— Кто здесь? Эй, тут кто-то есть? — крикнула я во весь голос, но ответа не получила.

На руках тем временем уже проступили крупные мурашки. С замершим сердцем я осторожно поднялась. Вокруг было тихо. Но нет… Я ведь точно слышала, как кто-то стучал в дверь… точно слышала, как ее кто-то дергал…

Хёнчжу уплыла на пароме в четыре часа. Попрощавшись с ней, я первым делом поднялась на самую верхнюю точку острова, где росло несколько сосен с внушительными стволами. Одна из толстых веток нависала прямо над моей головой. Я встала рядом с этим могучим, возвышающимся надо мной деревом и провела рукой по коре. Возможно, это дерево впервые чувствовало человеческое прикосновение с тех самых пор, как пустило корни, будучи еще молодым ростком. Однако ощущения от этого касания удивили прежде всего меня саму. Привыкшая к приветливым гладким городским соснам, к которым постоянно прикасаются чьи-то руки, я не ожидала, что кора этой сосны окажется такой грубой и шершавой.

Под деревом толстой подушкой лежали сухие сосновые иголки. Отличная растопка. Я собрала целую охапку сухих игл и спустилась с вершины. Вокруг дома потом весь день витал мягкий сосновый аромат. Вдыхая его, я огляделась вокруг и вдруг решила, что буду звать этот дом ласково: «Островной домик». Поклонившись у порога, я пообещала, что каждое утро буду выходить из своего островного домика, долго гулять по пляжу или подниматься на вершину холма и — пусть даже в одиночку — обязательно поддерживать в доме порядок и заботиться о нем. Проведя этот маленький обряд, я невольно улыбнулась.

Но уже спустя полдня весь мой задор куда-то исчез, и глубокой ночью какая-то трусливая женщина — то есть я — тряслась от страха. Перепуганная до смерти, я зажгла все свечи, что были в комнате, и вдруг ощутила сожаление: неужели решение жить здесь одной и правда было безрассудным?

Решив поселиться на острове, я в первую очередь должна была привести в порядок этот пустовавший с незапамятных времен дом. По рассказам местных, во времена японской оккупации какой-то японец собирался построить здесь виллу, но так и не закончил ее. Помню, как впервые увидела очертания этого дома, когда мы наконец сошли на берег после того, как лодка с трудом обогнула все прибрежные скалы. И уже здесь нас ждала первая трудность: дороги к дому не было. Все говорило о том, что последние несколько десятков лет нога человека сюда не ступала. Восторг от того, что мне предстоит жить в таком уединенном месте, продлился недолго: я тут же согнулась, вытянула руки и начала вырывать сорняки, расчищая путь для следующего шага.

После часового сражения с травой мы наконец добрались до дома на вершине холма. Как ни странно, он оказался почти целым. Стоило мне открыть дверь и войти внутрь, как навстречу хлынул прохладный воздух, освежая кожу, разгоряченную и потную после подъема.

В миг, когда я наконец оказалась перед домом, на глаза навернулись слезы. На меня накатили эмоции, словно я забралась на высокую гору и осматривала простирающийся внизу пейзаж. Мне вдруг стало неловко за собственную сентиментальность — я несколько раз моргнула, и слезы тут же исчезли.

Сзади послышался голос Хёнчжу:

— Чжиан!

— Я здесь!

Я поспешно вытерла глаза — вдруг она заметит.

— На сегодня хватит. В следующий раз продолжим.

— Хорошо.

В тот первый день мы почти сразу покинули остров. Потом мы приезжали сюда еще несколько раз, а во время последнего визита, забив всем необходимым лодку до отказа, возвращались в порт аж трижды. Вдвоем погрузить багаж на лодку было непросто, но еще сложнее оказалось выгрузить его на остров. К счастью, Хёнчжу заранее подумала о погоде и выбрала день, когда море было особенно спокойным, так что, таская вещи на берег, мы даже не намочили их.

Пробираться с поклажей по камням, песку и земляной, без единой ступеньки, тропе оказалось непросто. Когда мы наконец перенесли все вещи, был уже полдень. Порт мы покинули на рассвете, так что на все про все ушло шесть часов.

Мы перекусили рисовыми колобками, которые привезли с собой.

— Ну что, с чего начнем? Какая комната для тебя самая важная? От нее и будем двигаться, — предложила Хёнчжу.

И тут я вспомнила о своем главном утреннем ритуале:

— Знаешь, каждое утро я начинаю с того, что разбираю посуду.

— Что? В смысле?

— Я разбираю посуду. И когда жила с мамой, и когда одна, я обязательно доставала тарелки с сушилки, протирала их полотенцем и ставила каждую на свое место.

Хёнчжу, похоже, позабавило, что я сижу посреди такого беспорядка и всерьез говорю о подобных вещах. Она слушала меня с улыбкой.

— Даже не знаю, что ответить человеку, который на необитаемом острове, еще не разгрузив багаж, ведет утонченный разговор о сортировке посуды… Но ладно, давай попробуем. Начнем с того, что установим полку для посуды.

Под руководством Хёнчжу мы молча распилили доску, просверлили отверстия в стене и установили полки. Выглядели они грубовато, но мы соорудили еще и стол, приладив его к стене так, чтобы использовать его одновременно как письменный и как обеденный. Потом я достала из сумки посуду и кухонную утварь, разложила все по размеру на полках и на столе. В распахнутое окно время от времени врывался прохладный ветерок, и аромат соснового леса постепенно наполнял дом.

— Может, выпьем по чашке кофе? — предложила я.

Я прекрасно понимала, что времени на отдых у нас нет, но очень хотела похвастаться своим умением варить кофе. Да и вряд ли у нас с Хёнчжу еще будет возможность просто посидеть и поговорить. Я тут же достала зерна и начала молоть их в ручной кофемолке. Хёнчжу смотрела на меня озадаченно, но, похоже, уловила мой настрой и, достав горелку, поставила воду кипятиться. Я установила фильтр, насыпала молотый кофе и поднесла чайник.

Смочив кофе всего парой капель, я дала ему «раскрыться» и выпустить воздух. Затем начала заваривать его, поливая тонкой струйкой кипятка. По дому, куда время от времени врывался ветер, поплыл аромат кофе. Казалось, что он наполняет теплом и меня саму.

Хёнчжу посмотрела на меня так, будто наконец поняла, почему я захотела начать именно с этого.

— Аромат правда замечательный.

— Да ведь? Я всегда начинала день с того, что раскладывала посуду, а потом пила кофе.

Смогу ли я начинать утро так же и здесь, на острове?

«Я сохраню этот ритуал любой ценой», — пообещала я себе.

Но одну важную вещь я упустила. Во время прошлых поездок мы всегда возвращались в деревню засветло, и, разумеется, до сегодняшнего дня я ни разу не оставалась здесь в темное время суток. Теперь же я могла только слушать громкий стук собственного сердца. И тут, глядя на пламя свечи, я вдруг поняла, что здесь нет никого, кто мог бы причинить мне вред. Никто не станет плыть сюда на лодке, а хищники здесь не водятся. Осознав эту очевидную истину, я подошла к свечам и погасила их одну за другой. Оставшись в темноте, я сделала глубокий вдох и прислушалась к звукам вокруг.

Я сидела, пытаясь понять, откуда доносится этот стук, и наконец заметила, что одна из створок окна закрыта не до конца и дребезжит от каждого порыва ветра. Море было спокойным, ветер налетал лишь изредка, и именно поэтому каждый звук казался чуждым, будто незваный гость. «Фух…» — выдохнула я с облегчением и почувствовала себя глупо. Представляю, какое лицо у меня было в тот момент: такое перепуганное, что даже затылок одеревенел. Живя на материке, я хвасталась своим бесстрашием, а тут, спустя всего день на острове, вдруг превратилась в трусиху. В ту ночь и остров казался мне чужим, и я сама себя не узнавала.

С самого утра стояла духота. До разгара лета еще далеко, но что-то мне подсказывало, что жара в этом году будет невыносимой. Порядок на участке около дома я навела рано утром, потом съела завтрак и обед. В тот день хотелось отложить всю прочую работу и пойти собирать моллюсков.

Я приготовила сетчатую сумку и два складных ножа. Один положила в карман штанов, а другой заткнула за пояс. Моя цель — заросли зостеры. Зостера — это морская трава, которая растет под водой. До переезда на остров я и представить не могла, насколько она длинная, и что ее заросли образуют настоящий подводный лес. Вспомнилось, как я намучилась в прошлый раз, когда, всплывая на поверхность, запуталась в них ногами. «В этот раз такого не случится», — подумала я, сжав рукоять ножа.

Под палящим солнцем я пробежала пару кругов по белому пляжу. Ступни утопали в мягком песке, разогнаться не получалось, но я продолжала бежать просто ради нагрузки. Я не осилила и одного круга, а лицо уже покрылось бисером пота. Когда дыхание начало сбиваться, я подумала, что теперь и на глубине не пропаду без воздуха. Осталось только войти в воду.

Море было холодным. В миг, когда оно коснулось моей ноги, вода показалась обжигающе ледяной, до дрожи, но уже через минуту тело, к моему удивлению, подстроилось под ее температуру, и холода словно не бывало. В голове промелькнуло: «Интересно, это потому, что температура моего тела так упала? Или температуры все еще разные, а я просто быстро приспособилась?» На этом посторонние мысли пришлось оборвать. Нужно было сосредоточиться — впереди глубина.

Чтобы опуститься ниже чем на пять метров, нужно выпрямить тело так, словно пытаешься сделать под водой стойку на руках. Я глубоко вдохнула и, опустив голову, с силой согнула корпус. Когда тело приняло вертикальное положение, я выставила руки и стала тянуться ими все ниже и ниже. А когда кончики пальцев ощутили холод, я поняла, что нахожусь уже на большой глубине.

Передо мной раскинулись заросли зостеры. Каждый раз, когда вижу этот зеленый лес, я удивляюсь: и как только он оказался в море? На поверхности — лето, а здесь словно весна: на некоторых стеблях распустились цветы. Длинные водоросли покачивались в одном ритме. Наверняка где-то в них притаились приплывшие издалека рыбы, креветки, осьминоги. Я медленно приблизилась к зарослям.

Перед стеной водорослей я обнаружила шесть или семь морских ежей. Течение понемногу перекатывало их и прибивало к камням. Я подняла пару ежей и положила в сетчатый мешок. На камнях рядом я нащупала плотно прилипших абалонов и мидий, но воздуха уже не хватало. «Вернусь за ними чуть позже», — подумала я и уже собиралась всплыть, как вдруг в чаще зостеры что-то блеснуло. Что это? Сердце застучало, но я оттолкнулась ногами и поднялась.

Я вынырнула и отдышалась. «Что же это было? На рыбу не похоже… — думала я, склонив голову набок. — В этот раз поплыву прямо в заросли», — решила я и, изогнувшись, с головой ушла под воду. Раздвигая длинные стебли, я пробиралась в глубь. Правда, лезть в самую чащу я еще побаивалась и держалась тех участков, где водоросли росли пореже. В миг, когда я нащупала дно, передо мной вдруг молнией пронеслось какое-то темное пятно. В том месте, где оно скрылось, что-то снова блеснуло.

«Осьминог!» — воздух вырвался из моего рта огромным пузырем и на мгновение закрыл мне обзор. Наверняка в этот миг осьминог меня заметил, но с места не сдвинулся и продолжал лежать, затаившись. Прежде осьминогов я видела лишь в отделе морепродуктов, а теперь передо мной был самый настоящий, живой! Но я бы точно спугнула его, если бы начала выражать восторг. Я придала лицу невозмутимое выражение, чтобы он ничего не заподозрил. Похоже, моя маскировка сработала: затаившийся осьминог по-прежнему сидел неподвижно.

Нож я прижала к бедру и, держа его в руке, стала осторожно плыть вперед. Другой рукой раздвигала заросли зостеры, словно заправляла за ухо собственные волосы. Осьминог покачивался в такт волнам вместе с окружавшими его растениями, но не уплывал и продолжал смотреть на меня. Он закрывал глаза, снова открывал их, но взгляда с меня не сводил. Лучи света, падавшие сверху, поблескивали в его зрачках. Я не могла понять, втягивает ли он воду в свое тело и выталкивает ее обратно или просто дышит. Одно лишнее движение — и он мог исчезнуть, выпустив облако чернил.

Его толстые упругие щупальца, усыпанные дюжинами присосок, были вытянуты вперед. Чтобы немного разрядить обстановку, я медленно разжала пальцы свободной руки и пошевелила ими, изображая щупальца. «Ну как? Похоже?» — мысленно спросила я. Осьминог тихо следил за каждым моим движением.

Опершись коленом о дно, я уже собиралась оттолкнуться вперед, как вдруг порезалась о ракушку. В колене вспыхнула острая боль, а в прозрачной воде распустилось облачко крови. Я потянулась к ране, чтобы нащупать ее, и в этот момент осьминог тихо подплыл ближе. Он подобрался ко мне, вытянул одно из своих щупалец и мягко коснулся им моего лица.

Я сомневалась секунду, может, две: вытянуть ли правую руку с ножом и ударить, как собиралась, или протянуть к нему пустую левую и поприветствовать его.

Осьминог, будто почувствовав мое замешательство, начал вытягивать и другие щупальца так, словно собирался обнять меня. Он явно хотел поиграть со мной. «Сейчас! Ударь его!» — раздался внутри тревожный голос. Но я уже понимала: не смогу. Я медленно убрала нож за пояс, затем достала из сетчатой сумки морского ежа и протянула его осьминогу в знак дружбы.

Пора было подниматься к поверхности, чтобы глотнуть воздуха. Я осторожно отвела щупальце осьминога от лица, оттолкнулась ногами ото дна и устремилась вверх.

— Ах!.. — выдохнула я, вынырнув.

Это был не столько возглас, сколько мощный выдох — звук без определенного смысла. Я и сама не понимала, что именно он значил: досаду от того, что я упустила осьминога прямо из-под носа, или сожаление о том, что не успела с ним поиграть. С тех пор я часто вспоминаю тот день, но так и не могу до конца понять, почему тогда застыла и почему спрятала нож.

Но одно я знаю точно: с тех пор осьминогов я больше не ем. Я даже попросила Хёнчжу не класть их в посылки с продуктами. Кто-то, наверное, покачает головой, мол, как же так, всякую рыбу ест, а на осьминогов и смотреть не может. Но для меня в тот день все было таким живым и реальным, что я решила сохранить свои ощущения. Потому что, как бы странно это ни звучало, осьминог, протянувший ко мне щупальце и коснувшийся моего лица, стал первым существом на этом острове, с которым я почувствовала эмоциональный обмен.

Если бы кто-нибудь спросил меня, какой звук издает песок под ногами, я бы ответила: «Соп-соп, соп-соп». Именно его я слышала сегодня ночью, идя по песчаному берегу. Днем почти незаметный, ночью этот звук раздается совершенно отчетливо. Может, днем солнечный свет слишком щекочет слух? Или его не дают расслышать бесконечные крики чаек?

Я впервые гуляла по пляжу ночью. Точнее, я вообще впервые делала что-то в такой поздний час с тех пор, как стала жить на острове. Днем я ныряла и так вымоталась, что уснула сразу после ужина. Когда внезапно проснулась, было уже почти одиннадцать вечера, но с каждой минутой предметы перед глазами становились все отчетливее, а мысли — яснее. Мне нужно было сделать хоть что-нибудь, поэтому я вышла за дверь, хотя никакой цели у меня не было. Так я отправилась к морю и услышала звук собственных шагов.

Наверное, дело было еще и в отсутствии волн. Сезон приливов закончился, вода стала не такой глубокой, и море все чаще погружалось в сон. Ночь стояла безлунная, вокруг было темно, а волны звучали тихо и ровно, — поэтому слышались только звуки, возникавшие от моих движений.

Это было удивительно. В городе я так старалась сосредоточиться на чем-то, но в конце концов внимание всегда рассеивалось. А здесь мне даже не приходилось прилагать усилий, чтобы слышать звук собственных шагов. Слушая суховатое шуршание камешков под ногами, я ясно ощущала: вот столько места я и занимаю в этом мире.

Я закрыла глаза. Когда я перестала двигаться, показалось, что звуки исчезли совсем. Лишь изредка где-то рядом едва слышно плескались волны. Мне давно не было так уютно. Я хотела погрузиться в это ощущение тишины, как вдруг раздался звук, совершенно не подходящий к атмосфере: «Пийон!»

Ни капли не приукрасив, могу сказать: в ту ночь на необитаемом острове раздавался звук игрового автомата.

Я открыла глаза и попыталась найти источник звука. Вдалеке — «пийон», поближе — «пийон». Я тихо пошла на звук и увидела силуэт птицы на фоне ночного неба. Что за птица летает по ночам? Я развернулась и пошла в сторону дома. За спиной снова и снова раздавался этот звук.

На следующее утро я, как обычно, сходила к причалу у северных скал и на обратном пути ненадолго остановилась на пляже. Кажется, птица кричала где-то возле леса — вон там, наверху. Я оставила на песке продукты, которые передала мне Хёнчжу, и пошла в сторону леса. И точно — стоило мне подойти ближе, как вчерашний звук раздался снова: «Пийон, пийон».

Крича громче, чем накануне, птица пролетела над моей головой. В полете она чем-то напомнила мне ласточку. Но, понаблюдав за тем, как она описывала надо мной круги, я поняла: это не ласточка. Характерного раздвоенного хвоста у нее не было. Пока я гадала, что это за птица, она подлетела прямо ко мне.

Словно преграждая мне путь, она засеменила влево, к воде. Она так быстро перебирала своими тонкими лапками, что выглядело это просто умилительно. Я приблизилась, но она тут же отодвинулась, сохраняя между нами безопасную дистанцию. Я и не заметила, как дошла почти до самой кромки воды. Еще шаг — и пришлось бы заходить в море.

— Эй, пийон, давай-ка мы с тобой познакомимся. Мы ведь наверняка будем часто видеться…

Но птица и не собиралась меня слушать — она снова отлетела в сторону. А затем, сложив крылья и выпрямив тонкие ножки, улетела далеко вперед, к песчаной дюне перед тем самым лесом. Понаблюдав за ней, я почувствовала: она либо больше меня не опасается, либо делает вид, что не обращает внимания. Повернув голову в сторону, она присела на песок.

Я впервые увидела, как птица сидит на песчаном берегу. Надо было захватить из дома бинокль. Или хотя бы атлас птиц. Смотреть на нее издалека невооруженным глазом и пытаться понять, как она выглядит и что делает, оказалось непросто.

И тут меня вдруг осенило: а что, если она кого-то охраняет? Некоторые птицы нарочно делают вид, будто хромают, чтобы увести врага подальше от птенцов. Может, и эта пытается увести меня от гнезда?

— Ты ведь не потому кричишь, что я тебе не нравлюсь, да? Просто боишься, что я найду твое гнездо?

Похоже, лучше поскорее уйти отсюда и оставить птицу в покое. Я развернулась, собираясь пойти обратно, но в тот самый миг заметила что-то прямо у себя под ногами. Это было яйцо, почти неотличимое на первый взгляд от гальки. Крошечное, размером с фалангу пальца, его было почти невозможно заметить среди гальки, а россыпь черных крапинок на белой скорлупе делала его буквально невидимым. От одной мысли, что я могла не увидеть его и наступить, у меня подкосились ноги.

Птица, которая еще минуту назад не умолкала, теперь притихла, словно уже смирилась. Я села на песок на безмолвном пляже и стала внимательно рассматривать яйцо. Оно было какого-то неопределенного оттенка — то ли пепельно-серого, то ли светло-коричневого, — усеянное темными пятнышками разного размера. Неудивительно, что я ни разу раньше их не замечала: они почти сливались с песком. Наверное, вчера ночью, увидев, как я бездумно приближаюсь к этому месту, птица и начала так отчаянно кричать. Мне стало немного стыдно, и я, стряхнув песок с одежды, поднялась.

Вернувшись домой, я поспешно раскрыла атлас птиц и стала искать ту самую. Оказалось, что это малый зуек. Белая голова с двумя черными полосами, темные обводы вокруг глаз, желтые лапки — да, именно он. В книге говорилось, что это перелетная птица, которая появляется у нас только весной и осенью. Значит, это хрупкое создание пролетает тысячи, десятки тысяч километров, да еще и с такими же крошечными беззащитными птенцами?

Я снова вышла из дома и посмотрела в бинокль в сторону песчаной дюны у леса. Птица сидела на том же месте, на своей кладке. Я долго наблюдала за тем, как она сидит под палящим солнцем на песке, где нет ни единого намека на тень. И вдруг попробовала вслух повторить звуки, которые слышала прошлой темной безлунной ночью:

— Соп-соп, соп-соп.

А потом попыталась изобразить птицу:

— Пийон, пийон.

Повторив эти звуки несколько раз, я поймала себя на мысли: возможно, я начинаю понимать, что такое одиночество.

Когда я только приехала на необитаемый остров, мне казалось, что одиночество — это полная тишина. Состояние, в котором не слышно ничего, кроме звуков, созданных мной самой. Но я была неправа. У одиночества есть свой звук — это шуршание песчинок, крик малого зуйка, непрерывный шум волн, разбивающихся о берег. Раскинувшийся передо мной пейзаж словно говорил: жизнь — это существование среди бесконечного множества звуков.

За ночь облака опустились совсем низко. Вчера вечером жара никак не спадала, и я переживала, что уже начались тропические ночи, но сегодня утром стоило мне открыть окно, как в комнату внезапно ворвался прохладный ветер. Во время утренней прогулки я поднялась на вершину холма и увидела далеко впереди плотную тяжелую массу темных туч.

Едва я вернулась домой и начала мыть у водопроводного крана лопату, как раздался гром, а следом с шумом обрушился дождь. Тут-то я и вспомнила про гидрокостюм, который висел на дереве перед домом. Я выскочила наружу, закинула его на плечо и снова вбежала внутрь. Костюм успел изрядно промокнуть. А ведь я как раз собиралась надеть его и пойти нырять…

Я встала у окна и посмотрела в сторону моря — к счастью, волн не было. «Ну и ладно, — подумала я, — зайду сегодня в воду без костюма. Ненадолго. Быстро». Бормоча это себе под нос, я взяла лишь перочинный нож и вышла за дверь.

Дождь усилился. Я на секунду задумалась, не взять ли зонт или кепку, но лишь еще раз проверила, в кармане ли нож, и отправилась к морю. И вдруг поняла: кажется, я впервые в жизни просто так иду под проливным дождем, не прячась. Я решила считать этот ливень чем-то вроде воды, которой обливаются перед тем, как зайти в бассейн. Все равно я сейчас полезу в море, а потом вернусь домой, помоюсь — и все.

Шлеп-шлеп — я шла по берегу, а промокший от дождя песок забивался между пальцев ног. Вспомнилось, как по утрам, выйдя из метро, я раскрывала зонт и семенила под ним, съежившись, чтобы ни капли не упало на голову. И вот теперь я бегу к морю под дождем… Это ощущение было непривычным и почему-то вызывало гордость.

У кромки воды я на мгновение остановилась. Море было тихим, а дождь яростно хлестал его поверхность. Капли, падавшие с высоты нескольких километров и разлетавшиеся в стороны, одновременно били по воде, и с моря доносилось «чап-чап-чап». Я вошла в этот шумный хаос по пояс, наклонилась, и в тот момент, когда погрузила голову в воду, весь этот шум разом исчез. Морская вода, наполнившая мои уши, сработала как беруши.

Коснувшись камня на глубине примерно трех метров, я сразу же перевернулась и подняла взгляд. Меня давно интересовало, как выглядит надводный мир в дождливый день, если смотреть на него из-под воды. В ясные дни солнечный свет, отражаясь от волн, дробится и местами вспыхивает яркими пятнами, но сегодня все было иначе. Не знаю, получится ли объяснить… Вода напоминала масло в уличной забегаловке рядом со школой, где я когда-то бездумно наблюдала, как жарятся сосиски в тесте. Все вокруг кипело, пузырилось, бурлило.

В первое погружение меня так увлекло это зрелище, что я ничего не поймала. Немного отдохнув на поверхности, я снова ушла под воду и стала шарить в водорослях, но сегодня ничего не попадалось на глаза. Морские ежи и абалоны, похоже, уплыли поглубже — подальше от этого переполоха наверху. Я добыла лишь несколько раковин, положила их в карман и вышла из воды.

Плюхнувшись на песок, я все равно чувствовала себя так, будто до сих пор нахожусь в море. Казалось, я достигла какой-то новой глубины и на мгновение сама стала частью моря в его объятиях, а затем снова вернулась в свое тело. Когда около месяца назад я впервые ныряла вместе с Чонхвой из порта Томун, мне показалось, что я слегка сблизилась с морем. А сейчас ощущение было иным — будто я насквозь пропиталась морской водой, будто море заполнило меня изнутри. Интересно, духовное просветление ощущается так же?

Не знаю, сколько я просидела так на песке. Спохватившись, я поднялась и пошла домой. Дома выяснилось, что все закуски закончились. Остались лишь увядающие овощи да рис. На этот случай в углу у меня стояла одна нераспечатанная коробка. Я попыталась перетащить ее на кухню, но она была слишком тяжелой, и я просто раскрыла ее прямо на месте. Внутри были ряды банок с соевым соусом. Между ними были проложены несколько пачек сушеных водорослей, чтобы стекло не разбилось.

Хотя все это я заготовила сама, меня вдруг охватило радостное возбуждение. Вынимая банки одну за другой, я не удержалась и выдохнула: «Ух ты!» На наклейках было подписано: листья периллы, баклажаны, редька… Все банки были плотно заполнены. Красные водоросли, прибрежный фенхель — я тогда даже толком не знала, что это такое, просто залила их соевым соусом. Плюс тушенные в соусе абалон и кальмар. А на других бутылках значилось лишь одно название: «соевый соус». То есть все остальное мне еще только предстояло замариновать самой.

Я почувствовала гордость за себя — за то, что заранее подготовилась ко дню, когда мои припасы закончатся. Но завтрак уже нельзя было откладывать: стройные ряды банок с маринадами напомнили о моем голоде. Я поставила вариться рис — совсем немного. Из всех закусок выбрала ту, что выглядела вкуснее всего: абалоны в соевом соусе. Ждать, пока сварится рис, оказалось нелегко. Я открыла банку и, выловив лежавший сверху кусочек абалона, отправила его в рот. Солоноватый, насыщенный вкус, упругая текстура — язык даже слегка онемел от удовольствия.

Пока мыла посуду после еды, я вдруг решила завести что-то вроде хозяйственной книги и, начиная с этого дня, записывать туда все, что собираю и добываю. Вытерев руки, я достала из сумки ежедневник и записала сегодняшний улов: «Ракушки — семь штук».

Омытое дождем утро: воздух на острове был чистый, прозрачный и свежий. Я думала, что дождь будет лить до самого вечера, но хмурое небо вдруг прояснилось.

Было одно дело, которое я откладывала именно на такой солнечный день. Я хотела нарисовать новую карту этого острова. Изначально я собиралась немного понырять под дождем у пляжа перед домом, чтобы освоиться с подводным рельефом и добыть морепродукты. Но раз в ближайшие несколько дней можно обойтись соленьями, то, может быть, абалона и трепанга стоит ловить чуть позже.

Я сняла со стены схематичную карту острова, разложила ее на столе и прикинула сегодняшний маршрут. Эту карту я набросала еще до переезда: я проплыла вокруг острова на лодке и зарисовала лишь то, что увидела с воды, поэтому на ней было полно пустых мест. Сегодня нужно было внимательно все осмотреть, дойти до самых дальних уголков и выяснить, есть ли здесь территория, которую я могла бы как-то использовать.

Я достала рюкзак и начала собирать вещи в дорогу. В первую очередь положила напильник и нож, чтобы прорубать дорогу в лесу. Осмотрелась, не забыла ли чего, и тут заметила свои ноги — все в ссадинах и царапинах. Обычно я лишь наспех мазала их мазью, но на этот раз положила в рюкзак антисептик и пластыри. На всякий случай — вдруг возвращаться придется уже затемно — взяла и фонарики, сразу несколько, разных типов. Надела летние походные штаны и подтянула повыше длинные носки.

Оставалось только собрать перекус. Я посмотрела на редьку, прислоненную к стене в углу кухни, и в голове тут же сложилось меню. Положив редьку целиком на разделочную доску, я отрезала от нее четыре длинные полоски. В неглубокой тарелке смешала воду, уксус и сахар и опустила туда только что нарезанную редьку. Достала упаковку сушеных водорослей и банку маринованных. Приоткрыла кастрюлю, чтобы проверить, хватает ли риса.

В рис я подмешала уксусную воду, в которой мариновалась редька. Маринованный абалон и водоросли сначала отжала, чтобы избавиться от соевого маринада, а потом нарезала тонкой соломкой. Пора сворачивать. Я положила лист сушеных водорослей на бамбуковый коврик, а сверху — ложку риса. Равномерно его распределив, сверху добавила редьку и соломку из абалона и красных водорослей. Потом подтянула коврик и сформировала плотный рулет.

Обычно я не слишком заботилась о привлекательности своей еды, но сегодня я сама внесла в свое расписание «пикник», а значит, могу позволить себе немного стараний. Я нарезала кимпаб на кусочки «на один укус», уложила их наискосок — получилось красиво, и я осталась довольна. Попробовала кусочек — аромат ингредиентов смешался, вкус вышел на редкость удачным.

Тем временем солнце уже заглянуло в зал. «Ничего себе, уже так поздно!» Впопыхах я сформировала еще три кимпаба, положила их в пластиковый пакет и убрала в рюкзак. Он заметно потяжелел. Закинув его на плечи, я на миг почувствовала себя исследователем, отправляющимся в неизвестность. На миг задумалась — может, выложить что-нибудь лишнее, — но в итоге просто взвалила его на плечи и распахнула дверь.

Это был мой первый пикник с тех пор, как я приехала на остров. Было чуть за одиннадцать. Я решила пройти через сосновый лес за домом и подняться на вершину. Тропинок в лесу не было, ветви деревьев преграждали путь со всех сторон. Я раздвигала их руками, какие-то срезала ножом, какие-то отпиливала, медленно продвигаясь вперед. Проложив какую-никакую тропу, я достала карту и отметила пройденный участок. Лежащие в самых неожиданных местах валуны служили своеобразными ориентирами в густом сосновом лесу. «Этот камень похож на картофелину. Может, назвать его Картошкой? Нет, вот этот куда больше на картошку похож. Тогда предыдущий пусть будет Бататом». При мысли о сладком запахе печеного батата у меня потекли слюнки. Так я решила, что когда-нибудь дам каждому камню свое имя. Не спеша, спустя целый час, я наконец добралась до вершины.

Я провела на карте линию от дома до вершины, и вдруг капля пота с кончика носа — кап — упала прямо на бумагу. Деревья на южной стороне острова слегка закачались из стороны в сторону, и вскоре по всему лесу прошла мягкая волна ветра. Значит, ветер южный. Я остановилась и, будто дерево, позволила ему обнять себя. В поисках места для обеда я спустилась к южному склону, где меня встретила на удивление пустая поляна. Не исключено, что еще во времена японской оккупации, когда строили островной дом, это место тоже расчистили под постройку. Пространство оказалось довольно большим: ни деревьев, ни тени — лишь низкая трава. Я присела сбоку, собираясь достать кимпаб, и вдруг меня осенило: «А ведь это место идеально подходит для огорода!»

Из овощей на остров я привезла разве что один пучок зеленого лука. Все остальное приходилось получать от Хёнчжу. «Хм… похоже, сегодня стоит заняться тем, чтобы разбить здесь огород». Немного поколебавшись, я открыла рюкзак, достала лопату, которую взяла на крайний случай, и начала рыхлить почву.

Решив, что достаточно, я уже собиралась выпрямить спину, как вдруг заметила: лежащий на рюкзаке кимпаб все это время томился под палящим солнцем. «Да уж, кто еще, кроме меня, так сделает…» Стоит мне увидеть что-то новое, как я тут же бросаю прежнее занятие. Я отложила лопату и, прихватив кимпаб, присела в тени дерева. Пока ела, позволила мыслям свободно перетекать друг в друга.

«Ну и что. Ведь изначально я вообще не собиралась выходить из дома». «Дождь закончился неожиданно и подарил мне этот день. Как будто… да, как будто я взяла полдня выходного. Так легко на душе, как если бы я вышла из офиса, пока все еще работают». «В такие дни порядок дел может перепутаться, не обязательно, чтобы все шло по плану». «Хватит ругать себя».

От такого самоутешения настроение стало какое-то непонятное. То ли из-за того, что я запихнула в рот слишком большой кусок кимпаба, то ли из-за нахлынувших чувств в горле встал ком. Я поспешно потянулась к бутылке воды и подумала: просто сегодня день, когда все идет наперекосяк.

Я перебирала водоросли, которые принесла чуть раньше, у умывальника перед островным домиком. Прямо под причалом переплелись коричневые водоросли, ундария и ламинария — я просто срезала все разом, но, когда попыталась разобрать их, поняла, что на это уйдет немало времени. Насекомых, похожих на крошечных креветок, я смывала с миёка морской водой, чтобы днем снова бросить их в море.

Я подняла голову и посмотрела на часы: 8:40. Отложив нож и перчатки, я надела рубашку, висевшую на двери. Решив жить в одиночестве на необитаемом острове, я установила для себя несколько правил. Одно из них — утренняя прогулка каждый день. Другое — выходить на нее в аккуратной одежде.

На самом деле я так тщательно слежу за внешним видом вовсе не ради красоты. Да и кому она тут нужна — даже вон та чайка мой наряд не оценит. Скорее, это из-за страха запустить свой быт, живя в одиночестве. Я пришла к такому решению, пока думала, как не дать себе привыкнуть к беспорядку. Поэтому почти каждый день я выхожу из дома с причесанными волосами и в отглаженной одежде.

Мысль о том, что здесь, на острове, я совершенно одна, вызывает странное чувство. Будто я сама и есть весь остров: если мне станет грустно — погрустит и он, если я буду радоваться и носиться от счастья — весь остров пустится в пляс. А если мои чувства притупятся и я огрубею, то он станет таким же. Я приехала сюда, чтобы изменить свою жизнь, и не хочу снова погрязнуть в лени и отвращении к себе. Чтобы остров был ухоженным, мне самой нужно жить хоть сколько-нибудь собранно.

Сколько времени я простояла перед зеркалом? Мне казалось, что я предаюсь глубокой рефлексии, но лицо в отражении выглядит растерянным и вялым. Я энергично потрясла головой, глубоко вздохнула и сменила рубашку на хлопковую футболку. Она пахла солнцем — видимо, потому, что высохла под палящими лучами. Решительно распахнув дверь, я отправилась на берег.

Девять утра. Если бы я не приехала на этот остров, то была бы сейчас одной из офисных служащих. Тогда как назвать мою нынешнюю профессию? Представив, как в резюме в графе «род деятельности» я пишу «прогульщица», я усмехнулась и сказала:

— Я подстраиваюсь под ваше время и тоже начинаю свою работу. Смотрите: моя работа — ходить. — Я выговариваю каждое слово отдельно, с нажимом, негромко, но отчетливо.

Мысль о том, что прогулка может быть одной из форм работы, в новинку и для меня самой. Но почему бы не назвать «работой» действие, которое позволяет поддерживать жизнь? Я гуляю пару часов и получаю силы для всего, что будет дальше. Когда я шагаю по песку, крепнут бедра и икры, а вместе с этим появляется выносливость — та самая, что позволяет долго стоять у плиты и спокойно готовить. Здесь, где еду не купишь в магазине, почти каждое блюдо требует времени и усилий. А чтобы нырять, нужна выносливость — хотя со стороны может показаться, что это плевое дело.

Когда слово «прогульщица» обрело в моих мыслях совсем ясные очертания, о берег ударила волна. Я остановилась, похлопала себя по щекам и снова пошла вперед. У воды я сняла обувь и зашла в море по щиколотку. Ветер спал, а вместе с ним задремали и волны. В спокойной воде мое отражение было четким, как в зеркале. Одетa я была просто: футболка с коротким рукавом и джинсы. В руках — ничего. Когда хожу на рассвете за продуктами, которые мне оставляет Хёнчжу, я беру с собой хотя бы пластиковый пакет или экосумку. Но на утреннюю прогулку нарочно выхожу с пустыми руками. Когда ничем не обладаешь, можешь просто размахивать ими из стороны в сторону. И мне нравится это чувство свободы.

Намочив ноги, я решила идти дальше босиком. Подняла обувь и бросила ее в сторону леса. Она упала в песок, не пролетев и нескольких метров. Крупный песок и галька под ногами отзывались хрустом в такт моим шагам. Каменистый участок незаметно закончился, и меня встретили тысячи миллиардов песчинок. Я наступала с силой, и песчинки отвечали мне шорохом: соп-соп. Они поддерживали мой вес со всех сторон, и пальцы ног над ними расползались в разные стороны, будто у лягушки.

Поначалу ощущение, будто проваливаешься, казалось странным и мешало идти, но ежедневные утренние прогулки по песку сделали его привычным. В нем есть какое-то особое тепло: песчинки будто тихо подбадривают меня, мягко обнимая стопы. Поэтому половину утренней прогулки я провожу именно на берегу.

Когда песчаный участок заканчивается, я иду в сосновый лес. В самый первый раз я попыталась пройтись по нему босиком, как на пляже. Синеватый ковер из опавшей хвои выглядел на удивление мягким. Но едва опустив на него ногу, я вскрикнула. Иглы были еще живые, упругие, и не ломались даже под тяжестью моего тела, словно упрямо сопротивлялись ей. Ступни покраснели как после массажа.

С тех пор, отправляясь в сосновый лес, я всегда беру с собой маленькую лопату, чтобы понемногу прокладывать тропу. Присев на корточки, я снимаю слой хвои, из-под которого показываются листья, пролежавшие там с незапамятных времен. Где-то я счищаю все до самой земли, а где-то убираю лишь верхний слой. Пока я шаг за шагом двигаюсь вперед, за моей спиной показывается рыжеватая земля, а воздух вокруг наполняется ароматами разворошенной листвы.

У всего живого есть свой запах. Интересно, как пахну я? Что думают обо мне море и лес? Какой аромат я оставлю после себя?

Отогнав эти мысли, я снова делаю шаг. Каждый день я продвигаюсь вперед примерно на десять метров. Безмятежность прогулки по пляжу здесь исчезает, но и тяжелой работой это не назовешь — скорее, посильная умеренная нагрузка. Когда чувствую, что на сегодня достаточно, стряхиваю землю с ладоней и поднимаюсь.

Конечная точка прогулки — вершина острова. После десятиминутного подъема по горной тропе на переносице проступают мелкие капли пота. Бывают дни, когда дующие со всех сторон ветра сходятся в этой точке и треплют меня так, будто пытаются побить. Иногда они просто охлаждают пот, а иногда бесцеремонно лохматят мои волосы. Но каким бы сильным ни был ветер, он всегда прохладный и приятный.

В тот день ветра почти не было, но я все равно не замедляла шаг. С вершины открывается вид на Восточное море, а если повернуться — видны гавани и горные хребты за ними. Мне нравится представлять, как Хёнчжу и жители деревни трудятся в порту Томун.

Я долго смотрела на север. Меня манили черные скалы, усыпанные раковинами, — хотелось спуститься и собрать их. Но вода под ними уходила в такую темную глубину, что у меня подкашивались колени. Да, до причала на восточном берегу всего несколько десятков метров, но мне все-таки страшно. Хотя однажды я обязательно нырну на такую глубину.

Постояв так некоторое время, я почувствовала, как мое тело наполнилось бодростью. Тихо выдохнув, я начала погружаться. Вот теперь утро началось по-настоящему.

При словах «живу одна на острове» в воображении почему-то сразу рисуется одинокое и тоскливое существование. Действительно, когда остаешься одна, иногда такие чувства появляются. Но большую часть времени я слишком занята для них. Я и не подозревала, что просто жить и кормить себя — настолько трудоемкое дело.

Я просыпаюсь аж в пять утра. В городе я с трудом поднималась и в половине восьмого. И дело не в том, что я ощущаю особую бодрость. Просто здесь для всего острова действует свой будильник. Каждый день около полуночи суда начинают выходить из разных портов — в том числе из порта Томун. Шум лодок, которые одна за другой проходят мимо острова, отправляясь в открытое море, еще можно терпеть. Но ближе к пяти утра, когда они все разом разворачиваются и берут курс обратно к портам, — тут уж без преувеличений уши «отваливаются». Чтобы успеть к торгам, которые начинаются в семь утра, суда, выкручивая двигатели на полную, с грохотом проплывают мимо острова и наперегонки заходят в порт. Громко трещат рации: кто сколько наловил за ночь, кто за кем будет заходить.

Проснувшись, я первым делом иду на берег посмотреть, что за ночь вынесли волны. На белом песке, обращенном к восточной части моря, сидят стайки чаек. Я снимаю шлепанцы и босиком захожу в воду. Иногда она приятно теплая, иногда — чуть прохладная. Это не водопроводный кран, который позволяет настроить температуру, так что каждый день я просто привыкаю заново.

Это было в июле. Я проснулась на рассвете и зашла в море по щиколотку. Наклонившись, я умылась морской водой и небрежно вытерла лицо маленьким полотенцем, заткнутым за пояс. И тут заметила, что у северных скал что-то поблескивает. Подошла ближе: на песке лежали две огромные круглые лампы. Почти по тридцать сантиметров в диаметре, тяжелые. Подношу одну к лицу — кажется, она даже больше моей головы. Судя по всему, это лампы с кальмароловных судов. В начале лета, примерно в это самое время, в Восточном море появляются кальмары, и рыбаки зажигают мощный свет, чтобы приманить их. Когда я впервые увидела эти огни вдалеке, они напомнили мне городские фонари, разом вспыхнувшие где-то в море.

Я перетащила лампы к дому. Взяла несколько проводов, свисавших с бамбуковой жерди у дома, и прикинула, как бы их подключить. Решила, что лучше всего будет перебросить провод через жердь и закрепить лампы на сосновой ветке у входа в северную часть леса. Оставив их возле дома, чтобы они подсохли несколько дней, я направилась к камням на поляне с южной стороны. На них у меня были установлены солнечные батареи, а рядом стоял небольшой ящик с генератором, из которого я получала электричество. Я привезла их с собой, когда приехала на остров в самый первый раз.

Электричества здесь требуется немного. Но я решила, что хотя бы самое необходимое — вроде освещения внутри дома — должна себе обеспечить. Если подумать, то мне действительно повезло: сразу после университета шесть лет назад устроиться в компанию, занимающуюся освещением. Удачное стечение обстоятельств, которое словно заранее готовило меня к нынешней островной жизни. Впрочем, именно из-за событий в той компании меня и занесло сюда, так что назвать это одним лишь везением нельзя.

Та компания занималась установкой освещения в крупных зданиях. Как раз тогда они собирались расширять бизнес в Японию и на Тайвань и открывали новый отдел зарубежных продаж, для чего и создали вакансию. Я в освещении ничего не понимала, но все равно подала резюме. На собеседовании мне вдруг задали вопрос: знаю ли я принцип работы освещения за счет солнечных батарей? Как раз накануне, готовясь к интервью, я разбирала этот вопрос как возможный, так что без особого труда ответила: «Постоянное выходное напряжение и ток передаются в MPPT-контроллер, а сетевой инвертор…» Помню, как на лицах руководителей появились одобрительные улыбки. Тогда это сыграло мне на руку, но я и представить не могла, что этим сама поставила подножку будущей себе. Я поняла это уже в первый рабочий день.

— Новенькая неплохо разбирается в солнечной энергетике. У нас ведь сейчас есть проект по солнечному освещению в новом отделе? Может, поручим ей презентацию?

Формально я устроилась в отдел продаж, но туда меня не посадили. А папки с документацией, которые мне выдали, были до отказа набиты электрическими и светотехническими схемами. Мне стало не по себе. Я сразу почувствовала: что-то пошло не так. Я растерянно листала бумаги, когда кто-то молча бросил мне на стол книгу.

— Ничего сложного. Чтобы понять принцип работы солнечных панелей, этой книги вполне хватит.

Кто это был, я уже и не вспомню. Но благодаря той книге я какое-то время хотя бы держалась на плаву. В тот же вечер я с головой погрузилась в чтение. Что-то я все-таки смогла освоить: самые базовые принципы работы солнечных панелей и проблемы, которые возникают при реальной эксплуатации генераторов. Только тогда я немного поняла смысл заученной наизусть фразы, которую дала на собеседовании. «А-а-а… вот почему меня сюда отправили».

Готовя презентацию, я часто засиживалась до поздней ночи в обнимку с этой книгой. «Что-то я устала». Поднимаешь голову, а на часах уже около десяти. Но, несмотря на это, в офисе было шумно: коллеги из отдела продаж продолжали созваниваться с зарубежными филиалами. Оглядываясь, я понимаю, что почему-то именно в тот период чувствовала особенную гордость за себя. Может быть, потому что мы все двигались к одной цели. А может, потому что было приятно видеть, как все, что я изучаю, используется в реальности. Я словно убеждалась, что, если к единице прибавить единицу, действительно получится два. И вот пока я сидела, стараясь унять эти переполнявшие меня чувства, за перегородкой кто-нибудь потягивался и, обращаясь к остальным, говорил деловым подгоняющим тоном:

— Ну что, давайте закругляться и пойдем в закусочную, выпьем по рюмочке.

Стоя на южных скалах острова, я проверяла, надежно ли закреплены солнечные панели, установленные несколько дней назад, — и вдруг вспомнила тех самых опытных коллег. Хотя и была тогда выпивши, я изо всех сил напрягала глаза и старалась вслушиваться в их слова. Может быть, энергия, которую я выплеснула на тех корпоративных посиделках, теперь возвращается ко мне в виде совсем другой энергии? Панели стоят криво, на первый взгляд — как попало, но электричество накапливается вполне исправно.

Тем временем потускневшее солнце уже зацепилось за гребень горы на западе. Похоже, вот-вот начнется закат. Я пошла к дому, взяла лестницу и отправилась к сосне у входа. Подняла светильники, к которым уже подведены провода, и повесила их на ветки. Подправив их положение, я зашла в дом, вставила вилку в розетку и включила питание. «Тинь! Тинь!» Лампы ярко осветили пространство перед домом. Я снова выключила и включила свет. «Тинь! Тинь!»

От переполнявшей меня гордости из груди вырвался горячий вздох. Недавно я проложила тропинку для прогулок, а сегодня соорудила уличный фонарь! Поддавшись внезапному веселью, я в одиночестве начала пританцовывать. На фоне уже вполне приличного островного хозяйства, которое меня окружало, двигалась я довольно неловко, но мне было все равно.

Во сне мне вдруг стало тяжело дышать, и я открыла глаза. Вокруг все еще стояла кромешная тьма. Я посмотрела на часы — не было еще и четырех утра. Горло будто распухло, воздух проходил с трудом. Я попробовала глубоко выдохнуть, выровнять дыхание, но ничего не вышло. Не в силах больше лежать, я села.

Кажется, ночью я слышала шуршание дождя. Было душно, окно я оставила открытым — неужели оттуда натянуло влажного воздуха? Или это снова обострился ринит и у меня заложило нос? Я шевелила ноздрями, стараясь обеспечить поступление воздуха, но все равно казалось, что дышать нечем. А вдруг это как тогда, три года назад?

На меня нахлынули воспоминания.

В порту было темно. Пять-шесть лодок покоились на якорях в ожидании следующего выхода в море. С обратной стороны волнолома гулко били волны, а внутри него плескались мягко, словно шепотом. К этому звуку добавлялся скрип, с которым терлись друг о друга сбившиеся в кучу лодки. Я устроилась подальше — там, откуда было видно портовые фонари. Стояло раннее утро поздней весны, холодно не было. Вдруг вспомнилась бурная молодость: интересно, когда в студенческие годы мы с друзьями шатались по улицам ночами напролет, было так же тепло?

Мысли поплыли, и незаметно навалилась дремота. В какой-то момент я непроизвольно уронила голову. «Эх, надо было взять подстилку», — посетовала я и невольно усмехнулась над тем, как не раздумывая рванула в ночь просто посмотреть на Восточное море.

Прижав лицо к коленям, я пыталась уснуть, когда на причале с противоположной стороны вдруг стало оживленно. Одна за другой зажглись лампы, и под ними показались отчетливые силуэты людей. Это были крепкие, с плотными талиями тетушки в рыбацких сапогах до груди. Я посмотрела на часы — пять утра. Что они делают в порту в такой час?

Слаженно, без лишних слов, эти пять-шесть человек занимались своими делами. Кто-то споласкивал водой котел. Кто-то раскладывал рядом с разделочной доской кочаны капусты и лук, а доска была огромная — шириной, наверное, с целый ствол старого дерева. Рядом высыпали полную сетку черных раковин — должно быть, мидии — и начали очищать их, доставая мякоть. Стук ножа, которым нарезали на доске мидии, доносился до противоположной стороны берега, где сидела я. На гигантской доске продолжали резать овощи, а из котла уже поднимался белый пар.

Крышку приподняли, и из котла вырвалось облако пара. Кто-то подошел и положил туда несколько половников чего-то густого. Перцовая паста? Наверное, собираются варить острый суп с мидиями. Потом в котел пошли капуста и лук, почти сразу за ними отправились мидии, следом — взбитое яйцо. Положив в котел зеленый лук, тетушки наперебой заговорили. Слов я не различала, но по интонациям угадывалось, что они обсуждали вкус: остро, хрустяще, хорошо жуется.

Казалось, даже я чувствовала аромат. В животе настойчиво заурчало. Я достала телефон и поискала ближайший круглосуточный магазин — восемь километров. Представив, как сажусь в машину и еду туда, чтобы заварить лапшу, я вдруг полностью потеряла аппетит. «Ладно, встану посмотрю, чем они там занимаются», — решила я и с усилием поднялась, опершись ладонями о колени. Ноги и плечи ныли после бессонной ночи. Я слегка потянулась — и в этот момент поймала взгляд одной из тетушек на противоположном причале. Черт… лучше бы не вставала. Но раз уж встретились глазами, ничего не поделать. Я неловко улыбнулась и кивнула.

— Эй, вы кто? — на шумном причале вдруг стало тихо.

— А… я? Я просто… приезжая.

Пока я думала, что ответить, рядом со мной вдруг возникла чья-то фигура. Я вздрогнула и обернулась — рядом стояла женщина в знакомых рыбацких сапогах до груди.

— А, так это вы? — сказала она. — Помните меня?

— А… да. Здравствуйте.

— Говорили, что недолго отдохнете, а сами все еще здесь?

На ее плече блеснула надпись: «Ёнильхо». Аккуратные, частой строчкой вышитые нейлоновой нитью буквы особенно ярко светились под светом фонаря в утренних сумерках.

— Лицо опухшее, стоите кое-как — сразу видно, толком не отдохнули. Пойдемте, поешьте с нами, а потом поедете. Наверняка проголодались.

— Что? Я? Да нет, все нормально. Я уже собиралась уходить.

— Куда это в такой час? Пойдемте, давайте-ка.

Не знаю, как это случилось, но я уже шла следом за ней. Наверное, мой желудок в тот миг полностью подчинил себе мозг.

Мы подошли к причалу, где снова стало шумно. Тетушки как раз разливали суп по мискам.

— Хёнчжу, иди сюда.

— Давай скорее есть, я голодная.

— И подруге Хёнчжу тоже положите. Садитесь сюда.

Никто не стал спрашивать, кто я такая, — просто протянули нам две тарелки горячего супа и тут же уткнулись лицами в свои тарелки и принялись усердно орудовать ложками. Я, слегка ошарашенная, тоже приняла протянутую мне миску. Неловко озираясь, куда бы присесть, я встретилась взглядом с той женщиной, которую только что назвали Хёнчжу, — она кивком указала на ящик из пенопласта. Все остальные уселись прямо в забродных сапогах на мокрый пол. Я тихонько подтащила пенопластовый ящик и устроилась рядом.

Пробормотав лишь «приятного аппетита», я зачерпнула ложкой бульон и поднесла ко рту. Вкусно. Выдохнув носом остроту, я снова сконцентрировалась на непривычном солоноватом вкусе. Несмотря на жгучую приправу, вкус был глубокий — просто отменный. В следующий раз я набрала в ложку овощей из супа и отправила ее в рот. Какие же они были хрустящие. Я жевала что-то похожее на мидии, но по ощущениям они были совсем не такими, как обычные мидии из супа, который готовят в забегаловках. Не жесткие, как рапаны, но и не рыхлые — жевалось легко и свежо. Что это может быть, если не мидии? Я стала вылавливать ингредиенты по одному, пробуя каждый. На губах сама собой появилась улыбка.

Пока я с головой ушла в дегустацию, тетушки, похоже, уже доели и теперь украдкой поглядывали на меня. В какой-то момент я поняла, что все уже пристально на меня смотрят.

— Вкусно? — спокойно спросила та самая тетушка, что окликнула меня раньше.

— Да, очень. А вот это, похожее на мидии, — что такое?

— Моллюски. Очень свежие, правда? Только вчера добыли.

Тут другая тетушка добавила:

— Эй, девонька, добавки налить?

Я сама не заметила, как, вскинув миску, рванула к котлу.

— А ты почему с Хёнчжу пришла? Подруга?

— Да это же та, которая сидела вон там, напротив. Я еще подумала: вдруг в воду собирается прыгать, — и все смотрела на нее. Взгляд как у покойницы был… а сейчас гляди — расцвела.

Все захихикали. Я тоже неловко рассмеялась.

Позже Хёнчжу, вспоминая наше знакомство, говорила, что я выглядела удивительно спокойной, когда ела тот суп. И, глядя на меня, она сразу поняла: я приехала сюда не умирать — я приехала жить. Я всего лишь наслаждалась угощением, но она умудрилась увидеть в моих действиях выбор между жизнью и смертью. Эти ее слова показались мне странными — и потому надолго остались в памяти. Я ведь и правда приехала сюда жить.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросила я у Хёнчжу, которая перетаскивала груз на палубу.

— Ты когда-нибудь училась этому?

— Нет.

— Да что там училась… ты вообще хоть раз на такой лодке была?

— Нет, впервые.

— Ну и ну. Ты хоть понимаешь, что работа в море — это не шутки? Не придумывай. К работе на судне нужно относиться серьезно.

После такого отказа оставалось только сказать «ладно» и развернуться. Моя машина стояла совсем недалеко — я видела ее отсюда. Можно было просто сесть за руль и поехать обратно в город. На этом все и закончилось бы. Но мне почему-то не хотелось.

Позже Хёнчжу, вспоминая тот момент, рассказывала: «Ты смотрела на меня так, что отказать было невозможно. Есть же выражение — цепляться за подол. По твоему лицу я тогда впервые по-настоящему поняла, что оно значит».

Я и сама не знаю, почему была настолько отчаянной. Если оглянуться, то кажется, будто иногда какая-то неведомая сила выталкивала меня с суши и тянула прямо в море.

— Ладно. Только один раз. Ясно? Вот же…

— Правда? Спасибо вам огромное!

— После тарелки супа хоть какая-то сила в голосе появилась. На, съешь таблетку. Морская болезнь — штука тяжелая. Намучишься.

Я выпила лекарство и уселась в уголке лодки. Хёнчжу позвала меня и молча сунула мне в руки комплект забродных сапог. Я переоделась в углу рубки и снова вернулась ближе к носу. Хёнчжу взялась за штурвал и завела двигатель. Звук оказался неожиданно мягким. Лодка медленно попятилась, потом ее нос развернулся к морю и она начала резать воду. Мы выходили в море. Я вдруг почувствовала странное спокойствие.

Я сидела, подставив лицо под морской ветер, как вдруг в памяти всплыл недавний эпизод из моей сеульской жизни.

— Да что с тобой, Чжиан, ты уже третий год работаешь! Это не детский сад. Соберись наконец!

— Да, извините.

Я только получила должность младшего менеджера, когда руководитель вызвал меня к себе. В смете, которую я отправила на проверку, все было исчерчено красным. Тогда меня впервые так громко отчитали при всех коллегах. Слушать разнос из-за ошибок было тяжело, но еще тяжелее — терпеть взгляды других. Тогда я вдруг поняла, как сильно завишу от того, как на меня смотрят люди.

Спустя минут десять Хёнчжу из рубки рукой подозвала меня к себе:

— Тебе нормально? Вид у тебя какой-то совсем немощный.

— Да, все в порядке.

— Странно. Обычно к этому моменту все уже в панике блюют. Кстати, я ведь даже имя твое не спросила. Я — О Хёнчжу. А возраст…

Так мы и представились друг другу. Сначала она говорила со мной уважительно, но постепенно перешла на более простой тон. Сегодня, сказала она, мне достаточно просто смотреть и запоминать. С этими словами она поднесла к моим глазам указательный и средний пальцы, а потом направила их на окно рубки. Я кивнула.

Хёнчжу выбежала на палубу, схватила длинный багор, зацепила крюком буй, качавшийся на воде, и потянула его к себе. Она закрепила буй на лебедке, нажала кнопку, и сеть начала медленно подниматься из моря на палубу. Время от времени в ней мелькали рыбы, а Хёнчжу ловкими, быстрыми движениями отбирала их и бросала на палубу.

Достав весь улов, мы подплыли к следующему бую и повторили ту же работу. Примерно у пятого буя мне уже стал понятен общий порядок и принцип работы подъемника. Движения Хёнчжу были удивительно простыми и сдержанными — такими, каких требовала сама работа. Я почему-то всегда думала, что морской труд под силу только крепким, рослым мужчинам, но тонкие, точные движения Хёнчжу выглядели вполне естественно. И мне пришло в голову, что сила, возможно, определяется не количеством, а тем, как ею пользоваться.

Я была погружена в эти мысли, когда Хёнчжу вдруг окликнула меня:

— Подойди сюда.

Она отбирала из сегодняшнего улова только камбалу.

— Я сложу камбалу отдельно. А ты возьми самых маленьких и почисти их. Вот так — слегка нажимаешь на брюшко, как будто снимаешь филе, разрезаешь живот и выскребаешь внутренности. Потом срезаешь плавники сверху, снизу и у хвоста — и все. Давай штук пять.

Сказав это, она снова ушла в рулевую рубку и принялась энергично крутить штурвал — похоже, собиралась вывести лодку дальше в открытое море.

Я сидела на палубе уже в резиновых перчатках, с ножом в руке и пристально смотрела на камбалу. Сделала глубокий вдох и взяла одну рыбу. Мягкая, податливая плоть — и резкий, насыщенный запах моря. Ощущение жизни, которая была здесь еще мгновение назад, передалось прямо в пальцы. От этого непривычного чувства я поспешно положила рыбу обратно. И вдруг ясно осознала: до этого момента я ни разу в жизни не держала рыбу в руках.

Я снова глубоко вдохнула и, как и велела Хёнчжу, слегка сжала камбалу за брюшко и отрезала ей голову. Затем уложила нож горизонтально и разрезала живот снизу. Лезвие, огибая кости, чисто отделяло филе. Внутренности были длиной примерно в три фаланги пальца. Я вытряхнула их, промыла рыбу и по очереди срезала все плавники. Так, пусть и неловко, я закончила свою первую в жизни разделку камбалы. Уголки губ сами собой приподнялись.

Лодка остановилась. Вдалеке смутно вырисовывался порт, откуда мы вышли, а за ним с севера на юг тянулся огромный горный хребет. Хёнчжу подошла ко мне с рисом, тарелками, овощами, тюбиком перечной пасты и уселась рядом.

— Ну что, время поесть.

Я достала телефон — было ровно восемь утра. Хёнчжу плеснула воды на разделочную доску, выложила камбалу по одной и начала нарезать ее тонкой соломкой. Нарезанную рыбу она сложила в большую миску и щедро залила уксусом. Потом велела подождать пару минут — так кости станут мягкими и будут легко жеваться.

— Похоже, тебя не укачивает? Даже мой младший брат — здоровяк — в первый день только и делал, что лежал…

— Мне нормально. Наверное, из-за того, что все время дует ветер.

— Значит, море тебе подходит.

Спустя немного времени она смешала в тарелке несколько ложек риса, горсть овощей и щедрую порцию перечной пасты. Свежие плотные ломтики рыбы и ароматное кунжутное масло завершили блюдо.

— Пробуй первая. Интересно, как на вкус горожанке, — сказала она и внимательно посмотрела мне в лицо.

Я, не до конца понимая, что делаю, подняла ложку, зачерпнула из тарелки побольше камбалы, риса и овощей и поднесла ко рту. Пока я неторопливо совершала эту торжественную пробу, Хёнчжу с шутливой важностью рассказывала, что я первый гость на этой лодке, а она, вообще-то, человек, который очень серьезно относится к угощению гостей.

Я жевала мягкое мясо камбалы и чуть хрустящие косточки. Острота перечной пасты и сладость капусты с луком усиливали вкус, делали его глубже. На моем лице сама собой появилась улыбка.

— Очень вкусно!

Хёнчжу удовлетворенно улыбнулась и, не говоря ни слова, потянулась своей ложкой к тарелке. Попробовав, она тут же подняла большой палец:

— И правда, вкусно. Кстати, сколько ты собираешься здесь пробыть? Есть где остановиться?

— Честно говоря, я приехала без плана…

Я замялась, а она продолжила:

— Тогда поживи пока у меня. У меня есть свободная комната. Что скажешь?

От такого предложения невозможно было отказаться. Я снова улыбнулась.

— Чжиан, ты, оказывается, умеешь улыбаться. Тебе очень идет.

Закончив дегустацию моего первого риса с камбалой, мы продолжили работу. С этого момента я тоже перестала сидеть без дела и начала хоть как-то помогать. Хёнчжу настаивала, чтобы я оставалась на месте, но было видно, что мое рвение ей не неприятно. Так я и стала членом экипажа «Ёнильхо».

— Ой, тетя, вы что делаете?!

Не реагируя на мой вопрос, госпожа Хон высыпала собранные водоросли в воду. Мы были знакомы лишь шапочно: иногда здоровались в порту, когда проходили мимо друг друга. Сегодня она позвала меня на подработку — сказала, есть хорошее дело — и привела на акваферму. Мы вдвоем должны были почистить два садка для выращивания рыбы. Мне предстояло заниматься такой работой впервые, поэтому я немного нервничала, но поскольку моей напарницей была госпожа Хон, то решила, что посмотрю, как работает она, и всему научусь на месте.

В самом начале мне велели собирать ундарию, которую волнами прибило к внешнему краю садка. Я собирала ее и переносила. Настил был узким — один неверный шаг, и я могла сорваться в море. Приходилось все время смотреть под ноги. Пот лил с меня ручьем. А госпожа Хон тем временем… просто сталкивала водоросли обратно.

— Постойте! Вы зачем их выбрасываете? Их же можно с соевым соусом есть, а можно высушить и суп сварить. Жалко же!

Готовая расплакаться, я смотрела, как госпожа Хон молча берет целые охапки водорослей и высыпает их в садок.

— Ох, девонька! Сейчас нужно кормить абалонов и морских ежей. Ты вниз посмотри хорошенько. Видишь, как абалоны спешат к водорослям?

— Не вижу…

— Так внимательно смотри. Посиди спокойно и хорошенько присмотрись.

Госпожа Хон больше ничего не добавила и отошла в сторону. А я так и осталась сидеть на корточках, глядя в воду. Море было спокойным, и дно просматривалось довольно далеко. Солнечные лучи играли на стеблях водорослей, и казалось, что за жилками покачивающихся в воде темно-зеленых листьев можно наблюдать часами. И вдруг внизу показались темные комки. Я пригляделась: они приближались не только снизу, но и со всех сторон. Глядя на металлический блеск подбиравшихся к зеленым водорослям существ, я вдруг подумала, что вся картина напоминает сцену из мультфильма, когда злодей сверкает зубами, заливаясь зловещим хохотом.

Выходит, абалоны такие гадкие? С самого утра я без передышки отбирала водоросли, а теперь вместо того, чтобы продать их в порту или забрать свою часть, мы просто выбрасываем их. Разве тут можно не расстроиться?

Издалека меня окликнула госпожа Хон:

— Видела? Много собралось, да?

— Угу, — буркнула я, все еще обиженная.

— Эх ты. Абалонам и морским ежам тоже есть надо. Если не давать водоросли, то придется кормить их фабричным кормом, а его они не особо-то едят. А представляешь, сколько от него грязи в воде?

Ее слова меня немного остудили. Оказывается, не только для меня водоросли — это вкусная еда, но и для абалонов и морских ежей тоже. Глядя на то, как абалоны облепили стебли и с аппетитом обедают, я вдруг почувствовала стыд.

— Надо было предупредить, когда мы ундарию собирали. Я думала, что мы их для себя берем.

— Да я тогда слишком занята была, забыла. Ладно, пойдем-ка и мы пообедаем.

Пока шла за госпожой Хон, я вдруг поняла: она ведь родилась здесь, в Тхончжине, в деревне рядом с портом Томун, и все шестьдесят лет своей жизни провела у моря. А с тех пор как я поселилась здесь, прошло уже почти два месяца. Иногда, как сегодня, я, не разобравшись толком в ситуации, начинаю упрямиться и настаивать на своем, что довольно стыдно. Но если вспомнить, как растерянна я была в порту в первый день, то выходит, что я обжилась в этом незнакомом месте вполне неплохо. Наверное, за это нужно благодарить здешних рыбаков, которые могут казаться равнодушным, но на самом деле постоянно заботятся обо мне.

А на следующее утро женщина по имени Чонхва вдруг предложила мне пойти нырять. С ней мы тоже сблизились, потому что каждый день встречались в порту. Однажды, поздоровавшись, она вдруг остановила меня и сказала:

— Мне бы хотелось, чтобы ты обращалась ко мне просто по имени… «Госпожа» как-то не подходит — наверное, потому, что мне только-только за пятьдесят.

Это показалось мне таким милым, что с тех пор я звала ее только так. А наблюдать за тем, как у нее при этом чуть приподнимаются уголки губ, стало для меня еще одним маленьким удовольствием.

Когда Чонхва позвала меня с собой, я, не имея ни малейшего представления, что подразумевается под «нырять», просто ответила: «Хорошо!» Она спросила, хорошо ли я плаваю, и я похвасталась, что в детстве занималась плаванием в продвинутой группе вместе со старшей сестрой.

— Тогда ладно. Я вот в бассейне ни разу в жизни не была, а нырять умею. Если училась — значит, еще лучше получится. Главное — воды не бояться.

Она велела мне надеть гидрокостюм, а сама вышла налегке. В руках у нее была сетчатая сумка, в которой лежали водоросли и несколько складных ножей.

Прямо у кромки воды, где с плеском одна за другой накатывали волны, Чонхва вдруг плюхнулась на землю. Взяв небольшой камень, она принялась резать на нем водоросли, которые достала из своей сумки.

— Положи их в карманы.

Не очень понимая зачем, я стала засовывать в карманы костюма протянутые ей мелко нарезанные листья и стебли водорослей.

— Видишь, вон там из воды выступает камень? Поплывем туда. Под ним есть на что посмотреть.

Раздвигая толщу воды руками, мы продвигались к камню. Оглянувшись, я поняла, что берег уже довольно далеко — до суши метров двадцать.

Пока добрались до камня, мы обе запыхались. Мы держались на воде, оставив на поверхности только головы, и обменивались жестами. Чонхва подняла указательный палец, а потом резко ткнула им вниз — тот самый сигнал, которому она научила меня на берегу: пора нырять. Она резко наклонила голову, будто хотела сделать стойку на руках, сильно оттолкнулась ногами и ушла под воду. Я тоже попыталась перевернуться и нырнуть. Получилось не сразу: ногам не хватало силы. Мне удалось уйти под воду только со второй или третьей попытки.

Под водой было тихо. Мгновение назад на поверхности все было наполнено звуками — крики чаек совсем рядом, гул лодочных моторов где-то вдали. А здесь, под волнами, царила тишина. Я слышала лишь собственное дыхание, выпускаемое в воду.

Камень, макушка которого торчала над поверхностью воды, прятал под гладью огромное тело. Но, вопреки моим ожиданиям, этот камень был довольно одиноким. Внизу расстилалось лишь голое песчаное дно.

Пока я растерянно осматривала этот пейзаж, Чонхва уже уплыла далеко вперед, к самому дну. Вдруг она остановилась, достала из кармана те самые нарезанные водоросли и направилась с ними к колонии абалонов. Она просовывала водоросли между абалонами, затем выбирала тех, которых сложит в сетку, после чего снова доставала водоросли и кормила оставшихся. И так — раз за разом.

Посмотрев на меня, она показала пальцем на мой карман, а потом — на абалонов. Я согнула руки и пожала плечами, спрашивая: «Что?» Чонхва выпустила крупный пузырь воздуха и ткнула пальцем вверх. «Ага… Похоже, я что-то делаю не так».

Когда мы вынырнули, она жестом позвала меня подплыть к камню. Под водой было тихо, а теперь, стоило выбраться наружу, уши снова наполнились шумом. Чонхву либо тоже оглушил этот шум, либо я казалась ей слишком бестолковой, но говорила она заметно громче, чем прежде.

— Ты должна делать как я. Надо было, наверное, сначала все как следует объяснить, а потом уже нырять. Слушай внимательно. Мы ведь сюда пришли за абалонами, так? Но даже если находишь целую колонию, нельзя выковыривать их всех подряд. Нужно брать только крупных. Мелких, молодых, надо оставить — пусть подрастут. — Глядя, как я усердно киваю, она продолжила: — И это еще не все, есть кое-что поважнее. Их нужно кормить. Сейчас в море уже не так много пищи. Не знаю, как это звучит со стороны, но мы должны им помогать.

Помогать? Абалонам? Мы — им? Если честно, я не очень поняла, что она имела в виду, но все-таки кивнула. Я ведь пришла учиться нырять, поэтому не могу здесь пререкаться. Когда она снова ушла под воду, я последовала за ней — уже куда увереннее, чем в первый раз. И снова шум в ушах сменился тишиной. Я специально подплыла поближе к Чонхве. Она плавно спустилась и остановилась у той же колонии абалонов. Потом махнула мне — мол, быстрее сюда.

Я подплыла и, остановившись рядом, посмотрела туда, куда указывал ее палец. Маленький абалон втягивал в свою раковину оставленную ею водоросль и шевелил телом так, будто пережевывал ее. В этот момент луч солнца, преломившись волной, отразился от раковины — и та сверкнула так, словно подала нам сигнал. Чонхва ласково погладила крошечного абалона и улыбнулась мне. Ну и дела… что за чудо такое. Я и сама невольно улыбнулась в ответ. Мы смеялись под водой, а перед нашими лицами суетливо взмывали вверх пузырьки воздуха.

— Чего ты смеешься? Ты вообще понимаешь, насколько серьезна ситуация? — донесся вдруг откуда-то издалека резкий высокий голос.

Это был голос начальницы отдела Пэ — тот самый, о котором я старалась забыть… вернее, делала вид, что забываю, хотя на самом деле забыть его было невозможно. Я проснулась и посмотрела на часы: два ночи. Моргая, еще раз убеждаюсь, что это был сон. Июнь, раннее лето, меня окутывал влажный ночной воздух, и, должно быть, поэтому на лбу выступили капельки пота. Я села в постели и вздохнула. Голова бессильно опустилась.

Пэ была старшей сотрудницей из бухгалтерии в компании, где я работала. Она трудилась там больше двадцати лет и — в атмосфере, где таких «долгожителей» было немного, — знала всю внутреннюю кухню от и до. Работала она зрело, уверенно, так, словно занимала место прямо под директором и умела решать все быстро и без лишних движений. Высокая, с низким гулким голосом, она производила впечатление человека, который справится с любым делом. Даже мужчины-руководители не позволяли себе лишнего в ее присутствии.

Однажды, когда я только пришла, меня подозвала к себе старшая коллега:

— Чжиан, слушай… я вижу, что ты часто бываешь рядом с госпожой Пэ из бухгалтерии. Она человек непростой, будь осторожна.

— В смысле?

Коллега подмигнула и ушла.

Я еще несколько раз слышала такие «предупреждения», но не придавала им значения.

«Для меня она просто классный человек», — думала я и продолжала тянуться к ней.

Мне казалось: неважно, кто передо мной, если я хорошо делаю свою работу. Госпожа Пэ ко мне благоволила:

— Чжиан, давай без официальных обращений. Зови меня просто сонбэ[1]. Или даже онни[2].

Позже я поняла, что так она меня проверяла. Даже сейчас, вспоминая об этом, я чувствую холодок внутри: а что было бы, если бы я тогда действительно начала звать ее «онни»?

В те годы я жила с убеждением: «корпоративная жизнь зависит от того, как я сама себя веду». Перед тем как утром открыть дверь офиса, я всегда на мгновение собиралась с мыслями: «Не оглядывайся на других. Начнешь подстраиваться под их реакции — конца не будет. Не думай о последствиях». И, встречаясь взглядом с кем-нибудь, громко и бодро говорила:

— Здравствуйте!

Но когда я ошибалась, сохранять бодрое выражение лица становилось почти невозможно. А тут еще под конец месяца я несколько раз подряд напутала цифры в расчетах, и меня вызвали в бухгалтерию.

Госпожа Пэ не подняла глаз от монитора:

— Чжиан, ты что вообще делаешь? Совсем не в себе?

Сейчас мне кажется, что в тот момент мне стоило быть наглее. «Ай, госпожа Пэ, ну разок уж простите, а? Этого больше не повторится, честно-честно!» Но тогда у меня не хватило на это смелости. Наверное, потому что, совершая одну ошибку за другой, я постепенно теряла уверенность.

Проснувшись среди ночи, я лежала на боку, перебирая старые воспоминания, и внезапно почувствовала, что в этот миг я сама себе неприятна. Я встала, подошла к столу в гостиной и поставила чайник — все равно уснуть уже вряд ли получится. Стараясь не разбудить спавшую в соседней комнате Хёнчжу, я медленно потянулась к стеклянной банке с чаем, но нечаянно выронила ее. Банка со звоном упала на пол.

— Ну что там на этот раз? Опять ты, Чжиан? — раздался резкий голос откуда-то издалека, словно из той самой бухгалтерии. Кто-то уронил подставку для чашки, а все, похоже, решили, что это снова я.

Может, стоило тогда сказать: «Вообще-то это не я». А может, и нет. Теперь я хочу сказать той прежней себе лишь одно: ты правда старалась. Просто тогда ты не могла позволить себе эту душевную свободу, которая у тебя есть сейчас. У меня не было возможности посмотреть на себя со стороны. Вместо этого я сама обвиняла себя во всех смертных грехах и делала это усерднее кого-либо.

Звук катящейся стеклянной банки в чужом доме в порту Томун вдруг разбередил те самые воспоминания. К счастью, Хёнчжу не проснулась. Я положила несколько чайных листьев в чашку, заварила горячий чай и вышла на крыльцо. Но мысли не отставали.

Наверное, именно с того времени все и началось. Те мелкие ошибки, на которые раньше никто не обращал внимания, теперь каждый раз становились поводом для замечаний. Ходили слухи, что здесь не обошлось без госпожи Пэ из бухгалтерии. Конечно, можно было просто не ошибаться — но странным образом именно в финансовых вопросах я снова и снова допускала промахи, большие и маленькие. Проходя мимо бухгалтерии, я каждый раз сжималась: а вдруг опять что-нибудь скажут? Сердце становилось размером с фасолину. Та самая «энергичная Чжиан», что перед входом в офис нашептывала себе заклинания, незаметно исчезла.

Когда мама спрашивала, почему я так сильно похудела, я лишь отмахивалась:

— Да на работе все не так, как мне хотелось бы.

Отец ответил:

— Так всегда бывает. И на работе, и в жизни.

А сестра то ли посоветовала, то ли усмехнулась:

— Да брось, компании до тебя дела нет. Ходи как мышка и не высовывайся.

Сейчас я понимаю, что и отец, и сестра хотели мне помочь. Но тогда я лишь сильнее сжалась от этих слов.

— Вот оно как… значит, так и должно быть, — кивала я.

Стоя перед зеркалом с зубной щеткой во рту, я вдруг увидела в отражении какого-то бесцветного человека.

Так я и тянула эту тонкую ниточку, связывавшую меня с работой, пока однажды, ближе к пятому году стажа, не объявили об очередной ротации кадров. Обычно это означало смену команды внутри отдела, так что я не придала этому большого значения. Но, открыв корпоративное объявление, я увидела: «Чха Чжиан, отдел продаж, команда экспорта → административный отдел, команда общего управления».

Я опешила. «Как так? Я — с пятилетним стажем в отделе продаж, — и вдруг в отдел, в работе которого я вообще ничего не понимаю? Это же абсурд».

Я сразу пошла к начальнику отдела и попросила о разговоре. В переговорной он сидел молча. Не выдержав, я заговорила первой:

— Вы правда считаете нормальным отправить меня в административный отдел?

— Понимаешь, Чжиан… я сам об этом узнал только вчера вечером, по дороге домой.

— Тогда в чем причина? У меня ведь не было проблем с результатами.

Он так и не ответил. Сидел с каменным лицом и молчал. И, глядя на него, я вдруг поймала себя на том, что киваю — будто уже получила ответ. Не потому, что поняла что-то. А потому, что почувствовала: пришло время отпустить ту самую нить. Когда-то она была толстой и надежной, а теперь совсем истончилась.

— Понятно, — сказала я.

Выйдя из переговорной, я не вернулась к своему столу, а сразу вышла из здания. Зима заканчивалась. Ветра не было, но холодный воздух словно пригвоздил меня к месту. Я стояла и смотрела в небо.

«Что же теперь делать… мой студенческий кредит… А ведь в этом году еще должен быть отбор на зарубежную стажировку…» Все эти мысли смерчем закружились в голове, и меня накрыла темная тяжесть.

Хочу все бросить.

Тем же вечером, перед уходом, я зашла к руководителю отдела и подала заявление на увольнение. Вскоре об этом узнала госпожа Пэ и позвала меня к себе.

— Чжиан, говорят, ты увольняешься? Зачем? Из-за чего?

Ее непринужденный тон лишил меня дара речи.

«Разумеется, из-за вас. Хотите сказать, что не знали?» Если бы я сказала это вслух, мне бы, наверное, стало легче. Но я лишь пробормотала что-то невнятное, неловко попрощалась и ушла. И кто бы мог подумать, что даже после моего ухода с работы она будет продолжать приходить ко мне во сне.

— Я… хочу попробовать пожить на острове одна, — сказала я Хёнчжу примерно через месяц после того, как я приехала в порт Томун, когда мы перекусывали на борту «Ёнильхо».

В тот день у нас были вареные яйца. Я держала яйцо, от которого все еще поднимался горячий пар, и пыталась очистить скорлупу. Обычно у меня получалось хорошо, но в тот раз скорлупа никак не поддавалась. Крошки разлетались в разные стороны, и, подняв глаза, я увидела, что Хёнчжу смотрит на меня с совершенно ошарашенным выражением лица.

Я, не смущаясь, продолжила:

— Ну, помнишь, ты тогда говорила про остров вон там, впереди? Мне почему-то кажется, что я смогла бы жить там одна.

— Ох!

Хёнчжу стукнула меня яйцом по голове. Скорлупа сухо треснула, а я пискнула от неожиданности.

— Больно же!

Она отвернулась, будто не слыша меня, и стала спокойно чистить яйцо. Подержав его в холодной воде, она вынула его, аккуратно надколола посередине и, медленно вращая, стала снимать скорлупу по кругу. Сначала верх, потом — остаток снизу. Полная противоположность мне: я всегда, едва сварив яйцо, начинала жонглировать им в обеих руках, обжигаясь, лишь бы поскорее содрать скорлупку.

Я молча ждала ее ответа. И только полностью очистив яйцо, она наконец произнесла:

— Даже не думай.

Чтобы ее тон меня окончательно не придавил, я тут же сменила тему:

— А когда, ты говорила, приедет та команда на морскую рыбалку? Надо же снасти заранее подготовить.

— Снасти в нижнем ящике полки. Подготовь по десять комплектов на человека… А потом сходи в рыболовный магазин, купи четыре-пять удочек и в соседнем магазине захвати побольше морских червей.

Через несколько дней должны были приехать гости из Сеула — порыбачить в море. Хёнчжу сказала, что в такие периоды, когда с морем не очень ладится, приходится выкручиваться, чтобы лодка не простаивала. Общаться с людьми мне не слишком хотелось, но я решила, что это подходящий момент применить те рыболовные навыки, которым я училась у нее почти месяц. Ловить живую, бьющуюся рыбу мне все еще было немного непривычно, зато в подготовке снастей я была уверена. Особенно хорошо у меня получалось завязывать узлы на леске — настолько, что даже Хёнчжу не раз спрашивала, где я этому научилась.

Удочки нужно было подготовить до этапа крепления поводка — дальше рыбаки разберутся сами.

— Я готовлю их к ловле каменного окуня, да?

— Да-да. Только леску возьми потолще, полуторка подойдет.

Я быстро вязала узелки.

— Ты правда очень ловко вяжешь узлы, Чжиан.

Посмотрев на хвалившую меня Хёнчжу, я вдруг вспомнила учительницу на уроке труда в начальной школе: «Посмотрите-ка все сюда. Чжиан очень хорошо шьет. Видите сумку, которую она сшила? И наметочный шов, и строчка, и потайной шов — все аккуратно».

С детства мама учила меня и шитью, и вязанию, так что с нитками и веревками я всегда ладила. Мне нравилось что-то плотно соединять, стягивать, закреплять. Вновь почувствовав эту радость, я не заметила, как начала напевать.

— Ты еще и напеваешь? Почаще бы ты так.

— Мама передала мне ловкость рук, поэтому с такими задачами я справляюсь легко. И с удовольствием.

Немного помедлив, я продолжила:

— Люди — вот что сложно. А все остальное не очень.

Повисла короткая пауза. Чтобы разрядить неловкость, я снова улыбнулась и сказала:

— Раз сегодня выходной… может, съездим на тот необитаемый остров? Просто посмотрим, одним глазком.

— Ой, все, сдаюсь! Ладно, раз тебе так любопытно — поехали.

Так я впервые оказалась на необитаемом острове напротив порта Томун. От гавани — всего десять минут на лодке. По словам Хёнчжу, на одном из берегов есть родник, а между скалами — несколько мест, где можно укрыться и передохнуть. Природные условия там вполне сносные, и во времена японской оккупации какой-то японец даже построил там дачу. Я думала, что если и жить, то с палатками, а тут — целый дом! Неожиданная новость взбудоражила меня.

Мы обогнули остров с восточной стороны — и действительно: в глубине леса показался одинокий дом. Каменные стены. Аккуратная, добротная постройка. Увидев его, я еще сильнее загорелась мыслью обязательно пожить здесь.

— Пожалуйста, помоги мне, Хёнчжу! Я правда здесь справлюсь одна! Я обязательно должна пожить на этом острове!

Мой тон был умоляющим, но внутри я чувствовала себя иначе. Меня переполняла уверенность в себе. Та самая уверенность, которую я испытывала когда-то очень давно — наверное, сразу после окончания университета. То, что я вдруг нахожу в себе такую смелость после нескольких лет разболтанной, перекошенной жизни, в которой я лишь сжималась и уменьшалась, казалось удивительным даже мне самой.

— Книги, переносное радио, швейный набор… и это все?

Мы, как обычно, вышли в море на «Ёнильхо» еще на рассвете, закончили работу и вернулись домой. Хёнчжу велела показать, что я возьму с собой на остров. Я положила перед ней три вещи: сборник рассказов Пак Вансо, переносное радио и швейный набор — побольше иголок и ниток разных видов. Вообще-то мне хотелось добавить туда еще и разные отрезы ткани, но пока я решила ограничиться самым необходимым.

Хёнчжу хмыкнула — так, будто не знала, смеяться или вздыхать:

— Чжиан, ты правда думаешь, что выживешь с этим на острове? Вот поэтому я и говорила, что это невозможно.

Она сказала, что ей нужно съездить в город по делам, а вечером мы еще подробно все обсудим.

— А до ужина походи по дому, посмотри, что еще может пригодиться. Староста обещал мне бутылку домашнего сливового вина. Заберу ее по дороге. Вечером выпьем и все обсудим.

На секунду я просияла от новости про сливовое вино, но тут же снова задумалась.

Что же еще нужно? Мне почему-то казалось, что я справлюсь и с таким набором. Весь остров — сосновый лес, дров набрать не проблема, огонь развести тоже… Но все же я решила еще раз подумать о вещах, которые действительно помогут в повседневной жизни. Книгу, радио и швейный набор я вернула на полку.

Вечером Хёнчжу накрыла скромный стол. Подняв бокалы над пельмешками из минтая, мы чокнулись.

— А, подожди-ка. Думаю, ты такого еще не пробовала.

Хёнчжу поставила тарелку с чем-то похожим на стебли морских водорослей.

— Слышала про коричневые водоросли?

— Коричневые водоросли?

Я подняла незнакомую водоросль палочками и повертела ее перед глазами.

— В море у Канвондо она растет повсюду. Раньше так вообще сплошь и рядом была, сейчас не так много, но все равно встречается часто. Попробуй — маринованная.

Упругая, чуть похрустывающая текстура мне понравилась — напомнила вкус бурых водорослей, которые я пробовала в детстве.

— Отличная закуска.

Я сделала глоток сладкого сливового вина и следом положила несколько кусочков водорослей. Пропитанные насыщенным вкусом маринада, они приятно похрустывали. Эти водоросли отлично подошли бы и к рису.

Хёнчжу продолжила:

— Вот если бы я, допустим, собралась на необитаемый остров… Хотя такого не будет, но допустим. Я бы первым делом взяла с собой перечную пасту и кунжутное масло. В море полно водорослей, которые можно есть сразу: ундария, ламинария, коричневые водоросли — это база. А там, где песок, растет морской фенхель. Его слегка отварить, заправить перечной пастой и кунжутным маслом — и получится настоящая вкуснятина.

Хёнчжу рассказала, что коричневые водоросли растут на прибрежных скалах с апреля по июнь. Их срывают, пару дней подсушивают, потом маринуют — и все. С другими водорослями и прибрежными травами вроде того же фенхеля все примерно так же: простая обработка, минимум хлопот.

— Так вот, давай еще раз. Допустим, мы едем на необитаемый остров. Ты принесла книги и радио — конечно, их тоже можно взять. Но главное — еда. Даже если ты ешь, но делаешь это кое-как, долго не протянешь. Я не говорю о какой-то роскоши. Я о том, чтобы еда была вкусной именно для тебя. Вот поэтому нужны перечная паста и кунжутное масло.

Пока она говорила, мы съели почти полтарелки водорослей. Я поймала себя на том, что такая простая еда меня очень привлекает. И приготовленное старостой сливовое вино казалось еще слаще. Мы то и дело подливали другу, так что в конце концов и Хёнчжу, и я заметно захмелели.

— Тогда я уже сейчас начну собирать вещи. Первые несколько дней там, наверное, будет полный бардак. Ты просто иногда заглядывай… а потом просто положись на меня. Я уверена, что смогу там жить.

— Кстати, я предупредила старосту, что хочу попробовать устроить на том острове небольшой рыбоводный участок. Он сказал, что как минимум полгода мы сможем пользоваться островом.

— Серьезно? Огромное спасибо!

— Знаешь, я и сама в молодости пару раз думала: а не пожить ли мне на острове. Думаю, будет интересно посмотреть, как ты там обоснуешься. Ну что ж, давай — дерзни.

Мы наспех убрали со стола, принесли бумагу и ручку и начали составлять список самых необходимых вещей.

— Пункт первый: паста из соевых бобов и кунжутное масло.

Я с серьезным видом выводила на бумаге «паста» и «кунжутное масло», а Хёнчжу снова расхохоталась — будто не могла поверить своим глазам.

— Ты так упрямо твердила, что хочешь жить на острове, а сейчас — гляди-ка, само послушание!

Она начала быстро добавлять новые идеи, будто только этого и ждала.

Я, боясь что-нибудь упустить, сжала губы и стала записывать дальше:

— Сборник рассказов Пак Вансо, переносное радио, швейный набор и ткань.

Мы записали временную палатку, в которой я поживу, пока буду приводить дом в порядок, спальный мешок, аптечку, горелку и котелок, рис и всякую мелочь к нему — и только потом немного перевели дух.

— Первые несколько дней на острове ты, конечно, проживешь на тех соленьях, что возьмешь с собой. А дальше будем рассчитывать на то, что добудешь сама. Не забыла, как я учила тебя рыбачить? Я подберу тебе хорошую удочку. И еще возьмем верши, налобный фонарь, крюки — все для прибрежного лова. Судя по тому, что вокруг острова кораллы еще живые, еды там должно быть достаточно.

Когда мы прошлись по базовым вещам — еде, ночлегу, быту, — на душе стало спокойнее. Мы договорились, что какое-то время Хёнчжу будет оставлять для меня вещи, когда будет проплывать мимо острова на лодке, — у скал на северном берегу.

— Давай называть это место нашим причалом. Когда будем тебя высаживать, я вобью туда гвоздь и повешу кольцо. Это, конечно, не якорь, но продержится долго. Если тебе понадобится что-то еще…

Она продолжала планировать, а я слушала ее и чувствовала, как воплощается в реальность моя мечта пожить на острове.

«Что это со мной в последнее время…» Я шла вдоль берега и вспоминала ночной сон, в котором я снова видела госпожу Пэ. Но этот сон отличался от остальных. Ее пухлые щеки розовели так, будто она захмелела. Она подняла ворот тяжелого пальто, подошла ко мне и, обняв, произнесла своим хрипловатым голосом: «Счастливо. Хорошей тебе жизни. Прощай!» То ли я действительно оказалась в ее объятиях, то ли, наоборот, в последний момент отпрянула назад, испугавшись, не знаю — я почти сразу проснулась.

И почему мне приснился такой необычный сон?.. Я видела ее во сне впервые за пару месяцев, но ее отношение ко мне было совсем не таким, как прежде. Более того, она оставила после себя странное ощущение тепла. Почему мне приснился такой непонятный сон, если еще недавно одно лишь воспоминание о том времени вызывало у меня отвращение?

Я жила на острове уже два месяца, и за это время старая работа снилась мне уже раз пять. Откинув тонкое одеяло, под которым спала, я села на пол. Сосредоточившись на дыхании, я пыталась прогнать лишние мысли, но перед глазами все время всплывало приснившееся мне выражение лица госпожи Пэ. После дыхательных упражнений я собиралась перейти к медитации, но поняла, что сегодня мне не усидеть на месте, — и вышла за дверь.

Человек, который так долго меня мучил, во сне обнимает с нежностью… Если бы она обругала меня, как в моих обычных снах, я бы, наверное, просто пожала плечами. Но теперь я никак не могла понять, что все это значит. Я и во сне не знала, как реагировать, — наверное, только улыбнулась и похлопала ее по спине. «Ну и мягкотелая! Хоть во сне могла бы что-нибудь ей сказать!» Я раздраженно пнула ногой песок и обругала себя.

Я шла уже довольно долго. Часы я не брала, но где-то далеко над морем уже проступила едва заметная голубизна. «А что, если сегодня просто идти дальше?» Впервые за долгое время я решила обойти весь остров по кругу. Все равно сегодня все дела наверняка будут идти наперекосяк, поэтому я просто посвящу день обходу острова.

Вернувшись к дому, я взглянула на часы — было чуть больше половины шестого. Я положила в сумку рисовые колобки и воду. Сандалии сменила на кроссовки: в последнее время я носила только сандалии, но поскольку в этот день меня ждала не одна скалистая тропа, обувь с прочным носком и толстой подошвой подходила гораздо больше.

Ну что, в какую сторону идти? Направление нужно выбрать, даже если идти без цели. У двери я на минуту остановилась. Если пойти на север, то к моменту возвращения будет припекать августовское солнце. К тому же там меня ждет единственный на острове участок, где нет тропы — одни прибрежные скалы. А среди них есть место, где вообще можно двигаться только вплавь. Не раздумывая дальше, я направилась на юг.

Я пошла по тропе между песчаным берегом и сосновым лесом. Сначала идти было непривычно. Было еще довольно темно, поэтому я включила налобный фонарь. Луч света осветил передо мной плотную дымку, полную крошечных пылинок. Воздух казался тяжелым — то ли из-за морской соли, то ли из-за тягостного ощущения на душе. Но мне понравилось раздвигать его руками. Я подняла руки чуть выше и почувствовала, как в теле появляется приятная легкость. В рюкзаке в ритм моим шагам плескалась вода в бутылке и постукивал контейнер с рисовыми шариками. Дыхание наконец-то выровнялось.

Я сжимала губы и медленно выдыхала, следя за его ритмом. Сосредоточившись только на нем, я почувствовала, как на душе становится легче. Сосновый лес перед моими глазами вдруг проявился совершенно отчетливо. Зелени в нем стало гораздо больше, чем было в тот месяц, когда я с дерзкой решимостью приехала жить на этот остров. Мне тоже захотелось иметь такие разросшиеся листья, которые прикрыли бы меня, будто веточку дерева.

Как я и думала, дорога на юг была спокойной. Даже не ускоряя шаг, я быстро дошла до южной оконечности острова. Солнце едва показалось, а воздух вокруг уже начал нагреваться. Я достала платок и повязала его на голову. Руки, которыми еще несколько минут назад я бодро размахивала из стороны в сторону, теперь болтались вяло, как стебли морской капусты. То ли оттого, что рассвело, то ли потому, что сны по своей природе легко забываются, приснившаяся мне тревожная сцена на миг всплыла в памяти и тут же рассеялась.

Теперь предстояло идти вдоль западной стороны острова. Здесь тропа стала извилистой: мне приходилось то подниматься на прибрежные скалы, то спускаться в сосновый лес. Из-под платка стекал пот. Убывающие силы не оставляли места для лишних мыслей, и я просто шла.

Участок с песчаным пляжем показался как раз вовремя — я сбросила рюкзак, сняла обувь и носки и ненадолго вбежала в воду. Погружать в море пропитанное потом и солью тело почему-то было немного совестно. «А вдруг вода стала такой соленой, потому что миллиарды лет подряд в нем мылись все жившие на Земле существа?» — подумала я, но тут же решила, что, похоже, просто перегрелась, поэтому поспешно собрала вещи и поднялась.

Чем ближе я подходила к северной части острова, тем больше становилось острых прибрежных скал. На всех более-менее ровных каменных плитах сплошным ковром лежали черные мидии. Я бы спустилась глубже и проплыла мимо них, но мешали фонарь и поклажа. Поэтому пришлось идти прямо по этому «ковру».

Стоило мне ступить на черневшую ракушками поверхность, как нога тут же поехала в сторону. Я не успела даже отдернуть ее, как исцарапала все ноги ниже колен острыми краями раковин. Глядя на струившуюся по ногам кровь, я почувствовала накатывающее раздражение. Зачерпнув ладонями морскую воду, я выплеснула ее на колени и тут же вскрикнула от боли. Солнце к этому времени уже почти стояло в зените и палило прямо сверху. Раны на коленях принимали на себя весь жар. Ободранные раковинами участки кожи начали топорщиться в стороны, напоминая изрезанный трехгранным резцом кусок резины.

«Надо было идти медленно и осторожно! А ты прешь не глядя — вот и поранилась! Все как всегда!» — я сжала кулак и пару раз ударила себя по голове.

И вдруг поняла, что снова делаю то же самое, что и раньше: виню себя во всем и ругаю. Неужели во мне до сих столько враждебности к самой себе?

На глазах выступили слезы. Мне неприятно, когда меня ругают другие, но сама я обращаюсь с собой гораздо жестче. От этой мысли стало больно. Я вытерла глаза рукой, которой до этого стирала кровь с коленей, — и ладонь тут же стала липкой от смеси крови и слез. Я рухнула на землю, словно лишившийся боевого духа солдат, и разрыдалась.

Было и грустно, и немного обидно. Возможно, я все еще снова и снова переживаю какое-то давнее поражение. Бывают дни, когда печаль накрывает меня, как сегодня. Неужели я до сих пор какой-то «неправильный» человек — человек, которого всегда найдется за что отругать? Поэтому стоит мне лишь чуть оступиться, как внутри все взрывается. А иногда, наоборот, поднимается обида: разве я плохо справляюсь? Разве этого недостаточно? Сколько еще я должна пытаться стать идеальной? С самого утра на меня давило чувство несправедливости — наверное, из-за того сна про госпожу Пэ.

Не знаю, сколько времени я проплакала. Словно передразнивая мой плач, надо мной с пронзительным криком «ки-и, ки-и» пронесся синий дрозд. Сидевшие вдалеке чайки наблюдали за мной равнодушно. Выплакавшись, я почувствовала себя так, будто с сердца смыли тяжелый слой соли. Кровь на колене тоже остановилась.

Я поднялась, взяла рюкзак и пошла в сосновый лес. Перед тем как перейти вершину, я на мгновение обернулась. В синей воде смутно виднелось мидиевое поле — большое и темное, оно удивительно гармонировало с цветом моря. «В следующий раз буду наступать осторожно. Одного раза мне достаточно. Даже если поранюсь, так больно уже не будет». Я снова пошла вперед, энергично размахивая руками. И тут из леса подул прохладный ветер, мягко скользнув по плечам и рукам. Он напоминал теплые объятия, поэтому я невольно раскинула руки ему навстречу. В голове вновь прозвучал голос из сна:

«Счастливо. Хорошей жизни тебе. Прощай».

Мимо острова проходят суда. Я открыла глаза. Около пяти утра они неизменно возвращаются в порт. Я лежала в кромешной темноте и моргала, решив включить свет лишь после того, как все огни этих судов переместятся на сушу. Интересно, радуется ли море этому огоньку, загорающемуся в доме посреди бескрайних вод?

Я снова ощутила сонливость и уже собралась опять накрыться одеялом, когда уловила обрывки переговоров по рации между проходящими судами. Услышав тревожное «Быстрее, быстрее!», я сразу насторожилась. Сна не было ни в одном глазу. Что там случилось?

«Ай, больно!» Я поспешно вскочила, собираясь выйти наружу, и ударилась коленом о край стула. Похоже, ссадина, оставшаяся после обхода острова несколько дней назад, снова разошлась. Я намазала ее толстым слоем мази и, меняя пластырь, заметила, что заживет она не раньше чем через несколько дней. На этот раз я обернула колено бинтом поверх пластыря и крепко перевязала.

Выйдя из дома, я направилась к причалу. Ветер дул довольно сильный. Смешавшийся с ним теплый летний воздух создавал странное тревожное ощущение. Волны были не слишком высокими, но вдали, у линии горизонта, море все покрылось рябью, будто множеством мелких морщинок. Сильные порывы ветра время от времени с силой били по воде. Забрав с причала заготовленные Хёнчжу закуски, всю дорогу обратно я шла пошатываясь, словно навеселе: волосы хлестали меня по лицу и мешали смотреть вперед. Подойдя к дому, я вдруг заметила, что калитка была открыта и раскачивалась на ветру. Это она сама распахнулась — или я вчера плохо ее закрыла?

Торопливо развязав пакет с продуктами, я первым делом бросилась искать записку от Хёнчжу. Ее теплые слова всегда придавали мне сил, и я с тихим ожиданием развернула листок. Но сегодня тон другой: «Чжиан, тайфун проходит через весь наш регион. Сегодня вечером ветер и дождь будут сильнее всего, так что убери все с причала: снасти, удочки, верши. И проверь хорошенько дверные коробки».

В ее тоне чувствовалась тревога, и прежде чем я успела все обдумать, тело само пришло в движение. Я выбежала к воротам и посмотрела на флюгер: стрелка, направленная с юга на север, дрожала, не меняя направления. Я повернулась лицом на юг, и волосы тут же откинуло назад, на север. Ветер и правда был серьезный. А если вечером он станет еще сильнее?

Внутри разрасталось какое-то тревожное возбуждение. Я походила по дому, потом решила сначала успокоиться и поставила чайник. По привычке смолола зерна, заварила чашку кофе и подошла с ней к окну. Окна в доме лишь изредка подрагивали, но сильно не тряслись. Я поднесла чашку к губам и сделала глоток. Горьковатый вкус был таким же, как и всегда. Что ж, попробую и я прожить этот день так же спокойно.

Допив кофе, я поставила вариться рис. Примерно половина чашки — моя порция на один прием пищи. Я высыпала рис в кастрюлю и налила воды чуть меньше сантиметра — все на глаз, но выходило вполне сносно. Поставила на сильный огонь, и вода скоро забурлила, а зерна хаотично закружились. С этого момента я непрерывно мешала рис ложкой, пока вода не выпарилась. Когда остались одни зерна, я убавила огонь, накрыла кастрюлю крышкой и подержала еще пять минут. Потом выключила и дала рису настояться.

Я переложила рис в тарелку, а из отправленных Хёнчжу закусок выбрала салат из сырого минтая и поставила его на стол. Минтай пропитался соусом, его текстура стала упругой. Он был соленый и острый… Но наслаждаться его вкусом почему-то не получалось. Мой взгляд снова и снова возвращался к записке. Я не могла остановить тайфун. И даже не представляла, к чему и как готовиться.

Я уже собиралась мыть посуду, когда послышался стук падающих капель. Я открыла окно: крупные капли дождя с силой хлестали землю. Наверняка будет больно, если такая упадет на голову. «Надо надеть дождевик и кепку…» — бормочу я себе под нос, собираясь выйти. Туго затянув сандалии, я до упора стягиваю ремешок кепки, крепко завязываю пояс дождевика. Ну что ж, пора выходить под дождь.

Ветер разметал тяжелые струи так, что перед глазами все побелело, словно кто-то распылял воду из пульверизатора. Щурясь, почти вслепую, я первым делом направилась к причалу. Крепко ухватилась за столб, вбитый в скалу, и как следует тряхнула его. К счастью, он даже не шелохнулся. Я стала тянуть за привязанные к нему веревки и по одной вытаскивать их на берег. Подняв три ловушки для рыбы, я оттащила их вглубь пляжа. Ветер тут же принялся катать их, как ему вздумается. Я снова побежала к ним и попыталась поставить их по направлению ветра, но они, будто танцуя, опять разлетелись кто куда. Пришлось бежать за теми, что докатились до самых прибрежных скал. Я подбирала их, тяжело дыша, и думала: «Сегодня будет непросто…»

Я собрала все ловушки — семь или восемь штук, — даже те, что были зажаты между камнями на песчаном берегу. Я изрядно вымоталась, пока таскала их к дому на острове. Дождь тем временем усиливался, а на очереди был еще огород. Тропа, ведущая к нему через вершину острова, превратилась в сплошное месиво. Добравшись наконец до огорода, увидела: все посаженные мной овощи повисли, обмякли. Помидоры разлетелись во все стороны. Листья салата и кунжута качались на ветру, словно моля о спасении. Но все, что я могла сделать в тот миг, — лишь немного углубить лопатой канавки для стока воды.

Разъяренный ветер буквально втолкнул меня обратно в дом. Я была в дождевике, но вода все равно просочилась — стало сыро и липко. Бинт на колене совсем растрепался. Стоял самый разгар лета, но я все же решила растопить камин: перетащила дрова, подложила под них несколько листов бумаги и разожгла огонь. Со звуком, напоминающим крохотный взрыв, пламя охватило поленья. Снаружи тоже доносились резкие хлопки: ветер яростно бил в окна. Сила тайфуна, о которой я раньше могла узнать лишь из новостей, вдруг стала осязаемой.

Сняв дождевик и немного согревшись, я почувствовала, как силы понемногу возвращаются. Теперь нужно было проверить окна. Я подошла к тем, что дребезжали при каждом порыве ветра. Нарезала картон от коробок и затолкала его в щели. Вскоре, словно связанные по рукам и ногам, окна наконец перестали дрожать.

Пришло время ложиться спать, но к вечеру ветер и дождь усилились так, будто дневная непогода была лишь репетицией. Ветер свистел и выл, будто сигнализация, без остановки. Снаружи раздавался грохот — наверное, верши катались по берегу и врезались во все, что было вокруг. Огород я смогу проверить только утром. Больше всего в тот миг меня тревожило, что деревья вокруг дома могли рухнуть прямо на него. Я беспокойно ходила по комнате и наконец присела на край кровати. Было уже далеко за полночь. Похоже, сегодня уснуть не удастся.

Вокруг была тишина. Ночью я то засыпала, то просыпалась, пока в конце концов не провалилась в глубокий сон. Последний раз я посмотрела на часы около двух ночи. Примерно тогда ветер начал стихать, и, кажется, после этого я спала спокойно. Проснулась я в шесть — на час позже обычного.

Не успев даже потянуться, я поспешила к окну. Верши исчезли без следа. Но я ведь крепко привязывала их к умывальнику перед домом… Вот уж действительно, силы в руках у меня никакой. Ну, если их не утащило в море, рано или поздно найдутся. Бормоча это себе под нос, я оглядела двор, но вершей так нигде и не было.

С тревогой я поспешила за ворота. Под серым небом все еще гулял сырой ветер, а тяжелые тучи, похоже, еще не собирались расходиться. В огороде была настоящая катастрофа: на земле жалобно валялись раздавленные плоды, а листья салата и кунжута были поломаны. Похоже, летнему огороду пришел конец.

Опустошенная, я присела рядом с грядками. Я не могла поверить, что этого крохотного уголка, где я каждый день поливала овощи, рыхлила почву и полола сорняки, в одно мгновение просто не стало. То ли потому, что я ничего не ела, то ли от потрясения, но где-то в животе неприятно заныло. Я попыталась выпрямиться, думая, что все из-за того, что долго сидела, но вдруг поскользнулась и упала на пятую точку. Штаны покрылись грязью.

Черт! Я уперлась ладонями в землю, чтобы подняться, но продолжала скользить. Плюхнувшись обратно, я некоторое время так и сидела, выковыривая грязь из-под ногтей. Откуда-то из глубины поднималась волна уныния. Возможно, я так расстроилась из-за того, что рядом не оказалось никого, кто помог бы мне подняться.

Когда в носу уже начало щипать, я вдруг заметила несколько раздавленных мной помидоров. Удивившись, как хорошо некоторые из них сохранили форму даже после того, как я на них посидела, я отлепила их от штанов.

Я взяла один в руку и внимательно рассмотрела: он был упругий, крепкий, хорошо вызревший. В этот момент, несмотря на весь бардак, я вдруг почувствовала гордость. Видимо, я и правда неплохо справилась с огородом. Под ногами вперемешку лежали еще зеленые и уже спелые плоды — разноцветные, даже красивые. Осторожно, чтобы не раздавить их, я переступала с места на место и по одному складывала в холщовую сумку. Зеленые положу рядком у окна — пусть несколько дней погреются на солнце, чтобы хоть немного покраснели: такими они лучше подойдут для солений.

Я отнесла сумку с помидорами домой, переоделась и пошла к морю, чтобы прополоскать испачканную одежду. Но, увидев берег, просто замерла с открытым ртом. Я, конечно, ожидала, что тайфун принесет мусор, но не в таком же количестве! Я отложила одежду и начала собирать все подряд — пластиковые бутылки, буи и прочий пластик — и бросать их на песчаный склон. За один день с этим не управиться. Решив собрать и связать хотя бы пластик, я начала с самого крупного.

По мере того как я убирала мусор, под ним обнаруживался сплошной ковер из водорослей. Видимо, вчерашний ветер так взболтал воду, что на берег вынесло все вперемешку: ундарию, ламинарию и другие водоросли. Вдруг среди всего этого я заметила что-то блестящее.

Это были белые моллюски! Вот уж действительно нежданная удача. Из-за того, что песок всю ночь то намывало, то уносило обратно, живших под ним моллюсков так и выбросило на берег. А ведь я даже сумку с собой не взяла… С досадой подумала: «Может, сходить к дому?» — но остановилась. В разгар лета брать слишком много бессмысленно. Возьму ровно столько, сколько смогу съесть сегодня на обед. Сняв кепку, я стала аккуратно складывать туда моллюсков. Шесть… семь… восемь… девять… десять. Надув губы, я сделала паузу и добавила еще десять. Моллюски наверняка решили, что это очень жестоко.

Остальных я вернула в море. Чтобы не поранить их, я не бросала далеко, а тихонько опускала в воду рядом. Они исчезали, поднимая маленькие пузырьки. Из тех двадцати, что лежали в моей кепке, половину я тоже решила отпустить. Чтобы легче было расстаться, этих бросаю чуть дальше и посильнее. Издалека раздавались ликующие шлепки.

Помидоры из огорода и только что найденные моллюски — отличный обед. Оставалось только обжарить их с чесноком и добавить отваренные спагетти. Я уже предвкушала этот скромный обед и чувствовала голод, но еще не было и одиннадцати, поэтому решила пока посидеть на пляже и немного передохнуть.

Я подняла голову к небу: тяжелые тучи по-прежнему быстро плыли на восток. Поскольку делать было нечего, я просто дышала, собирая воздух внизу живота и медленно выпуская его, но войти в ритм никак не получалось. В голове роились мысли: «Куда же подевались верши? Жалко, что салат весь погиб…»

— Тучи, заберите с собой и мои лишние мысли, — вдруг вслух сказала я.

Мне захотелось очистить голову до пустоты. И все это время я не прекращала дышать, собирая воздух в животе и отпуская его. Ветер, уходивший на восток вместе с тучами, мягко меня погладил. Сосновые ветви под этим огромным воздушным потоком трепетали, будто флаги, дополняя пейзаж величественным гулом. Глядя на это зрелище, созданное самой Землей, я почувствовала благоговение. Тревожные мысли одна за другой покидали мою голову. Может быть, мне просто этого очень хотелось, но казалось, что чувствовала я именно это.

По окну вдруг скользнул луч света.

Тинь, тинь, тинь. Хёнчжу издалека подавала сигнал — спрашивала, как я. Всю ночь она была на промысле и теперь, возвращаясь в порт, отражала мне солнечный луч зеркалом. Мы решили здороваться именно так — «зеркально». Одна из нас должна была подавать сигналы до тех пор, пока другая не ответит. Тинь, тинь, тинь, тинь… Когда собеседница замечала эти сигналы и посылала в ответ одиночное «тинь», начинался разговор. Обычно это выглядело так:

Тинь, тинь, тинь. (Как ты?)Тинь, тинь. (Хорошо.)Тинь, тинь, тинь. (Хорошо, береги себя.)Тинь, тинь. (Хорошо.)

Кто-то скажет: да что это за пресное приветствие? Но мне нравился этот короткий разговор, в котором ясно сообщалось лишь одно: я жива. Когда обмен сигналами закончился, я благодарно погладила зеркало. Потом внимательно посмотрела на свое огрубевшее от ветра лицо. Поселившись на острове, я стала намного больше находиться на солнце, поэтому кожа покрылась веснушками, которых у меня прежде не было. Я тихо посмеялась над своей непривлекательностью, но мне тем не менее неожиданно понравилось то, что я увидела.

В тот день я решила не жалеть сил и воткнула в песок сразу четыре удочки. Говорят, август — не самый рыбный месяц, но последние несколько дней косяки кефали ходили туда-сюда к близлежащей речке, и по нескольку рыб все-таки попадалось. Поэтому я закинула удочки, и почти сразу после этого в голубоватой воде замелькали темные точки — похоже, это шел тот самый косяк кефали. И почти сразу удочки дрогнули. «О, сегодня день задался!» Я решила: поймаю ровно пять рыб — и хватит. Сварю суп, потушу, а одну порежу ломтиками и съем сырой.

Прошел примерно час, когда одна из удочек вдруг задергалась. Я отставила миску и кинулась к удочке. Катушка закрутилась, леска с визгом стала сматываться. Кто же там? Руки ощущали такой вес, словно я держала гантель. Но отступать было нельзя. После нескольких рывков и последующей возни я наконец вытащила рыбу. По ее светлому телу были разбросаны темные пятнышки, а бока отливали розовато-красным. Даже оказавшись на песке, она продолжала подпрыгивать, и я невольно восхитилась.

Я положила добычу в ведро с водой и, оставив удочки как есть, рванула к дому. Распахнула дверь, схватила атлас морских рыб и стала быстро перелистывать страницы.

— Так… что же это… тело светло-красное, пятна серые или черные… А, нашла! Сима!

Радость от того, что я узнала название рыбы, длилась всего мгновение — я тут же собралась обратно к берегу. Могли клюнуть и другие рыбы, а если оставить все как есть, их запросто могло утащить вместе с удилищами. Я бежала изо всех сил, а в голове рисовался вопросительный знак: «Как вообще сюда занесло симу?» Я слышала, что в соседней деревне в прошлом году начали разводить форель. Может, эта оттуда? А если нет — то… Я раскрыла справочник, который прихватила с собой, и дочитала описание. Возможно, она приплыла сюда издалека, с Камчатки, через Восточное море, и дальше должна была идти вдоль хребта Японии к далекому северу, к Хоккайдо. Там — уйти вглубь суши, подняться в реку и отложить икру. А наш остров мог быть всего лишь одной из промежуточных стоянок на этом долгом пути — местом, где она ненадолго остановилась передохнуть…

Если честно, чувство вины перед симой было очень мимолетным. В книге было сказано, что такую рыбу нужно разделывать сразу после поимки, иначе вкус быстро портится. Поэтому я отбросила сентиментальность и принялась за дело.

Когда я разрезала брюхо, показалось плотное, характерно красное мясо. Промыв рыбу пару раз в морской воде и как следует ее очистив, я снова побежала к дому — теперь за солью и бумагой. Чтобы сделать копченую рыбу, сначала нужно ее засолить. Я посыпала ее крупной солью, накрыла бумагой и оставила в тени сосен в лесу у дома. На ужин сегодня — копченая форель!

И тут меня осенило: а как вообще коптить? Просто положить над огнем? А может, нужно дымить хвойными ветками? Я понятия не имела, поэтому решила совместить сразу оба способа. Один — положить рыбу над дровами и готовить дымом. Второй — сжигать сосновые ветки, чтобы пропитать мясо ароматом. Разжигать огонь у меня по-прежнему получалось не слишком ловко. Дым так пропитал одежду, что казалось, будто коптили не рыбу, а меня саму. Когда я добавила к дровам сосновые ветки, дом моментально наполнился еще более густым едким дымом. Даже сильный морской ветер не смог его разогнать. Приходилось следить и за дровами, и за сосновыми ветками — я суетилась без остановки, но все же запах готовящейся рыбы был настолько хорош, что все это можно было стерпеть.

Копченая рыба, которую я ела в тот вечер, оказалась на удивление вкусной. Я коптила ее целых четыре часа, стараясь как следует пропитать дымом, — она просто не могла получиться плохой. Я была так голодна, что даже не стала лить сверху оливковое масло, съела прямо с кожей. Тарелка опустела в мгновение ока.

Не знаю, то ли из-за вкуса красной рыбы, то ли из-за того, что я прервала ее путешествие, — но той ночью мне впервые за долгое время приснилась семья. Казалось, сима в моем животе вернула меня в детство. Во сне я шла к видневшимся вдалеке родным. Папа, мама и сестра махали мне руками. Я тоже подняла руку, чтобы ответить им, — и в этот момент проснулась в своем маленьком домике, одна в темной комнате. «Я тоже не вернулась. Так и не дошла до них».

Проснувшись, я еще какое-то время сидела, приподнимая и опуская зеркало, наклоненное в сторону запада.

— Тинь, тинь, — прошептала я, передавая в зеркале свой привет тем людям, по которым всегда скучаю.

Когда я проснулась, дождь лил довольно сильно. Видно, он лил всю ночь: в доме стало прохладнее, чем обычно. Я коснулась предплечья — кожа была приятно влажной. Как же давно не было такого свежего летнего утра!

Я поставила кипятиться воду для чая и села. С глухим стуком на пол упал кусок огурца, который я прилепила к лицу перед сном. То ли правда лицо под ним стало глаже, то ли мне кажется… С тех пор как я услышала, что солнцезащитный крем вреден для морских обитателей, я наносила его совсем чуть-чуть. А огурцы в этом году уродились: я и солила их, и ела свежими, а все равно оставались. Вот я и начала каждый вечер перед сном прикладывать их к лицу, чтобы и за кожей ухаживать.

«Дождь все моросит, волны высокие — может, сегодня не выходить к морю и просто остаться дома?» В этот момент из переносного радио зазвучал Вальс № 2 Шостаковича. Я так люблю эту композицию, что едва зазвучало вступление, как я вскочила на ноги. Комнату постепенно наполнил звук трубы, и вот уже трехдольный ритм словно приглашал пуститься в танец. Я взяла сборник рассказов Пак Вансо, который вчера отложила, когда меня сморил сон, и снова раскрыла на странице с закладкой. В тексте мне сразу бросилось в глаза слово «неполноценность». Почему я когда-то подчеркнула именно его? Наверное, в те времена я была зациклена на этом чувстве. Наверное, мне было утешительно знать, что даже моя любимая писательница не смогла от него избавиться.

Каждый в чем-то неполноценен, и каждый хочет избавиться от этого чувства. Но мы часто забываем об этом и думаем, будто только с нами происходит что-то подобное. Иногда я так думаю даже здесь — на острове, где, кроме меня, никого нет. В такие моменты лучше просто помолчать и напомнить себе: все остальные чувствуют себя так же.

Я и не заметила, что погрузилась в раздумья. Музыка давно закончилась, радио замолчало. Почти час я сидела с чашкой чая, слушала музыку и отдыхала внутри книги. Я посмотрела в окно: дождь приутих. Погода как раз подходила для того, чтобы надеть дождевик, пойти в огород и заняться прополкой.

Неизвестно, когда дождь закончится и начнет палить солнце, так что собиралась я быстро. Вместо длинных штанов выбрала шорты. Сначала хотела надеть резиновые сапоги, но подумала, что будет жарко, и обулась в сандалии. Накинула дождевик, натянула бейсболку. Взяла лопату, мотыгу и перчатки — подготовка к «походу» на огород завершена.

Взглянув на свой наряд и инвентарь, я невольно улыбнулась. Настоящие фермеры, увидев меня, наверняка покачали бы головой, но это мой огород, для меня одной — кого тут стесняться.

Одна из радостей жизни на острове — возможность одеваться как угодно. Еще в начале года, до того как я сюда переехала, я довольно много внимания уделяла внешнему виду. Только здесь я поняла, как приятно носить простую одежду. В жару — что-нибудь легкое, в ненастье — что-нибудь теплое. Так гораздо лучше.

Несколько дней назад, глядя на свое отражение в морской воде, я неожиданно сказала вслух:

— А ведь я ничего.

Отражение моего лица в дрожащей воде, водоросли, песчинки, облака и небо — все это смешалось в одну гармоничную картину. Я долго стояла, согнувшись над водой, и с улыбкой смотрела на себя. Наверное, потому, что в этот момент видела себя такой, какая я есть.

Дверь за спиной закрылась, и меня окружил дождь. Я торопилась, поэтому тело успело согреться, но от прикосновения капель кожа тут же покрылась мурашками. Капли стучали по дождевику, им вторили мои шлепающие сандалии. Водосток у стены дома тоже шумел плеском воды. Я взяла ведро, которое заранее поставила под сток, и пошла к огороду. Там шум был еще сильнее. Это единственное место на острове без тени деревьев, и здесь все — пышные листья, усыпанная галькой земля — сталкивалось с дождем и издавало свой звук.

Помидоры и морковь, уцелевшие после тайфуна, широко распахнули листья. Рядом я посадила по одной грядке редьки и пекинской капусты.

Глядя на ростки, я вдруг вспомнила детство — как мы всей семьей по выходным ездили на садовый участок. Родители предложили нам с сестрой не просто помогать, а взять по несколько грядок и вырастить овощи самим.

— Ура! Ура! Пап, а что я буду сажать?

Папа протянул мне несколько маленьких тонких пакетиков. На них были нарисованы редька и капуста. Мне было трудно поверить, что из этих крошечных семян вырастут такие большие овощи.

— Редьку и капусту лучше сажать в пасмурный день, как сегодня, — сказал папа. — Редьку — по три-четыре семечка на каждые две ладони, а капусту — по одному. Просто запомни, что капуста как раз вырастает примерно на две ладони в ширину.

И добавил:

— Посеем сегодня, а на следующей неделе придем и посмотрим, сколько выросло ростков. Сделаем рис с молодыми ростками редьки!

Я не помню, что стало с тем огородом, но на острове редька действительно росла очень быстро. Зеленые листья наперегонки тянулись вверх. Я специально сеяла с разницей во времени: на одной грядке — на неделю раньше, и там ростки уже заметно обогнали остальные. Похоже, придется их хорошенько проредить.

Я решила так и сделать, но начала с прополки. За ночь дождь размягчил землю, сорняки поддавались легко даже без тяпки.

Прошел почти час. Под дождевиком накопилось тепло, стало душно. Я встала, расстегнула кнопки, впуская воздух, — и все тело мгновенно остыло. Взявшись за поясницу, я с удовольствием прогнулась назад, чтобы расслабить напряженные плечи и шею. Сев в углу огорода, я задумалась, чем бы перекусить. Хотела было съесть принесенный вареный батат, но вместо этого вымыла в дождевой воде маленькую редьку, которую случайно выдернула вместе с травой, и откусила. Свежая, сочная — и неожиданно сладкая. Я съела ее вместе с ботвой. Листочки были меньше ладони. Они чуть горчили, но от этого казались только вкуснее.

Вспомнился рис с ботвой редьки, который я ела несколько дней назад. Прошло совсем немного времени с тех пор, как редька дала ростки, но тем утром я увидела, что грядка уже вся в густой зелени. Пекинская капуста рядом — еще с палец толщиной, а редька росла с какой-то особой, нетерпеливой скоростью. Я подошла ближе, раскрыла руку и приложила — листья были уже больше ладони. Я тут же обломала молодую ботву и собрала ее в пучок. Вообще-то ботву редьки несколько дней сушат, а потом варят или делают салат. Но совсем молодую, только что проросшую ботву можно есть и свежей — заправить соусом или просто вмешать в рис.

Я побежала домой, взяла рис, перечную пасту и глубокую тарелку. Положив ботву в рис, я хорошенько перемешала его с острой пастой и кунжутным маслом. Ложка… еще ложка… «Ох, вот это да!» — мой восхищенный голос эхом прокатился по лесу.

Ботва слегка горчила, но вкус при этом был свежий и чистый. В тот день я сидела под соснами у огорода, обняв алюминиевую миску, и то и дело издавала какие-то счастливые возгласы.

Пока я вспоминала все это, дождь уже прекратился. На голубом небе появились легкие белые облака. Тут ноги сами понесли меня обратно к дому. В огороде остались и тяпка, и лопата, и еще куча инструментов, а времени еще нет и одиннадцати, но мое тело уже решило: пора повторить то удовольствие. Мой мозг, отдававший такие команды, конечно, немного разочаровывал… Но ноги, которые уже бежали, все-таки хотелось поддержать.

И пусть со стороны это выглядело смешно — я сломя голову неслась за рисом и перечной пастой, — но мне было все равно.

Обследовать северо-восточное побережье острова — да еще и нырять там до рассвета — было моей давней мечтой. Я жила на этом острове уже почти три месяца. После конца августа, когда спадет жара, вода начнет стремительно охлаждаться, поэтому все подводные дела нужно было успеть сделать до этого. Времени для знакомства с неизведанным северо-восточным берегом оставалось немного.

Но вот так сразу войти в ночное море было страшно. Когда до спада жары оставались считаные дни, я решила сначала несколько дней потренироваться закрывать глаза под водой. В конце концов за эти три месяца, если не считать тайфунов, я ныряла почти каждый день. Прибрежное море перед домом стало для меня слишком привычным. Стоило закрыть глаза — и рельеф дна всплывал в памяти так ясно, что я наверняка смогла бы нарисовать его без единой подсказки. Что сложного в том, чтобы двигаться с закрытыми глазами, нащупывая камни?

Я и раньше часто ныряла без маски, с открытыми глазами, а такое плавание предполагает движение в мутной расплывчатой среде, где ты ориентируешься скорее на ощупь. Я думала, что закрытые глаза мало что изменят. Но стоило мне сомкнуть веки под водой, как тело повело себя иначе. Движения вдруг стали неловкими, будто я одеревенела, руки и ноги забыли привычный порядок движений.

После нескольких попыток я поняла, что больше не смогу, и выбралась на берег. Я опустилась под воду всего несколько раз, а сил совсем не осталось. Вслух я этого не произносила, но прекрасно знала причину. Это был страх. Невидение пугало куда сильнее, чем я ожидала. Стоило закрыть глаза — и я уже не могла ни продвигаться вперед, ни даже повторять знакомые движения. Я постоянно ловила себя на том, что глаза сами собой приоткрываются. Я знала, что вокруг нет ничего, что могло бы причинить мне вред, но сама тьма, словно огромная сущность, все время преграждала путь. Разве так войдешь в ночное море?

Погрузившись в мысли, я даже не заметила, как кусаю большой палец. Во рту незаметно собралась соленая морская вода. Я поколебалась и просто проглотила ее. «Да сколько я уже этой воды выпила — подумаешь, еще немного». Если подумать, сейчас все мое тело было пропитано морем. Каждый день — в соленой воде, снова и снова. За это время я наверняка вся насквозь просолилась. Может быть, я уже вправе сказать, что какая-то часть меня стала морем.

Мысль была, возможно, нелепой, но она придала мне смелости. Третий месяц жизни на острове: все, что я принесла с суши, за это время смылось морской водой, а морское, наоборот, впиталось в меня. Сейчас я одновременно несу в себе прошлую жизнь и новую. Свежий запах моря, казалось, проникал внутрь и разливался по телу, отчего и оно, и сердце были в странном волнении. Будто я снова переживала подростковый возраст. На душе было так неспокойно, словно мне вот-вот предстоит принять важное решение. Но это беспокойство не вызывало неприязни.

Я снова подумала о чувстве, которое только что испытала под водой. Представила овладевший мной страх. Это было то самое чувство, которое десятилетиями жило в моей голове, сворачивалось там кольцами и при каждом удобном случае приводило меня к поражению. Чувство настолько привычное, что иногда я даже сомневалась, не сроднилась ли с ним. Чувство, которое временами я сама же отчаянно призывала. Я решила больше не отворачиваться от него.

Подул ветер. Я подняла голову — солнце стояло все так же высоко, прямо над моей макушкой. Песок под ногами был горячий, каждая песчинка обжигала. У меня не было ни единой причины ежиться от страха. Я зачерпнула пригоршню песка и бросила его в сторону моря. Песок рассыпался в воздухе, и перед глазами на мгновение стало мутно.

В ту ночь со шноркелем во рту и одним-единственным фонарем в руке я вошла в воду у северо-восточного берега — туда, где прежде ни разу не бывала. Как космонавт, выходящий в открытый космос, я ступила в воду так, будто встала на край темного вакуума. Погрузившись, я увидела белые точки, светившиеся на черном фоне, словно звезды на ночном небе. Местами к ним примешивались бледно-желтые пятнышки. Рыбы с толстыми желто-черными полосами, ровно распределенными по телу, двигались синхронно, будто в танце. Вспыхнув чистой лазурью, внезапно ворвалась стая синих карасей, а затем, лениво разевая рот, проплыл трехполосый губан — то ли раздраженный, то ли горделиво красующийся свой пестрой красотой. Я знала их лишь по иллюстрациям из атласов, которые изучала, живя на острове.

Пузырьки воздуха выходили через трубку, будто напоминая, что пора подниматься на поверхность, но я оставалась неподвижной и, не шевеля ластами, висела в воде. На мгновение выключив фонарь, я вгляделась в темное море, потом снова включила свет и внимательно посмотрела на то, что плавало перед глазами. Диатомовые водоросли? Икра рыбы-луны? Или вовсе не то и не другое — просто выделения морских существ? Вдалеке проплыла одна рыба-бычок, извиваясь в своем характерном S-образном танце, и исчезла из поля зрения. Луч фонаря скользнул по ее спине, и она на миг вспыхнула отраженным светом. Я шевельнула ногами и направилась к поверхности.

Я не представляла, насколько прекрасно летнее ночное море… Оно оживленное и спокойное. И мысль о том, что все это время я боялась этого зрелища, показалась мне почти нелепой. Я вдруг поняла: противоположность слову «страшно» — это не «не страшно», а «свободно». Я снова оттолкнулась ногами и поплыла к поверхности. С закрытыми глазами, полностью расслабив тело, я позволила мощному течению вынести меня к берегу.

— Апчхи!

Я сидела на песке, грелась на солнце и вдруг несколько раз подряд шумно чихнула — так, что меня пробрала легкая дрожь. Неужели за последние дни я слишком много ныряла? Я машинально потерла предплечье — кожа казалась холодной. Простудиться было бы совсем некстати. Я уже собиралась вернуться в дом, чтобы выпить горячего чаю, как меня обнял налетевший мягкий ветер.

Как только жара спала, море, словно по волшебству, начало резко остывать. Стоило зайти по грудь, как щиколотки холодели. Неужели это лишь из-за того, что солнце чуть изменило свою траекторию? Раньше я ныряла по двадцать-тридцать минут подряд, а теперь — пять минут, и все: приходилось выбираться на поверхность, ложиться спиной к небу и долго принимать солнечные ванны, чтобы снова набраться сил.

Чихая без остановки, я зашла в дом. Перед тем как открыть дверь, облила ноги водой, чтобы смыть песок, и заметила, насколько остыла и эта вода. Ладно, морская — понятно, солнца не видит. Но почему и подземная так выстудилась? Однако размышлять об этом было некогда. Я открыла ящик с одеждой, чтобы поскорее переодеться. Перебрала вещи — одни хлопковые футболки, а кардигана, который сейчас был бы так кстати, нет. В итоге я натянула первую попавшуюся кофту с длинным рукавом, а потом поставила греться чайник.

В честь смены сезона захотелось заварить ромашку. Я залила ее кипятком, и от чашки тут же поднялся пар. Я поднесла к нему нос и глубоко вдохнула. Раздраженные после чихания пазухи мгновенно согрелись. Тепло возвращается, пока я то пью чай, то просто дышу паром.

Потягивая чай, я смотрела на распахнутый ящик с одеждой. Пора было убирать летние вещи и доставать осенние. Наверное, вон в том тканевом кофре на верхней полке и лежал кардиган — кажется, я видела его пестрый край. Я поставила чашку, придвинула стул к шкафу и смогла снять сумку, до которой раньше не дотягивалась. Расстегнув молнию, я вынула кардиган и крепко прижала его к груди. Одежда, в которой живут воспоминания, всегда кажется особенно теплой.

— Вязальщица Чжиан!

Помню, как-то раз в шестом классе я возвращалась из школы и уже собиралась зайти в дом, как вдруг несколько ребят выскочили из засады, прокричали это и убежали. Тогда мы жили на втором этаже торгового здания, и к дому вела просто лестница: без настоящей двери, без прихожей — просто открытый проход. Ребята нередко прятались там, чтобы меня напугать. В тот день это были особенно вредные дети — крикнули и исчезли.

Надув губы, словно обиженный ребенок, я зашла в дом-магазин. Внутри уже сидели мамины подруги и ученицы — все с вязанием в руках — и приветливо со мной поздоровались.

— Чжиан пришла. А что за вытянутая мина? Как огурец!

Я еще сильнее вытянула губы, чтобы показать свою обиду:

— Мам, давай поменяем название магазина! Ну пожалуйста!

Мама, которую соседки очень уважали за ее мастерство, в конце концов открыла в нашей гостиной вязальную мастерскую под названием «Вязальщица Чжиан». Ей казалось, что мое имя подходит лучше всего, но мне из-за этого было ужасно неловко. Домой постоянно приходили люди, учившиеся у мамы вязанию, и среди них было немало мам моих одноклассников. Поэтому в школе меня часто звали не по имени, а просто «вязальщица».

По вечерам, когда вся семья наконец собиралась, я снова начинала канючить, упрашивая маму сменить название магазина. Мама вместо ответа звала меня к себе, прикладывала ко мне связанную в тот день вещь и, крепко обняв, говорила:

— Тебе, Чжиан, прямо в самый раз. Завтра в этом и пойдешь в школу.

После окончания начальной школы те проказливые одноклассники, что подкарауливали меня по дороге домой, разъехались кто куда, и дразнить меня было некому. Примерно тогда же мне и стало по-настоящему интересно сидеть рядом с мамой и наблюдать, как она вяжет крючком тамбурным швом.

Кардиган, который я теперь держала в руках, тоже был связан мамой. Я получила его зимой того года, когда заканчивала среднюю школу, — прошло уже тринадцать лет, но он не выцвел и оставался все таким же аккуратным и красивым. Мама, вручая его, сказала: «Это куртка». И правда, в нем было столько тепла, что осенью и зимой его одного вполне хватало, чтобы выйти ненадолго из дома. Перед тем как надеть его и застегнуть пуговицы, я приподнимаю ворот и зачем-то втягиваю носом запах. Будто в нем до сих пор хранится аромат тех времен.

Застегнув все пуговицы, я встала перед зеркалом.

— Улыбка тебе идет гораздо больше, чем серьезность, — словно говорит мне мама.

Я невольно улыбнулась, а потом вдруг поняла, что стою здесь, перед зеркалом, одна, и от этого стало неловко и чуть-чуть одиноко. Я снова взяла чашку, сделала глоток и стала внимательно осматривать кардиган.

Ой, и когда это тут петля распустилась? Кардиган был собран из цветочных кусочков размером с ладонь, и как раз по линии соединения одна петля разошлась, образовав небольшую дырку. Выглядело так, словно при вязании пропустили петлю, но нить была цела — просто ослабла. Я тут же нашла сумку с пряжей, достала крючок, подтянула распущенную нить, вернув ее на место, и аккуратно подтянула соседние — сверху, снизу, по бокам. Разложила кардиган — и он снова стал будто новенький. «Недаром все-таки я провела десять лет с вязальщицами», — пробормотала я и тихо рассмеялась.

Раз уж начала, я вытащила из сумки и моток пряжи. Осенью, когда подует холодный ветер, можно простудить горло, поэтому самое время связать себе шарф. Я измерила шею пальцами — ровно две пяди. Значит, наберу тридцать петель в ширину — это и будет две пяди. Я тут же начала считать петли и выстраивать основу. Я давно не вязала, но набирать петли оказалось неожиданно легко — тело помнило все без усилий.

В памяти всплыла картина из детства. После ужина мама звала меня и сестру к столу и показывала, как вязать. Самое простое — набор петель — всегда доставался нам. Теперь, оглядываясь, я понимаю: у мамы тогда было много заказов, она сидела за работой до глубокой ночи, и чтобы хоть немного помочь ей, даже наши маленькие руки были кстати.

Поначалу я думала, будто оказалась в новом мире, где могу помогать взрослым, чем ужасно гордилась. Но однообразие довольно быстро надоело. Мы с сестрой зевали, отвлекались, а мама, не говоря ни слова, продолжала вязать. Казалось, она работает медленно, но все равно всегда опережала нас. Подбадривая, мама повторяла:

— Настоящая вязальщица должна уметь делать петли даже с закрытыми глазами.

Вспомнив это, я закрыла глаза и попыталась на ощупь провести нить с левой руки в пустое пространство справа. Не вышло. Крючок раз за разом попадал не туда.

Вдруг вспомнился разговор с мамой и сестрой.

— Мам, но, если закрыть глаза, будет совсем ничего не видно!

— А мама может и с закрытыми глазами, да?

— Ну… иногда и мама ошибается. Я просто имею в виду, что дело должно стать привычным.

Насколько нужно привыкнуть к работе, чтобы она стала частью жизни? Я немного замедлила темп и все-таки смогла набрать несколько петель. Не спеша и понемногу практикуясь каждый день, может быть, я и правда стану настоящей вязальщицей.

Так я обрела цель на осень и зиму: «Научиться делать петли с закрытыми глазами. Прищур допускается». Свяжу себе теплый снуд, хорошие носки для сна — и перезимую в тепле.

В конце сентября зайти в море я могла только в гидрокостюме. Вещь это, конечно, полезная: удерживает тепло, — но, возможно, именно потому, что он должен плотно прилегать и не пропускать воду, надеть его и снять — настоящее испытание. И в том и в другом случае изо рта сами собой вылетают ругательства: «Это точно одежда для спасения людей? Да я помру, пока сниму его!»

Ныряла я всего тридцать минут, а на то, чтобы надеть и снять костюм, ушло больше получаса. Когда я наконец переоделась, то была совершенно вымотана. С трудом поднялась, выпила чашку кофе — и только тогда немного пришла в себя. Если после каждого погружения я буду так выбиваться из сил, то их у меня ни на что не будет…

Сила кофеина на мгновение разогнала усталость, но вскоре накатила слабость от голода. Я уже собиралась поставить воду и сварить рис, как вдруг чихнула несколько раз подряд. Нос защипало. Голова стала тяжелой, потекло из носа — похоже, я всерьез простудилась. Значит, неизбежное случилось.

Сразу вспоминается вчерашний день. Я, как обычно, в шортах пошла в огород срезать ботву батата и вдруг случайно опустилась коленом прямо на голую землю. От сырой почвы резко потянуло холодом, я вздрогнула и тут же отдернула ногу. По коже побежали мурашки — какое-то зябкое, нехорошее ощущение. Я поспешно закончила работу и вернулась в дом.

Спускаясь по лесной тропе с корзиной ботвы, я подумала, что пора начинать готовиться к зиме. Обидно, что эта теплая свежая осень всего за несколько недель превратится в холодное беспощадное время года.

Вот уже четыре месяца, как я жила на острове. И будучи одна — ныряя каждое утро, собирая морскую зелень, выращивая овощи в огороде, — я поняла важную вещь: чтобы обрести свободу, нужно принять немало неудобств. Жизнь, в которой нет никого, кто приготовит для тебя еду или постирает одежду, — свобода, принадлежащая лишь одному человеку, — неизбежно сопровождается трудностями. И теперь все эти трудности сходятся в одном времени года — в зиме, которая уже на подходе.

То ли потому, что я была слишком легко одета, то ли потому, что все тепло оставила в море, пока ныряла, но, осознав, что заболела, я вдруг почувствовала, как начинает ломить все тело. Словно все клетки одновременно восстали, чтобы упрекнуть меня в легкомыслии. Не успев даже приготовить завтрак, я перерыла аптечку, закинула в рот две таблетки обезболивающего и легла.

Я проспала до обеда, но, проснувшись, облегчения не почувствовала. Теперь гудела голова. По виску словно кто-то ударил молотом, когда я попыталась прикоснуться к нему. Нос щипало и саднило. Ужин пропускать было нельзя, поэтому я достала рис, который приготовила утром, залила его водой и кое-как поела. Застывшие зерна долго не хотели размокать. Я упрямо жевала их, отчего головная боль только усилилась. Раздосадованная своей глупостью, я не сдержалась: «Какая я жалкая! Зачем было так торопиться?»

Слова имеют власть, поэтому после сказанного я показалась себе еще более никчемной. Не в силах стоять прямо, я оперлась о стол, кое-как убрала посуду и приборы, не помыв их, и залезла под одеяло. Еще десять минут назад оно было теплым от моего тела, а теперь уже остыло. Меня начало колотить — зуб на зуб не попадал. Слова «до костей пробирает» и «ломит кости» вдруг обрели буквальный смысл. Подумав, что нельзя засыпать, чувствуя такой холод, я с трудом поднялась, открыла шкаф и достала еще одно одеяло.

В таком состоянии завтра утром я не смогу выйти из дома. Ничего не поделаешь, придется еще один день пролежать. Мысль о том, что мне снова предстоит провести целые сутки вот так, наполнила страхом. Из носа вырывался горячий воздух — то ли от жара, то ли от нарастающего гнева. Стоило дать себе слабину, как остановиться было уже невозможно. Одиночество стало почти осязаемым, и я расплакалась.

Вот оно как, оказывается: боль тела и боль души — совсем разные вещи. Душа похожа на плотину: она терпит физическую боль сколько может, но когда уровень поднимается выше предела, не выдерживает и отпускает. Наверное, слезы в таком случае — это кристаллизовавшаяся боль, выплеснувшаяся в ходе борьбы между телом и душой. В полудреме мои мысли то формировались, то рассыпались.

Долгое время я плавала где-то между сном и явью и, кажется, все-таки задремала. Я проспала десять часов. За окном к закату клонилась луна. Я моргнула. Накануне каждое движение глаз отзывалось болью, но теперь я ее почти не чувствовала.

Рулон туалетной бумаги, которым я ночью вытирала слезы, каким-то образом оказался под матрасом и размотался. Наматывая его обратно, я снова ясно осознала: все это я должна делать сама. И возможно, в этой реальности — где никто не может мне помочь — тоже есть своя форма свободы. У свободы, оказывается, так много значений. Ходить в одиночестве, тосковать в одиночестве, целую ночь болеть в одиночестве — это тоже свобода.

С трудом оторвав себя от кровати, я подошла к камину и села перед ним. К счастью, осталось несколько сухих поленьев. Я подожгла хворост и одно за другим стала подкладывать дрова. В какой-то момент пламя разгорелось и выдохнуло в мою сторону жар. Я не стала уклоняться и приняла его целиком. Как же мне не хватало этого тепла в комнате. Если бы свобода была живым существом и имела температуру тела, она, наверное, ощущалась бы именно так.

Разбирая постель, я заметила, что там, где я лежала, матрас насквозь промок. Похоже, ночью, пока меня ломало от жара, я изрядно пропотела. И вместе с потом изнутри будто вышло что-то большое и тяжелое. Я повернулась к зеркалу — вид у меня был растрепанный, но глаза казались живыми. Телу для восстановления еще нужно было время, но в голове уже прояснилось.

Потирая руками сухое лицо, я стала думать о предстоящих делах. Прежде всего нужно было приготовить завтрак. Ничего тяжелого есть я пока не могла, но силы нужно было вернуть. В таких случаях лучше всего есть жидкую кашу. Стоило определиться с блюдом, как у меня тут же появился аппетит. Я достала кастрюлю, налила в нее воды и поставила на огонь. Только вот что добавить в кашу? Резать овощи нужно мелко — возни много; мясо — с утра тяжеловато.

Я осмотрелась по сторонам и заметила прибрежный фенхель, который выкопала несколько дней назад у кромки песчаного пляжа. Хотела тогда слегка отварить его и заправить, но, пока собирала, запомнила его тонкий аромат. В каше он будет в самый раз. Я занялась фенхелем прямо рядом со стоявшей на огне кастрюлей. Листочки были размером с ноготь, с зазубренными краями, которые очень непривычно ощущались языком. Я нарубила даже стебли, которых набралось с добрый кулак, и бросила все в кастрюлю.

После простуды стоять у огня было неожиданно приятно. Я помешивала закипающую кашу и думала о том, что она согревает даже в процессе готовки. Но тут мои мысли прервал звук бурлящей воды. Я быстро помешала вскипевшую воду и влила ложку холодной, чтобы пена осела. Мелкие пузырьки, которые не исчезли, я просто сдула, и вместе с ними унеслись и мои лишние мысли.

Рис разварился, вода выкипела — каша была почти готова. Я убавила огонь и пошла накрывать на стол. К каше у меня была только редька в соевом соусе, и я тут же с удовольствием представила ее сладковатую кислинку в сочетании с теплой кашей. Подумать только, еще вчера я была еле жива, а теперь уже вовсю улыбалась.

Я поставила перед собой кастрюлю, от которой поднимался пар, и переложила кашу в тарелку. Дуя на ложку, принялась есть. Прибрежный фенхель не потерял своего тонкого аромата и отлично сочетался с жидкой рисовой кашей. Сначала чувствовалась горчинка — как-никак это трава, — но стоило немного пожевать, как проступала сладость. Даже после долгой варки листья не разварились в кашу и остались плотными, жевать их было приятно. Я добавила ломтики редьки, ставшей светло-коричневой от соуса, — и даже по цвету все смотрелось гармонично.

Завтрак получился довольно приятный. Я подумала, что наградила им себя за победу над простудой, и почувствовала даже некоторую гордость. С тех пор как я приехала на остров, я каждый день жила по одному и тому же распорядку, и вот впервые моя повседневная рутина прервалась. Два дня я пролежала без сил… А ведь всего пять месяцев назад моя жизнь была совершенно разрушена: не то что два дня — каждый день тогда разваливался на части. Я вспомнила, как пять месяцев назад сидела в порту Томун, потеряв волю к жизни и не зная, куда податься. Казалось, что из заплаканной маленькой девочки теперь я наконец-то превратилась во взрослого человека. В памяти вспыхивали и гасли короткие кадры: с чем мне пришлось столкнуться, и что я сама выбрала.

Как только я добралась до этого острова и разложила вещи, передышки не было: я жила будто в путешествии — каждый день ходила к морю и в лес, гуляла по песчаному берегу, а если не было особых дел, смотрела на восход. Но в какой-то момент я начала относиться ко всему этому как к необходимым заданиям, которые нужно выполнять. Да, я медитировала — но, если честно, не ради душевного покоя, а для того, чтобы выровнять дыхание перед погружением в море. Возможно, все это тоже было лишь частью выживания. И вот теперь простуда, этот неожиданный противник, из-за которого я слегла на два дня, нажал кнопку перезагрузки моей повседневности. Мои глаза все еще выглядели устало, но мир, который они видели, стал немного четче. И только теперь передо мной появилась не просто задача выжить, а сама жизнь. Я решила, что теперь иногда буду сама назначать себе выходные и ездить в порт. Ведь здесь, на острове, я не просто добываю себе пропитание — тут проходит моя жизнь. И эту повседневную жизнь иногда стоит менять.

Кашей ли я согрелась или потому, что надела сверху еще и льняную рубашку, но все тело окутало мягкое тепло. Дальше будет только холоднее, а таких «домашних» дней станет больше. Да и разве не собиралась я зимой сидеть у печки, запекать батат и коротать время за вязанием? Ну вот, пора, как медведь, готовиться к спячке.

К холодам надо было заготовить дрова, но сил у меня пока было мало, поэтому я решила заняться чем-то другим. Собранные в огороде овощи все это время валялись вокруг стола в беспорядке. Самое время засолить их и разложить по банкам. Заготовок хотелось сделать побольше, чтобы хватило до самой весны. Для начала я решила собрать оставшийся от маринадов соевый соус и прокипятить его. Взяла самую большую кастрюлю в доме. Слила туда соусы из разных емкостей — соленый запах тут же ударил в нос. Добавила еще немного свежего соуса и поставила кастрюлю на огонь. Затем выложила на доску сегодняшние ингредиенты: перец, листья кунжута, баклажаны, помидоры, абалона и трепанга. Туда же пошли сушеные мидии, коричневые водоросли и прибрежный фенхель.

Теперь все, что пойдет в засолку, нужно было нарезать так, чтобы поместилось в банки, и аккуратно, слоями, разложить. Стоило только разрезать перец, как воздух вокруг наполнился остротой. Я сунула в рот одно зернышко — ох, какой острый! «Это на вечер, с соевой пастой», — решила я и отставила в сторону.

Когда соус в кастрюле забурлил, я добавила по стакану сахара и уксуса. Соленый аромат смешался со сладким, и маринад стал похож на настоящий соус для заготовок. Я металась между плитой и разделочной доской, заполняя пустые банки заготовками. Наконец пришла пора заливать: теплый маринад лился в банки, и каждый раз перец с листьями кунжута, баклажаны с помидорами, абалон с трепангом обдавали меня своим запахом. Я давала пару выйти, закрывала крышки и плотно закручивала.

Одних только морепродуктов получилось шесть банок. Листьев кунжута — пять, остального тоже с избытком. Еще теплые банки я осторожно протерла сухим полотенцем и поставила на верхнюю полку шкафа. Представила, как зимой поймаю кефаль, макну в пасту и достану к ней баночку этих солений… Я точно только что болела?

После того как я поела и занялась подготовкой к зиме, силы стали постепенно возвращаться. Но память тут же подбросила информацию о делах снаружи: батат с недорезанной ботвой в огороде, неубранный толком временный очаг на пляже… Я сжала пальцы, попробовала напрячься — нет, пока рано. Разжала кулак, села на пол и закрыла глаза. Перед тем как выходить наружу, нужно было успокоить сердце.

С закрытыми глазами я вдыхала и выдыхала, ощущая, как при каждом дыхании поднимаются и опускаются плечи и живот. После сильной ломоты каждый орган, казалось, по-своему приходил в порядок. Захотелось пройтись по телу и тихо сказать каждому: «Спасибо за работу». Я начала с кончиков пальцев ног и медленно поднималась до самой макушки. Когда я проговорила благодарности, одиночество чуть отступило.

Последние несколько дней я почти не выходила из дома и потихоньку готовилась к зиме. Из овощей, оставшихся после заготовок, вместе с плотным мясом морского огурца и абалона я варила суп, ела его, много спала — и, просыпаясь, чувствовала, что телу стало заметно легче. Было восемь утра. Час утренних работ прошел, так что и нырять я уже не собиралась.

Надев плотную рубашку, я закинула за спину корзину, стоявшую в сарае, и впервые за долгое время отправилась в путь. В ближайшие дни я собиралась заняться дровами. Для этого сначала нужно было подняться на вершину острова и посмотреть, где именно стоит рубить. С тех пор как я приехала на остров в июле, дрова я добывала, лишь собирая сосновые иголки да распиливая деревья, поваленные давным-давно. Теперь пришло время взяться за пилу по-настоящему.

Я верю, что лес — это единый живой организм. Мысль о том, что деревья пускают корни и на самых кончиках этих корней переговариваются друг с другом, кажется мне вполне правдоподобной. Важно, о чем именно они говорят, — наверное, чаще всего о собственной жизни. То, что лесные духи до сих пор не подали мне никакого знака, возможно, объясняется просто: я еще ничего как следует не пилила.

Поэтому решиться срубить живое дерево было нелегко. Но недавно, ворочаясь в постели, я вдруг нашла выход. Это была… стрижка. «Стрижка?» — сначала я сама усомнилась, подходит ли это слово, но сколько ни искала другого, точнее не придумала.

Стричь дерево — значит не пилить ствол, а обрезать ветви. Точнее, не мелкие сучки, а те крупные ветви, что слишком сильно вытянулись по сравнению с другими или поникли.

С тех пор как поселилась на острове, каждый раз, входя в лес, я слегка кланялась и докладывала о своих планах — не знаю, кому именно, просто в пространство. «Сегодня я соберу мешок сосновых иголок. Надеюсь на ваше понимание». «Здравствуйте, сегодня я просто осмотрю огород и вернусь». Может быть, лесные духи и вправду сложили обо мне неплохое впечатление после таких подробных отчетов. Я хотела жить с ними в мире. Не валить деревья, а лишь аккуратно поправлять их ветви — для меня это был лучший выход.

Несколько дней назад, сидя на западных скалах и раздумывая, что делать с дровами, я вдруг обернулась посмотреть на остров целиком — и увидела, что повсюду вытянулись и торчат во все стороны переросшие за тысячи лет ветви. Если срезать хотя бы их, этого вполне хватит, чтобы пережить зиму. Похоже, ближайшие месяц-два мне придется заниматься только этим. Будь я великаном, взяла бы огромные ножницы и, как парикмахер, аккуратно подстригла бы весь остров…

За этими фантазиями я добралась до места. Передо мной стояло дерево, которое с западных скал показалось мне самым неопрятным. Пока большинство сосен росло, обходя камни и образуя плотные группы, несколько деревьев вытянулись выше скал — и самые высокие их ветви сразу бросились мне в глаза.

Это была крепкая сосна с мощным стволом. Она росла на солнечном месте: основание было особенно толстым, а само дерево — выше соседних. Я решила срезать ветку, которая росла примерно на уровне моего плеча. Протянув руку, я коснулась коры и погладила ее. Неужели она всегда была такой шершавой и твердой? Каждый раз, прикасаясь к соснам, я поражалась их мощи.

Под деревом плотным слоем лежала хвоя. Я раздвинула ее ногами, расчищая место, куда поставить стопу, и из глубины поднялся удивительно чистый, прозрачный аромат. Это дерево столько лет жило здесь, не растратив своего аромата, — удивительно. От этой мысли сосна вдруг показалась мне особенно достойной уважения. Впрочем, уважение уважением, но нельзя так долго не стричься, нужно приводить себя в порядок. Я придала лицу суровое выражение и взялась за пилу.

Половина работы при пилении — это бесконечное движение рук вверх и вниз. А другая половина, как ни странно, — вдыхание запаха дерева. Я решила считать это подарком, которым сосна благодарит меня за то, что я привожу в порядок ее внешний вид. И правда: срезав первую ветвь и отступив на несколько шагов, я увидела, что дерево стало выглядеть куда аккуратнее. У меня невольно вырвался возглас:

— Да вы великолепны!

И раз уж начала, обратилась к дереву, как настоящий парикмахер к своему клиенту:

— Теперь я подрежу ветки, которые торчат как бакенбарды.

Пока я, неуклюже изображая парикмахера, пилила ветви, деревья, должно быть, оживленно обменивались мнениями. Что-то они передавали друг другу глубоко под землей, через корни, а что-то — через аромат на кончиках ветвей. Похоже, «стрижка» им понравилась: в морском ветре отчетливо чувствовался свежий сосновый запах.

Дров, которые я унесла тогда на спине, хватило всего на четыре дня. По плану нужно было заготовить раза в три больше, но вместо этого я лишь ясно увидела предел своих сил. Эти твердые, упрямые сосны позволили мне взять лишь несколько ветвей. Значит, если я хочу без тревоги дожить до весны, придется выходить сюда каждый день и делать хотя бы столько же целый месяц.

Солнце приблизилось к горизонту. Поужинав, я спустилась к берегу и снова окинула взглядом весь остров. Подсвеченный красноватым ореолом, он словно обнажил свою голову. Я переводила взгляд с южного леса на северный, прикидывая, где и что буду подрезать дальше. И в самом конце решила: торчащую, упрямо вытянувшуюся сосну на самом северном краю трогать не стану. Слишком уж аккуратность не к лицу нашему острову. Хочется оставить акцентную деталь — как небрежную прядь волос.

«Сейчас сезон зеленого лука. Где бы ты ни была, если есть хоть маленький горшок — воткни туда лук. Пусть понемногу растет, чтобы в любой момент сделать из него приправу — на один прием пищи хватит».

От мамы пришло письмо. Я забрала у причала узелок с салатами, вернулась в дом и, разбирая его, обнаружила незнакомый конверт. Мы не связывались почти полгода, но письмо было написано так спокойно, будто мы разговаривали буквально вчера. Я с облегчением улыбнулась и тут же вспомнила зеленый лук, который растет у меня на грядке. «Да я как раз так и делаю. Чья я дочь, по-твоему?» — пробормотала я про себя, отложила письмо и сразу же отправилась за дом, к лесу, заготавливать дрова. На пейзаж я почти не обращала внимания — все время думала только о письме. Чтобы написать маме ответ, нужно сначала все хорошенько обдумать.

Мама до сих пор не знает, что я на этом острове. Я ей не сказала — значит, и узнать она не могла. Когда сказать — тоже не знаю. Иногда мне даже хочется, чтобы она так и не узнала. Друзьям я бы, пожалуй, смогла рассказать о своей жизни, а вот маме — никак не хватало решимости. Услышав мою историю, она, конечно, не стала бы меня отчитывать, но наверняка начала бы переживать… И мысль об этом ранила меня сильнее, чем если бы мама просто рассердилась.

Поселившись у Хёнчжу в порту Томун, я сразу написала маме сообщение и дала новый адрес. Тогда же я попросила: мол, хочу пожить одна — минимум полгода, максимум год, так что не беспокойся и можешь не писать. Мне казалось, что я прошу об этом почти торжественно, но, прочитав мамин ответ, я сдулась. «Я не буду выключать телефон. Если что-то случится — сразу звони либо мне, либо сестре», — написала она. Это было шесть месяцев назад.

Иногда мама была для меня как близкая подруга, иногда — как ранимая младшая сестра. А иногда вдруг превращалась в заботливую маму, которая переживала за меня и старалась помочь. От старшей сестры она, наверное, чего-то ждала, но ко мне особо не лезла: не указывала, не контролировала. Наверное, родители довольно рано поняли, что на меня нотации все равно не действуют. Еще когда я была совсем маленькой, в библиотеке, где нельзя было шуметь, я, прочитав интересную книгу, подпрыгивала от восторга и бурно выражала эмоции. В школьные годы, когда нужно было сидеть над учебниками, я вдруг увлеклась музыкой и всерьез подумывала заняться искусством. Но в конце концов, к счастью или к несчастью, у меня все-таки появился интерес к учебе — и я кое-как поступила в университет. А после выпуска почти сразу нашла работу. Правда, совершенно не связанную со специальностью — в компании, занимающейся освещением.

Наверное, родители решили, что лучше не слишком беспокоиться обо мне, когда я была еще подростком. К тому же со старших классов я не делала ничего такого, что могло бы вызвать серьезную тревогу. Но когда я начала работать, все постепенно изменилось. Я всегда росла с убеждением, что меня невозможно характеризовать каким-то одним словом. Но однажды вдруг почувствовала, как эта граница стала размываться. Сейчас я поняла: именно тогда я начала загонять себя в рамки — и не просто загонять, а еще и унижать, осуждать, тыкать в себя пальцем. Меня накрыла тяжелая депрессия. Даже когда я вдруг стала молчаливой, несмотря на обычно присущую мне разговорчивость, родители ни о чем меня не расспрашивали. Иногда я думаю: что было бы, если бы тогда я смогла откровенно рассказать о своих переживаниях? Но в те дни мне очень хотелось справиться со всем самой. Я верила, что мне хватит на это сил. Конечно, это была иллюзия.

Почти провалившись на самое дно этой трясины, я внезапно поехала в порт Томун, а потом оказалась на этом острове. Чха Чжиан, которая когда-то гордо утверждала, что ее не описать ни одним словом, к тому времени превратилась в маленькое и хрупкое существо.

С тех пор как оказалась здесь — сначала в порту, а потом и на этом острове, — я иногда ловлю себя на том, что шепчу: «Мам, спасибо тебе». Я благодарю ее за ту простую мудрость, которой она меня научила. «Нужно уметь себя прокормить. Ты должна иметь возможность накрыть стол хотя бы для себя — или для себя и еще одного человека. Иначе не выживешь». И мама действительно готовила ровно столько, сколько нужно было тем, кто сидел за столом. А я помогала ей. Благодаря кулинарным навыкам, которые я получила, подглядывая через ее плечо, даже оставаясь одна, я никогда не перебивалась с хлеба на воду. И на острове я тоже пользовалась теми трюками, которым научила меня мама.

Она часто повторяла, что пища дает человеку силы, и теперь именно эти слова помогают мне выживать здесь одной.

Огромную часть мыслей в моей голове занимает список продуктов. Скоро я выдерну с грядок последнюю капусту и редьку, и овощей больше не останется. Все остальное придется добывать в море. К счастью, в трещинах прибрежных скал на острове густо растут коричневые водоросли. Если выйти к морю, когда вода начинает спадать после ночного прилива, можно собрать сколько угодно этих свежих упругих водорослей. Они чем-то напоминают бурые, но еще более плотные. Можно просто ломать стебли руками, подгоняя под размер одного укуса, и тут же макать в перечную пасту. А можно развесить несколько пучков на ветках, подсушить и потом утопить в горшке с соусом. Через два-три дня маринованные водоросли можно достать, заправить рубленым чесноком и кунжутным маслом — и вот уже отличный гарнир на один прием пищи.

Но одними коричневыми водорослями мой стол не ограничится. Говорят, что ундария растет весной, но вот что странно: когда в конце октября, незадолго до начала зимы, выходишь утром на берег, песок сплошь усыпан ундарией. Помимо нее, по утрам в море нередко попадаются и бурые водоросли, и морская капуста. А еще нельзя забывать про глению — прибрежную зелень, что редкими пучками растет на полосе земли между сосновым лесом и пляжем. Так, собрав утром травы и водоросли, можно накрыть на стол и дополнить каждую ложку риса салатом из бурых водорослей, салатом из фенхеля и маринованной ундарией. Хруст водорослей и аромат фенхеля… трапеза выходит такой радостной, что кажется даже чрезмерной.

Готовить ровно одну порцию по-прежнему нелегко, но я постепенно привыкаю. Свою «норму на один раз» я измеряю ладонью: что бы то ни было — достаточно взять столько, сколько помещается в одну руку. Этого хватает, чтобы получить все питательные вещества. Оставшиеся продукты нужно хранить в морской воде. Я раскладываю их по пакетам и привязываю к веревке у прибрежных камней — получается временный холодильник. Кроме самой жаркой поры лета, температура воды держится между десятью и пятнадцатью градусами, так что для хранения она подходит идеально.

Даже выходя ночью с фонарем на отлив, я строго держусь правила «одной порции». Морские огурцы, которые появляются в темноте, каждый раз вызывают во мне жадность, но я беру ровно два. Абалонов и мидий — не больше одной пригоршни. А утром жарю все вместе. Обжаривать в масле было бы вкуснее, но масло, которое присылала Хёнчжу, закончилось буквально за пару дней. Приходится просто слегка подрумянивать — особенно хорошо получаются хрустящие снаружи абалоны.

Сегодня, перечитав мамино письмо, я впервые за долгое время сделала соус с зеленым луком, чтобы есть его с жареными абалонами. И в тот миг, когда аромат лука смешался с запахом соевого соуса и абалона, мне вдруг показалось, что я чувствую запах нашего дома за триста километров отсюда. Ведь это любимое мамино блюдо.

Возможно, мама и вправду хотела бы приехать туда, где я сейчас, и сразу забрать меня домой. Ведь после того, как я уволилась с работы, пусть и ненадолго, но я мрачно закрылась в своей комнате от всего мира. Наверняка она сильно переживала за меня и чувствовала отчаяние в том сообщении, которое я отправила полгода назад, — о том, что хочу пожить одна. Поэтому она подавила свои эмоции и написала спокойный ответ. В груди потяжелело. «Нужно собраться», — подумала я и прикусила губу.

«Мама, мне кажется, я еще не готова вернуться. Пожалуйста, подожди еще немного».

Я уже собиралась аккуратно сложить письмо, но вдруг снова развернула его и перечитала первую строку. Мы не виделись полгода, а письмо начинается со слов: «Сейчас сезон зеленого лука». В них чувствовалось, как сильно мама старалась скрыть свои чувства.

Во рту вдруг появляется острый жгучий привкус, словно я откусила свежий стебель лука. От этого резкого, чуть горького вкуса защипало в носу и на глаза навернулись слезы.

Зимнее море — территория неисследованная. Волны с меня ростом накатывают одна за другой так, будто за далекой линией горизонта кто-то огромный без устали бередит воду. И ветер куда суровее, чем я ожидала: беспощадный, режущий. Стоит выйти на пляж, как видишь: за день волны выбросили на песок рыбные ловушки и теперь они валяются где попало. Если так продолжится, суда еще несколько дней не смогут выйти из порта в море… Что же мне делать эти несколько дней? Я старалась держаться спокойно, но уголки рта сами собой тянулись вниз.

Я и представить не могла, что море в конце ноября — начале декабря может быть таким суровым. Наверное, не зря на прошлой неделе Хёнчжу привезла мне продуктов больше обычного — она, должно быть, заранее знала, как изменится море. Она оставила мне двадцать кочанов пекинской капусты и десяток крупных редек. А к ним приложила записку: «С капустой больше не возись. Будешь брать у меня». В огороде у меня все росло неплохо, кроме капусты. Кочаны вышли всего размером с ладонь, для засолки этого явно недостаточно. Я послала Хёнчжу сигнал SOS — и она привезла мне кучу капусты, каждый кочан толщиной с мою талию.

Подбирая ловушки на пляже, я вдруг остановилась. В голову пришла мысль: «А ведь капусту можно солить прямо здесь, в ловушках, в морской воде». Я повернулась к морю и стала искать подходящее место. К счастью, северные скалы надежно прикрывали берег от волн — если поставить ловушки, прижав их к камням, должно было сработать. Я тут же взялась за дело: разрезала кочаны на части, уложила их в ловушки и забросила между прибрежными камнями.

На следующий день волны не утихли. На рассвете я сразу пошла к северным скалам проверить, все ли в порядке с ловушками. «Это еще что?» Когда я вытащила одну из ловушек, внутри оказалось нечто помимо капусты. За ночь капуста просолилась, осела, а в образовавшееся пространство плотно набились рыбы. Но рыбы были странные, не из тех, к которым я привыкла: пузатые, похожие на огромных головастиков. Так это же волосозуб!

Вот где уместно выражение «убить двух зайцев»: и капуста солится, и рыба сама ловится. Воодушевленная, я попыталась поднять еще одну ловушку — но та даже не сдвинулась. Просоленная капуста, напитавшаяся водой, уже сама по себе тяжелая, а тут еще и упитанные волосозубы. Что тут поделаешь — пришлось вернуться в дом, взять ведро и по одной доставать капусту и рыбу, перекладывая их отдельно. Нужно разобрать таким образом все восемь ловушек… Ну что ж, и сегодня день обещает быть нелегким.

Дома я расстелила большой кусок водонепроницаемой ткани: на одну сторону сложила капусту, на другую — рыбу. Хотела сразу заняться кимчхи, но живот предательски заурчал. Я тут же включила горелку, принесла решетку и выложила на нее пять-шесть рыб. Через минуту-две раздалось громкое шипение, и воздух наполнился густым аппетитным запахом жареной рыбы. Я сбегала на кухню за солью и посолила рыбу прямо на решетке.

Жареный волосозуб был отменным. Зимой он особенно вкусен, потому что полон икры. С виду казалось, что запах у этой рыбы должен быть резкий, но стоило откусить, как рот наполнился чистым морским вкусом. Я наелась пятью-шестью рыбами даже без риса — настолько они были сытные.

Вдруг всплыли детские воспоминания о том, как мы солили кимчхи всей семьей. Папа таскал тазы с капустой туда-сюда, мама в спешке мешала соус, а мы с сестрой, ворча: «Ну когда же это закончится», проталкивали приправу между капустными листьями. Готовили мы в перчатках, но рукава все равно всегда были перепачканы красной перечной пастой.

Меня вернуло к реальности потрескивание дров под решеткой. Я вынырнула из шумных воспоминаний о заготовке солений и вдруг остро ощутила одиночество: я одна стою у дома на острове, а с моря летит зимний ветер. Но бросить засоленную капусту было нельзя. Я начала по очереди переносить заготовленные ингредиенты к расстеленной водонепроницаемой ткани. Хёнчжу, как всегда, подготовилась основательно: и зеленого лука, и горчицы — по две связки, с запасом. Редьку я нашинковала, в клейкую рисовую кашицу вмешала порошок красного перца и дала ему размокнуть. Рубя чеснок и имбирь, я вдруг заметила, что ритм ножа удивительно совпадает с шумом волн. Плюх — тук-тук-тук, плюх — тук-тук-тук. Как будто и здесь ритм был три к одному — почти как пропорция чеснока и имбиря.

Я соединила приправу с редькой, аккуратно вмешала зеленый лук и горчицу. А не добавить ли сюда пару рыбин? В детстве, кажется, мы клали в кимчхи целую рыбу вроде минтая… Я достала из ведра пять-шесть волосозубов, обрезала плавники и положила их в соус. Мясо-то мясом, но в этих рыбах было столько икры, что я мешала особенно осторожно, боясь повредить икринки.

Вот теперь действительно похоже на кимчхи! Наконец пришло время начинять капусту. Внутренние белые листья я щедро наполняла приправой, а внешние лишь слегка смазывала, оборачивая вокруг кочана. Укладывая кочаны один за другим, я на ходу сочиняла какую-то нелепую песенку: «Кимчхи — острая! Невозможно вкусная!»

Но что-то было не так: капуста никак не переставала сочиться. Похоже, я все-таки плохо отжала ее после засолки… Ох-ох. Капусту, вымоченную в морской воде, нужно было хорошенько придавить и еще раз промокнуть сухим полотенцем. Я в спешке попробовала слегка сжать уже начиненный кочан, и из него тут же хлынул сок. Я уже собиралась по привычке начать себя разносить, когда в голове возникло название: «Кимчхи из морской капусты?.. Нет — морская капуста кимчхи».

Да, из-за моей ошибки она получилась водянистой. Но это была первая кимчхи, которую я приготовила сама. И она будет кормить меня всю зиму.

В яме, которую я с таким трудом выкопала несколько дней назад, меня терпеливо ждал глиняный чан. Яма — громко сказано: чан был зарыт в землю лишь наполовину, глубже мне было уже не под силу. Я стала аккуратно укладывать капусту одну за другой. С нее капала вода. Моя морская кимчхи… Результаты моей первой засолки постепенно заполняли чан.

Темно-синее море. Над ним — бледно-серое небо, будто подернутое туманом. На первый взгляд море похоже на вечернее, но в шесть утра в нем есть что-то лукавое — словно под его поверхностью скрывается нечто огромное. На границе моря и неба один за другим вспыхивали огоньки — большие и маленькие. Это были лодки, входящие в порт.

Когда я впервые увидела эти огни на рассвете, мне показалось, что это фары автомобилей, которые мчатся прямо к острову. Зрелище было настолько впечатляющим, что я потом несколько дней подряд поднималась на вершину острова и смотрела, как они проплывают мимо нас и уходят в гавань.

Проснувшись на рассвете, я, как обычно, пошла нырять. В декабре море чаще всего бурное, с сильным ветром, поэтому в такие редкие дни, когда волны спокойны, нужно хотя бы ненадолго зайти в воду и добыть еды. Я ожидала ледяной холод, но, стоило опустить ноги, и, к моему удивлению, меня обняла теплая мягкая вода. Морским зарослям было наплевать, что на дворе декабрь: они все так же покачивали гибкими зелеными стеблями. Спасаясь от меня, по каменистому дну катились морские ежи. Я последовала за ними и подобрала несколько, сложив в сетку.

Вода оказалась такой теплой, что я задержалась дольше обычного и, выбравшись на берег, тут же начала чихать. Нужно было разложить улов на песке, перебрать его, чтобы отправить мелочь обратно в море, но сегодня я нарушила этот порядок и сразу побежала в дом.

У печки меня встретило густое уютное тепло. Я поставила воду для кофе и снова придвинулась к огню. Вот если бы Хёнчжу сегодня не приехала, я бы ни за что в такую зиму и не полезла в море… Зимнее море — все, не мое. Сегодня в честь Нового года я пригласила ее прийти вечером в гости. Мысль устроить для нее ужин зрела уже давно, а после того, как я закончила солить кимчхи, желание поесть с кем-то вместе стало еще сильнее. Решив не тянуть, я в тот же день оставила записку на пристани: «Не хочешь заглянуть на остров?»

На следующее утро с «Ёнильхо» пришел сигнал: тинь! тинь! Это значило «окей». С тех пор несколько дней прошли в хлопотах. Первым делом я занялась стиркой одеял. В детстве, если кто-то из моих друзей собирался прийти к нам с ночевкой, мама всегда тащила целую охапку одеял к стиральной машине.

— Зачем столько, мама? — спрашивала я.

А она, запихивая их внутрь, отвечала:

— Пусть, когда твоя подруга будет вспоминать наш дом, вместе с ним ей вспомнится и этот запах.

Пока я думала о ее словах, мне показалось, что я и правда чувствую тот самый запах кондиционера для белья.

По сравнению с маминой, стирка в островном доме была совсем скромной. Честно говоря, ее даже стиркой было трудно назвать: я всего лишь потоптала ногами несколько пододеяльников, намылила, потерла и прополоскала. Развесив их на сушилке перед домом, я заметила, что даже чайки, словно уловив перемены, в это время держались подальше. Запах мыла незаметно просочился и в дом.

Чувствуя, как аромат наполняет комнату, я приступила к приготовлению еды. Сначала достала высушенную на днях рыбу и разложила на столе. Треска была подвялена до легкой упругости. Мясо у нее нежное — если вешать днем, сразу портится, поэтому я сушила ее только ночью, а утром убирала. Рядом положила кальмара, который тоже провел ночь под тем же ветром. Ундария и мидии сушились и днем и ночью без перерыва. Водоросли высохли так сильно, что, казалось, рассыпятся, если их взять. Откусив краешек, я почувствовала солоноватый привкус. Я облизала пальцы, пропитанные их ароматом, нашла ручку и записала меню сегодняшнего ужина, после чего прикрепила листок к стене на кухне.

«Закуска: суп с водорослями и мидиями. Главное блюдо: тушеная треска. Основное: паэлья с абалоном и кальмаром».

Если обжарить сушеные мидии и ундарию в кунжутном масле, а потом как следует проварить с чесноком, получается на удивление ароматный суп. Пару раз он выходил с легкой рыбной ноткой, и я все думала, как от нее избавиться. Секрет оказался прост: варить подольше. Если дать ему спокойно покипеть на слабом огне, вкус становится очень свежим.

Я попросила Хёнчжу принести один тюбик перечного соуса. К тушеной треске не хотелось добавлять никаких сложных приправ. Достаточно было лишь хорошо пропарить ее, а рядом поставить соус — соевый, щедро приправленный зеленым луком и перцем. А острая перечная паста станет в этом блюде финальным штрихом.

В центре стола я поставлю треску, а рис у каждой будет свой в виде паэльи. Паэлья — испанское блюдо: рис готовят вместе с другими поджаренными ингредиентами и бульоном. Недавно на берег выбросило кальмаров, которые так и не нашли пути обратно в море; одного из них я подобрала и подвялила. Нарезать этого полусушеного кальмара, добавить сегодняшние абалоны, обжарить с рисом — и выйдет ароматный насыщенный рис. В придачу — по два морских ежа каждому на тарелку: раскрыть и сбрызнуть каплей кунжутного масла. Ну и, конечно, кимчхи, которую я заквасила совсем недавно… На этом приготовления можно считать законченными.

— Тук-тук, есть кто дома? — раздалось за дверью, когда я возилась у огня одновременно с несколькими блюдами. В дом вошла Хёнчжу.

— Привет! — Не успев вытереть руки полотенцем, я подбежала и крепко ее обняла.

От ее волос пахло шампунем.

Отстранившись, я внимательно осмотрела ее непривычный наряд. Где та капитанша в хаки и высоких болотных сапогах? Сегодня она была в брючном костюме и пальто.

— Ты в этом наряде на лодке плыла?

— В деревне все смеялись, — ответила она, краснея. — Но раз уж меня пригласили на званый ужин, надо было приодеться.

— Ты очень хорошо выглядишь! — сказала я, подняв большой палец.

Еда была почти готова — оставалось только разложить по тарелкам. Пока Хёнчжу с любопытством осматривала дом, я начала одно за другим выносить блюда.

— Давай сначала суп — согреемся. Попробуй.

Я подошла к столу с миской в руках и увидела, как она достает из сумки подсвечник, свечи и бутылку вина и расставляет все на столе. Стоило зажечь свечу и налить вина — и атмосфера сразу стала по-настоящему праздничной. Бокалов для вина у нас не было, поэтому мы налили его в обычные кружки.

Мы одновременно съели по ложке супа. Он оказался еще вкуснее, чем я ожидала, — легкий и насыщенный. Пока мы наслаждались его ароматом, крышка пароварки на плитке задрожала, и из-под нее вырвался пар. Я поспешно выключила огонь и переложила треску на большое блюдо, Хёнчжу налила перечный соус в маленькую соусницу.

— Итак, сегодняшнее главное блюдо!

Когда стол украсила треска, он стал выглядеть совсем празднично. Некоторое время в доме слышались только восхищенные возгласы и звон столовых приборов.

— Вот это да, Чжиан, как ты за полгода научилась так готовить? У тебя настоящий талант!

Я улыбнулась, но тут поняла, что кое-что забыла:

— Одну минутку.

Я открыла шкаф и достала кардиган, который берегла именно для сегодняшнего вечера. Сняла фартук, накинула его поверх рубашки. Пожалуй, за все время жизни в этом доме я нарядилась так только сегодня.

— Все-таки на таком ужине нельзя быть неряхой.

Хёнчжу одобрительно улыбнулась:

— Именно. Я раньше думала, что все эти формальности — сплошная показуха, но теперь считаю: ритуал наряжаться нужен хотя бы затем, чтобы чувствовать собственное достоинство. Когда вдруг сжимаешься, когда уверенность проседает, — стоит вот так одеться, и сразу расправляешь плечи. Конечно, людям с врожденным чувством гордости не нужно подчеркивать его одеждой, но все же…

— Гордость… Давно я не слышала этого слова.

— Правда? А мне оно в последнее время все чаще приходит в голову. Я ведь уже больше пяти лет капитан «Ёнильхо». Кто бы что ни говорил, меня теперь ничем не смутить.

— Пять лет капитаном… Но «гордость» все-таки отличается от «уверенности».

— Уверенность — это, пожалуй, то, что можно призвать в любой момент, если захочешь. Помнишь, как ты сказала: «Я смогу жить на этом острове!» Вот это и была уверенность, разве нет?

Хёнчжу тихо рассмеялась, а я вспомнила, как выпалила тогда эти слова. Щеки невольно загорелись.

— Ой, давай не будем вспоминать!

— Гордость — другое. Это чувство, которое приходит после того, как ты шаг за шагом доводишь дело до конца и вдруг понимаешь: я сделала это своими руками.

«Я сделала это своими руками». Слово «гордость» прозвучало так, будто я слышу его впервые — так же, как и осознание того, что я действительно что-то сделала сама. Возможно, начав жить на острове, я все это время возвращала свою гордость. А Хёнчжу, будто невзначай, подсказала мне нужное слово.

— Ты много трудилась в этом году. И впереди будет еще много трудностей. Но ты продолжай идти вперед с высоко поднятой головой. Я верю, что ты справишься.

Мы еще долго говорили о прошедших месяцах, продолжая застолье. Слушая мои истории, Хёнчжу иногда удивлялась, иногда переживала, а иногда поддразнивала меня. Перед глазами словно пронеслась панорама всей моей жизни за эти полгода.

Убирая посуду после застолья, я так и не ответила на вопрос, который Хёнчжу вдруг бросила между делом:

— Кстати… Чжиан, а сколько ты еще собираешься жить здесь одна?