Наверное, зря я не послушалась мужа. Осталась бы дома, как сказал Андрей, и не рвала бы сейчас у горла застёжку шубки, и не задыхалась от ужаса и непонимания происходящего.

— Папа, вон наши чемоданы! — мальчишка лет восьми-девяти дёрнул моего мужа за руку и потащил к ленте багажной карусели. — Хватай мамины, пап. А я твой возьму.

— Прохор, не мешай. — высокая, темноволосая дива, красивая, как с рекламного баннера знаменитого ювелирного бренда, перехватила мальчика за руку. — Чемоданы тяжёлые, отец сам справится.

Шуршала лента багажной карусели, в зоне прилёта сновал народ, слышались радостные возгласы встречающих, из громкоговорителей бесконечно раздавался мелодичный перезвон и голос диктора, объявляющего номера прилетающих и улетающих рейсов, а я обнимала обеими руками живот и безуспешно ловила губами воздух.

— Марина, смотри все? — поставив на пол рядом с собой очередной чемодан, спросил Андрей.

— Наших три и один твой. — пересчитав длинным, наманикюренным пальцем багаж, кивнула волоокая дива. — Прохор, надевай куртку и шапку. И рюкзак свой на лавке не забудь.

— Папа, а ты к нам сейчас? — суетился вокруг моего мужа мальчик Прохор. Просяще заглядывал в глаза моего мужа.

— Отвезу вас домой. — Андрей ласково потрепал по голове мальчика. — Потом к себе поеду. Меня тоже дома ждут.

Я ждала. С таким нетерпением ждала мужа из его командировки в Пекин, что не удержалась и вопреки запрету Андрея, рванула встречать его в аэропорт. Вот только рейс из Пекина ещё не прилетел, до его посадки оставалось пятнадцать минут. Зато приземлился самолёт из Абу-Даби, и среди его пассажиров оказался мой муж. И не один.

— Идёмте, машина уже ждёт. — скомандовал Андрей, взяв в обе руки ручки чемоданов, пропустил вперёд диву и сына и пошёл следом за ними к выходу из аэропорта.

Я медленно, бочком-бочком, мелко перебирая ногами, отступала за большую, круглую колонну.

Они прошли совсем рядом. Мне показалась, что я уловила нотки парфюма мужа, даже услышала его дыхание. Смотрела им вслед, и мне казалось, что у меня пол из-под ног уходит. Что это всё сейчас не со мной происходило. Это просто был кошмарный сон.

— Ой, простите.

Довольно болезненный толчок в плечо не смог вывести меня из ступора. Я даже голову не повернула на того, кто налетел на меня. Стояла истуканом у колонны и смотрела на катящего чужие чемоданы мужа. Идущая впереди него волоокая дива обернулась, немного притормозила и когда Андрей поравнялся с ней, заботливо что-то стряхнула с его дублёнки на груди. Улыбнулась ему ласково и что-то сказала.

Отсюда я уже не слышала их голосов. Только смотрела, как мальчик Прохор, катя знакомый до боли чемодан, который я лично собирала мужу в командировку, постоянно крутил головой, оглядывался на Андрея и что-то весело говорил ему. Я по губам читала: "папа, папа".

У самых дверей Андрей неожиданно обернулся и обвёл пространство зоны прилёта внимательным взглядом.

Я быстро отвернулась и отступила на шаг за колонну. Прислонилась к ней спиной. Задрав голову, стукнулась затылком о твёрдый камень и, обняв живот, тяжело задышала.

— Девушка, вам плохо?

Я открыла глаза и столкнулась взглядом с невысокой, рыжеволосой женщиной в длинном чёрном пуховике. Замотала головой, не в силах выдавить из себя ни слова.

Рыжеволосая окинула меня внимательным взглядом, задержалась на моём выпирающим из-под шубки животе.

— Может, воды? — тревожно спросила незнакомка, протягивая мне бутылочку минералки.

— Спасибо. — пробормотала я, качая головой. — Всё хорошо. Ничего не нужно.

Никакая вода в этот момент мне не помогла бы. Я вообще не знала, что сейчас могло бы мне помочь. Я была в таком лютом шоке, что единственным желанием было бежать за мужем. Догнать и посмотреть ему в лицо. Я бы сразу по его глазам всё поняла. И наверное умерла бы на месте от боли.

Дыши!

Малыш, почувствовав моё состояние, засуетился в животе и больно пнул куда-то под рёбра. Я охнула и положила руку на выпирающий живот.

"Дыши, Маша!" — Уговаривала я себя. — "Просто успокойся и дыши! Тебе нельзя волноваться. Ради ребёнка дыши! Может, ты всё как-то не так поняла. И этот мальчик не сын Андрея. А волоокая красавица не любовница твоего мужа. Это не его вторая семья. Точно не вторая семья! Потому что этого не могло быть! Не в твоей жизни. Не с Андреем”.

— С вами точно всё в порядке? — не унималась рыжеволосая незнакомка.

Простое человеческое участие, но оно меня почему-то сейчас страшно раздражало. Словно молодая женщина оказалась не в меру любопытной свидетельницей постыдной сцены из моей личной жизни.

— Да, да. — нервно кивнула я, пытаясь понять, уехали уже Андрей и его любовница с сыном? Могу я выйти к своей машине, без риска столкнуться с ними на парковке?

Машина уже порядком остыла на морозе. Холодный руль, холодное сиденье, стылый воздух в салоне и внутри меня тоже был лёд.

Меня мелко трясло, и я напрягала мышцы, чтобы справиться с дрожью. Положив руки на живот, слепо смотрела в лобовое стекло. Я не представляла, что мне делать. А дети? Что я им скажу? А может, сделать вид, что я ничего не знаю?

Тысяча вопросов и пока ни одного ответа. И только сквозь вязкий туман в голове пульсом билась понимание, что мой муж мне изменял, изменяет и, наверное, будет изменять дальше.

Не знаю, сколько я так просидела в машине на парковке аэропорта, неосознанно поглаживая напряжённый живот.

— Всё хорошо, всё будет хорошо, малыш. — шептала, понимая, что ничего хорошего уже не будет.

Но зазвонил мой телефон, и на экране высветилось "Любимый". Я заторможено поднесла трубку к уху.

— Маша, я прилетел.

— Маша, я прилетел. — прозвучал в трубке любимый голос.

— Хорошо. — медленно выдохнула я.

— Что с голосом, Машунь? — озабоченно спросил Андрей. — Ты как себя чувствуешь?

— Хорошо. — как заевшая пластинка повторила я, прислушиваясь в телефонной трубке к звукам вокруг мужа.

— Звоню предупредить, что я еду сразу в офис. Дел накопилось море. Дома буду вечером, Маш. Не теряй. У тебя всё хорошо?

— Хорошо. — другие слова почему-то закончились, и у меня, как старой сказке Шарля Перро, изо рта, как жабы вместо звуков, сыпалось только это слово.

— Люблю тебя, родная.

Я гулко сглотнула очередное "хорошо" и молча отключилась.

Тысячи раз я слышала это "буду вечером, вернусь поздно, не жди, ложись спать" и ни разу у меня даже мысли не возникло, что Андрей меня обманывает. Что вместо работы он проводит вечера с другой. А командировки? Муж часто уезжал и на два дня, и на три, и на неделю. Это время он тоже проводил со второй семьёй?

Этот мальчик — Прохор. Он приблизительно одного возраста с Аглаей. Когда у мужа начался роман с его матерью? В тот год, когда мы с Андреем поженились? А может, он и не заканчивался, может, эта волоокая дива была ещё до нашей свадьбы и почти в одно время со мной родила ему сына?

Мне хотелось закрыть руками глаза, спрятаться в "домике" и не выходить наружу, где страшно, больно и непонятно.

Я вытерла ладонями сухие глаза и щёки. Взяла стоящую в подставке бутылочку с водой и, глядя невидящим взглядом на стоящую напротив в соседнем ряду машину, медленно открутила крышку. Сделала несколько маленьких глотков ледяной воды.

У машины напротив суетилась семья с детьми. Мужчина укладывал чемоданы в багажник, а молодая женщина рассаживала детей на заднем сидении. Счастливая семья, прилетевшая, наверное, из отпуска. И мне представилась картинка, где Андрей вот также убирал в багажник чемоданы своей второй семьи. Также улыбался волоокой Марине и весело подмигивал их общему сыну.

От боли в груди хотелось сложиться пополам и закричать. Завыть, заскулить раненной в самое сердце верной собакой. Но при всём желании мне не позволял согнуться живот, в котором беспокойно ворочался малыш. И я гладила, гладила живот, успокаивая ребёнка в нём и себя.

Нужно было ехать домой. Там мягкое успокоительное, прописанное врачом. Нужно было взять себя в руки. В конце концов, поговорить с мужем.

Я аккуратно вырулила с парковки и влилась в поток машин на дороге в город.

Сам путь домой не запомнила. На автомате перестраивалась в нужные ряды, отмечала краем глаза дорожные знаки и указатели, и, о чудо, не запуталась в многочисленных дорожных развязках. К дому подъехала всё на том же автомате. Загнала машину в гараж, мысленно отметила, что на снегу остались следы от протекторов шин, значит, Андрей поймёт, что я куда-то выезжала и будет ругать меня. Седьмой месяц беременности, погода — дрянь, трассы скользкие. Муж настаивал, чтобы я сидела дома и не рисковала на дорогах.

Дом встретил теплом и непривычной тишиной. Дети уже вторую неделю были у свёкров. Ветрянка. Как только выяснилось, что в классе у Марка заболели двое детей, мужем и его родителями было принято решение изолировать беременную меня от возможной угрозы подхватить заразу. И не зря, потому что Марк всё-таки покрылся с ног до головы мелкими пузыриками, а следом за ним и Аглая.

Из кухни доносился запах корицы, сдобы и печёных яблок. Любимого пирога Андрея, который я испекла к его приезду.

Привычным движением поправила льняную салфетку, которой был накрыт румяный пирог, и от этого неосознанного, заботливого жеста самой стало невыносимо больно. Я прижала пальцы к губам и громко всхлипнула.

Почему? За что Андрей так со мной? С нашими детьми. С нами.

Как ловко он врал мне все эти годы. Талантливо. Правдиво. Я ни секунды не сомневалась в собственном муже! Андрей был надёжным, сильным, умным, заботливым. Любящим отцом нашим детям. А там, в той семье, он тоже такой?

Щелчок закрывшихся автоматических ворот я услышала уже когда за окном было совсем темно. Медленно и неуклюже поднялась с дивана, на котором лежала.

Свою третью беременность я переносила легко и даже как-то незаметно. Скакала резвой козочкой по дому, без признаков тошноты готовила мясные блюда, без одышки, по сто раз в день поднималась по лестнице на второй этаж. Сейчас же всё тело налилось свинцовой тяжестью, стало неповоротливым, будто чужим.

С трудом доковыляла на негнущихся ногах до прихожей и включила в ней свет.

Андрей вошёл в дверь, поставил к стене чемодан и привычным жестом провёл пятернёй по волосам, ото лба до макушки, будто стряхивая с головы усталость и тяготы прошедшего дня. Во второй руке держал огромный букет нежно-розовых роз.

Наконец, муж развернулся и увидел меня, стоящую на границе прихожей и гостиной. И его лицо озарила радостная улыбка.

— Маша. — муж распахнул объятия, приглашая меня нырнуть в них.

Я с ужасом смотрела на цветы. Сколько раз Андрей приносил мне их просто так, без повода? Неисчислимое количество раз! А может быть, это были как раз такие дни, как сегодня? И из командировок он всегда возвращался с цветами. В командировках ли он был? А цветы приносил в качестве извинения за измены?

— Ну ты чего, родная? — глядя на мои дрожащие губы, тряхнул разведёнными в стороны руками. — Ныряй! Я соскучился!

— Привет. — дрогнувшим голосом сказала я и отступила на шаг. — Как долетел?

— Нормально. — улыбка на лице мужа погасла, он опустил руки и обеспокоенно оглядел меня с ног до головы. Задержался взглядом на животе, обтянутом мягким трикотажным платьем. — Ты как, Маш? Как себя чувствуешь? Всё хорошо?

— Всё плохо. — криво улыбнулась я.

— Что случилось? У тебя? У детей? — шагнул ко мне Андрей. — Не молчи, Маш.

— У нас Андрей. У нас всех. Марина с Прохором случились.

— Значит, это всё-таки ты была в аэропорту. Я не обознался.

На лице Андрея не промелькнуло ни растерянности, ни вины, ни страха. Вместо этого он недовольно нахмурился.

— Маш, я просил тебя не приезжать. Не тащится за рулём чёрт знает куда в твоём положении.

— А я поехала. И не зря. Останься я дома, как ты хотел, могла бы ещё десять лет не узнать правду. — я попыталась гордо вздёрнуть подбородок, выглядеть беспощадно обличающей, но губы предательски дрожали.

— Какую правду? — прищурился муж и, не сводя с меня глаз, медленно положил букет на стоящую у двери банкетку.

— О тебе. О себе и нашей семье. — запинаясь сказала я. Мой голос дрожал, а мне хотелось, чтобы он звучал твердо, уверенно.

— И что же ты узнала, милая? — Андрей приподнял вопросительно бровь и склонил голову к плечу, всем видом показывая, что дьявольски заинтересован в моём ответе.

Я стояла перед ним беременная, несчастная, уязвлённая до глубины души, а Андрей не спеша стягивал с плеч дублёнку и насмешливо улыбался. Смотрел на меня чуть снисходительно, как на несмышлённую дурочку.

Когда-то мне это нравилось. Нравилось, что муж такой, весь из себя старше, умнее, решительнее, а я чуть капризная принцесса, все желания которой он исполнял, не напрягаясь, по щелчку пальцев. Баловал и лелеял, потому что любил. Потому что любимую жену нужно нежить и баловать.

Сейчас я с ужасом понимала, что меня и правда всегда за недалёкую дурочку держали. И эта его снисходительная улыбка сейчас, эти ужимки, они просто добивали.

Я задышала тяжело, со свистом, потому что грудь стянуло ржавым обручем, а снизу в рёбра упёрся то ли плечиком, то ли попой малыш, решивший, что самое время проснуться и порезвится.

— Что ты изменяешь мне. — положив руку на грудь, тяжело выдохнула я. — Что у тебя вторая семья. А я все эти годы жила во лжи и грязи.

— Вот как. — с лица мужа сползла улыбка, взгляд похолодел и стал острым. — А может, ты просто всё не так поняла?

— Смешно. — без капли веселья усмехнулась я. — С этой формулировкой многие жёны живут. Предпочитают быть обманутыми и обманываться сами, только бы не смотреть правде в глаза.

— А ты, значит, вынюхала всю правду обо мне? А, Маш? — в голосе Андрея трещал лёд. — Вот после стольких лет жизни со мной, решила, что пора поинтересоваться моей жизнью вне нашей семьи?

Болезненная тяжесть в груди разом достигла такого объёма, что рёбра затрещали, дыхание стало поверхностным, рваным. Я часто задышала через рот, чтобы хоть как-то наполнить лёгкие кислородом, потому что от его нехватки темнело в глазах и в голове стоял приглушённый гул.

— И вот сейчас, с бухты-барахты прицепила мне на грудь почётный орден подлеца и изменщика? — не сводя с моего лица холодного взгляда, медленно и сосредоточенно, как хищник перед атакой, наступал на меня Андрей.

— Почему с бухты-барахты? — ещё на шаг отступила я. — Я своими глазами вас видела. Твой сын называл тебя папой.

— Это ещё не говорит о том, что там у меня вторая семья. — рявкнул Андрей, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Мой муж никогда не повышал на меня голос. Он вообще никогда его не повышал. Ни при каких обстоятельствах. Андрей был настолько самодостаточным, решительным, уверенным в себе и в принятых им решениях, что ему не нужно было орать, доказывая свою правоту.

— Абу-Даби? — глуша невольный всхлип, сдавленно произнесла я. — Андрей, ты летал с ними отдыхать. А мне врал, что у тебя командировка в Китай.

— Я и летал в Китай. Подарки тебе и детям из Пекина привёз. Просто в последний момент позвонила Марина и попросила прилететь к ним с Прохором в Эмираты. Им нужна была помощь.

Андрей сделал движение, будто хотел шагнуть ко мне, но в последний момент передумал, только качнулся с носка на пятку. Мрачно посмотрел на меня, невольно отпрянувшую от него.

— Подарки? Думаешь, пачка настоящего чая из Китая и крем с женьшенем, смогут стать твоим алиби? Ты мог купить их и в Эмиратах. И настоящие кисти для каллиграфии, которые Аглая просила, и специальную бумагу. Да там всё что угодно можно купить. Сувениры из любой страны планеты.

— Тааак… — обманчиво мягко протянул Андрей и сделал шаг ко мне. — Давай-ка всё-таки поговорим с тобой, Маша. Наверное, давно нужно было это сделать.

Я покачала головой и попятилась к лестнице на второй этаж. Не хотела слушать бессовестное враньё от мужа, считающего, что его глупенькая Маша это проглотит не разжёвывая. Ещё меньше хотела услышать беспощадную правду.

Но Андрей был другого мнения. Муж не дал мне отступить от него ещё дальше. Резко шагнул вперёд и перехватил за руку. Потянул на себя. Если бы не мой выпирающий живот, впечатал бы со всего маху в своё тело. А так между нами был наш малыш.

Муж коснулся пальцами моего виска, скользнул ими вниз по скуле и остановился у краешка моей прикушенной зубами нижней губы. Надавил на неё, чтобы отпустила.

— Ты сейчас, Машунь, на голубом глазу обвинила меня в том, что все эти годы жила со мной во лжи и грязи. Тебе не кажется, что это несправедливо? — обманчиво ласково произнёс Андрей, глядя на меня с обжигающим холодом.

— Несправедливо обманывать свою жену, с которой ты прожил десять лет. С которой общих детей народил. — задрав подбородок, выплюнула мужу в лицо. — Несправедливо втайне вторую семью иметь и бегать между двумя любящими женщинами, воруя у той и другой доверие и время.

— Какие пламенные речи. — муж скривил в глумливой улыбке губы. — Весь вечер готовила? Ничего не забыла? Так я тебе напомню.

— Разве ты когда-нибудь чувствовала, что я тебя обворовываю в чём-то? — Андрей пальцами приподнял мой подбородок. — Ты не была со мной счастлива, Машунь?

Я судорожно всхлипнула.

В том-то и дело, что ничего подобного я никогда не чувствовала. Я была абсолютно счастлива с Андреем. Беспечно счастлива. Без страхов и сомнений.

Я вообще всю жизнь жила как у бога за пазухой. Сначала в семье, где мама и папа любили друг друга, а я была маленькой принцессой, единственной девочкой, которую лелеяли родители и старший брат. Даже когда родился Максим, самый младший в нашей семье ребёнок, меня не отставили в сторону, как старшую, нет, меня берегли и опекали.

А потом в моей жизни появился Андрей. И эстафету по заботе и охране от бед и напастей подхватил он.

Я была самым настоящим тепличным растением. За мной присматривали, ухаживали, создавали самые лучшие условия для жизни. А муж ещё и бесконечно баловал. Любое желание, любой мой каприз исполнялся по щелчку пальцев. Андрею и самому нравилось делать для меня что-то приятное. Удивлять. Радовать.

Только однажды в моей привычной жизни грянул гром. Когда родители объявили, что разводятся. О том, что у отца другая женщина и он женится на ней.

Мой розовый, полный радужных единорогов мир лопнул, как воздушный шар в руках. С грохотом и обжигающей болью от разлетевшихся ошмётков. Я была в страшной растерянности. Я любила маму, любила отца и не понимала, как выбрать кого-то, на чью сторону я должна встать. Меня разрывало на части.

И снова моим утешением, поддержкой и крепким плечом стал муж, который сам безапелляционно встал на сторону моей преданной мамы и осудил отца.

— Не лезь в это, Машуль. Не пытайся разорваться между родителями. Это их жизнь, их решение. Просто люби обоих, так как ты умеешь. Не надо выбирать. — обнимая растерянную и плачущую меня, успокаивал Андрей.

Я жалела маму. Видела, как ей было больно и тяжело. И снова мой муж был лучшим. Не бросил маму в беде. Поддержал в трудный час. Всегда заботился о ней, как о члене нашей семьи.

Я осуждала отца, но оттолкнуть его, как сделал старший брат Никита, не могла. Просто спряталась под крылом мужа. И оттуда, из своего надёжного убежища, осторожно присматривалась к новой семье отца. И когда отец с молодой женой и маленьким сыном вернулись в наш город, приняла их в нашем с Андреем доме и, наконец-то, воочию познакомилась со своим младшим братишкой Матвеем.

— Просто люби, Маш. Если не умеешь ненавидеть — люби. — целуя меня по ночам, шептал муж. — Я таких людей, как ты больше не встречал. У тебя большое и доброе сердце, в котором хватает места и любви для всех. Горячее, способное обогреть всех. И я не дам ему остыть и зачерстветь.

И вот сейчас моё сердце пылало, ему было так невыносимо горячо и больно, будто его раскалённым прутом прижгли.

— Ты мне изменяешь. Теперь я всё знаю. — я с ужасом смотрела в холодные глаза мужа, и с моих ресниц срывались хрустальные слёзы. — У тебя вторая семья, Андрей. У тебя сын там. Я видела. Он такой же возрастом, как наша Аглая.

Андрей хмурился и внимательно всматривался в моё лицо. С каждым моим словом становился всё мрачнее.

— Ты сейчас чего от меня ждёшь, Маш, какого ответа? Да я изменяю тебе весь наш брак? — тихо и спокойно спросил Андрей, и это спокойствие было настолько зловещим и убийственным, что меня затрясло. Меня забило от страха, что это правда.

— Сколько ему лет? — отталкивая руки мужа и отступая от него, задушено выдавила я. — Эта Марина, она всегда была, да? Ещё до нашей свадьбы? И после?

Андрей устало растёр ладонями лицо и виновато посмотрел на меня.

— Прости, Маш. Я давно должен был тебе рассказать. Мы и правда знакомы с Мариной много лет. Только…

И я струсила. В последний момент малодушно струсила и, как в детстве, закрыла ладонями уши. Я не хотела, не могла слышать признание мужа. Оно добило бы меня окончательно. Разорвало бы моё сердце.

Плотно прижав ладони к ушам, я замычала с закрытым ртом, заглушая внешние звуки и оставляя в голове только свой голос.

Я всегда поступала так в детстве, когда не хотела слышать неприятные или пугающие меня вещи. Например, когда Никита решил рассказать мне страшную историю про домовых, которые живут в каждом доме и бродят ночью по комнатам, пугая котов и хозяев. Пьют чай из кукольных чашек и прячут вещи.

Глядя на Андрея сквозь мутную пелену слёз, мычала всё громче и громче.

Трусиха. Жалкая трусиха. Глупая, наивная принцесса, которую оказалось так легко обманывать и предавать. Которой так легко разбить сердце.

Я смотрела, как шевелятся губы мужа. Любимые, желанные, дарившие мне много нежных минут, страстных минут, утешающих. Губы, которые шептали мне о любви. Целовали наших детей.

Слёзы текли по щекам, по губам, капали с подбородка.

— Всё, Маш, всё. — Андрей с усилием отвёл мои руки от головы и опустил их вниз.

Я рванулась, но муж только крепче сжал мои запястья, не давая отпрянуть.

— Нет. Это никуда не годится. Успокойся. — сердито поджал губы Андрей. — Ты вредишь себе, Маша. Я понимаю, у тебя сейчас гормоны, ты накрутила себя за эти часы. Но подумай о ребёнке. Зачем эта истерика на пустом месте? Ничего страшного не произошло.

— Отпусти. — прошептала я. — Я пойду.

— Куда? Куда ты пойдёшь? — нахмурился Андрей, но руки убрал. С трудом, словно преодолевая себя, отступил на шаг.

Я растерянно посмотрела вокруг. И правда, куда мне идти? Вся моя жизнь здесь. Этот дом, сад, ландшафт, план которого я разработала и воплотила в жизнь сама, собственными руками. Моя надёжная, крепкая крепость, стены которой в один день оказались хрустальными. Мои дети, моя семья, которой я гордилась. Всё здесь.

— В комнату. — опустив голову, едва слышно прошептала я. — Мне нужно прилечь.

Внутри меня разрасталась пустота. У меня и правда не осталось сил. Такая слабость одолела, словно из меня не просто силы выкачали, сама жизнь вытекала тонкой, но непрерывной струйкой.

— Я сделаю тебе чай с мятой. Тебе нужно успокоиться. — с привычной заботой предложил Андрей.

— Не надо. — промямлила я, в вялой попытке дистанцироваться сейчас от мужа. — Я хочу лечь.

— Маш. — качнулся в мою сторону Андрей. — Ты на ногах не стоишь. Я помогу.

— Не трогай меня. — отшатнулась я и ухватилась пальцами за перила лестницы. — Пожалуйста. Мне неприятно.

Андрей медленно сжал пальцы в кулаки, посмотрел на меня с удивлением и неодобрением, но приближаться не стал.

Я цеплялась за перила лестницы, буквально на руках затаскивая себя наверх. Потому что ноги налились свинцовой тяжестью, а тело стало ватным и непослушным.

Андрей шёл следом, на пару ступенек ниже. Шумно и настороженно дышал мне в спину, но руками не трогал. Просто страховал, чтобы я не упала и не скатилась по лестнице.

Свет в спальне включать не стала. Его достаточно падало из большого панорамного окна. Серебристо-синего от сверкающего снега на елях, растущих рядом с домом и полной луны на небе.

В комнате Андрей опередил меня, быстро подошёл к кровати и сдёрнул с неё покрывало.

— Ложись, Маш. Сейчас одеяло достану и твою подушку под живот.

Забота, забота. Раньше я наслаждалась ею и с удовольствием принимала, а теперь она казалась насквозь фальшивой и вызывала отторжение. С Мариной Андрей также заботлив и внимателен? А сына своего, Прохора, как и нашего Марка, учил плавать и нырять, после того жуткого случая с папиным младшим сыном и моей мамой? Учил его играть в шахматы как нашу дочь? Целовал любовнице беременный живот, здороваясь с ещё нерожденным малышом, как делал каждую мою беременность?

После чая с мятой, который принёс мне в кровать Андрей, непривычно горчило во рту. Оглушительно тикали на комоде антикварные часы, которые подарила нам моя мама. Раньше звук хода их стрелок убаюкивал меня, даря уют, спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Сейчас каждый щелчок стрелок, набатом бил в голове, словно отсчитывал последние минуты нашей семьи.

Вышедший из ванной Андрей, тихо лёг позади меня на кровать.

— Маш, спишь? — шёпотом позвал меня.

Я промолчала, не сделала ни одного движения, ничем не выдала себя. Так и осталась лежать на боку, спиной к мужу.

Андрей чуть приподнялся на одной руке, мягко поцеловал моё торчащее наружу плечо и второй рукой подтянул одеяло, накрывая его.

— Девочка моя глупая. Фантазёрка. — прошелестел его голос над моим виском. — Спи, любовь моя. Ни о чём не думай.

Я закусила изнутри губу, пытаясь не всхлипнуть.

Вот я кто для него. Глупая фантазёрка, придумавшая любящего мужа, идеальную семью и нашу счастливую жизнь. Доверчивая, наивная дурочка.

В памяти всплывали короткие моменты нашей жизни.

Я расстроенная тем, что посаженный в прошлом сезоне новый розовый куст не пережил зиму и не дал ни одного живого побега. Андрей обнимал меня и целовал в макушку.

— Господи, ну купим тебе десять таких кустов, Маш. Подумаешь, беда. Не расстраивайся, глупышка.

Или когда, чуть приподняв насмешливо бровь, слушал, что шарики, заказанные мной ко дню рождения Аглаи, оказались совсем другого цвета, а у меня уже скатерть и драпировка праздничного стола была заказана в этой цветовой гамме. Андрей снисходительно улыбался.

— Разве это проблема? Кто, кроме тебя, вообще заметит такую мелочь?

И ещё миллион таких случаев. Муж не отмахивался, просто брал всё в свои руки и решал.

— Всё хорошо, малышка. Это всё мелочи жизни. Сейчас всё решим, сказочная моя.

Я и была сказочной дурой. Ничего не видела, не подозревала, занималась домом и садом, воспитывала наших детей, по выходным плюшки пекла для семьи. Восторженно смотрела на любимого мужа, буквально в рот ему заглядывала и верила, верила. Ни секунды в нём не сомневалась.

Кто я вообще для него всегда была? Удобная жена? Домашняя клуша-наседка? Выгодная партия? Инкубатор на ножках, который нужно беречь, чтобы не сломался и не отступил от программы: люби мужа, готовь ужин, рожай детей?

— Спи, маленькая моя. Не забивай свою прекрасную головку глупостями. — коснулся моих волос Андрей. — Вот увидишь — завтра проснёшься, и всё будет выглядеть не так страшно.

За окном было утро. Хмурое, набрякшее мутной, серой взвесью, такой плотной, что сквозь неё едва-едва просвечивалось жёлтое пятно солнца.

Невидящим взглядом несколько минут смотрела в окно, как в пустоту. В груди камень, в голове плотная вата, а на языке горечь.

Стоило только вынырнуть из муторного, тяжёлого сна, как сразу навалилось воспоминание о вчерашнем дне. И камень сразу заворочался в груди.

Уткнулась лицом в подушку и застонала. Господи, как же больно. Как невыносимо больно! Как Андрей мог? Я же доверяла. Любила. Жизни своей без него не представляла.

Как жить дальше? Я не понимала, что мне делать. Ни прямо сейчас, ни вообще в жизни.

Теперь что — развод? Что я скажу детям? Как объяснить девятилетней, избалованной принцессе Аглае и шестилетнему, маленькому мужчине Марку, обожающим своего отца, что у того есть вторая семья, а у них ещё один брат?

А самое страшное — я не знала, как буду засыпать и просыпаться одна в пустой, холодной кровати. Как жить без Андрея? Без его голоса, смеха, без возможности в любой момент прикасаться к нему?

Я закусила зубами тыльную сторону ладони, чтобы не разрыдаться в голос.

Дверь в нашу спальню была открыта, и я слышала, как внизу на кухне гудела и трещала, перемалывая зёрна кофемашина. Потом взревела соковыжималка. Андрей готовил завтрак.

Вставать и выходить из комнаты не было сил. Я откровенно трусила. Боялась встречи с мужем, его слов. Поэтому отвернулась от двери, поплотнее укуталась в одеяло и снова уставилась невидящим взглядом в окно.

Надеялась, что муж позавтракает и уедет на работу, и мне не придётся сейчас смотреть в его глаза.

— Малыш, твой завтрак. — Андрей вошёл в спальню, держа в руках переносной столик-поднос. — Овсянка с малиной, мятный чай и яблочный сок.

По языку снова разлилась горечь. Кажется, после вчерашнего я навсегда возненавидела свой любимый чай с мятой. Теперь он каждый раз будет горчить и возвращать меня в этот день. День, когда я узнала об измене мужа.

— Как ты себя чувствуешь, Маша? — ставя столик на свою половину кровати, ласково спросил Андрей. — Как спала? Малыш не буянил ночью?

Я испуганно дёрнулась и, положив руку на живот, прислушалась к себе. Малыш действительно притих. Ни малейшего движения. Я чуть нажала ладонью на живот. И тут же в ответ почувствовала толчок. Слабо улыбнулась. Всё в порядке.

Не глядя на мужа, молча кивнула. Ни разговаривать, ни смотреть на Андрея я не могла — боялась расплакаться. Потому что чувствовала себя убитой. Настолько выбитой из колеи и несчастной, что боялась кинуться на шею мужа и начать жаловаться ему же на то, как мне плохо и как больно он мне сделал.

А я должна была быть сильной. Ради детей, ради себя самой.

Вот сейчас я как никогда понимала маму. Каково ей было, когда отец заявил о разводе и о том, что у него есть другая женщина и скоро будет ребёнок от неё.

Маме было ужасно больно, я видела это, но она держалась с поистине царским достоинством. Она не рыдала и не умоляла отца не уходить, не бросать её. И я не буду.

— Прошу тебя, Маш, не накручивай себя. — видя мою апатию, и нежелание с ним разговаривать, произнёс мой рассудительный муж. — Не надумывай того, чего нет. Ты оскорбляешь меня своими обвинениями.

— Я не хочу сейчас обсуждать это. — выдавила я, беря со стоящего на кровати столика стакан с соком.

— Вижу, что к разговору ты не готова. — с явным осуждением в голосе сказал Андрей. Подхватил столик-поднос с завтраком, обошёл кровать и поставил его передо мной. — Завтракай. Приятного аппетита, любимая. А мне пора на работу. Надеюсь, к вечеру ты окончательно успокоишься и мы нормально поговорим.

Я пожала плечами, но так и не подняла головы, не посмотрела на мужа. Закусив губу, тискала в пальцах стакан с соком. На кашу и чай даже не смотрела, всё равно не смогла бы проглотить ни крошки.

— Ключи от твоей машины я заберу. Оставайся, пожалуйста, дома, Маш. — строго и, как мне показалось, недовольно приказал Андрей. — Если что — сразу звони. Я всегда на связи с тобой.

Не глядя в его сторону, поднесла стакан к губам и сделала небольшой глоток сока, чтобы промочить горло.

— До вечера, родная. Я постараюсь не задерживаться и вернуться сегодня домой пораньше.

Андрей наклонился, чтобы поцеловать меня, сидящую на кровати, но я чуть отклонила голову, избегая прикосновений. Муж недовольно хмыкнул, но настаивать на поцелуе не стал. Отстранился и пошёл на выход из комнаты. В дверях обернулся.

— Пожалуйста, держи себя в руках, Маш. Эта ситуация не стоит того, чтобы нам ссорится и тебе так переживать.

Я, наконец, подняла глаза на мужа. Невозможно родного и такого любимого.

Андрей хмурился. Смотрел на меня озабоченно, с тревогой.

— Я люблю тебя, малыш.

Молча кивнула ему в ответ.

Наверное, когда-нибудь я разучусь любить его. Выплачу по нему все слёзы, отгорюю и похороню свою любовь. А может быть, даже научусь ненавидеть. За боль, которую испытывала сейчас. За его ложь, которой он потчевал меня столько лет. За его вторую семью и украденное у нас с детьми его время, внимание и любовь.

Но сейчас я могла только вымученно кривить губы в горькой улыбке.

Наш дом всегда был моей крепостью, но сейчас казалось, что его стены насквозь пропитаны ложью. Она, как плесень, грязными пятнами расползалась по обоям, по штукатурке. Заполняла собой швы между кафельными плитками кухонного фартука, на глазах разрасталась и шевелила махровыми щупальцами, издевательски посмеиваясь надо мной.

Находится в пустом, преданном хозяином доме, было невыносимо. Казалось, что даже воздух здесь был пропитан сладковатым, трупным запахом лжи и обмана.

Чтобы добраться до мамы, мне не нужна была машина. Они с Николасом год назад купили дом в нашем посёлке.

Я натянула пуховик, с трудом застегнула его на выпирающем животе, накинула капюшон на голову, сунула ноги в мягкие угги и вышла из дома.

Чем дальше я уходила от собственного дома, тем быстрее прибавляла шаг. К дому мамы и Николаса я почти подбежала, придерживая обеими руками тяжёлый живот. Тяжело дыша, нажала кнопку вызова на калитке. У меня был ключ, но врываться без предупреждения к родным рано утром было неудобно и нетактично. Мама с Николасом могли ещё быть в кровати. Я знала, что они должны были прилететь с Кипра вчера поздно вечером, возможно, они ещё спали.

Мама встретила меня на крыльце дома. Стояла в домашних тапочках и кутаясь в наброшенную на плечи куртку Николаса.

— Маша, что случилось? — протянула она ко мне руки. — На тебе лица нет, дочь. Дети? Тебе плохо? Болит что-то?

— Мам, мама. — хватаясь за мамины руки и буквально падая в них, просипела я. — У него вторая семья, мам. У него сын как наша Аглая. Андрей мне изменяет, мам. Все эти годы изменяет.

У меня губы тряслись, у меня всё внутри дрожало, живот каменным стал.

— Зайдём, зайдём, Маша. — тянула меня через порог мама. — Тише, родная. Давай в дом. Как ты узнала, Маш? Ты уверена?

— Мам! — взвыла я, переступив порог и обессиленно опускаясь на пол. — Изменяет. Столько лет, мам. Я верила. Я любила его. А у него вторая семья, мам.

— Господи! Маша, Машенька. — подхватив под подмышки, пыталась удержать меня мама. — Ник! Николас! Сюда! Скорее!

Я зарыдала, цеплялась за её руки, как за последнюю надежду, как за последний оплот веры в абсолютную любовь, честности и правды. Потому что мама была святая. Мама была единственной, кому я могла верить. Мама была человеком, который никогда не предаст. Мамина любовь согревала меня с самого рождения.

— Твою же! — склонившаяся надо мной огромная фигура Николаса заслонила собой свет. — Маша. Тише, детка. Всё хорошо. Сейчас, сейчас.

Рыжий великан, как пушинку, подхватил меня на руки и понёс в дом.

— Лида, может, скорую? Что болит, Маш? Ты рожаешь? — обеспокоенно рокотал над головой голос маминого мужа. — Потерпи, Машенька, потерпи. Сейчас. Нужно Андрею звонить.

— Не надо Андрею. — прохрипела я, хватая Николаса за воротник домашней футболки. — Только не ему.

Николас осторожно опустил меня на диван. Мама тут же подсунула мне под поясницу подушку и принялась расстёгивать на мне пуховик.

— Не звоните ему. — выгибаясь в маминых руках, выла я. — Не хочу его видеть. Не могу. Не сейчас, мам.

— Принеси воды, Ник. — уверенно скомандовала мама. — Не надо скорую. У неё истерика.

Я судорожно всхлипывала и тряслась, не в силах совладать с собой и с прорвавшимися, наконец, рыданиями.

— Тише, Машенька, тише. — Стащив с меня пуховик и отбросив его на край дивана, мама села рядом и обняла меня. Крепко прижала к себе. — Не надо так, Машуль. Не стоит никто твоих слёз. Тише, дочь, тише.

— Как же так, мам? Как он мог? Почемууу… — скулила я, уткнувшись в тёплое, родное плечо.

— Родная моя…

Мама прижимала меня к себе и гладила, гладила. По голове, волосам, по плечам, по спине. Отпустила, только когда пришёл Николас, присел на корточки у наших ног и протянул мне стакан с водой.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками. — хмуря рыжие брови, приказал Николас.

У меня руки тряслись так, что холодный хрусталь стакана бился о зубы, а вода выплёскивалась через край, заливая домашнее платье. Я из собственного дома бежала, как из пожара, в чём была: в домашней одежде, в уггах на босу ногу, без шапки и шарфа. Только ключи и телефон в кармане пуховика.

— Что случилось, Лид? — видя, что со мной сейчас говорить не получится, Николас взылся выяснить у мамы. — На вас обеих лица нет. Почему не надо звонить Андрею?

— Потому что. — сердито отрезала мама и покрепче прижала меня к себе, поцеловала в висок и мокрую от слёз щёку. — Успокаивайся Машуль. Всё хорошо будет. Мы с Ником рядом. Успокаивайся, ты только себе и ребёнку сейчас хуже делаешь. Мы во всём разберёмся. Только не плачь.

— Он мне изменяет, мам. — икнула я в полупустой стакан. — У него сын Прохор. Я видела их, мам.

— Маленькими глотками, медленно. Не торопясь. — напомнил мне Николас и вопросительно посмотрел на маму.

Я сделала ещё несколько небольших глотков и, наконец, смогла вздохнуть. Вытерла свободной рукой мокрые от слёз щёки.

— Ты уверена? — внимательно посмотрела на меня мама. — Ты не могла что-то напутать, не так понять? Где ты их видела?

— В аэропорту вчера вечером. Приехала встречать его из Китая, а он прилетел на рейсе из Эмиратов. Они все вместе прилетели. Марина эта его и сын.

Мама с Николасом молча переглянулись.

— Может это его коллега или подчинённая с ребёнком летала в командировку с Андреем? — не очень уверенно предположила мама.

— В командировку с ребёнком? — с сомнением хмыкнул Николас.

— Разные ситуации бывают. — пожала плечами мама. — Может, она мать-одиночка и ей не с кем было оставить сына.

— Из Эмиратов, мам. Не из Китая, как он говорил мне. Мальчик называл Андрея папой. — разбила я хрупкую надежду мамы, что её замечательный, её любимый и уважаемый зять не лицемерный подлец. — И Марина эта. Она вела себя слишком уверенно, как будто имела все права на моего мужа. Как жена она себя вела. У них давно семья, мам. Самая настоящая. С которой можно в отпуск летать. Почему ты мне не веришь?

— Я тебе верю, Маш, верю. — успокоила меня мама. — Просто в жизни бы не подумала, что Андрей на такое способен.

— Я тоже. — всхлипнула я, протягивая Николасу пустой стакан. — Но это так.

— Я съезжу и поговорю с ним. — поднялся и расправил плечи Николас.

— О чём? — сердито хмыкнула мама. — О том, что некрасиво иметь две семьи? Андрей взрослый, умный мужчина. Он сам должен был это понимать.

Мама удручённо покачала головой.

— Может, морду ему набить? — крутя в руке стакан, задумчиво произнёс Николас.

Мама осуждающе зыркнула на своего мужа.

— Взрослые мужики, а ведёте себя как дети. Чуть что сразу кулаками махать.

— Своих девочек надо защищать. — упрямо поджал губы Николас. — Когда-то, Лида, тебе даже понравилось.

— Я твоя жена. — парировала мама.

— А Маша — твоя дочь. — пожал плечами Николас.

— А Андрей — твой друг. — сердито посмотрела на мужа мама. — И пока мы всё не выясним, никаких мордобоев не будет.

— Ну посмотрим.

Мама с Николасом препирались, а я закрыла глаза и гладила твёрдый живот.

— Что ты собираешься делать, Маш? — неожиданно обратился ко мне Николас.

Я беспомощно пожала плечами. Я не знала, что мне делать.

— Можно я побуду у вас немного?

— Дурацкий вопрос. — махнул рукой Николас, а мама обняла меня покрепче. — Оставайся сколько нужно. Здесь и твой дом тоже.

— Я пока не хочу видеть Андрея. — оправдалась я. — Мне нужно подумать.

— Ты позавтракала, Машунь? — забеспокоилась мама. — У нас сегодня только омлет и тосты со всем, что в холодильнике не засохло. Мы же тоже только с самолёта. Но я могу быстренько испечь оладушки.

У мамы с Николасом была очень насыщенная перелётами и поездками жизнь. Бывало, их неделями могло не быть дома. Бизнес Николаса заставлял их летать по всему миру. Я даже немного завидовала их семье. Бизнес моего мужа не позволял Андрею надолго покидать работу и страну. Мы, конечно, летали отдыхать всей семьёй, но не так часто, как хотелось бы.

— Я не голодна, мам. — отказалась я. — Просто полежу пока на диване.

Поглаживая живот, осторожно опустила голову на подушку и постаралась расслабиться.

— Принесу плед. — мама погладила меня по плечу. — Отдохни, родная. Всё будет хорошо.

Я не знала, как будет. Моя привычная жизнь рухнула так внезапно, что я не понимала, как выбраться из-под её обломков. Куда двигаться? В какую сторону? Почему Андрей предавал меня столько лет?

Я всем сердцем любила мужа. Хотела от него детей. Я ему душу свою отдала. Всю себя вкладывала в семью. Что я делала не так? В чём была моя ошибка?

Распинать себя дальше мне не дал телефонный звонок. На экране высветилась фотография улыбающейся дочки. Прежде чем ответить на видеозвонок, я села на диване, пригладила волосы и натянула на лицо радостную улыбку.

— Мамуля, привет. Мы сегодня возвращаемся домой. — без предисловий, радостно оповестила меня сияющая Аглая.

— Утром доктор приходил. — маяча за плечом сестры, восторженно вторил сын. — Сказал, что инкуционный период прошёл.

— Инкубационный. — деловито поправила его Аглая. — Мам, папа сказал, что заберёт нас домой сегодня.

— Это хорошо. — с трудом удерживая на лице счастливое выражение, выдавила я.

— Мы соскучились. — скорчила грустную гримасу Аглая и внезапно распахнула глаза. — Ой, а ты где? У Лидочки? Они с Ником вернулись?

— У бабушки с Николасом. — подтвердила я.

В этот момент в комнату вошла мама. Услышав голоса детей, села рядом со мной на диван и заглянула в экран телефона.

— Привет, мои красивые. — улыбнулась внукам мама.

— Лидочка!

— Бабуля!

Одновременно радостно завопили дети.

Я отдала маме в руки свой телефон и медленно, неуклюже поднялась с дивана. Изображать счастливую мать я сейчас просто физически не могла. Да, я очень соскучилась по детям, я мечтала поскорее обнять их, но от мысли, что они невольно окажутся втянутыми в эту некрасивую историю и тоже пострадают, мне становилось физически плохо.

Кожу лица стянуло от высохших слёз, глаза горели огнём, и я поплелась в ванную, чтобы умыться.

Холодная вода немного привела меня в чувство. Я долго рассматривала своё отражение в зеркале. Нос распух, лицо отекло, даже волосы выглядели потускневшими и висели жалкими сосульками. Красавица, нечего сказать. Не ровня волоокой красавице Марине.

Мама всё-таки затащила меня на кухню. Усадила за стол и поставила передо мной тарелку с горячей, овсяной кашей, присыпанной изюмом и орешками.

— Нужно поесть, родная. Хотя бы ради ребёнка. — подсунула мне под руку ложку. — Нельзя терять силы, Машунь. Дети сегодня вернутся домой. Они соскучились по тебе.

Я ела медленно и по пол-ложечки, потому что давилась овсянкой, которую с сегодняшнего дня возненавидела, как и чай с мятой. Но мама была права — нам с малышом нужны были силы.

Мама с Николасом помалкивали, но обменивались выразительными взглядами, будто спорили друг с другом без слов.

После завтрака я ушла в гостевую спальню, села на кровать и набрала номер свекрови.

— Машенька, деточка, как ты? — ласково заворковала в трубку свекровь. — Как твоё самочувствие?

С родителями Андрея у меня были замечательные отношения. Они были простыми людьми, очень открытыми и доброжелательными. Меня сразу приняли, как родную дочь.

— Всё хорошо, мам. — стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила я.

— Вот и ладно, вот и ладно. — певуче проворковала свекровь. — У детворы тоже всё хорошо. Врач сегодня приходил, сказал, что опасный период прошёл, и им можно возвращаться домой.

— Я рада. — тихо сказала я. — Ужасно соскучилась по ним. Да и вы с папой, наверное, устали.

— И они соскучились. Измаялись совсем, домой хотят. У нас хоть и дом большой и участок, а всё равно скучно им здесь. Тесно. Ни друзей, ни родителей. — вздохнула свекровь. — А что мы с дедом? Старики. Им с нами неинтересно.

— Вы с папой не старики, мам. — не согласилась я. — И Аглая с Марком любят у вас гостить. Пироги ваши обожают и с папой в саду возится.

— Сад под снегом сейчас. — посмеиваясь, сказала свекровь. — Но они с дедом там настоящего снеговика слепили. С морковкой вместо носа и с ведром на голове. Каждое утро выбегают посмотреть, не растаял ли.

— А говорите, скучают с вами. — улыбнулась я, сдерживая тяжёлый вздох. За детей мне было больнее, чем за себя.

— Андрей сказал, что заедет за ними вечером, и попросил меня с ними к вам приехать. Тебе помощь, наверное, нужна, Машенька? Ты не суетись там сильно. Я наготовлю вам и привезу с собой. Чего тебе хочется, деточка? Хочешь, пирожков с ревенем напеку? Тебе нравятся.

— Спасибо, мам. — я закусила губу и набрала в лёгкие побольше воздуха. — Мам, а вы Марину знаете?

— Какую Марину? — с заминкой переспросила свекровь.

Прижала телефон к уху, стараясь не упустить даже малейшего вздоха свекрови.

— Я не знаю её фамилию, мам. Она знакомая Андрея. Высокая такая, темноволосая. Красивая очень.

— Кобзеву, что ли? — осторожно предположила свекровь, и я задержала дыхание.

— Наверное. — с трудом выдавила я, кладя ладонь на горло. — У неё глаза такие большие, с поволокой.

— Ну тогда точно она. Марина Кобзева. — подтвердила свекровь своё предположение и тяжело вздохнула. — Ну конечно, знаю.

Я зажмурилась и с трудом проглотила вязкий ком в горле.

— А кто она? Вас Андрей познакомил?

— Ой, это давнишняя история, Маш. Они много лет знакомы. Бедная девочка. Такая судьба у неё несправедливая. Она так любила, так любила. — запричитала в трубку свекровь. — А он ушёл. Оставил её одну с ребёнком.

Мой мир разлетелся уже не на осколки, на мелкое, колкое крошево.

Она знала! Все эти годы знала! Смотрела мне в глаза, заботливо улыбалась, детей моих в щёки целовала, называла любимками и знала о ещё одном ребёнке Андрея. Его она тоже любимкой звала?

— С сыном? Прохором? — рвано дыша, выдавила я.

— Проша такой хороший ребенок. — нахваливала мальчика свекровь. — Умненький, воспитанный.

— Он называет Андрея папой. Это правда? — чуть не закричала я, понимая, что вокруг одни предатели. И эта женщина с добрыми глазами и лучиками смешливых морщинок вокруг них, которую я любила и называла второй мамой, тоже годами врала мне в лицо.

— Машенька, ты пойми, ему не хватает отцовской любви. Мальчишкам отец нужен. — начала уговаривать меня свекровь.

— Андрей — его отец? — собрав остатки сил, спросила, чтобы окончательно поставить точку в этом вопросе.

— Ну так-то Андрей ему и есть отец. — не задумываясь произнесла свекровь. — Не по документам, конечно. Но по законам человеческим и…

Я недослушала. Безвольно уронила телефон на покрывало и сама медленно завалилась боком на кровать.

Корёжило меня так, что я уже не понимала, физическая это боль или душевная. Тело ломало, казалось кости дробились на осколки, внутренности рвало в лохмотья. Я ловила ртом воздух и пыталась дышать, дышать, дышать, чтобы хоть немного успокоиться.

Звонил Андрей. Я смотрела на его фотографию на заставке в телефоне и не брала трубку. Просто отключала звук.

Заходила мама, приносила тёплое молоко и гладила меня по голове. Говорила что-то, но я закрывала глаза, не в силах общаться даже с ней. Мама целовала меня в висок, скорбно поджимала губы, и в её глазах была боль и сочувствие. Она знала, что это такое, когда тебя предаёт любимый человек.

Заглядывал Николас. Хмурился и качал головой.

После обеда в доме наметилось какое-то движение. Зазвучали громкие голоса. Хлопнула входная дверь. Я равнодушно смотрела в одну точку, не реагируя ни на что. Собирала силы, чтобы вечером вернуться домой к детям. Я должна была быть сильной. Ради них. Ради ещё не родившегося малыша.

Поэтому, когда в очередной раз открылась дверь в мою комнату, я даже голову не подняла. Осталась лежать и прислушиваться к себе.

— Привет, систер! — слишком бодро для меня нынешней прозвучал голос младшего брата. — Ты как? Когда племянником порадуешь?

— Скоро, братик, скоро. — я невесело улыбнулась Максиму и начала подниматься, чтобы сесть.

— Ты что-то не очень выглядишь. — озабоченно произнёс Максим, помогая мне сесть. — Плакала? Что случилось?

Я замотала головой, понимая, что если сейчас произнесу хоть слово про Андрея и его вторую семью, снова разрыдаюсь и все мои попытки взять себя в руки и успокоиться, пойдут насмарку.

— Тааак… — озадаченно протянул Максим. — Что-то мне не нравится вся эта атмосфера в доме. Мать молчит, даже мне обрадовалась как-то без энтузиазма. Ник вообще хмурый, как туча над Авророй. Ты здесь зарёванная лежишь. Кому мне идти морду бить? Уж не зятю ли любимому и замечательному?

С моим мужем у Максима отношения были если не натянутые, то очень сухие. Ещё с тех времён, когда младший брат дурил после развода наших родителей, а Андрей пытался вбить Максу в голову, что он неправ и ведёт себя, как дурак малолетний.

Со временем, повзрослев, Максим признал, что был неправ в своём отношении к маме, очень постарался исправить свою ошибку, но к Андрею тёплых чувств не испытывал и общался только ради меня и племянников.

— Не надо никого бить, Макс. — покачала я головой. — Но ты прав, братик. Плакала я из-за Андрея.

— Рассказывай — разом подобрался Максим. Сел со мной рядом и обнял за плечи. — Чем он тебя обидел?

— Стыдно. — закрыв лицо ладонями и уткнувшись лбом в плечо брата, искренне призналась я. — Мне стыдно тебе об этом говорить.

— Стыдно. — закрыв лицо ладонями и уткнувшись лбом в плечо брата, искренне призналась я. — Мне стыдно тебе об этом говорить.

Мне и правда сейчас было мучительно стыдно за то, что я металась между братом и мужем, убеждая Максима в том, что мой муж хороший, что Андрей умный, мудрый не по годам. Стыдно было за то, что кичилась перед братьями своей идеальной семьёй, своим идеальным мужем.

— Вот ещё новости, Маш. Ты чего? — голос брата звучал привычно беззаботно и шутливо, но спина, плечи, руки, застыли в звенящем напряжении. — Ты забыла, как я пачку тампонов твоих в ванной нашёл и в уши себе засовывал и бегал по дому, как дурак. Орал, что пули у меня в голове. Вот за что теперь стыдно.

— Ты маленький был. — шмыгнула я носом и улыбнулась, вспоминая шестилетнего Максима, бегающего по дому с торчащими из ушей женскими тампонами и орущего, что он ранен в голову. — Ты ничего не понимал и про тампоны не знал.

— Зато сейчас я взрослый и многое знаю и понимаю. — утешающе обнимал меня младший брат. — Давай, колись, что у вас там с Андреем произошло.

Я судорожно вздохнула и рассказала Максиму всю историю. Брат молчал, внимательно слушал, и с каждым моим словом напряжение в его теле нарастало, не просто звенело, — оно уже гудело, низко, тяжело и опасно.

— Вот крыса. — под конец моего рассказа выдавил Максим. — Ну крыса настоящая. Я твоего Андрея, конечно, недолюбливаю, но такого даже я от него не ожидал. Ты, Маш, того… — Максим обнял меня покрепче и поцеловал в макушку. — Тебе нечего стыдиться. Это не твой позор, Маш, а его. И вина только его. Не смей себя упрекать или винить в чём-то.

В доме снова началось движение, послышались голоса и радостные детские вопли.

— Никита со своими приехал. — Максим повернул голову к двери и прислушался. — Точно они. Слышу малыша Мирона.

Я вздохнула и растёрла лицо ладонями. Племянников от старшего брата Никиты я очень любила, но общаться сейчас с Тёмкой и Мироном не было сил.

— Никита уже знает? — спросил Максим, и я покачала головой.

— Если только мама уже не рассказала. — тихо сказала я и пригладила спутавшиеся от подушки волосы на голове.

Судя по тому, что сыновья Никиты ещё не ворвались в гостевую спальню, в которой я пряталась от всего мира, мама отвлекла внуков привезёнными из поездки подарками. Зато сам Никита тихо приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Увидев нас с Максимом, сидящих в обнимку на краю кровати, уже смело вошёл внутрь.

— Ты как, Маш? — садясь рядом со мной с другой стороны, и обняв за плечи, спросил Никита.

Сидя между двумя своими братьями, чувствуя их сильные плечи, поддерживающие мою беременную и разбитую тушку, я громко всхлипнула. Но расплакаться себе не позволила. Я больше не буду рёвой-коровой, плаксой и принцессой на горошине. У меня дети, у меня роды на носу и, наверное, развод. У меня есть два сильных брата, мама и её Николас. Отец в конце-концов. Я не останусь одна.

— Я плохо, Никит. Мне больно. И я в полной растерянности и недоумении. — честно призналась я и обернулась к старшему брату. — Вот скажи мне, Никит. Вот как взрослый мужик, семьянин, отец двоих детей. Вот ответь мне — чего вам не хватает? Почему вы, мужчины, делаете это? Почему предаёте?

— Ну, ты всех-то под одну гребёнку не греби. — неожиданно растерялся Никита. — Не все предают свой выбор. А жена — это выбор, Маш. Предал свой выбор — предал себя самого. Так что поступают так только слабаки.

— Значит, наш отец — слабак? — горько усмехнулась я. — И мой Андрей — слабак? А глядя на них, не подумаешь даже. С виду умные, сильные личности.

— Были бы умные — не просрали бы таких женщин, как вы с мамой. — убеждённо произнёс Никита и накрыл мою руку своей ладонью. — Один вон уже понял свою ошибку и локти кусает. Твой тоже будет кусать, Маш.

— А я? — с болью прошептала я. — Как мне жить с этим? Как выстоять? Как не сдохнуть от боли?

— Ты сильнее, чем думаешь, Маш. — боднул меня с другой стороны лбом в висок Максим. — Ты самая сильная и мудрая из нас. И потом — мы же рядом, систер.

— Ну, правильно Макс говорит, Маш. Мы рядом, в обиду тебя не дадим. И с Андреем твоим у нас будет отдельный разговор. Мужской. — подтвердил Никита и положил ладонь на мой выпирающий живот. — Ты, главное, себя и племянника нашего береги. Вон какой живот твёрдый. Малыш всё чувствует.

Я накрыла ладонь Никиты своей и положила голову на плечо Максима. Тяжело вздохнула и облизала сухие губы.

Братья, это хорошо. Это поддержка. Это помощь, в которой я ни на минуту не сомневалась. Но что мне делать с мужем? Что делать с любовью, которая сейчас билась и корчилась от боли во мне. Я же не смогу простить Андрея. Ведь Марина его волоокая и сын — ровесник нашей дочери — это не минутная слабость, это не случайная в каком-то моменте связь и даже не короткая интрижка. Это годы! Годы лжи и предательства!

Где-то в складках смятого покрывала завибрировал мой телефон. Я дёрнулась, но первым его нашёл Максим. Дотянулся, взял в руки и посмотрел на экран.

— Вот и он. — глядя на имя вызывающего абонента, зло ухмыльнулся брат. — Зять — в морду дать.

— Отдай. — я забрала из рук Максима телефон. Секунду смотрела на пульсирующую на экране зелёную трубку идущего вызова, кусала нижнюю губу и, наконец, подняла глаза на братьев.

Никита с Максимом многозначительно переглянулись.

— Остаться? — вопросительно посмотрел на меня Максим.

Я покачала головой, и Никита показал глазами Максиму на дверь.

— Пошли, Макс. Но мы, если что, здесь недалеко, Маш.

Как только за братьями закрылась дверь, я вздохнула и приняла настойчивый вызов.

— Алло. — произнесла севшим голосом.

— Маша, ты где? — с видимым облегчением выдохнул в трубку Андрей. — Мы с детьми приехали домой, а здесь пусто.

— Я сейчас приду. Я у мамы. — кашлянув, чтобы прочистить горло, ответила я.

— Я сейчас заеду за тобой.

— Не надо. — твёрдо отказалась я. Мне сейчас только его разборок с моими братьями не хватало. А они будут. Я не сомневалась, помня насупившегося Максима и напряжённо хмурящегося Никиту. — Меня Николас подвезёт.

— Ну тогда поспеши, Маш. — немного недовольно произнёс Андрей. — У нас гости, и мы все ждём тебя дома.

Я сбросила звонок и, сжав в руке телефон, уставилась в одну точку на стене.

Ни Андрея, ни свекровь я видеть сейчас не хотела. Мне физически было невыносимо смотреть в их глаза. Лгуны и предатели.

Но я жутко соскучилась по детям. Никакие телефонные разговоры и видеозвонки не могли заменить живого общения. Меня потряхивало от желания обнять детей, прижать к себе, почувствовать их живое тепло и запах.

По пути в гостиную зашла в общую ванную комнату. Ещё раз умылась, пальцами причесала волосы, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Ничего хорошего там не отразилось бы. Распухший нос, отёкшее лицо, красные от слёз глаза.

Придерживая двумя руками болезненный живот, вошла в гостиную и поняла, что здесь экстренный семейный сбор. Братья сидели на диване, Николас стоял у камина, а мама посередине комнаты, лицом к Никите и Максиму. Тихие, напряжённые голоса. Стоило мне войти, все разом обернулись ко мне и замолчали.

— Маша! Маша! — увидев меня, Никитины сыновья Тёмка и Мирон побросали машинки, которые катали по ковру на полу, и кинулись ко мне.

— Тише, тише. — в последний момент поймала маленького Мирона, готового со всего маха врезаться мне в живот, мама. — Осторожнее. У Маши в животике ваш братишка.

— Мам, отвезёшь меня домой? — вороша волосы обнявшего меня сбоку Тёмки, попросила я.

Мама, тревожно глядя на меня, кивнула.

— Ты как, Маш? Уверена, что хочешь домой прямо сейчас? — шагнул от камина в мою сторону Николас.

— Андрей привёз Аглаю с Марком от родителей. Мне нужно к детям. Я не могу прятаться ещё и от них. — пожала я плечами.

— Я отвезу. — отпуская внука, выпрямилась мама. — Заодно, посмотрю Андрею в глаза.

— Там с ними свекровь приехала. Она всё знала, мам. — поставила я в известность маму.

— Я поведу машину. — безапелляционно заявил Николас — Одних я вас не отпущу.

— Так может, все вместе поедем? — с недобрым смешком предложил Никита, а Максим зло всхрапнул, как стреноженный конь.

— Не надо устраивать из этого представление. — покачала головой мама. — Хватит нас с Николасом.

Максим тихо, себе под нос, выругался, а Никита перехватил у мамы вырывающегося Мирона и поднял его на руки. Недовольный, тем, что его не подпускают ко мне, Мирон со всего маху ткнулся лбом в нос отца. Никита взвыл от боли.

— Мироон!

— Маняя! — выгнувшись дугой в руках отца, негодовал и вырывался малыш. — Мане хотю!

Я погладила Мирошку по спинке, успокаивая.

— Оставайтесь с мальчишками здесь. — категорично приказала мама моим братьям. — Мы с Ником сами справимся.

Я удивлённо посмотрела на неё. Давно её такой решительной и не видела. Рядом с Николасом мама, словно сломанные разводом с отцом, крылья расправила.

— Если что — звони сразу. — застёгивая в прихожей на мне пуховик и набрасывая на голову капюшон, сказал Никита. — Я сразу приеду, заберу вас с детьми.

Я испуганно посмотрела на брата.

Я не хотела уходить из своего дома. И ещё не сжилась с мыслью, что всё закончилось, что впереди развод. Жизнь разрушена, семья разрушена. И что имел в виду Никита под этим "если что"? Неужели он думает, что Андрей может быть груб со мной?

На машине дорога до нашего дома была короткой и быстрой. Николас не стал заезжать во двор, припарковался у ворот и, быстро оббежав машину, помог мне выйти из неё.

Я задрала лицо к тёмному, низкому небу и глубоко вдохнула холодный, сырой воздух.

— Сейчас. Минутку. — попросила я у ждущих меня мамы и Николаса, время перевести дух и собраться силами.

Мама положила ладонь мне на спину между лопаток и погладила.

Николас сурово свёл рыжие брови и обвёл взглядом дом, светящиеся окна гостиной и горящие над крыльцом фонари. Подёргал носом, словно принюхиваясь, как большой рыжий пёс.

— У вас гости? — сделал он какой-то свой вывод.

— Свекровь? — предположила я.

— А это чья машина? — кивнул Николас на припаркованную у наших ворот ярко-красную иномарку.

Я качнулась и испуганно посмотрела на маму. А она негодующе поджала губы.

Даже если можно было исключить ярко-красный цвет машины, так любимый всеми автоледи, то яркий, разноцветный шарф, забытый на спинке водительского сиденья, и металлическая подвеска на лобовом стекле в виде ведьмочки, летящей на метле, кричали о том, что машина принадлежит женщине.

От предчувствия грядущей беды и невероятной догадки резко потянуло живот, и я, машинально обхватив его, сделала глубокий вдох. — Сначала я пойду одна. — решительно заявила мама. — Разберусь, кого это к вам на метле принесло.

— Нет. — покачала я головой и шагнула к собственной калитке.

Не с первого раза попала ключом в замочную скважину. Николас попытался забрать его из моих рук, но я отодвинула мужа мамы локтем.

— Маш. — с тихим сочувствием позвал меня Ник.

— Я сама разберусь. — глядя сквозь решётку калитки на светящиеся окна гостиной, сдавленно произнесла я.

Она была такой же красивой, какой я запомнила её в аэропорту. Гладкая, сияющая кожа, огромные глаза, профессиональный макияж, шикарные, чёрные волосы по плечам и спине. И мой кухонный фартук поверх мягкого трикотажного платья, обтягивающего её идеальную фигуру, как вторая кожа.

Марина первой вышла из нашей кухни, услышав звук открывающейся двери. Улыбнулась мне, как близкой и дорогой подруге.

— Андрей, дети, Маша вернулась. — чуть повернув голову в сторону гостиной, мелодичным, мягким голосом позвала она.

— Мама! — тут же заверещали дети, выбегая из гостиной. — Мама, у нас гости! Мы соскучились. Где ты была?

Налетели, забнимали, тыкаясь в меня лбами. Я обхватила их руками, как наседка накрывает крыльями своих птенцов, пряча от непогоды и беды. Но смотрела только на свой фартук на чужой женщине.

— Здравствуй, Маша. Наконец-то мы познакомимся. — ласковой пумой проурчала Марина, развязывая пояс моего фартука. — Я немного похозяйничала на твоей кухне. Дети захотели ужин.

— Маша, ну наконец-то. — вышел из гостиной хмурый Андрей.

— Мам, а мы с Прохором познакомились. — задрав на меня мордашку, добродушно доложил Марк. — Только он почему-то нашего папу тоже называет папой. Я сказал, что это неправильно.

— Андрей, что здесь происходит? — резко шагнула вперёд мама, закрывая собой меня и детей, а Николас положил ладонь на моё плечо.

— Но он и мой папа. — выступил из-за бедра Андрея мальчик по имени Прохор. Упрямо свёл тёмные брови и обиженно посмотрел на Марка. — Не только ваш.

Андрей положил руку на его макушку и потрепал мальчишку по волосам. Это был такой говорящий жест, что я беспомощно моргнула. Что-то звонко треснуло в груди, лопнуло и разлилось болью, охватив огнём грудь. Живот сковало резким спазмом.

Я хватанула губами воздух, и обняв живот руками и сжавшись от боли, начала оседать на пол.

И сразу всё отошло на второй план. Андрей, его Марина и Прохор, свекровь, выскочившая из кухни. Всё затмила только одна мысль.

Рано! Ещё очень рано!

Я в панике ухватилась за руку мамы, попытавшейся подхватить меня.

— Рожаю. — просипела я, сжавшись от боли. — Схватка, мам, схватка. Но ещё очень рано. Мамочка, рано ещё.

Дальше вокруг меня началась неистовая круговерть. Лица, голоса, руки, хватающие меня и пытающиеся поднять. В мареве боли от очередного спазма я выхватывала отдельные моменты: белое, как простыня лицо Андрея и его безумный взгляд, голос свекрови, испугано охающей и ахающей, тихий, полный недетской паники голос Аглаи, зовущей меня, мамин, в котором не было ни одной истеричной ноты, резкий и решительный Николаса, снова глаза мужа, тревожно зовущего меня.

— Больно, больно. — стонала я, пока Николас нёс и усаживал меня в свою машину. И что-то резко и зло выговаривал Андрею, пытающемуся вырвать меня из его рук.

На задворках сознания пронеслась мысль, как это Андрей в своём доме, будучи в своём праве, уступил Николасу?

— Потерпи, родная моя. Девочка моя золотая. — гладила меня по рукам и плечам мама, сидящая рядом со мной на заднем сиденье. — Скоро приедем, Машенька. Всё будет хорошо. Доченька моя, хорошая моя, умница. Всё будет хорошо.

В клинику на руках меня занёс тоже Николас. Поверх его плеча я видела, что машина мужа влетела на стоянку перед клиникой следом за нами. Бросив её практически поперёк дороги, Андрей бахнул дверцей так, что по закону физики, все стёкла должны были раскрошиться и осыпаться на асфальт кучками прозрачных кубиков и стеклянной пыли.

— Маша, Маша. — бешено дышал Андрей, пытаясь пройти ко мне сквозь преграду в лице моей маленькой, хрупкой, но, как оказалось, очень сильной и упрямой мамы.

Жёсткая каталка, мелькающие над головой люминесцентные светильники на потолке, перестук колёсиков, и оставшиеся где-то за дверью голоса родных. Тихий и жёсткий Николаса, не менее жёсткий Андрея и срывающий, но слишком звонкий в тишине больничных коридоров, мамы.

Быстрый опрос, УЗИ, укол, капельница в вене и затихающая боль.

— Сейчас вам станет лучше, Мария Игнатьевна. — успокаивал меня доктор с умными и усталыми глазами. — Всё хорошо с вами и с малышом.

— Я не рожаю? — облизывая искусанные губы, спросила я.

— Рано вам рожать, голуба Мария Игнатьевна. — стоя у кушетки, на которой я лежала, и читая распечатку протокола УЗИ, утешал доктор. — Будем донашивать, как положено. Главное, не нервничать, никаких стрессов и исключить физические нагрузки. Полежите у нас, отдохнёте, прокапаетесь и родите в свой срок.

— Без стрессов не получилось. — с трудом ворочая языком и чувствуя, как слипаются глаза, пробормотала я.

— Сейчас отвезём вас в палату. Поспите до утра. — монотонно вещал доктор, и звук его голоса затихал, растворялся в подступающей под веками непроглядной темноте. — Вам сейчас нужен полный покой и позитивные эмоции.

Ни того ни другого у меня в жизни последние дни не наблюдалось. Но додумать эту мысль я не успела — провалилась в спасительный сон.

Нормальные люди просыпаются не спеша. Какое-то время могут ещё плавать в приятном состоянии лёгкой дрёмы, сладко потягиваться и сонно жмурится. Я тоже раньше так просыпалась по утрам. До той поры, пока не родилась Аглая. А следом Марк. И я научилась просыпаться только открыв глаза и прежде чем мозг успевал вспомнить, какой сегодня день.

Сейчас я никак не могла проснуться. С трудом выплыла из тягучего сна и не сразу поняла, где я. Некоторое время недоумённо смотрела на белый металлический бортик кровати, на которой лежала, прежде чем затуманенный сном мозг смог выдать правильную версию увиденного: это медицинская кровать и я в больнице. А на диване у окна спит, свернувшись калачиком, укрытая флисовым пледом, мама. В тёплом свете ночника её светлые волосы на подушке отливали золотом.

Лёгкое движение в животе, мягкое, безболезненное, словно рыбка в аквариуме нырнула, разом напомнило о том, где я и почему. Лицо Марины, стоящей в моём доме, в моём фартуке. Слова мальчика Прохора: "Он и мой папа тоже". Тревожный и испуганный взгляд Андрея. Жёсткий голос Николаса. Моя боль и успокаивающие слова доктора. Все это всплыло в памяти.

Я положила руку на живот и машинально погладила его. Мой малыш. Он со мной. Доктор сказал, что с ним всё хорошо.

Думать о произошедшем не получалось. Мысли были вязкими, медленными и тянулись где-то в стороне, не трогая меня. Либо мой организм сам решил взять передышку, либо успокоительное в моей крови было сильным.

Веки были тяжёлыми, удержать их поднятыми не получалось. Я закрыла глаза и, прислушиваясь к мягким толчкам в животе, снова провалилась в сон.

Второй раз я проснулась уже утром. В окно светило редкое февральское солнце, непривычно яркое, и неуместно радостное.

Я повернула голову в сторону стоящего у окна дивана. Если бы не подушка на нём и не мамина куртка на вешалке у двери, я бы подумала, что мама, спящая ночью на диване, мне приснилась.

Спала эту ночь я так крепко, что, видимо, даже ни разу не перевернулась с бока на бок. Тело затекло от многочасового нахождения в одном положении и требовало движения.

С трудом повернулась на правый бок, попыталась сесть и замерла, услышав за закрытой дверью палаты голос мужа. Низкий, чуть осевший, будто Андрей говорил через сдавленное горло. Таким низким и хриплым его голос становился в моменты сильной усталости и перенапряжения.

И сразу сдавило в груди. Обида, непонимание, растерянность никуда не делись, просто под действием успокоительного, ощущались приглушённо и не так болезненно.

Я медленно села на кровати и прислушалась к тому, что происходило за дверью. Спор. Между Андреем и Максимом, в который время от времени вклинивалась мама.

Никак не получалось сосредоточиться и расслышать, о чём они тихими голосами так горячо спорили. Удавалось только уловить интонации. Решительные Андрея, дерзкие и злые Максима, усталые и расстроенные мамы.

И в момент, когда я, цепляясь рукой за спинку кровати, поднялась и встала на ноги, послышался грохот. Что-то или кто-то врезался в дверь с такой силой, что казалось, она слетит с петель и упадёт на пол вместе с телом, впечатавшимся в неё.

От неожиданности я вздрогнула всем телом и машинально обхватила свободной рукой живот. Сердце подпрыгнуло и оборвалось вниз. Ноги разом ослабели и, чтобы не упасть я, цепляясь за спасительную спинку, села обратно на кровать.

За дверью началась суета и прибавилось голосов.

Я ловила воздух открытым ртом и с тревогой смотрела на дверь. Что там происходило?

Суета и движение в коридоре закончилось так же быстро, как и началось. Дверь приоткрылась, и в палату проскользнула мама. Увидела испуганную меня, сидящую на кровати, и натянула на своё растерянное лицо радостную улыбку.

— Маша, проснулась, родная? — заспешила ко мне через палату мама. — Как ты себя чувствуешь?

— Что случилось, мам? — испуганно глядя на неё, спросила я. — Где Андрей и Максим? Я слышала их голоса.

— Ушли. — слишком поспешно ответила мама. Даже рукой отмахнулась в сторону двери. — Нечего им пока здесь делать. Только беспокоить тебя.

— Андрей вот так просто ушёл, даже не заглянув ко мне? — я опустила голову. По языку и горлу разливалась горечь. Такая вяжущая и сводящая скулы, что не сглотнуть, не выплюнуть.

Мама сказала, что Андрей ночевал здесь в клинике. Но слова упали куда-то в пустоту. Потому что внутри уже росло другое, холодное и липкое: он ушёл. Даже не заглянув ко мне.

Всё действительно закончилось? Я узнала о его второй семье и теперь у мужа не было необходимости скрывать это? Можно больше не врать, не кривить душой, не скрываться. Он уйдёт. Он уже ушёл. Не посчитал нужным даже зайти ко мне. Видимо, просто приходил, чтобы поговорить с врачами, узнать, как его ребёнок во мне. Что, что, а отцом Андрей был прекрасным. Любящим и заботливым.

Я не плакала. Чувства были притуплены, мыслилось вяло.

— Он был здесь всю ночь, Маш. — садясь рядом со мной, вздохнула мама.

— Я видела только тебя. — неверяще покачала я головой. Зачем она обманывает меня? Зачем пытается успокоить таким нелепым способом? — Ты спала на диване. Андрея не было.

— Он в коридоре сидел. — гладила меня по руке мама. — Ждал, когда ты проснёшься. С трудом убедила его не тревожить тебя.

— А он тревожился? — подняла я голову и посмотрела на маму. — И что там произошло, мам? Что за грохот был? Они подрались?

Мама усмехнулась.

— Твой муж — болван. Ты знаешь, я всегда относилась к нему уважительно, он заслужил, Маш. Вот ей-богу! За свою глупость. Это было безобразно, всё-таки здесь клиника, а не боксёрский ринг, но красиво. — неожиданно хохотнула мама и, будто не веря самой себе, покачала головой. — Вот уж не думала, что я, такая кровожадная.

— Максим ударил Андрея? — пропустив слова мамы про её любовь и уважение к моему мужу, ещё не до конца проснувшийся мозг выделил другую информацию. — Они подрались?

— Ну… — пожала плечами мама. — Дракой это не назовёшь. Андрей — всё-таки мужчина более сдержанный. Отвечать Максиму и махать кулаками под твоей дверью не стал.

— Они оба ушли? — чувствуя тревогу, причём за обоих и за брата, и за мужа, спросила я и, нащупав ногами вечно ускользающие куда-то больничные тапки, начала подниматься с кровати на которой сидела — Где они, мам?

— Да здесь где-то. — мама поймала меня за руку и потянула обратно. — Ничего страшного не случилось, Маш. Тебе не стоит беспокоиться за них. Думай о себе и малыше. Я распоряжусь, чтобы тебе принесли завтрак и позову врача. Оставайся здесь, Машунь. Я сейчас.

Мама вышла из палаты, и в момент, когда она открыла дверь, я увидела, как санитарка вытирала на полу перед дверью пятна крови. Много крови. Её след темной полосой тянулся вслед за половой тряпкой.

К горлу подступила тошнота. Я сглотнула — и не смогла отвести взгляд от красной полосы. Чья? Андрея? И почему её так много?

— Ты что, привёл нас с Прохой в ваш дом, не предупредив беременную жену и ничего не рассказав ей о нас? — медленно, словно не веря в собственную версию, тяжело проговорила в трубку телефона Маринка. — Ты вообще нормальный, Андрей?

— Рассказал. — я прикусил язык, только сейчас ясно поняв, что Маша не услышала меня. Она же уши руками закрыла и мычала что-то.

Я эту фишку ещё со школы помнил. Был у нас учитель истории. Пельмень. Так его прозвали за толстые уши на большой плешивой голове. Очень любил Пельмень несправедливо занижать оценки, а потом измываться, заставляя приходить к нему персонально исправлять оценки. Оскорбить мог за здорово живёшь. Особенно девчонки страдали, потому что он не гнушался при всех ядовито пройтись по внешности и одежде.

Однажды мы сговорились и устроили ему настоящий бойкот прямо на уроке. Сидели всем классом и мычали с закрытыми ртами. Тихий такой, непрекращающийся гул. Когда он подходил к кому-то, вокруг замолкали, а остальной класс мычал. Так и метался он весь урок, пытаясь понять, кто гудит и мешает ему. А потом просто отказался от нас, и мы получили замечательную Ольгу Павловну, которая научила нас любить историю как школьный предмет.

Так вот, если Маша мычала ещё и закрыв руками уши, она могла ничего не услышать. Выходит, зря я распинался и оправдывался. А я-то, дурак, списал её нежелание разговаривать со мной утром за простую обиду и на гормоны. Решил, что к вечеру остынет. Ещё и Маринку с Прохором позвал. Решил, что самое время всем познакомиться.

— Вернее, пытался. — зло усмехнулся я, испытывая непреодолимое желание — треснуться лбом о стену. — Она просто не услышала меня.

— Андрей. — резко оборвала меня Маринка. — Ты же умный, адекватный мужик. Продуманный. По крайней мере, до этого я тебя таким считала.

— До вчерашнего дня я сам себя умным считал. — хмыкнул я. — Видимо, ошибался. Я идиот, Марин.

— Именно. — охотно подтвердила Маринка. — Будь я на месте твоей Маши, я бы голову тебе чугунной сковородой проломила. Я и сейчас, попадись ты мне под руку, отходила бы тебя этой самой сковородой.

— Ты не единственная, кто так настроен. — поморщился я и осторожно потрогал пальцами свободной руки пульсирующую болью сломанную переносицу. — Но ты опоздала. Мне уже сломали нос.

— Дааа? — злорадно усмехнулась на том конце телефона Маринка. — Нашелся-таки хороший человек.

Я скрипнул зубами. Нашёлся. Макс. Тощий, глупый щенок, который вырос в добротного, но по-прежнему глупого добермана.

— Надеюсь, ты в клинике сейчас с женой? — строго поинтересовалась Маринка.

— В клинике. — усмехнулся я. — Но не с Машей, а в челюстно-лицевом отделении валяюсь после операции. Куда я сейчас к ней с такой рожей? Только напугаю.

Мне и зеркало не нужно было, чтобы понимать, какой я сейчас красавец. С опухшей переносицей, заплывшими глазами и развешанными под ними фиолетовыми фонарями.

— Как она там? — уже совершенно другим тоном — сочувствующим и полным беспокойства, спросила Маринка. — Как малыш?

— Всё обошлось. Маша с ребёнком в порядке.

Я с Машиными врачами постоянно на связи был. Всю информацию получал мгновенно: как поспала, что ела, как себя чувствует, как ребёнок себя чувствует. Я дышать нормально не мог, пока не узнал, что всё хорошо, всё обошлось.

Пересрался я вчера конкретно. Когда Маша побледнела и стала заваливаться на пол. Я, как слово "схватки" услышал, сам чуть ежа не родил.

Лидия меня сильно и неприятно удивила. Машина мать прекрасно знала меня. За десять лет изучила как облупленного. Мы и в горести, и в радости всегда были одной семьёй. Как она могла усомниться во мне? Это очень чувствительно задело. Почти наравне с Машиным недоверием. Когда Лидия разводилась с отцом Маши, я же ей клятвенно пообещал, что никогда не поступлю с её дочерью, как Игнат поступил с ней. Не предам, не изменю, не обижу. Машу обидеть — это как ради глупого и гадкого любопытства ангела булыжником с небес сбить.

Ник тоже хорош. Друг называется. Рычал на меня мартовским медведем. Если бы не страх ещё больше навредить жене своим присутствием, хрен бы я дал ему командовать в моём доме и забрать мою жену в свою машину. За Машу безумно боялся, как бы не усугубить ситуацию. Поэтому и ночь провёл в коридоре, а не в палате жены.

Когда спящую жену перевезли в палату, эти двое стеной в её дверях встали. Меня не пустили. Я, конечно, рад, что у Маши такая дружная родня, но твою же мать, я её муж!

Я всё объяснил Лидии и Николасу. Всю ситуацию. Прямо там, в больничном коридоре, под дверью, за которой лежала моя жена. Лидия смотрела с упрёком, и Николас ответил за них двоих одной фразой:

— Ну ты, Эндрю, учудил. Это же надо было так налажать с беременной женой.

Налажал, накосячил, напортачил. С этим я был абсолютно согласен.

— Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня перед своей женой поставил? — вырвала меня из мыслей Маринка. — Что она подумала обо мне, о нас? Но это не главное, Андрей. Я-то переживу, а вот ты теперь думай, как прощение у своей Маши просить будешь.

Я только об этом и думал.

С Володькой Кобзевым мы вместе учились в университете и были лучшими друзьями. Вместе мутили наш первый бизнес. Быстро прогорели. И он, и я были из простых семей, большой поддержки за спиной не имели. Но мы были молодыми, дерзкими. Выбивались сами. Второй бизнес, третий. Пошло не сразу, но опыт у нас уже был, поэтому карабкались, зубами вгрызались, росли, развивали наше дело. Плечом к плечу. До поры до времени. Вот в тот момент и появилась у друга сердечная заноза. Маринка.

Ещё совсем юная и невероятно красивая девочка-модель, приехавшая покорять столицу из Калуги. Амбициозная, точно знающая, что ей нужно. Карьера и зарубежные контракты. И точно не босяк Кобзев со средним бизнесом и доходом.

Друг словно сошёл с ума. Дорогие подарки, шуба не шуба, цацки, рестораны, букеты. Тачку крутую себе взял, чтобы с шиком подкатывать к модельному агентству, в котором Маринка работала. А для этого нужны были деньги. Много денег, которых у нас тогда ещё не было. Вытаскивать бабло из оборота фирмы я ему не дал. Стеной встал. Слишком большими усилиями мы строили то, что Вовка готов был спустить на свою зазнобу. Скандалили мы тогда, но не разбежались.

Как бы не сводила его с ума мысль сделать Маринку своей, голова у него работала. Прикинул, что рухнет бизнес, и он сам останется без штанов. Тогда точно Маринка даже не посмотрит в его сторону. И Володька начал мутить дела на стороне. Полукриминальные схемы, подозрительные партнёры. Меня тоже пытался подтянуть в свои дела. Я отказался. Криминал меня не прельщал, и мы с Володькой расстались. Мирно. Я поднапрягся и выкупил у друга его долю.

И успешно вёл уже только мой бизнес. К тому времени у меня появился новый партнёр и инвестор. Сильный и крепко стоящий на ногах Игнат. А у него была совершенно восхитительная и дочь Мария. Маша. Семнадцать лет. Студентка первого курса. Нежная и хрупкая девочка с открытым сердцем и распахнутой душой. Папина принцесса.

Я влюбился в неё сразу. Даже Володьку с его одержимой любовью к Маринке стал лучше понимать. Но к тому времени я был недостаточно хорош и богат для роли зятя Игната. Да и Маша была слишком юной. И я решил выждать. Вырасти в крупного бизнесмена, разбогатеть, сделать себе имя и стать равноценным партнёром отцу Маши. А Маше дать время подрасти и повзрослеть. Набрался терпения и ждал. Но следил за её жизнью. Молча. Незаметно. Любовался нежной пташкой.

Володька добился-таки своего и женился на Маринке. А через два года у них родился Прохор. Когда малышу было три месяца, я стал его крёстным отцом. Маша ошиблась, посчитав Прохора ровесником нашей Аглаи. Крестник на полтора года старше нашей дочери. Просто мелковат. Ростом пошёл в отца, не в мать. А Володька был невысоким и худощавым.

Когда Маша училась на последнем курсе университета, я начал ухаживать за ней, предварительно поставив Игната в известность о своих намерениях. Игнат ничего не имел против. Я ему нравился. Наше партнёрство было стабильным, мой бизнес крепко стоял на ногах, рос и развивался. Для Игната я стал достойным претендентом на роль будущего зятя. А Маша ответила на мои чувства. Поженились мы быстро, всего через три месяца.

К тому времени наши с Володькой дороги окончательно разошлись. Он крепко влип в криминал, нам с ним было уже не по пути.

Я крестника последний раз видел, когда ему было два года. Маринка сама мне позвонила. Володька пропал. Его машину нашли в реке. По камерам на мосту был видно, что его автомобиль неожиданно резко набрал скорость, пробил ограждение и упал с моста в реку. Когда машину вытащили из воды, оказалось, что лобовое стекло у неё вылетело, но тела Володьки в салоне не было. Его так и не нашли. Ни живого, ни мёртвого.

Маринка почернела вся в эти дни. Она сильно переживала. Просила помочь в поисках Володьки. Я подключил все имеющиеся у меня на тот момент ресурсы. Безрезультатно. Владимир Кобзев сначала был объявлен без вести пропавшим, а через какое-то время — умершим.

Машу я в этот инцидент не посвящал, она ходила беременной Аглаей. Да и ни к чему это было, знакомы они не были. Наша дружба с Кобзевым и всё остальное было в моём прошлом, ещё до Маши.

Марина с Прохором вернулась к родителям в Калугу. Сказала, что не может жить в их с Володькой доме, где всё напоминало ей о муже.

После её отъезда мы практически не общались. У меня были мои любимые Маша и маленькая Аглая, Лидия в разводе, бизнес пёр в гору. Да и Маринка сама не давала о себе знать несколько лет. Появилась она на горизонте только три года назад.

Она начала развивать свой бизнес. У неё был личный бренд уходовой косметики. Позвонила мне с просьбой помочь ей открыть несколько магазинчиков здесь, в столице. Я особо не вдавался, свёл её с нужными людьми, юридического и финансового консультантов посоветовал и умыл руки.

Иногда Маринка звонила. Чисто по делу. Спросить совета или с просьбой свести с нужными людьми. Я не отказывал, всё-таки вдова моего друга. Да и нечасто это было.

Прохор жил с её родителями в Калуге. Я много лет его не видел. Человек я не воцерковленный, в бога не то чтобы верил, а поэтому угрызений совести и мыслей, что не вижусь с крестником и никак не принимаю участия в его жизни, у меня не было. Ну крестил и крестил. Когда это было! Мальчишка был мне чужим. Мне бы своим детям и любимой жене побольше времени уделять. Работа и растущий бизнес отнимали уйму времени.

Маринка позвонила мне в Пекин, когда мы уже закончили переговоры с китайцами, подписали договора, и я собирался домой. К беременной жене и детям.

— Андрей, это он, он! — тяжело и взволнованно дышала в трубку Маринка.

— Кто он? — не понял я.

Я стоял у раскрытого чемодана, лежащего на кровати, и осматривал его содержимое, не забыл ли чего. Дела свои я здесь закончил и хотя самолёт был только завтра, решил собрать вещи заранее.

— Володя! — просипела в трубку Марина.

— Какой Володя? — я шагнул к прикроватной тумбе, заметив лежащий на ней футляр для очков.

— Мой Володя. Муж. — выдала Маринка, и я споткнулся на ровном месте.

— Кобзев?

— Это он, Андрей! — громко всхлипнула в трубке Маринка. — Я его всего несколько секунд видела, когда он в машину садился. Но это он.

— Ты уверена? — чувствуя, как дёрнулась в груди давно сжатая пружина. Завибрировала, желая, сметая всё вокруг, распуститься.

Я так и не смог поверить в Вовкину гибель. Не сумел смириться. Пускай наши пути разошлись, пускай я не понимал и не одобрял выбранный им род деятельности, но мы когда-то были друзьями. Мы через столько прошли вместе. Мы один на двоих галстук для деловых встреч и переговоров делили, мы радовались первой прибыли, проваливались и снова лезли вверх подталкивая и подтягивая друг друга.

— Я не могла ошибиться. Я Володю из тысячи узнаю. Это он, Андрей.

Поменять билеты не составило труда, и к вечеру я был уже в Эмиратах, вот только это оказался не Кобзев. Похожий, чертовски похожий на Володьку мужчина, только на пару десятков лет старше. Хорошо выглядевший пятидесяти восьмилетний канадец Стив Коуэл, прилетевший в Эмираты по делам бизнеса. Мы выловили его поздним вечером в ресторане отеля, познакомились. Никакого отношения к Володьке Кобзеву он не имел.

На Маринку страшно было смотреть. Всю обратную дорогу в Россию смотрела сквозь людей стеклянными глазами и молчала. И только прилетев в Шереметьево, немного отошла. Лютое разочарование на лице сменилось привычной холодной маской превосходства и лёгкого пренебрежения к окружающим. Маринка снова стала высокомерной красоткой, смотрящий на мир свысока.

Да уж, возвращение домой вышло феерическим. Несмотря на мою просьбу не приезжать в аэропорт, Маша сделала всё по-своему. Увидела нас с Маринкой и Прохором и всё неправильно поняла. И здесь началось самое паршивое. Маша не выслушала меня. Накрутила себя до предела.

И то, как отреагировали родные Маши, было закономерно. Они услышали только одну версию, ту, что рассказала им Маша. В какой-то степени я их понимал. Машин отец протащил всю их семью через измену и развод. Это сильная травма.

А я ещё и Маринку с Прохором вечером домой привёз, чтобы подтвердили, что я чист перед женой. Идиот. В результате чуть не потерял Машу и нашего малыша. Думал, чокнусь. Я до жути, до тёмных пятен в глазах боялся за жену. И чувствовал себя последним кретином. Таким, что хотелось самому себе по морде настучать. Даже на Максима особо за свой сломанный нос злиться не мог. Дурак он, конечно, но я в этой ситуации не умнее оказался.

Вот теперь лежал на больничной койке со сломанным носом и только успевал отвечать на телефонные звонки. Звонили Аглая с Марком, звонила матушка, отец. Дома был переполох, все переживали за Машу и малыша. Я успокаивал, заверял, что всё хорошо и с малышом и с их мамой, что я рядом с ними и всё под контролем. Только ни фига хорошо не было. С Машей и нашим малышом — да, со всем остальным паршиво. Жена в шоке, дети напуганы, я виноват перед своей любимой так, что впору, как на Святой лестнице Scala Santa встать на колени и идти отсюда до самой её палаты, стирая в кровь кожу и вымаливая прощения.

Лёгкий стук в дверь палаты отвлёк от размышлений о моих умственных способностях. Помощник привёз из офиса чистую одежду для меня. Не идти же к Маше в заляпанной кровью рубашке, испугается. И ехать переодеваться домой, тоже идея так себе. Дома была мать с детьми. Залитая кровью рубашка в совокупности с моей побитой рожей — лишний стресс для Аглаи с Марком. Им хватило зрелища с приступом Маши на пороге дома. Мать сказала, что с трудом успокоила их. Да и самой ей видеть меня в таком виде — прямая дорога к сердечному приступу.

Перед выходом из палаты посмотрел на себя в зеркало. Хорош. Макс, гавнюк, постарался. Даже разговаривать не стал. Залетел в отделение, увидел меня у дверей Машиной палаты и без разговоров врезал кулаком в нос. Табло у меня сейчас было как у алкаша запойного. Опухшее и синие. Маша точно испугается.

Но увидеться просто необходимо. Нам нужно нормально поговорить. Лидия по телефону сказала, что Маша успокоилась. Не плачет, чувствует себя хорошо.

Пока шёл по застеклённым навесным переходам из корпуса в корпус, обдумывал, с чего начать разговор.

Маша сидела на кровати, смотрела в окно и гладила ладошками живот.

— Маш. — зайдя в палату, тихо позвал я жену.

Обернулась. В глазах — пугающая пустота.

— Машенька, родная. — присел перед ней на корточки. Поймал её руку и прижался губами к тонким пальцам. — Прости.

— Я уже всё знаю. — тихо произнесла жена и неожиданно твёрдо добавила. — Ни Марины, ни твоего крестника Прохора в моём доме никогда не будет.

— Если я узнаю, что ты общаешься с ними, я окончательно перестану верить тебе. — Безэмоционально, как робот произносила слово за словом. — Ни по-дружески, ни по работе, никак. Их в твоей жизни быть не должно, Андрей.

— Не будет. Обещаю. — без раздумий согласился я.

А что здесь думать? Марина мне даже не друг. Вдова Кобзева. Володьки уже много лет нет в живых, и нас в принципе ничего не связывает. И раньше-то не связывало, ну, если только крещение Прохора, к которому я всегда относился формально. Конечно, Марины больше не будет в моей жизни, по той простой причине, что мне жена дороже. Мне Маша важнее. Спокойствие её, здоровье физическое и душевное. Дети наши дороже. Семья.

— Помнишь, как я металась, не зная, как поступить? Принять отца и его новую семью в нашем доме или нет? Я очень хотела познакомиться с младшим братишкой и боялась причинить маме боль. Ты сказал, что это только мой выбор, а мама меня не осудит. Так вот, Андрей — у тебя нет выбора! Я запрещаю принимать их в нашем доме. Ни Марина, ни твой крестник в него больше не войдут. Ни под каким предлогом. — непримиримо ставила условия жена. — Узнаю — разведусь с тобой и заберу детей. Предателей в моей жизни не будет.

Ух! Я свою жену никогда такой не видел. Маша мягкая, экологичная, добрая. А здесь прям рейхсфюрер. Но мне она и такой нравилась. Маша мне любой нравилась. И если она захочет сейчас, чтобы я Марину прикопал в углу нашего участка — я сделаю. Чего хочет Маша — того хочет бог.

— Не будет, Маш. — сжимая пальцы жены, решительно пообещал я. — Не было и не будет. Я не предатель, никогда не обманывал тебя и не собираюсь этого делать. Ты же знаешь мои принципы, родная.

В глазах жены промелькнул живой огонёк. Промелькнул и пропал, взгляд снова стал пустым и безжизненным.

Маша моя всегда была очень живой. Светилась всегда, щебетала, как птаха. А когда беременная ходила, начинала ещё сильнее светиться. У неё изнутри такой мягкий, нежный свет лился. Движения становились плавными, неспешными, немного задумчивыми, словно она несла в себе какую-то извечную женскую тайну. А теперь погасла. Я себя, последним мерзавцем и козлом чувствовал, потому что знал, от чего свет моей жены погас. От боли, в которой она всё это время варилась. Которую я ей, не желая того, причинил.

— Маш. — я, легонько сжал её пальчики. — Посмотри на меня. Их никогда и не было в моей жизни. Это даже не дружба, и не то, что ты подумала. Несколько телефонных звонков. Маринка обращалась за советом. Это всё.

— Она прикасалась к тебе. — глядя мимо меня, сказала Маша.

— Прикасалась? — не понял я.

— В аэропорту. — Маша облизала сухие губы. В её голосе прозвучал упрёк.

Я тихо вздохнул. Ну хоть какие эмоции.

— Я не помню. — честно признался я. — Она не могла меня трогать. Зачем? С какой стати?

Я и правда ничего такого не помнил. Какие прикосновения? Мы с Маринкой не в тех отношениях, что обниматься или как-то по-другому касаться друг друга.

— И ты никогда мне не рассказывал о ней.

— А нечего было рассказывать. — пожал я плечами. — Володьки — её мужа и моего друга, давно нет в живых. Да и не общались мы с ним последние годы. Наши пути-дорожки разошлись ещё до нашего с тобой знакомства. А Маринка обращалась ко мне несколько раз за советами по бизнесу. А в этот раз позвонила, потому что Володька ей померещился. Это длинная история, Маш. Я тебе расскажу её потом, если захочешь.

— Расскажи сейчас. — жена медленно, но настойчиво вытянула ладонь из моей, положила её обратно на живот и покосилась на меня. — Я никуда не спешу.

Я вздохнул и, поднявшись на ноги, отошёл к окну. Очень хотелось обнять жену, прижать к себе. Но Маше сейчас мои прикосновения не нравились, а напрягать её не смел.

— Если совсем коротко, то официально Кобзев погиб. — глядя в окно на заснеженные клумбы перед клиникой, я постучал пальцами по подоконнику. Прикидывал, что можно рассказать, а о чём лучше промолчать, чтобы не шокировать беременную жену подробностями. — Его машину нашли на дне реки, камеры зафиксировали момент, когда она туда улетела, сбив ограждение. Но самого Володьки в машине не оказалось. Я до сих пор не уверен, что он погиб. Маринка тоже. И когда она позвонила мне и сказала, что увидела его в отеле, я рванул проверить.

— Это был он? — подняла голову Маша и посмотрела на меня.

— Нет. — я с силой потёр заросший, колючий подбородок. — Просто очень похожий мужик.

— И всё равно не складывается. Ты что-то недоговариваешь. — тихо произнесла Маша. — Твоя мама знала о ней и её сыне. Нахваливала его, какой он замечательный мальчик, как ему не хватает отца. И какая Марина замечательная. Откуда она всё это взяла?

— Не знаю. — как попугай Попка повторил я и нахмурился.

Вечер переставал быть томным, и мне это уже не нравилось. Что за хрень происходила за моей спиной? Матушка каким-то образом общалась с Маринкой? Почему я этого не знал? Что у них вообще могло быть общего? Почему мать никогда не говорила мне, что как-то пересекалась с Маринкой и Прохором?

— Не знаю, Маш. Но я обязательно это выясню. — скрипнул я зубами. — Прямо сегодня. Пока она у нас дома. Что за хрень происходит.

Я вернулся к сидящей на кровати жене. Опустился, на пол возле её ног. Погладил любимые коленки, а они у жены были очень красивые, изящные, скользнул ладонями по икрам, легонько размял их. Добрался до мягких пяточек. Сжимая их, пальцами столкнул с лапок дурацкие больничные тапочки и начал нежно и мягко массировать маленькие ступни с аккуратными пальчиками.

Маша судорожно вздохнула и, наконец, посмотрела на меня. Чуть нахмурилась, разглядывая мой сломанный нос и опухшую морду. В ореховых глазах промелькнула боль и сочувствие. Жалела.

— Машуль, родная моя, любимая. Прости, что так по-идиотски вышло. — попеременно поцеловал обе коленки жены. — Я виноват. Облажался, как дурак. Я же пытался тебе ещё в тот вечер всё объяснить. Но я не мог силой заставить тебя выслушать меня. А нужно, наверное, было. Я люблю тебя, Машуль. Я не понимаю, как ты могла обо мне такое подумать.

Маша моргнула. Раз, другой. Пухлые губы обиженно задрожали.

— Он называл тебя папой, Андрей.

Меня самого эта ситуация коробила. Мальчик Прохор не был мне сыном ни в каком понятии. Крестник, но никак не сын. Я так и сказал ему в самолёте, когда он спросил, можно ли ему называть меня папой. Я крёстный отец, не папа, а он крестник мне, не сын.

Сколько обиды и разочарования было в его глазах.

— Ну ты же крёстный ОТЕЦ? Значит, папа. — упрямо смотрел он на меня.

— Это немного разное, Прохор. — попытался я донести до пацана. — Для своих родных детей я папа, а для тебя крёстный.

— У меня нет родного папы. — подбородок мальчишки дрогнул, в глазах заблестели слёзы. Прохор втянул голову в плечи и отвернулся к иллюминатору. А я тяжело вздохнул и посмотрел на Маринку, сидящую между нами.

— Ему не хватает отца. Мальчишка же. — вполголоса ответила она на мой вопросительный взгляд и положила ладонь на колено сына. — Всё хорошо, сынок?

Прохор не глядя спихнул её руку и дёрнул плечом. Потом резко развернулся ко мне и, блестя мокрыми глазами, попросил:

— Можно я тебя буду называть папой? Пожалуйста.

Ну что я мог ему ответить в тот момент? Категоричное "нет"? Я скрепя сердце выдавил из себя: "Ладно". О чём теперь очень сильно сожалел.

— Это мой прокол, Маш. Не смог отказать ребёнку. Нужно было, но не смог. Пожалел.

— Его пожалел, а нас с детьми нет. — покачала головой Маша и легонько отпихнула ножками мои ладони. — Марк был в шоке. Ему непонятно было. И неприятно. Уверена, что и Аглае тоже. Я уже не говорю о себе. И как я по-твоему должна была реагировать на то, что твоя Марина хозяйничала на моей кухне, в МОЁМ фартуке?

Наверное, я полный дундук. Я даже внимания не обратил кто там и в чём возился на кухне. Фартук? Да я на кухню даже не заходил, был с детьми в гостиной и на часы поминутно смотрел, ожидая Машу. Тревожился за неё после вчерашнего. В чём она сейчас меня упрекала? Я что, сам её фартук Маринке нацепить предложил?

— Дети есть захотели. Они там вместе с матушкой на кухне что-то готовили. Думаешь, я ей торжественно твой фартук в руки вручил?

— Не знаю. Может, и вручил. — голос жены окреп, в глаза сверкнули гнев и обида.

Маша поджала под себя ноги и отодвинулась от меня к изголовью кровати.

— Маш, ну ты о чём? — дёрнулся я к жене, но она отшатнулась и обиженно поджала губы. Я скрипнул зубами. — Зачем ты так? Если бы ты спокойно выслушала меня в тот вечер, не повела себя, как обиженный ребёнок, то этой ситуации бы не случилось.

— Обиженный ребёнок? — вспыхнула Маша. — Ну конечно, я же дурочка, папочкина принцесса. Зачем мне рассказывать, что у тебя где-то там есть крестник. Что тебе какая-то там Марина названивает с просьбами. Я же глупенькая, Маша — божий одуванчик. Мне о таком знать не обязательно.

— Маш. — протянул руку к жене, пытаясь успокоить, но Маша отбила её ладонью

— Ты хоть представляешь, что я почувствовала, Андрей? — завелась жена, задышала тяжело, засверкала глазами. — Что бы ты на моём месте подумал? Я приехала в аэропорт встретить мужа и что увидела? Как ты прилетел на другом рейсе с какой-то бабой и рядом вертелся мальчик, который называл тебя папой. Что я должна была подумать?

— Успокойся, Маш. — тихо, но твёрдо потребовал я. — Я всё прекрасно понимаю. И я никогда не считал тебя глупой папочкиной принцессой. Не нужно так нервничать. Ты снова вредишь себе и ребёнку. Я прошу тебя, Маш, успокойся.

— Тогда просто уходи. — процедила сквозь зубы жена. — Может, я глупенькая, может недалёкая, и в тот момент я закрыла уши, потому что струсила. Я не могла и не хотела тебя в тот момент слушать. Да, я боялась. Боялась, что ты скажешь, что у тебя вторая семья на стороне.

— Маш, Машенька. — я снова потянулся к жене. Потому что невозможно было видеть её такой. Раздавленной, несчастной, обиженной.

Господи, да никогда я не считал свою жену глупой! Она умная, она прекрасная, нежная, хрупкая и в то же время очень сильная. Подозреваю, что гораздо сильнее меня, сильнее своей матери. Вот только мне не хотелось бы, чтобы ей приходилось эту силу в жизни применять. Не со мной. Со мной она должна вовсю пользоваться своим женским правом — быть слабой и безмятежной.

— Я и сейчас не хочу тебя больше слушать. — неприменимо выдала жена, и у меня неприятно дёрнулось в груди. — Всё что ты мне сейчас рассказываешь, не приносит мне облегчения. Становится только больно. По-другому, но больно. Езжай лучше домой, Андрей. К нашим детям. Они беспокоятся.

— Хорошо, Маш. — неохотно согласился я, тем более дверь в палату открылась и на пороге появилась медсестра, держащая, в руках капельницу. — Береги себя, родная. Мы с детьми вечером приедем к тебе.

Я вышел из палаты. Коротко кивнул, неприязненно смотревшей на меня медсестре. Хотелось гаркнуть в её лицо с презрительно поджатыми губами, что я не монстр, нечего на меня пялиться, как на врага моей жены. Конечно, сдержался. Ради Маши и её спокойствия.

— Доброе утро, Мария Игнатьевна. Как вы себя сегодня чувствуете? — защебетала за спиной медсестра. — Время капельницы. Вы сходили в туалет? Давайте провожу вас.

Ответа жены я уже не услышал. Переносица пульсировала болью. Во рту стоял неприятный привкус железа и лекарств. Проглотил тугую слюну и решительно двинулся на выход. Нужно ехать домой и поговорить с матерью. Что у неё ещё за закулисные игры с Маринкой?

Почти у самого дома, телефон завибрировал, залился стандартным рингтоном. Посмотрел на экран и скрипнул зубами. Кажется, в мою прекрасно налаженную жизнь пришёл какой-то трындец.

— Что? — зажмуриваясь и сжимая пальцами бьющую болью переносицу, рыкнул в трубку.

— Андрей, что случилось? Что-то с Машей? С ребёнком? — в голосе Маринки послышался испуг.

— Всё с моей женой и ребёнком хорошо. Зачем ты звонишь? — я рвано дышал носом, забитым кровавыми сгустками.

Смертельно хотелось высморкаться, сочно, громко, со всей силы, но врач сказал, что не стоит делать резких движений, может лопнуть сосуд и начаться кровотечение, поэтому мой голос сейчас звучал гнусаво. Дебильно звучал, сопливо.

— Просто у тебя такой голос… — медленно протянула Маринка. — Я только хотела узнать.

— Что узнать, Марин? Ты три часа назад звонила, интересовалась. Ничего не изменилось. — злился я. Ну не до неё сейчас, какого хрена ей надо? — Будешь теперь названивать, как по расписанию?

— Вообще-то, я по другому поводу позвонила. — обиженно выдохнула в трубку Маринка, но сразу взяла себя в руки и уже другим, привычно деловым тоном добавила. — Мы с Прохором сегодня уезжаем в Калугу. Он хотел увидеться с тобой и попрощаться.

— Я не смогу приехать. — отрезал я, нажимая на брелке кнопку открытия ворот.

— Жаль. Прохор расстроится. Он очень хотел увидеть тебя и попрощаться лично.

— Марин. Не прокатит. — наблюдая, как медленно разъезжаются ворота во двор, покачал я головой. — Звучит, как манипуляция. Прости, но мне сейчас не до тебя и не до Прохора. Я сделал для тебя всё что мог. На этом закончим. Дальше сама. С бизнесом и с Кобзевым.

— Я поняла. — сухо ответила Маринка. — Прости, что так вышло с твоей женой. Хотя я своей вины в этой ситуации не вижу. Ты сам облажался с Машей.

А то я не знал!

Медленно въехал в открытые ворота и остановился под навесом, не стал загонять машину в гараж. Попозже поедем с детьми к Маше в клинику.

— Но с Прохором некрасиво получается. Обнадёжил мальчишку и сливаешься. Хотя бы позвони ему.

Держа телефон возле уха, вышел из машины и хлопнул дверцей.

— Мне очень жаль, что я дал Прохору повод думать, что меня можно считать отцом. — я задрал голову и посмотрел в небо. Низкое, хмурое, сыплющее из мрачно-серой мглы колкое снежное крошево. — Он мне не сын, Марина. Возможно у тебя получится объяснить ему, что это не так. У меня не получилось. И, Марин, на этом всё. Встреч больше не будет. У меня семья, дети, они мне дороже.

Испытывал ли я муки совести в отношении Володькиного сына и жены? Нихрена. Только досаду, которая першила в горле. Развесил уши, распустил нюни.

В трубке повисла тяжёлая тишина. В какой-то момент я даже решил, что Маринка оборвала связь и, отстранив телефон, посмотрел на экран. Звонок продолжался.

— Хорошо, Андрей, я тебя поняла. — трещащим льдом прозвучал в трубке голос Маринки. — Извини за эту ситуацию, за то, что подвела тебя своим звонком из Эмиратов. Прощай.

— Прощай. — ответил я уже на короткие гудки в трубке.

Глядя в небо, сделал несколько глубоких вдохов открытым ртом. С удовольствием глотнул стылый воздух. Голова трещала, в глаза словно раскалённого песка насыпали, руки тряслись. Наконец меня настиг адреналиновый откат. Хотелось просто рухнуть на кровать и, закрыв глаза, молча пролежать несколько часов кряду. Но дома ждали дети и матушка. Волновались и переживали за Машу. И я зашагал к крыльцу.

На шум мотора моей подъехавшей машины дети выскочили в прихожую и уже ждали меня.

— Ого! — ахнула Аглая, глядя на мою разбитую рожу. — Папа, что с тобой?

Марк молча нахмурился, разглядывая меня. Сердился. На Прохорово "папа". Он вчера чуть не с кулаками наскочил на крестника, когда тот заявил, что тоже имеет право так называть меня.

— Господи, Андрюша. — матушка испуганно прижала руку к груди. — Что случилось, сынок? Кто это тебя?

— Спокойно! — поднял я ладонь в предупреждающем жесте. — Просто неудачно столкнулся с резко открывшейся дверью. Бывает.

Никчему было мусолить этот инцидент. Тем более при детях.

Мама неверяще покачала головой, а Агата подошла и обняла меня. И только в глазах Марка засветилось неуёмное любопытство. Папа пришёл домой с разбитым носом!

— Больно было? — посочувствовала дочь. — Как мама? Ты был у неё?

— У мамы и малыша всё хорошо. Попозже съездим к ней все вместе. — я положил ладонь на голову Агаты и погладил по шелковистым волосам. — А что тут у вас? Как дела?

— Мы сегодня дома с бабушкой. Даже гулять не ходили. — пожаловался сын. — А у тебя нос сломан?

— Уже вправили. — со смешком сказал я и протянул руку к сыну, предлагая тоже подойти ко мне и обнять.

Марк шагнул и прижался к моему второму боку. Я, обнимая обоих, наклонился и поцеловал детей в макушки.

Соскучился. Толком не видел их после приезда.

— А когда к маме поедем?

— А у тебя теперь нос кривой будет? Как у отца Данилы Озерова? Он у него настоящий боксёр.

— А мама скоро домой вернётся?

— Как Маша, сынок? Может ей приготовить что-нибудь вкусненькое? Ты обедать будешь? Я борщ сварила.

Вопросы сыпались один за другим. Все говорили разом, перебивая друг друга. Дети дёргали меня за руки, мама суетилась и тащила меня на кухню, а я счастливо улыбался. Вот она — моя семья. Шумная, дружная, любимая. И без Маши в доме — моментально устраивающая неуправляемый хаос и гвалт.

— К маме после обеда и сна, ей сейчас нужно много отдыхать. Нет, нос кривой не будет. Мама ещё несколько дней побудет в клинике. Ей ничего не нужно, мам, в клинике прекрасно кормят. — отвечал я всем и сразу. — Вы уже пообедали? Нет? Тогда идём есть бабушкин борщ.

После обеда, во время которого матушка смотрела на меня, качала головой и скорбно поджимала губы, дети резво ускакали валяться на диване в гостиной и смотреть мультфильмы. Мы с матерью остались на кухне одни. Она взялась убирать со стола, а я сцепил пальцы в замок и уставился на неё.

— Что? — обернулась она, почувствовав мой взгляд. — Что, сынок?

Кажется, я слишком расслабился и последнее время жил как обожравшийся сметаны кот. Сытый и ленивый. Пора навести порядок в своём царстве и расставить всё по местам.

— А расскажи-ка мне, мама, что может быть общего у тебя с Мариной Кобзевой? — положив сомкнутые в замок руки на стол, спросил я. — Открой мне тайну золотого ключика — где и как ты с ней общалась за моей спиной?

— Я? — удивилась мама. — Я Марину первый раз за столько лет только здесь в вашем доме увидела.

— Интересно. — кивнул я. — А что ты тогда Маше наговорила про Маринку и её сына? Какие они оба чудесные. Какой Прохор хороший мальчик. Это откуда, мам?

— Ты сейчас что? Это, что допрос? — у матери глаза на пол лица сделались и в них задрожали слёзы. — Ты меня как преступницу сейчас допрашиваешь, Андрюш? Я в чём-то виновата? Что-то не так сделала?

Я тяжело вздохнул, разомкнул пальцы и положил ладони на стол. Видеть материнские слёзы всегда невыносимо. Матушка моя была простой женщиной, бесхитростной и доброй. Я был уверен, что вреда она моей жене не хотела. Машу она любила, даже восхищалась ею: Маша — умница, Машенька — красавица, Машуля — замечательная мама и хозяйка. Матушка ну никак не желала моей жене зла. Но откуда этот разговор о Маринке и Прохоре? Откуда сведения?

— Мам, какой допрос? Просто ответь, что ты сказала Маше по телефону? И зачем?

— Ничего я Маше такого не говорила. — растерянно смотрела на меня мама. — Маша спросила, знаю ли я Марину. Я ответила, что знаю. Что жалко её и их с Володей сыночка. Растёт мальчишка без отца. Маша спросила, почему он тебя отцом называет. Я попыталась объяснить, что ты его крестил, стало быть, являешься его крёстным отцом. Но она слушать не стала, отключилась.

— Понятно. — покачал я головой.

Ох, Маша, Маша. Если бы ты выслушала меня или мою мать, не накрутила бы себя до угрозы потери ребёнка. Я с себя вины не складывал, но и Маша могла бы просто выслушать.

— А про Маринку и её сына ты откуда знала, мам? — глядя на мать, у которой губы дрожали и руки нервно мяли кухонное полотенце, тихо спросил я.

— От Зины Кобзевой. Володиной матери. — выдавила мама.

— Вы до сих пор общаетесь? — удивился я.

Я знал, что когда-то, в бытность нашей с Володькой учёбы в университете наши матери не то чтобы дружили, но связь поддерживали. Мы сами с Володькой их познакомили. Но потом, после того как мы с другом разбежались и после гибели Кобзева они, оказывается, продолжали контактировать.

— Ну как общаемся. — пожала плечами мама и дёрнула за края полотенце в руках. — Не прям дружим. С праздниками друг друга поздравляем. Может, раз в год созваниваемся. Я ей как-то осенью пожаловалась, что кожа на пальцах потрескалась после работы в саду, а она мне про Марину рассказала. Что у неё есть крем для рук, прям волшебный, все трещинки и ранки разом залечивает, кожа после него, как у младенца делается. Потом передала мне баночку. И про Марину и Прохора рассказала. Зина жалеет их очень, особенно внука. Без отцовской любви мальчик растёт.

— И ты всё это выложила Маше. — устало констатировал я. — Она информацию поняла по-своему, решила, что Прохор — мой сын, а с Маринкой у нас отношения. Вот такие дела мам. А всего-то нужно было нормально поговорить.

Матушка ахнула и прижала многострадальное полотенце к груди.

— Я извинюсь перед Машей. — испуганно заморгала мама. — Хочешь, я прямо сегодня поеду к ней и извинюсь, если виновата.

— Ты ни в чём не виновата, мам. — я встал из-за стола и подошёл к матери, обнял её, пахнущую родным домом, пирогами с ревенем, старомодными духами с запахом ландыша. — И не надо пока к Маше ездить. Не надо тревожить её сейчас, она только немного успокоилась и пришла в себя. И ещё, мам. Никаких Марин. С тётей Зиной общайся, если хочешь, но ни Марины, ни Прохора, ни разговоров о них в нашей с Машей жизни быть не должно. Я обещал это жене, и так это и будет.

— Хорошо, сынок. — быстро закивала мама. — Я больше ни звука не произнесу про них. И Зину спрашивать не буду. Вот только неправильно всё это с Прошей. Жалко мальчишку. Ты же крёстный отец ему перед богом и людьми. Ты должен…

— Мам. — оборвал резко, взял за плечи и заглянул в глаза. — Тебе кто дороже, наши с Машей дети, твои родные внуки, или мальчик Прохор, которого тебе жалко? Я никогда не общался с ним, и мальчишка прекрасно жил без крёстного. С чего я вдруг сейчас должен заменить ему отца? Ты сама видишь, к чему всё привело. Я ребёнка чуть не потерял, я жену чуть не потерял. Нахрена это, мам? Оно того стоит?

— Хорошо, хорошо. — испуганно отступила мама, руками замахала. — Как скажешь, сынок. Ты прав. Детки наши самое важное, семья, Машенька. Давай я лучше вареников с вишней налеплю на ужин. А вы с детками к Маше поезжайте.

— Попозже немного. — я потёр ладонями лицо, стараясь не задеть переносицу. — Нужно несколько звонков сделать, решить кое-какие дела. Я в кабинете буду.

Но уже через несколько минут, как только я завершил первый звонок, дверь в кабинет приоткрылась и в проёме показались две детские головы.

— Пап, мы хотим поговорить. — решительно заявила Аглая.

— Входите тогда. — сдерживая усмешку, пригласил детей войти. Уж больно деловой и строгий вид был у обоих. — О чём говорить будем?

— О Прохоре. — первым не выдержал вспыльчивый Марк.

Я мысленно закатил глаза. Захотелось прям через черепную коробку мозг свой почесать.

— Сразу обозначу — Прохор мне не сын, я ему не отец. — серьёзно заявил я. — Он вам не брат.

Всё, что рассказал Андрей, выглядело правдиво и логично. Вот только ничуть не уменьшало мою обиду. А ещё я злилась. В какой-то мере и на себя тоже. Струсила, не выслушала, надумала бог знает что, чуть не потеряла ребёнка.

Но на мужа я злилась и обижалась больше. За то, что не посчитал нужным хоть раз упомянуть о крестнике и его матери, с которой, оказывается, время от времени общался. В конце концов мог бы предупредить меня, что летит в Эмираты. Для меня хотя бы это не было неожиданностью.

— Маша, ты имеешь полное право на эти чувства. — поправляя цветы в огромной корзине, которую занесли в палату сразу две медсестры, успокаивала меня мама. — Имеешь право злиться и обижаться на мужа. В конце концов, ты именно из-за поступка Андрея попала сюда. Хорошо, что всё обошлось.

Мама вздохнула и, отойдя на шаг от корзины с цветами, стоящей на журнальном столике, цокнула языком.

— Очень красивый букет. Шикарный. Умеет Андрей, когда захочет.

— Больно, мам. — вздохнула я, издали рассматривая цветы. По-летнему яркий, разноцветный и такой огромный, что поднять корзину медсёстры смогли только вдвоём. Широкий жест мужа, желающего загладить свою вину. — Знаешь, как мне было больно и страшно? Мне казалось, что я умру. Я не знала, как жить дальше. Думала, что вся наша жизнь — сплошная ложь. Ни дня правды. Каждое его слово, каждое признание в любви — бесстыжее враньё. Мне и сейчас больно. Я больше не смогу до конца верить Андрею. Сейчас меня разрывают на части сомнения. Я очень хочу ему верить, мам. Но пока не получается делать это до конца.

— Понимаю, Маш. — мама подсела ко мне на диванчик и притянула мою голову к своему плечу. Поцеловала в волосы, согрев горячим дыханием кожу на голове. — Возможно, я, как никто другой, понимаю тебя. И твою боль, и твои сомнения.

— А я теперь до конца поняла твою. — хлюпнула я носом.

— Всё пройдёт, Маш. — дыша мне в волосы и легко касаясь их губами, вздохнула мама. — Всё пройдёт и обязательно наладится. Андрей не твой отец. И потом — все мужчины разные. Есть и настоящие, порядочные, которым можно доверять. Которые не подведут и не предадут. Мне кажется, твой муж именно такой. Сглупил, не просчитал, поторопился, но не предал. Я, несмотря ни на что, доверяю ему, Маш. И ты снова попробуй. Без доверия супружеская жизнь превращается в ад.

— Я доверяла, мам. Всегда доверяла Андрею, как себе, как тебе доверяла. Ни на секунду не сомневалась в нём. — я взяла в руки свободную ладонь мамы и переплела наши пальцы. — Я всё утро сегодня думала, почему не подошла к ним прямо в аэропорту, почему не потребовала ответа? Почему побоялась узнать правду? И я поняла. Я подспудно ждала этого. Ждала и боялась.

— Ждала? — мама отпустила мою голову, которую придерживала одной рукой на своём плече, отстранилась и внимательно посмотрела мне в глаза.

— Помнишь, когда папа объявил, что у него другая женщина, ты сказала, что со мной однажды тоже такое может случиться. — я запрокинула голову и шумно втянула носом воздух, пытаясь побороть слёзы. — Я не то, что поверила твоим словам, мам. Андрей ни разу за десять лет не дал мне повода сомневаться в нём. Но они остались где-то в глубине души скрытым страхом и тревогой. Как заложенная бомба с часовым механизмом. И вот рванула.

Мама вздрогнула и озабоченно посмотрела на меня. Так, словно увидела в первый раз.

— Прости меня, дочка. Я не должна была говорить тебе такого. — в глубине её глаз заплескалась вина и тревога. — Я в тот момент была немного не в себе. Я была раздавлена. Для меня самой был полной неожиданностью поступок вашего отца. Страшной, убийственной неожиданностью. Даже не подумала в тот момент, что ты запомнишь мои слова и они так глубоко засядут в твоём сознании. Прости, Маш.

— Мне кажется, я никогда больше не смогу до конца доверять Андрею. — всхлипнула я. — И теперь всегда буду бояться.

— Ну что ты, что? — мама снова притянула меня к себе, обняла, и я уткнулась мокрым, сопливым от слёз носом ей в плечо. — Уверена, что Андрей ещё заслужит твоё доверие. Он всегда его заслуживал. Он любит тебя, детей ваших любит. Тут ещё возможно, у тебя сейчас гормоны шалят. Беременные женщины вдвойне уязвимы. Дай себе время, дочь. Всё должно наладиться, я вот прям уверена в этом.

— Может, и гормоны. — прогундосила я в мамино плечо. — Скорей бы уже родить.

— Немного осталось. — гладила меня по волосам мама. — И ты всегда должна помнить, что у тебя есть мы с Николасом. Никита с Максимом есть. Отец в конце концов.

— Спасибо. — прошептала я, сжимая мамины пальцы.

— Давай-ка ты лучше приляжешь на кровать, а я тебе почитаю. Как в детстве, помнишь?

— Лучше расскажи, как вы с Николасом в Мексику слетали. — шмыгнув носом, попросила я. — Пирамиды Майя смотрели? Или опять только бизнес и продажа яхт?

— И яхты, и пирамиды. — со смешком кивнула мама. — И текила, и буррито.

Рассказ мамы об их с Николасом последней поездке и о Мексике немного отвлёк от тяжёлых мыслей. Я даже посмеялась, представив великана Николаса, гордо идущего по нашему аэропорту в настоящем мексиканском сомбреро, которое ему подарил покупатель яхты.

После очередной капельницы я немного поспала. Проснулась более спокойная и стала ждать приезда детей, которых обещал привезти Андрей. Мама только украдкой тихо улыбалась, глядя на то, как я причёсывалась и бесконечно одёргивала на себе свободное домашнее платье, приводя в порядок свой внешний вид.

Первым в палату ворвался Марк. С разбегу забрался ко мне на кровать и ткнулся холодным с мороза носом в мою щёку.

— Мам, мам, мы соскучились совсем. — затарахтел, захлёбываясь словами. — Бабушка вареники с вишней будет делать, поехали домой, мам.

Аглая зашла не спеша, обвела взглядом палату, нас с мамой, оценивая обстановку, степенно присела на диванчик, но быстро сдалась и присоединилась к брату на моей кровати. Обнимая меня, быстро зашептала на ушко:

— У нас всё хорошо, мам. Папа нам всё рассказал про Прохора. Он нам не брат вообще. Ты как, мам? Как мой братик? Папа сказал, что очень любит тебя и нас. Я очень соскучилась по тебе, мам.

Я обнимала детей и смотрела на стоящего в открытой двери Андрея. Побитого, виноватого и до безумия родного. Смотрела и понимала, что мне всё равно ужасно больно.

Наш с Андреем сын родился точно в свой срок. У меня уже была собрана сумка для роддома со всем необходимым, и как только я почувствовала первую схватку, сразу позвонила мужу. Андрей бросил все дела, сорвал какие-то важные переговоры и помчался ко мне. Ближе всех были мама с Николасом, и они отвезли меня в клинику, потому что ждать едущего через полгорода мужа времени не было. Схватки с каждой минутой становились всё сильнее, и время между ними быстро сокращалось.

Малыш родился с настоящим богатырским весом в четыре килограмма двести грамм. Рожать его было сложно, было больно, но я справилась. И спасибо опытному персоналу клиники за их профессионализм и помощь. Но лёжа сейчас на кровати в вип-палате, я чувствовала себя смертельно уставшей и, несмотря на обезболивающие, выпотрошенной.

— Егор. — держа на согнутом локте нашего новорождённого сына, тихо, с каким-то благоговением произнёс Андрей. — Сын. Такой красавец.

Я тихонько засмеялась.

— Новорождённые редко бывают красивыми. Обычно они красные и сморщенные.

— Наш красивый. — не согласился Андрей, разглядывая родившегося два часа назад малыша. — Он на тебя похож, Маш.

— Ну хоть кто-то. — деланно вздохнула я. Мои старшие дети Аглая и Марк были похожи на Андрея.

Муж бережно переложил сына в прозрачный кювез, накрыл его ножки мягким пледом и с осторожной лаской провёл дрожащими пальцами по крошечному лобику.

Я смотрела на мужа и невольно улыбалась. У Андрея в этот момент было очень сложное выражение лица. Счастья, удивления, тревоги и невыносимой нежности.

— Как ты сама, Маш? — Андрей присел ко мне на кровать. — Устала?

— Немного. — переплетая наши пальцы, призналась я. — Как Аглая с Марком?

— Я уже позвонил, сообщил, что их братик родился. Визгу было на весь дом. — посмеиваясь и качая головой, сказал Андрей.

Муж склонился надо мной, поднял наши переплетённые пальцы и поцеловал мою руку.

— Я так люблю тебя, Маш. — глядя мне в глаза, медленно произнёс Андрей. В глубине его тёмных зрачков плескалась нежность. — Я так тебе благодарен, родная. За детей, за твою любовь и веру в меня. Я готов горы свернуть ради тебя. Если бы только могла ощутить то, какие чувства я к тебе испытываю.

— Я знаю, Андрей. Я это чувствую. — я сморгнула поступившие слёзы счастья. — Каждый день, каждую минуту. Я тоже люблю тебя. Очень сильно.

Я любила мужа так сильно, что задыхалась, глядя на него. Каждой клеточкой своего тела, каждым нервом, каждой каплей крови любила. И я тоже была ему благодарна. За детей, которых он мне подарил, за чувство безопасности.

Да, я больше не боялась. Я, как и раньше доверял мужу. Он доказал мне свою верность, доказывал каждый день, каждый миг своим вниманием, заботой, беспокойством обо мне и о том, что я чувствую. Он был рядом.

Мы честно и открыто поговорили о том, что произошло. Я рассказала о своих сомнениях, о мыслях, что он считал меня глупой. Андрей очень удивился, потому что у него никогда таких мыслей не было. Он видел меня совсем другой. Да, мягкой и нежной, но не дурочкой и не папиной принцессой. Скорее королевой его сердца. Умной, сильной и очень доброй и заботливой.

Извинился, что был недостаточно внимательным в последнее время. Позволил делам и работе занять слишком много своего времени и внимания, отвлечь себя от семьи. Стал более буднично относиться ко мне и семье. А счастье — вещь очень хрупкая, нельзя забывать об этом. Сломать её проще простого.

Это был серьёзный разговор двух взрослых людей. Мы оба признали свои ошибки. Было больно, было стыдно, было открыто и откровенно, от всего сердца.

— Спасибо тебе. Спасибо, Маш. За то счастье, что ты мне даришь. За силу, которую ты мне даёшь. — целуя меня, шептал признания Андрей. — Спасибо за то, что ты есть в моей жизни.

— Люблю тебя. — задыхаясь от переполнявших чувств, признавалась ему я.

Впереди у нас была долгая счастливая жизнь. Не без горестей, проблем и бед, конечно. Но вместе, поддерживая друг друга, мы проходили их легче. Вместе мы были силой, семьёй. Впереди нас ждало взросление наших детей, их выпускные и поступления в университеты. Их свадьбы и наши внуки. Много, много событий в жизни. Радостных и не очень.

Было непростое примирение Андрея и Максима.

Была ошеломительная новость, что Марина Кобзева укатила с сыном в Канаду, к тому самому Стиву Коулу, который оказался Степаном Кобзевым, двоюродным дядей её погибшего мужа Володи, и давно эмигрировавшему из России. Как уж они нашли друг друга после той встречи в Эмиратах, для нас осталось загадкой. Новость об этом докатилась до нас отголоском той истории. Мать Кобзева через какое-то время тоже уехала туда. Андрей поделился со мной подозрениями, что его друг Володя всё-таки жив, живёт в Канаде, и вся семья воссоединилась.

Сложнее всего мне было наладить отношение со свекровью. Я пыталась её простить, отпустить ситуацию, но долгое время не могла даже просто видеть мать Андрея. Несмотря на её извинения и раскаяние, я долго не могла понять, что толкнуло её в тот момент расхваливать мне Марину и её сына. Глупость? Какая-то недалёкость? Женщина она была простая и слишком бесхитростная. Всем и всегда желала добра, но по мне её добро прокатилось катком асфальтоукладчика. Воистину говорят, что простота, хуже воровства.

В конце концов, мы, конечно, помирились. Я поняла и приняла, что бессмысленно держать обиду на человека, который ошибся.

Но это было потом. А сейчас Егор недовольно закряхтел в кувезе, заворочался, сморщил личико, собираясь заплакать.

— Дай мне его. — попросила я Андрея.

Муж бережно взял в руки сына и передал мне. Тёплого, мягкого и такого беззащитного сейчас.

— Мальчик мой, сынок, Егорушка. — глядя на сына и покачивая его на руках, улыбалась я.

— Маша, ты такая красивая сейчас.

Я недоверчиво посмотрела на мужа. Просто представляла, как я сейчас выглядела: уставшая, бледная, с искусанными губами и синяками под глазами. Но на лице Андрея было искреннее восхищение. Во взгляде счастье и любовь.

— Слышишь, сынок? Папа говорит, что твоя мама красивая. — посмеиваясь, похвасталась я ещё ничего не понимающему и только недовольно кряхтящему сыну.

Андрей осторожно обнял нас с Егором.

— Вы оба очень красивые. Как я вас люблю, родные мои. Никогда не потеряю, клянусь.

Конец.