, явилась перед ним в сиянии и тьме. Кожа светилась изнутри лунным светом. Волосы вились живыми змеями, и те не шипели, а ласково терлись плоскими головами о ее щеки. На голове — венок из маков и васильков, перевитый сухим чертополохом.

Но человек... испугался.

— Уйди! — мужчина закричал. Голос сорвался на высокий визг.

Он начал быстро пятиться назад. Споткнулся о собственную ногу, едва не упав на спину.

— Не нужно мне твоей жизни! Ты — ведьма! Не место мне рядом с тобой! Чур меня!

Зелёные глаза Ярилы вспыхнули ярким светом.

— Но ты же говорил…

— Говорил-говорил. Знал бы я, кто ты — рот бы ни разу не открыл. Чур меня! Не подходи ближе, ведьма!

Она быстрым шагом подошла к нему, обхватила мужчину обеими светящимися руками и с огромной силой прижала к себе. Нож его сверкнул и упал в траву.

— Страх тебя губит, а любовь моя жизнь даст. Глупый ты, раз не понимаешь этого! Иди ко мне, любимый, прижмись ко мне, как раньше.

Любовь стала Яростью.

Она не хотела убивать.

Ян знал это всем своим существом. Видел, как она сама испугалась той силы, что поднялась в ней. Она просто хотела удержать. Обнять и не отпускать. Прижать к себе так крепко, чтобы он стал частью ее, врос в нее, чтобы никогда больше не посмел сказать этих злых слов.

Он рухнул на землю прямо к босым ногам Ярилы.

Из открытого рта, ноздрей и ушей хлынула густая тёмно-красная кровь, лужами растекаясь по земле, впитываясь в сухой мох, корни травы и в нож.

Из чащи раздался рёв. Стволы столетних елей заскрипели и согнулись. Толстые корни разорвали землю, выворачивая наружу огромные куски. Из темноты шагнул Велес. В правой руке его была зажата длинная палка, целиком сделанная из сросшихся жёлтых костей.

— Ты сама выбрала этот путь, — голос старика ударил так, что задрожали листья на деревьях. — Захотела человеческого? Так получай же его сполна.

Велес поднял костяной посох над головой и с размаху ударил нижним концом о землю. Единая сущность Ярилы разлетелась на осколки. Брызги света метнулись в разные стороны, каждый вспыхнул на миг и погас.

Каждый осколок стал отдельной жизнью. Отдельной женщиной. Так родились сестры-ведьмы. Морана. Дарена. Веляна…. Имена сыпались, как слезы. В каждой жила искра той самой, первой ярости и первой любви.

— Отныне ты будешь вечно искать того, кого убила. Каждый раз ты будешь ждать юношу, что не будет омрачён страхом выбора. И когда он придёт — впервые на этой поляне расцветёт цветок, какого ты ещё не видела.

Ян видел, как зелёные листья на деревьях скручиваются, чернеют и опадают на землю. Кора на стволах трескалась, покрываясь бурыми язвами. Древесные соки остановили свой бег.

Душа убитого юноши — и тех, кто случайно оказался рядом, кто стоял слишком близко к Границе, — рассыпалась. Плоть и кости превратились в пыль. И из этой пыли вверх поднялись сотни голубых огоньков.

Ян смотрел, как меняются года.

Они текли перед ним быстрой рекой. Он видел, как приходят юноши. Раз за разом. Шестнадцать лет — и новый юноша. Одни шли добровольно, подгоняемые страхом за близких, с высоко поднятой головой. Других волокли силой, вязали руки, затыкали рты тряпками. Третьи пытались бежать, но Лес не отпускал, путал тропы и выпускал на поляну.

Видел, как Ярила — раздробленная на сестер, обессиленная, — пытается собрать себя по кусочкам. Она тянулась к жизни, но каждый раз натыкалась на смерть. Часть ее умирала, и проклятие начинало свой оборот заново.

Потом Ян увидел Герду.

Она была не такой, как остальные. Ян всматривался в ее лицо — тонкое, острое, с внимательными глазами. Она не была осколком. Она родилась. От ведьмы и мужчины, который побоялся войти в Лес, но все же любил ту, что вышла к нему.

Герда была пустоцветом. В ней не было той силы, что могла сломать хребет. Но в ней была сила выбора.

То, чего лишил сестру Велес.

Видение Велеса и Ярилы потеряло резкость, стало полупрозрачным и полностью растворилось в темноте.

Ян снова стоял на мягком мху. У него было тело.

Вокруг в воздухе висели тысячи голубых огоньков. Они больше не летали — застыли на месте. Свет их стал тусклым, он пульсировал, то затухая, то разгораясь.

— Гниль... — Ян разлепил пересохшие губы. Звук вышел сиплым. — Откуда она? Почему она пожирает и поляну, и деревню?

Светящиеся точки задрожали. Один огонёк, с ярко-белым центром, медленно подлетел к лицу Яна.

— ...жизнь и смерть...

— ...одна река...

— ...верхнее течение...

— ...и нижнее течение...

Ян сжал кулаки. Вспомнил Иву на границе Леса.

— Как это остановить? — спросил он твердо.

Голос не дрогнул.

— Как спасти деревню? И… поляну?

Огонёк придвинулся вплотную, коснувшись кожи на щеке.

Голос был тихим. Быстрым, как шорох сухих листьев. Ян слушал, не перебивал. Казалось, он даже забыл, как дышать.

Когда шепот смолк, он долго стоял неподвижно, будто окаменев. Огоньки замерли, ждали. Голубое сияние освещало его лицо, падало на скулы, пряталось в глубоких тенях под глазами. Лицо полностью расслабилось.

— Я знал, — Ян выдохнул скопившийся в груди воздух. Губы едва шевелились. — Знал, что так и должно быть.

Голубые огоньки мгновенно вспыхнули ослепительно-ярким светом. Они сорвались с мест и закружились вокруг Яна с бешеной скоростью, образуя плотную стену из синего огня. Яркий свет ударил по глазам физической болью, выжигая изображение.

Тело Яна потеряло опору. Земля ушла из-под ног. Он упал спиной назад в темноту.

— Ян!

Хриплый мужской голос ударил по ушам.

— Ты замёрзнешь, пьянь! Вставай давай.

Две широкие ладони с силой схватили Яна за плечи и начали грубо трясти. Ян разлепил веки. Ресницы слиплись от замёрзшей воды.

Ян лежал на спине в глубоком сугробе.

В метре от него находилась деревянная стена корчмы. Дверь была открыта настежь. Из щели тянуло запахом дыма и жареного мяса.

Над его лицом склонилась Герда. Рядом на коленях в снегу стоял Марек.

Лицо Герды было бледным. Она подняла правую руку и с силой ударила Яна открытой ладонью по левой щеке. Кожу обожгло болью.

— Живой... — Герда с шумом выдохнула через нос.

Марек продолжал сжимать плечо брата.

— Ты что творишь? — голос его дрожал. — Если напился, чего вышел-то тогда.

Ян согнул локти, упёрся предплечьями в плотный снег и поднялся, садясь в сугробе. Он резко тряхнул головой. Снег сорвался с волос, упал за шиворот и потёк ледяными струйками вниз по хребту. Во рту ощущался сладкий привкус медовухи.

— Я... — Ян открыл рот, звук вышел сиплым шёпотом. Он громко откашлялся, прочищая пересохшее горло. — Я просто поскользнулся. Голова закружилась.

Марек прищурился, рассматривая лицо Яна. Герда смотрела Яну прямо в глаза. Алые радужки не двигались, она не открыла рот и не задала вопросов. Лишь протянула правую руку вперёд, ладонью вверх. Ян вытянул руку, крепко сжал её пальцы и напряг ноги, поднимаясь из сугроба.

Рассвет пробивался сквозь щели тонким светом. В воздухе стояла холодная муть. Ольдрик сидел на корточках перед очагом, держал в руке кочергу и медленно водил золу из стороны в сторону. Очаг был холодным.

Ян сидел на полу, плотно прижавшись затылком и спиной к стене. Ночью сильно похолодало. Морозный воздух забирался под одежду, студил кожу. Спина затекла. Во рту пересохло, на языке лежал густой горький привкус желчи.

Герда сидела рядом, на самом краю деревянной лавки. Она не смыкала глаз. Каждый раз, когда Ян открывал свои, выходя из прерывистой дремоты, он видел её лицо. Она не смотрела на свет из окна, не перебирала сухие стебли трав в руках. Её алые зрачки были устремлены прямо на его лицо. Ян закрывал глаза, но кожей чувствовал этот тяжёлый взгляд.

— Пить будешь? — Герда разомкнула губы. Голос прозвучал ровно. — Всю ночь рвало ведь.

— Нет.

— Врёшь.

Глиняная кружка коснулась ладони Яна. Он сжал пальцы на ручке, поднёс ко рту и сделал большой глоток. Вода пахла сырой глиной и горьким отваром трав. Она смочила пересохшее горло, и боль в висках стала слабее.

— Спасибо.

Герда коротко кивнула и повернулась к щелям в ставнях.

Снаружи раздался хруст снега под подошвами сапог. Шаги остановились. В дверь трижды ударили кулаком. Ольдрик вздрогнул, пальцы разжались, и кочерга с лязгом упала.

— Открывай.

Голос Марека прозвучал сипло, но громко и твёрдо. Ольдрик подскочил к двери, сбросил засов и потянул створку на себя.

В корчму вошёл Марек. Кожа на его щеках и носу была красной от сильного холода. На ресницах и бровях блестел белый иней.

— Верхние схватятся к обеду, — Марек заговорил быстро, не переступая порог до конца. — Если ещё не продрали глаза после сытой ночи. Раздавать надо сейчас. Прямо сейчас.

Ярек спал, свернувшись калачиком прямо на холщовом мешке с зерном. Услышав голос, он резко сел. Лицо его отекло после бражки. Глаза покраснели. Ярек быстро заморгал.

— Раздавать? Уже? — он сжал края мешка пальцами.

— Уже, — Марек повернул голову и посмотрел на Ярека исподлобья. — Всем. Всё, что взяли — раздадим в руки.

— А волхвы? — Ольдрик поднял руки и вытер грязные, покрытые золой ладони о штаны. — Если узнают? Нам же…

— Нам и так конец, — Марек ударил кулаком по дверному косяку. — Нас за ворота выкинули, дорогу солью посыпали. Чего тебе теперь бояться?

Марек посмотрел на сидящего на полу Яна, затем перевёл взгляд на неподвижную Герду.

— Мы уже сдохли, — он понизил голос. — Только в землю ещё не легли. Сколько раз мне ещё это повторять?

В корчме снова повисла тишина. С улицы доносился только свист ветра и звук ледяной крошки, царапающей деревянные ставни.

Ян упёрся ладонями в пол, выпрямил ноги и встал. Прошёл к столу, на котором горой лежали холщовые мешки с рожью, туески с маслом, тяжёлые окорока вяленого мяса и круглые буханки чёрствого хлеба.

— Марек прав, — Ян произнёс громко и чётко. — Ждать нечего.

Он протянул руки, потянул за верёвку и развязал горловину ближайшего мешка. Опустил правую руку внутрь, зачерпнул полную горсть ржаных зёрен и поднял кисть над столом. Твёрдые сухие зёрна посыпались сквозь пальцы, с громким стуком ударяясь о столешницу.

— Берите, сколько спины унесут, — Марек коротко кивнул. Брови его слегка приподнялись от того, как быстро Ян подошёл к столу. — Идите по дворам. Кто сам дверь не откроет — несите прямо в избу. Стучите кулаками, пока не откроют.

Ярек встал с мешка, расправил складки на рубахе и туго затянул кожаный пояс на талии.

— А если… не возьмут? — спросил он тихо, глядя в пол. — Побоятся, что отравлено или ведьмой заговорено? — он быстро скосил глаза на Герду и тут же отвёл взгляд.

— Значит, сами жевать будем у них на глазах, — Марек сжал зубы. — Чтоб видели — чистое.

Он подошёл к столу, нагнулся, обхватил руками тяжёлый мешок с мукой и рывком взвалил его на правое плечо. Под тяжестью тело его покачнулось влево. Левое колено подогнулось, но Марек напряг ногу и выпрямился.

— Таиша снаружи стоит, уже небось закоченела. Идём.

Они вышли из корчмы. Марек шагал первым, неся на плече мешок. Ярек тащил два берестяных туеска с топлёным маслом. Ольдрик прижимал к груди обеими руками два каравая. Ян крепко сжимал в правом кулаке горсть ржаных зёрен. Герда шла последней, бесшумно наступая на снег. Она аккуратно прикрыла за собой двери.

Нижний Яридин был пуст. Ни голосов, ни скрипа дверей, ни лая собак.

Деревянные ставни на окнах изб были закрыты. На порогах перед дверями лежали плотные полосы — зола, перемешанная с крупной белой солью — нелепая и бесполезная защита от Гнили.

Таиша стояла посреди заснеженной дороги. Шерстяная шаль сползла с головы, открыв покрасневшую от мороза шею.

— Надо звать, — сказала Таиша, когда Марек подошёл к ней. — Сами не выйдут.

Марек повёл правым плечом и сбросил тяжёлый мешок в рыхлый сугроб. Поднял руку и потёр затёкшую шею. Посмотрел на пустую улицу и заколоченные окна.

— Эй! — Марек набрал в грудь воздух и закричал. — Выходите!

Тишина не нарушилась. Ветер швырнул в лицо горсть колючей крупы.

— Ты их на убой, как свиней, зовёшь, что ли? — Таиша громко выдохнула и закатила глаза. Она повернулась лицом к избам, набрала полную грудь воздуха и закричала во всю силу: — Здесь чистое зерно! Мясо, масло! Берите, пока дают! Никто обратно не отберёт!

Марек сжал кулак, поднял руку и с размаху ударил по туго набитому боку мешка. Холщовая ткань не выдержала и с треском лопнула по шву. В воздух поднялось густое белое облако муки. Мучная пыль начала медленно оседать на грязный снег, покрывая его чистым белым слоем.

— Думаете, Верхние прокормят? — Марек кричал, поворачиваясь из стороны в сторону. — Думаете, вспомнят о нас, пока земля не оттает и пахать не придет время? Плевать им. Они в тепле, за высокими стенами. А мы здесь подыхаем.

Марек сделал глубокий вдох.

— А я подыхать не хочу. Я жить хочу. И вы захотите.

Дверь крайней избы медленно приоткрылась. На порог вышел старик. Спина согнута дугой, плечи впали. Он был худ, как скелет, обтянутый сухой кожей. В правой руке держал пустую глиняную плошку. Старик сощурил слезящиеся глаза, разглядывая Марека. Затем перевёл взгляд на порванный мешок и белую муку, рассыпанную по снегу.

— Мука? — спросил он. Голос напоминал шелест сухих листьев.

— Мука.

Марек опустил руку в разорванный мешок, зачерпнул пригоршню и протянул ладонь вперёд. Старик зашагал в подшитых кожей валенках, не отрывая подошв от снега. Подошёл. Правая рука его мелко и часто тряслась. Он опустил лицо к ладони Марека и с шумом втянул воздух ноздрями. Высунул сухой язык и слизнул с кожи несколько белых пылинок.

— Чистая… — старик выдохнул. — Не гнилая…

Из глаз его покатились слёзы. Они прочертили светлые влажные дорожки на грязных впалых щеках и запутались в седой бороде. Старик всхлипнул, издав тонкий звук.

— Заходите в дом, — зашамкал он беззубым ртом, быстро вытирая щёки грязным рукавом рубахи. — Печь ещё тепло держит. Я остатки дров не жалел, думал — в последний раз кости погрею перед смертью. Хлеба напечём.

Скрип дверей раздался по всей улице. Люди начали выходить из домов, сначала робко, затем смелее. Лица их были покрыты сажей. Одежда — грязные рваные тряпки. Кожа обтягивала кости. В глазах горел блеск. Голод.

Марек встал перед разорванным мешком, расставив ноги на ширину плеч.

— Не толкаться! Всем хватит. У тебя сколько ртов в избе? Трое? Бери двумя руками, не стесняйся. А тебе, матушка, масло нужно — вон у Ярека, мягкое, в туесках. Не бойся, не отравлено, мы сами вчера жевали. Хочешь, и сейчас пожуем?

Ольдрик и Ярек забегали от корчмы к толпе, таская тяжёлые мешки и куски мяса. Они громко хрипели, дыхание сбивалось. Таиша опускала руки в мешки и сыпала зерно в подолы женских юбок, в снятые шапки, придерживала трясущиеся руки стариков своими ладонями.

Ян перестал считать, сколько раз он наклонялся за едой. Он смотрел в глаза людей. В них был дикий страх, что отберут, и слёзы благодарности. Люди хватали куски мяса грязными пальцами и тут же прятали их за пазуху, плотно прижимая к голому телу, оглядываясь по сторонам. Некоторые шевелили губами, шепча, другие просто кивали.

Маленькая тонкая рука схватила Яна за ткань рукава и с силой дёрнула вниз.

— А ты правда ведьму привел? — раздался тонкий детский голос.

Ян повернул голову.

Перед ним стоял мальчик лет десяти. Щёки ввалились так сильно, что скулы выпирали острыми углами. Кожа бледно-серая. Но глаза быстро двигались. Яну стало больно — малец был едва ли не единственным ребенком в Нижнем.

— Правда, — Ян кивнул.

— А она... страшная?

— Нет.

— Брешут, значит? Мамка сказывала, она детей по ночам крадёт. И зубы у неё острые, чтоб человечьи кости в лесу грызть.

Ян поднял глаза и посмотрел в сторону корчмы. Герда стояла спиной к стене. Руки скрещены на груди. Она не двигалась. К толпе не подходила.

— Брешут, — Ян перевёл взгляд на мальчика. — Зубы как у всех. Человеческие.

— Как это? — мальчик сморщил лоб.

— Боятся её. А она просто другая.

Мальчик переступил с ноги на ногу. Обеими руками он крепко прижимал к впалому животу половину чёрствого каравая.

— Можно поглядеть?

— Гляди. Только пальцем в её сторону не тычь. И не бойся.

— Я не боюсь, — мальчик сдвинул брови. — Просто никогда таких не видел. Мамка сказывала, у неё зенки как угли в печи горят красным.

— Не как угли. Как у белого лесного зайца.

Мальчик громко шмыгнул носом, поднёс хлеб ко рту и с силой вгрызся зубами в жёсткий мякиш. Развернулся и быстро побежал по снегу, догоняя женщину, свернувшую в узкий проем между домами.

Площадь быстро пустела. Люди уходили в дома — прятать еду и растапливать печи, помогая друг другу.

Герда оказалась рядом с Яном бесшумно. Ян не слышал её шагов. Он лишь почувствовал резкий горький запах полыни, ударивший в нос. Она встала справа от него. Молча смотрела, как Марек ссыпает остатки белой муки с ладоней в подставленные руки мужчины с больной ногой, а Таиша суёт небольшой тряпичный узелок в руки старой женщины.

— Ты ходил в Лес, — Герда произнесла ровно, не поворачивая головы.

Рука Яна, скребущая по грубой холстине на дне мешка, замерла.

— Я видела, — голос Герды не дрогнул.

Пальцы её правой руки с силой сжали и скомкали край рукава тулупа, который ей отдала Таиша.

— Ты говорил с Ним.

— С кем? — Ян задал вопрос, хотя горло сжалось. Врать было бессмысленно.

— Ты знаешь с кем.

Ян выпрямил спину. Поднял руки и потёр ладони друг о друга, стряхивая белую мучную пыль на снег.

— Спрашивал, — ответил он глухо, глядя прямо перед собой. — Как всё исправить.

— И что Он взял?

Ян повернулся к ней. В её глазах не было привычной колючести, что она наращивала все эти года. Там билось что-то живое, перепуганное насмерть.

— Расскажу потом, — Ян сглотнул. — Когда всё закончим.

— Не расскажешь, — Герда с шумом выдохнула. — Ты уйдёшь и не расскажешь.

Ян сделал быстрый шаг к ней, подался вперёд, наклонил голову и прижал свои губы к её губам. Коротко. Губы Герды были сухими. Она не разомкнула их, но и не отшатнулась.

Он отстранился.

— Прости меня.

— Не надо, — голос Герды дрогнул. — Что бы ты ни надумал. Я нутром чую.

— Что?

— Прощаешься.

Герда опустила глаза на свои руки. Пальцы были крепко сцеплены в замок. Она сделала шаг вперёд. Расстояния между ними не осталось.

— Не уходи, — произнесла она очень тихо. — Я опять останусь одна.

— Нам надо сжечь Ярилу, — Ян сказал это, не отвечая на её слова.

Герда резко дёрнулась всем телом. Она шагнула назад.

— Это Он сказал? — она громко выдохнула. — Нет. Не могу. Не могу смотреть на то, во что я её превратила.

— Я всё сделаю сам, — Ян перебил её. — Тебе не нужно смотреть. Просто стой рядом. Держи меня за руку, чтобы я не свалился. Справишься?

— Я… постараюсь.

Таиша подошла к ним, устало вытирая лоб.

— Чего воркуете тут? Работы вон сколько. Пойдем, ведьма. Помощь нужна.

— Нам надо отлучиться.

— Да что ты, сейчас? — она удивленно посмотрела на Яна. — Янчик, совесть имей.

— Приглядывай за ней, если меня не будет. Если занят буду.

Таиша недоуменно кивнула, после чего обернулась на крик Ярека, когда тот увидел вдали волхв, и побежала к друзьям. Ян посмотрел, как они быстро сгребают остатки еды и бегут к корчме, затем отвернулся, шагая к Лесу.

Ян и Герда пошли по тропе, дойдя до кромки. Деревья не хлестали ветками по лицу, корни не поднимались из земли. Темнота между стволами сосен и елей теперь казалась спокойной. В воздухе, на уровне глаз, висели тысячи голубых огоньков. Они не летали, не кружились — точки света висели неподвижно, ровно освещая путь.

Герда шла первой. Пальцы плотно сжаты в кулаки. Она ступала уверенно, не глядя под ноги, — тело помнило каждый изгиб тропы.

Они подошли к огромной старой Иве, что склонилась к земле. Длинные гибкие ветви спускались до самого снега. Снег был чистым, нетронутым. Слабый голубой свет огоньков падал на деревянный крест, торчащий из земли.

Герда остановилась в трёх метрах от дерева. Тень Ивы заканчивалась ровно у её ног.

— Столько раз сюда приходила… — произнесла она шёпотом. — А сейчас не могу даже глаз поднять.

— И не поднимай, — Ян сделал шаг вперёд. — Я сам. Только не уходи. Мы должны быть вместе.

Он подошёл к кресту, обхватил его обеими ладонями и с силой потянул вверх. Дерево не поддалось. Толстые корни крепко оплели основание креста под землёй. Ян перенёс тяжесть на левую ногу, наклонился вправо, затем влево, расшатывая дерево. Раздался громкий треск ломающихся корней. Ян выдернул крест и отбросил его в сторону. Гнилое дерево с глухим стуком упало на снег.

Герда стояла спиной к Иве. Смотрела на висящие в воздухе голубые огоньки, на чёрные стволы деревьев, на небо. На что угодно, только не на могилу.

Ян опустился на колени. Лопаты не было. Он достал из-за пояса нож, воткнул лезвие в землю и с силой потянул на себя, выковыривая куски твёрдой почвы. Лезвие скрежетало по льду. Ян бросил нож и начал рыть землю голыми руками. Кожа на подушечках быстро онемела от мороза. Ян срывал ногти о камни и твёрдые корни. Кровь смешивалась с грязью на ладонях. Дыхание стало частым, с хрипом, а руки горели от напряжения.

Лезвие ножа чиркнуло по истлевшей ткани с глухим звуком. Ян замер.

— Холстину, — произнёс он громко, не поворачивая головы. — Дай.

Герда вытянула правую руку за спину. Ян разжал пальцы, протянул окровавленную ладонь и выхватил из её руки большой кусок чистой льняной ткани.

Затем опустил обе руки в вырытую яму. Осторожно, медленно подсунул ладони под останки. На ладонях лежали лишь несколько сухих костей, прах и истлевшая ткань. Ян медленно поднял руки из ямы и положил останки на расстеленную холстину. Завернул ткань плотными слоями.

— Всё.

Герда медленно повернулась. Глаза её опустились на свёрток, лежащий в грязных, покрытых запёкшейся кровью руках Яна.

— Это всё, что осталось? — спросила она ровно.

— Да.

Герда протянула обе руки вперёд ладонями вверх. Ян положил свёрток. Она обхватила ткань пальцами, согнула локти и плотно прижала его к груди. Наклонила голову и уткнулась лицом.

Одна прозрачная капля выкатилась из её левого глаза. Слеза быстро скатилась по белой щеке и упала на ткань, мгновенно впитавшись и оставив тёмное мокрое пятно.

— Прости, — произнесла Герда, не отрывая лица от свёртка. — Я осквернила твою смерть своей надеждой. Дура я. Прости меня, сестра. Прости, пожалуйста.

Она стояла неподвижно. Ян не считал сколько — просто гладил ее спину. Затем она выпрямилась, разогнула локти и протянула свёрток Яну.

— Жги, — голос её был твёрдым. — Пусть уйдёт. Пусть станет свободной.

Ян развернулся. Подошёл к Иве, ухватился за сухие ветви и с силой потянул вниз. Ян сложил ветки на расчищенном снегу. В центр положил белый свёрток, обложил его сухим мхом и кусками бересты, достал кресало и ударил кремнем по огниву. Пламя занялось не сразу. Оно было слабым, дымным, сырое дерево громко шипело. Через минуту огонь разгорелся. Яркое горячее пламя с гулом взвилось вверх.

Герда подошла к огню вплотную. Жар ударил ей в лицо, высушивая влагу на щеках. Красные отблески плясали в её глазах. Она смотрела, как белая льняная ткань чернеет и рассыпается в пепел. Мелкие горящие искры с шипением поднимались вверх, в небо, и быстро гасли.

Ян подошёл к Герде сзади. Поднял руки и положил ладони на её плечи. Она не дёрнулась. Перенесла тяжесть тела назад, плотно прижавшись лопатками к его груди.

Костёр прогорел. Ветки превратились в кучу светящихся красных углей.

Герда согнула колени и опустилась на землю. Протянула правую руку, опустила пальцы прямо в горячую золу и зачерпнула полную горсть. Лицо её не дрогнуло от ожога. Левой рукой она достала маленький кожаный мешочек с пояса, высыпала золу внутрь и туго затянула шнурок.

— Теперь она со мной, — Герда встала. Отряхнула колени от снега. — Не в земле, где черви. А здесь, у сердца.

Она подняла голову и посмотрела Яну прямо в глаза.

— Я не одна. У меня есть она. И ты.

Ян медленно кивнул. Поднял тыльную сторону левой ладони и стёр с потного лба сажу.

— Куда теперь? — спросила Герда.

— К сестрам.

— Зачем?

Ян не ответил. Протянул правую руку, крепко сжал её левую ладонь, развернулся и потянул её за собой, уходя от Ивы в глубину Леса.

Они вышли на Поляну.

Травы не было. Цветов не было. Снег здесь лежал тонким грязным слоем, похожим на пепел. Звуки исчезли полностью. Тишина стояла такая, что Ян слышал, как кровь шумит в собственных ушах.

Он остановился в самом центре поляны. Разжал пальцы. Рука Герды выскользнула из его ладони. Ян повернул голову и посмотрел на неё. Разглядывал белое лицо, алые глаза, сжатые губы.

— Жди здесь, — произнёс он медленно. — И не останавливай. Просто верь.

— Ян…

— Жди.

Герда осталась стоять на месте. Ян развернулся и сделал десять шагов вперёд. Остановился. Выпрямил спину, запрокинул голову, подставляя голую шею холодному ветру. Руки свободно висели вдоль тела. Он стоял неподвижно.

Земля под ботинками мелко затрещала, усиливаясь с каждым вздохом. Раздался громкий низкий гул. Воздух вокруг Яна пошел мутной прозрачной рябью, как поверхность воды от брошенного камня.

Из ряби шагнул старик.

Борода из длинных прядей серого мха и сухой травы. Кожа на лице и руках покрыта глубокими трещинами, как кора старого дуба. В правой руке — длинный посох из чёрной кости.

Велес.

— Ты знаешь цену, — голос гиганта ударил прямо в грудь Яна.

— Знаю, — ответил Ян громко.

— Ты пришёл сам.

— Сам.

— Готов?

Ян не ответил.

Велес стоял неподвижно. В глубоких впадинах глазниц вспыхнул ровный синий свет.

Ян сделал глубокий вдох через нос. Холод заполнил лёгкие. Затем он резко выдохнул через открытый рот. Густое облако белого пара вырвалось наружу, тот полетел в сторону лица старика, но не растворился в воздухе. Белое облако замерло.

— Готов, — произнёс Ян на выдохе.

Герда не уловила звука. Ветер унёс слова в сторону. Но тело её напряглось. Сердце забилось быстрее.

Она сорвалась с места и побежала вперёд. Босые ступни скользили по мёрзлой земле. Воздух обжигал горло, мешая дышать. Встречный ветер давил в грудь. Она добежала до Яна, упала на снег. Подняла руки и мёртвой хваткой вцепилась пальцами в края его рубахи.

— Нет! — выкрикнула она.

Ян опустил руки. Пальцы сомкнулись на её тонких запястьях. Кожа на его руках была обжигающе горячей.

— Тише, — произнёс он, растягивая гласные. — Не рви душу. Так нужно.

Герда запрокинула голову. Глаза были влажными от слёз.

— Сила чистого... — Ян растянул губы в улыбке. Лицо его было расслабленным.

Герда перестала вырываться. Пальцы разжались.

— Сила… — зашевелила она губами. — Сила чистого, неомрачённого страхом выбора?

— Я сделал свой Выбор, — Ян наклонил голову. — И ты сделай. Мы оба хотим, чтобы это ушло, Герда. И это должно уйти.

— Но...

Герда упёрлась руками в землю и медленно встала. Подошла вплотную. Подняла обе руки и положила холодные ладони на его горящие щёки. Крупная слеза выкатилась из правого глаза, скатилась по щеке и упала на снег. Герда не моргнула. Смотрела прямо в глаза Яна.

— Как же мне быть без тебя?

Ян улыбнулся.

— Ты не будешь одна, — ответил он ровно. — Я буду рядом.

Он наклонил голову и коснулся горячими губами центра её лба.

— Не бойся оставаться одна.

— Мне будет холодно без тебя.

— Не будет, — Ян выпрямил спину. Лицо его напряглось. — Ты сильная. Выстояла столько морозных зим. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Выдержишь и весну. И лето. Всё выдержишь.

Ян снова улыбнулся.

— Смотри, как просто, — прошептал он.

Резко наклонился вперёд и плотно прижал свои губы к её губам.

Живое тепло, которое перетекало от него к ней. Он отдавал ей всё: свое дыхание, стук своего сердца, жар своей крови. Герда зажмурилась, чувствуя, как этот огонь наполняет её, вытесняя страх.

Губы Яна дрогнули и оторвались от её губ. Герда почувствовала, что горячих ладоней больше нет на её щеках.

Она открыла глаза.

Перед ней никого не было. Пустота. Снег и серое небо. И старец у края леса, который тяжело кивнул, держа в ладонях младенца, растворяясь в сумерках.

Герда посмотрела вниз. Из трещины вверх пробился толстый ярко-зелёный росток. Он рос прямо на глазах. Стебель вытянулся вверх, развернул широкие сочные листья. На конце раздвоился, и на кончиках появились два бутона. За ними из земли пробились десятки новых ростков.

Цветы.

Лепестки были алыми. Снег вокруг зелёных стеблей стремительно таял. Белая корка превращалась в воду, обнажая влажную, чистую землю.

Герда согнула колени и упала вниз. Слёзы непрерывно текли из глаз, скатываясь по щекам. В груди зияла пустота, но холода больше не было. Она протянула правую руку вперёд. Указательный и средний пальцы осторожно дотронулись до красного лепестка.

Лепесток был тёплым. Живым.

Она наклонилась. Прижалась мокрой от слёз щекой прямо к горячему красному бутону. Закрыла глаза и перестала двигаться, слушая, как глубоко под землей, в переплетении корней, начинает биться новое сердце.

Впервые мне не страшно просыпаться. Раньше каждое утро начиналось с тяжести в груди, которая мешала сделать глубокий вдох. Стоило открыть глаза, как в утренней полутьме из углов избы выползало въевшееся в кровь осознание: нужно ждать. Ждать шагов на тропе, шороха листвы, ждать смерти, которая обязательно явится, когда ее совсем не ждешь. Теперь ждать некого. И бояться больше нечего.

Выйдя на крыльцо и плотнее кутаясь в шерстяную шаль, я вдохнула густой запах печного дыма, тянувшийся со стороны Нижнего Яридина. Мир менялся. В меня больше не бросают грязь и гнилые яблоки, когда я спускаюсь к реке. Вчера Ярек, проходя мимо со связкой железных обручей, приподнял засаленную шапку, хмуро зыркнул из-под кустистых бровей и буркнул:

— Будь здорова, Герда. Не мерзни на ветру-то.

С полным деревянным ведром в руке я замерла на месте, напрочь растерявшись, и даже не нашлась с ответом — просто молча кивнула ему вслед.

— И ты... — шепнула я уже в пустую тропу, когда его широкая спина скрылась за кустами. Я все еще не знаю, как правильно принимать человеческое добро, Ян. Ты просто не успел меня этому научить.

На прошлой неделе мне довелось попробовать и настоящий хлеб. Тот самый, с жесткой, хрустящей корочкой, о котором ты так часто говорил по вечерам. Ольдрик принес целую буханку, бережно завернутую в чистую холстину, грохнул ее на мой деревянный стол и улыбнулся:

— На вот, ведьма, утренний замес. Скажешь потом, как оно. Я старался, спину у печи сорвал, но корочку вывел — во, как камень, зубы сломаешь, а внутри мякиш как пух.

Поначалу этот хлеб показался мне странным, слишком кислым и непонятным, но я заставила себя проглотить первый кусок. Наверное, я привыкну к его вкусу. Должна привыкнуть. Нет, точно привыкну.

А сегодня на рассвете я встретила Марека. Люди его полюбили, пошли за ним без страха и сомнений. Про старейшин Верхнего Яридина я теперь почти ничего не знаю, их имена редко звучат на площади. Говорят, они наглухо заперли ворота и чего-то ждут. Чего именно — никто внизу не понимает. Им просто нечем больше пугать людей; страх перед Лесом и голодной зимой растворился. Жители научились все делать сами, а от высокомерной милости старейшин давно ничего не зависит. Твои люди, Ян, не стали тратить силы на месть — они просто строят своё.

Смотря со склона, как Марек легко таскает тяжелые мешки с мукой у новой мельницы, я поняла: он с каждым днем становится еще сильнее похож на тебя. Лицом по-прежнему другой — жестче, пожалуй, злее в чертах, опаленных недавним горем. Но его походка, его повадки… Взваливая очередной груз на широкое плечо, он точно так же чуть припадает на левую ногу, удерживая равновесие на неровной земле. Я подошла ближе, и он, заметив меня, опустил мешок на телегу, вытирая пот со лба широким рукавом.

— Герда, — кивнул он, и голос его прозвучал на удивление мягко. — Дрова-то сухие привезли? Если что, ты скажи, я парней отправлю, натаскают полный дровяник. Тебе к зиме готовиться надо заранее.

— Сама справлюсь, Марек, — тихо ответила я, глядя на его плечи. — Но за заботу спасибо. Ты... очень на него похож. Когда так мешки… таскаешь.

Марек на мгновение замер, отвел взгляд в сторону Леса, и его челюсть упрямо сжалась.

— Конечно похож, мы же близнецы, — коротко усмехнулся он. — Надо дело до конца доводить. Он начал, мы достроим.

Глядя на него я почувствовала такую колющую боль в сердце, что мне пришлось зажмуриться и схватиться за косяк. Но я никому и никогда об этом не скажу.

Снег в этом году сошел удивительно быстро, обнажив черную, жирную землю. Всю прошлую луну мне было невыносимо страшно за тебя: казалось, вот-вот, и ядовитые морозы ударят снова, земля промерзнет на три локтя, и ты не выдержишь, замерзнешь в земле. Но ты выжил. Оказался упрямее любой, даже самой лютой зимы. Ты вымахал уже выше колена, Янчик.

Останки сестер я сожгла три дня назад. Долго не решалась, все откладывала. Казалось, что если предам их огню, то и последней памяти о моем прошлом не останется. Но пламя поглотило их быстро. Они теперь со мной, никуда не ушли. Лежат рядом с Ярилой. Иногда, когда налетает резкий предвечерний порыв, мне кажется, что они тихонько шепчутся ветром у самого моего уха. Я не знаю, слышу ли я их на самом деле или это просто я устала. Но мне спокойнее и легче так думать.

Вчера на мою поляну заглядывала Таиша — весной уже будет рожать. Твой брат станет отцом, Ян. В избе пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Таиша уселась на лавку, тяжело перевела дух, положив ладони на огромный живот, и весело подмигнула мне:

— Ну-ка, Герда, садись рядом. Хватит тебе со своими склянками возиться, дело есть. Будем песню учить, чтоб малыш у меня в люльке засыпал, а не колобродил до полуночи, как его отец.

Я несмело присела на край лавки, пряча руки в складках платья, которое мне сшила Таиша. Мы сидели, пока она ласково напевала своему округлившемуся животу, а я, неумело складывая губы, пыталась повторить за ней эти непривычные, мягкие звуки. Получалось ужасно неуклюже, голос срывался на хрип, но Таиша лишь тихонько смеялась.

— Да не тяни ты так, Герда! — сквозь смех поправляла она меня. — Это же колыбельная, а не заговор. Помягче голосом, вот так: «Баю-бай...» Ну, пробуй.

Я попробовала снова. Получилось чуть лучше. Она протянула руку и ласково погладила меня по растрепанной голове.

— Ты умница, Герда, умница-разумница.

Я замерла, не зная, куда деться от этого прикосновения. Не знаю, зачем мне эти песни и кому я буду их петь. Но одно знаю точно — ты бы долго и искренне смеялся, услышав, как я пытаюсь.

Порой мне до хрипоты чудится твое присутствие в этих стенах. Острое ощущение, будто ты стоишь прямо за спиной и внимательно смотришь, как я режу ножом хлеб или пытаюсь неумелыми пальцами заштопать прорехи на рубахах твоих друзей. Обернуться в такие минуты хочется до крика, до темноты в глазах, но я упорно не смею этого делать. Слишком сильно боюсь. Вдруг я обернусь и опять увижу лишь пустоту и пылинки, кружащиеся в луче солнца?

Я все еще остаюсь ведьмой для твоих людей. Только теперь я варю пахучие отвары от застарелого грудного кашля. Дед, который самый первый вышел на раздаче еды теперь кашляет гораздо меньше, его дыхание по ночам стало чистым. А вчера вечером на поляну пришла чужая баба с багровой опухшей ногой — тихо сказала, что ее послала ко мне соседка. Я уже открыла рот, чтобы привычно ответить, что я не помогаю здешним, что я чужая, но женщина вдруг бессильно заплакала прямо на моем пороге, размазывая слезы по грязным щекам.

— Помоги, милая... — запричитала она, хватая меня за край шали. — Мочи нет терпеть, всю ночь выла. Сказали, ты отхаживаешь, не откажи ради Леса...

Мне стало так по-человечески жаль ее, что я заткнула свою гордость, молча впустила ее в дом, усадила к огню.

— Ложись на лавку, — буркнула я, доставая притирки. — Сейчас больно будет, терпи.

И она терпела, только зубами скрипела, пока я втирала мазь. Помогла.

Сейчас я сижу прямо на сырой земле, совершенно не страшась испачкать свое платье. Передо мной, в паре шагов, горит тепло.

Алые цветы.

Вокруг них и дальше, за чертой прежней поляны, с самого утра кипит шумная жизнь: звонко стучат тяжелые топоры, со скрежетом ходят длинные пилы, перекликаются мужские голоса. Люди — сильные, здоровые, с ярким румянцем на обветренных щеках — споро расчищают валежник, копают рвы, строят новые светлые избушки. Даже петухов вырезали и красным закрасили. Прямо здесь, совсем рядом со мной. Яридин растет на глазах, она больше не прячется в страхе.

Ольдрик всерьез собирается ставить большую корчму здесь, на краю поляны. Ходит с саженью, размечает углы и громко спорит с плотниками.

— Да говорю тебе, копай глубже! — кричал он вчера конопатому парню, тыча пальцем в землю. — Тут суглинок, поползет угол по весне, если схалтуришь. Место-то знатное, Герда подтвердит. Эй, ведьма! Хорошее ведь место под корчму, а? Народ рекой пойдет!

Я только усмехнулась из окна, покачав головой. Дравок — ту дурную, дурманящую настойку — у него в заведении теперь пьют лишь те немногие, кому совсем не хватило монет на хорошую медовуху. А медовухи в амбарах хватает все чаще, пасечники смело ставят ульи на лесных прогалинах. Ярек завален работой: кому нужно выковать прочный лемех, кому подкову для коня, кому — маленькую железную табличку в честь рождения первенца. Твой старый друг остался все таким же шумным, легко переходящим от хохота к пьяным слезам, когда вспоминает тебя.

Твой тяжелый охотничий нож я закопала глубоко в землю, прямо под цветком. Там ему теперь самое правильное место. Я иногда надолго кладу обнаженную ладонь на теплую землю рядом с шершавым стеблем и чувствую, как там, под моими пальцами, в самой глубине бьется твое живое сердце.

Прошло два года. Старые ворота Верхнего Яридина сгнили и были разобраны Яреком на дрова для кузницы, а сами старейшины смиренно переселились в новые дома, что выросли вдоль лесной опушки. Теперь никто не делил людей по крови и достатку — Марек уравнял всех.

На полянке у моего дома теперь всегда людно. Корчма Ольдрика, как он и грозился, поднялась в два этажа, обзавелась широким крыльцом и крепкими коновязями. Каждые выходные там слышен неуемный гул и топот танцующих ног. Мужчины, возвращаясь с леса, непременно оставляют на моем крыльце то свежую дичь, то мешок отборного зерна. Они больше не боятся, завидя мою фигуру в окне.

Агата совсем сдала. Глаза ее покрылись белесой пеленой, ноги перестали служить. Марек перевез ее в свой новый дом, устроив ей теплое место у самой печи, хоть Таиша и была против. Я часто прихожу к ней, приношу лесные коренья, чтобы унять боль в ее старых суставах. Вчера я долго сидела у ее постели, растирая ей дрожащие пальцы.

— Ну как ты? Легче дышать-то стало? — тихо спросила я, вглядываясь в ее незрячие глаза. Агата слабо повернула голову на подушке, выдохнула с присвистом и едва заметно шевельнула губами:

— Глупая ты. Глупая, но полезная. Не зря Янчик все это затеял. Ты это… Прости меня, — еле выдавила она из себя. — Нет мне прощения, но ты постарайся. Недолго мне осталось.

Мы посидели еще немного в полной тишине. Волхвы же, растеряв свое былое величие, оставив Агату, ушли выше по реке, основав там тихое поселение. Они больше не вмешиваются в дела Яридина, лишь изредка присылая молодых послушников за моими целебными мазями, когда их разбивает лихорадка.

По вечерам на самом краю поляны, по-прежнему загораются маленькие, трепетные огоньки.

Они такие же голубые, как и раньше, в те страшные времена. Я очень долго не могла понять, зачем они вообще остались здесь, почему не ушли вглубь Нави вместе со всей прежней нечистью. А потом один из них — самый крупный, старый, с белым пятном в самом центре своего призрачного свечения — подплыл вплотную к моей щеке, обдал ее приятным озерным холодком.

— Чего тебе? — негромко спросила я его, не двигаясь. — Чего кружишь, болтун? Уходи в чащу. Нечего вам тут оставаться. Уже все ушло. И вы уйдите.

Дух заколебался, замерцал чаще и издал тихий шепот:

— Позволь остаться, ведьма... Нам тут спокойнее. Разреши... Это же и наша деревня тоже.

Я лишь молча кивнула ему в ответ. Лес без духов — это ведь просто мертвые, бездушные бревна. А эти маленькие трусы и вечные болтуны со временем стали моими… настоящими друзьями? Они показали жителями безопасную и чистую тропу — ту, которая не задевает Навь. И теперь обычные люди ходят в Лес по грибы да по ягоды, совершенно не боясь сгинуть без вести. Иногда я сама хожу по этой тропе, собираю редкие коренья для своих нужд. Иногда просто подолгу сижу на поваленном стволе и слушаю, как люди забавно переругиваются между собой и бесконечно жалуются на сырую погоду.

Глупые. Но я к ним привыкла.

Той жуткой, бледной женщины, которая тебя тогда так сильно напугала в Лесу, больше нет. Но иногда она все еще приходит ко мне во снах: стоит неподвижно под старой плакучей ивой, хранит молчание и бережно держит на руках легкий тряпичный сверток, в котором абсолютно ничего нет. Но это просто пустой сон. Навь окончательно отпустила всех, кого так долго держала в своих объятиях. Даже тех несчастных, кто сам не хотел уходить от ее холодного покоя.

Пять лет пролетели совсем незаметно. Сын Марека и Таиши, названный в твою честь Яном, уже вовсю бегает по деревне на пухлых ножках. Шустрый мальчишка с такими же темными, как у тебя, волосами. Он часто сбегает от Таиши ко мне на поляну, приносит в кулачке надкусанные яблоки или красивые, гладкие речные камешки.

Сегодня я наблюдала за ним из окна. Маленький Ян подошел к самой кромке Леса. Казалось, еще недавно любой ребенок Яридина закричал бы от ужаса, просто приблизившись к нему. Но этот мальчик стоял спокойно. Из кустов к нему выкатился голубой огонек. Ребенок не отпрянул. Он звонко рассмеялся, протянул маленькую ладошку и попытался поймать светляка.

— Лови его, лови! — раздался с тропы крик подбежавшей Таиши. Она запыхалась, фартук в муке, глаза испуганные, но, увидав, что малец просто играет, облегченно выдохнула. — Ах ты негодник, опять к Герде убежал! Я кому говорила за ворота без спросу не соваться?

Маленький Ян обернулся к матери, указывая пальчиком на духа:

— Мама, гляди! Он ручной, он не кусается!

— Кому ручной, а кому ладошкой по попе сейчас будет, — пригрозила Таиша, но сама улыбнулась, забирая сына на руки и поворачиваясь ко мне.

— Герда, ты гляди за ним, если я закручусь. Совсем от рук отбился, весь в дядю своего покойного — чуть недоглядишь, он уже в Лес лезет, и ведь не боится ничего, глупый.

— Пусть лезет, — тихо отозвалась я, выходя на крыльцо. — Лес его не тронет.

Марек за эти годы сильно раздобрел, в его бороде появилась первая заметная седина, но взгляд стал спокойным. Их дом с Таишей — самый большой в Нижнем Яридине (а точнее, уже просто в Яридине), и двери его никогда не запираются для гостей. Ольдрик расширил свою корчму, пристроив к ней просторную конюшню.

Я часто ловлю себя на мысли, что больше не чувствую себя чужой среди этих людей. Когда у Ярека сильно разболелась спина, он не побоялся прийти прямо ко мне в избу, сел на лавку и покорно подставил свои огромные лопатки под мои мази.

— Ох, мажь сильнее, Гердочка, — кряхтел он, пока я втирала пахучую жижу в его жесткую кожу. — Ломит так, что молот удержать не могу. Старею, видать. Или погода к дождю крутит.

— Меньше пить надо у Ольдрика по ночам, тогда и спину ломить не будет, — ровным голосом ответила я, сильнее надавливая ладонями.

— Ну, скажешь тоже! — прогудел он, добродушно усмехаясь. — Как после работы не зайти? Мы ж там Яна всегда поминаем. Первую кружку — всегда за него, не чокаясь. Он бы одобрил, я знаю.

Мы долго разговаривали с ним о былых временам, без слез, просто вспоминая твои шутки и твое упрямство. Люди научились жить заново, и я училась вместе с ними, шаг за шагом выдавливая из себя страх, как могла.

Я аккуратно ласкаю ладонью плотный алый стебель, отчетливо чувствуя под своими пальцами горячую и неуемную жизнь. Ты отдал им ее всю, и теперь эта сила разлилась повсюду: в шелесте молодой листвы, в журчании чистой речной воды, в звонком смехе подрастающих детей.

А я наконец-то дам этим цветам настоящее имя. То самое, которое ты когда-то в придумал для тех, кого я считала предвестниками смерти.

Цветы для ведьмы.

Но отныне они больше не будут нести в себе гибель. Отныне они будут даровать этому миру только жизнь.

Склонившись низко-низко к самой земле, почти касаясь сухими губами нежного алого лепестка, я шепчу так тихо, чтобы этот звук был слышен только тебе одному:

— Я больше не одна, Ян. У меня есть ты.