— Куда подевалась, Васька! Вечно куда-то заныкается и ходи ищи её. Васька! Подь сюда, барыня сказала, что не будут тебя лупить за дыру на платье…

Грубый старческий голос раздался где-то наверху, потом гулкий топот и мне в лицо посыпалась пыль.

Первую секунду я онемела от ужаса, ошеломлённая внезапной сменой окружения, колени упираются в крышку, руки невозможно вытянуть, повсюду стенки из холодных, сырых досок, меня заперли в тесный ящик, гроб…

Если бы не вопли надо мной, топот и постоянно сыплющаяся пыль, то я бы лишилась сознания от ужаса. Словно кто-то подслушал мои кошмары и исполнил их, я с детства боюсь уснуть так крепко, что люди не распознают и похоронят заживо.

Но сейчас я жива, и сверху кто-то есть.

Сейчас я им задам!

— Эй, кто там! Сейчас же освободите, если вы похитили меня из дворца ради выкупа, то мой муж…

Я не успела договорить, как крышка над моей головой громко скрипнула и поднялась.

— Васька, совсем рехнулась? Так и думал, что ты в подполе затаишься, вот шельма, быть тебе поротой. Ой берегла бы свою опу, а то будешь неделю стоя есть. Вылазь давай!

— Вы путаете, я Софья, и не смейте…

— Ну всё, совсем девка того, кукухой поехала. Послушай, Васенька, совета старика — молчи, спряталась, не получила выволочку за испорченное платье и моли бога, чтобы на тебя не серчали. Вылазь и дуй на кухню, кухарке помогать. Вот горе, мало что сирота, так ещё и дурочка. Совсем боженька обидел девку.

Крепкий старик протянул руку и одной левой вытащил меня из холодной тьмы подвала. Голова так сильно закружилась, что я качнулась и чуть было не рухнула обратно вниз.

— Да стой ты, пошли скорее, спрячься у Христи, она тебя горячим отпоит, да и начнёшь соображать.

— Но это не я…

— Знамо дело, не ты, это ж Евдокия напакостила, да на тебя свалила вину-то. А Марина матери наябедничала, вот тебе и попало. Но теперь все смотрины отменяются, так что успеешь починить платье-то до приезда женихов. В княжестве объявили траур…

Старик тихо ворчит и постоянно подталкивает меня в спину, заставляя быстрее идти куда-то, по совершенно незнакомому дому. Это не дом, а большая изба с очень низкими проёмами, потемневшими деревянными стенами, и таким удушающим запахом, словно здесь стрелецкий полк ночевал, да вместе с конями. Я всё ещё туго соображаю, и тело в оцепенении, будто меня змея укусила, ни единого слова не поняла из того, что сейчас рассказал незнакомец.

Ни единого слова кроме одного: «Траур!».

— Траур?

— От, ты ж… ну, а что? Траур же объявлен молодая жена нашего князя, княгиня Софья скончалась скоропостижно. Он, говорят, убивается по жене-то, да младенчик остался, вот горе-то нам всем…

В этот момент мои ноги подкосились, и если бы не мгновенная реакция старика, то упала бы на пол.

— Да куды тебя! Васька…

— Я не Васька, я княгиня Софья, живая, отведите меня во дворец к мужу, сейчас же.

— Ежели ты княгиня, то я князь. Ну что ты будешь делать с несчастной, совсем рехнулась. Христя, пусть у тебя Васька отсидится, головой ударилась, совсем дурная стала, за такие речи быть ей битой. Ей-богу.

— Пусть вон в уголок сядет, сейчас пельмени лепить начнём, так что лишние руки понадобятся. А на-ка тебе, девонька, хлебни навару куриного, хоть оживёшь, — дородная, раскрасневшаяся тётка суетилась на небольшой, тёмной кухне, и между делом усадила меня за стол, поставила плошку и наказала пить, пока тёплое.

Протягиваю руку к посудине и замечаю, что это совершенно точно не мои руки. Моя-то рука, как крыло лебедя, пальцы белые, длинные, ногти красивые, а у этой замарашки обгрызены, словно она ножниц не видела, и под ногтями серый налёт. Да и одежда срамная, у нас во дворце в такой даже самые последние подёнщики не посмели бы объявиться.

Делаю глоток золотистого бульона и чувствую, что начинаю согреваться и оживать. Эти люди мне явно не помощники, что-то такое произошло, что я вдруг оказалась здесь, да и я ли?

Траур объявлен, муж оплакивает меня, и скоро похоронят живую, а мой сынок?

Щипаю себя — не помогает, шлёпаю со всей силы по щеке, только бы очнутся, выбраться из этого ужасного кошмара, я совершенно точно сплю, мне всё это снится.

— Матерь Божия, Василиса, в своём ли ты уме? Мало тебя хозяйка бьёт, так ты сама себя хлещешь.

— Мне надо проснуться, очнуться! Я не она, меня здесь нет. Нет меня, я там, там…

Слёзы сдержать невозможно, потому что умом начинаю осознавать, что вся моя жизнь где-то там, во дворце князя Михаила, и весь смысл моей жизни остался там — сынок Богдан! Маленький совсем, и один без материнской защиты. Кто-то сотворил со мной такое зло, лишив всего, но так, чтобы я страдала, зная, что через год траура мой муж будет искать себе новую жену, и тогда мой малыш…

Даже страшно подумать, что будет с моим сыном при мачехе. Он первенец, он наследник, и ни одна женщина не потерпит его первенства и захочет расчистить место для своего сыночка…

Новое сердце сжалось от невыносимой боли, кажется, я сейчас и в этом теле умру от ужаса, какой вдруг беспощадно обрушился на меня, как снежная глыба с крыши и не убила, но одну-единственную мысль вбила: «Я должна вернуться во дворец, хоть кем, но быть рядом с сыном и защищать его, всё равно как выгляжу, это уже не важно, меня лишили красоты, лишили титула, лишили сил и мужа, но пока я жива, я — мать!».

Появилась цель и сознание прояснилось, как пелена спала. Прямо сейчас скажу, что на двор надо, и сбегу. Княжеский дворец найти совершенно нетрудно, его белокаменные купола видны со всех окраин города. А там уж что-то придумаю, упаду в ноги к князю, прошепчу ему самые тайные наши тайны, и он поверит…

Мои наивные размышления о том, что меня замарашку допустят перед лицо первейшего князя, прервались гневным криком, снова я кому-то понадобилась, минуты не проходит, чтобы кто-то в этом доме не вопил:

— Васька, куда запропастилась! Дурында несчастная, погибель на мою душу праведную, платье моей доченьки испортила, прожгла, а чинить кто будет? Ну только найду тебя и за косу оттаскаю, видит Бог, сколько я тебя терпела…

Разумом я не успела осознать, что это меня собираются за косу, а тело уже замерло, застыло от ужаса, вот от кого Василиса спряталась в подполье…

— Вот ты где, на твоё счастье, траур объявили, смотрины перенесли, женихи приедут к нам только через пару недель, так что сейчас же иди и штопай платье, какое прожгла, иначе я на твоей роже утюгом. Не девка, а сплошное разорительство. Никакой пользы, лишний рот, только из-за косы и держу, глаза б мои тебя не видели!

На кухню втиснулась дородная баба в мещанских одеждах и с платьем в руках, потрясла им перед моим носом, не боясь испачкать, уж как от неё разит крепеньким, что нос зажать хочется. Да в словах она и вовсе стеснения не знает, хуже последнего пропойцы. Даже дородная Христя вжалась в угол между рукомойником и печью.

Сижу, моргаю и молчу, совершенно не понимаю происходящего, и почему всем есть до меня дело? Да ладно бы дело, а то подлинная вражеская атака.

— Госпожа, она не в себе, бормочет что-то, по щекам себя хлещет, вы бы ей пока платье-то не доверяли, того и гляди испортит. Сейчас отойдёт, очухается, да и пусть сидит штопает, — с тревогой в голосе пояснила Христя и, кивнув в мою сторону, покрутила у виска для острастки и тем, видимо, спасла меня от тяжёлой участи битой быть.

Тётка, какую кухарка назвала госпожой, с недоверием посмотрела на меня, поморщилась, подумала и приняла непростое решение, не распускать руки:

— Мало тебя били, платье оставлю в твоей коморке, и не дай бог, за несколько дней не заштопаешь дыру, да так, чтобы стало ещё красивее, чем раньше. Прибью и скажу, что так и было.

— Я не умею штопать…

— Здрасте, а что же ты умеешь, кулёма? Мы к ней со всей душой, а она вона что, от работы отлынивает? Рыбу потрошить, дрова таскать? Так это мы тебе тоже устроим, да ещё в свинарнике, вот самое твоё место, дождёшься…

Поток ругани вдруг стих, и я, припомнив, каким рукоделием умею заниматься, тихо ответила:

— Вышивать, — неуверенно пожимаю плечами.

А у самой одна мысль, как бы сбежать, и далеко ли от дворца я очутилась, только бы эти люди не заперли меня, может быть, в свинарник попросится, из свинарника-то сбежать сподручнее.

— Значит, будешь вышивать, невелика разница. Но платья к смотринам должны быть готовы, девочкам замуж пора, и этот проклятый траур нам не помешает. Заштопаешь платье, и потом в свинарник, чтобы глаза мои тебя не видели. Да и женихам нечего на лишнюю девку смотреть.

Тётка не оставила платье на грязной кухне, зыркнула на меня с ненавистью и вышла, крикнув через плечо кухарке:

— Как в себя придёт, пущай садится за работу, нечего хлеб даром есть, проследи, чтобы не шлялась без дела. Платье оставлю в коморке.

Христя вздохнула, покачала головой на короткой шее, как деревянный болванчик, и сжалилась надо мной:

— На вот тебе кусок вчерашнего пирога, должно быть, от голода у тебя помутнение ума-то, ох горемыка, после смерти дядьки уж к тебе в этом доме хуже, чем к скотине относятся.

— А коморка, это что? — впервые услышала странное слово, но поняла, что там должна шить.

— От горе, да под крышей на чердаке, сейчас выйдешь, потом будет лестница и наверх. Там твоя светёлка и есть. Ты платье-то не испортишь? А то ежели шить разучилась, то лучше сказать сразу-то, уж лучше в свинарник, чем битой быть, за платье она тебя и правда убьёт, силы у неё как у трёх паршивых мужичков, одной левой и приложит, не пытай судьбу-то хитрее надо быть, от горюшко.

Сердобольная кухарка последние слова произнесла очень тихо, и поглядывая на дверь.

— Я умею работать иглой, надеюсь, что смогу достойно скрыть вышивкой дырку, это не так трудно.

— Ну смотри, жаль, с тобой бы я пельменей вмиг налепила. Ну да, что ж теперь…

Про то, что я совершенно не умею лепить пельмени, решила умолчать. Может, и хорошо, что мне дали чистую работу. Свинарник, это же что-то связанное с животными, со свиньями, я сейчас-то вызываю у людей отвращение своим видом, а если провоняю, то на княжеское подворье меня и близко не подпустят.

Покончив с едой, осторожно, чтобы не опрокинуть шаткую лавочку, поднялась и по своему обыкновению обратилась к кухарке.

— Благодарю вас за вкусный обед, бульон вам весьма удался, как и пирог. Пойду трудиться, если позволите, то зайду к вам позже, как почувствую голод.

Женщина выпучила глаза, открыла от удивления рот, и стала похожа на толстого зеркального карпа, что живёт в княжеском пруду. Боюсь уточнить, что не так я сделала?

— Матерь Божья, Вася, да что с тобой, говоришь, как знатная. Тебя часом собака бешеная не укусила. Вот горюшко.

— Кажется, нет, ничего не болит, но благодарю вас за заботу о моём самочувствии, а к лестнице направо или налево?

Тётка, продолжая хватать, ртом воздух и часто моргая, указала толстым пальцем в левую сторону от выхода.

После её слов о боли я вдруг прислушалась к своему телу, может быть, она права и есть какое-то телесное подтверждение происходящему.

Болит только голова, а на спине, между лопаток чувствуется неприятное жжение, словно ссадина, но при такой жизни ссадины — привычное дело.

На лестнице, как старая тряпка висит то самое, несчастное платье. Ткань не самая дорогая, но и не последняя дешёвка. Развернула его, посмотрела, и вот оно зло. Кто-то подержал ткань над свечой, небольшая дырка, ещё полбеды, но внушительное тёмное пятно на голубом подоле довело беду до трагических широт. Шить платья я не умею, это не княжеское ремесло, а вышивать гладью, да золотой нитью, или даже цветными, в этом я искусница.

Придумать узор, и закрыть вышивкой в форме купола, широко от подола и вывести всё в тонкую полосочку к талии, так у платья появится самобытность.

Стою и размышляю над заданием, и в глубине души понимаю, что это не та проблема, о которой мне сейчас стоит беспокоиться. Уже этим вечером мне нужно сбежать из жуткого дома.

— Ой, смотрите, кто это вылез из подполья? Крыса, ты маменьке донесла на меня? Ну я тебе ещё устрою.

— Простите, — поворачиваюсь, чтобы рассмотреть очередную фурию, желающую несчастной Василисе чего угодно, только не благополучия. Передо мной возникла дородная девица, очень похожая на свою матушку, та самая, что прожгла платье сестры. Как же не хочется вдаваться в местные, мелкие склоки, когда меня ждут дела куда более важные во дворце. — Простите, сударыня, я понятия не имею, в чём вы меня упрекаете, но раз мне велено скрыть вышивкой следы вашего преступления, то я сделаю это со всей прилежностью.

— Чего? — ошарашенно отпрянула от меня девка и смотрит так же, как только что смотрела Христя. — Ты с чего это заговорила как знатная. Какая собака тебя укусила? Дурында? Ах вот ты чего задумала. Женихов наших хочешь умыкнуть? Вот ты, где у меня, я тебя насквозь вижу. Всю твою подлую душонку. Маринка, подь сюда! Полюбуйся на эту…

Из комнаты выглянула абсолютная копия первой хозяйской дочери, такая же дородная, белобрысая и краснощёкая девица.

— Да оставь её, Дунька, ты ведь скандал учиняешь, не за просто так, а чтобы Ваську сослали в свинарник, чтобы она не успела заштопать дырку на подоле и мне пришлось надеть старое платье. Ваську не тронь, пусть работает, а тебе и косы не достанется, и не получишь ты Степана, он мой.

— Нет, мой! Ты себе Ерёмку забирай. Вот горе-то родиться одинаковой наружности со стервой! Ненавижу тебя, Маринка! Уж лучше бы Васька была моей сестрой! Ненавижу. Мой Стёпка!

— Ха-ха-ха. Мой он. Не получишь, я с ним на ярмарке раз на Христов день целовалась, и он обещал жениться на мне. И он мою примету знает, родинку. А ты выйдешь замуж за колченогого, — передразнивая сестру, также противно завопила Марина, и чтобы уж совсем огорчить свою неточную копию, пальчиком показала маленькую мушку над своей губой. Очень пикантную, надо сказать. У Евдокии нет шансов, оттого и платье сестры сожгла.

Наблюдаю за дуростью невест, а пора бы бежать от них, а то, чего доброго, свою злобу на мне отыграют.

В коморке только узкая постель из досок, старый стол, лавка, и большой огарок свечи. Нет ниток, иголок и ножниц. Ничего нет.

— Как же не хочется спускаться в горницы, спрашивать швейное, — шепчу, оглядываясь, и вдруг у меня созрел грандиозный план. Сказать, что нитки нужны особые и иглы тонкие, а это, наверное, только на рынке можно достать. На рынок-то пойду и там сбегу.

Но моим планам не суждено сбыться сегодня. В маленькую келью, кряхтя и чертыхаясь на узких ступеньках, вскарабкался всё тот же старик, что меня из подвала вытащил, кхекнул для порядка и вошёл с «дарами» и добрыми наставлениями:

— Барыня прислала тебе свечи для работы и швейное, сиди девонька, а то там внизу две кошки сцепились, попадёшь им под руку, остригут налысо, уж они это могут.

— Налысо? А зачем?

— Знамо дело. Они же на смотрины твою толстую косу себе в мышиный хвостик вплетут, чтобы женихам понравится. Вчера же грозились, вот ты и спряталась. Покуда траур и смотрины отменили, то и бритьё отложили, но помельтешишь перед глазами, и косы-то лишишься.

Перекидываю наперёд свою новую толстенную русую косу и понимаю, что это единственное богатство Василисы. Последнее…

Бежать надо срочно. И если я выгляжу как уродина, тощая и замызганная, то не обязательно же бежать во дворец. Можно же сначала в отчий дом…

И как мне в голову не пришла эта простая и такая тёплая идея, матушка же должна признать меня, я бы своего Богдана в любом виде признала, материнское сердце не обманешь.

Пока внизу шум, гам, визги и ругань мамаши, выйти из своего укрытия я не осмелилась, быть нищенкой, замарашкой, да ещё и бритой, совершенно ужасная будущность. Если князь меня увидит, то прогонит с глаз, и прикажет наказать, может, и не поркой, но тяжёлыми трудами точно.

Ещё и додумать мысль не успеваю, а горючая слезинка уж капнула, за ней вторая. Вспомнился мне муж, и как мы любили друг друга, и какими ласковыми словами он меня называл. Он любил Софью, её нежное, белое, мягкое тело, любил её красивый голос и песни, любил целовать её в уста сахарные. Её, а не меня…

Я превратилась в пигалицу, тощую замарашку, нищенку, на какую нормальный мужчина и не взглянет.

— Отпущу эту боль, но умолю Михаила дозволения стать няней до конца дней моих прислужницей при сыне, большего мне не нужно. Пусть так, пусть пустое место, но своего сыночка я подниму, а когда он вырастет, то признает меня, и полюбит, как настоящую мать…

Приговариваю, перебирая моточки ниток, проверяя иглы в шкатулке, и маленькие искусно сделанные ножницы, довольно острые и для работы пригодные.

С каждым шагом мне всё тяжелее и тяжелее. Страшно, что меня не признают, да, скорее всего, так и будет.

Солнышко согревает, птички поют весенние песни, а от родного дома веет тоской. На заборе и над воротами еловые ветки, перевязанные траурными лентами, и родовое знамя спущено над самой высокой башней, где я в детстве любила прятаться, изображая из себя сказочную царевну. Каждый уголок мне здесь знаком, каждое окошко. И в том самом широком тереме сейчас покои моей матушки. Сердце сжалось от тоски, — и на секунду всё вокруг замерло, оставив наедине с этой тихой, но настойчивой болью.

Как раньше больше ничего не будет.

Вообще ничего.

Я настоящая умерла, и доказать своё право на прошлую жизнь не смогу, потому что никто не поверит нищенке…

— Поберегись! — где-то сбоку раздался грозный крик ямщика и выдернул меня из ужасного оцепенения.

Стало невыносимо холодно.

И вдруг поняла почему.

Мой гроб сейчас стоит у могилы, и муж наклонился, поцеловал мои ледяные уста. Я чувствую его, душа чувствует, слышу, как он шепчет, что всегда будет любить, никогда не забудет, что я его единственная. Но почему так жестока судьба, отняла лебёдушку…

Это «почему» бьёт в моих висках набатом, так плохо стало, словно меня сейчас опоили ядом. Кое-как добрела до брёвен, лежащих у хозяйственного входа в наше подворье, опустилась на них и зарыдала.

Прошлого действительно не вернуть.

Чувствую, всю боль и стоны родных где-то на погосте…

Но не посмею туда прийти, не посмею сейчас показаться на глаза матушке, она не переживёт. Никто не сможет подтвердить…

Если только, я не скажу что-то сокровенное.

— Эй, что ты воешь, и без тебя тошно на душе, шла бы восвояси, голубушка…

В мою черноту прорвался знакомый голос: это наш тиун, смотритель за домом Яков Петрович, он же меня с рождения знает. Не меня, а Софью.

— Я принесла вам весточку с того света, хочу увидеть матушку княгини, — всхлипывая прошептала сорвавшимся голосом…

— Да типун тебе на язык, блаженная. Узнала о горе и пришла наговорить? Как у тебя язык поворачивается. Поди клянчить чего-то хочешь…

— Княгиня простила передать, что любит вас всех, и матушку хотела обнять в последний раз. И умоляла позаботиться о Богдане, пусть матушка держится, кроме неё, у мальчика никого нет. Князь женится на другой и сгинет Богданушка…

И слёзы снова душат, упала на брёвна и зарыдала навзрыд, выпуская всю боль.

— Да что же ты милая, ох, Мать честная, пойдём в дом, хоть подам тебе еды. Да, может, одежды найдутся, а то на тебе лохмотья. Надо же ты, видать, с духами общаешься. Мы тебе подадим, а ты светлая душа, помолись об упокоении души нашей Софьи.

Всхлипывая, не в силах унять слёзы, я послушно плетусь за Яковом Петровичем во двор, он шепнул что-то служанке, та окинула меня неприятным взглядом, какая-то новая, уже после моего замужества её взяли на работы. Но сказать что-то против воли тиуна не посмела, ушла в дом, пока мне в людской налили чаю и подали блинов, помянуть.

— Пелагея Андреевна на похоронах сейчас, ох, как же это. Приедет и сляжет. Не до новых ей людей, но слова твои ежели у меня язык повернётся, то передам. Однако оставаться тебе здесь, девонька нельзя. Боярыня у нас очень строгая с людьми, а новых в такое время и на глаза перед собой не пустит.

— Я всё понимаю, простите…

Есть мне сейчас меньше всего хочется, и одежды мне не так и нужны. Я в этих стенах наполняюсь силой. Хоть какое-то тёплое ощущение и память о прошлых счастливых годах.

Дверь резко открылась, и не вошли, а влетели две женщины. Одна та самая служанка, что должна была мне подать одежды, а вторая — наша стервозная старшая горничная. Никогда её не любила, но из-за крепкого характера и преданности маменьке, Глафира прижилась в доме и теперь властвует.

— Какого рожна ты привёл в дом эту замарашку, смотреть противно на её тряпьё. Да все в городе знают о трагедии, а эта прощелыга решила заработать на горе.

— Но она так убивалась, невозможно так рыдать о чужом горе. Юродивая девочка духов слышит, вот весточку с того света передала, — Яков Петрович виновато ещё раз взглянул на меня, потом на Глафиру. А та стоит руки в бока, красная разъярённая рожа пышет злобой, она прям как сестра тем грымзам, что держали Василису в чёрном теле. И как маменька допустила до себя такую гадкую женщину.

Были бы у меня сейчас силы, то, наверное, сказала бы в своё оправдание что-то настойчивое и резкое, но сил нет. Моё родное тело только что похоронили…

— Я сейчас уйду, простите, мне нужно было побыть в этих стенах и увидеть вас всех, даже тебя, Глафира, жаль, что ты не изменилась, всё такая же жестокосердная…

К блинам не притронулась, но молодая служанка решительно сделала шаг вперёд и протянула мне узел:

— Собрали, что есть из женского, чистое, помолись о нашей госпоже. Это же врагу не пожелаешь, так рано уйти, может и правда мечется её душа, ведь сыночка оставила. Помолись.

— Каждый день буду молиться.

— Получила, а теперь уходи, скоро госпожа с погоста приедет, ей только юродивых и не хватало. Ежели не поторопишься, то собак спущу, — прошипела Глафира, у неё всегда была ненависть к нищим, они у нашего дома никогда и не останавливались. Все знают, что здесь не собаки страшны, а главная служанка. Но матушке так удобнее, отстранилась от мира после смерти батюшки, а как переживёт мою смерть, одному богу известно.

— Благодарствую…

Забираю узел, в моём положении ничем нельзя брезговать, выхожу на двор, и почему-то вдруг пошла не привычной для всех «тропой» через двор, обходя цепи наших псов-охранников, а напрямик, через самого свирепого пса, какого сама же ещё щенком тискала…

«Если он меня признает, то шанс будет», — загадала себе и иду, ожидая, что огромный чёрный зверь сейчас на меня кинется, потому что у души запаха нет, и выгляжу я совершенно иначе…

— Куда ты! Горемычная. Там псина злая, да что ты будешь делать, — завопил мне вслед Яков, но злой чёрный Гром подошёл ко мне и лизнул руку.

— Прощай, Гром, я ещё вернусь, когда боль хоть немного отпустит, охраняй маму…

Прошептала собаке, погладила его огромную голову и вышла со двора, под его душераздирающий вой и метания, хоть пёс меня признал.

Ворота за мной закрылись, и стою, совершенно не представляя, что делать дальше. Идти во дворец и проситься на любую работу, хоть какую, пусть даже ночные горшки выносить, полы мыть, стирать, что угодно, только бы на шаг ближе к сыну.

Вижу купола и иду на них, а вокруг почему-то становится тесно. Народ прибывает, мужики шапки снимают, а женщины начинают подвывать.

— Князь, князь с погоста возвращается, — пробежало волной по толпе, и моё сердце снова забилось, как раненная птичка в силках.

Кажется, я и в этом теле долго не проживу. Поднимаю голову, смотрю в начало широкой улицы и больше ничего и никого не вижу. Меня со всех сторон толкают и что-то ворчат, что сейчас монеты будут кидать, на поминание княгини, монеты…

А мне бы увидеть его, хоть бы одним глазком…

Толпа охнула, шевельнулась и в едином порыве отшатнулась от дороги, теснясь, меся весеннюю грязь на обочинах и вжимаясь в высокие заборы подворий.

— Князь, князь… — прошелестел шёпот вокруг.

А мне слёзы застили глаза, всем сердцем чувствую его приближение. Как огромная чёрная туча надвигается на нас. И туча эта — тоска, тьма, какой окутан господин моего сердца…

Процессия медленно продвигается по улицам, все витязи опустили непокрытые головы, и только мой муж сидит ровно, статно на своём огромном чёрном коне. Князю нельзя ни взглядом, ни вздохом показать свою боль, потому что боль — это слабость. А слабый князь и недели на своём троне не удержится.

Мы всего три года женаты, а кажется, что всю жизнь. Я только его ждала, только его и любила, мне сейчас так тяжело, что задыхаюсь, ни толпы не чувствую, ни страха.

Вижу только его…

Губы шепчут: «Родной, Мишенька, любый мой! Я вижу тебя. Хочу крикнуть, позвать тебя по имени, но слова застревают в горле, словно их кто‑то намертво запечатал. Хочу сделать шаг, протянуть руку, коснуться твоего плеча — но не могу. Между нами теперь целая вечность, невидимая стена, которую не преодолеть. Ты не знаешь, что я здесь, рядом… Для тебя я умерла».

И от этой мысли сердце разрывается на части, боль накатывает волнами, забирая последние силы. Как же невыносимо…

Закрываю глаза и продолжаю вроде бы шептать ему и вдруг слышу свой голос в тишине притихшей толпы, словно никого и ничего нет вокруг.

— Родной мой! Прости, прости, что оставила тебя. Люблю, люблю всем сердцем, береги сыночка, умоляю тебя, родненький мой, береги Богдана нашего. Прости…

Открываю глаза в ужасе и вижу, как траурная процессия замерла, мужчины повернули головы, а тот человек, что ехал последним и бросал медные деньги в разные стороны, начал бросать только в нашу. Оцепенение прошло, стоило звонким монетам посыпаться на головы горожан. Люди ожили и начали толкаться, подбирая, ловя на лету пожертвования щедрого князя.

А я смотрю на мужа и понимаю, что он меня не признал и никогда не признает. И сейчас ему кажется, что это видение, дурман от тоски.

Монетки как снег осыпали меня. Одна попала в голову, и я тоже очнулась от наваждения.

— Эй, девонька, тебе деньга-то не нужна? Чего стоишь, подбирай, подбирай. Вот горюшко-то…

Какая-то старуха толкнула меня в бок, чтобы я отошла и не мешала им собирать подаяния. А я не могу взять эти деньги, они раздаются, чтобы меня же и поминали, за моё упокоение молились горожане.

Хочется крикнуть: «Живая я! Живая, я ещё вернусь!»

Но молчу. Мои силы ушли, а с ними и голос…

Как всё закончилось я и не заметила, ещё долго вокруг суетились, копошились люди, надеясь, что в грязи ещё хоть одна монетка осталась.

Куда идти, что делать, солнце уже к закату, а мне всё равно, что воля, что неволя, что голод, что холод.

— Старый, ну она так и стоит, не шелохнётся, что делать-то холодает, может, с собой заберём, кабы она не простонала, так и не осыпали бы её деньгами, а с ней и нас…

Негромко крикнула своему мужу та самая старуха, что собирала монеты рядом со мной, видимо, осталась очень довольная уловом, потому расщедрилась на доброту.

Старик подошёл ко мне, осмотрел, как бесхозную скотину, прикинул, можно ли с меня получить ещё какую выгоду, почесал скудную бородёнку и принял решение:

— Девка миловидная, нищенка, мож юродивая. Так и стоит. Надо же. Видел я одну такую же, она с мертвяками за деньги разговаривала, очень прибыльное дельце. А ежели эта не умеет, то по хозяйству нам с тобой поможет, угол найдётся, ты уже стара у печи суетиться, а я целыми днями на работах подёнщиком. Авось нам эта девка достатку добавит.

Я слышу их разговоры, чувствую, что они обо мне думают, а пошевелиться не могу, сковала меня боль нестерпимая, сердечная, душа вырывается, лететь во дворец, да тело не пускает, как в капкане держит…

— Может, и добавит. Только она какая-то застуженная, — она обошла меня и ещё раз довольно больно толкнула меня в бок, и тем оживила. — Эй, девонька, холодает. Ты с призраками говорить умеешь?

— Нет, я ничего этого не умею, только вышивать, моя жизнь кончена, простите, пойду…

Сама не понимая зачем, вдруг пошла в сторону дворца, все помыслы мои там. Скоро вечер, сынок, должно быть, плачет, мать зовёт…

И снова погружаюсь в дурман боли.

— Нет, так дело не пойдёт. Нельзя её оставлять, уж холодает. Держи горемыку с одной стороны, а я с другой. Отведём домой. Да и вышивальщицы нонче в цене. Если она и впрямь рукодельница, так даже лучше, — старик уже подхватил меня за руку, и старушка повисла с другой стороны.

Сопротивляться нет никаких сил. Они настойчиво увлекли меня в какой-то серый проулок, провели по узкому переулку между высокими заборами. И стоило первым каплям холодного весеннего дождя упасть на мою голову, как мы оказались перед старой лачугой на окраине городка, на берегу реки и в окружении пышных кустов, какие вот-вот покроются зеленью и прикроют стыдливую нищету хибарки…

— Ну вот мы и дома. Входи, дочка, как тебя зовут-то?

— Соф… Василиса, — в доме немногим теплее, чем на улице, старик поспешил закинуть в печурку дровишек, бабка усадила меня на лавку, а сама начала собирать на стол.

— Ох, надо было хоть в лавку зайти, да еды подкупить. Да уж завтра деньги потратим, под дождём не пойдём. Сейчас вон каша с тыквой, чем не угощение, да вода горячая с сушёной малиной, — ворчит под нос и гремит посудой, тут же повернулась ко мне и спросила. — Так ты сиротка?

— Да.

— А откуда?

— Отсюда.

— Ох, совсем застывшая. Но сейчас горяченького попьёшь, кашки съешь, да отпустит. У тебя в узелке-то что?

— Не знаю, это мне в доме матушки подаяние дали…

— Можно взглянуть? — старуха подошла и протянула руку к моему узлу с какими-то вещами.

Безропотно отдаю, потому что нет жизни даже на простые вопросы отвечать.

Старуха проворно развязала узел и начала показывать «богатство»: два простых платка, пара женских рубашек, исподнее, сарафан и юбка из плотной ткани, носки шерстяные, шаль…

— Не бедно подали, ну хоть не придётся тратиться тебе на одёжу, а лапти наш дед тебе быстро сплетёт. Садись к столу-то. Воды бы нагреть, обмыться, да поздно уже. Сегодня так ляжем почивать, а уж завтра… Вот тебе и подушка под ушко, укрыться тоже найдём чем.

Старуха быстро сложила все вещички и снова завязала в узел, попробовала на мягкость и положила на широкую лавку вместо подушки. А меня взяла за руку и почти силой притянула к узкому, старому столу у окна, поставила плошку с кашей, подала деревянную ложку и для оживления снова ткнула меня в спину.

— Ой! — она попала пальцем туда, где нестерпимо жжёт с того самого момента, как я очнулась утром в доме, где выживала Василиса. И эта телесная боль вдруг огнём пробежала по телу, согрела, взбодрила и оживила. Я очнулась от дурмана. И тяга идти, ползти, лететь во дворец, только бы снова быть рядом с мужем и сыном, отпустила. — Уф! Ой, где я? Простите, я сама пришла?

Оглядываюсь теперь осознанно и вижу перед собой двух нищих стариков, испуганно глядящих на меня.

— Это мы тебя привели, ты стояла на улице, как полоумная. Вообще, ничего не помнишь?

— Смутно припоминаю, простите за неудобства…

Мне стало совестно, у них и так ничего нет, а тут ещё я со своими горестями.

— Да какие уж тут неудобства, так ты с духами говорить умеешь?

Качаю головой из стороны в сторону, пытаясь сообразить, откуда у них такие мысли обо мне.

— Может она того, впадает в беспамятство и так говорит от лица духов, а потом и не помнит, — прошептала старушка мужу в моё оправдание и ещё ближе пододвинула деревянную кружку с горячим напитком.

— Если так, то я не знаю, может, и говорю, а может, и нет. Хозяйство вести не приучена, но быстро научусь, вышивать умею красиво. Но мне нужно попасть во дворец, очень нужно…

— Да ты ешь, ешь, и мне Матрёна подай каши-то. Так вот, во дворце-то хорошую деньгу плотят, я там тоже на грязных работах подёнщиком, но уж третий год меня берут, однако скоро и этой работе конец, возьмут молодого. А меня вон.

— А мне туда как попасть?

— Пока никак, девонька, траур, новых не набирают, только проверенных. Недели через три двери-то откроют, но там такая толпа будет, что не протолкнуться. Лучше бы подумать, как твоё вышивание к делу пристроить. Авось прибыль будет…

Мы уже сидим за тесным столом, неспешно едим сладковатую, тыквенную кашу, и я во все уши слушаю старика. Он мой ключ к проникновению во дворец. Если он всё знает, то и меня проведёт, а пока вышивка. Достаю из кармана нитки, ножнички:

— Что-то у меня есть, если бы тонкой дорогой ткани немного купить, я бы вышила несколько платочков, и продать их можно. А если бы ещё пяльцы…

— Денег-то найдётся, купим тебе всё для рукоделия, но ежели покажешь сейчас или завтра на что способная, достань хоть тряпочку, да приноровись.

— Покажу…

После сытного ужина, пока горит свеча и от окна есть хоть какой-то свет, вытащила из узелка рубашку, что подали мне в доме матушки. Выбрала самую острую иглу из украденных, нитки и без подготовки начала самый любимый свой узор: маленькие цветочки-гвоздики. На пяльцах было бы сподручнее и быстрее, но я и так справилась.

— Ох, красота-то какая. Надо же. Молодца. С такими руками, тебе и во дворец не надобно, сиди, вышивай. Я всё это рукоделие продавать буду. Приданое тебе справим, замуж за доброго молодца выдадим и заживём, как счастливое семейство. А? Внученька…

Я сразу стала для них внучкой. Оно и понятно, всем страшна одинокая старость.

— Я не могу замуж, я уже…

— Вот те раз, а кто твой муж?

— Во дворце… Служит, — я не смогла не соврать толком, ни правду сказать, но развеять их ожидания должна.

— Вот оно что, он у тебя загулял? А ты из деревни пришла его к совести призвать? От окаянный! Ну да всё равно, сейчас туда не пройти, через три недели сходим, найдём твоего соколика, да прижучим, ишь такую жену и побоку. А теперь всё, спасть пора, утро вечера мудренее. Сначала на работы, потом на рынок сходим, купим тебе всё для рукоделия, глядишь, с ним ты и во дворце пристроишься получше, чем в свинарнике, да отхожие места мыть. Думашь, для таких, как мы там белая работа? Нет, самая грязь, сходишь разок, да после сама откажешься и сядешь вышивать, в тепле да сухости.

Старик проворчал отповедь, я и сама понимаю, что в том виде, какая я сейчас, дальше свинарника меня не пустят. Но это всё равно шаг к цели, от которой я не могу отступить.

Поминальная трапеза не затянулась. Князь недолго сидел за общим столом в гриднице и ушёл к себе, за ним поспешил верный друг и соратник Платон Антипович. Побоялся воевода оставить одного Михаила Васильевича после похорон жены. Очень уж скоропостижная кончина приключилась да оборвала счастье князя, а ведь ещё третьего дня Софья была жива, здорова и весела, а теперь во сырой земле. От скоропостижности и есть опасения воеводы за князя.

Долго сидели молча в княжеских покоях, ничем не выдавая бури в душе.

Но она бушует, и не только тоска и боль, а теперь и сомнения гложут:

Ещё вчера был один вопрос: «Как такое могло случиться?»

Каждую мелочь, каждую минуту последних дней пытался Михаил припомнить, была ли хоть какая-то закавыка, об которую можно было бы зацепиться, потянуть за ниточку, размотать и понять, откуда беда пришла. Кто сотворил зло с его лебёдушкой?

Все магические нити старательно обрублены, и концов не найти, кто-то сильный постарался, извести жену князя.

А теперь появился второй вопрос, и страшнее первого: «А умерла ли она на самом деле, не морок ли?».

Размышляя, не заметил, как заговорил вслух:

— Неспокойно на душе, словно живую жену в гроб уложил, да в могилу опустил, сам же первый ком землицы сырой бросил. Она совершенно точно была мертва, тело ледяное, онемевшее. Но кто же крикнул…

— Ой, княже, не томите себя. Так, недолго и самому занемочь, а это опасное дело, ну, крикнула какая-то юродивая. Такое бывает…

Воевода Уваров попытался свести все горестные домыслы к простому пояснению, и тем самым вернул князя в реальность.

— Юродивая? Ой ли? — мельком приметил нищенку, миловидная, и голосом, и словами так напомнила Софью, что сердце сжалось, и до сих пор не отпускает. — Надо бы к сыну войти, но пока не могу. Взвою волком без моей лебёдушки.

Стукнул кулаком по столу, чтобы выпустить пар, и точно не взвыть.

— Послушай, княже, есть такое дело, ежели человек, особенно жинка помирает мгновенно, а у неё дитя осталось, то не может душа её перейти в мир иной спокойно. У меня в детстве такой случай был, тётка померла, так она так наловчилась, что любого юродивого захватывала и передавала свои послания, да указания, поначалу-то думали, что это нас люди злые обманывают, чтобы подать клянчить. Но она говорила такие слова, какие никто знать не мог. Вот и княгиня также смогла.

Князь сначала смотрел в одну точку, словно там стоит невидимая тень его жены. Но теперь уставился на своего воеводу, да интерес сверкнул в глазах.

— И что вы сделали? Она упокоилась?

— Её муж надумал жениться через год-два, надоело ему привечать нищету, и слушать наставления покойной жинки. Он заказал сорок служб в разных храмах, и тётушка перешла в мир иной. А он после женился второй раз на хорошей женщине. Тебе, князь, ведь тоже придётся жениться, это неизбежность, если не возьмёте за себя деву из сильного рода, наша сила пошатнётся. Мне ли тебе напоминать. Отпустить надо, не сразу, но со временем придётся…

Князь поморщился, услышав самые жестокие слова, хотя и сам понимает, что сие дело неизбежное, как зима после осени.

— Но что, если она не умерла, или как твоя тётка мыкается между мирами. Так и бесовское подземелье можно вместо рая заполучить…

— Вот и я пытаюсь тебе об этом сказать. Не все души выдерживают такие мытарства. Многие обращаются в лярв. Отпустить надо её. Пострадать, но отпустить. Прикажи, и я отправлю гонцов во все города и монастыри с приказами отчитать панихиды. Так, мы её спасём, и вам с Богданом будет легче. Мёртвые — опасны, даже любящие.

Снова тягостное молчание и размышление. Подождать? Или всё же заказать панихиды?

— А если она сможет передать мне весточку, хоть бы…

— Ой, княже. Опасное это дело. Ты и сам знаешь, сам слышал, что юродивая тебе крикнула. Что прощения просит, что любит и просит о сыне позаботиться. Они все только такие слова и говорят. Не мучь себя, отпусти…

— Не просто так я этот разговор затеял, — Михайло Васильевич вдруг начал закатывать длинный рукав на шёлковой рубашке, и протянул руку, показывая воеводе истинную причину своих переживаний.

— Матерь Божья, метка брачная, она же вроде как должна сойти, после смерти жены.

— Она и сошла, сразу после смерти моей Софьи, растворилась, пропала. А сегодня утром вдруг начала гореть, и вот она проявилась. Потому я и в смятении, не понимаю, что делать. Она умерла, или нет, или я женат на призраке.

Воевода встал, забывшись, взял руку господина за запястье, и внимательно рассмотрел обновлённый знак брачного договора. Почесал затылок, покумекал, сокрушаясь, что не силён в магических делах, но совет дать решился.

— Я вот как думаю, завтра поезжайте в дом её матери, поспрашивайте, видела ли она или слышала призрака, матери это дело хорошо чуют о своих детях. И если что-то эдакое у них тоже происходило, то сразу же сделаем так, как мой дядька поступил. Но и к сведущему человеку надо бы обратиться. Есть у нас один колдун, кто по загробным делам промышляет. Во дворец он не пойдёт, нам самим придётся к нему проехать, однако это лучше после девятого дня.

— А если она ко мне придёт ночью.

— Придётся попросить её уйти, больно, но другого способа нет. Мёртвым не место среди живых…

Князь встал, резкими движениями раскатал рукав рубахи, и как загнанный зверь сделал несколько шагов взад-вперёд. Тяжело даётся принятие, но воевода прав, мёртвым не место среди живых.

— Хорошо, будь по-твоему, завтра навещу Пелагею Андреевну, попрошу прощения за то, что не сберёг нашу ладушку, и узнаю, не было ли у них каких-то явлений. После отдам приказ, разошлём гонцов.

— Вот это мудрое решение, уж поверь мне. Выйдут все сроки и на сороковой день она точно упокоится. А если нет, то тогда уж к колдуну.

— На том и порешим, а пока оставь меня в покое, один хочу побыть…

Воевода поклонился и вышел, прикрыв за собой массивные резные двери.

Когда тихие шаги стихли, князь встал в центре покоев, закрыл глаза и прошептал в пустоту:

— Любовь моя, Софья, если ты здесь, дай хоть какой-то знак, я почую, утешь мою душу, что я не совершил ужасное, похоронив тебя…

Долго стоял, ждал и ничего. Ни дуновения, ни голоса, ни касания, и даже свечи не колыхнулись. Однако метка вдруг перестала гореть, но и не исчезла, она просто вернулась на своё место, словно княгиня жива…

— Или в этот же момент у меня появилась новая невеста, твою ж… Как я об этом не подумал. Неужели так быстро? И где теперь её искать, да и надо ли…

— Госпожа, простите меня, только что сам князь приехал по срочному делу, его уже проводили в красную горницу, встретили со всем почётом и уважением. Но он вас просит. Сказал, что душевную вашу боль понимает и сам чувствует, но разговор какой-то очень важный есть.

Пелагея Андреевна с раннего утра сидит в деревянном кресле и при свечах читает Священные Писания, чтобы хоть немного заглушить ту самую боль, о которой зять упомянул, но вряд ли понимает и чувствует. Ему-то что, похоронил одну, завтра женится на другой. Таких невест пруд пруди…

— Помоги мне, поправь повойник и подай чёрную шаль…

Служанка поспешно, но без лишних движений сделала всё, что приказала госпожа, и отступила, давая несчастной женщине выйти из покоев.

— Здравия желаю, Пелагея Андреевна. Нам бы наедине поговорить…

— Здравия желаю, князь. Оставьте нас! — холодным, бесцветным тоном тёща и зятя поприветствовала и служанок выгнала.

Дверь закрылась, а разговор вдруг замялся, обычно Михаил Васильевич за словом в карман не лезет. Но сейчас на него больно смотреть. Почерневший, обессиленный от боли утраты, но стоит прямо, такого не согнуть…

Очень хочется порыдать на его плече, оплакать свою дочь, да нельзя. Приходится держать себя, а слёзы оставить на потом.

Михаил вдруг сам подошёл, взял тёщу под руку и помог сесть в широкое деревянное кресло, и сам присел напротив, вздохнул и начал:

— Я не знаю, как сказать-то, чтобы меня правильно поняли. Когда возвращались с погоста, какая-то юродивая дева крикнула мне словами и голосом Сонюшки. Мне кажется её душа неспокойная, но я мужчина к таким делам не слишком приспособлен, не чую так, как чувствуете вы. Хочу попросить совет, а может быть, и у вас нечто похожее было.

— Что было?

Пелагея не сразу сообразила, о чём вообще идёт речь, какая юродивая, и при чём здесь голос Сонюшки.

— Хорошо, поясню с самого начала. Мой воевода говорит, что скоропостижно ушедшие люди иногда занимают тела, или говорят через слабых духом, через юродивых. Мне показалось, что Софья вчера попыталась со мной поговорить, но дело было в толпе, на улице, и я не смог эту девицу распознать. Беда в том, что мы так и не выяснили, кто нашу голубушку убил, а она должна знать. Вот и пришёл спросить, не видели ли вы эту юродивую деву, через которую Софья со мной пыталась объясниться, она должна была и к вам зайти. Найти бы её, да поговорить напоследок, прощения попросить да узнать, кто причастен к этому чёрному делу…

Несчастная мать всхлипнула, покачала головой.

— Мне о таких не докладывают, чтобы не беспокоить, вряд ли к нам кто-то посмел бы заявиться.

— Может быть, спросить челядь? Мне это важнее важного…

Боярыня дотянулась рукой до серебряного колокольчика на столе и долго прозвенела, вызывая прислугу. Девица тотчас вбежала и низко поклонилась.

— Чего изволите? Может капель подать…

— Позже Тося, позже. Скажи-ка, не появлялась ли в нашем доме какая-то девица юродивая, не пыталась ли что-то сказать, — у Пелагеи язык не повернулся проговорить вслух то, что сейчас услышала от князя. Только лишь зная его характер, учинила допрос прислуги, ведь пока князь не убедится сам и не получит ответы, то не уйдёт.

Девица смутилась, пожала плечами и неуверенно прошептала.

— Была, аккурат пока вы на погосте были. Пришла и рыдала так, что наши псы завыли. С тиуном говорила, я ей одежды подала. А потом-то самое странное началось, наш-то Гром, псина страшная, уж его все боятся, но она к нему подошла и по голове погладила, а он её руку-то лизнул, а потом рвался с цепи за ней.

— Где она? — не сдержался и громом прогремел князь, пугая и без того запуганную деву. Она несчастная кулачок к груди прижала и чуть не зажмурилась, но ответила, заикаясь от страха:

— Так выгнала её Глафира, выгнала. И ушла дева, а куда никто не знает. Какая-то совсем пигалица, молоденькая, тощая, глазищи огромные и коса толстенная, но одета как чучело. Даже нищие лучше выглядят.

— Подай капель и сюда мне Якова и Глашку, вот стерва, как посмела-то, — простонала Пелагея, а когда служанка убежала исполнять приказ, повернулась к князю и призналась. — Сразу после смерти я её почуяла, Софью. Вернись ко мне, говорю, доченька. Я же тоже про юродивых знаю, это точно она была. Точно. И где теперь эту девицу искать, да и не отстала ли Софья от неё, раз мы такую оборванку слушать не стали? Горюшко, за что же мне…

В горницу громко топая, вбежал пожилой тиун, и следом побледневшая Глафира, вошла, поклонилась, но осталась у порога стоять.

— Рассказывайте…

Яков ещё раз поклонился и постоянно вздыхая, то ли от страха, то ли от трепета душевного начал рассказ:

— Она на брёвнах-то сидела и выла, так горестно, что сердце разрывалось. Я её в дом-то привёл, чаю да блинов подал помянуть. А она мне и говорит, что прощения просит, что ушла так рано и нас всех покинула. И любит всех. И ещё просила вас, матушка наша, госпожа, позаботиться о Богдане, потому как если князь, простите меня врать не могу такие слова, так вот, если князь женится снова, то Богдану при мачехе плохо придётся, только вы его бабушка у него остались, вся надежда на вас…

Слова Якова Петровича утонули в рыдании Пелагеи.

Пришлось несчастную мать приводить в чувства, и как только она выпила горькие капли, да начала ровнее дышать не хуже князя крикнула, не сдерживая ярость:

— Глашка, много на себя берёшь, не твоего ума дело было, не тебе и выгонять со двора деву. Всё, пошла с глаз моих. Сослать её в деревню, на чёрные работы в поле. И не напоминайте о ней. Как теперь искать-то эту юродивую. Как?

— Я снаряжу всех гридней, да и в управе подниму, воевода отыщет, он её видел. Найдём, допросим. На худой конец пристроим девицу достойно, раз она нищенка, так хоть позаботимся, благое дело — лучшее, что можно сделать для упокоения души.

Боярыня ещё раз всхлипнула и протянула руку к зятю, помедлила, но раз такой момент, то сказать решилась, после может и не случиться такого откровенного разговора.

— Сынок, никого у меня нет, кроме тебя и Богдана, дитятки моего родненького. Права Софья, тебе всё равно придётся жениться, умоляю, не отстраняй меня от внука. Позволь видеться и быть в его судьбе родной, а не чужой бабкой. Он же твой первенец и наследник, — хотела было повторить слова про то, как плохо внуку будет при мачехе, что только что услышала от Якова, но не решилась. Невозможно обвинять в плохом обращении новую жену князя.

— Двери моего дворца всегда открыты для тебя, распоряжусь, чтобы устроили покои недалеко от покоев сына, приезжай, когда вздумается. Особенно пока траур. Что будет после, сейчас сказать не могу, но одно знаю точно, что сына не оставлю. И теперь у него охраны и нянек вдвое больше.

Хотела было сказать Пелагея, что и у десяти нянек дитя без глаза и дворец не самое безопасное место, раз Сонюшка погибла, но промолчала, чтобы не сердить зятя. И то хорошо, что теперь они сошлись и стали даже ближе, чем до трагедии.

— Поезжай, найди эту деву и после позволь мне с ней поговорить.

— Непременно! Береги себя, ты нужна Богдану, матушка, в этом Софья права.

Пелагея Андреевна по-матерински трижды поцеловала зятя, перекрестила и отпустила с богом. А сама вернулась в свою светёлку ждать вестей.

Утром я проснулась от боли во всём теле, ох как непривычно спать на жёсткой лавке, подстелив только половик, да под голову положив свой же узел с вещами.

Но боль оживила, я ещё не привыкла к этому тельцу, оно кажется таким хилым, что от любой мелочи, от любого усилия пошатывает, покалывает, и хочется лечь, и лежать, но на мягком. А раз мягкого нет, то пришлось подниматься и приниматься за помощь старушке, хотелось бы пожалеть себя горемычную, но не буду злить судьбинушку свою. Ведь всё, что сейчас со мной происходит, намного лучше, чем лежать в гробу, да в сырой земле, из могилы я о сыночке не смогу позаботиться.

Я живая, а значит, шанс есть.

И снова дала о себе знать мысль о сыне и муже, как они там, что делают? Помолилась о них, слезу смахнула.

— Проснулась, красна девица? Старик уж ушёл на работы. Вишь, как оно там во дворце-то, до восхода надо встать да работать, не вздыхая. А ты туды рвёшься… Сейчас нашу баньку согреем, потом перекусим по малости, а после, как солнышко прогреет, пойдём на рынок, у меня там есть работёнка не пыльна, подсобишь. Да и купим тебе всё для вышивания, — очень уж распевно говорит старуха, некоторые слова протяжно, а у других окончания «проглатыват». Вот оно, моё упущение, — говорю я как боярская дочь, как жена князя, слишком речи у меня правильные, от этого и тот верховой мной заинтересовался.

— Молчать надо больше, — ворчу себе под нос и убегаю по первому делу. Пока Матрёна суетилась у печи, мне пришлось трижды сходить на реку, и с шатких мостков набрать воды. Вспоминаю чистейший родник во дворце, и какая в нём была вкусная вода. Даже в этом моя прошлая жизнь неустанно напомнила о себе.

Баней оказалась наша же избушка, воды согрели, да в углу за занавеской, где широкие щели, устроили баньку. Хозяйка ссудила мне душистый обмылок, чтобы волосы намылить. Уж на такие косы мыла много уйдёт, вода чуть тёплая, да не так много пришлось быстрее мыться, чтобы не остыть. Пока я волосы свои смывала, Матрёна и полы в доме протёрла от уличной грязи. Всё в дело, всё в работу, и вода, и время, и каждый угол.

В полумраке за занавеской я и тела своего не разглядела толком, одно понятно, что тощая, как палка. Кости, обтянутые кожей. Но ноги прямые, грудь красивая, если бы отъесться, да не работать в батрачках, то, может быть, и это тельце станет притягательным и мужскому взору приятным.

Мои мысли каждый раз возвращаются на одну и ту же «дорожку», как муравьи, куда бы их ни закинуло, всё равно бегут к муравейнику. Вот и я сейчас снова задумалась о том, чтобы понравиться своему мужу.

Но это немыслимое дело, и безнадёжные мысли. Я стала последней нищенкой, безродной, бездомной и даже фамилии своей не знаю. На такой князь не то, что сам не женится. Ему никто из боярского круга не позволит даже взглянуть в мою сторону.

Я — тень для него…

Тоскливые мысли прервала Матрёна:

— С такой косой-то мы бы тебя быстро замуж пристроили. На тебе гребень-то, вычёсывай. Да свежее своё надевай. На рынке-то позориться нельзя, как ты в таком тряпье ходила-то?

Пожимаю плечами, потому как даже понятия не имею, почему подлые хозяйки так ненавидели Василису.

Надела на себя чистое из узелка и сразу стало приятно и телу, и душе.

Из моего родного дома одежды — как оберег.

Вычесала волосы, ох и мороки с ними. Княжну-то служанки расчёсывают, а тут всё сама.

— По косе-то меня могут узнать, да в дом проклятый вернуть, — опомнилась, когда уже начала собирать одну косу. Быстрее разделила волосы и заплела три косы, первые две тонких на плечи, а третью вокруг головы пустила. Поверх платок и шаль.

— Я готова, что ещё делать?

— Пойдём на рынок, дома уж еды нет. Там что-то перехватим, но хороша ты, девка. Жаль, замуж тебя нельзя отдать, а то бы при муже твоём и мы поднялись.

— Не хочу об этом говорить, не рвите душу, не напоминайте, — простонала, пока старушка завязала дверь на верёвку, да прикрыла хлипкую калитку на крючок. — Поспешим, за мной бежи и не отставай…

Всё так же околицами, через узкие щели между высоких частоколов, да через мостки, обходя широкие улицы, мы прошли в центр города. Почему такие тропы тайные, я постеснялась спросить Матрёну, видать, есть на то причины. А после сама припомнила, что по широким трактам ушлые извозчики гоняют, да народу много, а на обочине грязь и слякоть. По тропинкам всё чище и навозу почти нет. Да и собаки злые не бегают.

Матрёна перешагнула очередную лужу и, как только мы оказались на довольно широкой центральной улице, взяла меня под руку и повела на рыночную площадь, где я всегда мечтала побывать. Но таким, как я, там делать нечего, не барское дело по купеческим лавкам ходить кому надо, тот свои товары в богатые дома сам привозит.

— Я на рынке в одной лавке за копейку разные поручения выполняю, сейчас-то благодаря княжеским медякам нужды нет, но не приду — место потеряю. Потому пойдём, сделаем работку и потом по своим делам прошвырнёмся, как крали базарные. Ести-то поди хочешь…

Она не спрашивает, просто тащит меня за руку между торговыми рядами, а в них чего только нет. И снедь, и одежды, и лакомства, и утварь разная, и ткани.

Кроме заботы о выживании, ещё и торговые ряды позволяют забыться, от любопытства я вдруг ощутила себя маленькой девочкой на ярмарке. Но рассматривать товары, Матрёна мне не позволила, утянула в лавку бакалейщика.

Вошли под звон колокольчика и встали у порога, видать, так положено, без дозволения не пройти.

— А, Матрёна пожаловала, да не одна! — громкий голос заставил меня вздрогнуть, почудилось, что толстый мужик нас в чём-то обвиняет. Стоит руки в боки посреди своей торговой вотчины и зыркает на меня с интересом. Расфуфыренный не хуже девицы на выданье, в красной рубахе, от которой его круглые щёки кажутся ещё краснее, как и нос, рыжая борода, и длинные усы, лихо закрученные кверху.

— Внучка моя из деревни приехала, у ней муж во дворце служит, не про тебя ягодка, Степан Степанович, так сегодня работа-то есть?

— Да как же нет, есть. Вот мешок с крупой надо по мешочкам поделить, копейку заплачу, да раз таку красоту привела, мой глаз порадовала, отдам один мешочек сверху. Как управитесь, скажете.

Матрёна дёрнула меня за руку вглубь лавки, где стоит тот самый мешок с работой. Проходя мимо Степана Степановича, опускаю голову, чтобы не видеть, как он зыркает на меня и крутя ус, сально улыбается.

Прям готовый жених, и не смущает его ни моя бедная одежда, ни компания Матрёны. Теперь я одна из них, простая и беззащитная.

Работа оказалась несложной: взять кружку, дважды зачерпнуть в мешке пшено и пересыпать в маленький мешок из плотной ткани, завязать бечёвкой и положить в большую корзину. Матрёна работает бойко, а я не очень, но на это никто не обращает внимания, я уже «заработала» только тем, что заявилась в лавку, порадовать глаз купеческий.

Управились быстро, получили копейку и обещанный мешок с крупой. А я сверх того ещё и слово «ласковое»:

— Приводи, Матрёна, красавицу, завтра вам поболее работы найду на пару копеек.

Хитро прищурив глаз, старушка покачала головой и прицыкнула языком, явно торгуясь, но не про третью копейку сказала.

— Моя Василиса — рукодельница, она на тяжёлых работах непривычная — вышивальщица знатная. Это сегодня мы зашли, а завтра она уж своим делом займётся, там не копейки, а гривенные пойдут. Но я-то приду, и на две копейки поработаю.

Купец погрустнел, но в работе не отказал, опять так уж улыбнулся да петушка на полочке и протянул, заманивает, чтобы приходила на работу, от какой, все они одинаковые, а дома поди жена ждёт.

Петушка сцапала Матрёна, мне подмигнула и за собой на улицу вытянула, мол нечего мужское смущать, а то ишь, как раскраснелся рожей, это она мне уж после, хихикая, прошептала, старуха, а туда же.

Не скажи я про мужа, то она бы меня уже сегодня замуж отдала бы. И что они все так со мной, найти бы зеркальце, хоть понять, как выгляжу. И чего этот купец так расщедрился, видать есть на что посмотреть, даже затрапезный вид не отпугивает от меня мужские взгляды. Но теперь иду и по сторонам сморю мало, чтобы не привлекать ненужное внимание прохожих. Но в душе утвердилось соображение, что сёстры-близнецы оттого и ненавидят Василису, что она миловидная, а они-то две дебелых дурынды, да с тощими хвостиками вместо кос, им-то есть на что обижаться.

Зависть — худшее зло…

Стоило подумать так, как в памяти вспыхнуло то, что давно бы надо было припомнить…

Поважнее сестёр есть мысли, кои надо бы хорошенько обдумать, например, как так получилось, что я внезапно померла? Только сейчас эта ужасная мысль меня ошпарила, а всё потому, что мы прошли мимо похоронной лавки, и моё сердечко тотчас сжалось от ужаса.

Я же за князя вышла замуж, да не просто так, посильнее нашего роды есть в княжестве, и многие хотели за него отдать своих дочерей. Да только у нас брачная метка появилась, а всё потому, что у меня силы спящие обнаружились для меня неподвластные, но сыну я всё своё наследие отдала, и об этом никто, кроме мужа не знает, сие тайна великая. Став княжной, врагов себе нажила столько, что и не перечесть. И некоторые мне не стесняясь, угрожали. Посчитали, что я ведьминским приворотом метку зажгла, и доказать обратное для упёртых людей — дело бесполезное и на провал обречённое. Они всё равно все считали меня нечистой на руку, а попросту ведьмой.

А теперь, выходит, что угрозы исполнили. Вспомнить бы, как и кто такое зло сотворил, или догадаться, будь я ведьмой, ничего со мной они сделать не смогли бы. Вот оно и доказательство. Только некому его теперь предъявить.

— Опять ты застыла, пойдём в трактире брюшко порадуем. А после тебе для рукоделия всё купим. Пойдём…

Она утянула меня туда, откуда так вкусно пахнет свежим хлебом, и правда брюшко истосковалось по вкусной еде. На полкопейки набрали себе блинов, взвара и пристроились на выходе, к счастью, теперь на нас никто внимания не обращает, за всеми столами оживлённо разговаривают. И вдруг начинаю слышать одно слово, часто повторяющееся: «Юродивая!»

Матрёна тоже расслышала и так на меня посмотрела, что стало совершенно неуютно.

— Я не юродивая, просто в свите князя заприметила мужа. Он меня бросил…

— Ну да, ну да… На юродивую ты и непохожа. Те всегда дурочки. А ты только временами. Жуй быстрее, надо бы тебя работой снарядить. И свечей купить, вышивать во тьме не сподручно, испортишь работу, а нам такое не надобно.

Мы уже вышли на улицу, осмотрелись и неспешно побрели в сторону суконных рядов. После сытного обеда напала ленца, солнышко разморило. И я бы завтра снова попросилась с Матрёной на рынок, здесь сытнее, теплее и веселее. А в лачуге за вышивкой сидеть — дело нудное, и там меня точно мысли тревожные одолеют. Буду вспоминать, как вышивала, будучи княгиней, да слёзы лить.

Хотела было попросить, здесь мне на три недели княжеского траура работу подыскать, а уж потом и во дворец.

Но внезапно услышала знакомые голоса. Сёстры Евдокия и Марина со своей матушкой, не стесняясь прохожих, громко припираются, ищут себе новое платье или отрез…

Вот почему мне лучше сидеть в лачуге, от греха подальше. Теперь я подхватила под руку старушку и втянула её в первую же суконную лавку, чтобы скрыться от злыдней, и не получить от них за всё, и за дыру в подоле, и за кражу ножниц с нитками.

Людные места для меня опасны, вот что надо уяснить: сесть тихо мышкой и не высовываться до поры до времени.

— Да куда ж ты, окаянная, меня. Чуть о порог не запнулась, чёрта увидела? — Матрёна рассердилась на мою поспешность, но руку выдернула только в лавке. И легонько меня толкнула в бок, чтобы я порядки-то не нарушала, она сейчас главная.

— Не одного, а троих. Но дело прошлое…

— Так признайся, ты какую-то подлость совершила? Тебя за преступленье, часом, не ищут? — она сгорбилась, подступила ко мне и начала ворчать, да так, что оторопь взяла. Она же меня может прямо сейчас здесь и бросить, откреститься, как от зла и уйти. И куда мне тогда? Сразу во дворец или по лавкам работу искать?

Иду на попятную, пытаюсь теперь дело вывернуть и обелиться в глазах подозрительной старухи. Пытаюсь говорить, чуть проще, получается с трудом, но я стараюсь:

— Не серчай, старая, я чутка служила в одном доме, по-родственному, но там как глава дома помер, мой дальний-дальний сродственник, так меня и невзлюбили. Не платили, не кормили, да украла, но только ножницы. И вот пошла в город мужа искать, а то он-то думает, что у меня всё хорошо, а оно всё плохо, хуже некуда.

Прошептала дрогнувшим голоском, чтобы вызвать в старухе хоть толику жалости, сама небось в молодости тоже оторвой была, а теперь смотрите, прям законница. Смотрит как княжеский воевода, да также сурово выговаривает:

— Ой, не верю я твоим наговорам, мутная ты как вода в болоте, недоговариваешь. Ежели на нас какую-то гадость навлечёшь, вот с тех мостков-то наших в реку и брошу, да бугром притоплю.

— Я вскорости уйду наниматься во дворец, и все свои проблемы заберу, не стоит вам волноваться, но за приют благодарствую.

Вот так, внезапно между нами возникла первая неприятная заминка, и Матрёну понять можно, и тайн своих раскрывать я не намерена. И мои недоговоры, да молчание уже сейчас её раздражают.

— Сударыни, милости просим, — дождавшись, когда мы нашипимся друг на друга, торговец решил, что пора бы нам делом заняться. — Товары всё покажу, что вас интересует?

— Не в эту лавку я собиралась зайти, да вот внучка упрямая коза втолкнула, ну давай, показывай, что у тебя есть для вышивания, — в лавке бакалейщика старуха вела себя куда как спокойнее, а теперь то ли наша ссора, то ли недоверие к незнакомому торговцу придало ей гонору. Без заискивания, как боярская служанка, ответила и встала в горделивую позу, позволяя себя удивить.

Вздыхаю и пытаюсь добавить миролюбивости в возможную сделку, а то деньги-то платить Матрёне, а я только выбрать, да самое лучшее.

— Пяльцы среднего размера, иглы острые, штуки три хотя бы, нитки цветные. И ткань белую, нежную, чтобы для платочков подошла. Вот примерно такой отрез, будьте любезны показать.

— Ну-с, сударыни, с этого и надо было начинать. У меня всё самое лучшее, не стоит вам серчать. Сама судьба вас привела в мою лавку. Начнём, пожалуй, с игл, вот здесь у меня пять видов, короткие, толстые, носки штопать, средние, для шитья, и вот тонкие для вышивки, острые, и ушко большое, очень удобные.

— Возьму вот эту, эту, и эту, — показываю пальчиком какие приглянулись, а Матрёна тоже нос свой сунула, но не упустила шанса проворчать.

— Возьмёт она, а платить, кто будет? Ценой-то поинтересуйся, откуда ты свалилась на мою голову, горюшко.

— Цена как на всём рынке. По копейке!

— Дорого!

— Две копейки за три! — продавец вошёл в раж.

— Четыре за две копейки, но это при том, что ещё остальное понравится. Показывай дальше.

Гонору нашей Матрёне незанимать, уж торговаться она оказалась мастер. И пяльцы я выбрала, а она сторговала, и в ткани продавец уступил. А на нитках упёрся.

— Цветные нитки, помилуйте, красители заморские, цвета яркие…

— А не красят? Потом-то постиравши, не будет пятен на ткани? Нам самое лучшее.

— Помилуйте. Шёлк натуральный, уже стираные, сушенные на ветру и крепкие, лучшие нитки, не лён какой-то.

Пришлось мне вступиться за продавца:

— Я эти нити знаю, они действительно очень ценные и не тускнеют. Если можно, то вот эти четыре мотка, для начала, — мой спокойный голос не подействовал, и Матрёна всё равно выторговала полкопейки. Из принципа она, видимо, так редко покупает столь значимые вещи, что решила торговаться до победного, чтобы уж не отступать и не сдаваться.

Её боевой дух надавил, и продавец сдался, и ткани отрезал чуть больше, и моток белых льняных ниток добавил, и иглы со всей осторожностью воткнул в маленький обрезок ткани. Но пришлось недовольной старушке раскошелиться, отдать целых три медяка, из тех, что вчера в меня бросил один из охранников князя.

Хоть какие-то деньги из моих поминальных пошли во благо.

Пришлось шаль снять и завязать в неё все покупки, а остаться в тонком платке, теперь мои косы видно, только бы не встретить охотниц за ними, сестёр-близнецов, а то они мигом меня остригут налысо.

Под ворчание старушки мы неспешно покинули лавку, уставший от нас торговец, перекрестился и закрыл дверь, но ещё зайти пригласил, скорее по привычке, чем от настоящего желания ещё раз иметь с нами дело.

На рынке народу прибавилось, ходят по рядам, глазеют, торгуются, ничуть не хуже нашей Матрёны. Купили свечи, продуктов и неспешно пошли домой, почему-то молча, я не хочу разговаривать, и Матрёна погрузилась в свои мысли. Надеюсь, не решает мою судьбу, раз уж потратилась на рукоделие, так может быть, не выгонит.

А с другой стороны, всё равно мне у них долго не остаться. Поднимаю голову и смотрю туда, где высятся купола главного собора.

Не могу смотреть. На рынке немного забылась, а теперь снова боль в душе накатывает.

— От незадача, короткая дорога перегорожена. Приспичило им воз в проулок втиснуть. Ну чего уж, пошли в обход, дольше, да по грязи. От свиньи, ни себе ни людям. Нет бы перед домом телегу поставить…

Она продолжает грозно ворчать под нос и ведёт меня прямой дорогой той самой, которая прямёхонько во дворец бы и довела, вот прямо сейчас…

И что меня останавливает? Какие такие страхи, с чего я решила, что не смогу пройти и как-то попасть за крепостную стену, а потом и на подворье княжеское, а там…

— Дорогу князю, дорогу князю! Поберегись! — послышался издали громкий крик, и все поспешили освободить путь небольшой дружине.

А я снова погружаюсь во тьму. Ровно так же, как и вчера. Как бы под ноги ему не кинуться с дури.

— Держи меня, Матрёна, плохо, очень плохо! — вцепляюсь в руку старухи, и она обхватила меня за пояс, руку сунула под завязку передника и держит, не понимая, что же такое приключилось.

Дружина мчит мимо нас. Вижу своего мужа и не могу отвести от него взгляд, сейчас или никогда!

Открываю рот, чтобы завопить, пусть он только посмотрит, и скажу ему, что это я и мне только сказать ему самое сокровенное, только нашу тайну.

Открываю рот, кажется, что кричу, но ни единого звука не могу произнести. Меня словно запечатали. Матрёне хоть что сказать могу, а Михаилу даже проскулить не получается.

«Это магия! Меня магией со свету сжили ироды окаянные!» — стрелой просвистела мысль в сознании. Вот она причина всех моих бед. Кто-то магией меня от мужа забрал, но я смогла удержаться среди живых, однако воздействие продолжается. Кто-то пакостный на могиле ночью сделал какой-то обряд и ещё сделает, и чем это для меня закончится, даже богу не известно.

Так и стою оцепеневшая, голоса лишённая, только из глаз слёзы льются ручьём. Через несколько дней муж меня и вовсе забудет. Морок на него наведут.

— Эй! Очухалась, да что с тобой…

— Проклятье на мне, такое, что в могилу может свести, отпустило, пойдём домой, пока могу идти, — прохрипела, а как отряд скрылся из вида, голос ко мне вернулся и оцепенение прошло.

И как мне теперь во дворец идти на работы? Бесполезно, я теперь не смогу правду сказать, она запечатана во мне проклятьем, скрыты все следы преступления, что б им пусто было. И если так меня убрали, то и сыночка не пощадят. Тут план у людей всё или ничего, не остановятся.

Внезапно жаром по мне протекла не боль, не трепет страдания и любви, а ярость, недаром я дочь боярина, в бою ярова, ярость во мне спала до времени, но проснулась силой новою.

Плечи выпрямились, шаг стал увереннее, но пока и только, но зародилось семя возмездия, не спустить бы с рук грешникам содеянное.

— Не спущу! — прошептала так, что Матрёна вдруг перекрестилась и на меня покосилась с испугом. Чую, что пока могу с ней говорить, придётся свою тайну сказать, чтобы хоть она могла засвидетельствовать. Или лучше написать записку, да подать князю при случае.

— Я тебе должна признаться, чья я жена на самом деле…

— И чья же?

Открываю рот, чтобы назвать имя князя, и ком в горле, как репей колючий вызвал приступ кашля, да такого, что чуть пополам не согнуло.

Я опоздала. Правда во мне запечатана подлым обрядом. Враги ни секунды не теряют. Специально так сделали, чтобы я видела мужа, помнила и о сыне знала, но только лишь смотрела на них, а и приблизиться не смогла бы.

— Пошли домой, видать, вчера ты застудилась, вот тебя хвороба и догнала. Ох, беда с тобой.

Платон Антипович сделал ежедневный короткий доклад по срочным делам, и замолчал, словно есть, что ещё поведать, да не решается. Князю пришлось самому допрос учинить, ведь самое главное так и не сказано.

— Юродивую нашли?

— Помилуй, княже, нет! Как сквозь землю провалилась. Обыскались, — развёл руками и слишком уж выразительный жест получился, да невпопад, словно шут на ярмарке, уж так старается…

— Видать, не так хотелось найти, помнится, как кто-то из твоей кареты вытащил какую-то пустяковую вещицу, так ты за то дело наглеца из-под земли достал. А здесь деву обыскались, не иголку в стоге, не синицу в небе, да она и не прячется.

— Иногда то, что на виду, труднее увидеть. Скорее всего, душа княгини уж на тот свет перешла, и от девы отстала. Зачем болезную пугать допросами. Она и так богом обижена, ведь юродивая.

— Мы могли бы о ней позаботиться, — князь сказал резче, чем собирался, разговор в нём злость множит, особенно упорное нежелание воеводы исполнять приказы должным образом. Да ладно бы это, но Уваров настойчиво гнёт свою линию, и уж наставнический тон в голосе проявился, от которого раздражение только усиливается.

— Не о ней, ты всё думаешь, что в неё вселился дух Софьи? Пагубные мысли, с таким жить тяжко, а то и опасно. Живым — живое, мёртвым — мёртвое. Тем более, метка брачная так быстро объявилась. Видать, есть уже истинная дева, судьбой предназначенная. Может быть, лучше её поискать…

Сорвало терпение князя:

— Траур у меня! Траур по жене, метка не твоего ума дело! Сам справлюсь. Ищите юродивую и не пугайте несчастную. Пусть привезут во дворец и обходятся с ней ласково, это приказ. А если не исполните, пеняй на себя, а когда мне новую жену искать без твоего совета разберусь!

— Хорошо, отыщем, из-под земли достанем. Но есть ещё одно дело, не вели казнить, вели миловать, — Платон начал по обычаю гонцов, пришедших с недобрыми вестями, видать, решился сказать совсем уж пакостное. — Дело некрасивое выворачивается, не хотел говорить, но обязан. Потому хочу напомнить, что в подземелье был один преступник, пойманный с поличным, яд пронёс во дворец, с кем хотел встретиться так и не признался до сего дня.

— К чему ты клонишь? Он назвал имя?

Воевода опустил голову, словно сам повинен в том, что сейчас собирается сказать, испытал терпение князя и решился:

— Не просто так я прошу тебя, князь, отступиться от Софьи и забыть её. Сегодня утром этот человек признался, что зелье принести во дворец ему наказала сама княгиня. Я не хотел говорить, ведь она уже на том свете и имя её порочить грешно. Но не просто так та юродивая на улице крикнула: «Прости меня!». На ней был какой-то грех, и она готовила покушение, иначе зачем ей это зелье, ради забавы такие яды не покупают. Не узнаем теперь против кого она ополчилась, но…

Князь вскипел от ярости, но от кулачной расправы сдержался, будь он простым мужиком, то сейчас ты за длинный язык воеводу проучил бы.

Но он князь:

— Ты, часом, не белены объелся, Платон Авдеевич! Как у тебя вообще язык повернулся такую мерзость сказать на Софью? Я тебе доверял, ты был моей правой рукой, а теперь оговариваешь мою покойную жену и не исполняешь приказы так, как должно? Я не провидец, но обман чую за версту. Стража, возьмите нашего воеводу и посадите в его покоях до моего распоряжения…

— Воля твоя, я делал всё как лучше, этот человек помер, допросить его не сможешь, мне не доверяешь. У тебя есть один выбор, оставить всё как есть, просто забыть Софью и не ворошить сие тёмное дело. Даже про юродивую забыть, что ушло, того не вернуть…

— Уйди с глаз, тоже мне умник, всё у него из уст мудрость сыплется, когда надо и когда не надо, а теперь мою мудрость послушай: жди в своих покоях, решение по тебе я скоро приму, не думал, что так дело обернётся, и жену потеряю, и друга верного…

Воевода поклонился и вышел, быстрее чем стража решилась обступить бывшего верного соратника князя и сопроводить в покои под арест.

Не такой и верный оказался.

Арест воеводы — плохой знак. Боялись люди, что охватит князя чёрная тьма, и начнёт он во всех видеть врагов и виновников гибели молодой княгини. Двери только закрылись, а по дворцу уже полетел слух о жестокости князя, а ведь никакой жестокости ещё и не случилось, все зубы да рёбра у Платона целы.

— Как у него язык повернулся, ведь ясно как божий день, что кто-то решил Софью опорочить, подлецы, не просто убили, но и грязь начали лить на её могилу. Не боятся ничего, ничего святого у людей.

Проворчал, а про себя подумал, что до этого момента дело было слишком загадочное, а теперь прояснилось, и зацепки появились, надо бы ещё раз допросить личную служанку Софьи, пока до неё не добрались недруги. Но скорее всего, она уже всё сказала, что ничего дурного не видела и не слышала, сидит теперь как в воду опущенная, слёзы льёт беспрестанно, что не заметила, как госпожу погубили.

— Ох, душа моя, где же ты, подсказала бы, что за напасть тебя сгубила…

Михаил Васильевич поднялся с кресла с высокой спинкой, с резьбой причудливой, да подушками мягкими, вспомнилось, как всего-то на прошлой неделе жена вошла в кабинет и со смехом, со словами ласковыми села на его колени, дразня устами сахарными, пальчиками нежными перебирая его кудри, возбуждая ретивое, попросила о какой-то мелочи.

— О чём она меня просила? Ведь мелочь какая-то, совершенный пустяк, сердцу приятный. То ли цветок заморский или украшение, а может быть наряд или кокошник с самоцветами?

Встал князь посреди залы, стоит ошалело и вдруг осознаёт, что в памяти не осталось облика жены, только запах цветочный, только ощущение той радости, что она дарила ему по ночам, даже голос в памяти перестал звучать.

— Это колдовство! На нас кто-то навёл порчу. Я не могу вспомнить голоса своей лады, не могу вспомнить её улыбку. Оморочка…

Сорвался с места, вышел из кабинета и, оттолкнув удивлённого охранника, пробежал в детскую, встал над кроваткой, где сладко спит сынок, и снова попытался вспомнить личико жены.

Ничего…

Заметил на подушке маленький платочек, вышитый рукой милой Софьи, осторожно взял его, чтобы не потревожить сон младенца, поднёс к лицу, желая вдохнуть хотя бы остатки запаха цветочных масел душистых, на мгновение словно просветление наступило, вот оно любимое личико жены, сияющее нежностью, сверкнуло и снова пропало.

— За такую деньгу, я и ночью бы сходила, чего мёртвых-то пугаться, живые опаснее. А на погост ночью никто и не пойдёт. Ведь так, тётка Елица? — молоденькая служанка Нюта сама вызвалась сопроводить пожившую на свете ведунью, вроде и не страшную, да и не старуху дряхлую, но от одного взгляда Елицы на сердце как-то тоскливо делается. Вот и уговаривает себя девица, чтобы не бояться того, на что не раздумывая согласилась.

Ох, как ей нужны обещанные деньги на летние обновки, да украшения, чтобы не засидеться в девках и к осени себе мужа-то и подыскать подходящего. Прыгая с одной мысли, да на другую, уже теперь от страха, но ещё пытается себя уговорить и не сбежать в последний момент. Но если Елица что-то эдакое скажет, то напарницы-то и лишится…

— Права, только не болтай. Рот откроешь и в тебя какой-то мертвяк и залезет, очень они любят этим делом промышлять. Но ежели со мной сходишь, то замуж к осени точно выйдешь!

— Ой! — простонала Нюта и вдруг зажала рот рукой. Но поняв, что это неудобно, спустила косынку с головы и накинув на рот и нос, завязала на затылке, стоит готовая на всё, только бы сбылось пророчество ведуньи. Елица посмеялась глупости и одновременно находчивости случайной компаньонки, покачала головой и отворила кладбищенскую калитку. Но перед тем как войти решила девицу пристрожить:

— Тебя со мной отправили, как свидетельницу, боярин после будет допрос чинить, ты ему всё расскажешь, постарайся ничего не забыть. От твоих слов многое зависит.

— Хо-хошо, — прошипела через платок вконец напуганная Нюта, но не отступила.

— Я сейчас прочитаю заговор от злых сил, да задобрю хозяйку погоста. А ты стой, молчи, как я закончу обряд, просто следуй за мной, если что вот за мой длинный пояс возьмись, так не напужаешься.

Нюта тут же вцепилась в непростой, плетёный длинный пояс ведьмы. Обряд оказался коротким, на ближайшей женской могиле оставили подношения и поспешили, куда приказано.

На погосте тишина, только в часовне слышны голоса батюшки или смотрителя, но они остались в стороне. За оградой, кажется, ещё светло, а здесь от деревьев тьма сгущается, где-то сова пронзительно крикнула. А у Нюты сердечко в пятках притаилось, готовое в любую минуту сорваться и бежать, не разбирая дороги.

— Стой!

Елица так резко остановилась, что девушка не успела сообразить и врезалась в спину ведуньи, но даже не ойкнула, выглянула из-за плеча и обомлела от страха.

Совершенно точно они сейчас видят перед собой могилу молодой княгини с большой красивой оградкой, высоким резным крестом, обвязанным траурными лентами. И самое ужасное, кто-то в оградке стоит, подняв руки вверх и что-то очень тихо бубня себе под нос, монотонным голосом. Это явно мужчина, и одежды на нём тёмные, только вот капюшон скрывает лицо.

— Разворачивайся, уходим, быстро.

Елица с силой подтолкнула оцепеневшую Нюту, развернула за плечи и заставила идти быстрее, подталкивая в спину. Да куда там, если бы не страх быть замеченной, девушка бы и бегом помчалась. Быстро пробежали до калитки, вышли и ведьма схватив девицу за руку, прошептала на ухо.

— Ты если жить хочешь, то никому не скажешь ни единого слова. Будут спрашивать, говори, что я ничего не нашла. Могилка как могилка, поправили ленты, посмотрели кругом и ушли ни с чем.

Нюта стянула платок со рта и всё же любопытство своё проявила, но скорее из страха перед ужасным незнакомцем:

— Он что делает-то? И кто это? Разве у нас колдун объявился…

— Дура ты дремучая, это не колдун, бери выше. Я их обрядов не знаю, но, скорее всего, он хочет душу княгини запечатать или забрать, чтобы она ему служила.

— А такое возможно? ИК! — глаза испуганной служанки округлились от ужаса, и она громко икнула.

— Ещё как, у нас ведьм послабее есть помощнички, так мелочь всякая, по делам небольшим. А таким, как этот маг служат духи сильные. Наша княгиня была из одарённых, такие души очень ценятся. Но не могу сказать точно, чем он промышлял, что делал. Да и диву даюсь, что он вообще существует. Сила от него определённо была, он и нас почуял. Но…

— Что, но…

— М-м-м-м, бежим скорее, он идёт. Ох, попали мы с тобой, заклятие по нашему следу пускает, но не смертельное. Всё, больше мы ни слова о нём сказать не сможем, ни единого… Но тем и лучше, лучше молчать.

Дважды просить Нюту не надо, подняла подол и помчалась в сторону тракта с кладбищенского взгорка. Елица следом ковыляет, едва поспевая за молодухой, но сила колдуна уже чувствуется, догнала и дурманом крутить начинает. Надо бы остановиться да обережный ритуал ещё один совершить, но, скорее всего, ничего не поможет и завтра утром они и не вспомнят, что были на погосте и что видели страшного человека.

Женщины дошли до перекрёстка, и Елица уже не опасаясь, что их кто-то догонит, начала делать несложный обряд, чтобы запутать те силы, что пущены им по следу, что-то прошептала, монетку достала, на неё плюнула и через плечо назад кинула.

— Отведёт от нас проклятье на какое-то время…

Добежали до небольшой повозки, что ждала их у ямского трактира, и выдохнули только когда оказались у богатого дома боярина Измайлова.

Елица не останавливаясь, чтобы не потерять драгоценные секунды, вбежала в дом и только и успела сказать:

— Невинная княгиня. Кто-то могущественный появился. Тёмными силами владеет, он и княгиню изжил, ежели найдёте, кому служит, то и будет вам виновник. Всё сейчас на нас заклятье молчания подействует и больше ничего не скажу, не нашего ума сие дело, не по нашим силам, — хотела ещё что-то сказать, но зашлась в удушливом кашле, словно её горло сжимает безжалостная рука.

— Ох ты ж, только этого нам и не хватало, мать Честная, и как такое князю доложить. Убили его жену, и нас не пощадят, — простонал Симеон Романович, глядя на страдания ведуньи. Через несколько минут, когда женщина окончательно пришла в себя, вздохнул и решил, что сие дело не для его ума, самое большее, что он может сделать во имя светлой памяти княгини, это сообщить, что все наговоры на неё пустые, а кому она перешла дорогу, это пусть сам князь разбирает…

У меня есть единственная ценность, какую я могу предложить на рынке — вышитый узор на платочке. Главное, не продешевить и не встретить Матрёну или сестёр Марину и Евдокию с их горластой матушкой.

Почаще оглядываюсь по сторонам, прислушиваюсь и обхожу стороной уже знакомые ряды, здесь где-то та самая лавка бакалейщика, куда Матрёна собиралась сегодня прийти и заработать две копейки. Потому и свернула налево, прошлась, и с другой стороны площади ряды оказались даже богаче.

Долго бродила, приглядывалась к лицам продавцов и купцов, ведь у меня только одна вышивка готова, но она вполне подойдёт, как вставка в одежду, если вшить в сарафан или в платье такую полочку — то вещь сразу станет намного красивее.

А ещё от этого узора исходит такое притягательное тепло, что мне само́й не хочется выпускать из рук волшебную вышивку.

Но увы, магией сыт не будешь.

Решилась на продажу, когда в третий раз прошла мимо лавки с восхитительными пирогами и до блеска начищенным самоваром. Они так призывно пахнут, так красиво завлекают меня.

Теперь я знаю, что самая лучшая приправа к любому блюду — голод. Он меня и подогнал, заставил поспешить, пока на рынке народа не так много. Присмотрела одну лавку, в ней явно торгует сам купец, а значит, он легче ссудит деньги за работу, и не придётся ждать начальника для ободрения. Лавка добротная, дверь крепкая, вхожу под приятный звон колокольчика и сразу получаю добродушное:

— Добро пожаловать, сударыня, вы никак из деревни? Может, желаете ткани, кружева, у нас всё есть и дорогое, и простое, но не значит некрасивое. Или, дайте угадаю, замуж выходите? Всё для свадебного наряда подобрать? — полноватый мужчина средних лет, давно уяснивший, что не стоит встречать покупателей по одёжке, потому как даже у крестьянина копейка за душой имеется, и важнее не гонор свой показать, а ту самую копейку-то от крестьянина забрать.

Однако он просчитался, у меня денег вообще нет. Решаюсь не тянуть разговор, чтобы не отнимать время, сразу достала своё сокровище, развернула и положила на широком столе, где лежат высокие стопки с разными тканями.

— Ой, как это неожиданно, сама шила или мамка, поди? — он мгновенно учуял ценность моего рукоделия, и если проведёт по вышивке рукой, то расстаться уже не сможет.

И он провёл, прикоснулся к узору, и ещё раз, не понимая, что происходит. Посмотрел на меня и снова погладил.

— Это моя работа…

— Но как такое возможно, она словно живая, у меня сил прибавилась.

Не успела как следует подумать и ответила первое, что пришло в голову:

— Говорят, я — юродивая, молитвы мои Бог слышит. Усердно молюсь, когда вышиваю. Но деньги мне нужны, очень нужны.

— У меня сейчас здесь всего четыре рубля. Это маловато, за такую вещицу. Я дам тебе ткань и ещё ниток, у меня есть заначка специальных шёлковых, тебе подойдут, но следующую работу ты принесёшь и продашь мне. И молись усерднее во время работы.

Купец мгновенно крутанулся у прилавка, достал расписной туесок и из него вытряхнул на стол всё, что имелось. Огромные деньги, целых четыре рубля! Стоило мне взять серебряные монеты, как он тут же сцапал вышивку и унёс в подсобку. Он не будет её продавать… Такие вещи не продаются. Это оберег дома, и он это уже понял, почувствовал и проникся.

Через несколько минут у меня в узелке оказалось ещё несколько цветных моточков ниток и небольшой отрез белой, дорогой ткани.

Над нами нависла огромная тень княжеского гридня, того самого, что меня допрашивал в самом начале скитаний.

— Григорий Ермолаевич, спасите, я ничего такого не делала, они меня хотят убить! — продолжаю вопить, и наконец, последний мужик получил по морде кнутом, так гридень пометил охальников, а после будет им другое разбирательство, если ещё раз попадутся.

— На кой нам тебя убивать, потешились бы да отпустили. Дура. Она обманщица, притворяется немой, а потом вопит. Ну мы тебя ещё увидим, лживая с…

Мужик увернулся от удара и толкнула меня так, чтобы я неминуемо свалилась под копыта огромного буланого коня и помешала заступнику догнать их. Но я устояла, и Григорий ещё раз достал изверга да так приложился по спине, что тот взвыл, и, выкрикивая пакостные проклятья, втиснулся в узкий проулок и был таков, остальные тоже разбежались.

И мне бы тоже бежать, но куда и зачем?

Я ничего не украла, дома у меня нет, защиты тоже, такие же мужики могут и на рынке пристать, их там полно.

Вот и стою в ожидании расспросов, вцепилась в узел с вещами, дышу через раз, словно загнанная дикими зверями, внутри всё дрожит, но я спасена. Однако теперь и шагу от Григория не смогу сделать, только бы не оставил меня, иначе эти пакостные мужики меня точно подловят и тогда не быть мне живой…

Осмелилась и подняла голову, скрывать мне перед ним нечего.

— А, это же ты? — быстрым движением скрутил кнут и пристально посмотрел на меня сверху, да так, что у меня дыхание снова перехватило, сейчас начнётся не разговор, а допрос, да с пристрастием.

— Я!

— Та, что сбежала от меня на мостки? Принарядилась, и в обносках хороша была, а теперь и вовсе красавица. А что же так попала с этими гадами? Куда тебя занесла нечистая?

Стою перед ним и скорее соображаю, как бы так рассказать о себе, чтобы и доверие заслужить, и с ним во дворец попасть. Другого-то случая не будет, и без него сгину, даже до рынка не добегу под присмотр тётки из пирожковой лавки.

— Я из дома сбежала, хотела во дворец попасть подёнщицей, а если бы повезло, то и надолго. В городе мне одной не выжить…

— А из дома почему сбежала? Ты говорила, что мачеха злая, не так ли?

Пожимаю плечами и наклоняю голову, и тут вспомнилась мне причина побега, уж и врать не надо:

— Я батрачка, сирота, у хозяйки две дочери на выданье, у обеих не косы, а мышиные хвосты. Они собрались меня обрить налысо и забрать мою косу, вот и сбежала, в чём была, спасалась…

— Косу остричь?

— Угу, — и перекидываю наперёд свою богатую косу, таких восхитительных волос даже у меня раньше не было. Чувствую, что прямо сейчас и узор мой начинает действовать, нет бы пораньше, когда от мужиков спасалась, так нет, не приведи бог, на бравого да пригожего гридня присушку любовную навести. Скорее опускаю взгляд на землю и стою, жду его решения.

— Хороша коса, молодец, что сбежала, за себя нужно уметь постоять. Ну поедем во дворец, посмотрим на что ты пригодная.

Он наклонился, одной рукой меня подхватил и поднял, невелика ноша — тощая девица. Боком посадил перед собой на широком войлочном седле. Неудобно, но деваться некуда, да и ехать-то всего нечего…

— Так ремесло-то у тебя какое? Постой-ка, ты мне тогда имя не сказала, как зовут-то тебя?

От гридня таким жаром веет, как от огромной печи, на какую не пожалели дров. Это тепло проникает в тело, согревает и успокаивает, точно так я себя чувствовала в объятиях мужа.

Его рука так и держит меня крепко, прижимает чуть больше, чем надо бы, понял, что я простушка, значит, можно со мной не церемониться.

— Что молчишь, расскажи, как зовут, да что умеешь?

Он спрашивает, а я и сказать ничего не могу, рот открываю, как рыба на берегу, ртом воздух хватаю и ни единого звука.

— Та-а-ак, этот мужик что-то крикнул про то, что ты немой прикидываешься, это правда?

Усердно кручу головой, и рукой слегка похлопала по его руке и показываю назад. Три раза пришлось повторить, пока он сообразил. Развернул коня и вернулся туда, откуда мы начали знакомство.

— Я не могу говорить ничего рядом с крепостью. Здесь где-то проходит граница, я не специально. Честное слово! Потому меня на работы и не берут, но я бы штопать или вышивать, хорошо вышиваю, не бросайте меня, пожалуйста.

Наконец, смогла говорить и выдала ему свою странную тайну, да с таким жаром, что по нему тоже пронеслась сила от моих узоров, вздрогнул, оторопел.

Оно и понятно, вдруг я ведьма какая-то…

— А имя?

— Василиса.

— А как давно ты не можешь говорить около дворца.

— С того дня…

И замолкаю, чуть было не сказала, что со дня смерти княгини, а он и сам догадался, недаром дознавателем служит, у него тоже есть какой-то дар, может, мысли читает, мне это только на руку.

— Это ты та, самая юродивая дева, через какую княгиня пыталась говорить? Мы тебя обыскались по городу, а ты вот сама к нам рвёшься, да пройти не можешь? Чудные дала, однако!

Вздыхаю и киваю. А слёзы огромными каплями стекают по щекам. Неужели, ещё немного и у меня появится шанс объяснить, но нет. Запрет на разговоры о моём княжеском происхождении запечатаны. За чертой о чём угодно могу говорить, но как только разговор заходит о самом важном, я и слова не могу произнести. Придавила грудь кулаком и прохрипела:

— Ей запрещено говорить о себе, и я молчу-у-у-у кх-кх-кх…

У меня начался приступ жуткого кашля. Григорию пришлось вжать меня в себя, придавить одной рукой, чтобы я не свалилась с коня…

— Боже мой, что ты будешь делать! Бедняжка, ты хотела что-то сказать князю, а тебя какие-то силы лишили голоса?

Киваю и продолжаю кашлять ещё сильнее. Нам нужно срочно сменить тему, я не могу, а он не спешит. Но поспешно достал из сумки фляжку и заставил сделать глоток какого-то терпкого, травяного напитка. Через несколько минут мне полегчало, но сил не осталось. Проклятье настолько сильное, что меня чуть наизнанку не вывернуло.

— Очень непростое дело, запутанное. Если я тебя возьму во дворец под видом белошвейки, ты готова молчать? Сама себя обречёшь на немоту. Это непросто, я только князю доложу, что ты та самая юродивая, через которую говорит княгиня Софья, но больше об этом никто не должен знать. Но вижу, что и не узнает, это проклятье, ужасное и жестокое, и после смерти несчастную княгиню не оставили. И ты не можешь сказать, кто сие сотворил с княгиней?

Киваю и молчу, чтобы не вызвать новый приступ кашля.

— А ты и не сможешь ничего сказать, тебя уже это проклятье задело. И в городе тебя оставлять нельзя. Так готова терпеть?

— Я всё вытерплю, честное слово. Мне бы только…

Чуть было не сказала про Богдана…

А Григорий вдруг всё понял, и сразу как ножиком по больному резанул:

— Василиса, я слыхал о таких случаях, тебе только кажется, что Богдан, твой сын. Нет. Это обман, княгиня оставила след материнской любви в твоей душе. Это её любовь говорит в тебе…

Наклонился и жарко прошептал на ухо, чтобы случайные прохожие не услышали.

— Но любовь уже не вытравить, только если убить меня, — успеваю сказать и снова кашель, и снова глоток ядрёного сбитня спасает меня.

— Я возьму тебя во дворец, но с условием, что ты постараешься забыть те мысли и чувства, что в тебе оставила душа княгини. Иначе сойдёшь с ума… Князь приказал позаботиться о тебе, и мы позаботимся, однако и тебе надо о себе позаботиться, научиться очищаться от магических следов.

Киваю, всхлипывая от горя, что мне не верят, хотя и принимают мою данность, и след княгини во мне чувствуют, но заставляют отречься от этой сути, я не могу доказать, что она это я…

Он осторожно развернул коня, чтобы снова вернуться во дворец, и продолжил меня увещевать:

— Это пройдёт, время всё лечит. Ты просто ясновидящая, или ведунья начинающая, сама своего дара не разумеешь, есть такие одарённые, кто боль погибших душ принимает как свою. Всё проходит, и это пройдёт. Может быть, со временем и говорить начнёшь во дворце. В любом случае оставить тебя я уже не могу, Василиса.

— Я сделаю всё, что мне прикажут, только возьмите меня во дворец, пожалуйста, в городе я сгину, до вечера не доживу… — прошептала, и конь пересёк границу, за которой я снова лишилась голоса.

Боярин Измайлов с невиданным упорством и натиском прорвался сквозь охрану князя, и секретаря, отодвинул крепкой рукой. Ведь с прошлого вечера ждал возможности сообщить новость, а теперь его уж ничего не остановит и никто. Чувствует, что скоро сам так же замолчит, как Елица, и не сможет ничего написать или сказать про чёрные дела на кладбище и про таинственного некроманта, чтоб ему пусто было.

Даже сейчас подходя к богатым княжеским покоям, Семеон Романович чувствует, что опаздывает.

Лакей ещё пытался сказать, что у князя дела срочные, но испугался, больно уж злого взгляда боярского, и не только взгляда, но и крепкого кулака перед своим носом.

— Видать, дело совсем уж срочное, доложить-то позвольте?

— Быстрее…

Через пару мгновений широкие дубовые двери распахнулись, и Измайлов вбежал в покои княжеские, чем очень удивил Михаила Васильевича.

— Здравия желаю, княже, дело срочнейшее, тайное, не серчай, взял на себя смелость, кое-что проверить, как чуял.

— Здра-а-авия желаю. Влетел, как ворон, что-то нехорошим от тебя веет, Симеон Романович. Говори, что ты такое учуял…

Князь встал из-за рабочего стола с бумагами, отложил перо, и ждёт вестей, предвкушая не самые приятные настроения.

Измайлов, кажется, успел перевести дух, отдышался после бега по дворцу и решился.

— Я вчера вечером отправил на погост ведунью. После слухов о юродивой деве, да и вообще кончина Софьи всем кажется совсем уж нелепой, всё это дело навело меня на мысль о происках нечисти.

— Никто не дозволял тебе творить самоуправство…

Князь вмиг сделался темнее ночи и страшнее зверя. Каждое упоминание о несчастной жене пробуждает в нём лютую ярость от бессилия перед злой судьбой.

А тут самоуправство…

Боярин махнул рукой, позволив себе откровенность, и будь что будет, начал говорить тихо, но очень быстро, словно за ним снова кто-то гонится:

— Понимаю, потому и прошу не серчать. Ой, надо сказать скорее, пока могу. Елица прошла вечером на погост, до могилы дойти не успела. А там какой-то человек, мужской силуэт, да в тёмных одеждах, творит какое-то зло. Она сбежала, но успела мне сказать лишь то, что видела и больше ни слова произнести не может, про любое другое говорит, а как заходит речь о том тёмном маге, так её кашель душит. Боюсь, что и я больше уже на эту тему и рта открыть не посмею, да и не смогу. Кто-то Софью и после смерти не оставляет в покое, — оттараторил и выдохнул.

В кабинете князя появилось ледяное, пугающее ощущение надвигающейся бури, вот-вот ударит молния и прогремит гром.

— Поедем, сейчас же всё проверим сами. Твою ведунью надо бы взять, чтобы всё ещё раз…

— Помилуй, она не сможет даже слова сказать, даже если что-то почует. Но проведать могилку можно, авось сам что-то почуешь.

Князь громко позвонил в колокольчик, и когда напуганный лакей вбежал, то тут же, не успев по порядку поклониться и спросить, чего князь требовать изволит, получил срочный приказ:

— Найди Григория Горячева, пусть он нескольких верных людей возьмёт, моего коня оседлать немедля. В город едем.

— Слушаюсь. Ой, а Горячев только что вернулся, какую-то деву привёз, сейчас её на работы определяет, как белошвейку, не успел пересечь ворота крепости, как все уже шепчутся, что он себе зазнобу немую привёз, они сейчас в трапезной или ещё где. Он вас спрашивал, да я сказал, что вы делом заняты.

— Немую? — Измайлов слишком многозначительно переспросил и посмотрел на князя. И Михаил понял, намёк на неожиданное совпадение.

А лакей виновато пожал плечами, не чуя за собой вины, но в последние дни взбучку можно и от нечего делать получить, а здесь явно нечто такое, от чего не по себе становится.

— Беги, пусть Горячев эту немую девицу проведёт в малую гридницу, прямо сейчас, я сам на неё хочу взглянуть. А ты, Симеон Романович, подожди пока в трапезной, там тебе чаю подадут, после того как переговорю с Григорием и на деву взгляну, всё равно на погост сейчас поедем, надо проверить, что за дела у нас творятся, — князь удрал секретные бумаги в кованый огромный сундук, такой, что в дверь не пронести, закрыл на замок, а ключ на золотой цепи повесил на шею.

Тревога нарастает, давно ждал встречи с юродивой девой, и как жаль, что на неё теперь тоже проклятье действует и слова не позволит молвить. Но ему слов не надо. Накинул траурный кафтан и вышел следом за боярином.

— А на девицу-то взглянуть можно? Это та юродивая? — Измайлову любопытства не занимать.

— Нет, не можно. Тоже хочешь онеметь? Сам же сказал, что все, кто дела касаются, речь теряют. Сделаем так, поезжай домой и больше об этом деле не думай, а то на боярском совете останешься немым, а мне твой голос Симеон Романович очень нужен, так что не жди, поезжай, сами разберёмся…

Князь решил, что и без Измайлова слишком много людей в этом деле крутится, того и гляди полкняжества онемеют.

Поразмыслив, что дело опасное, Измайлов поспешил удалиться, не для того он к князю приехал, чтобы ещё раз на погост ехать, там тоже можно подцепить какую-то заразу, и немота — это ещё по-божески, а ежели болезнь или того хуже проклятье. На сих мыслях перекрестился и вышел на дворцовый двор, осмотрелся, надеясь, что Горячев с загадочной девицей всё ещё здесь крутится, но не повезло. Пришлось уезжать, не утолив любопытства, но хоть сохранив расположение князя. А это тоже ценно.

— Бог миловал от опалы! Трогай домой, а то не успел позавтракать как следует! — крикнул кучеру и, наконец, выдохнул. — Клянусь, больше в такие дела впутываться не буду, и жене надо запрет поставить на все эти гадания. До добра сие не доведёт.

В это же время князь, едва сдерживая шаг, чтобы не сорваться на бег, дошёл до небольшой гридницы, где за чаркой порой обсуждаются дела важные, да советы проводятся.

Около двери заминка вышла, лакей оступился и чуть не упал перед Михаилом. Пришлось остановиться, ждать, пока непутёвый парнишка поднимется, поклонится…

Вдруг неистово загорелась брачная метка, словно её только что калёным железом прижгли. Сам распахнул дверь, а в голове только одна мысль, только бы хоть чем-то дева напомнила Софью, ведь беда-то в том, что он уже совсем не помнит личика жены. Только то, что она высокая, статная и сияющая красотой. От беспамятства на душе совсем тоскливо и тревожно.

Если бы хоть одно заветное слово прошепчет жена через юродивую, может быть, и воспоминания вернуться.

Вошёл и замер в разочаровании, вместо Софьи рядом с огромным Горячевым стоит мелкая, тощая девица, ничего общего с красавицей женой. Обыкновенная нищенка, разве только коса знатная, да глазищи огромные, как у совы, и в них страх, боль и слёзы.

Смотрит Михаил на мелкую незнакомку, а у самого сердце от боли сжимается, а в уме одно: «Потерпи, минует и эта скорбь». Но кого он обманывает, не минует скорбь, она навечно поселилась в его душе. Только что развеялась последняя надежда увидеть хотя бы тень прекрасной Софьи, другой такой больше нет и никогда не будет.

Я стою рядом с Григорием Ермолаевичем да пошатываюсь, но стесняюсь вцепиться в его руку, потому что страшно до оторопи, до судорог, и это не присказка, а самая, что ни на есть правда. Проклятье так скрутило мне челюсти, что я их разжать не могу, не просто онемела, а запечатан рот мой многострадальный, того и гляди зубы крошиться начнут. И между лопаток неистово жжёт.

Меня всё гонит из дворца прочь, никакого шанса остаться, я просто не выдержу рядом с Михаилом, не выдержу боли…

— Сейчас князь войдёт, не бойся он человек справедливый. Что-то ты бледная, дышать-то можешь? — Григорий посмотрел на меня и коснулся ледяного лба рукой, а потом покачал головой, догадываясь, что я уже не в себе.

За дверью раздался грохот, словно кто-то упал. Я тотчас зажмурилась и слышу, как вошёл мой любимый муж.

Его сила обняла меня, окутала, но так и не распознала во мне ничего, боевая магия не смогла пробить броню искусного проклятья. Он не признал душу Софьи. Открываю глаза и вижу, что между нами есть ещё сияющая ниточка, слишком туго натянутая, того и гляди, порвётся. Я уж и без вышивания замечаю эти нити, из каких вчера вышивала платье. А что толку-то, нити есть, а крепкой связи уже нет.

Князь разочарован, оно и понятно, хотел увидеть хоть бы тень жены, а увидел мелкую нищенку, а я на него насмотреться не могу, вот он, родной мой, и совсем чужой…

— Здравия желаю, Михаил Васильевич. Вот девушку нашёл, сама во дворец пришла. Она не юродивая, просто на неё проклятье пало, и только ничего не может рассказать, кроме того, что уже сказано…

Григорий взглянул на меня, но не по велению души или хоть по малейшей симпатии, а из опасения, что я сейчас расшибусь об пол, как стеклянная посудина, выскользнувшая из рук нерадивой служанки. Только одна мысль крутится в голове: «Милый, это я!»…

Но милый не слышит, я для него не более чем челядь дворовая:

— Уж слышал об этом проклятье, сегодня один боярин ужасную весть принёс. Что кто-то не может оставить несчастную Софью в покое. Так что после проедем на погост и могилу проведаем. Поскорее пристрой девицу, раз я обещал, что мы о ней позаботимся, значит, надо позаботиться. Предупреди ключницу, чтобы не обижали. Через час выезжаем. Поторопись!

Князь уже потерял ко мне всякий интерес, ещё раз взглянул с сожалением и собрался было уйти, но Григорий посчитал, что я заслуживаю большего внимания.

— Послушайте, Михаил Васильевич, я человек малоодарённый, только чутьём, но здесь дело не так просто сложилось. Василиса получила отпечаток души княгини, — он всё свою версию гнёт, а мне хочется завопить, что это я и есть, но уже и дышать тяжело, скоро кашель душить начнёт, стою, глазами хлопаю и слушаю, куда нас разговор заведёт. — Она искренне любит Богдана, как своего сына, и к вам у неё чувства, как у Софьи. Не по злобе так получилось. Но когда она говорит, то речь её удивительно красивая, так говорят знатные, я бы проехал в дом, где ей приходилось служить, да разузнал всё, кто она такая, да как до этого разговаривала.

Князь теперь так взглянул, что у меня искры из глаз посыпались. Сама не поняла, что произошло, может, мне надоело терпеть, или нет, он допустил мысль, что я могу быть его женой?

Вот она разгадка…

Если он меня признает, то заклятью конец, прям как в сказках и былинах. Но он не признал, просто подошёл и посмотрел в глаза пристально, а потом вдруг осторожно взял мою руку и задрал рукав, потом вторую проверил. И на руках никаких меток нет.

А снимать платье, чтобы показать свою спину, я не посмею…

— Чую, да, теперь тоже чувствую след Софьи, она и смотрит так же. Но скоро сие наваждение пройдёт, и Василиса снова станет обычной девицей, потому приказываю: позаботься о ней как следует, чтобы ни в чём не нуждалась. Через час выезжаем на погост. А ты, Василиса, если что обращайся к Григорию Васильевичу. Трудись прилежно, и останешься здесь на работах. Скоро морок пройдёт, и заживёшь своей жизнью.

Мне осталось только кивнуть и опустить голову. Как же я надеялась, что мой волшебный узор хоть немного поможет князю признать меня, но увы. Он тоже верит словам Горячева, что я простая батрачка, скоро я и сама поверю в это.

Князь вышел, не обернулся, но очень хотел, я чувствовала его желание, но он не из тех, кто позволяет себе слабости, его жена умерла, а я всего лишь её след, как след на дороге, дождь пройдёт и все следы смоет…

— Пойдём, Василиса, устрою тебя, есть приличные кельи для прислуги, прикажу тебя в отдельной поселить. За все дела отвечает старшая горничная, вот и будет тебе работы выдавать. Если что, то я тебе покажу, где меня искать. У тебя ещё вещи есть?

Вздыхаю и качаю головой, но, как ни странно, больше челюсти и шею не давит, отпустило. Может быть, и смогу работать во дворце. Я мечтала сюда попасть и уже попала, может быть, этому и поспособствовал узор на платье, неисповедимы линии судьбы, через страх и позор, но я сейчас получу долгожданное место.

Горячев провёл меня в покои, где живёт сам, показал свою деверь и подозвал слугу, что в этих палатах прислуживает.

— Митрофан, это моя подопечная, сам князь приказал за девицей приглядывать, чтобы не в чём не нуждалась. Она немая, если будет в чём-то нуждаться, а меня не будет во дворце, то ты должен ей во всём помощь оказывать.

— А как я узнаю, чего барышне надо? — Митрофан проблемой-то проникся, но задал весьма верный вопрос.

Вместо ответа я подняла ладошку и второй рукой, словно пером провела, намекая, что писать умею.

— Так ты грамотная? — ух, как удивление проняло Григория.

Киваю с великим облегчением, хоть как-то смогу свои нужды высказывать.

— Была в батрачках, и грамоте обучена? — в голове гридня появились смутные подозрения и сомнения, наконец-то.

Киваю и улыбаюсь.

— Митрофан, принеси-ка мне несколько листов и карандашик угольный. Посмотрим, как ты пишешь.

Через несколько минут я красивым почерком вывела: «Спасибо вам большое, за заботу!»

Григорий взял лист, прочитал и почесал затылок.

— Так, я сегодня же наведаюсь в тот дом, где ты жила, адрес знаешь, недалеко от того места, где я тебя встретил?

Киваю снова и пишу: «Адреса не помню, но в доме две сестры близнецы Евдокия и Марина, их там все знают, надеюсь, что найдёте, только я туда вернуться не могу, лучше убейте! Я умею только вышивать и красиво».

Григорий ухмыльнулся, забрал моё послание и повёл «знакомиться» с ключницей, какую я и без него знаю. Такая же противная тётка, как Глафира в доме матушки. Очень надеюсь, что она меня не возненавидит, ведь я не просто с улицы, а через гридня «влезла», таких проныр и выскочек, обычно не любят, а я ещё и немая. Вот и узнаю всю изнанку дворцовой жизни, на своей шкуре испытаю все прелести службы.

Подумала про шкуру и вдруг поняла, почему князь мне рукава задрал не потому, что у меня метку искал нашу, а потому, что она у него вспыхнула, в тот момент, когда я ожила в теле Василисы. Мне надо скорее узнать, что у меня на спине огнём горит? Если метка, то она и будет гореть, до того момента, как мой суженый меня признает, поцелует и снова объявит своей женой. Или пока очередная смерть не разлучит нас навек. Таков магический закон знати, к которому я относилась с недопустимым пренебрежением, за то, вероятно, и поплатилась.

Раньше моя дворцовая жизнь была не слишком-то вольной. По сути — золотая клетка. Из которой вырваться невозможно, да и зачем? Мне всё приносили, подавали, для меня делали всё, о чём и подумать бы не успела. Как мать наследника, я получила абсолютные привилегии. И защиту, но она не спасла. Ни охранники, ни няньки, ни служанки не уберегли меня от вероломного покушения и от гибели.

Вот я вернулась и стала последней из всех.

Восхитительный дворец когда-то красовался передо мной с самой яркой, сверкающей стороны, а теперь спешу за Григорием по совершенно иным коридорам. Где темно, какие-то тюки стоят, или старая мебель, слуги постоянно мимо проходят, а то и пробегают с поручениями. О существовании многих из них я и понятия не имела до этого момента, как там мои девицы да няньки сына теперь? Очень надеюсь, что мою верную Липоиду за мою же гибель не наказали. Надо бы её найти, а что толку, я немая, и если уж меня князь не признал…

Вздыхаю.

— Не печалься, Василиса, рано или поздно, правда восстановится, и мы узнаем, кто осмелился погубить княгиню, — Григорий уже остановился у широкой двери, где-то на первых этажах. Я уж, кажется, окончательно заблудилась в лабиринтах собственного дворца.

Хочется сказать ему, что какая разница, Софью правда уже не вернёт. Но ясное дело, ничего не сказала. Даже не муркнула и не промычала.

Опекун открыл дверь, и мы вошли в огромную залу или скорее цех, простой прачечной такое огромное помещение язык бы не повернулся назвать.

Но это не моё место работы, к счастью. А то здесь очень всё похоже на ад. Шумно, от котлов пар идёт, огромные угольные утюги внушают ужас, и даже не сами утюги, а крепкие женщины, у которых одна рука заметно крепче второй. Они годами гладили, глядят и будут гладить княжеское бельё, постельное, скатерти, шторы. И ужас не от них, а от той однообразной, тяжёлой жизни и работы, которая оставила на них неизгладимый след. И теперь моя жизнь будет мало чем отличаться от того, что я увидела.

Дальше от входа работают прачки, раскрасневшиеся женщины, от горячей воды помешивают в котлах белые простыни и скатерти. Несколько крепких мужчин загружают «готовое» постиранное бельё в огромные ушаты и несут на двор к одному из родников, полоскать. Другие заносят уже сухое и отдают гладильщицам. Бесконечный, утомительный, шумный круговорот белья.

И это я ещё не была на кухне, там, наверное, ещё больше суеты, шума, грохота, жара и работы.

Дворец открыл мне свои неприглядные стороны, без которых богатая жизнь не казалась бы тем мёдом, к какому я привыкла.

Чую, что до нашего появления, здесь шло какое-то бурное обсуждение новостей, но теперь, заметив приближённого к князю гридня, все смолкли и занимаются делом с особым рвением.

— Здравия желаю, Григорий Ермолаевич! — к нам подошла ключница, она глава всего хозяйства от уборки в горницах до чистого белья. За кухню отвечает какой-то мужчина, очень солидный и степенный, за конюшню ещё кто-то, дворец — огромное хозяйство, как отдельное княжество, я и не представляла насколько огромное.

— Доброго здоровья, Степанида. Вот Василиса, она по приказу самого князя определена к вам, но на труды лёгкие, в силу тщедушного телосложения. Она белошвейка, вышивальщица. Будьте любезны, определите барышню на работу, позаботьтесь о ней как следует. Я за неё отвечаю, так что если что, то отправляйте за мной.

— Шить умеешь? — Степанида тут же обратилась ко мне, а потом заметила, что кто-то делает не то, что должен, и погрозила кулаком вглубь прачечной. После такого «говорящего» жеста её подопечные сразу исправились. Я поняла, что она ещё хуже, чем я себе представляла.

Киваю.

— Она немая! — опомнился гридень.

Тётка едва заметно поморщилась. Вот только немую «подружку» гридня княжеского ей для полного счастья и не хватало.

— А селить её куда? В общую? — теперь уже не скрывая раздражения, сменила приятный тон на обычный, словно с ровней говорит.

— В отдельную, маленькую комнату на третьем этаже.

— Помилуйте, батенька, не жирно ли для одной.

Зря она разозлила Горячева, он тут же и показал свой норов и тоже рявкнул, да так, что тётка сделала шаг назад.

— Степанида, вам бы гонор придержать. Это приказ князя. Она сирота и дочь достойного сотника, дело княжеской чести позаботиться о несчастной. Если с девицей что-то произойдёт, отвечать вам, да и мне придётся перед самим Михаилом Васильевичем.

Он оказался скорым на вымыслы. На ходу придумал сказочку, и мне она тоже приглянулась, не забыть бы.

— Знамо дело, ответим. Но как с ней работать-то? Она же ни ответить, ни спросить?

— Не переживайте, она грамотная и отлично пишет. Не всегда нужно говорить, иногда можно и написать. У меня сейчас дело княжеское и срочное, проводите Василису сначала в её светёлку, а после к швеям.

— Будет исполнено, — она поняла, что препирательства могут потом дорого обойтись, и потому решила, что разместит меня, передаст под опеку главной швее и забудет.

Но как я ошиблась.

— Вечером зайду и проведаю тебя. Заодно, расскажу, чем дело закончилось с допросом сестёр…

Григорий посмотрел на меня, приободрил и вышел, а я, к своему ужасу, осталась одна среди не самых дружелюбных людей.

В открытую и при всех Степанида меня позорить не решилась, тоже показала на дверь и пока молча провела на два этажа выше, долго искала ключ в небольшом ящике и наконец, найдя, отдала мне, вот теперь она не сдержалась:

— Что, подцепила хахаля в первый же день? Отдельную коморку у нас получают только те бабы, у кого во дворце есть богатый покровитель. Полюбовник! Ну что же, остаётся тебе позавидовать и пожалеть. На Гришку одна знатная заглядывается, а если он начнёт к тебе бегать, то быть тебе ошпаренной кипятком. Смекаешь? Куколка грамотная, или всё же поселишься с другими бабами?

Забираю у неё ключ. С другими я точно не хочу. Мне надо вышивать, не хочу, чтобы мой секрет кто-то ещё узнал.

— Значит, всё же он твой полюбовник? Ну что же, хороший куш отхватила. Но теперь пеняй на себя, девонька. За этого мужика тебе придётся очень сильно зубами грызться. И всё равно проиграешь, нищенка дворянину не пара! — проворчала и махнула рукой, как на безнадёжную дуру, развернулась и начала показывать обустройство. — Вот здесь у нас отхожие места, общая баня на первом этаже рядом с прачечной. Женская левая, мужская правая, да сама увидишь, где мужики, где бабы моются. Наша трапезная тоже на первом этаже в твоей комнате посуда есть, можешь с ней ходить за едой, а можешь и общей пользоваться. Обед через час. Ужин с семи до восьми, завтрак с шести до семи, всё по колокольному звону. В остальное время на столе стоит самовар и есть сушки, сухарики. Вот твоя коморка, но после её посмотришь, сейчас пошли, отведу тебя к Домне и забуду. А то свалилась на мою голову.

Она провела меня по тёмному коридору, показывая всё, что нужно знать для жизни, но дверь в коморку открыть не позволила.

Ужасно, что я только появилась здесь, а она и ей подобные уже навесили на меня клеймо. Да поди ещё какой-то деве из дворянской свиты шепнут, что я перед Григорием кручу хвостом, как последняя девка.

Не успела начать работу, не успела поселиться, как получила первую острую шпильку. И отмыться или переубедить кого-то, что я не такая — невозможно. Про немую можно говорить что угодно.

Мы спустились на этаж ниже. Я так и таскаю с собой большой узел с вещами. Степанида первая вошла в другой просторный цех, бесцеремонно наклонилась в миниатюрной женщине, сидящей за большими пяльцами, и начала шептать на ухо, поглядывая и кивая в мою сторону.

— Немая?

— Да, но грамотная, поосторожнее с ней, доносить точно буде своему полюбовнику. Говорит, что вышивать умеет. Мой тебе, Домна Пантелеевна, совет, посади её от греха куда подальше, дай большую работу и забудь.

Домна тяжело вздохнула. Видно, что она не такая пакостная натура, как Степанида, но всё же к совету ключницы прислушалась.

— Посажу, но надо бы посмотреть, на что она способная, большую работу дать просто, а ежели она её испортит, то отвечать мне?

— Ой, Домнушка! Я тебя предупредила, поосторожнее с ней, а там сама решай. Мне ни она, ни её горести неинтересны. Всё пойду, а то давно пора горничных пристроить. Только порядки в прачечной навела. Так, теперь вот остальное…

Степанида подняла голову и прошла мимо меня, как королевна, перед батрачкой. С этого момента я стала проблемой Домны, с другой стороны, я даже обрадовалась этому. Показалось, что в швейном цеху женщины поспокойнее, да и тише.

— Ну, показывай, что умеешь?

Она не собирается мне ничего давать, думала, что я свою работу принесла, а у меня нет. Пришлось быстро пристроиться на лавке, достать свои пяльцы, свой же небольшой отрез ткани вставить, выбрать новые нитки и начать вышивать. Молясь, только бы не забыться и не показать свою странную способность к магическому рукоделию.

— Пристроил девицу? — князь уже в седле, и ждёт, когда Григорий отвяжет своего буланого коня от коновязи.

— Да, но неспокойно мне. Сейчас отъедем, и я вам кое-что покажу…

Конный отряд довольно быстро выехал за ворота крепости, и пока дорога спокойная, без привычной суеты, Горячев достал из-за пазухи небольшой серый листок бумаги, сложенный вчетверо, развернул и протянул князю.

— Вот. Это всё только что Василиса написала. Вас это не удивляет? Если отбросить моё к ней доброе отношение, и назвать происходящее своими именами, то она самая последняя батрачка, не удивлюсь, если сегодня узнаю, что она рабыня подлого семейства. А сбежала потому, что её прекрасную косу хотели под корень остричь, да своим невестам вплести на смотрины. Это я к тому, что такая дева — вот так писать ровненько и красиво, да и грамотно не сможет. Это же годы науки. Годы! Непростая она, Василиса, видать, что одарённая. Но не юродивая, и не блаженная. Разумная очень, и не кажется ли вам странным, что она только сейчас такой стала. И больше скажу, такая разумная дева, да грамотная, не стала бы терпеть издевательства. Я её в день похорон встретил на дороге, это сейчас она отмылась да приоделась. А до этого была в лохмотьях, какими и срам уже прикрыть невозможно. Из жалости окрикнул, она мне и ответила, очень складно. Ну я подумал, что она дочь какого-то ссыльного или знатного преступника, может, пешком от ссылки сородича добиралась к вам челом бить. А оно вон как всё вывернулось…

Красноречие Горячева иссякло, и он теперь внимательно следит за тем, как князь трижды перечитал записку. Её и читать не надо, только взглянуть, чтобы признать красивый почерк жены, если, конечно, снова морок не подействовал. Ведь если личико Софьи невозможно вспомнить, то и с почерком можно ошибиться.

Вдруг вслух произнёс свои мысли:

— Ошибиться можно, ежели на память надеяться. Но у нас есть документы, написанные рукой Софьи, эти записки нужно сравнить, тогда ошибки быть не может, но твоя мысль, что эта дева — дочь ссыльного преступника и из знатных тоже имеет право на проверку, про связь Василисы с Софьей ещё и у какого-то знающего да одарённого бы спросить.

— И то дело! Князь! Уф, рад я, что вы не отмахнулись. След княгини на ней есть, но очень уж сильный, — Григорий хотел было и прямо сказать, уж не сама ли Софья в новом теле объявилась, но посчитал сие предположение крамолой недозволенной. Если сам князь сделает предположение, тогда ещё можно открыть рот и высказаться.

Князь в раздумьях погладил бороду, поднял голову и посмотрел вдаль, словно в кучевых облаках решил найти ответы на непростые вопросы, но там их нет. И спрашивать нужно только сердце, а оно пока молчит.

— Скоро матушка Софьи приедет во дворец, тяжко ей будет, но пусть взглянет на Василису, если на меня морок наведён и отворот от жены, а я такое допускаю и даже чую, потому моё свидетельство нельзя принять в расчёт. На материнское сердце такая пакость вряд ли повлияет. Псы чуют лучше людей, так вот, Гром псина здоровая и злая, натасканная на охрану от попрошаек, Василисе руку облизал, признал. Так что я сам в великих сомнениях, нужно собрать все до единой подсказки.

Горячев притормозил своего коня, и князь тоже остановился, рукой показал охранникам отъехать подальше. Пришло время для очень непростых вопросов.

— Михаил Васильевич, а что, если магическим способом, о каком нам неведомо, кто-то специально переместил душу Софьи и лишил голоса? Знаете, как наказание, чтобы видела вас, сына, всё про себя помнила и страдала, не имея возможности слова молвить. Это крайне жестоко…

Князь побледнел в тот момент, когда ужасная суть достигла разума и льдом сковала сердце. Он и сам уже несколько раз ловил себя на этой мысли и теперь чувствует, что сие есть единственно верное объяснение, вот он тот самый жестокий ответ. Вдруг согнулся пополам и положил голову на крутую шею верного коня. До этого момента он и не понимал всей боли, что обрушились на него, а сейчас словно кто-то ему в грудь кулаком со всей дури ударил.

— Князь, может, во дворец вернёмся. На вас лица нет. Ох, глотните настойки, полегчает…

Через несколько долгих секунд, справившись с болю, князь выпрямился.

— Нет, надо на могилу съездить, там вчера была ведунья и видела какого-то мага, человека страшного в чёрных одеждах, найдём лиходея и все тайны узнаем, только он на пять шагов впереди. Не дают поганцы, покоя Софье, но что делать, ума не приложу. Как защититься? У нас даже колдунов сильных не осталось. Эту заразу надо как-то снимать. Да и если вдруг признаю Василису, но у неё метки брачной нет. И если я объявлю её своей женой, то меня сочтут сумасшедшим, ты же сам сказал, что она чуть ли не рабыней была. Даже если простят мне такую связь, но её снова убьют. Посему, даже если наши подозрения вдруг каким-то чудом окажутся верными и в теле Василисы оказалась душа или память души Софьи, то об этом надо молчать, пока мы это дело не распутаем.

— Так точно, княже, так точно. Но я сегодня проеду в то семейство. Если что, то бумаги Василисы выкуплю.

— Тебе денег дать?

— У меня есть и в достатке…

Теперь князь вдруг придержал коня. Пристально посмотрел на своего гридня:

— Хочешь её перекупить? Она станет твоей рабыней?

— Получается, что так. Вы сами сказали, что никто не позволит вам её ни признать, ни даже наложницей сделать. Особенно если она рабыней была. А так я смогу её, хоть бы защитить.

— НЕ СМЕЙ ЕЁ ТРОНУТЬ! — вдруг прорычал князь.

Григорий вздрогнул, глаза округлил и не сразу нашёл что ответить:

— Да не посмел бы. Да и она на вас смотрит так, что никого другого не видит…

— Вот именно. На тебе денег и если придётся выкупить документы, то оформляй на моё имя. Она в любом случае моя! — внезапно, сам того не заметив. Князь принял непростое решение, что Василиса теперь его собственность. И внезапно метка перестала жечь. Задрал рукав и заметил, что краснота прошла и теперь знак стал обычным, словно он только что принял решение взять за себя суженую деву.

В голове промелькнула мысль, что не обязательно на руке девицы метка может объявиться. Надо бы заставить Липоиду сходить в баню вместе с Василисой, осмотреть тело и вдруг да найдётся метка. От мысли по телу протекла живительная, возбуждающая энергия, от которой из-за траура и горестных обстоятельств нужно бы отмахнуться. Но силы вдруг вернулись, боль отступила, и голова прояснилась, словно морок и кручина отступили. Князь заставил коня перейти на рысцу…

Меня усадили за пустующий стол у большого окна и забыли. У всех свои дела и работы, судя по всему, очень много. У каждой швеи на столе ворох шитья, у кого-то скатерти, у кого-то салфетки, рушники или одежды, а у той, что сидит передо мной детские вещички. Я от них не могу отвести взгляд. Сердце придавливает от боли и радости одновременно, если хотя бы рубашечку смогу вышить сыну, то между мной и им связь установится. Причём, я же могу вышивать не цветными нитями, а волшебными, никто и не заметит.

Однако что-то я в них разочаровалась, нитях этих. Вот у меня платье с узором, а толку от этого я и не чувствую. Если бы муж меня признал, вот это было бы настоящим чудом.

Отгоняю от себя мысли, какие неустанно крутятся в голове, как лошадка на мельнице по кругу одно да потому. Какое счастье, что никто на меня не смотрит, даже если магия меня одолеет, то никто и не заметит.

Выбрала нитки светло-голубые, синие и белые, узор решила свой любимый, северный, снежинки да льдинки, цветочный узор тоже можно, но так многие умеют. Начала шить и сразу вокруг себя заметила витающие нити силы, или магии. Так, пока и не разобралась, но одно уяснила: эти нити как-то связаны с судьбой.

Не удержалась, поймала одну и вдела в иглу вместе с голубой ниткой. И пошла работа, но не так, как я в доме стариков ухнула в беспамятство, нет, сейчас из последних сил держусь. Хотя работаю также быстро, только иголка сверкает и новую нитку едва успеваю вдевать.

Час, наверное, я вышивала, до того момента, как кто-то прозвенел в большой колокол и крикнул: «К обеду!».

Все ожили, зашевелились, и я тоже скорее закончила свою работу, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание, да куда там.

— Новенькая, покажи, что успела…

Домна сама подошла, потягиваясь, чтобы вернуть к жизни затёкшую спину и шею. Я осторожно воткнула иглу в ткань и подала свои пяльцы начальнице.

— Это ты сейчас столько сделала?

Киваю.

— У тебя что, руки заговорённые?

Смотрю на свои обычные руки и пожимаю плечами, а вокруг нас собрались любопытствующие женщины. Смотрят на меня, на мою работу, шепчутся.

— Удивительной красоты вышивка, и такая утончённая, у тебя дар. Говорить не можешь, а шьёшь, как большая мастерица.

Уф, наконец-то, улыбаюсь и киваю. Потому что теперь они должны меня принять.

Начальница, как, и хозяин лавки, провела по вышивке рукой и с великим нежеланием вернула пяльцы на рабочий стол, вздохнула и спросила уже более дружелюбно:

— Сейчас обедать, знаешь где трапезная?

Качаю головой из стороны в сторону.

— У тебя койка есть?

Киваю, что да.

— Марья, проводи новенькую, пусть свои вещи оставит на койке, и после отведи её в столовую. Степанида сказала, что её сам князь нанял или гридень, непростая птица, посему, если не хотите проблем, не задирайте её. Всё поняли? — начальница сказала это таким тоном, что все отступили, а мне стало не по себе, неужели ко мне кто-то ещё и задираться может? Хорошо, что она предупредила.

Пяльцы и нитки оставила пока на рабочем столе. Марья молча, словно я не только немая, но и глухая, взяла меня за руку и повела на третий этаж и очень удивилась, когда я открыла дверь в отдельную комнату.

— Да ты и впрямь фифа, за какие такие заслуги можно получить отдельные покои во дворце?

Пожимаю плечами, осматриваю своё скромное жилище и выхожу скорее, чтобы не разозлить Марью окончательно, да и обед пропустить очень не хочется. Но чую, что теперь разговоров обо мне умножится.

Молча прошли на первый этаж, недалеко от кухни просторная трапезная для простого люда. Изнанка дворца мне всё больше и больше не нравится, почему-то нет чувства защищённости, здесь все сами за себя, и никто не желает уступать хоть в чём-то. Хотя если посмотреть, то многие счастливы такой жизни. И настоящая Василиса, после адской жизни в доме сестёр-близнецов, попав сюда, была бы на седьмом небе. А для меня всё это пугающая каторга. И люди не самые порядочные, мужики над женщинами подтрунивают и довольно пошло, и женщины не остаются в стороне. Мне эти шуточки режут уши и заставляют краснеть, уж такие гадости да за столом — не просто пошло и грубо, это уже с грехом сравнить можно.

Но никого такие мелочи не трогают. Простой люд отдыхает, как умеет. Может быть, и не по злобе они так резко друг дружку подначивают, никто в драку не лезет и то хорошо. Охранников боятся.

Марья поставила меня в очередь к кухарке, что раздаёт гречневую кашу с горохом, морковью и ещё какими-то овощами, шлёпая по деревянным плошкам большим половником, и тут же второй рукой разливает горячий взвар в кружки. Очень скорая на работу тётка, ещё и нас подгоняет, чтобы не задерживались перед её вотчиной. Я всё равно зазевалась, меня ещё и Марья подтолкнула в спину и кивнула на большой стол, где горкой выложены нарезанные ломти свежего хлеба с довольно большим шматом сала каждый.

Что ни говори, но Михаил щедрый к своей челяди.

— Новенькая, бери два ломтя, это можно, не стесняйся, ты тощая, надо бока-то наедать, — Марья уже забрала свою порцию каши, взвара и поверх плошки положила два ломтя хлеба с салом, и кухарка ей замечание не сделала.

Но мне и этого много, потому взяла один кусок и пошла к тому столу, где сидят белошвейки, вышивальщицы и портные. Все обсуждают разное, но косятся на меня. Видать уже Домна поделилась своим мнением обо мне и о работе, и о том, что я, скорее всего, сплю с княжеским гриднем. Это пока не точно, но когда Марья подтвердит про отдельную келью, все точно решат, что я чья-то любовница.

Чувствую, что на ближайшие недели у всех этих людей только и будет дело, что обо мне судачить. Опускаю голову и начинаю проворно есть, только сейчас поняла, какая я голодная.

— Новенькая, а правда, что тебя сам гридень привёз? — какая-то баба не сдержалась и решила вывести дело на допрос, да только что с немой взять. Кажется, я впервые обрадовалась, что не могу говорить.

Пожимаю плечами и продолжаю есть. Тогда эта настырная болтунья пристала к Домне.

— Тебе же Степанида что-то эдакое рассказала, ну расскажи, отколь такую птицу залётную к нам принесло?

— Федора, ты бы угомонилась. Новенькую зовут Василиса. Шьёт она мастерски, так никто из наших не умеет. Потому и наняли для тонких работ, на какие вы не способные. Гридень привёз, или сам князь, может переманили у кого-то. Такие мастерицы дорого стоят, потому Григорий Ермолаевич и приказал за девицей смотреть и не обижать. И без того Богом обижена, немая.

Я даже жевать перестала, смотрю на мудрую Домну с величайшей благодарностью. После её слов, кажется, все посчитали, что действительно просто ценная работница, ещё раз покосились на меня, поняли, что загадочности во мне с гулькин нос, и интерес потеряли.

Теперь не стесняясь, продолжили свои разговоры, в основном про мужчин, да про детей. Здесь есть портнихи, кто на работы каждое утро приходят, а вечером уходят домой ночевать, потому как они семейные.

А есть и такие как я, на полном пансионе. Нам и оплата меньше, но это со слов из бесконечных разговоров. За работой, оказывается, разговаривать нельзя. Но меня это правило, по понятным причинам не касается. Но сейчас, я, кажется, узнала все тайны нашего швейного цеха.

— Девушки, вы так до нужника не успеете сходить, разгалделись, как галки. Осталось всего ничего времени до начала работ, — прикрикнула Домна, когда парочка самых голосистых, слишком уж громко начали обсуждать свои дела, да ближайший поход на рынок в субботу. И одна из них, вдруг сказала, что новенькая продешевила, с таким мастерством, ей бы в городе за год можно на дом навышивать. А тут будут копейку зарабатывать да сидеть на казённых харчах. Вот эта фраза и разозлила нашу начальницу.

Но вторая болтушка как санки зимой с горы летят, так и она не смогла вовремя замолчать и довольно громко выдала.

— Да видать, что рабыня! Несчастная, с такими руками и невольница.

Мои щёки порозовели, но сказать, что я вольная, не могу. Да и что от того изменится — ничего. Молча отнесла свою пустую посудину и поставила на широкий стол, так же как все, теперь я примерно понимаю, где здесь и что. Потому решила сбегать в коморку, переобуть коты на башмачки, умыться в уборной и вернуться на работу.

Когда пришла, то увидела на столе то, о чём мечтала больше всего. Белоснежное детское: одеяльце, наволочки для подушек, рубашку, штанишки, чепец, это всё одежды для сна, и я уже понимаю, что это для моего сына.

Домна подошла ко мне и пальцем показала на «урок».

— У нас есть срочный заказ, вышить нужно для малыша, вышивка должна быть неяркой, но очень красивой, цветочки не подойдут, лучше узоры из северных традиций, можно крестиком, можно гладью, но чтобы не стыдно было князю показать.

Едва сдерживаю слёзы радости, улыбаюсь и киваю.

— Тогда вот здесь тебе все нитки, какие нужны, и иглы у нас самые лучшие. Приступай к работе, за неделю справишься?

Киваю. Я и за пару вечеров справлюсь.

Кажется, вот она, тайная, тихая работа моей обережной магии. Я наконец-то поняла её суть. Никто не видит, но я сама сейчас вышиваю свою судьбу, и судьбу сына, и если повезёт, то и мужа.

Не уверена, что у нас с Мишей хоть что-то получится, однако свой план я помню, если князь сделает меня главной няней сына, то большего мне и не нужно.

Глава 19

— Может быть, ворожее Измайлова почудилось? Никого нет, и следов нет, хотя это и удивляет, что слишком уж чисто на могиле, — Григорий подошёл следом за князем, внимательно осмотрел свежую могилу, и ничего эдакого не заметил. Кроме двух неприятных ощущений, какие вполне могли быть ошибочными. Первое, что могила словно пустая. Второе, что князь уже не в себе, и его пора уводить скорее, ему очень тяжело здесь находиться.

— Хочу побыть с ней.

— Конечно, мне отойти?

— Останься, ты чуешь? — князь тяжело опустился на широкую лавку у могилы и теперь неотрывно смотрит на резной крест.

— Что? Вы какую-то магию учуяли, обряд?

— Не очень хорошо, но да, обряд какой-то провели вчера, это уже не порча, а сокрытие следов преступления, возможно, если встречу, то мага узнаю. Но скорее всего, он затаится. Кто-то его нанял, возможно, привезли из другого города на работы, а сегодня уже и увезли с глаз долой и концы в воду. Посчитав, что сделали всё…

Князь поднялся и обошёл могилу жены, чтобы удостовериться, что на земле вокруг нет следов разрушений, таковых и не обнаружилось. Всё прибрано, и чисто, как и должно быть на очень знатной могиле. Да и сторожа не позволили бы что-то эдакое творить.

Поправил молодой вдовец еловые ветки и рукотворные цветы, вздохнул и снова сел рядом с Горячевым.

— Я ведь обладаю боевой магией, но она просыпается только в часы битвы. Таков был отец Софьи, она несла в себе его наследие и отдала моему сыну. Богдан вырастит очень сильным правителем. Даже если я женюсь ещё раз, а мне придётся, то всё равно никакой мой другой ребёнок не сравнится с первенцем. Я это к тому говорю, что Софья мне отдала всю себя. А я забрал, не подумав, забрал все её силы в свой род, что было великой глупостью. Она потому и пострадала, ни капли защиты в ней не осталось. И я сейчас чувствую именно это, пустоту и вину перед ней.

— Надо же, я то же самое почуял. Но это ли не подтверждение догадок? Может быть, Василиса…

— Молчи, не произноси свои догадки на могиле моей жены. Кем бы ни была эта девица, она не моя жена. И никогда ей не станет, даже если на ней остался отпечаток души Софьи. Сейчас твоё дело разузнать всё об этой деве. А моё дело, допросить воеводу.

Григорий выпрямился и повернул голову, долгим вопрошающим взглядом посмотрел на своего господина, не совсем понимая: причём здесь воевода.

— А он-то в чём провинился?

— Посмел обвинить Софью в каком-то покушении, что поймали какого-то человека с ядом, и тот сознался, что был связан с княгиней. Это нелепица чистой воды. Но теперь я знаю, какие вопросы ему задать. И знаю, что жена ни в чём не виновата. Надо найти этого мага, кто вчера был на могиле Софьи и думаю, что воевода знает больше, чем говорит. Недельку посидит на хлебе и воде да заговорит как миленький. Всё, не могу больше здесь оставаться. Совесть гложет, что не сберёг свою бесценную жену. А раз так, то теперь долг чести найти виновных и покарать со всей строгостью.

— Найдём…

Мужчины некоторое время стояли, склонив головы, и каждый думал о своём. Молча вышли с погоста, и также молча разъехались каждый по своим делам.

Князь свернул во дворец, наконец, побеседовать с воеводой Уваровым, до сего момента и вопросов толком не было, а теперь появилось и полно, можно и допрос учинить.

А Григорий с двумя гриднями чином помладше отправился выискивать дом, где живут сёстры-близнецы с тонюсенькими косами и злой мамашей.

— Заждался я, допроса, князь. Но ежели ты на мне только лишь злобу на жестокую судьбу выместил, то тоже понимаю.

Платон Антипович стоит в центре просторной допросной, и всё ещё с гонором своим не расстался, уж такое с него снисхождение к слабостям княжеским стекает, что утонуть можно.

— Понимаешь? Ладно, я тоже понимаю. Возможно, погорячился, но ты обвинил Софью в преступлении, со слов какого-то пойманного «гонца» со склянкой яда. И где эта склянка, и почему мне о пойманном человеке сразу не сообщили. Но и это уже не столь важно, ты мне лучше скажи, у кого из наших врагов смелости достало мага в город привезти, да такого, что на меня морок навели? Да Софью со свету сжили, не пощадив мать малолетнего наследника.

Уваров ухмыльнулся, опустил голову, словно под ногами на полу есть подсказки верного ответа, что жизнь сбережёт. Выждал некоторое время, собрался с духом и решился:

— Хочешь начистоту, так слушай, княже. Время твоего рода ушло. Всегда испокон веку Волков нами правил. Да, ослаб его род, но восстановился. Теперь у него пять сильных сынов и дочь Лютица. Тебе бы послушать доброго совета, да жениться на ней, стать под крыло тестя сильного воеводой, и уцелел бы. Но ты Лютицу отверг, Волкова в совете задвигаешь в угол, как пустой сундук, и это никому уже не по нраву. Видать, пришло время открыть тебе глаза на правду, кончилось твоё правление. Не жену твою хотели убрать, а тебя. Да она забрала на себя проклятье, спасла твою буйную голову, да не надолго. Так или иначе, слаб ты, и это уже все видят, раз жену не смог защитить. Мой тебе совет, собери всех боярских заседателей, пригласи Всеволода Волкова и пусть он тебе слово своё молвит. Соизволит взять тебя зятем, или уж выгонит в изгнание, зато хоть сына сбережёшь. Да жена упокоится, против магических сил, какие призвал Волков, тебе не устоять.

— Вот, значит, как ты заговорил, я ещё живой, здоров, а ты уже на сторону соперника переметнулся? И не стесняясь его и сдаёшь. Хорош, ты — товарищ!

Воевода снова ухмыльнулся, но вид на себя напустил безразличный, как человек, знающий исход событий и уже ничего не боящийся.

— Убить меня ты не посмеешь, а твоего веку на троне осталось считаные недели. Метка брачная тебя и убьёт! За собой утянет, я тебе совет давал жену отпеть. Ты не решился. Твоей суженой стала Софья, её душа тебя на тот свет утянет, врагам даже делать ничего не нужно. Прости, друг, но с этого момента, каждый сам за себя. Можешь меня хоть в казематы закрыть, но это уже ничего не изменит…

— Да уж, не изменит. Но ты в казематах за предательство даже эти недели просидишь да взвоешь. Вижу, что знал о планах Волкова и молчал. Играл передо мной, как скоморох на Масленичном гулянии, а всё, чтобы правду утаить и тем дать время врагам дела свои тёмные на могиле моей жены сделать.

Ох, как княжеские кулаки чешутся, но на этот раз сдержался, есть другой способ отблагодарить «друга верного».

— Эй, охрана, в казематы предателя, на хлеб и воду. Ежели кто-то начнёт сплетни о моей жестокости, то вот оно вам слово моё: поспособствовал наш бывший воевода погибели княгини Софьи. И меня бы изничтожили, да силёнок не хватило. За это смерть полагается, однако подождём, когда всех предателей и заговорщиков переловим. Вот такое моё решение. А утянет ли меня покойная жена на тот свет, это ещё посмотрим. Жаль, Уваров, не сможешь передать своим сотоварищам мои слова лично. Уведите с глаз долой…

Бывший воевода вздрогнул, одёрнул руку, когда один из крепких охранников попытался надеть кандалы. Не поверил Платон Антипович, что князь посмеет решиться на такую жестокость. Но бравые молодцы быстро умяли ретивость бывшего начальника, надели самые обычные кандалы на руки и на ноги, и повели с княжеских глаз долой, под мерный грохот тяжких цепей, какие снимаются только вместе с волей или с покойника.

— То-то же, а то раздухарился, и уже требует отдать власть за здорово живёшь. Совсем распоясались. Эй, кто там есть! — теперь уж показалось, что всё прояснилось. Осталось дело за малым, узнать, от кого был тот человек, кого поймали во дворце с ядом, и сразу же допросить Волкова, опасное дело, но иначе никак. С врагами церемониться нельзя.

В допросную влетел дьяк, что обычно допросы записывает, низко поклонился и, не разгибая спины, спросил, по какому вопросу отчёт держать.

— Ты на допросах присутствовал того человека с ядом?

— Так точно. Омороченный какой-то, всё твердил, что княгиня, простите, ведьма. Уж такие слова пакостные мы вам не стали доносить, не вам таку гнусность слушать. Это был приказ воеводы, он потребовал молчком сидеть, чтобы не поднять смуту…

— Омороченный? Значит, воевода распорядился за моей спиной решение принял, — появилось неприятное чувство, что кто-то очень уж увлёкся, заигрывая с магией, и если до такого дошли, что своих людей на преступные дела оморочкой отправляют, то и в остальном они не погнушаются, уже не погнушались.

— Так точно, наш лекарь попытался его в чувства привести, но не смог. Отмучился, несчастный, и с концами.

— А бутылёк с ядом?

— Разбился, этот же бедолага и разбил о стену, когда его задержали. Чудно всё, наговором разит, как от отхожей ямы, простите. Но мне кажется, что этот человек хотел незаметно в общей трапезной вылить зелье в котёл с едой, и потравить работников, чтобы негодование вызвать и смуту в народе. Но зелье разбито, а его дурные слова про то, что это приказ покойной княгини, кроме троих верных гридней никто не слышал. Дело со слухами удалось замять. За трапезной сейчас неустанно охранники наблюдают, больше ничего такого не допустим.

— О деле пока пусть все причастные молчат. Про наговор уж наш воевода постарался и всем растрезвонил сам. Но про невиновность Софьи сказала ведунья, так что всё это пустое разжигание розни, и кто эту игру затеял, я уже знаю. Постарайся разузнать, на каком подворье этот омороченный служил.

— Ямщик, сам по себе, Фролом кликали, видать, случайно попался под руку лиходеям.

— Нет, не случайно, он и привёз в наш город какого-то мага, и чтобы лишнего не болтал его на дело и отправили.

— Проверим на ямских слободах авось кто ещё его знает, да его седока-то и видели.

— Дело говоришь, узнайте, хоть бы с какой стороны в наше княжество въехали, или из какого города прибыли. Только тихо, против сильного тёмного мага противостоим, он уже дров наломал, и ещё пакости сделает.

— Я начальнику охраны скажу, чтобы службу несли с ройным рвением. Не приведи Бог на нас новой напасти. Разрешите идти и исполнять?

— Да, и отчёт не забывайте давать по всем вопросам.

Дьяк ещё раз низко поклонился и вышел, вытирая холодный пот со лба, ладо бы простое дело, а здесь такая пакость объявилась, кто-то тёмной магией промышляет.

Князь, оставшись в одиночестве, ещё раз задрал рукав на рубахе и внимательно рассмотрел обновлённую метку, тут не захочешь да поверишь, что кто-то попытался магическим способом привязать его к мёртвой душе.

— А она выжила… Не может быть, чтобы Василиса… — он даже постеснялся вслух произнести свою догадку, потому что такого быть не может. — Есть только один способ проверить, но надо ли?

Так уж случилось, что Григорий слегка запамятовал, на каком из перекрёстков заприметил впервые Василису. Вроде был пешеходный мосток через протоку, но их оказалось аж три, пришлось проверять сначала первый проезд от широкого тракта, и там никто не признал сестёр-близнецов.

На втором своротке, подходящем по воспоминаниям, попалась бойкая бабёнка с коромыслом через плечо, выслушала и отправила добрых молодцев через улицу, да на другую сторону.

— Господин, вы не с той стороны заехали. Знаю дом энтот, муж у них когда-то служил. Можно налево проехать, потом свернуть и до конца, а там по праву руку. Али вот по нашему проулку до конца, и потом ещё один широкий проезд, и там по леву руку свернуть. Дом высокий, частоколом огороженный, собаки у них, и как же там хозяйку-то? А! Федотовы, а хозяйку Акулина Степановна кличут. Точно, ага. Так и есть. Противная баба, ой противная.

— Благодарствую за помощь, поедем через ваш проулок! — Григорий уж развернул коня, и его товарищи следом.

— Поезжайте с Богом, чего уж, сейчас вам с пакостной-то бабёнкой встреча надолго запомнится, уж она вам настрой-то на неделю подпортит, — напутственные слова женщины уже подействовали, да не лучшим образом.

— Постойте-ка, — Горячев придержал коня и сделал правильное дело, с противными людьми лучше хитрее быть. А хитрость здесь одна: за деньгу, она всё скажет, особенно если поймёт, что Василисы ей уже не видать, как своих ушей.

Переложил гридень в карман десять медяков из кошелька, чтобы не показывать Федотовой весь возможный куш.

— Вредная, не вредная, а за деньги всё расскажет.

Дом и впрямь показался крепостью, уж такой высоченный забор не каждый боярин себе возведёт. Долго пришлось стучать в ворота, какие на деле оказались очень уж хлипкими, того и гляди завалятся. Осторожно погремев, да крикнув хозяев, решили ждать, пока нерасторопная прислуга выйдет, да откроет незваным гостям.

Вздыхая, кряхтя, и крестясь выбежал старик, охая, открыл ворота, прилагая не дюжие усилия, чтобы те не завалились на него же.

— Здравия желаю, господа, а вы каких будете? Уж простите, дом вдовы, у нас девы на выданье, добрых молодцев не привечаем.

— Княжеских мы будем. Гридни князя Михаила! Открывай ворота шире, собак убери, к хозяйке есть срочное дело по приказу самого князя! — Степан, как самый громкий решил грозным басом испугать старика, да заставить шевелиться, а то, как не живой.

А в мутных окнах появились две физиономии, разглядели добрых молодцев и послышались визги, крики, шум. Словно две кошки мышку не поделили.

— Слышали парни, в доме невесты есть, так что не шумите, не спугните удачу-то…

Горячев не успел договорить шутку, что может кто-то из парней себе зазнобу найдёт, как в доме раздался гулкий шум, словно сундук с крыши свалился.

— От, злыдни, всё покою нет от них. Поубивались никак, дурёхи, прости Господи, уж такие пакостные, — старик как-то слишком уж устало проворчал, даже не взглянул на дрожащий дом. Но ворота открыл настежь и гостей в ограду впустил. При таком привратнике девам замуж долго не выйти, всю правду и выдал.

Через некоторое время на крыльце объявилась дородная, покрасневшая хозяйка дома, шумно выдохнула и добрым молодцам не показалось, что у тётки с утра на столе рюмочка стояла, да не одна, уж так несёт, словно от ямщика на праздник. За широкой спиной маменьки выстроились две совершенно одинаковые дочери, с лицами, лишёнными хоть какого-то намёка на привлекательность, две пухленькие хрюшки с тонюсенькими косичками, вздёрнутыми до неприличия носами и маленькими глазками, кои непрестанно моргают, изображая приятное удивление.

Забавнее всего, как одна из сестёр постоянно толкает вторую так, чтобы та скрылась от взглядов гостей за маменькой.

Гридни, едва сдерживаясь, чтобы не посмеяться над забавной картинкой, слегка склонили головы из уважения к женскому полу. Да и хозяйка, вроде как непростая, дворянского чина, или в прошлом очень зажиточная семья мещанская была, а теперь поиздержалась. Зато с такими проще говорить.

— С чем пожаловали из самого дворца, добры молодцы? — густым, низким голосом хозяйка сама начала переговоры.

Григорий представился и заметил, как порозовевшие лица девиц расплылись в романтичных улыбках. Этим девам хоть какой, лишь бы муж.

— Дело следующее: была ли на вашем подворье дева по имени Василиса. Нам нужны все сведения о ней…

— Она сдохла? Её убили? Она кого-то убила? Гадина сбежала, моё платье испортила и сбежала, — все три хозяйки наперебой загалдели, и ни единого доброго слова про Василису не нашлось.

— Что с ней случилось, сие тайна следствия. Нам нужно узнать кто она, какого рода дочь, всё…

— Дочери мои милые, подите в свои светёлки, у господ к нам неприятное дело, не хочу, чтобы вы слышали такие гнусности, какие мне придётся рассказать о нашей неблагодарной мымре.

Девицы оказали сопротивление, не желая уходить с крыльца, но мать их бесцеремонно втолкнула в двери, одну за другой. Но и сама на крыльце оставаться не собиралась.

— Пройдёмте в кабинет мужа, уж пятый год, как он помер, царствие ему небесное и земля пухом, — Акулина наспех перекрестилась и тоже вошла в дом, за ней прошёл только Григорий, посчитав, что и парням не стоит слушать её гнусности, уж эта женщина ничего хорошего не скажет.

В доме хоть нос затыкай. Вонь, серость, пыль, противно даже сапогами ступать, не то что рукой взяться хотя бы за ручку двери. Ни единого чистого места нет, а наверху снова послышался гулкий топот и визг. Девы снова делят женихов, им обеим приглянулся один, что повыше и черноволосый.

В любой другой ситуации Григорий бы усмехнулся, но сейчас дело вырисовывается нешуточное, тётка мерзкая и может войти в упорство, как старый гвоздь в бревне, и чего хуже, спалит все бумаги Василисы, если такие вообще остались.

В тусклом «кабинете» навалены какие-то вещи, сломанный стул, старая шуба, как прикорм для моли валяется в углу, от вековой пыли гридень не сдержался и громко чихнул.

— Будьте здоровы.

— Благодарю, и всё же давайте к делу. Слушаю вас со всем вниманием.

— Значит, не собираетесь вернуть мою дворовую девку? — Акулина покосилась на старый пустой графин, уступать она не намерена и княжеских гридней не боится.

— Нет! Такой возможности нет.

— Подохла? — спросила безразличным голосом.

— Неважно, меня сейчас интересует её прошлое. Итак, она не ваша родственница.

Наконец, Акулину прорвало:

— Ой, да, Боже мой, нет, конечно. Муж мой писарем в управе служил, давно дело было, как-то описывали имущество какой-то падшей бабы, долгов у неё на десятерых бы хватило. Назанимала, да и померла, уж не знаю, как можно было опуститься. Гулящая, у неё осталась дочь лет пяти-шести, мой муж по доброте сердечной ребёнка выкупил, заплатил аж пять рублей. А она мне и даром не нужна была. Лишний рот, противная, вечно ныла, скулила. Но мой муж её любил…

— Он её грамоте обучал?

— Ой, скажете тоже, кому она нужна, грамота эта. Её грамота была в горнице порядок содержать, на кухне помогать, штопать, и под руку не попадаться. Глупая она, как курица, какая там грамота.

— Значит читать и писать не умела…

— Не умела. Грамотная прислуга ворует и гадости делает изощрённые, нет уж, увольте, в моём доме обученным не место. Вот её купчая, долговая. Тут имя мамаши. И написано, что бастард, от знатного кого-то нагуляла. Поди в доме служила, да с господином своим и легла. Но то дело древнее, никому не интересное. Был бы отец порядочный, то девочку бы забрал. И кто мне теперь убытки возместит?

— Какие убытки? — Григорий вдруг решил, что ни копейки за Василису этой мымре не отдаст.

— Ну как же, она сбежала, платье прожгла, косу её растили-растили, она её унесла, а обязана была отдать моим дочерям, и хоть как-то отплатить нам за щедрость.

— Щедрость? На ней места живого нет, ходила в тряпье, каким даже нищие постеснялись бы прикрыться, — Григорий, получив бумаги уже, позволил себе не сдерживать злость.

— Это ты её полюбовницей взял?

— Погибла она, взял бы, да не успел. Документы забираю, в управе надо по всем правилам смерть записать.

— Ой, недоговариваешь, ты, гридень княжеский, деньгу пожалел вдове отдать…

— Отчего же пожалел, я вам взыскание не выписываю, три рубля в казну за издевательства над девицей, остричь косу — считай опозорить, а уж про её содержание и вовсе молчу. От хорошей жизни не убегают, так что да, я вас пощадил на первый раз, будете упорствовать, то заплатите в полной мере. А то ещё отца её настоящего найду…

— Не пугайте, пуганы уже, я законы знаю, нет такого штрафа, за остриженные косы у батрачек, я не дура.

— Вот и хорошо, что не дура, а то ведь и такой закон придумать недолго.

— Она от нас с косами сбежала, так что не приплетёшь, а вот ножницы и нитки украла.

— Писать умеете?

— Немного.

Разговор перешёл на деловую стезю, Акулина стала сговорчивее.

— Тогда напиши расписку, что никаких претензий к Василисе более не имеешь, и передала бумаги Василисы самому князю Михаилу Васильевичу Медведеву…

— Ой, вы сами напишите, я распишусь, но за пять рублей.

— Никаких рублей, иначе взыщем за все наши хлопоты по девице и опознанию её.

— Пишите, подпишу, как на рынке, ей-богу, на черта она мне вообще сдалась, дура окаянная, — она закатила глаза, выражая полнейшее разочарование. Григорий, сохраняя серьёзный вид, достал из небольшой сумки планшет с бумагой, чернильницу и перо. Пристроился на пыльном комоде и записал расписку.

Через несколько минут, с самой дешёвой купчей на Василису, и чувством невыносимого раздражения, Горячев вышел на двор, вдохнул свежий воздух и заметил старика, что теперь оделся теплее и уже спешит к воротам.

— А скажи-ка мне, старик, Василиса была смышлёной?

— Да что вы, барин! Нет, она головой шмякнутая, в детстве её наши девочки столкнули с лестницы, думали, помрёт, а она выкарабкалась, но слегка разумом-то тронулась. Штопала неплохо, это у неё не отнять, а в остальном чистая, юродивая да блаженная. В день перед побегом прям очень изменилась, уж так красиво говорить стала, что я диву дался. Но, скорее всего, она просто претворялась дурой, а в день побега решила, что хватит с неё. Я видел, как она сбегала, но хозяйкам не сказал, и видно сгинула несчастная, не повезло бедняжке…

— Благодарю за честный ответ, держи рубль, хозяйке не показывай, ну бывайте, хозяева.

— И вам не хворать, в добрый путь! Князю поклон от нашего дома.

— Поклонимся, не беспокойтесь…

Весь вечер после обеда я трудилась над одеяльцем для сына, вышивала обережный узор гладью и нитей магических не жалела. Успела сделать четверть задуманной работы. Другие портнихи на меня косятся, уже заподозрили неладное, но я и так стараюсь не спешить и не сиять, как в первый раз, теперь магическая работа мне хоть немного подчиняется.

— Василиса, это ты столько успела, воистину руки у тебя золотые. Очень красиво. Я вот думала сейчас показать вышивку госпоже, да уж лучше, когда всё завершишь.

Поднимаю брови на лоб от удивления.

Какая такая госпожа, уж не моя ли матушка приехала во дворец, за внуком смотреть?

— Что ты спрашиваешь? Не пойму…

Кручу головой, мол, ничего.

— Ну ладно, работай. И у нас не каторга, если руки устают, то можно встать, в уборную сходить, и даже на двор выйти, но не частить. Не для того нас нанимают, чтобы мы здесь прохлаждались. Хотя как ты работаешь, так тебе можно и час на улице прогулять, всё равно быстрее всех дело делаешь.

Она ещё раз посмотрела на мою работу, осторожно погладила пальцами, улавливая приятный, тёплый след силы, вздохнула и пошла на своё место.

День прошёл тихо, спокойно, я несколько раз выходила, чтобы отдохнуть да умыться. Но возвращалась быстрее, чем другие девицы, мне языком трепаться нет возможности. Была мысль, встретить свою служанку Липу, но что я ей скажу. Ничего.

Потому и эту мысль отложила.

Чуть позже, постараюсь упросить Григория устроить мне встречу с матушкой, если что, то на её карете…

И снова сплошное расстройство. Ничего такого матушке я сказать не смогу, даже за той чертой в городе меня кашель душит, как только начинаю о своём проклятье говорить.

Однако у меня есть один способ сообщить о себе — вышивка. Я умею особым образом прятать узелки, моя гладь двусторонняя, и узоры я сейчас вышиваю такие, какие в прежней своей жизни любила. Никто не обратит на это внимание, кроме матушки, и тогда она сама заговорит, а мне останется только кивать, да может записочку написать.

Воодушевлённая новой надеждой, дошила ещё один узор на одеяльце и рабочий день завершился. Я решила, что надо бы взять с собой чепец сына, и его уже вышивать в своей комнате на полную силу, используя магию.

Женщины уже утратили ко мне интерес, им бы затемно свои дела сделать. Городские быстрее всех убежали, те, что живут в общих комнатах, тоже куда-то ушли, а я решила сходить на ужин, и после уже заняться не просто вышивкой, а разобраться, постараться постичь тайну этих нитей. Почему они меня не так защищают, как бы мне того хотелось.

Сижу, жую и слушаю, о чём люди говорят, хоть немного вникнуть в суть событий, что произошли и происходят во дворце.

Один из охранников начал что-то про кандалы на самом воеводе, и второй ему тут же прицыкнул, чтобы не болтал лишнего. Какая-то служанка поворчала, что теперь в детских покоях, как в тюрьме, полы помыть и то допрашивают, и с пристрастием.

Закрутил Михаил канаты, навязал узлов, то ли ещё будет. Чувствую, что он только начал разбор чинить. Но против обеденной сутолоки и галдежа, разговоров за ужином поубавилось. Проникся люд, что время неспокойное и лучше сидеть тише, не болтать лишнего. На меня посматривают, но тоже без лишнего любопытства. Немая, что с меня взять.

А я чую, как сейчас меня столько людей «поминают добрым словом», что чуть трижды не подавилась. Не иначе Григорий нашёл дом, где жила Василиса, а теперь обо всём князю докладывает.

Очень надеялась, что меня позовут и хоть о чём-то спросят или скажут, но увы, не дождалась. Видать, дела поважнее моих во дворце образовались.

После ужина на несколько минут вышла на княжеский двор, но с той стороны, куда знатные не захаживают, хотелось бы узнать, что происходит, что такого мог про Василису гридень узнать, пусть бы сказал как есть. А мне бы записочку написать князю с просьбой, допустить меня к сыну. Но после слов служанки, что в детские покои никого не допускают и если и допускают, то тщательно обыскивают, то меня даже на этаж княжеский не допустят.

Лишний раз убедилась, что только вышивка моя поможет. И что надо бы не просто вложить в неё магию, но и шить так же, как раньше, и тем доказать свою сущность и право на место рядом с Богданом Михайловичем.

Вздыхаю и иду в свою келью, чем быстрее вышью, тем быстрее дело моё сдвинется. И князю бы обережный платок вышить. Что-то сильное и крепкое. Цветы репейника, да след лапы медведя. Или сразу герб его рода.

— Точно, вышью ему герб на платке, — прошептала и вздрогнула, потому что вдруг услышала свой голос. — Вот так новость в тишине, да в одиночестве я, оказывается, говорить могу да что толку, если никто не слышит.

Быстрее налаживаю свои пяльцы, осторожно натянула в них чепец, на угол, не очень удобно, но приспособить можно. И сразу оглянулась, в поисках самой яркой, сияющей нити, они тут же и начали вокруг меня виться, подцепила подходящую, вдела в иглу вместе с цветной шёлковой нитью и начала шить.

Шью в магическом дурмане, опять очень быстро, а ведь весь день работала, тело уж устало, но времени нет, надо скорее сыну оберег сделать. Стежок, ещё один, и вдруг замечаю, что тот самый узор, какой я вышила в таверне на своём платье, очень медленно распускается, словно кто-то подцепил его за одну ниточку волшебную и тянет к себе, и не просто тянет, но силы мои забирает.

Отложила своё рукоделие, подумалось, что это я силы мужу или сыну сама отдаю. Но нет.

Наша тоненькая семейная связь еле заметная, даже не шелохнётся, натянута, но слабенькая. А вот эта с каждой минутой всё крепче. Кто-то самым дерзким образом мою силу забирает. Не просто забирает, а становится сильнее за мой счёт, пытаюсь нить оборвать, чтобы эту дурную связь прервать, а никак.

Оборвать невозможно, узлы завязывать, запутывать тоже не помогает.

— Ох, позднее время, нельзя мне сейчас бежать в покои гридня, завтра рано утром придётся. Да и как простым людям объяснить свою беду? Не поймут. Нужно надшить свой узор на платье, потому как этот тайный пожиратель силы моей, сейчас меня опустошит, потом через мою связь за сына возьмётся, а после и за мужа. И так нас всех изведёт, и всё через меня.

Уже сто раз пожалела, что затронула золотые нити. Но нет, не зря, незнакомец с моими нитями запутался, он думает, что забирает остатки моей души, а я ему обманку подсунула, да время выиграла.

Скорее сняла платье, вставила его в пяльцы вместо чепчика сына и начала надшивать: уж сделаю узор большой, да запутанный, и тем самым отсрочку нам устрою, а там, глядишь, и найдут врага.

Шила до того момента, пока глаза не сомкнулись, чуть с табурета не свалилась. Пришлось работу отложить, на пару дней запас защиты я себе сделала.

Подумала и уснула крепко, как спят уставшие от дневных трудов рабочие люди.

— Ратмир Васильевич! А что крадучись, да мимо моих покоев, словно что-то скрываешь? Столько дней не видел тебя, брат мой. Теперь понимаю почему, прятки у нас снова, как в детстве?

Михаил Васильевич к вечеру завершил дела неотложные и сейчас собрался проведать тёщу и сына, узнать, ладно ли Пелагея Андреевна устроилась в новых покоях. А здесь случайно брата встретил и тот явно шёл тише обычного, намереваясь проскочить через узкий переход между своими покоями и княжескими.

— Не хотел тебя, брат, тревожить. Но, как ты сурово-то с воеводой, — Ратмир сделал вид, что не спешит и не крадётся, и почему-то посмотрел на лестницу, словно там кто-то сейчас есть. И шумно выдохнул, скрывая раздражение от неминуемого разговора, исход которого для него уже очевиден, что Михаил тотчас и подтвердил, сказав довольно резко, резче, чем следовало говорить с родным братом:

— Да, так будет со всеми, кто преступает закон и говорит слова лживые на невинных. Особенно на невинных и умерших. Он посмел умолчать о преступном деянии против нашего рода, понимаешь ли? Против нас затеяли дело нехорошее, и первой пала Софья, потому я тебя обыскался, предупредить, об осторожности попросить.

— Мне кажется, ты уж слишком натянул тетиву, скоро лопнет, я должен тебе сказать, всё равно не сегодня, так завтра узнаешь…

Ратмир красавец, высокий, широкоплечий, сильный, и лицом пригожий, на него все девы заглядываются, и немудрено, после старшего брата он первый жених в княжестве. И сейчас Михаил вдруг учуял новый след на младшем брате, и не самый добрый, тревогу в сердце вызывающий.

Неужто и этого переманили враги на свою сторону.

— Нехорошо здесь говорить. Хоть и тихое место, но пройдём ко мне…

Молча прошли в кабинет, двери заперли, сели не за стол, а на кресла напротив друг друга, однако настороженность так и не пропала.

— Говори, какую новость ты так тихо проносил мимо моей двери…

— Я обручился…

— Вот как? С кем из девиц, рода какого? И почему мне ни слова не сказал?

— У тебя траур, горе, о женитьбе, и я не должен бы думать. Но у нас уже давно с Лютицей всё обговорено. Мы друг друга любим, и её батюшка нас благословил.

Желваки на лице Михаила заметно заиграли, выдавая бурю, что сейчас неминуемо нагрянет. Сжал кулаки до хруста, сдерживая рвущуюся наружу ярость — ещё миг, и он сорвётся. Но нет: князь резко выдохнул, и пристально теперь смотрит на брата. Взгляд остался ледяным, хотя в глубине зрачков ещё пляшут отблески гнева.

Чего угодно ожидал, но, чтобы родной брат, родная душа, его крепость и спина, до того как сынок вырастит, и переметнулся на сторону соперника.

Ладно бы Лютица была писаной красавицей, но нет. Обычная, скучная дева, последняя дочь в семье, вся в мать свою, большерота, и, говорят, упряма. Да и других прелестей женских в ней кот наплакал, хоть бы умом взяла, но нет, и в этом промашка вышла. Когда за него её пытались посватать, то одного взгляда оказалось достаточно, чтобы не продолжать разговоры о помолвке.

Но все эти мысли Михаил оставил при себе, тут надо бы мягче и не наломать дров с молодым и горячим Ратмиром, иначе доверие растает и конец всему, но всё же решил сначала надавить:

— Ты разве не чуешь подвох, брат? Они на тебя оморочку навели, присушили, или как там у тёмных ведьм это называется.

Ратмир вспыхнул, надул губы, вроде муж взрослый, а порой ведёт себя хуже дитяти. Вот и в этот раз не сдержался и выдал брату старшему не стесняясь.

— Ты во всех теперь врагов видишь. Волковы со всем уважением к нам. Мы с ними должны обоюдно выступать, а не порознь, иначе не миновать усобицы, да в одном городе, это же хуже всего.

Михаил уж понял, куда разговор заведёт, встал с кресла, заложил руки за спину и сделал несколько шагов, памятуя давний разговор с батюшкой, о том, как легко на поле боя, когда враг виден и честно вышел биться. И как трудно в политике, когда враги исподтишка выбивают опоры, одну за одной, и когда никого рядом не окажется, вонзают предательский нож в спину…

Вот ровно это сейчас и происходит, хочется отдать Волкову должное, умён, хитёр, и на плаху себе интриг нагребает. Успел через дочь налить грязи в душу парня, уговаривать Ратмира сейчас невозможно, каждое слово он сейчас воспримет в штыки и озлобится.

— Хорошо, ты прав, Ратмир, прав во всём. Я лишь по тому судил, что между нами мужчинами говоря, Лютица не красавица, и не так умна, да упряма, тяжко будет тебе с такой женой, даже в постели получишь колючки вместо ласки. Жена — это не только для сердца радость, ты уж знаешь, как это сладостно ласкать свою ненаглядную.

Проговорил и сорвался голос, пришлось помолчать немного, закрывая боль, тоску и печаль оттого, что он сам никогда больше вот так не приласкает Софью. Но выдержал и продолжил непростую хитрость городить, да брата с дурного дела ненароком сбивать.

— Ты, братец, молод. Но раз выбрал, то я не смею тебе препятствие чинить, даже ежели сам отец Волков что-то недостойное против нас совершил, Лютица не виновата. Выжди положенный срок траура и женись, раз невеста по сердцу пришлась. Всё же Софья тебе не чужая была, да и я как на твоей свадьбе буду сидеть, чернее тучи? А за это время ещё к невесте присмотришься. Но помни, ближе тебя у меня сейчас никого нет, но и запретить я тебе не могу.

— Хм, не думал я, что ты так быстро согласишься. Ждал крика и ругани, ведь ты против Волковых во всём, а тут… Или слабость свою почуял?

— Моя слабость в честности, я с тобой говорю, не таясь и злых умыслов, навредить тебе, Ратмир, у меня нет и не будет. Ты сын матери моей! Понимаешь ли, что это значит? Вот и я об этом. Но если этот союз сделает тебя несчастным, мне будет больно вдвойне. Вот такое моё слово, братец. Не о политике я сейчас пекусь, а о твоём мужском счастье. Уж поверь, плохая жена — хуже каторги, и это на всю жизнь!

Ратмир широко раскрыл глаза и смотрит на брата, как на диво дивное, словно впервые встретил:

— Как ты вывернул дело, хорошо, раз ты уступаешь, чему я весьма удивлён, то я послушаю совета и сделаю, как ты просишь. Траур выдержим и о помолвке объявлять не будем. Но одну просьбу всё же хочу передать.

Ух, каких трудов стоило Михаилу не вспылить, прекрасно понимая, о какой просьбе сейчас пойдёт речь, подлецы вывернули, знали через кого просьбу послать, чтобы не получить отказа.

Ратмир, словно не заметил, как у брата лицо помрачнело, послание тут же и выдал:

— Платон Антипович по материнской линии Лютице дядя, они слёзно просят отпустить его…

— Отпущу, но он посмел, не имея оснований и доказательств, обвинить Софью в предательстве. Три дня посидит, ежели слова раскаяния услышу, то отпущу. А если нет, то придётся ему ждать окончание дела об отравлении челяди, тут уж прости, брат, но закон есть закон. Оправдаю во всеуслышание имя покойной княгини, тода и воеводу отпустим, если его вины нет.

Здесь Михаил снова слукавил, а Ратмир, видать от Лютицы глупостью заразился и подвоха не заметил, принял за чистую монету и спорить, настаивать не решился.

— Тогда три дня и волю, и я при вашем разговоре хочу присутствовать, сам услышу его слова и твой ответ. Чтобы без подвоха…

— Как скажешь, ничего тайного в этом разговоре не будет. А теперь, раз у меня всего три дня, то будь любезен, иди к себе, а я с Григорием переговорю по этому делу. Надеюсь, что всё выяснится…

Старший брат по-отцовски похлопал по плечу младшего и выпроводил за дверь, одновременно потребовал от лакея срочно позвать гридня Горячева.

— Он уж ждёт, приехал из города, трижды просился, говорит, дело сложное, да такое, что…

— Хватит болтать, тоже мне, глашатай, зови молча, — если с братом Михаил сдерживался как мог, то сейчас лакею посчастливилось услышать всю мощь княжеского голоса.

Но и звать гридня не пришлось, сам Григорий прибежал, взглядом показал на пачку старых бумаг и свитков.

— Нашёл?

— Да! Здравия желаю, дело такое любопытное выкрутилось, но доказательства все косвенные, боком притянуты. Однако ниточка ведёт в очень интересный дом, сейчас всё покажу и расскажу…

Горячев не Ратмир, с ним можно и не церемониться. И не с бумаг надо начать, а с важного государственного дела:

— Пока разбирательство идёт, назначаю тебя моим воеводой. Вот приказ приготовил, подпиши согласие и поздравляю. Завистников, забот и хлопот добавится, но и жалование тоже. И покои тебе другие распорядился выделить, более достойные нового чина.

— Как? Я ж не того чина…

Григорий оторопел, замер, глядя на своего князя с великим недоумением.

— Сейчас не в чинах соль, а в верности. Посадил я Уварова в казематы, да в кандалы. Да-да! Вот такой я нынче злодей, тут же примчался Ратмир, хорошо, не примчался, а попался под руку. Не думал я, что он бестолочь такая, даже язык не выворачивается сказать вслух, но он собирается обвенчаться с Лютицей. Оморочили парня, потому я с ним решил хитростью. В отказную не иду, но попросил его, пока траур не объявлять о помолвке. А он мне в ответ новое требование, чтобы отпустил я дядю невесты. Столько времени мне воевода служил и ни единым словом не обмолвился, что в родстве с Волковым, значит, то умысел и не из самых добрых побуждений. Обложили нас со всех сторон. Продыху нет, друг мой. И времени тоже нет, я сказал Ратмиру, что трое суток подержу Уварова в темнице за наговор против Софьи, а после, если не докажем вину и причастие Волковых к смерти княгини, то придётся отпустить предателя. Тут вот ещё дьяк записку оставил по делу об отравителе, позже прочтёшь, тебя, как моего верного соратника, в сие дело Уваров и не допустил, всё в великой тайне делал. Думаю, что сие тоже по приказу Волковых, они решили смуту учинить, да по всем правилам.

Князь положил на край стола бумагу со скудными показаниями того ямщика, что был пойман с флаконом яда. Но новый воевода не поспешил не удивляться, ни бумагу читать, то уж дела прошлые. Он намного интереснее принёс сведения.

— А теперь дозволь мне отчёт сделать. Нашли мы это пакостное семейство. Уж как там Василиса жила и выжила, диву я дался, но видать до последнего времени девочка и впрямь недалёкая была. Её с лестницы столкнули мерзкие хозяйские дочери. Увы, за то не привлечь.

Князю новость по сердцу резанула, припомнились огромные, напуганный глаза тощей девушки, жалостью отозвалось где-то в душе её хрупкость и беззащитность. Однако с Софьей несчастную батрачку никак невозможно сравнить, ни красой, ни умом, ничем…

— Но сейчас она тоже молчит, с чего ты взял, что она вдруг поумнела?

— Да в том-то и дело. Она не всегда молчит, заклятие на неё действует либо рядом с вами, либо во дворце, а в городе она говорить может, но не обо всём. Кашель её душит, стоит только про вас и про Богдана начать разговор. Поумнела в один день, когда и начала от лица Софьи говорить, это и старик слуга подтвердил из пакостного дома. Но не только это вас удивит, послушайте всю присказку к нашей сказке. Был когда-то в городской управе писарь Федотов Назар Нилович, и служил он под руководством одного из братьев князя Волкова, Мстислава Яромировича Волкова.

Горячев не спешит отдавать пачку документов в руки князя, желая рассказать быль, как легенду, больно уж история выглядит сказочно.

— Так, хлипкая связь нарисовалась, а дальше-то что?

— Однажды писарь присутствовал при описи имущества скоропостижно и очень загадочно помершей женщины, жившей при достатке, и на самом деле вполне порядочной, некая Шилова Анна Юрьевна. За несколько лет до смерти своей служила Анна в доме князей Волковых, а потом получила отставку да скандальную, но дело замяли, её обеспечили, чтобы не бедствовала и выгнали. В положенный срок она родила девочку Василису, дала ей отчество Юрьевна и свою фамилию. Но отец семейства — кто-то из клана Волковых.

— Вот так новость. Но постой, не обязательно она с господином легла или принудили её. При таких домах полно и простых мужиков, не самых порядочных. Если Василиса на мать похожа, то тут уж ясно-понятно, что и Анна была интересной женщиной, и явно не такой измождённой от тяжёлой доли.

Князь вдруг очень заинтересовался делом. Так заинтересовался, что в нетерпении забрал бумаги из рук воеводы и сам начал бегло рассматривать, слушая продолжение истории:

— Нет, чутьё подсказывает, что отец Василисы именно очень знатный, не из простых. Я успел книги поднять, некоторые сведения из архива выудить. Скудно, но многое прояснилось, на основании бумаг из управы, обнаружилось, что после смерти, объявили Анну должницей, замяли и забыли дело, провели опись, и начальник Мстислав-то Яромирович, приказал подчинённому Федотову выкупить девочку и забрать, в счёт долга матери. За пять рублей выкупили свободную, чтобы с глаз подальше убрать. Вот и думается, то ли сам Мстислав был отцом, но он сейчас помер, то ли наш нынешний соперник Всеволод. Других кандидатов-то нет, пацаны Всеволода ещё совсем мелкими были.

Князь, услышав, как дело вывернулось, в удивлении откинулся на спинку кресла и замер, не веря ни единому слову. Потому как сие вообще невозможно.

— Дело очень любопытное, но мы не придём и не сможем доказать, вопрос в другом, какое Василиса имеет отношение к Софье. Почему дух моей жены отпечатался на этой блаженной девушке, дочери врага, скорее всего, причастного к смерти самой же Софьи! Твою ж налево, вот он и ответ! Это всё закон магической силы. Возмездие — вот что сработало. Волковы и Василису низвели до рабыни и Софью извели, да, похоже, что и Анну когда-то убили, она поди пришла просить ещё денег, и тем предрешила судьбу свою и дочери. Вот тебе и яичко к святому дню.

— Да, князь. И я ровно так и подумал. Сила возмездия тоже не дремлет, просто так ничего не случается. Но что если душа Софьи…

Григорий уж было произнёс своё предположение, но закончить фразу не решился.

— Это исключено, единожды моя жена сказала что-то через блаженную деву и, скорее всего, уже перешла в мир иной. Воевода сказал пакостное, что вот эту метку мне навели и связали с покойной женой, чтобы она меня за собой увела. Они бы точно знали, что душа не спокойная, и предприняли бы другой способ меня сжить со свету. Но они пока ничего не предпринимают.

Григорий вздохнул, разумом понимая, что резон в словах княжеских есть, но душа шепчет иное.

— Но с ней я могу поговорить, заберу её в город и расспрошу. Если она, конечно, сможет ответить.

— Есть другой способ проверить даже два, — князь теперь говорит очень тихо, находясь всё ещё в глубокой задумчивости, словно решаясь на проверку Василисы.

— Какие?

— Первый, это отправить девицу в баню с Липой, верной служанкой Софьи, и если та найдёт на теле Василисы знак, значит, ты прав.

— Да, дельная мысль, а если нет?

— Поцелуй. Если она меня поцелует, я почувствую душу Софьи.

— Может быть, с поцелуя начать?

— Григорий, я тебя сделал воеводой и уже раскаиваюсь…

Горячев поднял брови домиком, не успевая уследить за вихрем княжеских рассуждений.

— Что-то я не догоняю ваши мысли, княже, уж простите!

— Она батрачка, ещё и бастард, да, судя по всему, из рода врагов, Василиса — последняя женщина, с какой у меня может случиться не то что поцелуй, но и рукопожатие, даже Лютица с её норовом больше подходит, но её уж братец сосватал. Оттого и душа болит. А если кто-то догадается, что Василиса та, кем является, то её со свету сживут быстрее, чем я моргнуть успею. Потому я даже не хочу пытаться. Надо подождать и посмотреть, как метка будет себя вести. А ты за это время за девочкой присмотри, чтобы её никто не обидел, и без того натерпелась, горемыка. Она теперь моя собственность, и самая ценная, головой отвечаешь…

Князь поднял расписку Федотовой с отказом от прав на Василису.

— Слушаюсь. Но с Липой в баню её отправить-то можно?

— Не сейчас, чем меньше людей знает, тем мне спокойнее.

Стоило Григорию выйти, Михаил вспомнил ещё более надёжный способ проверки. Достал из-за пазухи лист, на котором Василиса написала красивым почерком, а из своего сундука с бумагами — письмо от жены.

— Совпадают…

Выдохнул и спрятал улики, от этого знания легче на душе не стало совершенно.

Проспала…

Марья громко стукнула в мою дверь, крикнув, собираюсь ли я завтракать, а то уж пора…

Вот тогда я и подскочила. Первые мгновения даже не поняла, где очнулась, но опомнилась, спохватилась, рукоделие своё прибрала, чепчик сына в карман сунула и на завтрак побежала, а то до обеда голодать не больно-то хочется.

В трапезной всё так же шумно, но игривых настроений нет, видать, несколько охранников с грозным видом пыл на шуточки притушили, а то если кто-то лишнего сболтнёт, то и на конюшне недолго оказаться со спущенными штанами. Во дворце объявили настоящий траур, и строго за ним следят, вольности сошли на нет.

Так прошептал какой-то пожилой мужчина, за соседним столом, где по обыкновению своему сидят прачки. Наши бабы потихоньку шепчутся о своём, до меня никому и дела нет. Съела свою кашу с маслицем, выпила тёплый взвар и поспешила работать.

Главное дело я уже проспала, уж корила себя, а что толку, придётся вечером добежать до покоев Григория, пора с ним серьёзно поговорить, только поймёт ли? Меня и так юродивой кличут, заговорю о магических нитях, и вовсе сочтут дурёхой, а там и из дворца попросят.

Уже приноровилась к работе, пяльцы цеховые ещё остались с белоснежным пододеяльником, за него я и принялась. Осталось всего ничего — четверть с хвостиком. Узор красивый, и обережный, надеюсь, что он защитит моего сыночка, но теперь очень внимательно смотрю, чтобы ненароком. Себя к этим узорам не «привязать» магическими нитями, какие уже витают вокруг меня, ловлю самую яркую и продолжаю работать, а сама посматриваю на свой узор, что вчера ночью шила чуть не до упаду.

К моему расстройству нить снова натянута и уходит куда-то за черту дворца сквозь стены, никакие преграды не тормозят, неспешно, но узор всё равно тает, тёмный маг времени зря не теряет. У него какой-то свой интерес и странно, что именно ко мне новой. Я ведь, по сути, уже не Софья, а Василиса, с князем Михаилом и его родом связь почти разорвана, даже я её с трудом великим замечаю, не думаю, что кто-то умеет также, как я эти нити видеть и использовать. Скорее всего, это случайный дар, просто магия во мне так воплотилась через рукоделие.

Видать, этот маг сам того, не ведая, мои нити распутывает и на себя тянет, хорошо ему поди, столько сил из меня вытягивает. И как его остановить, пока никаких идей, не единой даже захудалой мыслишки на этот счёт.

Столько вопросов, а ответов нет, и самое ужасное, что я даже защиты не смогу попросить ни у кого. Потому как это дело магическое, а у князя, и тем более у гридня Григория силы совершенно иного порядка. Они против магического воздействия бессильны. И мне нужно срочно самой придумать способ, как либо эту нить оборвать, либо заставить врага заплатить за всё.

— Эй, новенькая, пойдёшь в покои княжеские, нам надо работу отнести горничным, хоть посмотришь, как там в богатых хоромах живут.

От неожиданности я вздрогнула, подняла голову и через несколько мгновений осознала, что Марья мне сказала.

От такого предложения я ни за что не откажусь.

Киваю, быстрее втыкаю иглу в работу и тут же получаю целую стопку нового постельного белья.

— В сами-то покои нас не пустят, но по богатым горницам пройдёмся. Ух, там зеркало есть, во весь рост, смотрелась когда-то в зеркало-то?

Хотела было кивнуть, потому как я знаю это зеркало, но скорей верчу головой, мол, нет, не смотрелась.

— Вот, то-то же! Пошли, остальные сказали, что лучше на улице пошептаться, чем наверх ходить.

Марья и ещё одна молодая женщина поспешили на выход, и я за ними.

— Ты главное, не топай, если кого-то знатного увидим, то к стене, низко приседаем и голову опускаем. Поняла?

Киваю, уж эти порядки я знаю отлично. Мы поднялись на третий этаж по тёмной, незаметной лестнице, Марья трижды стукнула в дверь, и нам открыл лакей.

«Только бы не отобрал у нас поклажу и не вытолкнул назад!» — единственная мысль сейчас крутится в моей голове.

Не вытолкнул…

Из-за шума в ушах и бешеного биения сердца я не сразу поняла, о чём с нами заговорил этот бравый пижон в тёмной ливрее:

— Что, поди в зеркало полюбоваться прибежали, сороки. Показывай, что у вас, иначе обыскивать придётся.

— Ничего, вот из-за стола рабочего только поднялись и готовое принесли, старшей горничной отдадим, в зеркало одним глазком взглянем и назад. Нас даже никто не приметит.

Марья наклонилась и заговорщицки прошептала ему на ухо, заставляя мужчину сверкнуть глазами, местные горничные на лакеев не заглядываются, им гридней подавай. А мы для него самое лакомое:

— Ладно, только быстро, князь у себя. Злющий, и шума не потерпит! От бабий род, всё бы вам у зеркала крутить хвостом…

— Самую малость и покрутим. Знамо дело, тихо, мы же не дуры, а эта и вовсе немая.

Лакей взглянул на меня разочарованно, прошептал: «Кости и кожа, тоща, как палка, ни сиськи, ни опы, а туда же, к зеркалу. На что тебе смотреть-то?»

— Не обижай девоньку, она и так немая, богом обижена, что тебе за дело, какая она из себя. Не уродина, поправится на княжеских харчах и будет первой красавицей!

Марья из женской солидарности заступилась, приобняв меня за плечи протолкнула к входу перед собой, не позволяя охальнику даже попытаться, щипнуть меня за то место, какого по его же мнению у меня и нет.

Зато третьей деве, кругленькой, миловидной, да румяной, досталось и шлепок, и лишнее ласковое слово, видать, она недаром сюда захаживает, специально дразнит лакея.

— Ефимия, мож выйдешь сегодня вечером? Побалакаем под луной…

— Тьфу на вас, я не такая. Сказала же намедни, через обряд и я вся ваша. А то сначала побалакаем, потому у меня дитё, а мужа нет. Велика радость. За мной вон уж конюх приударил! — гордо подняла голову и пошла за нами, прям царевна.

Ой, как смешно стало, но мы молчком, да вдоль стеночки, и до заветной двери, где всё чистое бельё для спален хранится, отдали горничной, Марья с ней о чём-то пошепталась, и на этом наша мелкая служба закончилась. Но только официальная часть, теперь девушки взяли меня за руки, и пока никого нет, мы пробежали в довольно большой зал, здесь в мою бытность княгиней, проходили сборы на самые торжественные собрания, девушки тотчас начали крутиться, рассматривать себя и прихорашиваться перед большим зеркалом. Им в себе всё нравится.

А я с величайшим трепетом подошла и снова взглянула на себя. Прав лакей, никаких во мне женских прелестей нет.

Девушка совсем юная, вчерашний подросток, на лбу шрам белёсый. Кожа сероватая от золы и вечной грязи, непромытая после жизни в ненавистном доме, но чёрные брови, густые ресницы и очень выразительные светлые глаза, уж таким взглядом можно приворожить. Но только не князя Михаила. Он не забудет красавицу Софью, в сравнении с какой я — даже не моль, а серая тень.

— Да миловидная ты найдёшь себе жениха. Есть же мужики, кто не любит болтливых баб, вот такой только рад будет. Ты, главное, на обеде-то два куска хлеба бери, наесть тело-то надо.

Наставляет меня Марья и сама, повертевшись пару раз, проверив, на месте ли её пышная «подушка», завлекалочка для женихов, решила, что на сегодня хватит, пока нас не поймали за мелким преступлением, пора бежать.

— Пошли, только тихо…

Крадучись вышли из просторной залы и…

Как же сильно меня толкнула назад Марья, чуть головой о дверной косяк не стукнулась. Но ей всё равно, потому что на нас стремительно «несётся» сам князь. Мы замерли у стены, сбежать не успели, головы вниз, а я вдруг начала про себя молить его:

«Взгляни на меня, милый, взгляни, любимый мой!»

Он и взглянул. Остановился и, наверное, рассмотрел нас.

Не вижу ничего вокруг — взгляд намертво прилип к полу. Поднять голову не хватает сил: будто невидимая тяжесть давит на плечи, пригвождая к месту. Дрожь не унять — она идёт откуда‑то изнутри, из самой глубины души. Страх и тревога сковали меня, лишили воли. Дыхание сбивается, пальцы судорожно сжимают ткань юбки. Он теперь так близко… слишком близко…

— Девицы, оставьте нас! — прогудел княжеский бас, и мы все трое сорвались с места, Марья и Ефимия-то скрылись, а меня Михаил успел сцапать за руку, остановить. Шумно выдохнул, словно сейчас бежал за мной, а я зажмурилась. — Не бойся! Посмотри на меня! — осторожно, но настойчиво поднял мою голову за подбородок, открываю глаза и пропадаю.

Боже, что сейчас со мной творится, кажется, душа вырвется, но мне не плохо, радость вдруг охватила, словно ничего ужасного не случилось, и он сейчас, как прежде, прошепчет, Лада моя ненаглядная. Истосковался я по тебе…

Но он сказал совсем иное.

— Григорий нашёл тот дом, где ты служила, и все бумаги. Я теперь твой хозяин, только я! — начал говорить и голос его сорвался, чувствую, как нас сейчас закручивает вихрем былая страсть и он уже всё про меня понял, но признаться не смеет. Он не муж мой, а хозяин. Выкупил меня, и тем окончательно отрезал. На невольнице князья не женятся.

Мне бы сейчас умолить его, упросить, чтобы допустил быть рядом с сыном и большего не надо. Но голоса нет, только слёзы в глазах.

И я вдруг замечаю, что вокруг него тоже вьются нити и длинные, да такие тёмные, что не иначе, это проклятье какое. Пока мы друг на друга смотрим, да наглядеться не можем, я незаметно отпустила ткань юбки, в какой вцепилась и не могла отпустить до сего момента и дрожащей рукою несколько чёрных ниток-то и прихватила внизу, а это и нетрудно, их так много, что достаточно чуть протянуть руку и зажать в кулаке, целая прядь попалась, если князь уйдёт, то я намотаю нити на катушку, что в кармане лежит…

Михаил наклонился, вот-вот наши губы встретятся, поднимаюсь на носочки, закрываю глаза, но он отступил, вздохнул и ушёл к себе.

А я скорее эти нитки наматывать.

«Кажется, у меня есть, чем сегодня новый узор на своём платье вышить, передать привет магу или кто он там? Колдун, чародей, посмотрим, как ему такой подарок от меня по душе придётся!».

Утро закрутило Михаила Васильевича суетой и делами, что возникли внезапно как грибы после дождя. И дела-то мелкие, от больших размышлений отвлекающие.

А большое размышление одно: как вывести на чистую воду предателей и убийц жены. Больше сомнений не осталось, что Софья первой пала от рук вероломного Волкова и его приспешников. Через магию гадости творят, оттого и нет возможности доказать.

Но рук не опустил и отправил тайных гонцов по трактирам, на въездах в город, да чуть поодаль. Надеясь, что кто-то опознает да припомнит ямщика-отравителя и его таинственного ездока, и хоть бы узнать, с какой стороны приехали. А там уж можно и по городам отправить разведчиков, чтобы разузнали, какой такой у нас тёмный колдун объявился. Ведь такая магия под строжайшим запретом, только за это можно голову с плеч, и никто слова не скажет против.

Секретарь снова принёс два важных донесения, пришлось их разбирать, да приказы писать. И как только труды праведные, заботы княжеские дали небольшой продых, решил Михаил проведать сына, да тёщу, что теперь стала главной над няньками и кормилицей.

Вышел из кабинета и появилось ощущение, что надо поспешить на женскую сторону, что-то там сейчас происходит, чуть не бегом промчался, распугивая челядь дворцовую, и не ошибся.

У залы, где совсем недавно Софья со своими горничными наряды примеряла, да в зеркало на себя любовалась, притаились три работницы, замерли от страха, головы опустили и стоят у стены, надеясь, что князь их не заметит.

Заметил, и как тут не заметить, если тянет его теперь к ним подойти и ещё раз взглянуть на ту самую, большеглазую деву, напуганную, дрожащую пигалицу, она сейчас, кажется, по стеночке от страха-то и сползёт, чувств лишится.

— Девицы, оставьте нас! — приказал и едва успел ухватить за тощую ручку Василису, пока не сбежала, поднял её смущённое личико, и она открыла глаза. Не глаза, а глазищи. В них утонуть можно, как в омуте. И не простом омуте, а любовном.

Не надо быть магом или одарённым, чтобы прочесть в её взгляде такую преданность, от которой по телу растекается силушка, выбивают враги опоры, а она вновь возрождается…

Как же сдавило сердце тягучей болью, словно эхо давней песни. Вот он, ответ, ясный, как утренний свет. Немая Василиса его любит так же, как Софья любила жертвенной любовью — тихой, глубокой, как река под толщей льда. Оттого и сгинула жена первой, а он даже не осознавал, на что она была готова ради него. Теперь стало не просто больно, а нестерпимо. И в этих серых глазах теперь поселилась такая же любовь, такая же сила.

Душа князя дрогнула и отозвалась — будто струна, которую коснулись впервые за долгие годы.

И теперь голове настойчиво пульсирует мысль, что эта девица и есть его ненаглядная Софья, была первой, а стала невольницей. Но даже так она ему верна, страдает, молчит, но не отступает. Наклонился, чтобы накрыть её губы поцелуем и тем окончательно убедиться в верности своих домыслов…

«Сгублю, если поцелую, сгублю снова и глазом моргнуть не успею, как сгинет!»

Не в этот раз…

Шумно выдохнул и ушёл, каждый шаг с трудом даётся, хочется вернуться, обнять, прижать к себе и не отпускать. Но он сам только что сказал, что она его собственность, купленная у прошлой хозяйки. Эта данность, как топор перерубает все возможности. Никто кроме него не поймёт этого выбора, никто не поддержит, и тем самым на своём княжеском будущем можно будет поставить крест.

— От нечисть какая… — Михаил остановился в полушаге от детских покоев. Чуть было не выругался. Вот оно испытание судьбы, что выбрать: любовь или власть?

И его настигло княжеское проклятье, о которое все спотыкаются.

Когда-то прадед Волковых так и утратил власть. Женившись на бедной, потерял доверие боярское, и за ним и княжество. Тогда Медведевы взошли на престол, да забрали власть в свои крепкие руки.

Выбор очевиден, как ни жесток, но иного не дано. Он выбирает княжество, будущее сына. Будь сейчас на этом месте настоящая Софья, то ответ совершенно точно был бы иным.

Враги не оставили выбора.

В детской тихо. Маленький Богдан увидел отца, ручки протянул, захныкал, по матери тоскует…

Отчего сердце отцовское сжалось ещё сильнее, тоской пробило смертной.

Но решение нашлось, словно кто-то нашептал прямо сейчас.

— Новую няньку к вам сегодня направлю, не смейте обижать, она будет второй, после кормилицы, дева немая, но с ней сынок успокоится.

— Как прикажете, а из нас какую-то уберёте? — старшая нянька стоит рядом и готова забрать младенца в любой момент.

— Посмотрим, будет ли надобность в стольких нянях, раз боярыня Пелагея Андреевна приехала, да новенькую поставлю… Неужто четверо с одним младенцем не справятся.

Старшая учтиво опустила голову, но не улыбнулась, знамо дело, была у ней должность знатная, да теперь упущена. Пелагея уже всё в свои руки взяла и свои порядки установила.

Отец поцеловал своего сына, улыбнулся, впервые за последние дни решение правильное нашлось, само или силы какие-то подсказали. Если он не может лишний раз на Василису взглянуть, и отняли у него жену и счастье силы тёмные, то у сына он отнять мать не смеет. Место Василисы здесь и более нигде.

В этот момент сердце успокоилось, душа встрепенулась, как сокол, крылья расправила.

Но осталась одна малость, как-то надо Пелагее сказать. Чтобы она Василису не обижала и не задвигала в тёмный угол. Чтобы дозволила заботиться о Богдане с усердием, да какое уж тут усердие. Василиса умрёт, но младенца не оставит.

— Ох, ты какая, сам князь тебя за руку взял! — со злостью в голосе проворчала Ефимия, когда мы уже вышли за пределы княжеских покоев.

Я лишь плечами пожала, даже если бы говорить могла, то что ответить? Что я теперь невольница…

Но за меня ответила Марья.

— Она немая, а ты глухая? Он же ей сказал, что она теперь невольница, купленная. Ты вот можешь замуж выйти. Хвостом с лакеями крутить, уйти с работ в город и жить-поживать, детей рожать. А она не может. Ей поди, и за работы платить не будут! Чего с того хорошего, что её князь за руку взял? Дурная ты.

Ефимия фыркнула и пошла вперёд, крутя своим округлым задом, но через плечо крикнула:

— Раз она рабыня, то и вовсе с ней нечего возиться. Я с таким сбродом не якшаюсь, уж извиняйте, пусть она теперь за невольничьим столом сидит, обедает.

— Вот дура, сама батрачка, за душой ни кола, ни двора, ни рода, а туда же! — крикнула вслед Марья.

— У меня есть главное — воля!

Женский спор разгорается как весенний пожар, вот-вот сухостой займётся, и полыхнёт весь город:

— И что ты со своей волей? Куда приткнёшь? Выйдешь замуж за мужика и станешь обычной бабой. У неё-то сам князь господин, а у тебя господином будет рвань базарная…

Марья вдруг раздухарилась, мне пришлось взять её за руку, чтобы угомонить. Но мне понравилось, как она меня бойко защитила.

Я пока даже подумать не успела о своей дальнейшей судьбе, но теперь ясно вижу, что остановилась, буквально в шаге от цели. Ведь я больше всего и хотела стать собственностью князя, чтобы никто не посмел меня из дворца выгнать. А следующий шаг — пробиться в няньки.

И на том можно успокоиться.

Успокоилась бы, если бы не начала снова между лопаток жечь метка, я теперь совершенно уверена, что это именно она. Метка верности мужу, только бы кому-то надёжному показать и…

И будет мне новый виток опасных сплетен, нет, так дело не пойдёт.

Лучше вернуться в покои и незаметно приспустить платье, да в зеркале и посмотреть самой. Это показалось лучшим способом разузнать правду, пусть не быстрым, но самым безопасным. Между тем, мы вернулись на рабочие места и принялись вышивать.

Но я теперь занята совсем не тем, чем бы надо.

Взяла мелкий обрывок ткани, что валяется под столом швеи, и скорее начала наматывать на него те чёрные магические нити, что у меня на руке сейчас накручены. Очень уж они тяжёлые, болью и злом от них разит, даже пальцы онемели. Осталось решить, как этими нитками вышивать?

А никак!

Пока наматывала, связывала их между собой, клубок получился небольшой, но достаточный. Та светлая нить, что у меня на платье сейчас колдун распускает да забирает, так и тянется куда-то вдаль. Оборвать я её не могу, да и нельзя. А подвязать к ней чёрную нить, показалось самым верным. Вот и пусть этот злодей сейчас не только мои силы вытягивает, но и нечисть свою обратно получает. Привязала нитку у самого края своего узора, и моток в карман передника спрятала. Посмотрим, что из этого получится.

Долго ждать не пришлось, тут же и потянулись теперь уже две нити, тёмная более толстая и светлая.

Заметит ли послание колдун, или кто там на том конце, думаю, что почувствует и мало ему не покажется. Вот я ему подвох устрою, по всем делам пройдусь и хотелки обломаю…

Наконец, взялась за свою основную работу, да с двойным усердием, сыну нужно такой оберег сделать, чтобы чернь, какой окутан Михаил на ребёночка моего не перекинулась.

— В трапезную! Обед на столах! — послышался крик из-за двери и гулкий звон колокольчика.

Пришлось рукоделие отложить и идти вместе со всеми на обед, Ефимия нос воротит, вот если она что-то такое у стола вякнет, то, честное слово, не сдержусь и надену ей на голову плошку с кашей.

Всё в трапезной так же, как и утром, люди тише, еды вдоволь, у стола с хлебом Марья на меня прицыкнула, и сама положила второй ломоть с хлебом и салом, теперь, рядом ещё и бочка с солёными огурцами стоит. Прям разносолы, уж такие вкусные на вид, их я сама два специальным крючком подцепила да в тарелку на перловую кашу с овощами и положила.

— Я не шутила! У нас за столом рабыням делать нечего! Вон твоё место у самых дверей, пшла отсюда!

Неожиданно у самого стола Ефимия встала, руки в бока упёрла и начала верещать, да на всю трапезную. Привлекая к нам всеобщее внимание, люди даже жевать перестали. А я растерялась, стою посреди залы и не понимаю, что делать, чтобы своё достоинство окончательно не уронить. Тот стол, куда она меня выгнала совсем не для девушки, там сидят не рабы, а те, кто на лёгкой каторге, кочегары, да золотники, мужики не самой доброй наружности. И они уже начали в мой адрес отпускать такие шуточки, что аппетит пропал, даже вкусный огурец в горло не полезет.

— Фимка! Вообще ополоумела? Тебя за такой базар и оскорбление с работ попрут!

— Не попрут!

— Никто её не называл рабыней! Дура, ты бестолковая! — Марья не сдержалась и уже сама готова кружкой со сбитнем ударить полоумную бабу.

Но тут вмешался какой-то старик из прачечной, сдвинулся, улыбнулся и широкой натруженной ладонью постучал по столешне рядом с собой:

— Садись дочка, что-то же у нас Фимка белены объелась, видать себя царевной возомнила. Садись, а то каша простынет.

Я и села.

Правда перед этим со стыда покраснела, как рак варёный, какая мерзкая баба оказалась эта Ефимия, ну я её запомню и воздам.

Смута оказалась столь быстротечной, что охранники не сразу поняли, что это именно меня травят, а когда поняли, вдруг случилось нечто совершенно необычное для этих старинных стен.

Один из младших гридней, младший по званию, но телом-то он совсем нехилый, подошёл, молча взял Ефимию под локоть, не позволив забрать плошку с едой и также громко, чтобы все слышали, произнёс моментальный приговор:

— Пошла вон, холопка, больше ты во дворце не работаешь! — и забрал у неё деревянный жетон, дающий право и на щедрую оплату, и на обеды за счёт князя, и на работы приятные. А самое ужасное, Фимка лишилась возможности выбирать достойных женихов, какими славятся княжеские хоромы.

С этого момента все вдруг осознали, что я может и невольница, но не самая простая.

Да я и сама это осознала через некоторое время. Стоило доесть свою порцию, как за мной пришла старшая горничная Неонила, что прислуживает в княжеских покоях и тихо шепнула:

— Тебя по приказу самого князя переводят на новые работы, если какие-то вещи есть собери, и я тебя провожу.

Даже попрощаться не успела с Марьей и с начальницей, пришлось быстрее пробежать в свою комнатку, забрать узел с вещами и всё для вышивки.

Ох, как жаль, что я не успела дошить одеяльце для сына. И как ей сказать-то?

Написала на листочке:

«У меня не закончена важная работа. Детское для юного княжича, могу ли я забрать, чтобы вечерами закончить?»

Горничная прочитала и кивнула.

— Тебя в няньки княжичу Богдану и переводят, это личный приказ князя. И такой строгий, что я только сейчас могу сказать предупреждение, единожды, пока мы не поднялись в женское крыло. Если ты оплошаешь или сделаешь, хоть что-то не так, то не сносить тебе головы. Поняла, выскочка?

Вот как так можно сказать самую долгожданную весть, что у меня вдруг такая лютая на неё злость всколыхнулась и ведь понимаю, что она в чём-то права, и моего же ребёнка защищает. Но второй хамский выпад за последние полчаса — это слишком…

Ох, как моя рука княжеская зачесалась размахнуться да влепить ей затрещину, чтобы знала, с кем и в каком тоне говорить.

В этот момент я заметила, как ко мне начали слетаться те самые чёрные нити, крутанулись вокруг меня, создавая неприятные ощущения, даже в висках затюкало, но потом вдруг они накинулись на горничную.

Мне и не надо рукой-то отстаивать свою честь, у меня теперь есть нечто помощнее…

Она стояла ровно, надменным взглядом осматривая меня — по её мнению абсолютную оборванку, какой место рядом с золотниками, а я уже на такую должность иду, куда не каждую проверенную примут, да без рекомендаций, ещё раз взглянула, чуть не фыркнула, как Фимка, и вдруг поморщилась.

Хотелось спросить: как тебе? Приятно ли?

Но увы, говорить я не могу, а вот магическими нитками управлять вдруг получилось. Потуже её закрутила, завертела и пусть пострадает, и почувствует, как это быть беззащитной перед сильными миро сего.

А я сейчас очень сильна, сильнее, чем в бытность мою Софьей…

Неонила, слегка подёргиваясь от неприятной ломоты во всём теле, спешно отвела меня снова туда, откуда мы совсем недавно с Марьей и Ефимией спустились.

Надо же, как быстро получается подниматься, с каждым днём я всё ближе к своей цели, но только телом, увы, а душу мою не признают и не призна́ют.

Зато здесь есть то самое заветное зеркало, сегодня же вечером прокрадусь и посмотрю на ту метку, что горит у меня между лопаток.

— Новый воевода распорядился поместить тебя в отдельной келье, оно и лучше, ты новенькая, никто тебя и не знает. Да поди, до темна свет будешь жечь за вышивкой?

Киваю, потому что точно буду.

— Вот твои покои, ключей здесь у нашей сестры нет, но никто не посмеет без дозволения князя у тебя обыск совершить. Странная ты, грязнушка, тощая, а сколько к тебе внимания…

Достаю листок и пишу:

«Я усердно молюсь, и Бог слышит мои молитвы, юродивая — я, князь меня для защиты взял, так что ваших мест я не займу, не извольте волноваться».

Она с трудом прочитала, видно, что грамота не её сильная сторона, и теперь смотрит на меня иначе, пристальнее, и с великой опаской. Как на ядовитую змею.

— Вот оно как, против ведьм выступаешь?

Я даже не поняла, к чему сей глупый вопрос, это она себя ведьмой считает? Или в её понимании усердная молитва — грех гордыни? Если так, то я тут всех на чистую воду выведу. Явно на меня какая-то из них навела порчу, больше доступа ни у кого не было.

Показалось, что я в шаге от открытия.

Но радость мгновенно сменилась страхом, а что если моя душа задержалась в этом мире только для того, чтобы обнаружить убийцу, и потом, как только возмездие свершится, я уйду в мир иной…

Ох, зря я на эту тему подумала…

— Ты что в видениях застыла? Эй!

Оказывается, я и правда потерялась в своих размышлениях. Оцепенеешь тут, от мыслей страшных, о которых раньше и не подозревала. Стою в тесной келье и наблюдаю, как Неонила перекладывает с одной стопки на другую вещи, что аккуратно лежат на узкой постели:

— Вот тебе чистое, исподнее, панталоны, знаешь, как их надевать-то, или как босячка без штанов шлындраешь? Ой, да не красней, понимаю, что раз грамотная, то не такая и дура, какой притворяешься. Оставляй своё добро в келье и пошли в баньку, там нежарко, вода тёплая, мыло есть, и чтобы через два часа, вот этого серого налёта на щеках твоих не было, и чтобы руки чистотой сияли. Отмоешься, переоденешься в чистое, если блох и вшей нет, то своё можешь оставить. Если есть, то сразу в печь. Всё поняла?

Снова киваю. Сама мечтаю отдраить своё тело до сияния, и волосы отмыть, да вычесать. Не такая я и дурнушка…

Горничная, непрестанно вздыхая, что навесили на неё горе-заботу, провела меня в баню для сливок служивого люда, просторная, свежая, пахнет приятно деревом и стоит отдельно срубом крепким в сторонке от княжеских построек.

— Вот здесь закройся, чтобы кто не зашёл, и не тяни, а то банщик разозлится на тебя. Обычно женщины в отдельное время да по нескольку человек ходят, но сейчас время неурочное. Назад дорогу найдёшь? Ах, вот тебе номерок, по нему только пропустят в княжеские покои.

Она протянула мне серебряную монетку с номером на льняной верёвочке, и ещё раз взглянула с раздражением, как на свою личную проблему, и ушла.

А я скорее закрылась на большой деревянный засов, зажгла две лампады от свечи и принялась за себя. С длинными волосами и за три часа не управиться. А ещё вода чуть тёплая и не так много осталось, видать, с вечера банщик не спешит воду наносить, да огонь разводить. Но делать нечего, пенять на судьбу и по другим поводам есть за что.

Например, платье сейчас сменю, а на новом-то защитного узора нет. И начнёт неизвестный тёмный колдун тянуть мои настоящие силы и жизнь, ведь новый узор вышить не успею…

Времени на помывку всего ничего, пришлось с особым усердием лыковой мочалкой натирать всё ото лба, шеи, ушей, до пяток, над которыми ещё месяц придётся трудиться, чтобы сделать их розовенькими и мягкими.

Чем дольше и тщательнее моюсь, тем больше надо мной витает светлых, сияющих ниточек.

Вот оно, решение моей проблемы, я их в косу-то вплету, на руки и на ноги намотаю и завяжу, и тем самым, на какое-то время себя смогу обезопасить от зла, что меня преследует.

Так и сделала.

Волосы вычесала гребешком, что ещё на рынке прикупила, и сырые заплела в косу, щедро вплетая магические нити. Вытерлась насухо отрезом ткани, и начала ниточки ловить, да на себе навязывать, на левую руку, на правую. На ноги и на жетоне, что теперь будет висеть у меня на груди, тоже привязала несколько ниток.

Вот теперь я под защитой, до вечера продержусь, а потом сделаю новый узор на новом платье.

Оделась, огляделась и поспешила на новое место службы, особо по сторонам не оглядываюсь, чтобы не дай бог старика не увидеть или ещё с кем-то неприятным не столкнуться, думаю, что недоброжелателей у меня уже немало, просто я о них не знаю.

И вот первый, тот самый лакей, что с Ефимией заигрывал, как узнает, что его зазнобу из-за меня выгнали навсегда, точно отомстит.

Поднимаю жетон и долго смотрю на лакея, жду, когда сообразит и вспомнит, что я немая и меня нужно впустить.

Раздражённо вздохнул, молча меня пропустил, лишь взглянув на жетон, даже не попытался заигрывать, наоборот, отстранился как от чумной. Оно и ладно, главное, чтобы к сыну пустили, не заподозрив в какой-нибудь ереси.

Прошла по знакомым переходам, и мои ноги вдруг сами меня завели не в ту сторону, где наши кельи находятся, а в залу, где зеркало установлено, и сейчас оно накрыто простынёй. Кто-то опомнился, долго же соображали. Но я и так вернулась и уже не единожды на своё отражение смотрела. Так что покойницы в этом большом доме больше нет.

Мне так показалось, ведь я живая.

Осторожно сняла покрывало, опомнилась и быстрее стулом подпёрла двери под ручку. Чтобы никто ненароком не зашёл, в момент, когда я буду вертеться перед зеркалом и смотреть на себя.

Мне и вертеться нет нужды. В небольшом расписном сундуке есть ещё одно зеркальце на ручке, я здесь всё знаю.

Развязала шнуровку на вороте, распуская новое платье, пошире, спустила с плеч, а косу наперёд перекинула и через небольшое зеркальце взглянула на свою спину.

Взглянула и обомлела от ужаса. И как только удержала зеркальце, чтобы не выронить и не разбить.

Не та метка! Совсем не та, какая должна быть! Метка вражеская с мордой волка, а должна быть с медведем…

О, горе мне! Осознание, словно ледяной клинок, пронзило душу — и ужас, чёрный да беспощадный, пробежал по всему телу. Кровь в жилах будто застыла, смотрю на эту метку и не могу поверить глазам своим. В груди защемило так, что, кажется, сердце вот‑вот разорвётся на части.

И в тот миг поняла я, кто из меня силы тянет, кому я принадлежу по-настоящему…

Я по какой-то причине стала собственностью не моего мужа, а клана Волковых, с какими у Михаила постоянные споры да трения выходят.

Я или загадочная Василиса.

Угораздило меня попасть именно в это тело. Это как приговор получить.

Если муж увидит вражью метку, то голове моей с плеч катиться за предательство, нет, не за предательство, а за шпионство куда более худший исход мне уготовлен. Какая-то гадина теперь может всё что угодно сотворить, а всю вину свалят на меня. Колдун уж наверняка знает и про меня, и про метку, и про мою одарённость. Они просто ждут подходящего момента.

— Михаил Васильевич, благодарствую от души, что принял меня. Всё же такой скорби нелепой и врагу не пожелаешь. Но дела, каким должно делаться, а не отлагаться — делать и вершить надобно. И я весьма в благостном расположении теперь, были опасения, что ты, дорогой друг, в совершенном отчаянии. Но…

В какой-то момент князь, слушая почти бессмысленные слова Андрея Петровича Лопухина — главы очень крупного и могущественного боярского рода, поймал себя на мысли, что далеко не все дела обсудили они на собрании.

То всё были поводы, а настоящие вопросы ещё и не высказаны. И Лопухин не знает, как к ним подступиться, чтобы не навредить своим собственным делам.

— Отчаяние — не то слово, друг мой. Беда внезапная и жестокая, внешне я вроде прежний, но в душе всё в тугой узел завязано, дышу и то с трудом. Но это личное и к делам отношения иметь не должно. Благодарю за заботу, и что приехал, да обсудили важные проблемы, что уже давно назрели…

Михаил словно включился в игру боярина, тоже говорит, но совершенно пустое. Надеясь, что на этом разговоры закончатся и вопросов более не последует.

Но надо знать Павла Петровича, он человек не то, что бы прямой, но скорее настырный, настырность его и род вытянула на первые позиции. Вот и сейчас он не может уехать, чтобы не спросить, рискуя всем:

— Хорошо, начистоту.

— Давно пора, а то вокруг да около, а у меня ещё заботы есть, не пойми превратно…

— Да, понимаю, и ты меня не пойми превратно, дело очень скользкое, ты воеводу посадил в казематы, да непросто, а заковал, это с чего така немилость?

Князь, как чувствовал, что именно об этом разговор начнётся.

— За дело, есть у него промахи, и главный — умолчал, что в близком родстве с Волковыми.

— От так поворот! А постой, не через жену ли самого Всеволода?

— Да, и уже заступники объявились, посидит немного, подумает над тем, как своим длинным языком управляться, так и выпущу, но к дворцу более не допущу.

Боярин хлопнул себя по коленке, улыбнулся и придвинулся чуть ближе, выражая абсолютную солидарность с княжеским решением.

— И верно! Волковы уже себя мнят властителями, но при них жизни нам не будет. У меня купеческая гильдия под крылом. И боюсь, что мои люди снимутся с места и уедут в места более приятные и торговле способствующие. Ведь ежели Волков своего добьётся, то первое, что сделает, вернёт прежние непомерные оброки, сборы и налоги, чтобы казну пополнить. Мы уж привыкли вольно жить да трудиться честно. И казну твою сами неплохо пополняем. Но со смертью жены ты ослаб. Уж прости за жестокосердие. Но род Аксаковых был магией силён когда-то, но не достатком. Да и сторонников у них мало.

Павел Петрович вовремя успел заметить надвигающуюся тучу и замолк, но всего лишь на мгновение, поднял руку и пальцем, постучал по столу, призывая князя к разумности:

— Не серчай. Но я тебе предложить хочу свою дочь. Тише-тише, не рви и не руби сплеча. Пока только договор. Просто честное слово, что как только истечёт год траурный, ты возьмёшь Миловзору за себя. И мы все тебя поддержим, как один. Добавь к нам ещё и голоса твоих верных бояр Измайлова, Скрябина и Морозова. Против такой сильной коалиции Волков не потянет. А ты останешься нашим князем. И Уварова пока не выпускай, пусть посидит, да покажем противникам, кто в доме хозяин. Видишь, ничего пакостного и крамольного я и не предложил. Однако и видится нам только такой выход. Сразу ответ не жду, подумай, но не тяни…

— Волков уже успел к рукам прибрать Ратмира, каким-то образом они его окрутили, и он считает, что в Лютицу влюблён. Вот такие в моём семействе неурядицы, я за своим горем и не заметил, как ещё и брата младшего упустил. Так или иначе, но Волков в наш союз пролезет и наследит. Есть ещё один пугающий момент, но о нём вам покуда лучше не знать.

Боярин блеснул влагой на лысине и заметно покраснел от неожиданной новости, такой шаг было трудно предугадать. Его Миловзора — дева красивая, статная, чернявая и весёлая. А Лютица не такая уж красавица, да и гонором не обижена, уж про неё легенды ходят, как она своих служанок за косы таскает. А Ратмир — красавец, вольный, бременем власти не отягощённый, и мог выбрать себе любую деву, а вот поди-ка, как вляпался.

— Это точно колдовство! Может, как-то Ратмира излечить от этой дури-то. Даже по-мужски парня жаль, с такой-то женой сгинет, а ведь красавец. Может его как-то с племянницей Морозовых Любавой познакомить. Она девица юная, но такая пригожая. Княжич только взглянет и забудет Лютицу, как ужасный сон. Дело говорю. Проведи ненароком смотрины, я устрою. Спасать надо и нас и Ратмира!

Михаил улыбнулся, даже сторонний человек и тот понял, насколько всё дело запущено.

— Траур у нас, негоже смотрины проводить. Но благодарствую, за заботу. И про Миловзору подумаю.

— Вот и хорошо. А раз так, только дай дозволение, я сам устрою смотрины, посоветую Морозову пригласить княжича, допустим, жеребчика глянуть, уж у него в конюшнях такой масти жеребчик родился, что только любоваться. Как придёт, княжич, так Любава ему и подаст напиток.

В этот момент Михаил понял, что Лопухин уже посчитал себя родственником князя, уже поженил его со своей дочерью и в дела начал влезать княжеские, как в свои личные. А всё та самая настырность и настойчивость, но прав Андрей Петрович почти во всём.

— Благодарствую, но мы сами разберёмся. Через год вернёмся к сим трепетным вопросам, и Ратмир обещал подождать и не объявлять о помолвке, если, как ты утверждаешь, Лютица настолько взбалмошная девица, то думаю, братец сам от неё сбежит. Но про жеребчика я ему ненароком скажу, очень он любит лошадей, кто знает, а вдруг…

— Ой, князь. Я как человек, повидавший многое, так скажу, ничего в этом мире не бывает «вдруг» и само собой, на всё либо воля Божья, либо чей-то умысел. Вот и разумей, что тебе проще, Богу молиться или взять всё в свои руки, траур трауром, но найти и отомстить врагам надо, и о будущем подумать, тоже надо. Мы тебя за то и поддерживаем, что ты силён и справедлив. Вот ещё хитрости тебе добавить…

— Андрей Петрович, говори, да не заговаривайся.

— Молчу, молчу, и то верно, сделаю своими советами из доблестного князя, второго Волкова. Сам и взвою. Всё, поеду, пока лишнего не сболтнул.

Уверенный в своей абсолютной правоте, победе и почти случившемся союзе с княжеским правящим кланом, боярин Лопухин тепло простился и ещё раз напомнил, что записочку пришлёт, когда Ратмиру приехать жеребчика посмотреть.

— Вот баламут. Но прав, во многом прав. Может и стоит отправить Ратмира ненароком жеребчика посмотреть.

Закрывая папку с донесениями по купеческой гильдии, Михаил не отмахнулся от настойчивости Лопухина, тут бы на любое ухищрение пойти, только бы осадить Волкова. Но к несчастью, Андрей Петрович не знает всех тонкостей. Непростая оморочка, или присушка на Ратмире, и непростая порча сейчас на нём самом. Нет, тут работа сильного мага.

Заставить молчать не каждому под силу.

Простыми действиями или проявляя свою волю не справиться против злого умысла. Здесь нужно найти кого-то ещё более сильного в делах магических.

Почему-то в этот момент в сознании появился образ Василисы, она словно светится вся и улыбается, так ласково и нежно, что на какой-то миг показалось, что она и есть Софья, ведь не даром он забыл лик любимой жены, недаром почерк совпадает, недаром…

— Неонила уже должна была привести её в наши покои…

Не успев додумать, сорвался с кресла, и сам того не заметил, как оказался у заветной двери. Ему и знать не надо, куда её поселили. Он её чувствует как себя, так и Софью не чувствовал.

Открыл дверь и вошёл.

— Как устроилась? Всё ли ладно у тебя девица?

Она действительно вся сияет, как купола на храме в солнечный день.

Василиса вскочила с кровати, вытянулась в струну и смотрит, не моргая, да так, что по жилам тепло растекается.

— Что ты хочешь сказать?

Девушка вдруг улыбнулась, подняла пальчик, привлекая внимание, чтобы князь не ушёл раньше времени. А сама тут же из своих пяльцев вынула отрез с ещё не завершённой вышивкой и протянула. Всё так же улыбаясь и кивая, мол, возьми, не побрезгуй…

И он взял.

(Некоторое время до встречи с князем)

После бани я сама не решилась зайти в покои сына, а то за самоуправство ещё и выгонят, чего доброго. Потом ко мне заглянула Неонила и предупредила, чтобы я сидела в келье, к вечеру придёт лекарка и осмотрит меня, и после её разрешения, и в случае, если я здорова телом, и нет в голове паразитов, и на теле сыпи, то я смогу войти в детскую.

От очередного ужаса чуть язык не прикусила. Лекарка заставит меня раздеться и увидит проклятую метку. Вот тогда я узнаю все прелести княжеского «гостеприимства».

Я попалась… И самое ужасное — я сама лезла в эту ловушку, будто заворожённая, сама стремилась в неё, несмотря на все тревожные звоночки, тычки, окрики. Теперь всё рухнуло. И что хуже всего — я не смогу ничего доказать, ни единого слова в свою защиту не смогу вымолвить.

Сокрушаясь в собственном же бессилье перед судьбой, и чтобы не наделать глупостей, на какие меня так и подначивает тревога и душа, ведь сынок совсем рядом. Держусь из последних сил, и чтобы скоротать время, решила на скорую руку вышить себе новый оберег, мне он сейчас очень понадобится. Ведь смогла я Неонилу тёмными нитями окрутить.

В свои пяльцы вставила отрез ткани и теперь не просто так шью, что придётся или как оно само на душу ляжет.

Нет, теперь я вспоминаю науку старенькой нянюшки, она знала каждый знак и стежок, когда-то казалось, что это просто традиция, но нет, это женская магическая наука, и я её вспоминаю.

Мне нужно несколько рядов по кругу вышить узоры с крестами, но не простыми, а цветочными — символы светлой силы, потом остролисты и ягодки красные, как защиту от тьмы и страданий, и ветки с шипами — чтобы врагам и злым умыслам отворот создать. Огромная работа, но так у меня получится настоящий оберег. И я его на себе испробую, если сработает, то и для сыночка создам что-то с таким же смыслом.

Начала шить по своему обыкновению, подхватываю магические нити и не жалея их, наполняю свою работу силой.

Чувствую, что легче становится, я, кажется, даже какие-то звуки могу произнести. Не слишком внятно и красиво, но что-то прохрипела.

Если завершу работу, да сделаю как надо, то и заговорю.

Увлеклась вышивкой, сижу в сиянии своих нитей, как в клубке, и вдруг ощутила, что не одна в келье, поднимаю голову и не верю своим глазам. Думала, что лекарка пришла, а на пороге стоит сам Михаил и взгляд у него очень уж удивлённый.

— Это же ты? Ты моя лада? С того света вернулась, потому и голоса лишилась…

Не сразу поняла, что он сказал, от этих слов вдруг помутнение наступило, он меня узнал или…

Но киваю, а потом опомнилась, не мне нужен оберег, меня нити золотые оберегают, узор ещё не дошит, но уже наполнен силой. Скорее высвободила ткань из пяльцев, узелок на последнем стежке завязала и протягиваю мужу, губами шевелю без звука, но он всё понял: «Возьми, это оберег!»

— У тебя есть сила?

Киваю и улыбаюсь.

— Но как?

Пожимаю плечами, а он смотрит на меня, рассматривает, всё ещё ищет хоть что-то общее с Софьей. Но я знаю, что ничего нет. Ничего, кроме моей любви к нему и сыну.

— Я чувствую твой голос, слишком много совпадений, и почерк, и твой взгляд, и твои узоры, они так похожи на те, что вышивала Софья.

Он достал из-за пазухи от самого сердца красивый платок, какой я вышивала, ещё будучи беременной.

Слёзы на глазах. В сердце тоска и неистовое желание прижаться к нему, хоть на секунду, чтобы ощутить защиту и любовь.

Его рука проскользила от моего лба до ушка, заправляя выбившуюся прядку и, кажется, я сейчас сама засияла сильнее, чем сияют магические нити.

Связь между нами начала крепнуть, он как рубаха, а я оторванный рукав в руках умелой мастерицы, шов ещё один, и ещё…

Эта связь становится неразрывной, ещё немного и мы снова станем едины.

— Лада моя, я знал, что ты меня не оставишь, прости, что не уберёг, прости, то моя вина.

Он наклонился ко мне — медленно, будто давая последний шанс отстраниться. Но я не пошевелилась, заворожённая тёмным огнём в его глазах. Тёплая ладонь осторожно, почти трепетно легла на мой подбородок, слегка приподнимая лицо. На мгновение между нами повисла звенящая тишина — только учащённое дыхание и бешеный стук сердец гулом отдаёт в висках.

А затем его губы накрыли мой немой рот жадным, почти отчаянным поцелуем. Мир вокруг растворился: остались лишь обжигающее прикосновение, дрожь в пальцах и ощущение, будто сама земля уходит из‑под ног. «Только бы он не подумал, что я ведьма и его оморочила», — успела подумать и ответила на поцелуй.

Наш поцелуй.

Узнал…

Нет более сомнений у него…

Обнял, вжал меня в себя — крепко, почти до боли, так что перехватило дыхание. А я, на мгновение растерявшись, тут же ответила тем же: обвила руками его шею, прижалась всем телом, чувствуя, как бешено бьётся его сердце напротив моего. Страха больше нет остались только его жар, прерывистое дыхание у моего виска и ощущение абсолютной, головокружительной полноты, будто именно в этот момент всё, наконец, встало на свои места.

Мы едины…

Открываю рот и шепчу ему на ухо, тихо, но скоро голос окрепнет:

— Я вернулась, очнулась в этом теле, как заворожённая шла и шла к тебе и сыну. Умоляю, если ты не сможешь жениться на мне ещё раз, то не прогоняй, оставь рядом с Богданом хоть бы нянькой, я на всё соглашусь, на всё…

Его руки крепче сжали меня, как ему невыносимо тяжело, я чувствую эти проклятые тёмные нити, их можно прядями с него срывать, но они продолжают виться так же, как вокруг меня вьются светящиеся.

— Сонюшка, любовь моя, я не знаю, как нам дальше быть. Я боюсь объявлять о твоём возвращении, но и никакую другую не полюблю.

— У меня дар появился, очень странный. Я вижу нити судьбы и силы. Вокруг нас вьются и много. Есть и такие, что крепко натянуты, между нами сейчас очень крепкая связь восстанавливается, как словно сшивают в единое. А этот узор я вышила с этими же волшебными нитями. Возьми его и не отпускай от себя, так тьма, какой тебя пытаются со свету сжить, отступит.

— На меня и сейчас кто-то делает?

Киваю, мне ещё очень тяжело говорить, и голос срывается, и в горле, как колючка застряла, но этот разговор очень важен. Мне бы хоть как-то ему показать, о чём я говорю. Но понятия не имею, как эти нити сделать видимыми, только в темноте и в моём вышивании.

— Ночью на этот узор посмотри в темноте, он должен сиять бледным светом.

— Ты сейчас сияешь, милая моя. Но кто нас изводит?

Снова пожимаю плечами, потому как не видела ещё обидчика.

— Я чувствую его, но не знаю. Он вытягивает мои нити и силы, но сейчас я нашла способ защиты, вот эти узоры. Большего я не умею, только защищаться…

Про себя мы ещё могли говорить, но стоило зайти разговору о враге, как моё горло снова сковало ненавистное проклятье.

— Ты выбрала самое неудачное тело для возрождения, но я обещаю, что придумаю способ, как вернуть тебе всё. Клянусь…

Я качаю головой, морщусь и прижимаю пальчик к его губам, не позволяя продолжить клятву. Хотелось бы прошептать, что есть обстоятельства, какие даже князь не может преодолеть, да он и сам понимает.

— Пойдём, я отведу тебя к нашему сыну, но ты права, на людях я не посмею тебя даже за руку взять. От этого просто невыносимо на душе, но ты ожила, душа моя. Вернулась…

Любимый снова меня обнял и крепко, несколько мгновений мы простояли, пропитываясь друг другом, наслаждаясь. Но пора мне увидеть сына.

Вдруг вспомнила про тёмные нити, что вьются около мужа, придержала его за руку, и как гребёнкой захватила внушительный пучок. Я либо мужу сделаю облегчение, либо найду способ, как эти нити применить на деле для врага. Обернула пару раз и завязала их на ноже стола, надеясь, что они не разлетятся, до моего возвращения.

В детской тихо. Михаил первым вошёл, а мне указал на небольшую нишу за дверью, не то чтобы спрятаться, но лучше, чтобы меня пока лишние глаза не видели.

Удивлённые, шушукающиеся няньки гуськом вышли из покоев юного княжича и разбрелись по своим кельям. Меня и не заметили.

Как только всё стихло, я осторожно, крадучись прошла в спальню сына и обомлела. Чуть было не упала, ноги не слушаются, в глазах светляки вспыхивают, и стены вокруг меня кружиться начали. Не в силах справиться с нахлынувшим волнением, присела на лавку у стены и любуюсь на сыночка.

— Что же ты, милая моя, подойди, возьми сына на руки.

Он подманил меня рукой, а я боюсь до оторопи, а что, если мой же сынок, меня же не признает. Что если заплачет и отвернётся. Ведь я для него сейчас чужая, а это последняя проверка…

Собираю остатки сил, поднимаюсь и протягиваю руки к малышу. Богдан как-то по-взрослому взглянул на своего отца долго, не моргая смотрел в глаза, потом повернулся и также долго изучал меня.

Это мгновение показалось мне бесконечностью — прекрасной, головокружительной. Мой сынок, вот он, рядом, как я истосковалась по нему, как истосковалась, что чуть не задохнулась, коснувшись его маленькой нежной ручки.

И вдруг он решился.

Улыбнулся и пошёл ко мне на руки, пусть, даже не посчитав меня матерью, а новой нянькой, каких у него много, а я самая молодая и милая. Но это не важно, он принял меня, прижался своим крепеньким тельцем, и мои руки ощутили ненаглядную тяжесть, ту, от которой сердце материнское успокаивается, душа раскрывается цветком и наполняется радостью. И всё слилось в один волшебный узор, где не существовало ни прошлого, ни будущего, только этот нескончаемый, сладкий миг, который хотелось растянуть на целую жизнь.

— Он тебя признал. Ты моя лада, любовь моя Сонюшка…

Он обнял нас с сыном, и мы замерли, под его защитой, и укрытые его любовью от всех бед. Но это лишь иллюзия, над нами висит непреодолимое бремя закона и власти, какие даже моему всесильному мужу не преодолеть.

А про проклятую метку я даже думать боюсь.

— Михаил Васильевич! — за моей спиной послышался до боли знакомый голос.

Матушка вошла в детскую и с видом весьма недовольным. Её траурный наряд, и красные от слёз глаза стали укором нам.

Поймала зятя на таком, что и язык не повернётся вышептать. Обнимается с какой-то девкой, да ещё и младенца невинного на руках держат.

— Это не простая девица, это Софья вернулась. Сомнений быть не может…

Я даже сообразить не успела, и за рукав дёрнуть мужа. С моей матушкой такие заявления не пройдут, она слишком строга, у неё ярая нетерпимость к неверности, и она не видит во мне свою красавицу-дочь, а видит шлюху или ведьму, околдовавшую зятя, а может быть, и сжившую со свету её Сонюшку.

Мне и магией не надо обладать, чтобы поймать эту ужасную мысль в сознании матушки.

Она покраснела от ярости, если бы не Богдан, то и с кулаками на меня накинулась и за косу оттаскала, выместила всю злобу за гибель Софьи.

— Она ведьма. Змея! Пусть притворилась юродивой, но все ведьмы так делают, а теперь она решила занять место моей дочери даже в спальне внука! Вы все мужики одинаковые, чуть только увидели смазливую мордашку и всё. Тут же целоваться, обниматься. Моя дочь на погосте лежит, ты сам её в могилу опускал, совсем недавно. И сорока дней не прошло… Предатель! Ненавижу тебя. Ненавижу. Это ты и сгубил мою дочь…

Я эти слова слышу, а по телу как удары, да такие больные, что хочется согнуться. Сжаться в комочек или раствориться. Собираю в себе все силы и шепчу:

— Это я, мама, не могла оставить сына, вот и вернулась…

— С того света только ведьмы возвращаются! Да у твоего прадеда была магия в силах, но не верю я во все эти пакости. Ты — ведьма…

Внезапно от ужаса, что она сейчас растрезвонит эту ужасную новость по всему княжеству, я сделала то, что не должна делать. Ужасный проступок, на какой она меня вынудила.

Я каким-то невероятным усилием воли вдруг приказала ей молчать. Ровно так же, как мне приказал молчать неведомый колдун.

Мама открыла рот, чтобы крикнуть очередное обвинение, но не смогла и звука произнести. Вытаращила глаза от ужаса, схватилась за горло и беззвучно сыпля проклятья на «ведьму».

— Все, кто касаются этого дела, теряют дар речи, это проклятье перестаёт действовать за пределами дворца, — внезапно произнёс Михаил, не понявший, что в этом случае, моя пакость сработала. Но я не смогла иначе. Ради сына, и пока у меня не появится больше доказательств лучше, чтобы она молчала. Поэтому её не отпустит даже дома.

Так хочется подойти, обнять её и прошептать ласковые слова, но этим я только сделаю хуже всем.

Пелагея резко развернулась, вышла из спальни и через час молча покинула дворец. Михаилу пришлось уйти, чтобы больше ни у кого не возникло никаких романтических подозрений на наш счёт, а я осталась в покоях сына с тремя верными служанками, и одна из них — моя дорогая Липа. Её сам князь приказал привести и сделал моей самой близкой помощницей.

Какое счастье, что милая Липа ласково улыбнулась и как сердцем почуяла во мне близкую душу.

Весь вечер я вышивала одеяльце моему сыну. На ночь мы его им и укрыли. Так, спокойно сынок не спал со дня моей гибели. Как жаль, что я не могу ему спеть свою колыбельную. Но её теперь поёт Липа…

Прошу простить тех читателей, кто ненавидит иллюстрации, но этот сюжет невозможно оставить без картинок, выбрать не смогла, потому несколько.

На душе у князя странное смятение, удалось Пелагее загнать занозу сомнения в доверие к Василисе.

Всё не говорит, а кричит о том, что она и есть Софья, и даже Богдан к ней ручки протянул. И узоры на платке такие же, какие вышивала когда-то жена.

Он достал два платка, один давний, вышитый ещё самой Софьей в дни, когда она носила под сердцем сына. А второй новый, даже не до конца вышитый. Но очень они между собой похожи. И почерки похожи, как одной рукой написаны.

И поцелуй…

Поцелуй ни одна ведьма подделать не сможет.

Но мать же должна была признать свою дочь.

После скоропостижного отъезда тёщи во дворце приближённые посчитали, что она просто себя нехорошо чувствует. Служанки и няньки тоже рты побоятся открыть.

Однако дело всё равно выглядит некрасивым.

Вызвал к себе воеводу Горячева на совет, но не по делам личным, а по тем новостям, какие накануне обсуждали с боярином Лопухиным.

После приветствия и краткого отчёта по делам текущим, Григорий сам задел больную тему.

— Мои люди и я сам проехали по всем тавернам в пригороде, поспрашивали про того ямщика, что отраву во дворец пронёс. Его в одном месте признали. Но никаких седоков в его таратайке не видели. Он далеко не ездил. Так что прямой связи с Волковыми нет, скорее всего, он случайный…

— Да, я тоже так думаю. Просто попал под руку колдуну. В этом связи с Волковыми нет. Придётся завтра допросить самого Уварова, раз он у нас в родстве с нашими противниками, то, наверняка должен знать, откуда взялся страшный колдун.

— Так, а что тянуть. Время позднее, давайте сейчас-то и допросим. Вечером люди болтливее.

— Прав, Григорий Ермолаевич, совершенно прав. Давай-ка и допросим, посмотрим, как на него кандалы подействовали. Наверх его поднимать не стоит, прям там в допросной, чтобы напугать пошибче. Кстати, боярин Лопухин вообще просил Уварова в темнице оставить. Вот как моего бывшего воеводу люди любят. Надеюсь, ты до такого не скатишься.

— Боже упаси, я человек преданный и богобоязненный, лютую только по делу, — ухмыльнулся Григорий.

— Вот и пойдём по делу полютуем.

В допросной темно, сыро, холодно и ужасный запах страха, какой внушают развешанные на стене орудия для принуждения говорить правду.

— Сами, или мне вам сподмогнуть? — крепкий палач, уставший сидеть без работы, потёр руки и улыбнулся, надеясь, что князь позволит хоть бы малостью напугать очередного затворника.

— Сначала сами, Малюта, а уж если упрётся, то придётся тебе пошалить.

— Пошалю, отчего не пошалить, да с превеликим удовольствием.

Через несколько минут в допросную привели гремящего цепями, бледного, заросшего щетиной Платона Антиповича. Судя по тому, как тот начал разговор, посидел в цепях он недостаточно:

— Здравствуй князь, о тут и Гришка, никак новым воеводой стал? Смотри, и для тебя место найдётся в казематах.

— Видать, не проникся ты опасностью для жизни своей? Помнится, пугал, что я через неделю-другую сгину, всё может быть. Но ты не переживай, я сегодня тебя отпускать не намерен, кроме того, за тебя одни просили, а другие настаивают здесь и забыть. Так что судьбу свою сейчас сам переопределишь.

Уваров усмехнулся, что и говорить, недаром служил воеводой, его кандалами не напугать.

— Раз ты, князь, понимаешь, то, что же мне говорить лишнего, я даже три недели готов сидеть, а потом на поминках твоих чарку подниму.

Григорий вспылил, но сдержался, за такие слова в адрес князя можно и пыток на свою шею нагрести, и это все присутствующие понимают, а один за дверью ждёт, не дождётся.

— Малюта пока мне служит и заскучал. Эти три недели отдам тебя ему на забаву. Но это всё ребячество. Дело у меня весьма серьёзное. Говори всё, что знаешь про колдуна Волковых. Откуда взялся? Какой магией обладает, и какое влияние на Всеволода имеет. Ты мне и даром уже не нужен, а за эти сведения я сниму с тебя кандалы, прикажу кормить прилично, но посидеть в камере придётся, потому как не хочу, чтобы ты до времени ему многое рассказать успел, что должно остаться, между нами.

Уваров так посмотрел на Михаила, что показалось, ему проще сейчас умереть, чем сказать то, что он знает. По крайней мере, так показалось Григорию.

Тягостное молчание продлилось некоторое время, непростое решение принимает бывший воевода. Предать свой клан, к какому, на самом деле он относится некровными узами. Или окончательно предать своего бывшего друга, ежели он таковым когда-то был.

— Значит, молчишь…

— А и нет, не молчу, и знаешь почему? — гонору Платону не занимать, слишком мало времени просидел в кандалах, не успел испугаться как следует за свою жизнь.

— Ты выкрутасы не чини, с чего бы мне знать, если я тебя же и спрашиваю. Или тебя нечисть крутит? Слова молвить не даёт? Так, ты хоть намекни…

— Нечисть вся тобой занимается, я для неё пустое место, княже. И скажу тебе про этого колдуна, только чтобы ты понял, что пора тебе опасаться за свою жизнь и серьёзно.

— Опасаюсь. Дальше что? Не ходи вокруг да около, говори по делу, так глядишь, кашу успеем наскрести тебе на ужин со стенок котла, а то сейчас на скотный двор отнесут.

Бывший воевода вдруг сделался серьёзным, вздохнул и решился:

— Колдун удивительной силы, зовут Ведагор, не так и стар, каким должен быть колдун, но весьма искусный в делах своих. Многое знает, кажется, что прожил не одну жизнь и мудрый. И не только силой магической наделён, но и мужской не обижен. Против кого угодно может и с мечом выйти.

Платон так нахваливал колдуна, что показалось, его этот самый колдун не просто поразил своим могуществом, но и поработил, заставил оды сладостные петь.

— И какое он имеет положение в доме Волковых?

— Воевода при Всеволоде. Но порой кажется, что это Всеволод при Ведагоре служит. Немудрено, при такой-то силе и князя себе подчинить. Особенно сейчас, Всеволод ослаб, здоровье пошатнулось изрядно.

— Получается, что это Ведагор к власти стремится? — Михаил и сам знает ответ, но заключительный вопрос задать нужно.

— Они все до власти рвутся. Но с Ведагором шансы у них велики, ровно настолько, насколько у тебя этих шансов нет. Это лишь дело времени. Он всех под себя подомнёт. Нет силы, способной противостоять новому колдуну. Так что мне скрывать нечего, я просто жду, когда он с тобой расправится, и не злорадствую, просто это данность. Ты — медведь, а он уже лев.

— С тебя снимут кандалы и будут кормить как должно, но в камере оставят. Про слабые стороны врага не спрашиваю, потому как ты сам неистово веришь, что у Ведагора этих слабых мест нет.

— Именно! Он сильнее всех ныне живущих. И по моей к тебе дружбе в прошлой жизни, дам совет: забирай сына, близких к себе людей и уступи ему дворец и власть, так останешься живой. По доброте говорю, и из уважения.

Уваров вдруг и правда стал говорить иначе, но с такой интонацией, словно это не он сейчас в кандалах сидит, а князь обречён на смерть и раздумывает о последнем желании и последнем слове перед казнью.

— Посмотрим…

В этот момент Михаилу вдруг пришла в голову дельная мысль, он вытащил новый платок с узорами, расправил на ладони, погладил по вышивке, и она заискрилась, а после и начала сиять мерцающим белым светом.

— Видишь, у меня тоже есть кое-что тайное и не менее сильное, не спеши меня хоронить, Платон Авдеевич, мы ещё поборемся…

Вечером Ганна, четвёртая нянька в свите юного княжича, тихонечко прошла на пост охраны и попросила выпустить, сказавшись больной и простонала, что очень хочется подышать перед сном, а то голова кругом и по телу жар.

— Знаем мы этот жар, и чем ты дышать собралась тоже знаем, поди на свидание к ухажёру? — один из охранников окинул крепкую девицу оценивающим взглядом. — Хоть бы принарядилась для жениха.

— Всё бы вам глупости городить, право слово. Сестра у меня в швеях, у неё хочу узнать, как там матушка, да передать пару монеток. А то матушка ничего не видит, самая младшая неустанно при ней, только нашими деньгами живут. Уж грех глумиться над страдальцами, хоть бы постеснялись…

Ух, как она тоскливо и жалостливо начала, но в конце всё равно свой норов показала.

— Так бы и сказала, обман за версту чую, ишь, приболела она. Сначала два слова приврала, потом на большой обман сподвигаешься. А там и места лишиться недолго. Иди, у тебя всего нечего времени осталось, скоро закроем и будешь ночевать внизу. Поди, и про мать наплела, чтобы жалости нагнать. Ну бабы — лживый народец…

Ганна закатила глаза и скривила рот в недовольстве. Не повезло, что сегодня самый вредный охранник дежурит, но идти надо.

— Про матушку у старшей спроси, я не вру никогда! Уже вернулась бы, да спать легла, пока вы здесь рассусоливаете, право слово, дайте пройти, — она как-то слишком резко дёрнулась к двери, и охраннику пришлось посторониться, пропуская вредную бабёнку. — Сейчас вернусь, не запирайте.

Теперь уже не стесняясь приказала: прям не нянька, а командирша. И побежала по каменным ступеням вниз, через широкий переход на рабочую строну, когда-то и сама здесь работала, пока не получила завидное место, а всё благодаря воеводе Уварову. И где он теперь, с крысами пайку делит, несчастный? От этих мыслей сделалось ещё страшнее. Но клятва есть клятва.

Прошла в жилые комнаты работников и тихо позвала свою младшую сестру выйти:

— Веда, выйди, надо поговорить.

— Ганна, поздно уже, нам спозаранку выйти на работы, я уже легла, — недовольно простонала начинающая портниха, но старшая сестра, не стесняясь, вошла в просторную горницу, где живут пять женщин и, сдёрнув одеяло, прошипела. — Дело срочной важности, быстро на выход, переговорим и скорее ляжешь спать, если охранник меня не пустит, приду к тебе и вовсе не выспишься.

— Как так? Всё от тебя покоя нету, — недовольная Веда уже всунула ноги в старые ботинки, на плечи накинула шаль и поёжилась от прохлады.

Не дожидаясь ответа от Ганны, вышла следом за сестрой и прикрыла дверь.

— Ну что опять? У нас и без того работы полно меня не отпустят, если ты опять за своё.

Ганна раздражённо махнула рукой и подала меленький листок со своими каракулями, что недавно старательно выводила на старом листе бумаги.

— Слушай, вот записка, она срочная. Надо отнести в дом князей Волковых. Сейчас они сами тебя не попустят, а завтра после обеда скажись больной и сбегай в город, мол маманю проведать. На словах передай воеводе, что странная девка появилась во дворце ниоткуда. Немая, ни кожи, ни рожи, но она магически одарённая, это точно и магия у неё сильная. Что-то всё сидит и вышивает…

— Да-а-а! Она же с нами работала, как заворожённая становится, стоит ей только иглу в руки взять. Она за день столько вышивает, сколько мы за неделю не сделаем. Из-за неё Фимку сегодня выгнали. Представляешь?

Ганна сосредоточенно посмотрела на сестру, не понимая, о чём речь.

— Как выгнали? Что произошло?

— Да они ходили к вам туда готовое шитьё отнести, и Марья сказала, что Василису сам князь остановил и сказал, что она теперь его всецело. Ну и Фимка решила, что новенькая его рабыня, невольница. И началось. Такой скандал в трапезной поднялся, чтобы эта Василиса от нашего стола перешла за стол рабов и каторжных. Но охранник Фимку-то и выгнал навсегда, даже жетон отобрал, и не оплатили. А потом Василису к вам и забрали, видать по приказу самого князя. Уж народ шепчется, что она та самая ведьма, что княгиню со свету сжила, да на её место наложницей метит. Вот такие дела.

— Вот это ты и расскажи Его сиятельству князю Всеволоду, или хотя бы его секретарю, а лучше бы воеводе. Если это его девка, то мы ей будем помогать. Если наша супротивница, то у меня есть план, как приказ господина Ведагора выполнить. Сделаем дело, да на эту немую и свалим. Никто ей не поверит и на нас даже и не взглянут. Поняла?

Веда нервно повела плечами:

— Ой, Ганна, не нравится мне это дело, совершенно не нравится, может быть, ты не будешь меня впутывать. Я этих Волковых боюсь до заикания. А ты меня заставляешь к ним в логово идти, а что, как эта ведьма против них и на стороне князя, и она узнает о твоём и моём предательстве? Воеводу в казематы посадили и не скрывают этого. Наоборот, чтобы все свой выбор сделали, с князем мы или с его соперниками. Я ведь не дура, понимаю, к чему ты всё клонишь.

— И к чему я клоню? Этот колдун обещал матушку излечить от слепоты, Ольга с ней осталась, потому не работает, мы с тобой за троих, и денег не хватает. На обратном пути загляни в отчий дом, да вот пару монет передай сестре, пусть не транжирит.

— У меня скоро свадьба, я на неё откладываю. Ладно, давай твою записку, ради матушки отнесу, — Веда забылась и выдала свой главный секрет.

— Свадьба? Это за кого ты намылилась? И работу бросишь? Всё на меня одну?

— А ты думала, я на вас батрачить до конца дней своих останусь? Нет, пригожий гридень позвал, я не отказала, к осени свадьбу сыграем, и я с работ уйду, буду в городе заказы брать. Так что или ты сама идёшь к своим Волковым, или молчишь, на меня не шипишь и я, так и быть, тебе помогу.

— За гридня? Мы же поклялись Уварову, он нас на работы определил, и на постоянную работу взял. Теперь он в подвалах, а ты замуж за врага? Нашему князю осталось всего ничего, сгинет. И власть сменится, поняла? Останется ли твой гридень на службе или нет?

— Отнесу я твою записку, вот как сменится власть тогда и думать буду, а сейчас нечего меня запугивать.

Ганна вдруг крепко взяла за руку младшую сестру, дёрнула её на себя и прошипела в лицо:

— Ты гонор-то опусти, вспомни, как принесла во дворец гостинчик, каким мы с тобой княгиню извели, и не забывай. Уваров меня не выдаст, а если ты хоть что-то ляпнешь даже из страха своему гридню, то я скажу, что ты пособница. Помни, ради мамки стараешься, и князь Волков наш долг простил, побольше благодарности испытывай к своим добродетелям, скоро они к власти придут, и я встану на место ключницы, а ты моей правой рукой будешь. Поняла?

Веда от страха икнула, осознав всю глубину опасности, в какую её втянула сестра, быстро всунула записку в лиф и выдернула руку.

— Ох, Ганна, страшно мне до оторопи, а что, как меня заприметят?

— Шаль надень. Колдун как скажет, так и поступим. Главное узнай, чья девка.

— А нет ли какой вещи от неё? Колдуну-то передать? Может, он распознает?

— Она не с вами ли жила? Хорошая идея, но если я вернусь, то до утра вряд ли выйду, да и в её келью не войти.

— Она вон в той комнатке жила, ночь ночевала, пошли глянем.

Сёстры, держась за руки, вошли в тесную каморку, зажгли огарок свечи, и Веда тотчас заприметила то, что надо.

— Смотри, вот её записочка, что написано? — Веда на кровати заметила помятый листок, с короткой фразой.

— Красиво написано, не чета мне, вот видишь, она совсем странная, немая, а пишет, как знатная. Сейчас прочту, а поняла. Просьба взять с собой работу? Это то, что надо. Колдун её по этому листочку или узнает, или поймёт, что она из себя представляет. Всё, я побежала, а ты молодец. Маме и Оленьке привет. Скоро заживём как царевны, не кисни…

Ганна чмокнула младшую сестру в щёку и поспешила к себе, очень надеясь, что скоро все её чаяния воплотятся и тогда все у неё под каблуком будут.

Ох как же хотелось Михаилу войти в покои к сыну поздно вечером, поцеловать Богдана и обнять Василису. Но не решился, и так слишком много его внимания к ней приковано, Пелагея фыркнула и сбежала, всё это для него пшик, ничего не значащий. А для Василисы может обернуться великой бедой. Если уж к Софье враги подобрались сквозь охрану, то с маленькой нянькой и вовсе церемониться не будут.

Но теперь укоренилось мнение, что Софью извёл кто-то из дворцовой свиты. Как стемнело, приказал позвать нового воеводу.

— Здравия желаю, княже, что-то срочное?

— Вечер добрый, Григорий Ермолаевич, да дело срочное, всё то же. Мы как-то начали расследование смерти Софьи, но увы, никого за руку не поймали. У меня есть мысль, что Василиса сама присмотрится к окружению, да выяснит, кто мог совершить такое. Но вот, что скажу. Охрану поменяй людей поставь самых надёжных, и накажи им, чтобы они при любых обстоятельствах вставали на сторону Василисы, в чём бы её ни обвинили, как бы на неё не наговаривали.

Григорий за день набегался, и как только разговор показался основательным и продолжительным, присел напротив князя, у него и самого подобные мысли были.

— Да, я всё сделаю, прямо сейчас и сменю караул на женской половине, и теперь будут запись вести, кто пришёл, кто вышел, и вещи проверять. Думаю, что та, кто в этом деле замешана, почует неладное и наверняка совершит какие-то глупые шаги. Вот тогда мы её и прижучим.

— Именно, нравится мне, как ты мыслишь, Григорий! Об одном жалею, что раньше тебя не поставил воеводой. Может, и не случилось этой напасти…

Воевода вздохнул, приятно слышать такие слова, но и ответственно, не хочется вселять в князя надежду на собственное всесилие, тем более что оно не сможет противостоять такому врагу, как колдун.

Вот о нём-то и хотел переговорить воевода с глазу на глаз:

— Чую, что у нас есть люди Волковых, да что далеко ходить, взять хоть бы воеводу Уварова. Но и у меня есть знакомцы в этом клане. Один парень, ухажёр дочери моей тётки. Пристроился на должность писаря по хозяйственным делам. Теперь к нам попросился, но не с пустыми руками пришёл. Он рассказал кое-что любопытное о колдуне.

Михаил удивлённо поднял брови, есть в этом взгляде что-то неприятное, может недоверие, а может, и ещё что-то.

— И ты тоже молчком? У тебя считай родственник в стане нашего соперника, не просто соперника, он переворот готовит, да филигранно, а ты мне только что сообщаешь, что и у тебя есть кто-то…

— Не горячись, Михаил Васильевич. Они с нашей Ярой сегодня приезжали, уже под вечер. Вот я и узнал, и расспросил, как бы ненароком. В народе мало кто даже догадывается, что у нас в княжестве переворот готовится. Разве только боярская верхушка, кто вхож во все дома, чуют неладное. А смута как таковая уже идёт, но магическая. Суть-то такая, этот колдун объявился года три назад, пришёл в дом Волковых, и подчинил себе Всеволода. И настолько подчинил, что Всевлолд порой обращается к Ведогору не иначе как брат и со всем уважением.

— Так, так, так! Это ты к чему подводишь? Уж не к тому ли, что этот Ведогор не кто иной, как старший ныне покойный князь Мстислав Волков? Если Софья возродилась в теле Василисы, то и Мстислав тоже мог? У них в роду какая-то тёмная магия передавалась, а потом говорят, угасла, ушла вместе с властью…

— Но Софья никакого отношения к роду Волковых не имела, у её рода Аксёновых, насколько помнится, как и у вас — боевая, — Григорий показал свою осведомлённость в делах магических. А князь задумался.

Одно дело предугадать да предположить, совсем другое дело доказать.

— Первое, от этого колдуна надо как-то избавиться, он опасен. Силы в нём огромные, думаю, что убрать Софью у них получилось случайно, возможно, жена моя любимая застала преступников, когда те хотели меня отравить. Вот и получила вместо меня проклятье, от чего ещё горше. И меня пока не трогает Мстислав-Ведогор только потому, чтобы не запятнать честь рода Волковых после моей кончины. Сам старший брат-колдун, даже если и сумел заполучить новое тело, то оно незнатное, и абсолютной власти не получит, бояре его никогда не поддержат. Ровно также сейчас и с Василисой дело обстоит, её даже собственная мать не признала, а даже если бы и признала, то для дворянства Василиса — невольница. Я же с каждой минутой всё больше убеждаюсь, что в этой невеличке душа моей Софьи вернулась. И чем больше я в это верю, тем больше сомнений, а не морок ли хитроумный на меня навёл Ведогор?

Горечь, с какой признался Михаил в своих ужасных сомнениях, почувствовал и Григорий.

Как болото засасывает, и чем больше бьёшься, тем быстрее тонешь.

— Утро вечера мудренее, Григорий Ермолаевич, но скажу так, душа рядом с Василисой успокаивается. Боль отпускает. А ведь казалось, что я своё сердце вынул, да в гроб к Софье положил и навек запечатал. Пусть даже жениться на ней никогда не смогу, но чую, что сын рядом с ней в безопасности, и она умереть за него готова, как и я… Иди, делай, что должно, охрану меняй. Найдём мы предателя, и колдуна одолеем. Непростая Василиса, может и сама ещё не всю свою силу чует, но дай только время, она ещё самому Ведогору рога магические обломает.

— Поспешу, охрану сменю, совсем других поставлю, тех, что боевые, и про Василису всё так, сам чую за ней силушку, справимся! Верю в это…

— И я верю, рад, что ты со мной солидарен, даже если на меня наведён морок, то ты здесь человек сторонний, а посему видишь и чувствуешь вернее. Потому мнению твоему доверяю больше, чем своему.

После ухода воеводы, князь не выдержал, прошёл в покои сына, заглянул в приоткрытую дверь, всего на несколько мгновений, уловил тёплую, женскую силу, от которой на душе становится спокойнее и светлее.

Но войти не решился, слишком много лишних глаз…

Я не смогла уйти к себе на сон из спаленки Богдана. Он окончательно меня оживил и прогнал прочь все сомнения, если мне суждено возродиться, то только ради сына.

К сожалению, я не посмела выгнать всех нянек из спальни, со мной остались три женщины. Две тихие и покладистые, а третья Ганна. Своенравная. Упрямая и довольно злая. Притащилась уже затемно, что-то проворчала, что лучше ночь отдежурит, а завтра днём какое-то дело у неё весьма срочное. Будь я княгиней, она бы и рта открыть не посмела, а теперь смотрите-ка, раздухарилась.

Ещё что-то едкое сказала, про мою матушку, что не выдержала во дворце и сбежала, и теперь Неонила главная.

И так на меня зыркнула, словно это мне напоминание, чтобы я своё место знала, выскочка…

Лишь улыбаюсь, как только за полночь перевалит, я их своими нитями и усыплю. Так и поступила, чуть перестаралась, усыпила нянек так, что они начали шумно похрапывать.

Стою над разморёнными спящими женщинами, а смотрю на Ганну и пытаюсь припомнить последние свои дни.

Я ведь на чём-то пакостном её подловила перед самой смертью. Но не могу вспомнить. И хотела же её выгнать, да так, чтобы её ко дворцу более и близко не подпускать. Не даёт она мне покоя. Не простая опасность от неё исходит, а магическая.

Навязала ей на руки невидимые нити, снять их не сможет, но я теперь буду чувствовать её. А может быть, до того дойду, что и мысли прочесть сумею. Вот такая магия мне бы совсем кстати была.

Пока есть силы, села вышивать, а потом самой придётся пристроиться в небольшом кресле и поспать до рассвета, а потом меня сменит Липа.

С такими мыслями я скорее принесла свои пяльцы с новой рубашкой сына и начала вышивать по подолу, и снова узоры не простые, а с магическим смыслом.

Точно знаю, что Михаил к двери подходил, постоял немного, успокоился и ушёл к себе. Легче ему стало, работает мой платочек с волшебной вышивкой.

Улыбаюсь и ещё усерднее начинаю шить, сейчас каждая секунда на счету, чем больше я сделаю, тем легче потом будет.

Проработала до первой розовой вспышки на небе, ещё немного и ясное солнышко засияет.

Быстро отнесла и спрятала свою работу в комнате и вернулась. Пока все дремлют, можно и мне уснуть. Присела в небольшое креслице, и глаза сами закрылись, провалилась в тревожный сон.

Словно стою я посреди своих покоев, жду мужа милого, а вместо него вошёл страшный человек, и от него как грива конская в разные стороны развиваются чёрные нити тёмной магии.

Он руку свою крепкую поднял, и эти нити скрутились в тугой канат, да вокруг моей шеи-то и закрутился.

Последнее, что я успела ему крикнуть: «Я про тебя всё знаю!»

И на этом очнулась.

Что я про него знаю, кто он такой, понятия не имею. Впервые вижу, даже Софья его не встречала.

Но долго думать о кошмарном сне не позволили приятные хлопоты. Сын проснулся, его нужно умыть, накормить, поиграть, и на широкую площадку перед нашими окнами вынести на прогулку, добру молодцу нельзя расти в четырёх стенах. Он должен силы природы, солнца, неба в себя набирать. Как дубок в роще…

Написала записочку о прогулке и показала Липе, та мою «просьбу» озвучила, что надо собрать юного княжича на свежий воздух.

Как это предсказуемо, первой же взвилась Ганна:

— Это она нам приказы уже отдаёт? Заявилась невесть откуда и уже распоряжается? Где это видано, чтобы малое дитя из дому выносить? Он лежал в колыбели и пусть лежит, крепче будет. Нам не велено!

— Тише ты, Ганна, что раздухарилась. Вообще, собиралась на день своими делами заняться, тебя никто не держит. Мы сами, да с охраной. Княжич бледный, света белого не видит. Права Василиса, надо на улицу, мы же не затворника растим, а богатыря! — Липа тоже умеет за пояс заткнуть. Теперь стала моим голосом.

Я только улыбаюсь и поддакивая, киваю, она всё верно сказала, особенно о маленьком богатыре.

— Ну, я этого так не оставлю. Сейчас Неониле донесу, она вас быстро приструнит, да из покоев выпрет.

— Иди, доносчица. Хотела тебя Софья выгнать за нерадивость и тупость, да не успела. Чую, что скоро князь это сделает, лентяйка ты и злая. Без тебя справимся и княжича соберём. Его плетёная люлька в соседней горнице пылиться. Пора волю дать…

Липа не успела договорить, как Ганна фыркнула, что не оставит так этого дела и выбежала. Остальные няньки решили не вмешиваться, стоят молча, ждут указаний свыше, я для них совсем не указ.

И чувствую, что мы проигрываем, сейчас Неонила придёт и начнётся новый базар. А про интересы ребёнка клуши даже не думают, им бы только меньше шевелиться.

Но я настроена решительно. Жаль, что голоса нет, и если скандал займётся, как сухая солома от искры, то пострадает Липа, она тоже не отступит, видать, её тоже очень достала противная Ганна.

Через несколько минут, когда мы уже принесли в спальню плетёную детскую люльку и начали собирать Богдана, в спальню влетела Неонила и за ней Ганна, потявкивая, вот, мол, посмотрите, какое беззаконие творится, да в нас же пальцем тычет, чтобы взгляд строгой начальницы, ненароком не упустил наших «злодеяний».

— Вам кто дозволил?

— При Софье княжича Богдана каждый день выносили на солнышко. Сегодня пригожий день, чего в горницах-то сидеть? — Липа, не доживаясь лишних вопросов, сразу и ответила.

— Самоуправства я в своей вотчине не позволю, где это видано, чтобы знатных детей, как крестьянских на улицу выносили, скажи ещё, в конюшню его отнести. Обе Липа и Василиса пшли вон.

Липа встала, руки в боки, загораживая собой и младенца, и меня:

— Чтобы мы оставались при Богдане Михайловиче — приказ князя. Сходи, спроси, и если он нас прогонит, то и уйдём. А ты здесь не указ, а только его указания выполнять обязана.

Как это всегда бывает, из-за мелочи начался тот самый пожар противостояния. Я держу на руках сыночка и сдохну, но не отдам его теперь, особенно этим двум мымрам.

— Хорошо, я спрошу у князя, но пеняйте на себя, если он встанет на мою сторону, вы покинете эти стены навсегда.

Хотелось ей сказать про Фимку, какая буквально вчера покинула дворец, начав также на меня пакости наговаривать. Но, чувствую, что ей сейчас сам князь скажет пару ласковых.

Не успел скандал стихнуть, как Ганна попятилась и вышла, умна стерва, подставила Неонилу, а сама в тень, и сейчас спрячется в своей коморке, отсидится и снова её дело сторона.

Через несколько минут к нам в покои заглянул сам дьяк княжеский, видать, бежал, чуть не спотыкался:

— Его сиятельство занят неотложными делами, сам прийти не может, но дело разобрал. Неонила изгоняется на кухню, там посуды мыть, за нарушение приказов княжеских. Главная теперь Липоида. Только её приказы и приказы Василисы должно исполнять. И княжича на солнышко выносить — приказ князя! Всё, барышни, трудитесь, на двор понесёте младенца, возьмите крепкую охрану, — передал приказ князя и умчался по своим делам. Но до этого двое крепких гридней выпроводили Неонилу вон.

Опять не ту шельму, кого бы надо. Бой выигран. Но Ганна пока осталась, однако не надолго. Сегодня только встречу Михаила, напишу ему прошение убрать противную бабу из дворца. А ещё лучше допросить её, какое она отношение имеет к гибели княгини Софьи. Теперь я абсолютно уверена в её причастности, может, не сама она, но что-то знает.

Как полезно быть незаметной молью в поисках врагов…

Посреди утренних дел князю подали записочку от боярина Лопухина, с приглашением посетить сегодня днём замечательные конюшни Морозовых, посмотреть на замечательного жеребчика и на Любаву, девицу на выданье, личиком и нравом и пригожую.

Про девицу князь решил умолчать, но про жеребёнка сказать нужно обязательно, Ратмира сие приключение хоть немного отвлечёт от омомрочных мыслей о Лютице.

Решил князь сам зайти в покои к брату и как бы случайно предложить поездку:

— Ратмир, тут дело такое, хочу коня нового присмотреть, Лопухин прислал записку, что у Морозовых очень уж породистый жеребчик появился, маленький ещё, но ты животин понимаешь, чувствуешь, сделай милость, уважь старшего брата и посмотри на жеребёнка, потом скажешь, как он тебе приглянулся или нет. Сам понимаешь, если я соберу выезд, то суеты будет на полгорода.

Ратмир сидел за книгами, что-то занятное изучал, но предлогу вырваться из дома несказанно обрадовался. К удовольствию старшего брат, даже не почуял подвох, никаких уговоров и пояснений не потребовалось.

— Я же не обязан быстрее вернуться? Ведь траур?

— Траур у меня, а у тебя годы молодые, поезжай, развейся, коня посмотреть не забудь. А вот ещё, у нас ещё кобылица есть пригожая Заря, серая в яблоко, очень ценная, присмотрись, может пару для неё в конюшнях найдёшь. Так что не веселья ради отправляю тебя, а для пользы дела. Домой можешь не торопиться, у Морозовых всегда много затей, развлекайся.

Ратмир улыбнулся:

— Я уж думал, что мне весь год сидеть, а тут ты сам меня выпроваживаешь, надеюсь, подвоха не будет? Жаль, Морозовы с Волковыми не в ладах, а то бы я Лютицу с собой взял.

— Да. Не в ладах. Но послушай, с женщинами лучше конюшенные дела не смешивать и не обсуждать, им сие скучно, поезжай один, Лютица никуда не денется.

Дважды просить Ратмира не пришлось, вмиг собрался, приказал оседлать своего жеребца, тоже серого в яблоко, да с белой гривой, и умчался, не подозревая, что ему уже сердобольные бояре, да братец ловушку расставили, попадётся в сети милой Любавы и забудет вредную Лютицу.

— Ох, теперь вся надежда на Морозова и Лопухина, — хмыкнул Михаил вслед брату, потирая руки. — Прав Андрей Петрович, если самим свои дела не устраивать, найдётся кто-то другой, кто устроит, да по своему вольному усмотрению.

С самого утра настрой благостный не покидает, чувство вернулось, что там в женских покоях хозяйничает его голубка, живая, любимая, и никакого ужаса последних дней не произошло и не случилось.

В приподнятом настрое вернулся в кабинет, за дела земельные взяться пора, новые наделы для горожан выделить, целую улицу решили заложить, как только земля после снегов окончательно просохнет, но для начала нужно новый мост возвести через небольшую речушку да дорогу…

Только погрузился в дела с дьяком и управским инженером, что всем ведает по части земель, как лакей доложил, что старшая нянька Неонила примчалась, вся красная и сердитая. Требует принять её, вопрос жизни и смерти, да не кого-нибудь, а самого наследника.

— Вот напасть, только карты города разложили. Дела семейные, сейчас улажу и продолжим, сделайте одолжение, оставьте меня на несколько минут, послушаю, что же такое страшное приключилось.

Мужчины вышли, и тут же вбежала Неонила, разгорячённая спором, уж такая сердитая, словно её на базаре помоями облили. Но на входе низко поклонилась и сразу затараторила:

— Здравия желаю, Ваше Сиятельство, уж простите мою душу грешную, но не потерплю самоуправства новой няньки, какую вы без моего ведома поставили. Она Богдана Михайловича как крестьянского сына собирает вынести на двор, коней, гусей смотреть, это где такое видано, чтобы княжеского…

Вся утренняя теплота, что согревала душу князя, развеялась мгновенно. Встал, и как Перун чуть искры из глаз не сыплет, ещё немного и в кулаке золотая молния объявится.

— Давненько я собирался проверить каждую из вас, думал, что какая-то последняя из нянек решилась на пакость предательства, а тут оказалось, рыба с головы гниёт.

Прорычал так, что Неонила вытянулась, стоит, моргает, не сразу осознавая, что в пылу закусила удила и примчалась к самому князю, жаловаться на им же самим приставленную к сыну няньку.

— К-ак, простите, какая рыба. Я всецело за вас, мне…

— Был приказ, что Василиса главная, а Липа при ней…

— Но…

Она прижала руку к груди, пытаясь унять сердце. Чтобы не выскочило от страха. Осознание собственной глупости вдруг ледяной правдой окатило её с головы до ног. Но уже поздно.

Князь громко крикнул дьяка, на сразу начал диктовать приказ.

— Назначить главной няней Липоиду, Василиса из-за немоты, приказы отдавать не может, потому просто при сыне первой мамкой, и никто не смеет оспаривать их решения. Неонилу сейчас же разжаловать, и на кухню мыть посуду. Со двора не отпускать. Потому как Григорий сегодня всем женщинам учинит допрос, слишком много вопросов у меня накопилось, а доверие иссякло.

— Прости помилуй, княже! — Неонила вдруг упала на колени и взмолилась, но уже поздно, приказ сейчас составится по всем правилам и самим князем будет подписан.

— Я и милую, за такую выходку, тебе бы и порка не помешала. Из-за такой глупости прибежала, да самому князю жаловаться, и на что? На ваши женские дела. Всё, уберите её с глаз моих. Григорий после пусть её первой и допросит.

Рыдающую Неонилу вывели под руки из кабинета, и прерванное совещание продолжилось, до позднего вечера.

— А Ратмир не вернулся ещё? Поди узнай, уж поздний час, отпустил брата на свою голову, — Михаил, отпустив советников и управского чиновника, припомнил о хитром плане познакомить Ратмира с Любваой, вдруг стало любопытно, как там всё прошло, если брат откажется от Лютицы сам, то это будет ощутимая победа над кознями Волковых.

— Сейчас схожу и узнаю.

— Сходи.

Вместо дьяка вернулся сам Григорий, и с видом будто только что чёрта увидел.

— Что опять в нашем княжестве, ну ни минуты спокойной…

Горячев развёл руками, не зная, как подобрать слова.

— Там это, старик приехал из дома Федотовых, тех самых, у кого Василиса в батрачках ходила.

— И? — терпению князя резко наступил конец.

— Говорит, что княжеский воевода какой-то приезжал к ним только что, да саму Акулину и её дочек в свиней превратил. На четвереньках ходят и хрюкают не переставая…

— Что за дичь? Или это то самое преступление, за какое наш колдун теперь может головы лишиться?

— Похоже на то, княже. Но как?

— Старика запереть, после допросим, а сам отправляйся в этот дом и проверь дело. И мой тебе совет, возьми клетки, как для животных, кажется, что это не метафора, отправить их надо в монастырь, где буйнопомешанным помогают. Явно беса подсадил Ведагор в наказание Акулине.

— Тут уж не поспоришь, в кои-то веки, согласен с колдуном. Но если он так может, то в сто раз опаснее, чем мы думали?

— Выходит, что так. Но теперь он явно себя проявил, и пострадавшие есть. Не забудь в сопроводительной записке настоятельнице написать, что поделом этим бабам, и пусть монахини не проявляют усердие во спасении этих злыдней, они нам на суде против колдуна пригодятся! Поспеши, а то стемнеет…

— Ведой кличут? — колдун пристально посмотрел на деву, заставляя её едва заметно кивнуть и ещё ниже опустить голову. Она бы уже сбежала да провалилась, куда угодно забилась, в любую щель, только бы не испытывать на себе неприятный пронзительный взгляд.

Первые мгновения, пока протягивала ему записочки, да заикаясь передавала слова сестры о делах во дворце, ещё как-то держалась, даже рассмотреть его успела. Крепкий, сильный и на вид незнатный, да и не такой старый, как обычные ведуны. Нет, этот скорее похож на гридня лет сорока, но взгляд…

От такого взгляда у неё сердечко убежало в пятки, и дыхание постоянно сбивается. Отпустил бы он её подобру-поздорову с миром…

Но Ведогор не спешит, несколько раз прочитал послание Ганны, а записочку немой девки и того больше. Видно, что новости его озадачили, и даже разозлили.

Вот и стоит Веда перед своим тёзкой, шелохнуться боится.

— Первое, не от меня эта ведьма. Второе, она действительно страшна для нас. Странная у неё магия, бабская, потому скажи сестре, чтобы ещё присмотрелась. Ничего рассказывать, даже намёком никому не смейте. Ни про меня, но про меня у тебя и язык не повернётся сказать, ни про эту ведьму ником, чтобы вас не заподозрили.

— А делать что-то надо? — дрожащим голосом прошептала, очень надеясь, что он сейчас её и отпустит, сказав, что ничего им делать не нужно, раз такая сильная ведьма объявилась, кто они против неё.

Но у колдуна всё же нашлось задание для сестёр, и только с виду простое, а на деле…

— Надо, всегда надо что-то делать, или тебе сделают! Вот тебе два мешочка в них магические заговоры, один положите в кроватку ребёнка, а второй в кровать самого князя. Если кто-то обнаружит, то объявите, что видели, как немая ведьма подложила отраву магическую. Её нужно убрать из дворца любым способом.

— Она что, вас сильнее? — Веда, не подумавши, ляпнула, только лишь затем, чтобы оценить собственную безопасность, даже не поняла, что задела за живое самолюбие и самомнение колдуна. И тем его изрядно разозлила.

— Дура, чего болтаешь, сильнее меня никого нет! Она для вас опасна, большое дело начнётся, она и помешает. Поняла? — он резко встал и, подойдя к напуганной девице, поднял её голову, чтобы взглядом окончательно подчинить её волю. — Приказ услышала, сестре передай, что должно сделать, и проваливай.

— Слушаюсь! — дважды просить Веду не нужно. Как кошка вылетела за дверь и не оглядываясь помчалась во дворец князя Медведева, забыв, зайти к матери.

— Дурында стоеросовая, обе. Но что поделать, если никого не нашлось лучше, — проворчал Ведагор, поморщился и снова взял маленький обрывок серой бумаги, на котором уже слегка стёрлась угольная надпись.

— Чую тебя, дева. Чую… Как же так получилось, след Софьи есть и ещё один знакомый, очень знакомый, прям нашу кровь Волковых…

Резко встал, осмотрелся, нет ли поблизости невидимых помощников, один задохлик притаился, но посылать таких шпионов опасно к новой ведьме. Он уже несколько дней сам её чувствует, словно соперники они, не видя друг друга борьбу, начали. И она ему не уступает…

— Кто же ты такая, откуда?

Прошептал, зажимая записку, и вышел из своих покоев на просторное подворье князей Волковых, недолго искал кого-то нужного, попался под руку младший княжич Матвей Всеволодович, пригожий, крепкий и гонору в нём три пуда, не задень, да мимо не пройди…

— Постой, дай руку, не бойся, я лишь сверить…

Не спрашивая дозволения, взял руку княжича, не позволяя парню сопротивляться, и теперь совершенно точно учуял связь.

— Эта ведьма наша…

— Какая ведьма? Вы о чём, дядя Ведогор, — парень уж не чает, как от полоумного нового воеводы сбежать, но тот крепко держит руку, не позволяя уйти.

— Наша ведьма, нашей крови, вспомнил я грех один. Я сейчас с двумя гриднями уеду по важному делу, ежели отец спросит, скажи, что через пару часов вернусь.

— Да что случилось-то? Кого ты нашёл?

— Грешок рода нашего…

Странный ответ парня озадачил, удивительно от колдуна слышать про грехи, но предпочёл в дела взрослых не вдаваться, поскорее сбежал на конюшню.

Приказы нового воеводы исполняются стремительно, через несколько минут вороной конь, под дорогим седлом вывез таинственного седока за пределы княжеского подворья, за ним едва успевают двое бывалых гридней.

Вечереет, на улицах города стихает жизнь, летом бы по окраинам брели коровы с выпасов, а сейчас только уличные собаки, да редкие гуси, завидя колдуна, мчатся прочь в подворотню. Ведагор почему-то свернул на объездной тракт и проехал чуть не весь город, словно искал чего-то, несколько раз останавливался, закрывал глаза и принюхивался к ветру.

— Вот оно! Чую, за мной! — крикнул охранникам и заставил коня свернуть на широкий мост, потом несколько узких улиц, и внезапно остановился перед домом с высоким частоколом.

— Нам спешится? В ворота постучать? Мы сюда приехали?

— Сюда, сюда, стучи скорее, пусть отворяют, но вам можно не спешиваться, это моё личное дело.

— Как прикажете, ваше благородие, — довольно громко крикнул один из гридней и, тут же не спускаясь с коня несколько раз, пнул ворота сапогом с кованной набойкой на носу. И тут же пожалел, ворота зашатались, заскрипели и застонали уставшие петлями, норовя завалиться плашмя, подобно своей пьяненькой хозяйке.

— С виду-то крепкие. Тьфу, не хватало ещё разбирательств, — ругнулся гридень и от греха отъехал от хлипкого забора.

— Иду, иду, господа хорошие! Кого изволите спрашивать? К госпоже ли? — старик поспешно приоткрыл узкую калитку, но тут же получил резкий приказ впустить во двор княжеского воеводу.

— Так вы же недавно из дворца приезжали, а теперь сам воевода?

Ведагор решил не развеивать миф про дворец и пояснять, что он воевода другого князя. Так даже лучше, пусть думает что угодно, только не правду.

— Мне необходимо переговорить с хозяйкой с глазу на глаз, сейчас же…

— Да, да, проходите, милости просим, дома и барыня и дочери ея!

— Я сам дорогу найду, ты старый, здесь останься.

Колдун сап открыл скрипучую дверь, поднялся по неудобной, слишком крутой лестнице и вошёл в горницу, пропахшую дымом, грязью и ветхостью, здесь не только забор починки требует, но и весь дом. А ведь не такой и старый, даже брёвнам всего ничего лет…

Ведагор прикоснулся к пыльной стене и…

Вот оно, то самое, что он искал — подтверждение, от которого невозможно отмахнуться. В этом доме в чёрном теле держали маленькую ведьмочку. Забили, затюкали, пока она слабенькой была, но ведьмочка иначе отомстила, сама того не осознавая, перенесла свою боль в дом, а как сбежала, так он и рушиться начал, простоит от силы год и в труху рассыплется.

«Мощная, очень сильная оказалась, не уследил!» — отчитал себя и крикнул, чуть громче, чем собирался.

— Где девочка? Твоему мужу было приказано когда-то заботиться о Василисе и хорошо заботиться. Глупая жестокая баба, ну что же ты теперь поплатишься за дурь свою, с этого момента ты, и твои дочери станете не умнее свиней…

Слегка пьяненькая Акулина вздрогнула, только что так приятненько приложилась к маленькой рюмочке, да просмаковала терпкий напиток, и вдруг на пороге возник страшило ужасное, чёрный, злющий, и несёт околесицу.

— Какого чёрта, кто тебе нужен? Пошёл вон из моего дома. Всем эта проклятая Васька понадобилась. Сдохла она, сдохла и поделом ей! Лишний рот, нет её. Хрю… Ик. Хрю…

— Вот именно, хрюкать тебе и твоим уродливым дочерям до конца дней ваших за нарушение клятвы.

Развернулся и вышел под оглушительное тройное хрюканье, переходящее в поросячий визг ужаса.

— Святый боже, ты пошто барыню в свинью превратил? — старик, услышав странные звуки из дома, начал неустанно креститься, глядя на страшного гостя.

— Не превратил, но превращу, за дело расплатился, как заслужили, так и получили! Всё парни, поехали! — развернул коня и со двора чуть не галопом. Ошалевшие гридни переглянулись и поспешили за своим воеводой, прекрасно понимая, что и слова не смогут рассказать об этом загадочном происшествии.

— Как думаешь, он их прям в свиней превратил? — молодой гридень не на шутку взволновался.

— С него станется. Лучше под горячую руку не попадать. Поспешим, а то уедет один, потом нас в псов превратит, чтобы не отставали…

— Фу на тебя, болтаешь…

На подворье боярина Морозова оказалось весело, не только Ратмира пригласили, но и других молодых людей, сынов боярских родов. Сын Павла Игнатовича Борис Павлович, молодой, крепкий боярин, решил под одобрение батюшки устроить дружескую встречу. Траур по княгине объявлен. Но под праведным поводом, можно и с друзьями время приятно провести.

Встретили молодого княжича, как полагается, с почтением и уважением, за стол пригласили, да подарки предложили всем гостям, без особого повода, так, сущие пустяки.

Сам Павел Игнатович распорядился подать шкатулки, а в них, к приятному удивлению молодых людей, обнаружились очень уж красивые боевые ножи, с резными ручками, что в руке как влитой, а уж острые, как слово базарной бабы. А к ножам и искусные ножны их крепкой кожи прилагаются.

— Право слово, Павел Игнатович, такой дорогой подарок, да без повода…

Ратмир залюбовался клинком, а тот сразу в руку лёг как родной, да поблёскивает холодным сиянием.

— А когда в последний раз вы собирались так дружно, мне приятно одарить добрых молодцев. За вами будущее, вы наша надежда. Чаще бы вам встречаться, но ножи-то неспроста. У меня в молодости было очень уж любимое увлечение, метание ножей, часами мог…

Недоговорив, боярин Морозов. Взял у сына новенький нож, и, почти не прицеливаясь, метнул его в довольно узкий дверной косяк, единственное простенькое место в богатой гриднице, куда не жаль вонзить остриё ножа.

— Ничего себе, вот это меткость, — выкрикнул один из дружков Бориса Морозова. — А нам-то можно где-то испытать и себя, и ножи? Здесь боязно, могу и прибить кого-то.

Все рассмеялись, обстановка оказалась совершенно дружеской и захватывающей. Павел Игнатович тут же и предложил пройти на двор, и там установлена довольно большая, похожая на бубен войлочная цель, на которой белой известью помечен центр.

Кровь парней взыграла…

— Ох, затейник, вы батюшка, ох затейник. Знаете, как нас завлечь, — похоже, что даже для Бориса сия затея оказалась в диковинку.

— Ну что ж, раз вам моя затея пришлась по сердцу, то я вам несколько уроков преподам, да покажу, а уж вы потом упражняйтесь. Установите черёд, или можно до первого промаха, кто первый раз промазал, тот уступает место, вот вам палки, на них ножами же засечки ставим, если попал и нож вонзился хоть в какое место, то одну засечку, а ежели прямо в цель, то две засечки. У кого больше всех засечек окажется, тому и приз…

— А приз-то какой?

— Позже узнаете, его наша Любава вам преподнесёт…

Тёплое, ласковое весеннее солнышко, да свежий ветерок подбадривают молодых орлов. Кровушка играет в жилах. Всем хочется себя самым метким показать. Но пришлось ждать, пока Павел Игнатович покажет, все хитрости непростого дела, и как нож держать, и как метиться, и что всю силу в бросок не нужно вкладывать, и что цель не против вас, а она в вашей голове, подружиться надо с целью-то, чтобы она стала единой с остриём и тогда они встретятся в лучшем виде.

Много премудростей боярин говорил, да ещё больше показывал.

У кого-то из парней не получилось с первого раза, но Борис, видать, весь в отца пошёл, метнул свой нож и тот на границе белого круга вонзился по самую рукоять, как в голову сырную вошёл.

— Ох, Борис-то у нас весь в своего батю, все навыки перенял, — с некой завистью выкрикнул Макар, у которого наука как-то мимо прошла.

Наконец, наступил черёд Ратмира, он когда-то с Михаилом также в ножечки поигрывал, да неплохо получалось. Но теперь наука Морозова на благодатную почву упала, да и проросла. Встал, как должно, взял нож, недолго метился, чтобы не передержать напряжение и метнул…

— Ух-ты! Вот это княжеская рука! Ничего себе, прямо в цель! Делай, княжич, себе сразу две засечки, так ты нас всех обставишь…

Наперебой парни и хвалят, и завидуют. А Ратмир, раз попал, то и следующий удар за ним, и так он все десять раз не промахнулся. Как заговорённый, точно в цель, и чувствует, как в нём боевая магия рода Медведевых оживает, да по жилам силой растекается.

— Ну с тобой неинтересно соревноваться! — наконец, не выдержал Макар.

— Ой, да ладно, метайте теперь вы. Я и сам не знал, что мне наука Павла Игнатовича так к месту придётся.

Ратмир выдернул свой нож из цели и с бравурным видом досрочной победы вставил его в ножны.

— Пусть парни пока упражняются, а мы пойдём на конюшни, покажу тебе жеребчика, о каком твой брат спрашивал, — не давая дорогому гостю загрустить, хозяин дома тут же придумал другое занятие княжичу.

— Михаил Васильевич ещё спрашивал про жеребца, для нашей Зори, очень ценная кобылица, у вас есть той же масти, но из другого княжества, неродственные у них корни, свести бы их.

— Всё покажу, сам присмотришь, есть из кого выбрать жениха вашей невесте.

Морозов проводил Ратмира в свои конюшни, уж такому богатству выбора любой двор позавидует, даже княжеский. Видно, что у хозяина великая любовь к великолепным животным. Уж такая любовь, что он отказать себе не может и покупает очередного красавца, как только заприметит.

— Вот она моя гордость, здесь каждый конь и лошадка заслуживает внимания, а это наш Алмаз, так и зовут Алмаз. Крепенький уже, третья неделя от роду. Но увы, обещался племяннице своей на приданое отдать. Очень она у нас девица пригожая, дочь боярская, но сирота. Всё на мои руки легло, в том числе и мужа ей подобрать достойного…

Ратмир не сразу понял, это сейчас Павел коней расхваливает или племянницу свою.

А жеребёнок действительно хорош, ладный, крепкий, глаза огромные, ушки торчком, и видать ход у него красивый. Действительно, конь — Алмаз.

— Жаль, мы бы такого купили за большие деньги. Очень хорош. Глаз не отвести. Игривый и непугливый. Настоящим товарищем вырастит.

Ратмир протянул руку и погладил бархатистую морду жеребёнка, а тот фыркнул от удовольствия. Видно, что с ним кто-то уже занимается.

— Ой, дядюшка, не моего ли Алмаза вы показываете? Пожалуйста, не продавайте…

В дверях конюшни появилась девица, в цветастом платке, с длинной косой на плече и в ярком сарафане, какой обычно носят зажиточные мещанки в делах по дому.

Вошла и замерла, с любопытством рассматривая «покупателя». Миловидная, ладная дева, крепенькая и улыбчивая. Сразу видно, что её характер на жеребёнке отпечатался, он уже признал за ней хозяйку. Но стоит против света, и личико в тени только и заметно её жемчужная улыбка и смещение.

— Ах, Любава, что же ты в домашнем, да в конюшнях, а скоро у нас обед, тебе победителю награду вручить, уж принарядилась бы, — с ласковой укоризной отчитал племянницу и тут же к Ратмиру. — Всё бы время в конюшнях, вот как ты, дорогой наш Ратмир нож метать силён, так она на конях ездить наловчилась, не хуже гридня, а то и лучше. Никто не догоняет, даже Борька мой уступает.

Не понял Ратмир, что попадает в очередную хитроумную ловушку Морозова. Для которого выдать Любаву за княжича, считай стать одним из первых в совете. Не простым путём пошёл, а очень уж затейливым.

— Так ли на самом деле? Хитришь ты, Павел Игнатович.

Морозов развёл руками, словно его во лжи обвинили:

— Обижаешь, княжич, как можно. Да вон, пока парни учатся ножи метать, вы и посоревнуйтесь. От нашего подворья сразу на выезд из города, там до первой харчевни, купите там по пирогу, или калачу, да назад. Кто первый пирог привезёт, тот и победит…

— Я на своём! — не успев опомниться, Ратмир попался на удочку. Морозову осталось только подсечь и приказать поставить под седло коня для Любавы. А та смутилась, но стоит счастливая, сияет.

Только сейчас княжич разглядел девицу. Каштановые волосы, да густые. Зелёные глаза, в каких светится азарт, и такие нежные красивые губы, что Ратмир вдруг почувствовал, во рту сладостный привкус малины.

Смутился, улыбнулся, и что-то в нём ёкнуло, такое, чего никогда не ёкало при виде Лютицы.

Так и стоят молодые соперники в ожидании, когда конюхи оседлают жеребца для Любавы.

— Ну всё, можно начинать! Мелочь-то есть? Ладно, вот вам по гривеннику. На пирог из таверны хватит. Только не расшибитесь, а то пришибут меня сродственники.

— Дам тебе форы, девица, чтобы хоть за ворота успела выехать, а после твои прекрасные глаза и желанные губы меня не подкупать уступить, — прошептал Ратмир и сам не понимая зачем, вдруг подхватил девицу и подсадил на её коня.

— Не стоило вам так напрягаться, я и сама умею, но благодарствую, в нашей гонке-то правил нет. Так что пока вы здесь прохлаждаетесь и на мою щиколотку наглядеться не можете, я вас заставлю пыль глотать…

Сказала и заставила коня живее перебирать копытами, не успел Ратмир опомниться, как Любава уж скрылась за воротами…

— От, дева, кто-то говорил, что она милая, да покладистая. Врали! Огонь дева, уж так и жжёт…

Влетел в своё седло и пришпорил коня, чтобы избежать позорного проигрыша юной деве.

Ратмир понял, что просчитался в своей прыти, сразу же как его конь промчался через узкую улочку, да на выезд из города. Любава подаренной форой воспользовалась с лихвой, и конь у неё необычный, с редким ходом. Она и не шелохнётся в седле, а мчит стрелой.

Обхитрила боярская дочь.

Но Верный под Ратмиром тоже не последний конь на княжеских конюшнях. Почуял волю и припустил во всю прыть, да галопом, можно было бы и налётом, но из-за остановки в трактире придётся коня останавливать на время, и кто знает, как ему дастся обратный путь. Потому как конь Любавы идёт как часы, и ему такой ровный бег в радость хотя бы потому, что девица намного легче, крепкого княжича.

Вот и весь секрет её побед.

Но пока гонка не завершилась, Ратмир решил не отчаиваться и верить в свою удачу.

До перекрёстка, на котором стоит первый трактир почти семь вёрст, дорога широкая, и в этот час оказалась не такой загруженной. Вот уже и тот позорный отрыв начал сокращаться, Верный тоже не прочь промчаться, и азарт в нём проснулся, как и в хозяине.

Без особых злоключений почти одновременно соперники влетели на широкое подворье трактира и спешились, причём Любава обошлась без помощи княжича, только улыбнулась ему, подвела коня к коновязи, на неё же ступила, перекинув ногу, и как птичка спрыгнула. Так ловко, что Ратмир залюбовался и снова потерял драгоценные мгновения.

А боярышня уж пробежала по ступенькам, вбежала в трактир и тут же выскочила назад.

Стоит огорчённая, и вернуться за пирогом не решается.

Несложно догадаться, вид у неё не самый богатый, а в трактире, поди, ямщики, да и пьяненькие.

— Что, без меня пирога тебе не видать? — подтрунил княжич.

Любава улыбнулась, её, кажется, осенила хитрая мысль.

— Если я туда войти побоялась, то могу обойти и на кухне горячий калач купить, так что нет, не испугалась, ещё есть у меня шанс выиграть.

Она уже прибавила шаг и бегом спустилась по ступенькам, однако Ратмир ловко ухватил её за руку.

— Стой! Не важна победа, если ты пострадаешь, в таких местах бывает, что и за трактиром нарваться на пьяного охальника можно, глупый спор, опасный. Давай вместе войдём, купим по пирогу и объявим ничью.

— Зачем мне ничья, если я смогла бы победить. Но да, дядя схитрил, знал, что я не войду за пирогом, и тем проиграю, а если бы честно по дороге, то…

— То ты легче меня вдвое, и конь у тебя быстрый, а мой не для состязаний, тяжёлой боевой породы. Так что да, ты бы выиграла у меня, и о честности в этой гонке спору-то нет. Но без пирога, увы, победа не зачитается. Так что, ничья и купим по пирогу, да спокойно вернёмся. Мне тебе проиграть не зазорно…

Любава впервые пристально посмотрела в глаза Ратмира, так пристально, что у того по спине приятная дрожь пробежала. Невольно улыбнулся.

— Ой ли? Хитрить изволите, Ваше сиятельство?

— Хитрость — удел женщин. Я могу вообще здесь остаться. Поезжай, раз тебе так важна победа, — он вдруг понял, как её слегка поддеть. Своим кажущимся безразличием, в том числе и к спору.

— Это потому что ты уже проиграл?

— Да, и тому есть весомые обстоятельства, какие все понимают, в том числе и Павел Игнатович, и даже Борис. Так как? За пирогом зайдём?

— Нет, давай лучше проедем немного стороной и в лавке купим сладости, они вкуснее пирогов. Это будет более честно, ни у тебя, ни у меня не будет ничего из трактира, значит, спор завершился здесь, и никто не выиграл.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — он опять согласился.

— Ты всегда соглашаешься с девицами? Уж который раз уступаешь мне…

Он снова подсадил её на коня, ощутив приятную притягательность её мягкого, женского тела, как бы случайно придерживая под то место, на котором сидят.

— Будь я слабаком, то, наверное, мне бы хотелось побеждать в любой мелочи. Но сам факт соревноваться с девицей, согласись, это для княжича не слишком-то…

Он не сумел подобрать слово, чтобы не обидеть Любаву. И потому сделал вид, что очень старательно поправляет камзол, сидя в седле.

— Мужчины всегда и во всём норовят быть первыми…

— Может быть, потому, что я родился вторым и не имею этой дурной привычки лезть из кожи вон, чтобы доказывать всем какой я сильный, умный, возможно, и красивый. Какой есть, такой и есть. Поехали, купим тебе сладостей, на, держи гривенный твоего дяди, у меня деньги есть, одарю тебя, сделаю приятное…

Они теперь едут рядом, нарочно придерживая коней, чтобы подольше приключение не заканчивалось.

— У тебя, наверное, и невеста есть…

Девица не сдержалась и задала самый нескромный вопрос, тут же и покраснела от стыда.

— Есть, но мы о помолвке не объявили. И есть ещё один неприятный момент…

— Какой? Ты её любишь? А она тебя нет? Или она тебя да, а ты нет, а брак договорной?

— Ни то, ни другое, не третье, она из клана наших соперников. Брат против моего выбора. И не только брат.

Наконец, разговор зашёл в ту щепетильную тему, о какой сам Ратмир, по какой-то причине боялся даже подумать лишний раз. Он и Лютица…

Как так получилось, что он влюбился в неё? И сам того не заметил, всего-то три встречи случилось.

Ответа вдруг не нашлось, а ведь раньше постоянно находились какие-то оправдания. Но в действительности, он прямо сейчас осознал, что нет у него тяги к Лютице, совсем нет. Это как морок был наведён.

— Я думал, что объявится брачная метка, такие у княжеских сынов всегда появлялись. Но у нас с моей невестой её нет. Сейчас траур по княгине Софье, вот я и взял время, если метка появится, то женюсь, если нет, то придётся ждать суженую.

Любава вдруг резко придержала своего коня. Откровение Ратмира её очень заинтересовало.

— Постой, князья не могут жениться на той, у кого нет метки?

— Нет, таков закон. Это выше нас. Мой брат понимает, что интерес к Лютице он запретить не сможет, но и я понимаю, если она не зажжёт во мне искру, то ничего не произойдёт, я не приду в её дом с дарами…

Глаза девушки округлились, кажется, она впервые слышит настолько романтическое признание от парня.

— Вот и я тоже, только по настоящей любви хочу замуж выйти. Меня всё равно кто-то да сосватает, но я бы всё отдала, чтобы у меня была метка, чтобы мой суженый был только мой и любил меня так, что…

— Даже Алмаза бы отдала? — Ратмир тут же поймал Любаву на слове, она лишь улыбнулась и прошептала:

— Всю себя и любовь до гроба. Это гораздо больше, чем Алмаз, — смутилась и пришпорила коня, осознав, что сказала намного больше, чем дозволено говорить молодой боярышне. Очень уж по сердцу ей пришёлся молодой княжич.

— Постой! Вот непоседа. Свалишься, да и где твоя лавка со сладостями я не знаю. Постой!

Любава остановилась.

Красная от смущения, дышит прерывисто и вдруг громко ойкнула и поморщилась от боли.

— Что? Ударилась? Что-то болит?

— Наверное не заметила, как руку содрала, больно-то как…

Она отпустила поводья, задрала рукав и ещё громче воскликнула:

— Ой! Это? А разве так? Это ты-ы-ы-ы?

И протянула руку удивлённому Ратмиру. На её белой коже чуть выше запястья начала проявляться голова медведя. Фамильная, княжеская метка.

А в следующий момент Ратмира пронзила острая боль, он согнулся и застонал, положив голову на крепкую шею Верного.

— Боже мой, Ратмир, что с тобой…

— Плохо мне, жжёт внутри всё огнём.

— Сейчас, держись, миленький, держись, наше подворье совсем близко.

Любава подхватила узду Верного, и неспешно, чтобы княжич не свалился с коня, повезла его к дяде, забыв про собственную боль на руке.

— Потерпи, сейчас за знахаркой пошлём, и во дворец гонца, ой, страшно-то как.

Кто бы мог подумать, что праздновать маленькую победу так приятно. Теперь в детской всё так, как было при мне. Все порядки восстановились, за исключением одного — охрана утроилась. И теперь каждый заход и выход с нашего этажа дотошно проверяется и под запись.

Мы утром с Богданом прогулялись, малыш ожил, порозовел и после обеда сладко уснул. Липа решила проверить все сундуки и полки, все вещички моего сына. У неё тоже появилось неприятное подозрение, что это кто-то свой наводит тень на плетень.

Потом и вовсе забавное началось, двоих нянек, вызвали на допрос, к сожалению, не Ганну. У меня и сомнений не осталось, что это именно она воду мутит. У неё какая-то связь с нашими врагами, от стервы столько тёмных нитей в разные стороны развивается, как у злой колдуньи, хотя сил собственных кот наплакал.

Если бы увидела Михаила или Григория, то написала бы записку её первой проверить. Но у них какие-то дела, а сама Ганна куда-то исчезла.

Может быть, почуяла опасность и сбежала?

Я ещё и вышивать успеваю, между заботами о сыне, и как же мне хорошо рядом с ним, как спокойно и, кажется, я смирилась со своей участью, остаться простой няней. Думаю так, а сама чую где-то в глубине, что рано или поздно Михаил решится, сметёт все запреты и женится на мне снова, и его ничего не остановит, ни то, что я невольница, ни то, что у меня метка волка на спине, не у меня, а у Василисы.

Думаю, что всё это происки дурных сил, и если князь со всеми врагами разберётся, то и метка проклятая у меня сойдёт, и на руке снова вспыхнет голова медведя.

Почему-то я так в это уверовала, что ни единого сомнения не осталось.

Уже вечером, сын уснул на ночь, я всех отпустила, да не вовремя, нитки цветные закончились. Сижу и думаю, быстренько сбегать в свою келью, или уже оставить работу до утра. Через два часа придёт следующая нянька меня сменить, тогда и дошью.

И что меня нечистый дёрнул, прикрыть дверь в детскую, да выйти всего на минуточку, охранник недалеко сидит, а мне ждать сменщицу скучно без дела.

Отлучилась на мгновение, только моток со стола взяла и бегом в детскую.

А там над кроваткой склонилась Ганна и что-то нашёптывает.

Как кошка дикая накинулась я на неё, да за косу дёрнула с такой силой, что она завопила, Богдана испугала. Но вывернулась и вцепилась в моё горло. А от неё чернота ужасная во все стороны, словно не она это, а исчадье ада.

Мы начали драться не на жизнь, а на смерть. Она что-то всё пытается подкинуть в колыбель, а я её оттягиваю. Уже бы закричала, да голоса нет. Богдан плачет, а Ганна молча метелит меня, из последних сил отталкиваю её, кидаюсь к кроватке забрать сына и бежать от ненормальной к охраннику, а она не будь дурой, и схватила меня за ворот сзади. Тонкая ткань платья затрещала и разорвалась.

И Ганна завопила:

— Я поймала вражескую шпионку! Вот она! У неё метка волка на спине. Помогите, Василиса княжича убивает!

И что тут началось…

Охранник очухался и вбежал на поле боя, следом ошалелые от ужаса няньки.

У всех в глазах страх, Липа первая сообразила и забрала у меня малыша. Кто-то побежал звать князя…

Я стою в центре, немая, оклеветанная мерзкой дрянью, и не могу слова вымолвить в своё оправдание.

А Ганне рот не заткнуть:

— Я зашла малыша проведать-то, а она над ним склонилась и какие-то свои чародейства творит. Вот я у ней нашла, смотрите, все смотрите, это проклятые травы в мешочке.

Она начала трясти «находкой» перед носом охранника, а тот отмахнулся и что-то проворчал, да я не расслышала. Так плохо, что, кажется, сейчас здесь и рухну замертво…

Через несколько минут в детскую вошёл сам князь. Вид у него злющий, того и гляди сейчас приложит нам всем своей крепкой рукой, чтобы неповадно было его сына пугать.

— Господин, не вели казнить! Вот поймала эту тварь, что вы впустили в бесценные покои сына своего. Вот. Полюбуйтесь, у неё на спине метка волчья, и вот у неё что выхватила…

Ганна снова протянула руку, на которой лежит измятая улика, мешочек с каким-то зельем. Но само зло не от него, а от Ганны принесено, она сама источает ядовитые нити.

— Эй, охрана!

— Да, Ваше сиятельство, — перепуганный охранник вытянулся перед князем.

— Принеси мне книгу, в какой записываете, кто отлучался и по какой надобности. Ганну в казематы на допрос, утром с ней поговорю, но ежели надобность возникнет, а так пусть пока сидит.

Ганну вдруг прорвало на такую пакость, что вряд ли теперь ей волю когда-нибудь представится возможность, открыла рот и наговорила себе на долгую каторгу:

— Ополоумел князь! Я поймала ведьму, она ведьма! Самая сильная ведьма, хорошо, признаюсь. Это мой мешочек, это оберег. Я ведь видела, что немая — ведьма, только я и видела. А вы все у неё под мороком ходите! У неё же и метка ведьмы на спине…

— Уведите, пока я не придушил эту тварь! Немедля… И рот ей заткнуть, чтобы по дворцу не верещала!

Третий раз повторять князю не пришлось, подоспели ещё двое гридней, скрутили Ганне руки, пакостный мешок с отравой, осторожно кинули в пустую кружку и в кармане нашли ещё один. Тут же рот тряпкой и заткнули, чтобы не верещала и проклятьями не сыпала. Уж из неё сейчас такая дурь лезет, уши хочется заткнуть и не слышать.

— Господин, у этой Ганны ещё сестра где-то работает в прачках, Веда. Может, и её допросить? — один из охранников припомнил, сообщил и вызвал у Ганны новый приступ ярости. Она как кошка начала извиваться и царапаться, пришлось её пару раз по щекам хлестнуть, чтобы угомонилась и притихла.

— Да, тоже взять и допросить. Чую от неё вражеский след, и свежий. Постарайтесь понять, покидали ли они свои рабочие места вчера и сегодня, Григорий Ермолаевич сейчас по другому важному делу уехал, потому завтра сам всё проверит, что насобираете.

— Прямо сейчас допрос чинить? — охранник даже испугался внезапно начавшемуся ночному расследованию, это ж сейчас весь дворец поднимется и загудит.

— Да сейчас первый раз допросите, потом ещё повторим.

Ганну выволокли из детской, а Михаил вдруг подошёл ко мне, взял за руку и молча повёл в свои покои.

Няньки, кто это видел, ошалели ещё больше, чем от того, как внезапно обошлись с Ганной.

— Проходи, не бойся, как она на тебе платье разодрала, как знала, где искать. Я догадывался про эту метку. Вот смотри, — сказал таким тоном, словно вообще не удивлён произошедшему.

Осторожно посадил меня в кресло, а сам отошёл к сундуку с бумагами и достал несколько очень старых листов со странными записями:

— Это бумаги Василисы. Были данные, что она как-то связана с родом Волковых. Чья-то незаконная дочь или Всеволода, или покойного Мстислава, что скорее всего, потому как у него был период безбрачия, вот он и спал с горничными, но сие лишь мои домыслы. Однако если взять дату рождения Василисы, да сопоставить с датами смерти первой жены Мстислава, то многое сходится. Девочка при матери неплохо жила, а потом осиротела, и именно Мстислав приказал своему писарю Федотову девочку забрать, да за несуществующие долги матери выкупить. Лишить воли, чтобы она не попалась более ему на глаза. Мстислав очень уж скверным был, поди, и помер от собственного яда. Обрёк собственную дочь на муки такие, что и врагу не пожелаешь.

Мои брови от удивления лезут наверх. Что угодно могла предположить, но такое. Бедная девочка от родного отца пострадала.

Скорее беру листок и карандаш со стола и пишу, потому что шептатать о чём угодно могу, но как только хочу что-то сказать про Волковых, немота одолевает:

«Но как вы узнали?».

— Григорий ездил к Федотовым. А после кое-какие бумаги в управе нашлись. Но есть ещё кое-что. Мне кажется, что тот колдун, что пытается извести нас, не кто иной, как Мстислав. Он первый смог вернуться в живое чужое тело, и тоже незнатное, но есть слухи, что нынешний глава рода Всеволод называет колдуна братом. Дело почти раскрыто, главный злодей найден, он и тёток Федотовых, сегодня не стесняясь оморочил, за Василису отомстил. По сути, сам против себя создал улики, и свидетели тому есть. А не стесняется он только потому, что уже чувствует свою силу и безнаказанность. Нет у нас против него никакой магии, способной обезвредить зарвавшегося злодея.

Слушаю и ушам своим не верю, однако на душе становится спокойнее, не только мои слова у князя на руках, но и весомые доказательства в мою защиту, о том и написала:

«Спасибо тебе за доверие, всё было против меня в этой стычке, но ты поверил. Это всё настолько ужасно и в голове не укладывается предательство родного отца, такого врагу не пожелаешь. Но как Василиса получила метку? С рождения или с того момента, как я в её теле очнулась?»

— Этого уже никто не скажет, может быть только старик, что служил в доме Федотовых. Это уже не важно. Если мы не найдём способ, как Ведогора обезвредить, то не выживем.

«Я смогу! Мне нужен огромный отрез на саван. Я же говорила, что вижу какие-то нити, они витают вокруг, и теперь понимаю, что от тела Василисы именно к нему тянулась связь, он потому девочку в живых и оставил, она долгое время питала его своей силой. А теперь я вышью такой узор нитями судьбы, что его душа не выдержит. Мне только надо бы скорее начать, а потом я приеду к ним на подворье, поклонюсь и попрошу „батюшку родного“ выйти к дочери своей, принять подношение, он выйдет, и тогда я накину на него своё покрывало. Если это не поможет, тогда ничего нас не спасёт».

Написала и дала прочитать Михаилу.

— Но он тебя может убить…

— Он уже меня убил. И меня, и свою дочь, она потому и умерла, что он из неё тоже все соки вытянул…

Я вдруг заговорила, пусть тихо, но смогла произнести обличительные слова.

— У всего этого ужаса есть один хороший момент…

— Какой?

— Ты очнулась в теле княжеской дочери. На тебе есть метка княжеского рода. Эта метка тебя уже делает знатной, и никакие одежды, богатства или, наоборот, нищета этого не изменит. Князьями рождаются, и ты теперь настоящая княжна. И мы поедем вместе на подворье Волковых, вот они удивятся, когда я буду просить руки их княжеской дочери Василисы. Мы породнимся с врагами, и тем обезоружим их, а ты вернёшь душу Мстислава в ад, где ему и место.

— Тогда распорядись дать мне ткань, иглы, а ниток не надо, шить буду только своими невидимыми нитями, от такого подарка батюшка Василисы отказаться не сможет, — прохрипела потому как писать в таком состоянии невозможно, трясёт всю от злости.

— Но это долго? Он снова напакостит нам.

— Быстро, я лучшая вышивальщица в княжестве.

Мой сиплый голос становится чуть уверенней, и я понимаю, что мне предстоит шить без устали день, может, и два. Но я уверена настолько в своих силах, что ни на секунду не усомнилась. Я уже знаю, какой узор надо вышивать и какие нити вплетать.

Наш непростой разговор прервался тихим, но тревожным стуком в дверь.

— Князь, привезли Ратмира, он совсем плох.

Михаил сразу поспешил к брату, а мне пришлось срочно вернуться в свою коморку, сменить разодранное платье на своё старое, где недошитый узор остался. И, кажется, ко мне окончательно вернулся голос, не такой сильный и приятный как раньше. Но я смогла попросить Липу остаться с Богданом и уложить его спать в плетёной люльке, но в своей келье, потому как в детской пока много магической гадости, какую принесла с собой Ганна.

— Утром всё вычистим, и тогда малыш вернётся в свою колыбельку.

— Ух, ты заговорила? Уж не сама ли Софья тобой управляет.

Как догадка Липы мне сейчас кстати, прям теплом по телу растеклась, есть в ней женское чутьё, умеет сердцем видеть.

— Да, так и есть, всё это воля Софьи. И я счастлива, что ты, как и князь во мне распознала силу княгини. Ты настоящая подруга. Позаботься о Богдане, кроме тебя некому доверить сыночка. А мне нужно очень большое дело сделать.

Липа вдруг обняла меня крепко и прошептала:

— Очисти всю гадость, я её тоже чую, но не вижу. Буду молиться о высшей помощи тебе!

— Спасибо!

Мы ещё раз обнялись, я перекрестила уснувшего сыночка и поспешила спасать Ратмира. Как чувствовала, что эта ночь покоя нам не даст, так и вышло.

Мне отвели просторные и светлые покои на втором этаже княжеского дворца, здесь только книгохранилище по соседству и какие-то писари за стеной дела ведут. Их бы тоже убрать, но пока опасности не вижу. Всё равно под моей дверью сейчас четверо гридней на страже стоят, никого не пускают и прислушиваются, не позову ли я на помощь.

А я не позову.

Мне словно кто-то нашёптывает, что и как делать, чтобы всё получилось лучшим образом. Первое, как только вдену первую нитку в иглу, то ни единого слова не должна произнести. Вышивать нужно чуть проще, чем обычно, особой красоты не требуется, какие нити использовать, тёмные, золотые или красные, тоже понимаю, но есть важный момент: тот узор, что идёт по контуру шить надо слева направо, и он не должен прерываться.

А внутри вышить какие-то знаки, суть которых я не знаю, но догадываюсь. Это печать смерти и её только тёмными нитями шить.

Печать и мне опасность несёт, потому что я такая же, как и Ведагор, и могу сама сгинуть до того, как он попадётся в ловушку.

Как завершу работу, так поручу Елице осторожно снять и свернуть «подарок», а преподнесёт его Михаил, пока такие задумки, как будет на самом деле одному Богу известно.

Эх, какая я наивная дурочка.

Думала, что сяду и просто начну вышивать. Куда там.

Поначалу всё и было просто, потому как за окнами день, и я самую неприятную часть в светлое время успела сделать. Прервалась на отдых, немного поела, и на закате продолжила. А с темнотой вокруг меня началось такое, что и крепкий муж не выдержит. Каких только морд передо мной не возникало, и за волосы меня дёргали, и толкали, и пихали, и царапали, но я вокруг себя очертила круг восковой свечой, да золотыми нитями себя окружила, стало чуть-чуть полегче. Но страху натерпелась немыслимое количество, не удивлюсь, если выйду отсюда седой.

Нечисть сделала мне великое одолжение, сама бы я так быстро не работала. А под вой, скрежет зубов и нечистые слова в мою сторону я так быстро вышивала, что уже, наверное, никогда более не смогу.

С первыми петухами всё было кончено.

Последний стежок красными магическими нитями, и завязала узелок.

Встала, обернулась и ужаснулась.

В этих покоях вся мебель перевёрнута, разломана, еда вся покрыта плесенью. Но я точно знаю, что с последним узелком, я всю нечисть, что царствовала во дворце, запечатала в саване, очистила всё. Хорошая компания будет для души колдуна, скучать ему не придётся.

Саван натянут, и теперь из-за «наполненности» аж звенит как барабан. Но для меня он теперь не опасен.

Осторожно сняла его с рамы, сложила и в углу нашла подходящую шкатулку из-под свечей. В неё и спрятала «подарок» колдуну.

— Можно входить, только не пугайтесь, и князя позовите, нечисти более нет!

Михаил, оказывается, под дверью и сидел, да и вбежал бы во время погрома, на я предусмотрительно заперлась изнутри.

— Матерь Божия, то что же произошло? — на него погром в комнате и толстенный слой плесени на вчерашних пирожках произвело такое же впечатление, как и на меня.

— Вся нечисть, что жила и пакостила во дворце, собрана и запечатана в этом саване. Остался последний нечестивец — Ведагор, и отправиться к ним мы должны прямо сейчас, как приедем на подворье Волковых, постучите и скажите, что князь приехал сватать девицу из этого дома, с какой у него истинная связь образовалась. Они засуетятся, бдительность потеряют. Колдун тоже выйдет, ты его сразу признаешь, и вот тогда я ему дочерний подарок и вручу. А твои гридни в этот момент ему на руки наденут кандалы, но это, если понадобятся. После сам увидишь, что будет. Взять лучше самых крепких витязей, я им для защиты на руках золотые нити повяжу, и тебе…

Тотчас и завязала мужу на руках наузы, много узлов, чтобы никакая сила не смогла ему навредить.

То же самое мне пришлось повторить ещё сорок раз на руках гридней и нового воеводы Григория Горячева.

Потом умылась, глянула на себя в зеркало, вздохнула, от печали по своему виду измождённому, но осталось совсем чуть-чуть и главное, не сплоховать на подворье Волковых.

Седина всё же появилась, не все волосы, но белоснежные пряди есть, скоро они станут ещё заметнее, увы, такая суровая магическая работа забирает силы, только бы не постареть раньше времени. Очень хочется ещё раз выйти замуж за своего любимого мужа, и сына поднять…

С такими мыслями я накинула на плечи дорогую накидку Софьи, теперь имею полное право на неё. На голову надела плотный платок, и муж сам подсадил, мня на мою же белоснежную кобылку. Наш отряд выдвинулся ранним утром, распугивая обывателей с улицы. Даже собаки чувствуют, что непростой подарок я везу папаше Василисы.

Дорога показалась очень долгой, кажется, от мерного шага лошадки и в тёплой красной накидке я согрелась и начала дремать. Но отряд резко остановился, и я встрепенулась, услышав голос Григория:

— Хозяева, отворяйте, к вам сам князь приехал сватать одну из девиц Волковых. Княжну на выданье, с какой у него связь истинности образовалась.

Даже я услышала, как в доме поднялся какой-то неистовый шум, переполох, странно, что колдун не учуял подвох от нашего визита, может быть не так он и силён?

Ворота распахнулись и нас с поклоном встретил старший сын Волковых Ярослав.

— Здравия желаю, князь Михаил Васильевич. Сожалею, отец совсем плох, слёг. Сам встретить не может, но я вместо него отвечу на все ваши вопросы…

— Ярослав, прежде всего, я бы хотел увидеть вашего воеводу, где он? — князь выехал вперёд и спросил самым миролюбивым голосом, чтобы не посеять тревожность, какой и без того много из-за раннего сватовства.

— Только что здесь был, куда-то засобирался. Но вы же свататься к Лютице?

— Нет, у вас ещё есть потерянная княжна Василиса, я женюсь на ней, она дочь покойного князя Мстислава. Доказательства вот в этих документах. На спине девы есть метка клана Волковых, она истинная княжна, именно об этом я приехал вам объявить. Так что с вашим батюшкой, мне всё же переговорить придётся, но для начала позови сюда воеводу.

Ярослав так и стоит ошарашенный новостью, наверное, решил, что князь совсем умом тронулся. Но я вдруг заметила колдуна, затронула Михаила за руку и показала, куда смотреть.

Ведагор остановился у конюшни, видимо, решает, как лучше сбежать, через нас не прорваться, а к чёрному выходу, также бесполезно, всё равно догонят.

А я вижу то, что хотела увидеть своими глазами: от меня именно к нему самая прочная нить натянута. Родовая нить Василисы, он её опустошал, за её счёт и магической силой наполнялся, она не выдержала, теперь я заняла её место. Это нужно срочно прекратить.

— Помогите мне спуститься! — прошу одного из гридней, и он тут же спешился сам и меня спустил на землю.

Со шкатулкой, не обращая внимание на слуг, на Ярослава, на Лютицу, и ещё каких-то людей Волковых, иду к Ведагору.

— Здравствуй, батюшка, Мстислав. Помнишь ли ты меня, дочь свою Василису? Ту самую, что ты попытался спрятать и пил с неё силу, но всё равно умер, а теперь занял тело какого-то гридня и мутишь воду в княжестве. И как тебе не совестно таким пакостным быть? На, держи, ты хотел мою силу, я тебе её всю собрала и отдаю, только оставь нас в покое!

— Что ты несёшь, полоумная! Я воевода Волковых!

Не обращая внимание на его протесты, открываю шкатулку и достаю белоснежную сияющую ткань, она наполнена магией настолько, что он как голодный комар не может удержаться, протянул руки и, кажется, потерял остатки разума, схватил и забормотал что-то несуразное.

Первые мгновения даже я ощутила, как ему понравился мой подарок, столько магии он никогда не чувствовал в себе. А потом началось то, для чего я всё это затеяла. Его чёрную душу начало засасывать. Все те страсти, что я пережила за ночь, сейчас повторились перед глазами обывателей, и так всех напугали, что Лютица упала на руки брата без чувств, да и сам Ярослав стоит не жив ни мёртв, да и наши гридни тоже напуганы.

Нечисть, что завладела домом Волковых, вся сбежалась, клубком скрутились вокруг воеводы и не смогли устоять, мои узоры поглотили их и запечатали. Осталось только тело несчастного мужчины, когда-то захваченного чёрным духом Мстислава.

— Этого человека надо похоронить по всем правилам, а этот саван спрятать, запечатать на святой земле. Прямо сейчас это следует сделать, зовите священников. А мне надо взглянуть на своего дядю Всеволода. Сдаётся мне, что болезнь его не простая, а наведённая колдуном Ведагором. Но теперь все напасти на ваш дом закончились, бояться нечего.

После своих подвигов я вдруг наполнилась силой, да такой. Что посмела приказывать всем, кто здесь находится. Но упавший на деревянный настил саван сама собрала, узлами трижды связала крест-накрест, снова в шкатулку спрятала и какую перевязала крепко магическими нитями.

— Сама в храм отнесу и где-то в подвалах схороним, так будет надёжнее. Но сначала к Всеволоду на поклон…

К Всеволоду Волкову мы прошли вдвоём с Михаилом. В тёмных покоях, всё пропитано запахами трав, дыма и болезни, дышать нечем совершенно. Не сдержалась, сама распахнула оконце, потушила все «благовония» колдуна и приказала дрожащей от страха служанке вынести всю эту пакость и выкинуть, а ещё лучше сжечь где-то подальше.

Через несколько долгих минут в покоях стало возможным дышать, не боясь закашляться.

Всеволод пытался протестовать на моё самоуправство, но с ним пока Михаил Васильевич очень тихую беседу составил, все дела пояснил и «обрадовал», что упыря больше нет. Благодаря моему мастерству.

— Ведьму в мой дом пустил? — болезный Волков продолжает упорствовать.

— Чуть позже вам станет намного легче, а через неделю крепко встанете на ноги. Ваше подворье было переполнено нечистью по вине колдуна, какого я только что извела. Я не ведьма, а ваша племянница. Дочь покойного Мстислава. Вы, должно быть, знаете эту некрасивую историю. Я бы не пришла в ваш дом, но у меня метка княжеского рода. И за мои труды по вашему спасению, и не самые лёгкие, в качестве платы, возьму лишь ваше слово, что я ваша племянница…

— Вот ещё, у бастардов меток не бывает.

Я развязала завязки на широком вороте простого платья, купленного на базаре, повернулась спиной к Михаилу, и он помог мне приоткрыть спину.

— Вот она волчья метка. Яркая и очевидная. Такой знак ни травой, ни огнём невозможно сделать, посмотри сам! — Михаил, видимо, пальцем показал на печать рода.

И мы услышали вздох удивления.

— Боже мой, такого яркого знака даже на моих детях нет. Это кем была твоя мать, дева?

— Простой женщиной, возможно, он её и выбрал из-за каких-то таинственных способностей, я родилась, а матушка сгинула. Мстислав меня не признал, но, видимо, сила рода меня выбрала, так вы меня принимаете?

Всеволод как-то слишком резво для лежачего больного подскочил в кровати и провёл пальцами по моей метке, убеждаясь, что она настоящая. Долго принимал решение, и ведь чувствует, что ему уже стало легче дышать и силы возвращаются, но не спешит…

— Если я тебя признаю, то ты выйдешь замуж за Михаила Васильевича, — он говорит так, словно мы вдвоём.

— Видимо, да. И наши кланы породнятся, и вражду можно будет забыть. Я ведь знаю, что то не Ведагор был, а Мстислав, и он всю воду замутил, на нём столько преступлений, что прямая дорога на эшафот уж вымощена. Он и Лютицу вашу чуть со свету не изжил, Софью погубил, теперь Ратмир лежит в бреду, а сколько ещё всего. Откреститесь от него, и вашему роду эти злодеяния не аукнутся, оплачивать не придётся.

Пришлось подождать некоторое время, но мои мудрые слова, наконец, дошли до затуманенного тёмными силами разума Всеволода.

— Эй, кто там, дьяка зовите, надо приказ написать! — неожиданно крикнул Волков и через несколько долгих минут самолично поставил вензель на коротеньком документе, гласящем, что признаёт меня законной княжной рода Волковых. Ниже свою подпись поставил и правящий князь.

С этого момента я стала Василисой Мстиславовной Волковой.

— Благодарю, дядя, скоро ты сам почувствуешь, насколько верный сделал выбор. А сейчас прости, нам пора избавляться от магического савана.

— Как оклемаешься, князь Всеволод, приезжай во дворец на совет. Много дел накопилось, какие нам нужно обсудить вместе, — Михаил пожал руку дяде, и мы вышли. Всеволоду нужно какое-то время, чтобы не только прийти в себя, но и осознать новую расстановку сил.

У него время есть, а у нас совсем нет. Удерживаю мерзость в шкатулке из последних сил.

Теперь возникла задачка более важная, найти схрон для шкатулки. Мы уже простились с подворьем Волковых и выехали на тракт, разговариваем очень тихо, потому как дело тайное и магическое:

— Надеюсь, в храме меня правильно поймут…

— Лучше ехать не в главный, а в часовню на погосте, там и подкопать эту шкатулку, — Михаил предложил, но сам же понял, что не стоит так рисковать. — На погосте могут откопать. Ладно сам упрошу патриарха спрятать сие зло, потому как сама святая земля и храм лучшим образом запечатает эту пакость.

— Именно! Нам рисковать нельзя.

— Ох, как же я рад, что всё так обернулось. Но милая моя, по истечении траура, я бы на тебе всё равно женился, будь ты хоть княжной, хоть последней невольницей. Ты моя родная, и всегда ей останешься. Люблю твою душу более всего…

Стоило ему произнести эти слова, совсем тихо, но меня они задели за живое, всколыхнули теплом, и усталость после ужасной ночи развеялась.

— И я тебя так люблю, что с того света вернулась…

В этот момент моя рука зачесалась, и я уже знаю, что происходит. Брачная метка, наконец, проявилась, мы теперь снова истинная пара, и нас даже смерть не разлучит.

Некоторое время спустя.

Меня окончательно принял род Волковых. У дядюшки через несколько дней наступило просветление, и он осознал, какие замечательные перспективы для него открываются, если я выйду замуж за Михаила Васильевича.

Волковы позже вписали меня в родовую книгу и одарили богатыми подарками. Даже Лютица смирилась, но после того, как я ей шепнула, что Ратмир ей не по судьбе. А приглядеться стоит к молодому боярину Орлову, этот род у нас новый, с севера прибыли. И сам Сергий Владимирович очень уж привлекательный мужчина.

Эти слова упали на благодатную почву, и по душе пришлись не только невесте, но и Всеволоду. И мы вздохнули с облегчением, теперь никто Ратмиру и Любаве не завидовать, ни зла желать не станет. Больно уж милая пара сложилась, они как иголочка с ниточкой, созданы друг для друга. Как и мы с Михаилом.

Но есть в моём сердце одна боль, какую я пока не смогла развеять.

Матушка!

Она долго упорствовала и не принимала меня, считая ведьмой. Пришлось самому Михаилу в дело вмешаться и съездить к тёще на подворье. Я для этого случая вышила ей большой оберег, редкий для меня выбрала способ шитья по шерсти, наши швеи сшили красивую накидку, а я её расшила цветочными узорами, да с жемчугом и бисером, не забывая про свои золотые нити. Такая нарядная вещица получилась, что Липа громко ахнула от восторга, когда я примерила.

Вот с этим бесценным магическим даром и отправился Михаил на подворье Аксаковых, уговаривать Пелагею Андреевну смягчить сердце.

Долго пришлось уговаривать, принять хотя бы дар…

— Не верю, по городу уже про неё такие слухи невероятные ходят, она же ведьма, оморочила тебя, для ведьм ничего не стоит всё подделать и метки, и почерк, и всё на свете! — Пелагея снова упёрлась в своё.

— Соглашусь, потому и привёз тебе её работу, взгляни, от неё сила идёт, и материнское сердце, как никакое признает своё дитятко. Когда закончится траур, я собираюсь на Василисе Волковой жениться. Но лишь потому, что она Софья. И чтобы я не ошибся, прошу помощи.

С некоторым раздражением Пелагея всё же вытащила из резного сундучка подарок. И сразу ощутила приятное тепло. Развернула, долго рассматривала, с таким видом, словно получила долгожданное письмо и уже прочитала раз пять, но не может выпустить из рук и снова перечитывает.

Это и есть моё послание любви. Я же прекрасно понимаю, что она обожает свою дочь Софью и не принимает меня из страха перед предательством. Наверное, я на её месте поступила бы так же…

— Так похоже на её руку, словно Сонюшка вышивала. Вот эти цветы она очень любила. Надо же, теперь и с бисером, да жемчугами.

Слезинки сорвались с её ресниц…

— Она так сильно нас любит, что вернулась. Колдун тому виновник, он напакостил многое. И она вернулась в теле его брошенной дочери. Князь Волков принял её в свой клан. И как только срок траура завершится, я женюсь на вашей дочери ещё раз. Потому что люблю больше жизни. Она и к сыну, как никто другой со всей душой, и он стал намного спокойнее. Очистила наши подворья от нечисти и жить стало легче…

Не успел князь договорить, как Пелагея решилась:

— Вези меня к ней, ещё раз взгляну, может быть, ты и прав, всякое в жизни бывает. Не мне судить о духовном.

Вошла в светёлку в тот момент, когда я держала на руках Богдана и целовала его сладкие ручки, напевая песенку, ту самую, что когда-то в детстве мне пела наша нянюшка. Она меня признала, даже спрашивать ничего не стала.

— Доченька моя, доченька, вернулась. Прости меня, сердце было разбито горем, не признала…

Сказала, протянула к нам руки, обняла, и мы зарыдали, теперь уже от счастья, что всё плохое, наконец-то, сгинуло.

— Мамочка, любимая моя. Не могла вас оставить, сама не поняла как, но вернулась.

— Моя девочка, моя доченька, счастье-то какое, счастье, что ты вернулась…

Постепенно наша жизнь вошла в спокойное русло, я и с сыном много времени провожу и обереги неустанно вышиваю для всех, кто просит.

Таким промыслом богатств не нажить, да мне и не нужно. Ведь если в нашем княжестве все будут живы, здоровы, счастливы, то и нам будет хорошо.

Не забыла я про стариков, что мне помогли, попросила за них князя и Матрёне с дедом Пантелеем построили новый домик, да пансион назначили не такой большой, но очень достойный, на жизнь хватит, а на глупости нет, а то у Матрёны очень уж характер неспокойный. Её лучше придерживать.

Первыми поженились Ратмир с Любавой, ух, как был счастлив боярин Морозов, наверное, более, чем сами молодожёны.

Завидная пара получилась, красивые, ласковые, любо дорого на них смотреть. На свадьбу вышила им обережные рушники и детское, с намёком, чтобы не тянули с первенцем. Думаю, что по молодому делу тянуть и не будут, очень уж горячий жених.

Самое приятное, что я смогла сойтись с Любавой, мы сдружились как сёстры. Она считает меня Василисой, своей ровесницей, и мы обе сироты, про то, что я была когда-то княгиней Софьей, помалкиваю, чтобы не сеять лишних пересудов. Да и Всеволод Волков никому не даёт опомниться, при каждом удобном случае упоминает, что его родная племянница, кровинушка, магией наделённая стала невестой правящего князя. Вот только траурный год завершится…

Ох, как мы-то с Михаилом ждём завершения этого бесконечного года. Встречаясь не так часто, как бы хотелось, разговаривая только в присутствии кого-то третьего, всё теперь по закону. А то мы и так множество правил нарушили. А одно правило, негласное, лишило меня повторного пышного венчания. Князю вдовствующему не положено пышных церемоний, потому как только вышел срок, то нас обвенчали, как обычную пару в главном храме княжества.

Но это всё равно было великолепное, запоминающееся событие. Пусть скромнее, чем наша первая свадьба, но душевнее и теплее. Мы с мужем уже знаем друг друга, и трепет возникает не из-за тревожности, как оно будет впервые, какая мне на первой свадьбе покоя не давала, а из-за предвкушения того самого момента, когда мы останемся наедине. Теперь я всё знаю и жду с нетерпением, когда смогу прижаться к своему могучему мужу и отдать ему свою любовь, а уж как он этого ждёт…

Дождался…

Долго девицы переодевали меня в шёлковый наряд для первой брачной ночи, нагоняя тревогу и трепет своими ласковыми песнями, расчёсывая мои волосы, снимая драгоценности и окуривая приятным заморским ароматом.

Наконец, действо завершилось, и на мою голову лёг пышный венец из ромашек и васильков…

— В добрый путь, пусть благословят Ваш союз высшие силы и пошлют вам крепких, умненьких наследников, — девушки поклонились и теперь ведут меня в покои мужа, но уже без песен, тихо ступая, чтобы никто не сглазил мой первый вход в опочивальню мужа.

Сердце бьётся так сильно, что, кажется, его стук разносится по всему дворцу. Где-то ещё звучат отголоски свадебного веселья, но здесь, в полумраке спальни, только я и он — мой князь, мой муж.

Свечи мягко мерцают, отбрасывая золотистые блики на резные стены и мною же расшитое покрывало мягкой постели. Воздух пропитан ароматом лаванды и воска, так на душе стало тепло и радостно, что моё волнение вдруг сменилось тёплой волной нежности.

Он, едва сдерживаясь, чтобы не стиснуть меня в крепких объятиях до стонов, улыбнулся и подошёл ближе, и я почувствовала тепло его тела, уловила лёгкий запах ароматных трав и чего‑то неуловимо родного.

— Как сильно я тосковала по тебе… Так сильно… Я бы в первый день, как очнулась, ползком бы приползла, к сыну и тебе, но не могла. Никогда не отпуская меня больше, никогда…

— Я буду рядом, — прошептал он. — Всегда. Прости, до сих пор корю себя, что не спешился, и не отыскал тебя в толпе…

— Ты только что в тот момент целовал мои ледяные уста, сам опустил гроб в могилу, до того ль тебе было отыскивать в толпе чужую девицу-оборванку. Милый, я всё чувствовала. Ты даже не представляешь, как сильно я хотела жить, и теперь хочу. И не кори себя, всё, что произошло, так и должно было сложиться, зато сейчас мы вместе, поверить не могу, что мы теперь законные муж и жена…

Я всё говорю и говорю, а боюсь другого…

Моё новое тельце ни в какое сравнение не идёт с прежней Софьей. Очень страшно, что у него будет какое-то разочарование, а сказать об этом страхе боюсь.

Он медленно поднял руку и провёл пальцами по моей щеке. От этого лёгкого прикосновения по телу пробежала дрожь, а дыхание сбилось. Я закрыла глаза, впитывая каждое ощущение: тепло его ладони, учащённое биение сердца, запах свечей и ночного сада за окном.

— Я люблю тебя, Василиса, ты красивая, очень сильная и вся светишься. Раньше была прекрасна и нежна, но теперь в тебе такая сила и свет, что я не смею даже сравнивать, не бойся ничего, я весь твой и люблю тебя прежнюю и обожаю тебя настоящую.

— Ах, — чуть было не задохнулась от его слов, он всё понимает, всё чувствует.

Когда он наклонился и коснулся поцелуем моих губ, мир вокруг перестал существовать. Сначала осторожно — словно он давал мне время привыкнуть, принять себя новую. Но я ответила, отдаваясь этому чувству без остатка.

Я позволила себе быть собой.

Отпустила страхи.

Его руки скользнули по моей спине, осторожно, но уверенно, и я ощутила, как напряжение последних месяцев, все тревоги и сомнения растворяются в этой нежности. Платье зашуршало, соскользнуло с плеч и упало к ногам, словно сброшенный покров прежней жизни.

Он взял меня на руки и отнёс к постели. Я обвила руками его шею, прижалась всем телом, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим. Ласки становились то нежными, то страстными. Он шептал мне на ухо слова, от которых по коже бежали мурашки: называл меня единственной и бесценной. А я отвечала — не столько словами, сколько прикосновениями, вздохами, движениями, в которых теперь не было ни тени страха, только безграничное доверие и любовь.

Время потеряло смысл. Мы растворились друг в друге, забыв о страхах, о прошлом, о том, что между нами когда-то уже было. Сейчас всё иначе, только его руки, его губы, его шёпот, его тепло, которое проникало в самую глубину души. И я теперь смелее, чуть откровеннее и ласковее, чем завожу в нём ретивое с неистовой силой. Он теперь весь мой без остатка…

Когда первые лучи рассвета робко заглянули в окно, я лежала, прижавшись к его плечу, слушая мерное биение его сердца. Он провёл пальцами по моим волосам, улыбнулся — и в этой улыбке столько нежности, что на глаза навернулись слёзы счастья.

— Я рожу тебе самую красивую доченьку, Дашеньку, — только и нашлась что сказать, потому что уже чувствую, что скоро во мне зацветёт цветок новой жизни.

Прижалась к мужу, закрыла глаза, чувствуя себя самой любимой и защищённой женщиной на свете. Эта ночь стала не просто первой — она стала началом нашей настоящей жизни, нашей любви, которая будет согревать нас долгие годы. А иначе и быть не может, если хоть что-то пойдёт не так, я просто возьму в руки иглу, вставлю волшебные нити и заштопаю все прорехи в судьбе, с моим магическим рукоделием, мы просто обречены на счастливую, долгую жизнь.