Пельмени, конечно же, остыли, наши двое из ларца, одинаковы с лица, Сора и Идзуми — сбились с ног, приводя павильон в порядок и совершенно упустили из виду необходимость поддерживать огонь в маленькой жаровне, чтобы не дать гёдза с начинкой из свинины, капусты, зеленого лука, имбиря и чеснока — остыть.

Но это не их вина, Павильон Весенней Луны пусть и не такой огромный как Павильон Сосен и Цитр Госпожи Кагуя, но навести в нем порядок только вдвоем и после того, как какое-то время своим обязанностями манкировали — трудновато. Когда я велела «отскрести тут все вокруг», я прекрасно понимала, что Сора и Идзуми не справятся. Соно-химэ держала при себе самый минимум из слуг, и даже с ними старалась меньше контактировать. А что оставалась этим двоим? Объем работы, который на них свалился — явно превышал их возможности, а взять в павильон новых слуг они не могли, это не их полномочия. Не думаю, что Сора и Идзуми лентяйки сами по себе, это у них выученная беспомощность сработала, они и сами рады были бы в чистеньком павильоне, где соблюдается порядок служить, но в условиях, когда как ты ни работай — толку нет, никто не заметит и не похвалит — какой смысл стараться?

Так что менять шило на мыло, а Сору с Идзуми на новеньких я не собираюсь, мало того, что эти двое при ней давно и понимают, что с ними будет, если они после Павильона в прачечную попадут, так еще и проблема длинных языков и больших ушей всех служанок. За время службы они тут наслушались, а бабке не ходи. Выгнать их в общую популяцию — они там порасскажут такого что волосы дыбом встанут. И не потому даже что сплетницы по натуре или злословить им нравится, а потому что, потеряв свой статус личных служанок им придется внизу себя отстаивать, а слухи в этом обществе — это валюта. Вот и придется им придумывать все новые и новые небылицы, все более закрученные истории и в конце концов пойдут слухи про то, что мы с Соно-химэ тут младенцев жарим и едим, а на их косточках сатурналии устраиваем и черного козла в жертву приносим чтобы Императора сгубить.

Конечно, это будут преувеличения и гиперболы от двух девушек, что внезапно упали на дно социального бульона, но… и правда тоже там будет. И потом, я прекрасно понимаю, что людям легче всего верится именно в выдумки, правда никому особенно не интересна. Так что выпускать этих девиц из павильона принцессы Соно — только через шелковый шнур палача, а на такое я пока не готова пойти. Несмотря на то, что конкретные жизни конкретных служанок в эту эпоху значат не больше, чем воробей чихнул — все равно не готова. Если могу этого избежать…а я могу.

— Сора, Идзуми. — говорю я, глядя на склонившихся передо мной в догэдза служанок. За какие-то неполные полдня эти двое поняли, что власть в Павильоне Весенней Луны изменилась и теперь транслятором воли принцессы служу я. А еще они поняли, что спуску им больше не будет и вольница кончилась. Потому они и носились по всем павильону, оттирая и отмывая застарелую грязь и пыль отовсюду, даже про еду забыли. А сейчас — лежат на полу, потея и понимая, что все равно не успели убраться вовремя.

— Прошу простить нас, недостойных, Сан-сама! — синхронно выкрикиваю они, вжимая лбы в циновки.

— Поднимите головы. Сядьте как положено. — говорю я и двое — осторожно переглядываются. Поднимают головы. Садятся. Но все еще не с выпрямленной спиной, а слегка наклонившись вперед, показывая, что не могут выпрямится и признают мое главенство.

Честно говоря, у меня полным-полно дел, в своих покоях отдыхает Соно-химэ, которая едва только порог переступила — сразу начала носом клевать, у нее от социальных интеракций усталость мгновенно наступает, так что я помогла ей разоблачиться, обтерла теплыми влажными полотенцами, напоила чаем со сладостями и уложила спать. От остывших гёдза химэ отказалась, хотя ей надо больше белка потреблять и зелени, а она одни сладости хомячит, неудивительно что такая бледная и худенькая.

Она спит, а мне нужно готовиться — самой поесть и в соседний павильон метнутся — у Ичи совета испросить, вечером будет Созерцание Луны в присутствии самой Рэнки, правящей Императрицы. Так много вопросов сразу — например, а что с поясом рода Такэда делать? Надеть? Представляю как глаз дергаться у Господина Такэда будет… а не надеть — обидеть Госпожу Кагуя, и надо же такому случится, что в этот же день мероприятие у Императрицы будет. Неет, чтобы играть на уровне Госпожи Кагуя — это нужно десяток лет при дворе прожить чтобы хотя бы намеки понимать и кроме того — обладать ее ресурсами.

Так что у меня куча дел, а с этими двумя нужно разобраться прямо сейчас…

— Сегодня вы молодцы. — огорошиваю их я. — Постарались. Дом слишком большой и вдвоем вам трудно, а потому…

— Только не выгоняйте нас, Сан-сама! — снова падает в догэдза Сора.

— Мы исправимся! Не будем спать и есть пока все не уберем! — вторит ей Идзуми, в свою очередь падая ничком и вжимая лоб в циновку.

— Ой-вэй. — вздыхаю я. — Да все в порядке, расслабьтесь уже. Никого я выгонять не собираюсь. Мне нужно было знать — способны ли вы исправиться. Я вижу, что вы — старались, этого для меня достаточно. Продолжайте стараться и, между нами, все будет хорошо. Дом действительно слишком велик для вас двоих и…

— Пощадите, Сан-сама!

— Только не прогоняйте!

— Да помолчите вы уже! — не выдерживаю я. — Никто никого не выгонит. Завтра я наберу нам новых служанок, а вы станете — старшими, понятно?

Эти двое замирают внизу и — переглядываются. Наконец одна из них — Сора, — поднимает голову.

— Вы… вы возьмете новых служанок?

— Мы станем старшими? — моргает Идзуми.

— Именно. Исполняйте свои обязанности добросовестно, не таскайте сплетни наружу, заботьтесь о Госпоже Соно и все будет хорошо. — я не проговариваю что будет если не следовать эти указаниями, но угроза явно повисает в воздухе — судя по тому, как они переглянулись и побледнели. Вот и хорошо. Мы друг друга поняли, а раскидываться всеми этими «да я с вас шкуру спущу» — моветон. Надо будет спустить — спущу. Молча.

Отпустив этих двоих в свободное плавание «устранять недостатки» я осмотрела себя в бронзовое зеркальце, взяла с собой коробок с гостинцами, вздохнула и поплыла наружу. Да, в моем статусе тут полагается именно плыть — наряд не должен колыхаться, ткань не должна приподниматься, показывая, где тут коленка, все должно быть чинным и неподвижным, как будто ты и не человек вовсе, а скульптура такая, шахматная фигура что плывет над дорожкой, вымощенной гладким камнем… а под несколькими слоями нарядов — мелко-мелко семенят ножки. Чем-то это похоже на то, как плавают по поверхности пруда утки — на поверхности воды все величаво и грациозно, а под поверхностью — быстро-быстро работают лапки. Раздражает все время семенить, но ничего не поделать… плыву дальше, через улицу, в Павильон Хризантем, к своей прежней хозяйке, Госпоже Фудзино и моим подругам по плащу и кинжалу, Ичи, Ни и Ханами.

Я знаю где в Павильоне Хризантем черный вход, я знаю куда надо нажать и где повернуть чтобы пройти внутрь без стука, но теперь я тут — гостья, а врываться без предупреждения невежливо… и небезопасно для здоровья, особенно если Ханами сейчас дома.

— О! Сан-сан! — выглядывает озорная мордочка Ни в щель. — Сейчас! — дверная панель отодвигается, и девушка склоняется в поклоне. — Чем обязаны столь высокому визиту, Госпожа Сан, Старшая Фрейлина Принцессы Весенней Луны?

— Ой, да ладно тебе. — говорю я, снимая свои гэта у порога и входя в дом. — Никто нас не видит, можешь бросить все свои поклоны и церемонии. Мамочка дома?

— Скоро твой титул будет длиннее тебя самой, Сан-сан. — прыскает в рукав. Ни, выпрямляясь. — Мамочка у Госпожи Кагуя, чаи пьют, Ханами конечно же с ней. Дома только я, Ичи и…

— Ага. Явилась. — в коридоре появляется Ичи и оглядывает меня с головы до ног. — Хороша, нечего сказать. Мамочка попросила меня с тобой поговорить, Сан-сан. Ты как камень, брошенный в пруд с лягушками — от тебя волны по всему дворцу идут. Кто тебя просил этот пояс принимать, дурочка деревенская?

— У меня был выбор? — вопросом на вопрос отвечаю я и скольжу по полированным доскам вперед. — Надо было его в лицо Госпоже Кагуя бросить? Сколько бы я потом прожила? День? Два?

— Аматэрасу. — закатывает глаза Ичи. Позади нее вырастает девушка в темном кимоно, и я понимаю, что не знаю ее. Выше меня, худощавая, с непроницаемыми темными глазами, руки спрятаны в рукавах. На вид — сама покорность, но в ее глазах есть что-то, что заставляет меня насторожиться и даже отступить на шаг назад.

— Си, мы будем во внутреннем дворике. — говорит Ичи. — Принеси нам туда чаю. Разговор будет… долгий.

Си, думаю я, взглянув на девушку по-новому. «Си» — значит «Четвертая». Я была «Третьей», она — «Четвертая». Быстро же мне тут замену нашли.

Новенькая исчезает, а я смотрю ей вслед с каким-то смешанным чувством. Быть личной служанкой Госпожи Фудзино, ее волей и кулаком, ее кинжалом в рукаве и ядом в пергаментном конвертике — не было пределом моих мечтаний. Конечно же не я хотела оставаться шпионом и агентом влияния Мамочки до конца своих дней. Но и видеть, как тебя заменили в тот же день как ты ступила за порог… как будто между мной и Мамочкой было что-то особенное. Старая карга умела выстраивать отношения так, что ты в это верила.

Под белым таби новенькой — скрипнула доска и я невольно усмехнулась.

— Никто не умеет ходить как ты. — говорит Ичи, заметив мою усмешку. — Только ты умела ходить по этим половицам бесшумно. Разве что Ханами еще… Откроешь секрет?

— Достаточно обрести просветление и отбросить мирские мысли, Ичи-сан. — говорю я, следуя за ней.

— Ха. Так я и поверила. Ты и просветление. Знаешь какие про тебя слухи во дворце ходят, грешница?

— Знаю. — вздыхаю я. — Сама распускала.

«Созерцание Луны» совместно с правящей Императрицей Рэнкой — это событие одновременно шикарное, долгожданное и всеми обсуждаемое, вроде футбольного чемпионата и в то же самое время — кулуарное, сродни какой-нибудь встрече членов владельцев этих самых футбольных команд.

Как рассказала мне Ичи, Императрица не бывала на публичных мероприятиях довольно давно, почти уже три месяца. С того самого дня как у нее произошел выкидыш, и она не сумела порадовать страну и Императора еще одним сыном. Нынешнее событие — первое на котором знатные дамы сумеют лицезреть Рэнку после длительного перерыва, и она конечно же должна показать всем что с ней все в порядке и что ее рановато списывать со счетов. Даже если принцесса Акико пройдет смотрины без сучка и задоринки, то инаугурация следующего Императора и его свадьба состоится только через месяц, а в полную силу он вступит примерно через полгода — с соблюдением церемонии отречения предыдущего Императора, нынешнего мужа Рэнки. Полгода и один месяц в реалиях дворца — все еще срок, за это время многое может поменяться.

Сама же Беседка Цветка Лотоса оказалась вовсе не беседкой в том смысле, в каком я привыкла понимать это слово, — не маленьким павильончиком на четырёх столбах, куда забегают спрятаться от дождя, — а целым сооружением, вынесенным на сваях далеко вперёд, к самой середине пруда, так что задней своей частью оно ещё опиралось на берег и на твёрдую землю, а передней уже висело над водой, и снизу, из-под настила, тянуло сырой прохладой и едва слышным плеском, с каким вода трётся о просмолённое дерево свай.

Настил поднимался от воды тремя широкими уступами, как поднимаются рисовые террасы по склону холма, и на каждом уступе, чуть выше и чуть дальше предыдущего, лежали циновки и шёлковые подстилки, так что собравшиеся сидели не вровень, а ступенями — задний ряд видел поверх голов переднего, и каждая дама видела пруд, и никому не приходилось вытягивать шею. Я отметила про себя, что устроено это с тем же расчётом, с каким на турнире у Кагуи столики были расставлены наискось: вроде бы общая радость, общее любование, а на деле — трибуна, и каждое место на ней означает ровно столько-то локтей близости к той, что сидит на самом верхнем уступе.

На самом верхнем уступе, отдельно, под навесом из плотного выбеленного шёлка, натянутого на четыре столба, обвитых живой — настоящей, не вышитой — глицинией, сидела Императрица Рэнка. Отсюда, снизу и сбоку, мне видно было немного — край многослойного, тёмного, почти чёрно-лилового одеяния, белую неподвижную руку на колене да дымчатый полог, который полупрозрачной завесой отделял её от остальных: не стена, а намёк на стену, чтобы все видели, что она здесь, и никто не видел её слишком отчётливо.

Двенадцать дам сидели полукругом на двух нижних уступах, обращённые лицом к пруду, и от этого зрелища у меня в первое мгновение зарябило в глазах — так рябит вода, когда в неё разом бросить горсть разноцветных лепестков. Двенадцать женщин, и на каждой по двенадцать слоёв, и каждый слой своего оттенка, и все оттенки разные, и все вместе они переливались, перетекали, наплывали один на другой — где-то цвет увядающей сливы, где-то бледная сосновая хвоя, где-то винное, где-то цвет речного ила на закате, где-то лазурь, где-то выцветшее золото, — так что отдельных платьев было уже не различить, а только общее мерцающее, шуршащее, дышащее полотно, которое чуть колыхалось, когда какая-нибудь из дам поводила рукавом или склоняла голову к соседке. Я попыталась было пересчитать их по родовым знакам, выхватить, где тут Фудзивара, где Тайра, где северная кровь, а где южане, где кто — но знаки тонули в этом разливе шелков, мелькали и пропадали, и я бросила. Слишком много цветов и узоров, в глазах рябит.

За плечом у каждой дамы, на полшага ниже и позади, сидела фрейлина — и фрейлины были как тень при свете, как подкладка при верхнем шёлке: цвета чуть приглушены, чтобы не спорить с госпожой, но всё-таки одеты, всё-таки при дворе, так что и этот второй, нижний ряд тоже отливал и шуршал, только тише. Двенадцать дам и двенадцать теней при них. Я сидела за плечом Соно-химэ, на своём положенном полушаге позади, и чувствовала спиной, как далеко-далеко за нами, на земле, на самом нижнем уступе, в полумраке толпятся уже совсем безымянные — служанки с подносами, носильщики опахал, девочки, которым велено сидеть тихо и не шевелиться, пока не позовут.

Остаток вечера пролетел, промелькнул перед глазами яркими вспышками, окончательно перегрузив мои рецепторы и способности к восприятию, были еще танцы на поверхности пруда, была декламация стихов, где неожиданно выступила принцесса Акико, которой было предначертано стать будущей Императрицей, меня попросили прочесть свои непристойные стихи про столицу и нефритовый стержень что переходит из уст в уста, я отказывалась, но пришлось встать и прочесть Маяковского, адаптированного к этой эпохе и хихиканье пронеслось по лицам, скрытым веерами и рукавами. Потом выступал какой-то пожиратель огня, который выдувал изо рта огненные шары и гасил небольшие факела у себя во рту, появился и неожиданный гость, молодой мужчина с лицом, закрытым маской, он прочел пару стихов, — и по беседке как будто волна прошла. Сладкая истома, с какой подаётся на тепле сотовый мёд, когда дамы, ещё мгновение назад прямые и церемонные, вдруг чуть подались, чуть потекли в его сторону, сами того не замечая. Потом кто-то узнал в госте скандально известного Господина Да Рен, Принца Рэндзи и тому пришлось спешно покинуть собрание, потому что срок его ссылки в провинцию воевать эмису еще не прошел, а если бы его тут арестовали, то еще пару лет набросили, что для Господина Весенних Апартаментов было смерти подобно. И после того как он ушел — еще долго в воздухе стояли томные вздохи, цвели румянцем щеки и трепетали веера. А потом… потом были фейерверки.

И именно на моменте, когда в темных небесах расцвели яркие вспышки распускающихся огненных цветов — я успела подумать, что, если тут есть фейерверки, значит тут есть порох. Династия Сун, подумала я, первые фейерверки носили ритуальный характер — отпугнуть злых духов, бороться с нечистью, и только потом их стали использовать как зрелище на праздниках и значимых событиях.

Если есть порох, раз известен рецепт изготовления дымного пороха — значит я смогу сделать мушкет. Да что там мушкет, если будут деньги и доступ к хорошему кузнецу можно создать и револьвер, правда в серию его не запустишь. Это будет единичное изделие и у каждого будет свой калибр, никаких нарезов в стволе, а пуля будет болтаться там так что о прицельной стрельбе даже на двадцать пять метров следует забыть.

И с гудящей головой, полной мыслей о баллистике и качестве металла, а также картинками о том, что останется с орудийным расчетом после того, как пушку разорвет излишним зарядом боеприпаса — я и прожила остаток вечера. Машинально кивала головой, кланялась и улыбалась. Машинально доливала чаю в чашку Соно-химэ. Так же машинально упала в догэдза, когда Императрица изволила уйти в свои покои. И совершенно не чувствуя под собой ног — семенила рядом с носильщиками, несущими паланкин Принцессы Весенней Луны в неверном свете факелов.

Много позже, когда я уложила переполненную впечатлениями химэ спать, я внезапно осознала, что не знаю где в Павильоне Весенней Луны моя комната. Ведь мои вещи принесли сюда только этим утром и весь день я пробегала туда-сюда как бешеная белка в колесе.

— Сан-сама? — дверная панель сёдзи отодвинулась в сторону и там появилась склоненная в поклоне Сора. — Ваша комната готова, футон расстелен. Я… я могу протереть вас перед сном.

— Да? Прекрасно… — пробормотала я, потянувшись и бросив последний взгляд на заснувшую принцессу, которая уже начала слюни во сне пускать. Забавная.

Я встала, прихватила с циновки подаренный мне меч и последовала за Сорой. Приготовленная мне комната оказалась через перегородку от спальни Соно-химэ, и я мысленно отдала должное сообразительности Соры — комнат в Павильоне было много, можно было любую выбрать, но она выбрала именно эту. Так чтобы меня и Соно-химэ отделяла лишь тонкая перегородка из бумаги-васи. Если что-то произойдет в соседней комнате, то мне даже дверь открывать не обязательно, я ворвусь туда прямо через стену.

Моя комната была небольшой, места на полу было — три футона рядом постелить и ступить было бы некуда. Небольшой шкафчик для вещей, место для жаровни на полу и… все. Сюда даже мои сундучки с «приданым» от Мамочки Фудзино не влезли бы, наверное, в другом месте стоят.

Я поблагодарила Сору и отпустила ее спать, видно было что у той глаза слипаются, она тоже на ногах весь день и держится на одной силе воле — не спать пока все не заснут в доме. От предложения обтереть меня на ночь глядя горячими и влажными полотенцами отказалась — нечего лишний раз девчонок напрягать, что я сама не смогу что ли?

Не смогла. Едва добравшись до постели, едва скинув одежду, растянувшись на футоне и закрыв глаза — поняла, что не смогла. Потому что где-то вдалеке прозвучал гонг утренней стражи, прокричал петух, а когда я открыла глаза то увидела, что через бумагу наверху, в смотровых окнах в крыше павильона — уже пробиваются яркие лучи утреннего солнца.

Пальцы сжались вокруг чего-то гладкого и отполированного. Теплое дерево под рукой. Поднимаю голову, протираю глаза, всматриваюсь. Рядом со мной в постели лежит подаренный мне вчера меч. Во время церемонии Созерцания Луны не удалось разглядеть его как следует, а потом как-то не до того было, но сейчас…

Сажусь в постели, отбрасываю одеяло и беру меч в руки. Типичный китайский цзянь, прямой меч в ножнах из красного дерева, рукоять обмотана красным шелковым шнуром, больше для церемоний надо полагать, рука будет скользить. С конца рукояти свисает красная кисть, предназначенная для отвлечения внимания противника. Небольшая гарда типичной для континента формы. Я тяну за рукоять, обнажая клинок. Прямой, узкий, обоюдоострый. Проверяю заточку большим пальцем, удовлетворенно хмыкаю. Неплохо. Скидываю одеяло с коленей и встаю в стойку, вытянув меч перед собой, проверяя баланс. Провожу кистью по кругу — сверху вниз, снизу вверх. Рукоять описывает круг, а кончик клинка — повторяет эти движения в воздухе зеркально, ага, вот он — центр тяжести. Смещен к рукояти, сильно смещен, но все же до европейской рапиры семнадцатого века далековато. Если утяжелить навершие на рукояти… но тогда весь меч станет тяжелей, обретет больше инерции. В любом случае цзянь во многом походит на рапиру, но вот способы фехтовать им отличаются кардинально… хотя…

— Ан гард… — прошептала я, вскидывая меч перед собой и занимая стойку из учебника — чуть наклонившись вперед и выставив оружие перед собой, острие клинка ходит по воздуху, выискивая слабые места в защите противника… и…

— Батман! Рипост! — клинок мелькает в воздухе, отражая воображаемую атаку воображаемого противника. Он умен, быстр и опасен, у него в руках длинная рапира, небольшие усики и кожаные перчатки-краги, камзол с кружевами и тяжелый плащ на левой руке, он… стоп.

Я мотаю головой. Таких противников тут еще нет. И не будет ближайшие лет пятьсот если я верно понимаю период и географию. Тогда…

Прищуриваюсь, представляя другого противника. Здесь это — воин Императорской гвардии, с двумя мечами за поясом — тати и вакидзаси. Он одет в блестящие лаком черно-красные доспехи, на голове шлем, в руке — обнаженный тати, именно тати, а не катана. Чуть длиннее, более изогнутый, предназначенный для боя в доспехах.

— Ан гард! — поднимаю я подаренный меч и чуть приседая в стойку. Гвардеец неожиданно — убирает тати в ножны. Я хмурюсь, а он — обнажает вакидзаси. Точно, мы же в помещении, мелькает у меня в голове мысль, моя комната слишком мала для того чтобы можно было взмахнуть тати, он бы обязательно лезвием балку задел или перегородку, а с вакидзаси…

Взмах! Бросаю тело вперед, склоняясь к самому полу и припадая на колено и левую руку! Воин застывает с занесенным в руке клинком. Мой выпад прошел под его латной юбкой и пронзил бедренную артерию. Поединок закончен. Поворот рукояти кистью чтобы рана не закрывалась и перекат назад — дабы даже в агонии не успел ударить и…

— Ай! — ударяюсь головой о деревянную балку, комната такая тесная!

— Сан-сама⁈ — сёдзи отодвигается и в проеме появляется обеспокоенная мордашка Идзуми. — С вами все в порядке⁈ — ее взгляд падает на обнаженный меч в моей руке и глаза вместе со ртом — округляются, выдавая бесшумное «Оооо».

— Ксооо… — тяну я, потирая ушибленное место. — Какая же комната тесная… моя ошибка. — поднимаю голову и смотрю на воображаемого гвардейца. Тот, хоть и пораженный под латную юбку низким выпадом — качает головой, снисходительно глядя на меня сверху вниз. Ну да, ну да, если бы дело было в реальности — у него были бы все шансы рубануть меня сверху вниз, пусть и истекая кровью от смертельного ранения. Взаимное убийство или ай-ути как его тут называют. Неет, такой хоккей нам не нужен. Встаю, убираю меч в ножны, кланяюсь своему воображаемому противнику, отпуская его назад, в мир грез.

Глаза у Идзуми округляются еще больше, а рот и вовсе становится похожим на большое «О». Впрочем, увидев мой взгляд она тут же справляется сама с собой и приобретает столь необходимый «в присутствии лица начальственного вид лихой и придурковатый».

— Завтрак готов! — кланяется она. — давайте я вам помогу причесаться и одеться. И я тут горячей воды с полотенцами принесла, Сан-сама.

— Горячей воды говоришь… а что с купальнями? — задаю вопрос я, стягивая с себя ночную рубашку.

— В любое время можно посетить купальню для придворных дам или же можно согреть воду и поставить купель во внутреннем дворе павильона. Правда Соно-химэ обычно из Павильона никуда не выходит… — отвечает Идзуми, поднимая голову. Она переносит тазик с горячими и влажными полотенцами, делает шаг ко мне и вдруг — останавливается. Сглатывает. Замирает на месте.

Я понимаю, что она — застыла и поворачиваю к ней голову. В чем дело?

— Ой! И-извините! — склоняется она в поклоне. — Прошу простить Сан-сама! Я сейчас! Сейчас! — и она принимается суетливо перекладывать полотенца. — Извините, я не хотела так пристально смотреть!

— Да что тут не так-то… — я опускаю взгляд вниз. Тело у Аяко худощавое, но сбитое. Несмотря на то, что она дочка архивариуса — видимо и физическим трудом занималась, все же семья не богатая. Руки как руки, ноги как ноги — крепкие, жилистые, плоский живот, небольшая аккуратная грудь… вроде все на месте, чего на меня так пялится.

— И-извините… — теплое и влажное полотенце касается моей спины. — Так вам не больно?

— Не больно. — отвечаю я, начиная понимать в чем дело. — У меня шрамы на спине, да?

— Извините, я не хотела смотреть!

— Такие страшные? Ну дела… — я вздыхаю. Получается Аяко не просто так во дворец отдали? У нее на спине следы от… чего? Бамбуковой палки? Или от чего-то еще? С тигром она подралась? И не посмотреть самой, тут зеркала отвратительного качества, просто бронза или серебро отполированные до блеска. Кого бы спросить, чего там у меня на спине…

— А, а… вы же про Сору спрашивали! — скрывая смущение за спиной тараторит Идзуми. — Она на кухню побежала, они там чего-то напутали, слишком много еды прислали! А она потом испортится, выкидывать придется, а может кому не досталось. Вдруг наш Павильон с кем другим перепутали, всякое может быть!

— Хм. — прислушиваюсь к тишине за тонкой бумагой. Соно-химэ спит? Надо проверить, а то с нее станется в темноте лежать, лишь бы никого не потревожить, такой она забавный зверек…

Позволяю Идзуми протереть меня и отпускаю ее разбираться с едой, накидываю на себя нижнюю рубаху-косодэ, потом — нижние штаны хакама и шелковый халат. Спешу в соседнюю комнату, отодвигаю панель сёдзи в сторону и вхожу, не утруждая себя лишними поклонами. Скандал, скандал, конечно, но мы с химэ и так скандальные девушки в этом дворце.

— Доброе утро, моя химэ. — говорю я, уверенная в том, что она не спит. И правда, глаза Принцессы Весенней Луны открываются и в них я не вижу ни грамма сна.

— Доброе утро, моя фрейлина. — отвечает мне она и садится в своей постели, глядит на меня со своим умилительно-серьезным выражением лица. Вздыхаю и думаю, что это у нее эволюционный механизм выживания — быть миленькой. Как там Ичи говорила — Соно-химэ это кошка, которая всегда падает на лапки. Она всем нравится… может быть поэтому она и выжила при дворе? Для мужчин она — желанная игрушка, если хорошенько надавить — согласная на все. И обычно такую вот, популярную у мужчин девушку ненавидели бы другие дамы, но не ее. Она — забавная, безобидная простушка. Над ней можно беззлобно подшучивать и даже унижать, повышая свою собственную самооценку. А еще она — не опасна. За ней нет клана, она не плетет интриги, не заводит связи, не пытается подсидеть никого.

Когда новый Император вступит в должность, получив Зеркало, Меч и Веер, три символа власти над страной — тогда неминуемо наступят перемены. Может не сразу, но наступят. Лорд Фудзивара-но Мичитака — обязательно предпримет шаги по удалению от центра власти Госпожи Кагуи и всего клана Тайра — это только то, что первым в голову приходит. Да и остальная колода особ приближенных перетасуется знатно. А ведь нужно учитывать, что Императрица Рэнка — родная сестра Лорду Мичитаке и ворон ворону глаз не выклюет. А если к власти придут другие? Тогда может что угодно случится, вплоть до чистки аристократов при дворе и высылки половины к черту на кулички, в провинцию, что для них хуже смерти.

И только Соно-химэ, Принцесса Весенней Луны — может быть спокойна за свое место при дворе, так как, во-первых, она никакого места особо и не занимает, во-вторых, ни на что не претендует и в-третьих — она удобна и забавна для всех. Ах, да… а еще она легкомысленная простушка, которую так легко обмануть и развести… по крайней мере так всем кажется. И никто не задумывается что именно эта простушка всех их переживет. Кто бы ни пришел к власти.

Отгоняю от себя яркие картинки как именно Соно-химэ умудряется со всеми дружить… особенно с мужчинами. Сажусь рядом с ней и глажу ее длинные черные волосы.

— Сейчас мы вас расчешем и умоем. — говорю я. — Позавтракаем и в купальни сходим, смоем с себя все эти сплетни. А потом будет обед и вы сможете поупражняться в каллиграфии и птичек порисовать. Идзуми сказала, что с кухни по ошибке слишком много еды принесли, так что видимо придется выбрать что именно кушать будете.

— Сан-сан. — говорит она: — Не хочу я в купальню, там на меня опять смотреть будут… и разговаривать придется. И потом… господин Такэда же в час Змеи придет, никак нельзя.

— Точно! — хлопаю я себя по лбу. — Какая я нерадивая! Совсем про Господина Такэду забыла! Ай-яй-яй! Извините, химэ, забегалась… давайте я вам волосы причешу.

— Хорошо. — покорно склоняет голову она, явно радуясь тому, что в общие купальни идти не придется. Конечно, я ее понимаю, у нее социальных страхов как у собаки блох, потому она такая, забитая и выросла, это ей помогает выжить, но мешает жить. Хах. Но каждый раз ванну во дворе греть, когда тут Императорские купальни есть с горячей водой и нагретыми камнями… ладно сперва сама схожу, посмотрю, что и как. Где-то вдалеке — стучит дверной молоточек, потом — слышатся торопливые шаги.

— Сан-сама! Сан-сама! — панель сёдзи отодвигается и в комнату заглядывает Идзуми. — Там! Пришли!

— Ксо, неужели уже час Змеи? Как неудобно…

— Нет! Там… девушки! Разные! С… с оружием!

— Так. — нехорошее предчувствие возвращается, я выпрямляюсь, убирая влажное полотенце, Соно-химэ — ежится от потока холодного воздуха. — И чего им надо?

— Они… они говорят, что они — новые служанки! Как так, Сан-сама! Вы же говорили что мы старшими будем!

Прямо передо мной во внутреннем дворике нашего павильона склонились в поклоне двадцать девушек. Те самые что играли гневных онрё-утопленниц на пруду во время созерцания луны вместе с Императрицей. Пожалуй, их можно было бы назвать цирковой труппой или же танцевальным коллективом, если бы не одно «но». Они были вооружены.

Танцевальные коллективы или цирковые труппы в эту эпоху, как и в любую другую везде и повсюду были чужими, а чужаки просто обязаны уметь постоять за себя. Потому-то я ни капельки не удивилась тому, что танцовщицы владеют оружием и умеют его применять. Меня удивляет иное — то, что им разрешили оставить это оружие при себе во внутреннем дворе Дворца Императора.

— Меня зовут Да Хэй. — сбоку от выстроившихся девушек склоняется в поклоне женщина лет тридцати с острыми чертами лица и с морщинками возле губ. Поклон у нее не местный, она вытягивает ко мне руки сложив ладони вместе, правая впереди левой. Она, как и все остальные — одета в красные континентальные одежды танцовщиц, не в церемониальные покрытия в двенадцать слоев, а привычные моему глазу штаны, камзолы и курточки. У нее в руках и за поясом я не вижу никакого оружия.

— … я — старшая над девушками, что Госпожа Срединных Покоев приказала служить в Павильоне Весенней Луны. Пожалуйста, позаботьтесь о нас всех… — продолжает она, выпрямившись и опустив руки.

Интересный выбор слов, думаю я, «приказала служить в Павильоне». Никаких формулировок вроде «отдала в подчинение Принцессе Весенней Луны» или «теперь мы работаем на вас», ничего такого. Просто — приказала служить. Кому? Все что ясно из этих слов — это местонахождение. Здесь, в Павильоне Весенней Луны. А кому они будут служить… могут все еще подчиняться Императрице, например. И скорее всего так и будет.

— Я — Кодама-но Аяко. Но вы можете звать меня Третьей. Я — старшая фрейлина Госпожи Павильона Весенней Луны. — в свою очередь склоняю голову я, но, конечно, не так низко, по статусу я старше, так положено. — Это неожиданная честь для нас и для Госпожи. — отказываться от этих «служанок» бесполезно и скорее всего глупо, весь двор уже знает о том, что Императрица одарила свояченицу отрядом «боевых горничных» и это скорее забавная сплетня чем что-то, вызывающее опасение. Надо сказать, что Рэнка как будто «Потерянное Письмо» Эдгара По прочитала — она спрятала потерянное на виду. Если бы она привела во внутренний двор такое же количество вооруженных мужчин — все бы напряглись. Особенность внутреннего двора в том и состоит что носить оружие тут могут лишь немногие, да и те, кто может — обычно этим не пользуется. Так что во внутреннем дворе мечи с луками носит как правило только дворцовая стража и личная гвардия Императора. Дворцовая стража — стоит на башнях и на воротах, а гвардия — порой патрулирует ночные улицы. И те и другие на мой взгляд — сборище бездельников, которые способны только в парадной броне ходить с важным видом. Нет, кое-что они умеют, они постоянно практикуются в стрельбе из луков, тут это считается благородным искусством. В остальном… ни разу не видела и не слышала ничего о тренировках с мечами или копьями, а то как они носят мечи на поясе и как держат копья говорит само за себя.

В таких условиях два десятка тренированных и умеющих обращаться с оружием человек могут стать весомым преимуществом… о чем бы не шла речь — о перевороте или о чистке рядов правящей партии от плевел. Против вооруженного отряда тяжелой пехоты, такого, что, например на северах с эмису воюет — эти девушки не потянут. Слишком много разного оружия, я отсюда вижу не только мечи-цзяни, но и алебарду гуань-дао, парные кинжалы «Север-Юг», у одной девушки даже шуангоу на поясе — китайские мечи с крючьями на лезвии, оружие мастеров. Цепы, серпы, гибкая пика… чего тут только нет. То, что нужно для красивого шоу и что скорее мешает во время боя «стенка на стенку» и «все против всех». С другой стороны, тут еще не было вторжения Кублай-хана и тут любой бой представляет из себя скорее череду дуэлей… для них это нормально.

— Меня зовут Бай Лин. — делает шаг вперед девушка с цзянь на поясе, и я узнаю ее тотчас. Это та самая, что танцевала с мечом на воде, а потом — преподнесла мне меч — подарок Императрицы. — Я главная над Белыми. — вместе с ней в поклоне склонились четверо девушек с белыми кушаками на талиях. Пожалуйста, позаботьтесь о нас!

— Очень приятно, Бай Лин. — наклоняю голову я. Так они разбиты на пятерки. Работа небольшими слаженными группами… хм. Получается здесь и такая концепция известна?

— Я — Тай Ган! Главная над Красными! — ударяет пятой тяжелой алебарды гуань-дао в каменную плитку под ногами высокая и широкоплечая девушка, глядя на которую невольно вспоминается тренажерный зал, штанга и становая тяга. Ее ноги словно колонны, ее руки — словно мои ноги, ее лицо словно вырезано из куска цельного гранита.

— Сяо Цюн. Мы — Синие. — кланяется откровенно невысокая девушка с двумя смешными «помпончиками» из волос на голове. Ее оружие — парные секирки «Север-Юг» на поясе.

— Хуа Юй. — еще одно имя. Неприметная женщина, глядя на которую невозможно запомнить. Средняя внешность, неброское одеяние, отведешь взгляд и не вспомнишь. Оружия тоже нигде не видно. На ней — желтый кушак, из чего я делаю вывод что она из Желтой пятерки. Слава Аматэрасу и Гуанинь рядовых бойцов-горничных мне не представляют, ну ничего будет время — запомню имена и лица, а пока…

— Раз уж вас прислали служить в наш павильон, вам следует запомнить простые правила. — повышаю я голос, привлекая всеобщее внимание. — Во-первых хозяйка этого павильона и наша госпожа — это Принцесса Весенней Луны, Соно-но Цубонэ. Ее слово здесь — закон. — краем глаза слежу за реакцией Соры и Идзуми на эти слова. Но нет, ни одна из них не усмехнулась, не скривила рот и даже не моргнула. Закон так закон — написано на их лицах. По этим двоим нипочем не подумаешь, что какие-то сутки с лишним назад они тут вели себя как капризные барышни и своими обязанностями манкировали — стоят по струночке. Нет, положительно, с ними можно работать, быстро адаптируются, это сама Соно-химэ их распустила.

— Второй после хозяйки в этом павильоне являюсь я. И это я интерпретирую слова Госпожи Соно в действия. Те из вас, чьей службой я не буду удовлетворена… — я делаю паузу, давая повиснуть тишине. Танцовщицы-воины-циркачки наверняка не боятся наказаний, они уверены что им ничего не будет, они направлены сюда словом Императрицы и вести себя с ними как с обычными служанками я не могу. Никто не станет их бамбуковыми палками бить, это как минимум означало бы понижение боевой эффективности, а когда именно этот отряд боевых горничных будет нужен самой Рэнке — кто его знает. Остальные наказания — какие? Жалования лишить? Формально они служанки и не получают ничего, а фактически — уверена, что им от Императрицы напрямую такую сумму заплатили, что мама дорогая. Заказать за полмира отряд таких высококлассных специалисток… по любому за такую цену здесь можно армию вооружить. Так что плевать эти девушки на мои наказания хотели, если только…

— … тех я пошлю работать в прачечной от нашего павильона. — заканчиваю я. Девушки переглядываются.

— Вы останетесь служить в павильоне, — объясняю я, глядя на них сверху вниз. — Но работать будете в прачечной, чтобы не зря свой хлеб есть. И спать тоже, кстати. — на последних словах по рядам прошло легкое смятение. Ага, догадались. Отослать назад подарок Императрицы я не могу, но вот… использовать как хочу — вполне. И если формально они все еще будут служить в нашем павильоне, а фактически — в прачечной, то совершат то, что любому специалисту в их ремесле непростительно — провалят задание.

Я встречаюсь взглядом с их командиршей, с этой Да Хэй и вижу, как в ее глазах мелькает понимание. Она протягивает руки вперед, складывая ладони и кланяется мне лично.

— Уверяю вас, что с нами не будет никаких проблем, Старшая Фрейлина Сан-сама. — говорит она, склоняясь. — Мои девочки довольно трудолюбивые и неприхотливые… кроме того нас всего два десятка.

Ага, думаю я, эта Хэй принимает правила игры и готова сотрудничать, кроме того, намекает что мы можем и обычных служанок набрать — чтобы те работали. Хм.

— Сан-сама! Скоро час Змеи! — пискнула сбоку Сора, пискнула и тут же замолкла, опустив голову.

— Ксо. — вздыхаю я. Бросаю взгляд на эту Да Хэй. В конце концов любой солдат в любой армии мира должен уметь подметать двор и вытряхивать одеяла, верно?

— Сора и Идзуми — старшие служанки! — тут же повышаю этих двоих в звании. — Да Хэй отныне также старшая служанка! — чтобы вывести иерархию, пусть и формальную. — У нас скоро будут гости, а значит…

— Извините, Сан-сама. — кланяется Сора. — Может сперва их… покормить? Нам же еды из кухни на всех прислали…

— Ладно, занимайтесь. — сдаюсь я, понимая, что с мелкими делами Идзуми и Сора лучше меня справятся. А если кто из новеньких начнет тут свою линию гнуть — вот тогда я и вмешаюсь. Девушки тотчас берут дела в свои руки, начинают показывать новеньким что и где расположено, новенькие в свою очередь дисциплинированно слушают, следуют указаниям и на какое-то время мне даже начинает казаться что все под контролем. В кои-то века…

Я ухожу в покои принцессы, дабы помочь ей облачиться и позавтракать, а сама думаю о том, что два десятка бойцов в нужное время и в нужном месте вполне могут изменить ход истории. Ведь что должно произойти в самом скором времени? Смотрины принцессы Акико, старшей дочери Лорда Фудзивара-но Мичитаки. Если все будет хорошо, то следующим будет инаугурация нового Императора, которому едва двенадцать стукнуло, но тут как — можешь жениться, значит можешь и страной управлять, тем более что страной будут за тебя родственники твоей жены руководить. А ты сам будешь в игрушки свои играть, с женой своей молодой развлекаться по-всякому… желательно так, чтобы поскорей нового наследника сделать. Прежний же Император, которому едва тридцать стукнуло — будет от власти отречен. И… скорее всего пойдет в монастырь. Равно как и правящая Императрица Рэнка. Не знаю как Императору, но эту самую Рэнку я видела и совершенно точно могу сказать, что такой сценарий ее не устраивает. Конечно она — одна из Фудзивара, родная сестра Лорда Мичитаки, можно сказать инструмент влияния на трон, но в тираж себя списывать она желанием не горит.

И в такой ситуации два десятка вооруженных до зубов и очень хорошо подготовленных воина внутри дворца — серьезная сила. Единственные кто является силой внутри — это гвардия Императора… формально они подчиняются лично Императору, но фактически — Лорду Токихиро, младшему из братьев Фудзивара. Он — глава Императорской Гвардии, и во избежание перевеса влияния в его сторону количество гвардейцев во внутреннем дворе Императорского Дворца очень сильно ограничено, они расквартированы снаружи, за крепостными стенами. Внутри — лишь дежурная смена, примерно около пятидесяти человек… и сперва кажется, что это много.

Но на самом деле они разделены по сменам и единовременно бодрствуют лишь около половины от общего числа. Один десяток — постоянно патрулирует улицы. Есть еще стража, что несет службу на стационарных постах вроде ворот или стен… но у тех задача одна — стоять и не пущать, что бы там внутри не происходило.

Кроме стражи и гвардии внутри крепостных стен, во внутреннем дворе Императорского Дворца оружие могут носить только обладающие особым разрешением… а таких немного. Что же до самого оружия, то у стражи это даже не копья, а такие длинные двойные вилы, чтобы хватать нарушителя живьем, стража тут больше, как полиция, а не как армия.

И только гвардейцы носят с собой мечи… интересно как именно Императрица собралась свой отряд использовать? Или просто — на всякий случай? Ну нет, если бы она все на самотек пустила, то ей и беспокоиться не было бы нужды, еще полгода и все, здравствуй отставка, пенсия или как тут уход в монастырь называют? Но в монастырь она явно не собирается… надо бы к Фудзино сходить за разъяснениями, ведь Мамочка знала о том, что мне меч подарят и вместе с мечом — охапку боевых горничных.

Я отодвигаю перегородку-сёдзи в сторону и склоняюсь в поклоне перед тем, как пройти в комнату. Внутри Соно-химэ уже сидит за своим столиком для каллиграфии и высунув кончик языка тщательно вырисовывает силуэт летящей птицы, на ее щеках — чернильные пятна. Я всплёскиваю руками.

— Химэ-сама! Вы же не завтракали, а уже за кисть взялись! — отчитываю я ее, чувствуя себя воспитательницей в детском садике, осторожно отбираю у нее кисть, достаю платок и оттираю пятна с ее щеки.

— … пока еще еду не принесли… — тихо говорит химэ. — Я думала бабочку нарисовать, а потом птичка получилась.

— Еду сейчас принесу. — говорю я. — сиро-миру и рыбка сегодня с овощами. Ваши любимые умебоси и сладости. Вот тут еще пятнышко осталось… — и я смачиваю платочек слюной, оттирая чернильное пятно на щеке Принцессы Весенней Луны.

— Кто пришел? — интересуется она, пока я помогаю ей облачится в домашний наряд, а Сора приносит лакированный поднос с завтраком. Я объясняю, наливаю ей чаю и открываю крышечки над блюдами. Она хмурится, держа в руках палочки и выбирая себе маринованную сливу.

— Служанки? Те самые, что на пруду танцевали? Так это же здорово! — говорит она. — Так красиво они танцевали, если попросить их потанцевать вечером, когда луна взойдет… лишь бы туч не было, а то ничего видно не будет. Но… зачем мне столько слуг? Куда мы всех положим? — поднимает она на меня глаза.

— Если вы будете только маринованные сливы и сладости есть, то еще больше похудеете. — говорю я, вздыхая. — Кушайте рис тоже. И рыбу. А места у нас более чем достаточно, много места. Уж для двух десятков головорезок место найдем…

— Почему они — головорезки? — удивляется Соно-химэ. — Такие милые девочки…

— Как скажете, моя химэ. — киваю я, вспоминая «милых девочек» с арсеналом оружия от здоровенной алебарды до секирок «Север-Юг»… причем меня даже больше беспокоят те, у кого никакого оружия на виду нет. Если нет — значит скрытое, значит сюрприз будет. Цепочка с грузом? Гибкий меч-пояс, как в Индии? Отравленные иглы? Метательные ножи?

— Надо будет попросить, чтобы вечером нам потанцевали. — говорит принцесса, удерживая маринованную сливу палочками. — Интересно, а они еще танцы знают? Я даже могу кого-нибудь пригласить… например Господина Татибану! Ой, а я ему письмо не написала! — краснеет она.

— Письмо? И я забыла… — действительно, тут если кто всю ночь играл в тучку и дождик, тот прямо-таки обязан был письмо потом написать о том, как тоскует и скучает и жить не может без своей возлюбленной, а та — в ответ должна тоже письмо написать о том, что смущается, но все же тоже скучает, а он потом — тоже ответ… и только после этого сообщение может сойти на нет, раньше никак. Невежливо и грубо.

С другой стороны, сам Татибана письма не написал, а все должно было с него начаться, так что на нашей стороне греха нет, это он себя повел, как и полагается провинциальному медведю — не написал. Уууу, деревня… что он, что этот Такэда.

— Сан-сама! Господин Такэда пришел! — появляется запыхавшаяся Сора. — Час Змеи как настал, так он и постучался!

— Ой. — говорит Соно и смотрит на меня. У нее к щеке прилипло маленькое рисовое зернышко.

— Да не переживайте вы так, химэ-сама. — говорю я и убираю рисовое зернышко с ее щеки. — Все будет хорошо.

— Правда? — спрашивает меня она.

— Правда. — киваю я, хотя на самом деле так не думаю. Я думаю о том, что раз уж так много завязано на этом отряде гимнасток, что в свою очередь завязано на формальном поводе дать мне носить меч на боевом поясе рода Такэда — то вряд ли меня сейчас зарубят. Императрица расстроится. С другой стороны, этот Такэда впечатление производит человека простого и на авторитеты чихающего с высокой колокольни, а ну как все равно зарубит? Понятно что Императрица расстроится, но мне-то уже все равно будет. Надо будет меч с собой взять и парочку этих «служанок» с собой… на всякий случай.

— Господин Такэда ждет во внутреннем дворике, Сан-сама! — добавляет Сора, делая круглые глаза. Я вздыхаю. Нет покоя проклятым.

Во внутреннем дворике, прямо в центе — установлена небольшой помост, над помостом натянуты полотнища с нарисованным на них камоном Дома Хризантемы, пусть Соно-химэ и вдова, но вдова родного брата правящего Императора, а потому к Хризантеме имеет отношение самое непосредственное.

На столике между высокими переговаривающимися сторонами обычный тут натюрморт в виде чайничка, двух чашек, блюд с закусками и сладостями, а также сложенные вчетверо листки бумаги и вездесущая чернильница-тушечница с кистью для каллиграфии. Культура поэтов предполагает постоянную готовность к визиту музы и как следствие кисти для каллиграфии и прочие письменные принадлежности тут принято под рукой держать, а ну как стих в голову придет, а записать некуда, негде и нечем. Непорядок.

Потому, кстати, некоторые из придворных мужей и должностных лиц свои собственные кисти с собой повсюду таскают. Местные бюрократы считают, что перо сильней меча, тут везде пока еще властвует китайская культура, она повсюду — в письменности, в манерах, в моде и государственном устройстве, в религии и отношении к старшим.

А в Китае в эту эпоху еще принято считать, что «хороший человек в армию не пойдет», там вообще идеальный мужчина — это выскоученный муж с длинными волосами, белоснежной кожей и деликатными манерами, а вовсе не волосатый варвар со здоровенным топором. И тех на континенте и этих на островах — ждет большое количество удивительных открытий с нашествием чужаков, Чингисхан и Хубилай не будут церемониться с «учеными мужами» и «правилами ведения войны». Но пока… пока тут все еще носят кисти для каллиграфии и портативные чернильницы на поясе вместо мечей.

Однако человек, сидящий напротив моей химэ — вовсе не похож на местных царедворцев, у него больше общего с наместником Татибаной, единственная разница в том, что этот худощавей, у него острые черты лица и непроницаемый взгляд темных глаз. Кто-то постарался, накладывая рисовую пудру и я не вижу коричневой полоски между воротником и линией твердо сжатой челюсти, как у Татибаны, но я уверена, что она там есть. Мозоли на пальцах — этот человек явно больше времени проводит на стрельбище с луком и стрелами чем за столиком с кистью для каллиграфии. Правое плечо держит чуть ниже, чем левое, через несколько слоев ткани трудно определить точно, но мышцы на левой развиты лучше, когда расслабляется — наклоняет голову вправо, едва-едва. Компенсация, думаю я, у него лучше развиты мышцы с левой стороны, гипертрофия лучника и этот взгляд — он явно сфокусирована на одной точке, умеет обращать внимание и отсекать все лишнее, туннельный взгляд человека, который привык сосредотачиваться на мишени, он и в обычной жизни — прицеливается. Шелковые наряды, высокая шапка, веер и рисовая пудра шли этому человеку как корове седло… этот тоже не из поэтов. Однако вынужден будучи в Риме вести себя как римлянин — никакого оружия за поясом, ни лука ни меча ни даже кинжала. Так что если представитель древнего и славного рода Такэда все же решит меня прямо тут во внутреннем дворике Павильона Весенней Луны, то ему придется меня голыми руками удавить, а уж голыми руками меня не удавишь…

Напротив славного представителя рода Такэда сидит моя химэ — в своих «домашних» одеяниях, по местным понятиям одетая едва ли не фривольно — всего лишь пять слоев нарядов, верхняя накидка — нежно-персикового цвета, на лице никакой пудры, только глаза подведены и легкий, природный румянец на щеках. Уложенные в высокую прическу волосы и конечно же заколка с цветком хризантемы в волосах — символ правящего дома и Императорского рода.

Чуть позади и слева от Соно-химэ — сижу я, скромно потупив глаза и глядя прямо перед собой, понимая всю сложность ситуации, в которой я поневоле оказалась. Чертова полоска кожи и металла, лежащая сейчас в моих покоях, легендарный боевой пояс рода Такэда — реликвия, которая каким-то образом оказалась в руках у клана Тайра. Хотя с их деньгами, влиянием и связями скорее удивительно как у них не оказались и все остальное. И этот пояс оставался бы в сокровищнице Тайра еще столетиями, если бы не желание Госпожи Кагуя похулиганить и утереть нос Госпоже Сидзуке, фаворитке Императора, одарив участников конкурса заведомо слишком дорогими дарами. Такими, которые Сидзука не «потянула» бы даже со всеми деньгами мира, ведь Тайра это не только деньги. Это — древность. Традиции.

В результате пояс Такэда был подарен мне, Старшей Фрейлине, указывая одновременно что я — легкодоступная девушка и может быть — воительница. Да, я понимаю, что современному человеку это понять сложно, но в эту эпоху во дворце мужчине быть воином примерно так же не уважаемо как девушке — быть куртизанкой. Культ воина, культ самурая тут появится еще нескоро…

И по-хорошему мне этот пояс как покойнику припарки, и не нужен вовсе. Так бы встать, пройти в свою комнатку, взять эту старую штуковину, которая еще и тяжелая — и отдать этому вот Такэде. И все, конфликт исчерпан, род Такэда вернул себе свой пояс, раз уж он им так важен, а мы с химэ отплыли в другую сторону, нам еще разбираться с отрядом боевых горничных Императрицы и всеми этими заговорами, да еще так чтобы после того, как пыль уляжется — остаться целыми, живыми и желательно одним куском. А то тут глазом моргнуть не успеешь как чего-нибудь необходимого недосчитаешься, даром что одни поэты кругом.

— … как удивительно прекрасно это утро, не правда ли, Такэда-сан? Пение утренних птиц разбудило меня, и я сразу же вспомнила что совсем скоро начнется цветение вишен, а сливы почти отцвели. Поистине это такое счастье, наблюдать за юной весной и расцветающими растениями. Весна это юность природы и если бы я была искушенней в написании стихов, я бы обязательно написала один такой. — говорит моя химэ, подавая мяч на сторону собеседника. Тут так принято — дать возможность сперва гостю блеснуть своим умом и эрудицией, понятно, что у хорошего хозяина в заначке парочка стихов на эту встречу найдется, но сперва должен сказать гость. С учетом того, время — утро, сезон — весна, он мужчина, который пришел в гости к женщине, само собой напрашивается что-то про рассвет, пение птиц, утреннюю росу на травинках, а если он вот прямо торопится к делу перейти и намекнуть что пора бы мне ему пояс вернуть — то что-то насчет того, что «легко пришло — легко ушло» и «я вам компенсирую». Хотя вежливее это конечно во втором стихотворении сказать…

— Я насчет пояса. — говорит этот Такэда, разом нарушая всю стройную систему ведения диалога. Принесшая поднос с новыми закусками Сора — округляет глаза и чуть не роняет поднос из рук, невежливо, невежливо так напрямую спрашивать, и откуда во внутреннем дворе такое количество провинциальных дурней, почему их никто манерам не учит?

Соно-химэ тоже глазами моргает, сбитая с толку, но, к ее чести, могу сказать, что она в ступор не входит, быстро приспосабливается к манере речи и даже садится по-другому, со стороны кажется, что расслабленно и спокойно. Но я-то ее знаю, она не расслабляется, она именно приспосабливается.

— Насчет пояса. — кивает она, спуская собеседнику его явную грубость и неумение вести куртуазные беседы. — Давайте поговорим насчет пояса, Такэда-сан. Но он принадлежит моей фрейлине, у нее и нужно спрашивать. Сан-сан, не могла бы ты присоединиться к беседе? — она поворачивает ко мне голову.

— Как скажете, моя химэ. — говорю я, склоняясь в поклоне. Сажусь чуть ближе к столику, но все еще не за него, а чуть поодаль. Столик небольшой, квадратный и садится за него как третья сторона у меня еще нос не дорос, кроме того, я и не третья сторона, а фрейлина моей химэ, так что я просто пододвинулась чуть ближе, чтобы было удобнее разговаривать. Такэда фокусирует свой взгляд на мне, я же, помня наставления моих подружек из соседнего павильона — опускаю глаза вниз, чтобы не встретится взглядами.

— Мне нужен мой пояс. — говорит он, на этот раз обращаясь уже ко мне. Говорит спокойно и серьезно, словно констатируя факт. Вода мокрая, солнце встает на востоке, а этот пояс — мой. И он мне нужен — так говорит он.

Отдать ему пояс я не могу… по крайней мере в течение ближайшего года, а то и двух. Или даже десятилетия. По той самой причине — подарок от Госпожи Кагуя, а «подарки — не отдарки», подарить или продать что-то даренное можно только в том случае если ты, во-первых, очень сильно нуждаешься, до такой степени что уже и лица сохранить не можешь и во-вторых — если ни в грош не ставишь того, кто тебе этот подарок подарил. И любой подобного рода жест будет истолкован как раз на грани этих двух факторов — нужды и неуважения. То ли нуждаешься так сильно, что уже не можешь цепляться за приличия, то ли не уважаешь так глубоко. Нет, конечно же это не были вот прямо прописанные правила и законы, и я вполне могла бы сделать все тайком — выждать время и продать/подарить/избавиться от этого горячего актива. Но не сейчас, когда Императрица решила воспользоваться этим ходом Госпожи Кагуя и легализовать свой личный отряд головорезок с континента внутри дворца. В течение ближайшего месяца я просто обязана и пояс этот таскать и даже меч на нем. И одеться так же примерно, как эти танцовщицы-гимнастки-ассасины… что на самом деле меня даже радует. Как я поняла Императрица хочет чтобы мы примелькались и никто не удивлялся что во внутреннем дворе туда-сюда шмыгают какие-то девушки-служанки с хозяйственным инвентарем в руках. Понятное дело, если бы они все в доспехи единообразно были одеты и с одинаковыми нагинатами в руках — то сразу же в глаза бросились бы. А так — то ли танцовщицы с причиндалами для шоу, то ли служанки с инструментами для уборки. Если так вдуматься и оснастить рукоятки швабр острыми наконечниками ножниц — вот и копье получится.

Во всех этих рассуждениях для меня сейчас важно то, что пояс я ему отдать никак не могу. Сказать, чтобы подождал? Ага, сейчас, только вчера ему химэ сказала «приходите в час Змеи», а он у наших ворот вот уже полчаса околачивался, все ждал пока рококу ударит. Вот говорят лучники должны быть терпеливыми, а этот… видимо плохой лучник. Горячий.

— К сожалению данный пояс был подарен мне Госпожой Кагуя. — отвечаю я ему со всей возможной вежливостью, но сразу же обозначая твердое «Нет».

— Я выкуплю его за любые деньги. — тотчас откликается Господин Такэда на мое возражение. — Назовите свою цену, Кодама-сан и я найду деньги.

Кто же так торгуется, думаю я, кто же говорит «любые деньги», нельзя так говорить, нет у тебя «любых денег», может я хочу быть Владычицей Морскою, и чтобы золотая рыбка у меня на посылках была? Уж чего-чего, а масштабировать необоснованные мечтания любой сможет, а начинать торг с такого предложения — заранее диалог в тупик завести.

— Соно-химэ! Госпожа! Там… там Госпожа Фудзино пришла! — у столика появляется Сора с поклоном. — Я сказала ей что вы принимаете Господина Такэду, но она ответила что и с ним тоже хотела бы поговорить и…

— Дальше я сама, дитя. — во внутренний дворик Павильона Весенней Луны ступает Мамочка Фудзино в своем темном наряде, словно средоточие мрака и ночи в этот светлый и солнечный день. — Доброе утро, Госпожа Павильона Весенней Луны, Соно-но Цубонэ химэ. Прошу прощения за доставленные неудобства. — она обозначает поклон и поворачивается в сторону недовольно хмурящего брови Такэды. Тот явно недоволен что нас прервали, но он может быть недоволен отсюда и до следующей пятницы — Фудзино и не таких обламывала.

— Фудзино-сан. — наклоняет голову Соно-химэ. — Ну что вы, никакого неудобства, я всегда рада вас видеть. Я попрошу поставить чашку и для вас.

— Доброе утро и вам, Такэда Сигэн-доно. Я — Фудзино, Старшая Фрейлина Госпожи Срединных Покоев. — кланяется Фудзино нашему гостю. — Так я присяду, если не возражаете? Я быстро… — на самом деле никакое разрешение Мамочке не нужно, Сора успевает подложить под нее мягкую подушку, и она садится за квадратный столик именно как третья сторона — между Соно-химэ и Такэдой-доно.

— Старшая Фрейлина? — Такэда все еще раздосадован, дай ему волю он бы пояс забрал и ушел отсюда бегом, видно же что его все это только раздражает.

Вместо Соры к столику подбегает одна из девушек, присланных Императрицей, она ловко ставит новую чашку и меняет чайничек на более вместительный, подобающий трем людям. Исправляет композицию из тарелочек, выставляя набор для гостьи.

Мамочка выжидает пока девушка уйдет и бросает на меня спокойный взгляд.

— Как осваиваешься на новом месте, Аяко-тян? Все ли хорошо?

— Спасибо за заботу, — отвечаю я с поклоном. — Все замечательно, Соно-химэ заботиться о нас всех в своем павильоне.

— Вот и хорошо. — кивает Мамочка и удовлетворенно смотрит как девушка в красном ципао наливает ей чай в чашку. Поднимает чашку, ведет носом над ней.

— Какой удивительно тонкий аромат. — говорит она. — Тонкий и в то же самое время выразительный. В вашем павильоне даже обычный чай показался бы вкуснее, а этот и вовсе прекрасен. «Цветок Жасмина»?

— У вас очень тонкое чувство вкуса, — улыбается химэ. — Верно! Это «Цветок Жасмина», вы мне и подарили коробочку с этим чаем.

— Зимой? Как же помню-помню. — в уголках глаз у Мамочки собираются лучики-морщинки. — А какое замечательное стихотворение тогда написал этот проказник Рэндзи… как там — «сливовая ветвь под тяжестью снега»… такой чудный поэтический образ…

— … — Господин Такэда громко вздыхает. Его, судя по всему «сливовые ветви» сейчас меньше всего интересуют, он тут за поясом пришел, а Принц Рэндзи, «Цветы Жасмина», сливовые ветви и все прочее — может идти в закат большими шагами. Мамочка его намеренно мучает, моя химэ не в состоянии сказать Такэде чтобы тот вел себя как подобает, она на ходу перестраивается, а Мамочка — дает ему предметный урок. Щелкает по носу, чтобы тот учился свои импульсы контролировать. Такэда, конечно, бесится, но что он поделать может? На дуэль меня вызвать? Тут так еще не принято, дуэли тут только поэтические пока, а в поэтической дуэли Господин Такэда проиграет кому угодно вообще. Провинциал. Кстати — а это идея, выставить пояс в качестве приза на дуэли поэтов и намеренно проиграть… такое будет нормально воспринято? Надо будет у Мамочки спросить.

— … говорят он уже в этом году из ссылки вернется! — доверительно сообщает Мамочка моей химэ и та — отклоняется назад и прижимает ладонь ко рту.

— Неужели⁈

— Так и есть, милочка, так и есть! И как только наш уважаемый Господин Да Рен, Принц Рэндзи снова займет положенное ему место при дворе, в тот же час Павильон Рассвета снова оживет песнями и стихами! — кивает Мамочка и глядя на нее сейчас легко поверить, что она сюда пришла сплетнями про опального принца поделиться, чаю попить со сладостями, так сказать социальный визит.

Но я знаю Мамочку Фудзино, старая карга никогда ничего просто так не делает, а в гости к Соно-химэ не ходила примерно никогда, все что сейчас происходит — это спектакль. В свою очередь моя химэ ей подыгрывает, но это ее суперспособность — всем подыгрывать, тут ничего удивительного нет.

— Кха, кха! — нарочито громко откашливается начинающий багроветь даже через рисовую пудру на лице, Господин Такэда. — Так что там насчет моего пояса? Сколько денег потребуется и…

— Денег? — Мамочка поворачивается к нему, перехватывая веер поудобнее. — Такэда-сан, только не говорите мне что вы пришли сюда чтобы выкупить подарок Госпожи Кагуя моей любимой ученице, Сан-сан!

Вот я уже и любимая ученица, думаю я, стараясь сохранять спокойное выражение лица и не выдать себя фырканьем или там глаза не закатить. Какая к черту любимая ученица, я даже вещи собрать не успела, как в Павильоне Хризантем уже Четвертая появилась, и она мне активно не нравится, слишком худая, слишком злобная, слишком неуклюжая. Хотя, казалось бы — мне какая разница? Сами ее взяли, вот пусть сами и мучаются…

— … это родовая реликвия моей семьи и она должна быть в семье! — повышает голос Такэда. Повышает чуть, но Соно-химэ — вздрагивает. И по тому, как она съеживается — мне многое становится про нее ясно. «При звуках флейты теряет волю», да? Кажется, я знаю почему Соно-химэ такая безотказная и не может сказать «нет», даже если к ней в спальню кто-то случайно залез. Прикусываю губу, начиная сердится на этого непонятливого Такэда, выкинуть бы его отсюда, голос он будет повышать, мою химэ пугать… но мне и делать ничего не надо. Тут же Мамочка, вот кто кого угодно на место поставит.

— Сколько лет эта реликвия не была в вашей семье, уважаемый Такэда-доно? — с ледяной вежливостью уточняет Мамочка и Господин Такэда — затыкается. Пучит глаза, багровеет, но сказать ему нечего, действительно позавчера он и знать не знал, что пояс у Тайра хранится и ничего — кушал и спал спокойно. Никаких «полцарства за него» не было. И вообще, вон иди к Госпоже Кагуя свои претензии выкатывай, но нет, никто не станет к Госпоже Кагуя ничего выкатывать, потому что Госпожа Кагуя хоть и сплетница первостепенная, но за ней — флот Тайра, а в этом мире разделение на военный и торговый флот еще даже толком и нету. И если у тебя есть флот, то есть и морская пехота на кораблях, а эти ребята ничем северным воинам Минамото не уступают, а в бою на воде и вовсе превосходят. Против Тайра и Минамото даже Фудзивара хвост не поднимают, куда там каким-то Такэда…

— Я все равно его верну. — собеседник прищуривает глаза. — Этот пояс должен вернуться в семью. Раньше считалось что он утерян, что его положили в чью-то гробницу, но сейчас… — он качает головой. — Иначе предки меня проклянут. Пожалуйста назначьте цену, и я…

— Нет. Это невозможно. — за нас всех отвечает Мамочка, убирая свой веер в сторону, чтобы Такэда увидел ее лицо. — Этот пояс нельзя продать или передарить.

— В таком случае… — Господин Такэда темнеет лицом. — Я вас покину. — он встает из-за стола, и я понимаю, что он — не сдался. Вот теперь нужно будет ходить, оглядываясь и в город ни ногой. Здесь еще нет культуры убийц по найму, но уж разбойников нанять или разыграть — с него станется.

— Ара-ара… — тягучий голос Мамочки Фудзино останавливает Такэду на полпути. — Какая же нетерпеливая нынче пошла молодежь. Я сказала, что этот пояс нельзя передарить или продать и это действительно так. Однако… он может вернуться в род Такэда и иным способом.

— Иным способом? — Такэда замирает и поворачивается обратно. — Как именно?

— Уж совершенно точно не тем, что вы только что себе придумали, Такэда-доно. Пояс должен остаться у моей ученицы, к сожалению, это не обсуждается. — мягко говорит Мамочка и этот Такэда слегка меняется в лице. Так и есть, думаю я, судя по всему, он только что представлял как меня в переулке тихонечко придушили… хотя чего это я наговариваю. Тут таких специалистов и нет пока, нет нужды работать тонко, по голове дадут и все дела.

— Но если пояс будет принадлежать вашей ученице…

— В конце концов она сама может войти в ваш род… насколько я помню у вас всего одна жена, господин Такэда?

— Чего⁈

Церемонию провели быстро — а чего, собственно, откладывать? Жених желает и жаждет, прямо-таки страстью пылает, невеста, конечно, противится, но на то она и невеста что, во-первых, смущается, наверное, а во-вторых — кому какое дело чего она там себе думает? Женщина же… своего счастья не понимает, вот и все. Тем более что всех церемоний тут — на коленях перед небольшим переносным алтарем постоять, попросить благословения предков и парочку ароматических палочек сжечь.

От эскалации насилия меня удержала Мамочка Фудзино, которая успела шепнуть что церемония «помолвки» тут ни к чему пока не обязывает, зато Господин Такэда успокоится, а меня она лично вот очень сильно просит не дергаться и палки ей в колеса не вставлять, потому что потом она все объяснит и вообще, когда это Мамочка своего слова не держала и бедную Аяко, ее любимую ученицу на мороз выставляла? У меня так и чесалось сказать «всегда», но если так посмотреть, то с момента встречи с этой Фудзино карьера некоей дочери семьи Кодама только вверх поперла, так что от комментариев я удержалась и две минуты на коленках перед алтарем постояла, размышляя о бесправности положения женщин в эту эпоху и о том, что же там на обед местные повара удумали, потому что даже во внутреннем дворике нашего павильона пахло чем-то вкусным и жареным.

Господин Такэда покинул нас с довольным выражением на лице, по которому я поняла, что могу выдохнуть и не опасаться «случайного нападения разбойников» или чего он там себе задумал. С одной стороны, совет «ходи, оглядываясь» по отношению ко мне бесполезен, я в последнее время постоянно оглядываюсь, но уменьшение факторов стресса, наверное, на пользу моей коже. С другой стороны — а ну как действительно через месяц поженимся? Как вот теперь ему отказывать, если на помолвку согласилась? А ведь он мне даже не нравится, такой же провинциал как Татибана, как и он — скоро отбудет в свою провинцию, единственно что провинция у него на юге, а не на севере, вот и все отличия. И черт с ним что провинциал, то что прямо говорит, без экивоков — это даже импонирует, все эти церемонии стихосложения когда люди не могут прямо сказать где и что у них чешется — меня раздражает скорее. Но то, что они тут все со мной как с вещью… это раздражает. Ей-богу, доведет меня Мамочка, переоденусь в темное и немаркое и через стену… а там — гуляй, рванина. Может как Тоётоми Хидэоси начну с низов, себе провинцию заграбастаю… не севера — это далеко и холодно. Хм. С другой стороны, провинция этого Такэды на юге, там и климат получше… а если он вдруг помрет от несварения пяти дюймов стали прямо в живот — тогда кто там править станет? Его безутешная вдова? Хм. Может и не противиться вовсе? Уехать в провинцию, все там разнюхать, а потом устроить «череду случайностей» и «несчастных случаев», вот тебе и стартовый капитал для новой Ост-Индской компании. Все не Императорский Дворец, там интриги на порядок ниже, там нет Мамочки Фудзино и ее раздражающе компетентной Ханами.

— Как же приятно наблюдать этот скромный девичий румянец на щеках нашей Аяко! — прикрывается веером Мамочка. — Наконец она начала осознавать себя женщиной! Это так мило!

— … вы неправильно поняли меня, Фудзино-сама…

— Ой, да брось, Сан-сан. Можешь звать меня Мамочкой. — небрежный взмах веером, наклон головы, Мамочка сегодня в форме. Она искренне наслаждается своим триумфом, и меня на место поставила и Такэде нос утерла и… не знаю в чем еще заключается ее выгода, но Мамочка Фудзино она же как Двуцветный Питон, Скалистый Змей — во всем ее найдет.

— Вы все неправильно понимаете, Окаасан. — наклоняю голову я. — я не собираюсь покидать службу в Павильоне Весенней Луны, это мой долг перед Соно-химэ.

— Ну так никто тебя и не просит, — пожимает она плечами: — оставаясь женой Господина Такэда ты вполне можешь остаться фрейлиной Хозяйки Павильона Весенней Луны. Брак не предполагает проживание под одной крышей… тем более что Господин Такэда не одинок. У него уже есть жена и насколько я знаю — пять наложниц.

Ого, думаю я, а дядька-то не промах, пашет на шести полях сразу. На вид так и не скажешь… что же нашим легче. А то Аяко пока девственница и я собираюсь сохранить текущее положение вещей в обозримом будущем.

— Хотя мне понятен румянец на щеках вашей фрейлины, химэ. — обращается Фудзино к моей химэ. — Она смущена от своих собственных чувств. Так скромный цветок пиона не верит в наступление весеннего тепла и все еще смущается, закрывая свои нежные лепестки, но уже наливается красным цветом… ожидая пока руки Такэда-доно согреют это девичье тело в своих объятиях и…

— Так. — я выпрямляю спину. — При всем уважении… Мамочка, вы такая занятая особа. Разве не сегодня будут смотрины Акико-химэ? Мы бы помогли вам с подготовкой, но к нам только что прибыли новые служанки и…

— Как быстро расцветают ранние цветы. — качает головой Фудзино. — Совсем недавно они клонили голову к земле, и вот уже распускаются прямо на глазах.

— Цвет глициний и хризантем всегда лучше в садах у соседей. — добавляет моя химэ с ноткой легкого раздражения, и я приподнимаю бровь, глядя на нее. Серьезно? Впрочем, тут же вспоминаю что в критических ситуациях Принцесса Весенней Луны соображает быстро и действует стремительно, чего только меч Татибаны стоит… который так и висит у нее в покоях на стене. Неужели сейчас — та самая критическая ситуация, я чего-то не понимаю? Нормально вроде сидим, чай пьем…

— В самом деле у меня сегодня так много дел. — нарочито огорченно вздыхает Фудзино, отставляя чашку с чаем. — Смотрины сегодня. Мне жаль, что так вышло, Химэ Веснней Луны.

— Что вы, никто в том не виноват. Я… мне так даже лучше, поверьте. Это довольно скучная церемония, я и не хотела там присутствовать. — выставляет ладошки перед собой моя химэ.

— Что есть, то есть, там будет довольно скучно. — кивает Мамочка и поворачивается ко мне. — Что же до тебя, Аяко-тян, то… ты такая прямая и безыскусная, что порой мне хочется плакать. Позволь же этой недостойной поделится своими скромными соображениями с окружающими. Обычно я не разжевываю все тем, кто не понимает, но тут… — она прячет свою усмешку в веер. — Тут я вынуждена. Чтобы одна чрезвычайно деятельная особа снова не переоделась в темное и не стала прыгать по крышам, и чтобы у одного нашего знакомого не случилось ночное отравление сталью… или как ты это планируешь сделать, Кодама-сан? — она смотрит на меня испытующим взглядом, а я, наученная Ичи и Ни — прячу свои глаза, опуская голову. Эта ведьма читает меня как открытую книгу, не стоит ей в глаза смотреть.

— … хоть чему-то научилась. — прищуривается она с довольным выражением на лице. — Как была дикаркой, так и осталась. Ох, нелегко вам с ней придется, химэ…

— Сан-сан — моя любимая фрейлина. — твердо говорит Принцесса Соно. — Она лучшая в моем павильоне и моем сердце.

— Это хорошо. — вздыхает Мамочка. — Дикий крыжовник наконец обрел свое место в саду с хризантемами. Ты уж позаботься о Соно-химэ, Сан-сан. Наверное, ты единственная кто сможет это сделать. Порой хризантеме не хватает шипов, но если крепкие лозы шиповника ограждают цветы — никто не сумеет их сорвать. Я рада что в этом мире есть место даже для таких как ты, Сан-сан. Грядут неспокойные времена.

— Я позабочусь о своей химэ. — говорю я, поднимая голову. На долю секунды мы встречаемся взглядами и в глазах Мамочки я вижу… жалость⁈ Я сглатываю.

— Теперь — серьезно. — веер в руках у Фудзино замирает, потом — взмах. Короткая команда. Вокруг нас устанавливается пустота. Пустота и тишина. Во дворце не принято замечать служанок, но они всегда где-то рядом. Готовые прибежать по первому зову или повелительному жесту, принести чай, взбить подушки, протереть стол. Но сейчас, после жеста Мамочки — пространство вокруг нас очистилось совершенно. Во всем внутреннем дворе остались только мы трое. Я, моя химэ и Госпожа Фудзино, Старшая Фрейлина Госпожи Срединных Покоев и, пожалуй, самая опасная женщина внутреннего двора Императорского Дворца.

Я снова себя чувствую так, как будто на меня смотрит удав, смотрит своими холодными глазами, натянув человеческую кожу, но я-то вижу эти глаза… у человека не бывает таких глаз. Права была Ичи, права была Ни — нельзя смотреть людям в глаза, если присмотреться — то ты можешь увидеть отблеск души человека. Лучше не вглядываться Мамочке в глаза… если ты не хочешь узнать слишком многое. Я вдруг понимаю почему я больше нигде не видела Аканэ, ту самую служанку с куском отравленного угля в рукаве. Инстинктивно сжимаю рукоять айкути в рукаве. Кто бы она ни была — хоть йокай, хоть монстр, натянувший чужую кожу как кицуне, или призрак, принявший форму другого, нопэрапон — если я сейчас толкну столик от себя, так что он — ударит ее в живот и пока она опустит взгляд вниз — рванусь вперед, выбросив руку с ножом…

— Тихо, тихо, дикий шиповник. — темный огонь в глазах у Мамочки гаснет. — Какая ты нервная. Нельзя давать волю чувствам во внутреннем дворе, запомни это. Такэда нам нужен. Он должен был уезжать на юг, но теперь — задержится в столице. Во внутреннем дворце он никто, еще один провинциал, который приехал чтобы поклониться Императору и привез с собой дань за три года. Но в городе снаружи… его сопровождают почти пять сотен воинов. Лучшие лучники на всем юге.

Вот оно что, думаю я, вот тебе еще одна выгода, так бы сказал Двуцветный Питон Скалистый Змей непонятливому слоненку. Пять сотен хорошо подготовленных лучников… казалось бы не так много. Но и не мало. Особенно если они такие хорошие специалисты, если правда, что они лучшие — то один такой десятка обычных стоит. Из местного лука научиться стрелять — полжизни нужно потратить. Но… зачем Мамочке пять сотен обученных лучников? И не во дворце, а в столице? Кроме того, как бы не задержался Такэда — он все равно уедет, пусть через месяц, но уедет, у него же провинция во власти, ему нужно дела вести…

Вывод — что-то произойдет не только во дворце, но и в столице. Еще один вывод — в самое ближайшее время. А какое самое большое событие в ближайшее время?

Я прямо чувствую, как у меня расширяются зрачки. Ну конечно же. Смотрины. Неужели Фудзино собирается воспользоваться смотринами… нет, стоп! Сама она никогда не стала бы, но та, кто стоит за ней… Императрица Рэнка!

— Сегодня прекрасный день. — говорит Мамочка, глядя в мои глаза. — Но природа вещей такова что сегодня светит солнце, а завтра грянет буря. Хорошо если во время бури ты укрылся в доме с прочными стенами среди тех, кому можешь доверять… и плохо если буря застанет тебя в поле или в лесу. Не дай Аматэрасу — на море. Что думаете, Соно-химэ, Аяко-тян? — она поднимает веер, прикрывая лицо, а я прислушиваюсь, опустив ладонь на полированные доски. Во внутреннем дворе сейчас никого нет кроме нас троих, а я уверена, что услышала бы, почувствовала приближение Ханами. Нет, тут определённо только мы трое. Так откуда это ощущение приближающейся угрозы? Фудзино — старая карга, она порой и наклоняется-то с трудом, в ближнем бою я ее как бог черепаху изувечу. И даже если за стенами попрятались циркачки из труппы онрё — они ей не помогут. Не успеют.

Но я все равно чувствую себя неуютно, хотя казалось бы — это я контролирую ситуацию сейчас. Я, а не она.

— Какие мудрые слова, Госпожа Фудзино. — склоняет голову моя химэ. — Но цветку что растет в саду все равно предстоит отцвести — снаружи ли, под ливнем и градом, или внутри, под крышей и в тепле. От судьбы не уйти. Если бы я была таким цветком, то я бы смирилась со своей участью.

— Иного я и не ожидала услышать, Госпожа Павильона Весенней Луны. — в первый раз за все время Фудзино — склонилась в глубоком поклоне, в том самом догэдза. Никогда не видела старую каргу в таком положении и сейчас… сейчас тоже не понимаю — почему. Хотя…

Бросаю быстрый взгляд на мою химэ. Та сидит прямо, губы поджаты в ниточку, брови нахмурены, но я вижу, что ей страшно. Очень страшно сейчас.

Все ясно. Эти разговоры экивоками и через цветочные метафоры чуть сбили меня, но если не следить за лепестками, а смотреть в корень, следить за руками — то все становится ясно. Мамочка Фудзино только что угрожала нам с химэ «бурей», намекая на то, что, когда та грянет — никому мало не покажется, особенно такому цветочку как Соно. Предлагая свою помощь, она на самом деле вербовала нас — одновременно угрожая и умасливая. Если заговор вскроется… если он вскроется — то всем нам не жить. Даже Соно-химэ. Потому что если все вскроется, то и Императрица пострадает… нет, конечно же никто ее не обвинит и не казнит, это было бы скандально… но от чего именно она умрет в своих покоях — какая разница. Перестанут к ней служанки еду приносить и все.

Я сглатываю. С такой как я и вовсе никто возится не станет… и хорошо если просто зарубят. Ведь сперва следствие будет, а я примерно представляю как тут следствие проводят, они же тут обожают пример с континента брать, а уж в Китае следственная пытка во время допроса самое разлюбезное дело. Деревянные иглы под ногти, вываривание в чане с кипятком, прижигание плоти раскаленным железом и распиливание бамбуковой пилой.

Понятно почему. Прямо сейчас мы все тут — заговорщики. Вот почему Соно-химэ страшно. С момента как в наш Павильон вошли эти циркачки — мы все заговорщики. Но даже если так — откуда жалость в ее взоре? Если она хоть немного рассчитывает на успех заговора, то должна говорить и думать о будущем, о том, как рискнув — она получит все. И она и мы все.

Аматэрасу, думаю я, она не рассчитывает на успех! Она понимает, что все мы — обречены, но не может пойти против воли Императрицы, она уже выбрала сторону и готова к последствиям, но мы с Соно-химэ — просто случайные люди, которых затянуло водоворотом событий! Это единственное объяснение сожаления в ее глазах.

Выпрямляюсь, привлекая взгляды обеих дам. Теперь я все поняла. И кусок отравленного угля в тот раз и поведение Фудзино и пояс с труппой танцовщиц, владеющих кунг-фу и конечно же легкое сожаление во взгляде Мамочки. Она будет исполнять свой долг до конца, но не сильно-то верит в успех. Потому что Императрица Рэнка — хромая утка, все уже списали ее со счетов. Единственный союзник Рэнки — Госпожа Кагуя, за ней клан Тайра, но надеяться только на подругу… а что, если та предаст? Клану Тайра на самом деле сейчас выгодно выстраивать отношения с новым Императором, через Лорда Фудзивара-но Мичитаку, это обычай, как только наследник входит в «тот самый возраст» — он и становится новым Императором, никто не поддержит вечное правление старого Императора и тем более — Императрицы.

А слово «традиция» тут означает почти все. Господин Такэда согласился на сомнительный брак ради старого пояса, полоски кожи с металлом, да этому хламу грош цена, если бы не древность и традиция. Идти против традиции тут означает идти против Мандата Неба. Никто такое не поддержит. Против будут все. Фудзивара, Тайра, Минамото, Абэ, Сугавара, Такэда, Татибана, да кто угодно — от знатных лордов и до последнего крестьянина!

И Мамочка понимает это. Понимает, что против всей страны сейчас она одна, Императрица Рэнка, два десятка танцовщиц, Ичи, Ни, Ханами и мы с химэ.

— Принцесса Акико не пройдет смотрины. Не должна пройти. — говорю я и что-то меняется во взгляде Мамочки. Она наклоняется ко мне.

— Интересно. — говорит Мамочка.

— Интересно. — говорит Мамочка Фудзино, наклоняясь вперед: — почему ты так думаешь, Аяко-тян, Старшая Фрейлина в Павильоне Весенней Луны?

Я сглатываю комок в горле. Зачем я это произнесла вслух? Потому что хотела проговорить это — словами, языком, через рот. Чтобы эти слова обрели силу и плоть, перестали быть облаком туманных намеков, которые висят над головой словно грозовые тучи. Потому что прямая угроза — лучше неизвестности, я знаю, как справиться с прямой угрозой, я хочу знать, что мне грозит, хочу видеть лицо своего врага перед смертью. Мне чужда эта выспренная поэзия отравленных жал, спрятанных среди лепестков, а потому — я проговариваю эти слова вслух. Принцесса Акико — не пройдет смотрины. Почему?

— Наверное, потому что это не выгодно вашей Госпоже, Мамочка. — отвечаю я, выпрямившись и наконец — взглянув прямо в глаза своей собеседнице: — потому что в тот раз никто так и не узнал про кусок отравленного угля, а фрейлина Аканэ куда-то пропала. Полагаю, что принцесса Акико так и не оправилась от своих дурных снов…

— Ты осмеливаешься впрямую обвинять меня в отравлении принцессы Акико, дочери Лорда Фудзивара-но Мичитаки⁈ Ты понимаешь, что ты говоришь⁈ — Мамочка аж привстает со своей подушки.

— Да. — вздыхаю я. Все эти вокруг да около меня порядком утомили. Отравить Акико до смерти — просто, очень просто. И очень опасно — такая смерть вызовет официальное расследование и ниточки приведут… куда приведут. А вот дурные сны к делу не пришьешь. Так что отравление принцессы скорее всего — дело рук Фудзино. Да и направление Принца Адзэти в сторону принцессы Сэнси, которая в случае непригодности Акико заняла бы ее место — тоже. И ведь как изящно прописано — на поверхности я, Ичи и Ни — пытаемся отвадить его от нее, а на самом деле — только создаем препятствия, которые, как известно, только распаляют сердце опытного любовника.

Все последующее — провокация с поясом, танцевальная труппа с мечами и алебардами и нынешняя вербовка — все укладывается в схему «Императрица Рэнка не хочет терять власть». Через свою Старшую Фрейлину, которая обладает гораздо большей свободой перемещения и контактов — она пытается сыграть в свою игру. Сама же — пытается привлечь на свою сторону Госпожу Кагуя, наверняка золотые горы клану Тайра пообещала уже.

В этом раскладе мы с химэ — простые пешки. Жертвенные фигуры. Если заговор удастся — может и выживем. Может. Как там — мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе. Вот уже две сотни лет Фудзивара практически правят страной, выдавая своих дочерей за Императоров, так что это стало в каком-то роде традицией. Если Императрица — значит дочь Фудзивара. Но что, если у Фудзивара не останется дочерей, пригодных к замужеству? Одна дурные сны видит, другая уже с кем-то шашни закрутила, третья утонула или там несвежей рыбкой отравилась, что тогда будет? Нет, понятно, что есть и другие дочери из клана Фудзивара, это огромное семейство, но старшая семья так не поступит, не выпустит власть из рук, а значит… значит свадьбу придется отложить. И власть Императрицы Рэнки продлится… но на какое время? Пока не вырастет младшая сестра Сэнси или Акико? Или же…

Все эти расчеты — бесполезны. В мире древних традиций и поэзии, в мире дворцовых интриг и родственных связей, когда на кону стоит так много — все будет решать сталь. Сталь в руках воинов-северян клана Минамото. Сталь в руках морской пехоты Тайра. Все решится старым, добрым способом — кто первый умер, тот проиграл.

Именно поэтому я перестала говорить намеками и выслушивать экивоки. Сейчас я буду говорить прямо и мне нужны четкие и ясные слова в ответ. Потому что я сама в любую безлунную ночь могу скользнуть со стены и скрыться в темноте, моток веревки я себе уже приберегла. Но Соно-химэ… что будет с ней?

— Да. — повторяю я, глядя в глаза Фудзино. — Я понимаю, что я говорю.

— Сан-сан! — всплескивает руками моя химэ, крайне огорченная моим поведением. Фудзино же напротив — опускается на подушку и на ее лице появляется улыбка.

— И… что же ты теперь будешь делать? — спрашивает она меня. — Донесешь страже?

— Помилуй меня Святая Гуанинь… — улыбаюсь я в ответ. — Какой страже? Императорская Гвардия под командованием младшего брата, Лорда Токихира, ему тоже невыгодно чтобы Акико прошла смотрины. Дворцовая стража подчиняется Императрице. Кому доносить? Единственный, кому эти сведения были бы интересны — это Лорд Мичитака. Сомневаюсь, что я смогу добежать до его покоев прежде, чем Ханами меня догонит. И даже если… даже если я смогу справиться с Ханами — не думаю, что останусь в живых дольше чем горит свеча. Только в сказках слишком болтливых фрейлин вознаграждают. Никому не нужны скандалы во дворе.

— Как я уже и говорила, химэ. — Фудзино поворачивает голову к Соно, сидящей неподвижно словно мраморная статуя. — Как я уже и говорила, некоторые цветы так быстро расцветают, что за ними не угонишься.

— Сан-сан очень способная. — кивает моя химэ. — Пожалуйста простите ее, она не знает, как себя вести в обществе…

— О, я думаю она еще как знает, как себя вести в обществе. По крайней мере — в моем обществе. — улыбка на лице Фудзино — исчезает, как будто ее и не было. Она выпрямляет спину и смотрит на меня сверху вниз.

— Ты же понимаешь, что это означает, Маленькая Буковка? — мурлычет она себе в веер: — Должна понимать.

— Именно поэтому. — я возвращаю ей прямой взгляд в глаза. Если ни я, ни Соно ничего никому не скажем про заговор Рэнки и Фудзино — значит мы все в одной лодке. Донести — не вариант, Лорд Мичитака нас всех тут прикопает… разве что Соно-химэ оставит. Для развлечения. Остальным не жить. Не доносить — повиснуть на волоске, ожидая что затея Рэнки и Фудзино выгорит, а Мамочка и сама в успех не верит, это тоже не вариант.

— Чего ты хочешь? — наконец спрашивает Фудзино, не выдержав столкновения взглядами. — Денег? Должности при дворе? Ты и так сделала стремительную карьеру…

— Участия. — говорю я и наслаждаюсь удивлением на лице у Мамочки. Я смогла ее удивить? Или старая карга снова играет на всех тромбонах сразу?

— Участия? — левая бровь у Мамочки приподнимается чуть-чуть, буквально на миллиметр и те, кто не знает ее — могли бы пропустить этот жест, эту мимическую слабость, но я — вижу. Я знаю, что она и в самом деле сейчас удивлена.

— Сейчас мы все в одной лодке. — говорю я. — В одной старой, дряхлой лодке, которую все давно списали со счетов и не ждут что она — выплывет. Впереди шторм, а капитан не верит в то, что нам повезет добраться до гавани. — вижу, как при словах «старой» и «давно списали со счетов» — мизинец Фудзино — белеет, сжимая рукоять веера. Попала.

— … если это все так. Если лодка все равно утонет… если ты это видишь — какой смысл выпрашивать лучшее место в этой лодке? — звучит ее голос.

— Я верю в то, что смогу помочь этой лодке — выплыть. — отвечаю я: — Не претендую на место капитана, но… место рядом с ним. Чтобы вовремя указать на пенящиеся волны над рифами или предостеречь от других опасностей.

— Место рядом с капитаном… все-таки некоторые цветы так быстро расцветают. Знаешь, Сан-сан, ранние цветы и опадают раньше других… — качает она головой.

— А чего я теряю? — задаю я вопрос: — Мы все летим в пропасть, Мамочка. Ты и сама все видишь, Рэнка хватается за соломинку, никто ее не поддержит. Даже если Госпожа Кагуя поддержит… это до поры, до времени. Никто не будет ставить на уходящую фигуру, люди думают о будущем. Мы в положении людей, которые пытаются предотвратить закат солнца и восход луны. Выступить открыто… у нас нет сил. Столица вдали от моря, даже если рядом стоят корабли Тайра — им потребуется несколько дней чтобы попасть сюда. Перехватить власть во дворце — можно. Но если что-то пойдет не так и столичный гарнизон не примет нашу сторону, то… — я качаю головой.

— Власть исходит из дворца. Столица — подчинится. — говорит Мамочка, сбрасывая маску. — И в столице и в провинциях — склонят голову перед словом Императора.

— Императора. — киваю я. — Именно. Но — какого Императора? Старого или нового? И потом — а где будет Императрица? Командиры всех вооруженных отрядов в столице встанут перед выбором — кого поддержать. И выбор у них будет не между Императором и мятежниками, а между сторонниками старой Императрицы, которая все равно уйдет на покой, не сегодня, так завтра… и сторонниками новой Императрицы, будь то принцесса Акико или принцесса Сэнси, или кто-то еще…

— Дерзкая. Наглая. Умная. — веер в руках у Мамочки замирает: — Но все еще слишком самоуверенная. Никто не будет тебя слушать, Маленькая Буковка. Я слушаю тебя только потому, что мне любопытно до какой степени дерзости ты сумеешь дойти, думая, что статус фрейлины Принцессы Весенней Луны — защитит тебя. — она наклоняет голову, изучая меня словно энтомолог — диковинную букашку, которую он только что поймал и раздумывает, какой же ярлычок наклеить, прежде чем наколоть на булавку и поместить под стекло.

Конечно же она права. Никто не станет слушать Кодама-но Аяко, которая месяц назад еще белье в прачечной стирала, даже с новым статусом Старшей Фрейлины она никто и звать никак. В этом обществе статус достается только через столетия знатных предков плюс серебро и сталь сейчас. Много знатных родов которые ничего уже не представляют из себя, потому что обеднели. Много тех, у кого есть серебро, но нет родословной. И только сочетание и того и другого — позволяет рассчитывать на то, что тебя услышат. Здесь еще нет примера сына крестьянина, который стал сёгуном… тут не слышали даже о таком термине как «сёгун». Но…

— Именно поэтому я и обращаюсь к вам, Матушка. — склоняюсь я в поклоне: — Цветок лотоса растет из грязного болота, а истина порой приходит из неожиданных источников. Ваша мудрость позволит вам отличить одно от другого…

— Значит тебе нужно мое ухо? Маленькая Буковка, боюсь тебя огорчить, но не я капитан этого судна…

— Зато вы достаточно близки к капитану чтобы указать ему на отмель прямо перед судном…

— Вот как. Ты уверена в своем выборе, Кодама-сан? Все что я могу тебе пообещать — что выслушаю тебя, ничего более. — говорит Фудзино, убирая свой веер.

— Этого более чем достаточно, Матушка. — я обращаюсь к ней на ласковое «Хаха», а не официальное «Окаасан». Мы и правда словно добрая мать и любящая дочь.

— Что же. У тебя будет возможность высказаться, и я тебя выслушаю. Даю слово. Вы же… — она смотрит сперва на молчащую Соно-химэ, потом на меня. — Ты правильно сказала Маленькая Буковка. Мы все в одной лодке. А теперь прошу меня простить, скоро начнутся смотрины… надеюсь что лодка все же избежит отмели. Когда это закончится — я смогу побеседовать с тобой, Аяко-тян. — она встает со своей подушки. Обычные поклоны, обычные формулы вежливости, кажущиеся такими пустыми сейчас и вот уже она исчезает за дверьми-сёдзи.

— Аматэрасу… — обмякает рядом моя химэ, оседая вниз так, словно из нее все косточки сразу вынули. Я торопливо поддерживаю ее, тут же откуда-то появляются Сора с Идзуми, которые хлопочут, поднося к ее носу ароматические соли и ослабляя пояс, кто-то из «циркачек» приносит еще подушек, чтобы она могла лечь…

— Она ушла? Ушла же, да? — жалобно спрашивает меня Соно-химэ, не открывая глаз и держа меня своими тонкими, белыми пальчиками за рукав: — Пожалуйста не уходи, Сан-сан, мне страшно…

— Я рядом, моя химэ. — говорю я, положив ее голову к себе на колени и поглаживая длинные, черные волосы. — Я всегда буду рядом. Не бойтесь, все будет хорошо.

— Правда? — спрашивает она у меня, и я невольно сглатываю комок в горле. Какого черта я тут делаю — задаю я себе вопрос. У меня в поясе уже зашито пара десятков монет, у меня есть нож, темное и немаркое одеяние, комплект обычной одежды горожанки и три очень дорогих заколки от трех знатных юношей, а еще я могу прихватить с собой чертов пояс, чтобы продать его Такэда. Дождаться ночи, а там — по крышам, через стену, через ров и в город. Что делать там? На месте разберусь, по крайней мере там, снаружи я смогу сама выбрать свою судьбу, не связанная никакими обязательствами, в то время как тут, внутри — я уже попала как кур в ощип. И я попала, и моя химэ попала со мной, то-то она бледная такая… все понимает. Сколько лет тут она держалась в сторонке, стараясь не ввязываться в политику и не принимать ничьей стороны, а тут — в самом центре заговора оказалась. И все — из-за меня. Ведь если вдуматься, то это все началось с меня — и вынужденное признание меня фрейлиной и последующая засада с поясом и конечно же «танцовщицы» Императрицы. Было бы возможно сейчас ей от меня отречься — я бы посоветовала… да вот только уже поздно. Я уже ее человек и все, что я сделаю — ложится на ее репутацию и становится ее ответственностью.

Как я могу после такого ее бросить? А вывезти химэ в город… пока это невозможно. Я сама неприхотлива, могу ночевать и в поле, и в лесу, а уж в городе да с деньгами всегда найду где устроиться. Но таскать с собой принцессу — совсем другой расклад.

— Все будет хорошо. — говорю я, гладя ее по черным, длинным волосам. — Я обещаю.

Я лежала, запрокинув голову, упираясь затылком в сложенное вчетверо полотенце на краю большого онсена с горячей водой и ни о чем не думала. Устала думать, взвешивать, перебирать варианты и решать проблемы. Да тут просто с человеком поговорить и то мозги напрягать приходится — что именно тебе хотели сказать метафорой о птичке, веточке и двенадцати жемчужинах. А я в последнее время только и делала что глаза пучила от скорости изменений, что происходили со мной и вокруг меня, осознать, что именно происходит, почему и как — не успевала.

И сейчас не буду. В конце концов я же девушка, а значит имею права поступать как Скарлет О’Хара и подумать обо всем этом завтра. Так сказать, утро вечера мудренее… а когда ты что-то делаешь — то следует этим чем-то и заниматься, а не ломать голову над головоломками внутреннего двора, Императорского Дворца, всей страны и могущественных кланов.

Вот сейчас например — я принимаю ванну и ни о чем не думаю. Так и надо продолжать. Сегодня день смотрин принцессы Акико, старшей дочери Лорда Фудзивара-но Мичитака, а значит все важные фигуры заняты… нас с химэ не пригласили ну и ладно. Почему не пригласили и что это все значит — даже задумываться не буду. Лучше отмокну в горячей водичке, обольюсь холодной, протру себя любимую ароматными маслами, высушу волосы и пойду в прачечную — возвращать деньги и подарочки мертвым, потому как в ближайшее время никто меня душить вроде не собирается. И это, надо сказать событие, ведь обычно кто-нибудь да собирается эту Аяко на тот свет проводить, кто из-за куска отравленного угля, кто из-за пояса… нелегка жизнь обычной девушки в Императорском Дворце. Эх.

— И о чем же ты так глубоко вздыхаешь? — звучит совсем рядом мягкий женский голос. Конечно женский, в эту эпоху и мужчины и женщины не стесняются мыться вместе, а уж онсэны тут повсеместно смешанные, но в Императорском Дворце нет общественных купален. Есть — для наложниц, знатных дам, а также их фрейлин, а также есть что-то вроде клуба джентльменов, где собираются сановники, министры и знатные лорды. Соответственно, несмотря на то что на женской половине спокойно можно было встретить мальчика-уборщика, а на мужской — служанку, которая помогает смыть пот и усталость, непосредственно в бассейне с горячей водой я могла встретить только другую женщину. Я открываю глаза и моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Неподалеку от меня, справа — сидит женщина с мягкой улыбкой, на вид ей около тридцати, в таком возрасте служанок не бывает, они как правило заканчивают службу во дворце и выходят замуж. Или же становятся фрейлинами. Она — фрейлина?

— Так много забот свалилось на мою голову, что я и не знаю с какой начать. — отвечаю я незнакомке. — Извините если нарушила ваш душевный покой своими вздохами. Я — Кодама-но Аяко, фрейлина Госпожи Павильона Весенней Луны. Но многие зовут меня просто Третьей.

— Как официально. — наклоняет свою голову женщина. — А я полагала что по крайней мере в осэне, в горячей воде — мы можем обойтись без формальностей.

— О. Да, конечно, как вам будет удобно… — я колеблюсь как же назвать незнакомку? Может так и назвать — «Незнакомка-сан»?

— Можешь звать меня Юна. — выручает меня женщина. Юна, думаю я, это же не имя. Это — профессия. Банная девушка… из тех, что и спинку потрут и все остальное сделают. В Японии современной тоже есть сленговое обозначение для таких, их называют «подводницами», и не потому, что они плавают на субмаринах, а потому что они часто работают под водой. Всеми возможными способами. Эта женщина явно не из таких… начать с того что обычно это молодые девушки. И потом — у нее ухоженная кожа, но лицо… она явно пользовалась свинцовыми белилами, это дорого, но очень вредно для кожи и тела. Большинство тут пользуется рисовой пудрой, свинцовые белила — дорогие. Но они ложатся на кожу идеально и в отличие от рисовой пудры — не портят одежду. Что такое отравление тяжелыми металлами тут пока еще не знают. Я же в меру своих способностей буду держать баночку со свинцовыми белилами как можно дальше от своей химэ. Раз уж ей не повезло с характером…

— Как скажете, Юна-сан. — не спорю я с женщиной. Она из знатных, пришла расслабиться в осэне. Об этом говорит ее осанка, ее кожа на лице, ее манера держаться… и все. В обычное время на ней была бы одежда и украшения, которые бы определили ее ранг и статус, но в горячей воде и клубах пара, поднимающегося над ней — мы тут все голые. Так что большего я сказать не могу… и не надо. Голова и так болит, а я сразу же с места в карьер побежала социальный статус человека определять, успокойся Аяко, иногда банан это просто банан, ты сюда отдыхать пришла, а не анализировать и задачи решать.

— Какая ты… на удивление холодная девушка. — улыбается незнакомка, которая назвалась Юной. — Такая молодая и уже фрейлина Принцессы Весенней Луны. Скажи мне, Кодама-сан… нет, ты же Третья? Скажи мне, Сан-сан, каково это — быть фрейлиной Соно-химэ?

— Вы знаете мою химэ? — я поднимаю голову. Снова окидываю незнакомку взглядом. Никаких зацепок, кроме тех, что уже есть. У нее ухоженный вид, аккуратные ногти, небольшая грудь, по ней трудно понять рожала она или нет. Она обычного телосложения, я не вижу мозолей на руках, у нее не сбиты костяшки, нет легкой желтизны мозолей на ребре ладони, суставы не деформированы ударной нагрузкой, спина ровная, нет напряжений в теле… она не лучница. Вряд ли умеет владеть мечом — тело для кендо я узнаю сразу же, мышцы развиваются по-особенному. Но кто она такая? Просто дворцовая сплетница? Одна из фрейлин, что проедают свое жалование, сплетничая и исполняя мелкие поручения для своей госпожи?

— О, не обращай внимания, Сан-сан. — взмахивает она рукой. — Все во дворце знают Соно-химэ, она самая известная из всех химэ во всем Киото! Ее имя у всех на устах… как тот сюжет из легенды. — на лице у Юны расплывается довольная улыбка и я еле сдерживаю стон. Закрываю лицо руками, скрывая его выражение. Наверное, тут мне должно стать стыдно. Мои стишки про «нефритовый стержень», который «как сюжет в легенде из уст переходит в уста» — стали достоянием общественности. Вот откуда я должна знать, что после поэтического поединка все записи — вывешиваются на специальную доску, чтобы все желающие могли ознакомиться с ходом мысли и изяществом слога… я то отнеслась к бумаге как к черновикам и начеркала там черте-что! Ай-яй-яй… а как узнала — было уже поздно, теперь весь двор с творчеством Маяковского в моей адаптации знаком. И не только с Маяковским, да…

А с другой стороны — все верно сделано. Пусть я и не знала, но знала бы — понаписала бы еще покруче. Потому что скандальная фрейлина — это громоотвод для всех дворцовых сплетен, я перетягиваю одеяло внимания, сальных шуточек и понимающих взглядов с моей химэ на меня. И стыдно мне исключительно за стиль… а в остальном — я сама и распускаю эти сплетни, так что…

— Это было неожиданно, Юна-сан. — признаюсь я, опустив руки и улыбнувшись. Надеюсь я достаточно распарена чтобы показалось что краска бросилась мне в лицо. — Право, моя словесная пачкотня не заслуживает такой высокой оценки…

— Мне понравилось. — она пододвигается чуть ближе. — Не так часто в наше время встретишь столь талантливого поэта, который при всем этом — не стесняется своей собственной натуры. Истина — вот что лежит в основе вашего стиха. Скажи мне, Сан-сан… ты пробовала переодеваться в мужское платье?

— А? — я моргаю. Потом снова смотрю на незнакомку по имени Юна, на этот раз — отмечая доселе не видимые мною детали. Она раскраснелась — по причине горячей воды или же по иной причине? Она слишком близко для первого знакомства и вообще, бассейн большой, никого больше нет, она слишком близко для местных понятий о приличиях. Сглатываю. Вот тебе и раз, думаю я, совсем забегалась с этими заговорами, ко мне просто подсела женщина, озабоченная телом молоденькой фрейлины со скандальной репутацией, это же просто и понятно, но я тут надумала что она — шпионка Императора или клана Тайра, смотрела на ее руки, выясняя как именно она меня убивать будет, а она совсем по другой части!

— Ты не расслышала? — улыбка скользит по лицу Юны. — Я могу повторить, Аяко-тян… я же могу звать тебя по имени?

— Да. Конечно. И… я пока не пробовала переодеваться в мужское платье. — расслабляюсь я. Если это не шпионка и не убийца, а обычная любопытная фрейлина, то и прекрасно. Могу дать еще несколько поводов для сплетен. В конце концов я же этого и хотела, не так ли? Скандальной репутации. В таком случае… я еще раз окидываю незнакомку по имени Юна взглядом, но уже совсем другим взглядом. Пожалуй, ее можно назвать симпатичной… нет, даже красивой. И ее грудь… интересно я узнаю, рожала она или нет, когда прикоснусь к ней?

— В-вы… вы так смотрите на меня… — Юна подалась назад, прикрываясь руками. На моем лице появляется улыбка. Улыбка хищника, который увидел добычу.

— О, тебе не стоит беспокоится, Юна… тян. — в моем голосе появляется низкая хрипотца. — Я могу позаботиться о тебе… думаю что мы с тобой найдем тут тихое и темное помещение… кажется я видела что-то такое сразу у выхода из…

— И-извини, Сан-сан, но мне пора! — женщина торопливо отодвигается от меня. — Сегодня такой занятой день!

— И не говори… — улыбаюсь я ей вслед. — и не говори…

Над Императорским Дворцом, над столицей, над внутренним двором сгустились сумерки. Где-то далеко в последний раз ударил гонг, очередной металлический шарик, выпал в чащу рококу, отмечая начало часа Свиньи.

Утомленная за день Принцесса Весенней Луны уже отправилась спать, сегодня мы принимали гостей — в первой половине дня это был Господин Такэда, мой жених или уже практически муж, мы теперь помолвлены. Побывала у нас в гостях и Госпожа Старшая Фрейлина, та, кого Ичи и Ни называют Мамочкой. После обеда, ближе к вечеру заглянула Госпожа Хикари-но Найси, старшая дама свиты Госпожи Кагуя, вместе с Госпожой Судзуна-но Кими по прозвищу «Маленький Колокольчик», за ее манеру говорить, перебивая всех и каждого, а также Госпожа Катсуми-но Цу, «Утренняя Дымка», трое сплетниц Высшего Двора. А мы с Сорой и Идзуми только-только воду для ванной согрели! Пришлось встречать, пить чай, обмениваться намеками и восхищаться новенькой нефритовой заколкой и браслетами что привезли с континента вот только что. Я троих сплетниц не забыла, это были те самые дамы, что подошли ко мне во время дежурства в саду возле столика с закусками и сакэ, это уже после них ко мне чертов Такаюки подошел, который и отвел меня в беседку, где я стояла голая минут двадцать, пока знатные юноши обсуждали что же со мной сотворить забавы для. До сих пор не понимаю, это я по грани тогда прошла или же они просто подшучивали так… но страху натерпелась изрядно.

Чего спрашивается эта троица дворцовых сплетниц приперлась и почему они тоже не на смотринах — этот вопрос тоже в воздухе повис, хотя я теперь поняла, что ни Госпожу Кагуя, ни мою химэ, ни даже Северную Госпожу Кино-но Като Тамако — не пригласили. Дело внутреннее, между семьей Фудзивара и Императором, так что присутствовать должны только те, кого это касается. Другое дело что после смотрин сразу же что-то вроде банкета намечается, как там «планировали торжества, потом казни, потом решили совместить».

Так что по уму этим трем к празднику бы готовиться, а они — к нам в гости приперлись. Причем так, что ничего не сделаешь, пришлось принимать. Троица придворных дам принесла с собой подарочки, тут не принято с пустыми руками в гости заявляться, так что наша коллекция чая пополнилась новым сортом высокогорного континентального, а в шкатулочку химэ отправились чудные парные браслетики. От Госпожи Кими была преподнесена веточка сливы с шелковой ленточкой — так отдариваются те, кому подарить особо нечего, но знак уважения хозяйке выказать нужно.

Как оказалось троица заявилась в гости не просто так, да и Госпожа Маленький Колокольчик с веточкой сливы тоже неспроста отдарилась — у нее было поручение. Семья Судзуна состояла в близких связях с кланом Татибана, кто-то у них там за кого-то замуж вышел или женился… в общем Госпожа Кими письмецо от наместника Татибаны нам принесла. Ну как нам… Соно-химэ конечно. Со всеми принятыми тут извинениями за то, что дальний родственничек у нее дуб дубом и горилла гориллой, по-хорошему вот уходит кавалер от своей возлюбленной с утра, мечет рукавами своих одеяний свежевыпавшую росу и утренний туман, крадется по двору от куста к кусту и одновременно — в голове уже стих сочиняет как ему без нее тоскливо и как он на следующую встречу рассчитывает, даже если на самом деле не собирается. И едва порог своей комнаты перешагивает — тут же командует себе столик поставить, листы хорошей бумаги принести и кисть с чернильным камнем. Потому что так принято. А кто с утра сразу же стих не написал — тот хамло и дикарь. И вообще, это все равно как сказать «ночка выдалась не очень» и «у нее ноги холодные». Настоящий джентльмен так не поступит.

В общем сложенное вчетверо письмо с вложенным в него подарочком в виде дорогих ароматических палочек и жемчужного ожерелья — было встречено всеми сторонами благосклонно и даже с облегчением. Причем я вот уверена, что идею с письмом и подарками этому медведю Татибана как раз сама Госпожа Маленький Колокольчик и подсказала, потому что сам Татибана скорее бы ножик подарил. Или дубинку. Или чем они там на северах головы айнам пробивают.

Отсутствие письма от этого медведя было даже не скандальным, а скорее неприятным. После того происшествия, когда Императорская Гвардия застала Татибану с утра в постели с Принцессой Весенней Луны и какой-то служанкой In flagrante delicto, голыми и в недвусмысленных позах — он просто обязан был такое письмо написать. Пикантность ситуации была в том, что в случае, если любовник предавался играми в уточек-мандаринок на пруду в многочисленной компании… то желательно было по стиху каждой или каждому написать — нравы при дворе были довольно свободные, а вот процедурные вопросы никто не отменял. Прелюбодействовал — будь добр стих напиши и отправь. Всем участникам процесса.

Однако никто тут не считал служанок за людей, они как будто и присутствовали, и отсутствовали одновременно. И если бы не последующее мое повышение в статусе до Старшей Фрейлины — то и вопросов не возникло бы, написать письмо химэ и все тут. Однако… однако мой статус изменился и формально я стала ровней Госпоже Фудзино например. Да и пришедшая в гости Госпожа Хикари — тоже получается старшая дама свиты Госпожи Кагуя, просто в отличие от нас с Фудзино она жалование за это не получает.

Именно поэтому мне тоже был вручен конвертик со откровенно плохими стихами. Наместник Татибана может и сумел на дороге от разбойников отбиться в одного, может и был героем северной войны, но вот в словах и рифмах он разбирался хуже ребенка. Так что я совершенно точно была уверена, что это он сам над бумагой лоб морщил, а не нанял какого-нибудь придворного поэта-приблуду. И не собирал консилиум как Господин Киехару. Кроме конвертика мне причиталась очередная заколка, на этот раз с камоном рода Татибана с ветвью японского мандарина. Такими темпами у меня скоро заколок больше, чем волос будет.

Тут же, кстати, разрешилась и загадка этого тройного визита, если Кими-сан пришла «от имени и по поручению», письма со стихами мне и химэ раздать, восстанавливая репутацию некоего медведя, то две ее подружки пришли чтобы новые сплетни пособирать и расширенными глазами лично посмотреть, как сперва Соно-химэ свое послание возьмет, а после нее — уже я. Сплетницы.

Впрочем, потому и подарочки от этих двух были несоразмерно дорогие — вроде как негласная плата за просмотр и «доставленные неудобства».

И пока мы с придворными дамами обменивались всеми этими формулами вежливости и обтекаемыми комплиментами, намеками и прочим — вода для ванной успела безнадежно остыть и пришлось греть ее снова. Пойманная в коридоре Сора сказала, что к ним на самом деле давно гости так не частили, а когда я на нее надавила — призналась, что и отношение придворных дам заметно изменилось, с момента как Императрица напрямую к ней обратилась и два десятка танцовщиц пожаловала — все на нее по-другому взглянули. Среди служанок ходят слухи что мои стихи про «нефритовый стержень» очень популярными стали, так что я больше не «какая-то служанка, которая согревала постель Соно-химэ и наместнику Татибана», а скандально известная поэтесса. Не просто какая-то дочь голоногих крестьян, а творческая личность. А что шалава… ну так кто во внутреннем дворце «чист как снег и непорочен как лед»? Нет тут таких… верность тут только от жен Императора требуется и то, слышала я всякое… с учетом успехов местной медицины в контрацепции.

В общем и целом, дамы пришли и письмо передать и сплетнями поделиться и на меня поглазеть, так что я могу успех моей стратегии «стать более скандальной чем химэ» — праздновать.

После того, как три сплетницы ушли, унеся с собой еще одну сладкую новость о моей помолвке с неким Такэда — и это сразу после ночи с Татибана, какая прелесть, — после того как за ними закрылись двери, отсекая птичий щебет — к нам в двери снова постучались. А я только-только химэ раздевать начала, а это процесс деликатный и требующий полной концентрации, у Соно-химэ такая красивая и аккуратная грудь! Словно выведенная циркулем, небольшая, упругая, с маленькими, дерзкими сосочками, будто бы вырезанная в розовом мраморе, и она так мило смущается, прикрывая ее ладошками! Но нет, едва я взялась за дело всерьез — как к нам снова постучали. На этот раз не к химэ, а ко мне — пришла служанка, которая принесла письмо. Постольку, поскольку я была занята раздеванием и купанием своей химэ — я попросила Сору положить письмо в моей комнате и продолжила свое занятие.

После купания мы с химэ некоторое время рисовали птичек в саду и любовались танцами новых служанок, Бай Лин была великолепна, она то падала наземь, свиваясь в кольца словно змея, то взвивалась вверх, словно птица, а ее меч разил во все стороны, Соно-химэ хлопала в ладоши и восхищалась зрелищем, одарила мечницу браслетом и деньгами, сказала чтобы та на выходных в город сходила и прикупила себе чего хочет. Я вот сильно подозревала что эта Бай Лин, как и все ее подружки с острыми и наточенными железяками спонсируются напрямую из кошелька Императрицы Рэнки, так что недостатка в средствах скорее всего не испытывают, но Бай Лин очень достоверно изобразила радость и благодарность.

Потом принесли еду из дворцовой кухни, в Павильоне есть и своя собственная кухонька, но у нас нет повара, нет прислуги, которая бы этим занималась. Это надо бы изменить… ведь средства на содержание химэ выделяются, не позволю на ней экономить. Вон лучше на танцовщицах экономьте…

После химэ позволила себе вздремнуть и, утомленная событиями дня — крепко заснула и даже слюну из уголка рта пустила. У нее в ногах устроилась трехцветная Тама, взглянув на меня своими зелеными как изумруд глазами, свернулась в клубочек и замурчала, включив свой маленький, но громкий моторчик — мрррр-мрррр-мрррр. На это зрелище я умилилась и тихонечко закрыла за собой перегородку-сёдзи, чтобы дать химэ и Таме выспаться вместе.

И вот сейчас, когда металлический шарик рококу упал в чашу и последний гонг этого дня возвестил о начале ночной смены, я сидела во внутреннем дворе павильона и смотрела вверх, в темнеющее небо.

— К вам посетители, Сан-сама… — склоняется в поклоне Сора и я приподнимаю бровь. Кому не спится? У кого совесть нечиста в эту чудесную весеннюю ночку? Пальцы чешутся — к чему бы? К посещенью душегуба… все-таки старина Билли не дает мне забыться.

— Сиди, сиди. — машет мне вошедшая вслед за Сорой Ичи. — Это я, можешь не подниматься.

— А. Это ты. — вздыхаю я, чувствуя, что внезапно рада ее видеть. Все-таки союзник, а в этом дворе каждый союзник на вес золота. Поворачиваю голову к Соре. — Принеси нам чаю. И…

— Это без надобности. — качает головой девушка. — Я ненадолго. — и она садится рядом со мной. Задирает голову и смотрит в темнеющее небо, как и я, будто разыскивая там ответ на свой вопрос. Сора тем временем — пропадает, повинуясь моему жесту «оставь нас». Мы молчим. Вот сейчас чашка чая была бы впору…

— Смотрины провалились. — наконец говорит Ичи, говорит тихо, не отрывая взгляда от вечернего небосвода. — Принцесса Акико не выйдет замуж за будущего Императора.

— Ясно. — отзываюсь я, глядя туда. Наступает молчание. Тишина. Где-то за пределами павильона слышны голоса, доносится звук игры на биве, звенит струна.

— Злые языки говорят, что Принцесса Сэнси испорчена принцем Адзэти. — добавляет Ичи. — Этот козел использовал девочку через «вторую дверь на заднем дворе», так что она осталась девственницей, но репутация… — она качает головой. — Принцесса Сэнси тоже не сможет стать будущей Императрицей.

— Понятно. — говорю я. Мы молчим. Все-таки нужно было сказать, чтобы принесли чай. Или самой за ним сходить? Пусть кухня у нас и не используется, но она есть. Посидим с Ичи, поговорим вдвоем…

— Госпожа Кагуя и «идущие верным путем» усилятся теперь… — роняет в пустоту внутреннего двора Ичи. — Нам тебя не хватает, Сан-сан. В павильоне слишком шумно, Четвертая не умеет соблюдать тишину, она слишком явная. Мамочке пора бы прекратить брать к себе всех сумасшедших девиц… я и так сплю вполглаза.

— Новенькая доставляет трудности? — спрашиваю я. Ичи колеблется.

— Нет. — говорит она. — Она странная, но ты тоже была странной. Просто с тобой я была уверена, что ты сперва попытаешься решить проблему словами, а с ней… я уже так не уверена. У нее твой взгляд, но нет твоих умений… наплачемся мы с ней. — она вздыхает. — Порой я скучаю по тебе, Сан-сан.

— Уверена, что Ханами справится с ней.

— Ханами справится. Но я не Ханами. И в последнее время она все чаще пропадает где-то… всё в этом дворце пришло в движение, Сан-сан. Всё. — она поворачивает голову ко мне. — Все расклады оказались неверными. Лорд Мичитака, Лорд Ёримичи, все кто был так уверен в своем будущем — внезапно лишились этой уверенности. В столицу направляются войска.

— Войска?

— Госпожа Севера, вдова Минамото Ёсицуне, Кино-но Като Тамако тайно отправила гонца чтобы ее воины двинулись к столице. И я полагаю, что не она одна. — Ичи качает головой. — Береги себя, Сан-сан. Себя и свою химэ. Я слышала, что Господин Татибана прислал-таки письмо Весенней Луне, это так? — ее глаза испытующе заглядывают мне в душу.

— Это так. — не стала отпираться я. Татибана — родственник Минамото, у них и провинции там рядом и вообще. Императрица — вместе с Госпожой Кагуя, то есть опирается на Тайра. Боже как все запутано. Моя химэ — посередине, но боевой отряд танцовщиц принадлежит Рэнке, то есть здесь мы выступаем на стороне Императрицы, а значит — на стороне Тайра. Я и химэ — спасли Татибану, а значит тут мы выступили как союзники Минамото. В настоящее время я помолвлена с Господином Такэдой, а он вообще представляет собой род, который из Минамото вышел, как в свое время Минамото из императорской семьи вышли. И тут мы за Минамото вроде как.

Госпожа Фудзино и ее девушки плаща и кинжала, Ханами, Ичи, Ни и Си — на стороне Императрицы, а мы с ними союзники… вот и получается что кто бы к власти сейчас не пришел, всякому есть за что нас попрекнуть. А когда замолчат поэты и начнет говорить сталь — никто не будет особо разбираться. Хладное железо глухо к аргументам совести.

— Зря ты в нас не веришь, Сан-сан. — говорит Ичи, выпрямляясь. — С нами воля Императора. Против нас — жалкие узурпаторы, которые присвоили себе право властвовать от имени его.

— Да я все понимаю. — отзываюсь я, остро жалея об отсутствующей чашке с зеленым чаем в руках. — Все-все. Просто… — я смотрю на Ичи. В отличие от Фудзино она верит в успех заговора, ей так легче. В отличие от них обеих я понимаю, что кто бы не выиграл — прольются реки крови. Открыть ящик Пандоры всегда легче чем закрыть его. Если действующая Императрица уйдет в монастырь вместе со своим супругом… ну и что? Здешние храмы и монастыри при них — совсем не то, что будет в Европе, здесь нет строгих правил, здесь буддизм, дао и синтоизм тесно перемешаны между собой и единой религии нет, можешь есть мясо, пить вино, забавляться с молоденькими юношами или девушками пока есть деньги. Императорский двор содержит отреченных монархов, конечно, не так щедро, как до того, но более чем достаточно для роскошного существования супружеской пары. Да, содержать свой двор на это затруднительно, как и тысячу слуг, но сотню — запросто. Я бы с удовольствием на таких условиях в отставку отправилась, вместе с химэ птичек рисовать, да кто мне даст?

А вот Императрице Рэнке сама мысль об этом невыносима. Она хочет властвовать. Быть первой. Именно поэтому в свое время она уморила голодом наложницу, именно поэтому сейчас зуб на Госпожу Сидзуку точит. А результат? Если Тайра с Минамото столкут лбами… нет, когда Тайра с Минамото столкнут лбами — начнется гражданская война. Начать войну легко… а вот закончить ее… закончить порой невозможно.

— Тому, кто собирается ехать на тигре лучше бы заранее подумать о том, как с него слезть. — говорю я вслух.

— Ты всегда была мудра не по годам, Сан-сан. — кивает Ичи. — И я рада что ты на нашей стороне. О том, как слезать с тигра мы подумаем после… после того, как оседлаем его. — она встает и поправляет свое одеяние. — Спокойной ночи, Сан-сан.

— И тебе тоже спокойной ночи. Передавай привет. Ни и Ханами.

— Обязательно. — девушка уходит, а я остаюсь одна, глядя в темное небо над головой. Думаю о том, что меня в моей комнате ждет письмо. Интересно, от кого?

Внизу вместо подписи — рисунок кисти. Я моргаю. Перечитываю еще раз. Нет, оно конечно понятно, что кто-то меня о встрече просит, но кто? И когда? Где? Самим не надоело уже вот так, намеками изъясняться? И в конце концов — кто этот неведомый кто-то, который прислал мне это непонятное письмо, больше похожее на то, чем должны парочки, давно состоящие в отношениях обмениваться?

Я прячу лицо в ладонях, с силой натирая кожу до красноты, тихонечко издаю стон отчаянья и мотаю головой. Хлопаю себя по щекам. Сосредоточься, Аяко, возьми себя в руки, подумай…

Открываю глаза и смотрю на листочек бумаги со стихами. Первое что бросается в глаза — почерк. Уверенные движения кистью, здесь это называют «ударами». Удар кисти — каково, а? Вот, например иероглиф «человек», нарисован буквально двумя ударами наискосок — видно что рука привычная к кисти. Значит можем сразу же вычеркивать из списка подозреваемых наместника Татибану, потому что его мазню я уже видела сегодня и вот так изменить свой почерк он не мог даже если бы ему руки выкручивали. Кстати, сразу же можно и моего жениха, Господина Такэда тоже вычеркнуть, я видела, как он пишет — ему скорее лук привычней, чем кисть. Но то, что письмо написал мужчина — совершенно точно. Потому что кандзи и китайские иероглифы уже отличались в достаточной степени чтобы высокоученые мужи между собой щеголяли именно знанием китайских иероглифов. В то же самое время женщины вынуждены были писать по-японски, а письмо, направленное мне, было оформлено, как и полагается по всем правилам местной куртуазности. То есть на камбун. По-хорошему я и прочитать бы его не смогла, потому что для чтения на камбун нужен доступ к классическому китайскому образованию, откуда бы у девушки такое? Такие вот письма читают специальные чтецы, вот и еще одна причина писать их намеками, понятными только адресату. О чем то нам говорит? О том, что автор стихов обожает подчеркивать свою ученость, обожает выпендриваться, даже если это сделает общение невозможным.

Так что несмотря на то, что прочесть послание я прочла — намеки, содержащиеся в нем пропали втуне. Хм. Вот например — «прежде чем дрогнет роса» — это же явный намек что надо торопиться, а роса, роса тут всегда упоминается в контексте любовника, который уходит от возлюбленной рано утром… но «тропа давно проложена», намек на уже сложившиеся отношения? С кем? Луна прячет лицо — я знаю только одну луну, Принцессу Весенней Луны. Таак, получается кто-то зовет меня на встречу, при этом тайно от моей химэ? «Сосна устала ждать»…

Зеваю, едва не вывихнув себе челюсть, откладываю письмо-шараду, гашу светильник и ложусь на футон, натягивая на себя одеяло. Утро вечера мудренее, как и говорила уважаемая О’Хара — подумаю об этом завтра.

Снились мне какие-то кошмары, в них я и Соно-химэ убегали из столицы почему-то на телегах как у гуситов, с Яном Жижкой, Наполеоном и Хубилай-ханом, причем последний где-то умудрился промочить свои сапоги и шапку и от него пахло мокрой псиной, он ворчал и пытался одолжить ботфорты у Бонапарта уверяя что оторочка на его сапогах — чистый песец. За спиной пылала столица, над которой хохотала гигантская Госпожа Кагуя, держа в руках отрезанную голову Императрицы Рэнки.

А потом, внезапно, рывком — я проснулась от странного писка где-то подо мной. Что-то мягкое пискнуло и сжалось и я — успела задержать руку с айкути, остановив ее и наконец осознав, что подо мной замерла Сора, старшая из служанок Соно-химэ, та что повыше. Она замерла, даже не дыша, больше похожая на бледную мраморную статую, чем на живого человека.

— Ксоо… — вздохнула я, убирая лезвие от ее горла. — Извини, Сора-тян, рефлексы.

— Н-ничего, Сан-сама. Все в порядке, это я сама виновата, что пришла вас будить… — прошептала девушка, покосившись на айкути, который я убрала в ножны.

— В следующий раз топай погромче и не церемонься, — советую я, убирая нож в рукав. — А то когда ты так крадешься это вызывает… неприятные воспоминания.

— Как скажете, Сан-сама. — говорит девушка и мы некоторое время молчим. Потом я спохватываюсь что лежу на ней и отползаю в сторону, давая ей возможность встать и заняться своими обязанностями. Она кланяется и уверяет что все в порядке, но я вижу, как дрожит ее нижняя губа и даю себе слово поговорить с Сорой, чтобы та не пугалась больше, тут же все, наоборот. Уж слишком она старалась тихонечко подойти, вот подсознание и сработало… надо бы ей ее переживания компенсировать, подарочек какой-нибудь подарить и успокоить. А то она эдак скоро станет меня двухметровой палкой будить. Или камнями кидать и убегать.

Я же быстро умываюсь, протираюсь влажными полотенцами, накидываю халат-хитоэ, зажевываю веточку жимолости для свежести во рту и спешу в комнату к моей химэ, которая наверняка уже проснулась и теперь лежит в полутьме, прислушиваясь к шуму в соседней комнате.

И конечно же Принцесса Весенней Луны не спит, она лежит с открытыми глазами и поворачивает голову ко мне, как только я отодвигаю перегородку-сёдзи.

— Сан-сан. — говорит она, приподнимаясь на локте. — А ты мне снилась.

— И вы мне снились, моя химэ. — киваю я, проходя в ее комнату. Вслед за мной проходит целая процессия, Сора все же нашла общий язык с наемницами-танцовщицами и сейчас за мной семенят сразу трое — Бай Лин и ее Белые, кто-то несет тазик с теплой водой, кто-то влажные и горячие полотенца, кто-то — курильницу с ароматической палочкой и черепаховый гребень для густых волос принцессы.

— Ой, как вас много сегодня. — удивляется Соно-химэ. Я отбираю у танцовщиц тазик и полотенца и отсылаю их прочь. Оно конечно, понятно что обычно вокруг той же Госпожи Кагуя с утра десять служанок крутятся, но у нас в Павильоне Весенней Луны все по-своему, нечего им в комнате принцессы делать. Уж больно умело эти танцовщицы с оружием обращаются, меня такие люди рядом с химэ беспокоят. Ну уж нет, это моя обязанность — протереть все еще теплую ото сна, зевающую и умильно протирающую кулачками глазки принцессу влажными полотенцами с ароматами жимолости и мяты, преподнести утреннюю чашу теплой водички и конечно — расчесать и уложить ей волосы.

— Расскажи мне что-нибудь, Сан-сан. — тихо просит меня химэ, пока я расчесываю и укладываю ее длинные и черные волосы.

— Однажды в одной деревне жил-был один очень веселый и находчивый крестьянин, который никогда не унывал, а звали его На-кун. — говорю я, проводя частым гребнем вдоль черных волос и в очередной раз поражаясь их силе и длине. — Рядом с этой деревней жил и один очень зловредный тануки, который решил подшутить над крестьянином. Он превратился в бродячего монаха и пришел к нему в гости. Крестьянин увидел, что это никакой не монах а вовсе даже тануки, а все потому что Тануки-сан превратился не до конца и его выдавали круги под глазами и полосатый хвост, что торчал из-под накидки. Но он не подал вида и пригласил бродячего монаха к себе в дом и угостил чем смог, даже напоил теплым сакэ. И вот когда они были уже весьма навеселе — Тануки-сан спросил — «а есть ли у тебя, На-кун, что-то, чего ты боишься больше всего?». И На-кун ответил «больше всего на свете я боюсь сладких рисовых колобков цубакимоти»… — гребень скользит по черным волнам длинных волос, а мой голос звучит, журчит словно ручей в лесной глуши, успокаивая мою химэ.

— Есть такие люди, что боятся сладостей? — удивляется принцесса под моей рукой.

— Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам. Но На-кун конечно же обманул Тануки-сана, ведь на следующий день, как только крестьянин открыл дверь — он увидел целую гору сладких рисовых колобков цубакимоти!

— Целую гору! — глаза у химэ распахиваются широко-широко, так что кажется, будто я могу утонуть в них.

— Целую гору! — улыбаюсь я ей. — Больше самого крестьянина! На-кун обрадовался и так как сам все бы не съел — устроил праздник и угостил всех своих соседей, и они гуляли и веселились до поздней ночи!

— А злой тануки? — хмурится Соно. — Он же понял, что его обманули и наверное разозлился?

— О еще как. — киваю я, набирая в ладошку воска, чтобы уложить волосы принцессы в высокую прическу. — Он разозлился и набросал на поле крестьянина камней! И когда крестьянин увидел это он сказал — «Слава Аматэрасу, что это камни. Если бы то был конский навоз, мое сердце просто лопнуло бы!».

— Конский навоз? Действительно это ужасно. — моргает химэ.

— … и тогда злой Тануки-сан всю ночь таскал на поле крестьянина конский навоз и удобрил его вне всякой меры, и у крестьянина вырос самый лучший урожай!

— Но почему? — хмурится Соно, позволяя накинуть ей на плечи накидку и просунуть руки в рукава. — Там же навоз!

— Навоз — это удобрение для растений. — поднимаю я палец вверх. — А крестьянин подарил Тануки большую бутыль сакэ, что он перегнал из излишков риса. И они жили долго и счастливо.

— Навоз полезен для растений?

— Порой я забываю, как вы все тут далеки от реалий жизни. — вздыхаю я. — Впрочем, и в этом есть свои плюсы, химэ. Впереди у вас столько удивительного. Вот и все, вы готовы к наступающему дню. Подождите чуток, я велю завтрак принести и на стол накрыть.

— Хорошо. — говорит химэ, я встаю и выхожу в коридор, где тут же сталкиваюсь с Бай Лин, эта девушка везде и повсюду, она склоняется в поклоне.

— Все уже готово. — говорит она, выпрямляясь. — Прикажете вносить?

Вытягиваю шею и вижу за ней стоящих в коридоре девушек из ее пятерки — первая держит столик, вторая — поднос с завтраком, третья — чайничек и набор чашек. Приподнимаю бровь. Как там сказала их начальница? «Мы девушки трудолюбивые и неприхотливые», так кажется? Нет, пока все отлично, пока они справляются так как и должна справляться хорошая прислуга — действуют раньше, чем хозяева подумают, предугадывая мысли и желания. Это и настораживает… или это снова моя паранойя говорит? Завести в павильоне дегустатора? Впрочем, без толку, Соно-химэ всю жизнь тут выживает за счет своей безобидности и потому что она как Неуловимый Джо — никому особо и не нужна. Если станет нужна — то никакие дегустаторы не спасут, я верю в человеческую целеустремленность и детерминизм, если уж кто-то хочет тебя убить — то обязательно убьет. Так что лучшая стратегия в таких случаях — это постараться не вызывать у окружающих такого желания. А уж если вызвала — то успеть раньше. Как там в заповедях — «поступи с ближним так раньше, чем он с тобой».

Отхожу в сторону, пропуская вереницу девушек с белыми кушаками, они проносятся мимо меня и быстро накрывают столик, ставят чайник с чашками и поднос с завтраком, склоняются в поклоне и тут же исчезают. Я ловлю Бай Лин за рукав, едва лишь она пытается исчезнуть вместе с ними.

— И вы не станете прислуживать за завтраком? — спрашиваю у нее я. Обычно служанки остаются.

— Этой недостойной показалось что так будет лучше. Ведь Госпожа Сан желает остаться с принцессой наедине. — наклоняет голову Бай Лин, выпрямляется и встречается со мной взглядом. В ее глазах мелькают веселые искорки. Вот паршивка.

Мы завтракаем вместе с химэ и я уже совсем собираюсь распорядиться поставить греть воду, потому что в ответ на «а давайте сходим в купальню» — химэ морщит носик, ну не нравится ей в общую купальню ходить, она предпочитает у себя в павильоне одна ванну принимать. Все еще не понимаю почему, в купальнях воды больше, там есть нагретые камни на которых так хорошо лежать, там есть умелые массажистки и прямо там могут множество косметических процедур сделать.

Но химэ против, так что в купальню я потом сама схожу, потому что могу себе позволить. Местные вообще на чистоте помешаны, особо рьяные могут в баню по три раза в день ходить и этим даже хвастаются… ну, учитывая, что они тут в двенадцати нарядах летом ходят ежедневное омовение становится суровой необходимостью. Так что я совсем уже собираюсь позвать Сору и распорядится насчет ванной для химэ, как к нам приходят гости. Какая-то служанка в темно-синем косодэ с белой накидкой поверх, постучалась в двери павильона и отказывается проходить внутрь, потому что ей «велено ждать ответа». Какого ответа? Ответа на письмо, разумеется. То самое что я отложила в сторону перед сном, потому что решила «подумать об том завтра». Вот и завтра наступило, а у меня в голове опилки. И сопелки и вопилки и все прочее, что сочиняю неплохо иногда. Но не сейчас.

Решив поговорить со служанкой чтобы та зазря, не торчала у дверей павильона, а прошла внутрь и хотя бы чаю попила, пока я буду над бумагой корпеть — я иду к выходу из павильона. Сбоку ко мне пристраивается все та же Бай Лин, у нее на поясе меч. Я кошусь на нее, думая о том, что в последнее время вокруг меня слишком много этой Бай Лин становится… и о чем она только думает?

— Негоже Госпоже Старшей Фрейлине Весенней Луны без сопровождения выходить. — говорит она в ответ на мой вопросительный взгляд. — Позвольте хотя бы этой недостойной сопровождать.

У входа в павильон, на вымощенной дорожке стоит девушка в темно-синем косодэ и белой накидке без рукавов поверх, она склонила голову, ожидая. Я приглашаю девушку внутрь, обещая чаю со сладостями и посидеть на мягких подушках пока будет ожидать, я и сама была служанкой совсем недавно и знаю каково это — весь день на ногах, пусть хоть отдохнет немного. Девушка отказывается, мотает опущенной головой и косится куда-то вбок, в кусты что растут рядом с дорожкой.

— Эй! Пст! Подойди сюда! — слышится из кустов. Бай Лин делает шаг вперед, ее рука ложится на рукоять меча. Но я уже узнала голос и качаю головой. Вот значит от кого было письмо, ну конечно. И вместо подписи — рисунок кисти для каллиграфии, напоминание об том самом дне, когда я стояла в беседке и мерзла, покрываясь пупырышками. Ему-то что от меня нужно?

— Господин Киехару. — говорю я, останавливаясь рядом с кустом. — Как же я рада вас видеть. Вы пришли за своей кистью?

— Вот еще! — возмущаются в кустах: — Что подарено, то подарено! Не будь я Киехару-но Киехара, славным потомком своего рода! Но не об этом речь! Ты почему меня игнорируешь, Кодама-сан⁈

— Игнорирую?

— Конечно! Я же вчера тебе письмо прислал и два часа в беседке ждал! Ты бессовестная!

— Ах, да… — теперь-то мне все понятно. Господин Киехару-но Киехара или как его зовут приятели — просто Кики, прислал мне письмо о встрече в той самой беседке, вот откуда «давно знакомая тропа» и «сосна устала ждать».

— Впрочем ладно! — пыхтят в кустах. — Ты уже придумала как?

— А? — не понимаю я. Мы с ним о чем-то договаривались?

— Как мне заслужить благосклонность Принцессы Весенней Луны⁈ Ты же должна была придумать!

Мы с принцессой Соно сидим на мягких подушках в Беседке Благостных Мыслей и наслаждаемся открывающимся нам видом на цветущие деревья. Да, слива уже отцвела и начала цвести вишня, или как ее тут называют — сакура. В этом году весна оказалась довольно холодной и потому сакура зацвела поздней чем обычно, а еще цветы оказались мельче и раскрывались дольше, а еще начали осыпаться уже на третий день, и чтобы успеть насладиться видом бело-розовых лепестков нам пришлось поторопиться и занять беседку сегодня же. В противном случае был велик риск что уже завтра мы застали бы голые ветви вместо бело-розовой красоты. А пропустить созерцание цветущей сакуры тут сродни святотатству, это ж целый год потом насмарку. Каждый приличный и уважающий себя человек обязан провести полдня, а то и несколько дней созерцая эту красоту и обязательно сложив как минимум один стих о красоте природы, хрупкости розовых лепестков, быстротечности красоты и всему такому. А уже после того, как лепестки опадут на землю и ветер закружит розово-белые вихри вокруг деревьев — написать что-нибудь о быстротечности бытия, глядя на голые ветки японский вишни. Моно-но-аварэ — печальное очарование вещей. Осознание того, что красота быстротечна и эти лепестки живут лишь несколько дней, горькое принятие того, что все рано или поздно заканчивается.

Вот и мы с химэ как и положено всем благочинным подданым Ямато — сидим на пяточках, наслаждаясь видом на бело-розовое великолепие прямо перед нами. Крыша беседки защищает нас от прямых солнечных лучей, легкий ветерок колышет установленные неподалеку полотнища бело-розового цвета, оттеняющие и усиливающие световой эффект, как будто вся беседка стоит в центре гигантских лепестков сакуры.

На низеньком столике рядом с нами — лист бумаги и кисть для каллиграфии, чернильный камень с вырезанным на нем свернувшимся драконом и вырезанная из яшмы квадратная печать, которая на самом деле служит пресс-папье, чтобы не дать внезапному порыву ветра разнести стихи по всему саду.

И по-хорошему сейчас Соно-химэ, как и должно высокой и уточненной даме — должна писать стихи о быстротечности бытия, но она просто сидит, подставляя лицо едва заметному ветерку и свежему воздуху. На ее губах играет легкая улыбка. На втором столике рядом с ней стоит чайничек и две чашки, две чашки со сладостями и коробочка с ее любимыми маринованными сливами.

— Как тут хорошо, Сан-сан. — говорит она, щурясь на солнечные лучи, которые местами пробиваются через листву и плетенную крышу беседки. — Как красиво!

— Угу. — буркаю я, оглядываясь. Беседка нам досталась не из лучших, конкуренция за беседки во время Созерцания Лепестков Сакуры в саду чрезвычайно высокая и ожидать что нам достанется Беседка Цветов Лотоса, что на берегу искусственного озера или же Беседка Феникса с потрясающим видом на сад и город — было бы излишне самонадеянно. Как я узнала от Соры, годом раньше химэ и ее свите вовсе не досталось беседки и цветение сакуры она смогла наблюдать только прогуливаясь в саду, потому как устанавливать там тенты и палатки было строжайше запрещено, а места в беседках расписаны так плотно что лезвие ножа некуда всунуть. Тем не менее в связи с новым фавором и явным вниманием Императрицы Рэнки к одной Весенней Луне в этом году, управляющий Масаши не смог устоять перед моим напором и скрепя сердце выделил нам Беседку Благостных Мыслей, что стояла явно на отшибе и вид отсюда был только на несколько деревьев, но предела восторгам Соно-химэ не было совершенно. Она даже в ладоши захлопала и запрыгала, когда узнала, что я договорилась о беседке. Так что сейчас мы с химэ сидим и наслаждаемся видом, чашечкой зеленого чая и сладостями, доставленными прямо с кухни — тамошние тоже стали испытывать определенный пиетет к Павильону Весенней Луны, тут все такие — чуют откуда ветер дует и заранее начинают принимать позы подчинения, нимало не смущаясь тем, что раньше к нам еду позже всех приносили.

— Прошу прощения. — слышу я голос Бай Лин снаружи беседки. — Они просили их не тревожить, господин…

— Господин Фудзивара Сайто. Передайте вашей госпоже и ее неугомонной фрейлине что господин Фудзивара Сайто желает нанести визит и перекинуться двумя-тремя словами… о жизни. Красоте лепестков, весеннему ветру и утренней росе… и все такое. — звучит ленивый голос, который я сразу же узнаю, и кожа на затылке покрывается мурашками. Это второй из троицы мажоров из той самой беседки.

— Кто там? — вытягивает шею Соно-химэ, потом поворачивается ко мне. — Это… это Господин Зимняя Флейта!

— Зимняя Флейта? — хмурюсь я, колеблясь между желанием приказать Бай Лин выкинуть любителя духовых инструментов пинком под зад, законным любопытством и пониманием что выкинуть из беседки кого-то с фамилией «Фудзивара» — может быть очень опрометчивым решением.

— Пожалуйста пропустите его. — говорит принцесса. — Это же Господин Зимняя Флейта.

— Как скажете, моя химэ. — киваю я и, обернувшись — делаю жест рукой. Бай Лин отступает назад и в сторону, склонившись в легком поклоне, явно недостаточном для обычной служанки перед представителем правящей семьи, но Господин Зимняя Флейта, кажется не замечает этого и просто проходит в нашу беседку. Уважительно кланяется на китайский манер — выставляя перед собой ладони и вкладывая левую в правую. Кто-то из девушек с белыми кушаками ловко кладет мягкую подушку.

— Уважаемая Госпожа Павильона Весенней Луны. — говорит он, выпрямляясь. Я имею возможность оценить его, в тот раз у меня не было достаточно времени, да и голова была занята совсем другим, но сегодня…

Господин Зимняя Флейта одет по всем канонам континентальной моды, на нем парадный сокутай, надлежащего цвета, конечно же в несколько слоев, когда-нибудь я наконец выучу что означают эти цвета и их сочетания… на голове у него черный головной убор каммури — калька с китайских шапочек чиновников императорского двора, в руках — обязательная для всех чиновников деревянная табличка. Ведет он себя чрезвычайно сдержанно, нарочито медлительно кланяется и так же медлительно — садится перед нами, кивает девушке с белым кушаком, которая ставит перед ним столик и наливает чаю в чашку. Он совсем не напоминает того развязного повесу что в тот раз лениво предлагал найти осла… или это не он предлагал? Во всяком случае идея «а давайте мы эту дурочку одарим своими заколками чтобы все видели, и никто не тронул» — принадлежит именно ему, а не этому стихоплету Господину Кики. Этого же во время беседы называли «Нара», а сейчас оказывается, что он — Фудзивара-но Сайто и Господин Зимняя Флейта.

Он выпрямляется и бросает на меня вопросительный взгляд. Точно, я же ему не представлена как подобает, он и его дружки видели меня без одежды, смеялись и тыкали пальцами, а имени моего они не знают. Сейчас скорее всего знают, но официально мы не представлены, потому что тогда я была служанкой низшего ранга и имени кроме «эй, ты» и «та самая» у меня не было и быть не могло. А сейчас я — старшая фрейлина, а значит фактически придворная дама. Следовательно…

— Меня зовут Кодама-но Аяко, я старшая фрейлина Госпожи. — кланяюсь я, про себя думая что формальности в этом мире позволяют не замечать очевидного и закрывать глаза на явное. Например, на то, что этому конкретному представителю Фудзивара я бы с удовольствием стальное жало заколки подаренной мне Мамочкой — загнала в ухо одним ударом.

— Этот недостойный может назваться лишь скромным именем старой флейты. — наклоняет голову этот Сайто, сразу же срезая меня на полпути. Я-то тут представилась полным именем да еще и должность свою выпятила, а он в ответ себя «недостойным» назвал и именем не стал хвастаться, хотя ранее для того чтобы пройти — представился как Фудзивара.

— Это Господин Зимняя Флейта, Сан-сан. — говорит моя химэ и улыбается, наклонив голову набок. — Господин Зимняя Флейта всегда был добр ко мне.

— Вы преувеличиваете, моя химэ. — наклоняет он голову, пряча лицо за своим веером. Моя химэ, думаю я, вот это поворот. Тоже мне собственничек нашелся…

— Сайто-сан замечательно играет на флейте и стреляет из лука! — выпаливает Соно, наклоняясь вперед. — А какие стихи он пишет! — она закрывает глаза и нараспев декламирует —

Осенний вид не привлекает взора.

В горах сейчас не встретишь никого.

Цветы осыпались…

И только листья клена

Пылают, словно ночью золотистая парча…

После ухода Господина Зимней Флейты в нашей беседке наступила тишина. Моя химэ была в восторге от визита, потому что «Сякухати-сан навестил меня однажды, когда никто не приходил» и вообще «он такой добрый и внимательный». На мой личный взгляд Господин Сякухати был самым умным из трех мажоров, что издевались надо мной в той беседке и как следствие — самым опасным. Однако он же первым в тот раз предложил решение, которое в мгновение ока превратило меня из уязвимой мишени в скандальную личность. Нужно смотреть на руки, так учили меня, смотреть на руки и не доверять языку. Слова — лишь слова, смотри на действия, Аяко. А действия того, кого в той беседки называли «Нара», пока не нанесли ни мне ни моей химэ прямого и непосредственного вреда, более того он помог мне в тот раз, именно он, а не Киехару-но Киехара, славный потомок древнего рода. Так что, если я кому и обязана защитой Трех заколок, так это именно Сякухати-сану а не Господину Кики.

Впрочем, все рано или поздно заканчивается, так же закончилось и наше время в Беседке Благостных Мыслей, направленный управляющим Масаши, к нам прибыл паланкин, в который изящно погрузили мою химэ и четыре дюжих носильщика неторопливым шагом понесли ее домой. Рядом с паланкином послушно семенила я, опустив голову, как и подобает скромной фрейлине рядом с ее госпожой. Вслед за нами семенили и пятеро Белых кушаков во главе с Бай Лин.

Через некоторое время мы все же прибыли к Павильону Весенней Луны и принцесса, сказавшись уставшей — с облегчением уснула, а я в свою очередь — скинула с себя лишние одежды, переодевшись в наряд подобный тому, что носят эти танцовщицы, не стесняющий движения и не превращающий тебя в манекена с шестью слоями шелка на тебе, — отправилась в павильон напротив, Павильон Хризантем.

Потому что слишком много вводных у меня в голове вдруг оказалось, слишком много информации, а с Мамочкой Фудзино мы вроде как союзники и потому сверить часы с ней показалось мне неплохой идеей.

Однако Мамочки Фудзино дома не оказалось, дома случилась Ичи и эта новенькая Си, которая раздражает меня своей неловкостью и желанием понравиться. Она быстро накрыла нам на стол и покинула беседку внутреннего двора Павильона Хризантем. Я проводила ее придирчивым взглядом, но нет, ни одна половица у нее под ногами не скрипнула.

— Она обучается. — в ответ на мой взгляд хмыкнула Ичи, наливая чаю из небольшого чайничка с изображением свернувшегося дракона на нем. — Не будь слишком строга к ней, Сан-сан.

— Мне и не нужно. — отвечаю я. — Пусть обучается.

— А ты ревнивая, ты знала об этом? — говорит Ичи, улыбаясь. — Не зря тебя к химэ приставили, такая как ты там и нужна. Давай, спрашивай. Я отвечу, а на что не смогу — передам Мамочке. Она с Ханами и Ни сейчас у Императрицы, там дневное чаепитие происходит… в очень тесном кругу.

— Вы тут в курсе что ваши секретные планы — не такие уж и секретные? — задаю я вопрос в лоб. Ичи вздыхает, ставит чайник на столик и поднимает голову.

— Секреты чем-то похожи на воду, Сан-сан. — говорит она. — Даже если возвести прочную стену, сырость по углам обязательно появится. Как не строй запруды, она будет протекать… но будет ли эта вода чистой?

— Хорошо, снова эти ваши загадки и намеки. — вздыхаю я. Ичи хочет мне сказать, что большой замысел, особенно связанный с перемещением людей и активов — скрыть сложно. Например, передвижение войск к столице никак не скрыть… но направить мысли наблюдателей в сторону другого плана, создавая дымовую завесу — очень даже можно. «Грязная вода» — это ложные планы, Ичи намекает что никто не в курсе их истинных планов… но я родилась совсем в другом времени и вооружена дедукцией, индукцией, анализом и синтезом, я помню слова старика Кассиана — сui prodest, ищи кому выгодно. Тут на Востоке слишком увлекаются конспирологией и усложняют все без надобности, мыслители на далеком Западе научились продираться сквозь дебри отвлеченных рассуждений с помощью простых инструментов, например Бритвы Оккама. И если применить Бритву к нашей ситуации, отбрасывая излишние сущности, все эти «почему войска идут к столице, может быть потому что им скучно стало» или «потому что Меркурий в ретрограде», то останется самый простой вывод — они идут, потому что им приказали. А ответ на следующий вопрос — кто приказал и зачем — в следующем ответе. Кому это выгодно?

Выгодно Императрице Рэнке, которая желает сохранить существующий порядок и ей нужны лояльные войска в столице. Выгодно военачальникам, которые обретут тем большее влияние, чем больше отрядов под их командованием будет сосредоточено в городе. Выгодно заговорщикам, которые мечтают отодвинуть Фудзивара от управления Империей. Выгодно многим — в зависимости от того, чьи это войска. Все, кто хоть что-то соображает и чувствует, как изменяется атмосфера во дворце — обязательно захотят иметь свои силы поближе, для того чтобы не пропустить нужный момент.

— К нам в беседку во время созерцания цветения сакуры пришел господин Фудзивара-но Сайто. — говорю я. — Он практически открытым текстом сказал, что грядет битва и что он — рекомендует не ввязываться в схватку, а встать над ней, ожидая, когда «великие ослабнут». Знаешь же эту стратагему про мудрую обезьяну?

— Господин Зимняя Флейта. — хмурит свои брови Ичи, отставляя чашку в сторону. — Что именно он сказал?

— Это все. «Непростые времена грядут» и «мудрая обезьяна ждет на горе пока тигр с драконом сражаются в долине». — вспоминаю я. — Важно тут то, что ваш заговор настолько не тайный, что даже придворные мажоры про него знают. Надеюсь, у вас все под контролем… и я бы хотела заранее знать когда именно мне придется хватать мою химэ в охапку и прятаться под татами, закрыв голову.

— Контролировать события совершенно — это майя. Иллюзия. Но когда… когда все начнется, мы найдем способ сообщить тебе. — уверяет меня Ичи. Не то, чтобы это меня успокаивает… я не понимаю всей ситуации, впрочем, я уверена всей полнотой информации тут никто не обладает. Императрица Рэнка и ее фракция в союзе с Госпожой Кагуя хотят отсрочить брак ее сына и, как следствие — вступление его в должность. А для этого в какой-то момент им наверняка придется вступить в конфронтацию с Фудзивара, а их слишком много, и они слишком сильны. Однако Лорд Мичитака, старший брат — желает одного, его средний брат — другого, не говоря уже о Лорде Токихиро, у которого своих дочерей нет, но когда такое было проблемой для знатного рода? Оказывается, хитрец удочерил и принял в свою семью не одну а сразу трех девушек, при этом каждая из них — писаная красавица и умница, хоть конкурс красоты объявляй. Хитрый ход, свою дочь воспитать и вырастить так чтобы по всем параметрам императорских смотрин подходила — сложно. Конечно можно, но сложно. Гораздо проще финт хвостом сделать — по всей стране организовать отбор девушек, которые вот прямо тютелька в тютельку проходят по всем параметрам и… сделать их своими дочерями. На данный момент, с провалом смотрин принцессы Акико и омраченной репутацией принцессы Сэнси его дочери — самые вероятные кандидатки на высокое звание невесты нового Императора. Следовательно, и бенефециаром всех событий во дворце пока является он. До этого момента он и Мамочка Фудзино были союзниками, но начиная с него — дорожки расходятся. Теперь ему выгодно как можно скорее смотрины своих троих дочек провести, а Мамочке — чтобы и они не прошли. Тайра же спят и видят, как Фудзивара от власти отодвинуть, Минамото — как свое прежнее влияние восстановить, их род напрямую от Императорского пошел. Сложная система сдержек и противовесов находится в хрупком равновесии пока все идет как надо и малейшая помеха, задержка — вызывает нездоровые бурления где-то в самых глубинах внутреннего двора и блуждания умов, которые могут закончиться чем угодно — от дворцового переворота и до гражданской войны всех против всех.

— Ты же знаешь, что Двадцать Смелых у нас в павильоне — подчиняются мне лишь до поры? — вопросительно уточняю я.

— Воительницы исполнят свою роль, когда придет время. — твердо говорит Ичи и я понимаю, что это все, на что я могу рассчитывать. Что они «исполнят роль». Какую роль и когда придет это самое время? Загадка.

— Смотри-ка у нас в павильоне гости. А я уж думала, что эта Кодама-но Аяко уже и забыла свою Мамочку… — во внутренний двор вплывает Госпожа Фудзино, метнув в меня внимательный взгляд. — Что же привело тебя в прежнюю обитель, высоко взлетевшая сочинительница скандальных стихотворений?

— Сочинительница? — изумляюсь я, не обращая внимания на мелкие подколки Мамочки Фудзино, это она скорее по привычке меня тыркает, чем на самом деле зло держит.

— А ты не знала? Твои стихи стали очень популярны… и не только во дворце. Уже и в столице повторяют стих про «нефритовый стержень». Вот уж поистине — из уст в уста… — Мамочка прикрывается веером, но я совершенно точно знаю, что за этим веером — улыбка. Открыто улыбаться Мамочка не умеет, любая ее улыбка несет в себе скрытый яд.

— Надо бы еще таких стихов написать… — бормочу я себе под нос и нисколечко не шучу. В самом деле, общественное мнение это ресурс и быть «популярной поэтессой» это лучше, чем просто безымянной фрейлиной, никогда не знаешь где и как это тебе пригодиться, пусть даже авторские гонорары в этом мире пока неизвестны.

— Ты сможешь? — наклоняет голову Мамочка. Ичи исчезает, подстелив мягкую подушку и налив чаю, а Мамочка занимает ее место напротив меня. Я же встаю и кланяюсь как и положено младшей перед старшей — уважительно, глубоко, оставаясь в поклоне достаточно времени, чтобы выразить эту самую степень почтительности.

— Добро пожаловать домой, Мамочка. — говорю я. — Ваша недостойная младшенькая ждала возможности прикоснуться к вашей мудрости и спросить совета у той, кто знает столь многое…

— Ты просишь моего совета, Маленькая Буковка? Не ты ли недавно уверяла меня что тебе нужно лишь ухо капитана, чтобы указывать путь среди бушующих волн? Что именно ты и есть тот самый навигатор, которого так сильно не хватает… как ты там сказала? «Старой, дряхлеющей и обветшалой лодчонке»? — она удобно устраивается на подушке и откладывает свой веер в сторону, а у меня бегут мурашки по затылку и по тому, как задеревенела моя спина я понимаю, что позади меня только что появилась Ханами.

Стараясь не выдать свои чувства, я очень медленно поворачиваю голову и встречаюсь с серьезным взглядом ее темных глаз.

— Я не говорила «дряхлеющая и обветшалая лодчонка», Мамочка. — говорю я, чувствуя, как пересыхает в глотке. — Добрый вечер, Ханами. Ты прекрасно выглядишь в своем новом наряде. Я принесла тебе гостинцев, вот. — я двигаю к ней черную, лакированную коробочку с нарисованной на крышке сценке из какой-то народной былины, тануки убегает от крестьянина по полю, явно сделав какую-то шалость. Крестьянин замахивается на тануки цепом и лицо у него достаточно злое, так что шуточка у Тануки-сана явно удалась. Кроме них на крышке нарисовано поле, речка и мост через речку. Внутри коробочки — аккуратно упакованы в пергаментную бумагу и обернуты листьями камелии четыре рисовых лепешки цубакимоти, любимые сладости Ханами. С моим новым статусом зайти на кухню и пожелать, чтобы мне упаковали коробочку — ничего не стоит. Ханами читает по моим губам и довольная — кивает, благодарит меня жестом.

— Ты ее избалуешь совсем. — ворчит недовольная Мамочка. — От сладостей слух становится хуже.

— Хорошо, что ей это не угрожает, да? — невинно спрашиваю я и Мамочка некоторое время глядит на меня, видимо подбирая слова, потом — вздыхает и сразу как-то оседает, становится меньше, как будто из нее воздух выпустили.

— Войска семьи Минамото уже в двух днях от столицы. — говорит она. — Госпожа Кино-но Като Тамако, в союзе с Лордом Токихирой, ей пообещали усиление влияния при дворе, ее старший сын Рю тайно обвенчался с одной из дочерей Лорда Токихира и никто не знает с какой именно. Смотрины новых невест для будущего юного Императора должны быть проведены немедленно, таковы требования двора, множество семей увидело в этом возможность для них самих продвинуть кандидатуру дочерей… наивные. Новая невеста будет из Фудзивара, однако из каких Фудзивара? Фудзивара слишком много при дворе, кого ни ткни — попадешь в Фудзивара. Ежегодные награждения выдающихся придворных уже давно превратились в перечисление семейного древа семьи Поля Цветущей Глицинии… мы были союзниками с Лордом То и его людьми… до этого момента. Готовься, Сан-сан, будь готова сама и пусть будут готовы твои разноцветные рыбки-танцовщицы… скоро у них будет много работы.

У меня в глотке пересыхает окончательно. Вот и все, скоро — это значит два, максимум три дня и дворец превратится в кровавую баню. Сомневаюсь, что войскам Минамото дадут войти в город, а единственный кто может разом открыть ворота во дворец, пропуская своих гвардейцев — лорд Токихира. Вот кто главный змей, младшенький среди братьев, капитан Имперской Гвардии, человек, которого никто не рассматривал как фигуру, ведь у него нет своих детей, нет дочерей которых можно было выдать за юного Императора… отчасти потому ему и доверили командование Гвардией внутри дворца — он фигура равновесная, ему пришлось бы договариваться. Но Лорд То сделал финт ушами и внезапно выяснилось что у него есть три дочери. Да, не родных и да, подозрительно точно подпадающих под все требования смотрин для невесты Императора, ну и что? Дочери? Дочери. Из семьи Фудзивара? Как есть из Фудзивара… теперь. Представляю как два старших брата сейчас себе локти кусают…

— Значит Лорд Токихира… — задумчиво говорю я, глядя на чашку с чаем. Несмотря на то, что в горле пересохло, пить совсем не хочется. Безопасность Императорского дворца обеспечивается высокими стенами, рвом и прочими фортификациями, но на самом деле — балансом сил. В самом дворце патрулирует Гвардия, подчиняющаяся Лорду Токихира, на воротах и стенах стоит дворцовая стража, подчиняющаяся капитану стражи Господину Кендзи. Господин Кендзи не состоит ни в каком клане и верен исключительно Императору и подчиняется только ему напрямую… однако Император ни разу не дал ему никакого приказа, а потому на самом деле он подчиняется управляющему Масаши и за все эти годы наверняка привык исполнять его указания. Как он поведет себя в решающий момент? Будет верен Императору? А если да — то какому?

— Воспользовавшись якобы случившимся инцидентом с «убийцей», который проник в ваш Павильон, Лорд То увеличил количество гвардейцев во внутреннем дворе. — замечает Мамочка и устало вздыхает.

— Вы… вы думаете, что «рыбки» смогут противостоять гвардейцам? У них нет доспехов, да и оружие скорее для дуэлей а не для боя в городе. — осторожно спрашиваю я. Два десятка девушек из «танцевальной труппы» может и умели обращаться со своим оружием, будь то тройной цеп, китайские шуаньгоу или гуань дао, но против слаженного строя бойцов в доспехах они не выстоят. Точно так же они ничего не смогут сделать против лучников в поле, но в городе у них есть шанс… против таких же как они. Хотя если вспомнить что сражение в эту эпоху здесь представляет собой череду дуэлей — то может быть. Но вряд ли. Череда дуэлей — для равных а не между благородными воителями и безвестными девками.

— Они сыграют свою роль. — уверяет меня Мамочка, так и не ответив на мой вопрос. — Они знают в чем заключается их долг. Знаешь ли ты?

Знаю ли я, в чем заключается мой долг? Мы с Мамочкой Фудзино сидим во внутреннем дворе Павильона Хризантем и пьем подогретый сакэ из маленьких чашечек. Сегодня Старшая Фрейлина Госпожи Внутреннего Двора и Срединных Покоев, Ее Величества Правящей Императрицы — особенно сентиментальна и меня это настораживает.

Рядом с нами сидит и Ханами, она развернула листья камелии и сейчас лакомится своими цубакимоти, едва ли не мурлыча от удовольствия. Вездесущая трехцветная Тама, считающая эту часть дворца своим домом, — свернулась в клубочек неподалеку на мягкой подушке и спит, я вижу, как вздымается и опадает ее меховой бочок. Ичи и Ни исчезли из поля зрения, накрыв на стол, вместе с этой несносной Си.

Сама Мамочка откинулась назад, на спинку из бамбука, что сразу за ее мягкой подушкой, давая усталой спине отдохнуть. Она не смотрит на меня, ее взгляд скользит мимо и видит что-то там, в пространстве за моей спиной.

Знаю ли, я в чем заключается мой долг? Конечно знаю. Он в том, чтобы не позволить всем этим добрым и возвышенным людям, пишущим такие замечательные стихи — зарубить меня или удушить шелковым шнуром или подвесить вниз головой над ямой с нечистотами или что они тут еще делают. Это как минимум. А еще у меня на попеченье моя химэ, девочка с большими глазами, невинной душой и белыми пальчиками, как у марципановых куколок. Мы в ответ за тех, кого приручили, а эту Принцессу Весенней Луны приручить чрезвычайно легко, она и малости рада. И… за нее я в ответе тоже, и хотя Ичи уверяет что такие как она всегда падают на лапки и никогда не пропадут, все же выжить и преуспеть — разные вещи. Уверена, что Соно-химэ выживет в любом случае, но не хотелось бы чтобы она продолжала жить как трофей того, кто сможет взять ее силой. Да и… разве долго цветет хризантема в саду? Боже, я уже и думать начала совсем как местные…

— Я знаю в чем заключается мой долг. — твердо говорю я, отвечая на вопрос Мамочки.

— Вот и хорошо. — кивает она устало. — Тогда слушай, Маленькая Буковка, слушай и понимай, ибо мне понадобится твоя помощь, помощь твоего павильона и помощь всех богов и духов на свете… — она опустошает свою чашку и аккуратно ставит ее на столик. Следую ее примеру, ставлю чашку и чуть наклоняюсь вперед, обратившись в слух. Мамочка начинает говорить. О том, что Императрице Рэнке на самом деле не нужно даже переворота, ее вполне устраивает как идут дела, ей нужно сохранить статус кво, три месяца назад у нее произошел выкидыш и это серьезно поменяло все планы на будущее. Рассчитывали, что у нее снова родится и сын и это дало бы еще двенадцать тучных лет мира и спокойствия — пока тот вырастет. Ведь юный господин Акута потому и назван так детским именем чтобы демоны-они не взяли его в свой мир, ибо все предыдущие попытки зачать ребенка проваливались. Вот и назвали его Акута, что означает «Мусор» или «Грязь»… или Акума, что значит «демон-они». Однако это спасло наследника лишь отчасти, он вырос очень добрым и мягким ребенком, но чрезвычайно болезненным. Состояние его здоровья внушает обоснованные опасения что юный господин Акута действительно не сможет осуществлять свои многочисленные обязанности, как и положено Императору. Потому все возлагали немалые надежды на беременность Рэнки, однако произошел выкидыш, а иных наследников у Императора не было… были слухи про то, что Госпожа Сидзука якобы понесла, но не более. В этой ситуации Фудзивара Мичитака, старший брат Рэнки и глава рода — настоял на смотринах своей дочери, принцессы Акико. И… проиграл. Благодаря неустановленным и таинственным обстоятельствам Акико не смогла пройти смотрины, ведь бедная девочка была совсем истощена видениями и бессонницей… подумать только, Рэнка травила собственную племянницу.

Каков результат? Мичитака выведен из игры, но зол как демон и ведет свое собственное расследование, в столицу прибыл Принц Рэндзи, он отправлен в ссылку, но, как и многое тут, эта ссылка бумажная, ненастоящая, он жил в пригородном поместье, в четырех часах ходьбы от столицы, а сейчас — его пригласили расследовать это дело, пригласили от имени самого Императора. Все его знают как поэта, ловеласа и трикстера, однако сейчас его пригласили расследовать странные обстоятельства вокруг состояния здоровья принцессы Акико. Если даже я поняла кто именно стоит за отравленным углем и кому это выгодно…

— Моей Госпоже и «идущим верным путем» нужен только мир и покой. — уверяет меня Мамочка. — Мир и покой — это то, что нужно всей нашей стране и вам с Соно-химэ. Я рада что ты пришла ко мне в гости сегодня. Завтра я пойду с визитом к Лорду Мичитаке, и ты — пойдешь вместе со мной. Нам нужно будет поговорить с ним. Теперь мы с ним союзники.

Я слушаю и киваю головой про себя отмечая, что Мамочка меняет союзников так же легко как весенний ветерок направление. Только что она была союзником с Лордом Токихирой, но с момента схода с дистанции принцесс Акико и Сэнси их дорожки разошлись. Теперь, неожиданно Лорд Мичитака и Императрица — союзники. Потому что им обоим невыгодны смотрины трех приемных дочек Лорда То.

Мне же не дает покоя один вопрос и я, собравшись с духом — задаю его. Я во дворце совсем недавно, но даже мне видно, что большинство царедворцев, всех этих придворных поэтов, чиновников, министров и прочих дармоедов — Фудзивара. Да, принцесса Акико сошла с дистанции, потому что не прошла смотрины по причине ментального здоровья, принцесса Сэнси была дисквалифицирована за неподобающие отношения с принцем Адзэти, но на очереди трое дочерей Лорда Токихира и даже если Мамочка каким-то образом устроит этим троим несчастный случай — в клане Фудзивара дочек на выданье — как колосков в поле, засеянном ячменем. Каждая будет только рада стать следующей Императрицей. Потому на мой взгляд вся эта возня может лишь оттянуть неизбежное, не более того.

— Человек, который очищает крышу во время снегопада должен понимать, что его труд напрасен. — говорю я вслух. — В поле глициний цветут сотни цветов, от того, что кто-то сорвет еще три — ничего не изменится. Поле цветов останется полем цветов, а тот, кто рвет цветы направо и налево — лишь заслужит славу жестокого человека.

— Ты учишься говорить как человек, Маленькая Буковка. — в уголках глаз Мамочки собираются тоненькие морщинки, но линия ее губ остается тоненькой ниточкой, вытянутой прямо через все лицо — справа налево. Ни намека на улыбку.

— Все благодаря вашим урокам, Окаасан. — склоняю я голову, понимая, что на мой вопрос так и не ответили.

— Ты и правда обучаешься. — кивает она. — Но увидев лишь часть картины думать, что знаешь, о чем все полотно… в поле глициний сотни цветов, это так. Но у каждого цветка свой хозяин, который хочет чтобы выбрали именно его. Троица братьев Цветущей Глицинии что растет во внутренних покоях — самые могущественные из всех и никогда не допустят чтобы выбор пал на другие цветы. Если… если последний букет выйдет из игры, то игра остановится до тех пор, пока у них не подрастут новые.

— Вот как. — задумываюсь я. Мамочка прямым текстом говорит о том, что трое родных братьев Императрицы Рэнки не допустят чтобы невестой и затем женой нового Императора стала бы кто-то другая. Это должна быть их дочь, в противном случае эта троица лишается прямого доступа к трону, а следовательно, и всей своей власти. Фудзивара не являются единым субъектом, их много и у каждой семьи — свои интересы. Те же Фудзивара Сайто или Фудзивара Канто, да мало ли… и если троица приемных дочерей Лорда Токихира не пройдут смотрины или на них кирпич с крыши упадет, вот сразу всем троим на головы — то три Лорда приложат все усилия чтобы остановить помолвку и свадьбу, а следовательно, и инаугурацию нового Императора до того момента пока у них не появятся новые кандидатуры. Ясно. Вызывает вопрос лишь то, что Лорд То — удочерил троих дочек сразу и кто мешает тому же Мичитаке поступить так же? Собрать под сотню девушек и разом объявить всех своими дочками, а там Мамочка запарится несчастные случаи устраивать, там уже огнемет нужен… но видимо я чего-то не понимаю как тут местный механизм удочерения действует. Быть не может чтобы Мамочка это не предусмотрела.

Наконец мне видна вся игра и вся доска, и даже почти все игроки. Вся эта история с отравлением Акико и позором бедной Сэнси — призвана остановить время, восстановить равновесие и поставить все на паузу. Императрица попросту покупает себе немного времени, она не собирается совершать переворот, она не устраивает реставрацию или революцию, она апологет статус кво, пусть все будет так как было — вот ее девиз. И ее Старшая Фрейлина, Мамочка Фудзино — помогает ей в этом. Получается мы на стороне консерваторов, да. В свою очередь Три Лорда Фудзивара из главной семьи — Мичитака, Ёримичи и Токихира — каждый желает продвинуть свою дочь и между ними что-то вроде джентльменского соглашения, они то ли позволяют друг другу выставить своих дочерей на смотрины, то ли ничего с этим поделать не могут… хотя после трюка, который провернул хитрый Лорд То — у меня возникают сомнения что все и дальше честно и по-братски останется. Мичитака и Ёримичи никого не удочеряли, а Токихира карты открыл в последний момент.

Интересно то, что каждый из Трех Лордов является нашим противником — ровно пока его дочка является кандидатурой на высокий пост… и становится нашим союзником, как только та сходит с дистанции. С ума сойти. Когда все это видишь, то остается только руками развести в крайнем изумлении, вот тут бы Екатериной Медичи быть, а не Кодама-но Аяко…

— Действительно, нельзя судить картину по части, а цветок — по одному лепестку. — говорю я, выражая свое уважение к прожжённой интриганке, глубоко кланяясь и признавая ее правоту. Похоже, что у Мамочки все под контролем и два десятка головорезок с оружием в нашем павильоне — лишь подстраховка. Такая вот гарантия что все будут себя вести как надо, и никто доску с фигурами не перевернет и не начнет играть вместо шахмат и шоги в нанесение тяжких телесных и старую добрую «кто первый умер, тот и проиграл». А значит я могу наконец расслабиться и перестать видеть в каждом кусте угрозу… завтра вот свожу химэ в купальни, ей там понравится. Да и собой надо бы заняться, есть у меня парочка мыслей — что купить, а что — сделать…

— М? — вопросительно наклоняет голову Ханами, которая уже успела прикончить свои цубакимоти и аккуратно закрыла коробочку черной, лакированной крышкой с тануки и крестьянином. Надо бы сегодня вечером химэ еще одну сказочку про хитрого Тануки-сана рассказать…

— Беседовать с вами — одно удовольствие. Ваша мудрость освещает мой жизненный путь. — склоняюсь я в поклоне перед Мамочкой. — Однако время позднее, а у этой недостойной есть обязанности в Павильоне Весенней Луны и…

— … ты знаешь Принца Рэндзи? Господин Осенних Покоев? Господина Да Рен? При дворе его прозвали фехтовальщиком словами… яростным шершнем, чье жало — стихотворения, которые он придумывает на ходу. — перебивает меня Мамочка и я замираю на месте. Опускаюсь обратно на подушку.

— Нет. К моему величайшему сожалению, я не знаю Господина Да Рен лично, хотя и наслышана о нем. — отвечаю я и это чистая правда. У придворных дам только и разговоров что о проказнике Рэндзи, он и его любовные приключения — самая сладкая тема для сплетен… его стихи и утренние записочки, написанные сразу после «ночи вздохов» — повод похвастаться перед своими менее удачливыми подружками. Говорят, что он обаятелен и сумасброден, что он умен и красив, а еще что он никогда не приходит во второй раз. Его стихи становятся неумирающей классикой, их цитируют, переписывают, их обсуждают и восхищаются ими. Говорят, что до его изгнания результаты поэтических турниров были донельзя предсказуемыми — всегда выигрывал он. Говорят, что даже ввели отдельную категорию, чтобы не отнимать заслуги у остальных, был титул победителя, а был титул «Принц Рэндзи» — отдельный, чтобы не награждать его каждый раз. Так что и правда жаль, что я не знаю его лично… интересно было бы взглянуть насколько вся эта репутация оправдана.

— У Господин Да Рен очень острый ум и внимательные глаза. — говорит Мамочка. — И он будет расследовать дело о… болезни принцессы Акико.

— Вот как. — тут я сдерживаю комментарий «а, это когда вы ее отравили?» и опускаю глаза. Мамочка мало того, что ее травила, так еще и меня чуть не удушили, подставив за это отравление, Аканэ обвинила меня в колдовстве. То ли сама такая дурочка, то ли с наущения Мамочки. Мне удалось вывернуться и привлечь внимание Мамочки, а Аканэ пропала и подозреваю, что навсегда.

— Принц Рэндзи имеет уши и глаза при дворе… даже среди моей свиты. Он неминуемо выйдет на тебя. — говорит Мамочка и я наконец понимаю зачем она остановила меня, когда я уже собралась уходить. «Такой убийцы как ты, Сан-сан нам уже не найти» — так кажется Ичи сказала мне в тот раз?

Я не собираюсь убивать Принца Рэндзи, тем более что он мне пока ничего еще не сделал… но насколько это серьёзная угроза?

— Ты была заподозрена в колдовстве, об этом знают не только в моей свите, но и в прачечной, а слухи разлетаются по дворцу быстрее чем птицы. Скрыть это не получится. — объясняет Мамочка. — Точно так же никуда не скрыть и то, что сейчас ты — Старшая Фрейлина Принцессы Соно… ты понимаешь, что это значит?

Я поджимаю губы. Конечно, я понимаю. Как минимум это бросает тень на Соно-химэ, а как максимум — выставляет ее соучастницей. Но ведь там была эта Аканэ…

— К сожалению та самая Аканэ, которая созналась в том, что травила принцессу Акико — исчезла без следа. — вздыхает Мамочка и у меня едва глаз дергаться не начинает. Как это — исчезла без следа? У вас на руках исполнитель преступления, вы чего? Как можно было ее упустить? Будто я не знаю как в этом времени следствие ведется, вздернули на дыбу, парочку острых бамбуковых щепок под ногти и горящими вениками по пяткам, тут и святой признается во всех грехах, а вы чего?

— Увы, это не моя епархия. — разводит руками Мамочка. — Я просто передала ее гвардейцам, дальше этим должны были заниматься чиновники из Канцелярии Императора, специально назначенные на это дело.

— Но… разве дело не закрыто? Исполнительница схвачена… — бормочу я себе под нос.

— Для обычного чиновника, поставленного на расследование дела этого достаточно. — уверяет меня Мамочка. — Но для Господин Да Рен… он славится своим умением докапываться до истины.

— Ксо. — говорю я. Нет, ультимативная истина тут в том, что я во всем этом безобразии не участвовала вовсе, я тут мимо проходила, так что тут я чиста, однако нельзя не признать, что со стороны все выглядит подозрительно. Кроме того, как только следствие до меня дойдет, то деятельный следователь ко мне все эти чудесные методы вызнавания истины и применит. Недаром ее еще называют «подноготная»… когда под ногти острые и горящие бамбуковые щепки загоняют — много чего всплывает. Вряд ли с химэ так обращаться станут, она все-таки знатная дама, не чета мне, но и она в конечном итоге пострадает, даже не хочу знать как именно. Что же тогда? Принц Рэндзи должен умереть? Переодеться ночью в темное и немаркое и выйти прогуляться?

— Вот. — на столик ложится сложенный вчетверо листок бумаги. — Он будет в Павильоне Осенней Грусти, сразу напротив Беседки Цветов Лотоса, а тут — схема внутренних помещений его павильона. Отмечена его спальня. Он только сегодня прибыл во дворец, наверняка устал и заснет рано.

Говорят, что человеку, у которого в руках молоток все проблемы кажутся гвоздями. Говорят, что тигр не может сменить своих полос, а тигр-людоед никогда не бросит своей привычки прогуливаться в ближайшую деревню во время полнолуния. Мамочка не сказала мне «убей его», никакого прямого приказа не было, это я сама должна была додумать все остальное. Решению, которое ты приняла сама, пусть и под давлением обстоятельств — доверяешь больше.

Я вернулась в Павильон Весенней Луны, убедилась, что принцесса заснула, отпустила Сору и Идзуми заниматься своими делами, убедилась, что караулы боевых танцовщиц выставлены как надо, разрешила Да Хэй тренироваться во внутреннем дворе, когда химэ там нет. Эта несносная Бай Лин предложила мне поучаствовать и эдак дерзко на меня взглянула, так что я переоделась в легкий наряд как у них — красные шаровары, легкие туфельки из кожи по ноге, красный же камзол, кожаные наручи и широкий пояс-кушак на талию, взяла бамбуковую палку и некоторое время провела, размахивая ею и прыгая из стороны в сторону чтобы согреться.

Эта Бай Лин оказалась довольно неплоха в фехтовании, но как я и подозревала — скорее в дуэльном фехтовании, типичный южно-континентальный стиль, красиво, зрелищно и почти бесполезно против полностью одоспешенного воина. Впрочем, в этом времени вряд ли у кого есть полный латный доспех, хотя даже то что я видела на гвардейцах, кираса, наплечники и шлемы — в состоянии изрядно усложнить жизнь такой как Бай Лин, она приучена сражаться с такими же как она сама. Интересно, да? Это не военная школа, это дуэльное гражданское фехтование, когда один на один, с одинаковым оружием и по правилам. Кто же они такие? Где на континенте учат подобному? Это не Северная школа со своими широкими стойками, размашистыми ударами и силовой структурой, а Южная школа стала популярной только после того, как монголы захватили северный Китай, вынудив многих мастеров эмигрировать на юг и уже там — основать новые течения. По крайней мере так я думала раньше, но в этом мире история пошла другим путем… или же та история что я изучала была неверной.

— Вы сдерживаетесь, Сан-сама. — говорит мне Бай Лин. У нее учащенное дыхание, грудь вздымается вверх и опадает вниз, она раскраснелась, в руках она держит бамбуковую палку, опустив ее вниз.

— Ты довольно сильная фехтовальщица. — отвечаю я, в свою очередь опуская палку вниз. На удивление у меня не сбилось дыхание, я ни капельки не устала, у меня даже бисеринок пота на лбу не выступило, а ведь мы с ней только что добрых минут двадцать друг с другом палками размахивали. Это преимущество моей техники фехтования с минимальными движениями и максимальным эффектом… или же мое тело, тело Аяко — неожиданно оказалось сильнее и выносливее чем я о нем думала?

— К сожалению я не соперница вам. — кланяется Бай Лин, при этом удерживая свою палку обратным хватом вдоль предплечья. Еще один привычный жест, выдающий в ней человека, который привык повсюду ходить со своим мечом… и не привык кланяться как служанка. Она кланяется как равный равному и это ее выдает. Впрочем, я уже решила, что мне нет дела до их прошлого, мне есть дело до того, куда именно они повернут свои клинки, когда придет пора… и пока я склонна к тому, что два десятка танцовщиц в нашем павильоне — это скорее угроза, чем защита. Если я установлю с ними личные взаимоотношения, если мы станем чуточку более близки…

Я смотрю на эту Бай Лин. Если я дам ей пару советов, если я стану ее «учителем»… тут принято уважать своих учителей, но для того чтобы стать учителем — нужно сперва показать что у меня есть чему поучиться. Что же…

— Слишком размашистые удары. — говорю я. — И подумай о том, что будет, если ты столкнешься с воином в доспехах. Твои удары… — я поднимаю палку. — Давай покажу. Ан гард!

— Хай. — ее палка поднялась вверх, она приняла свою стойку. — Я атакую, Сан-сама!

— Да. — жду короткую секунду и вот уже Бай Лин снова атакует, демонстрируя все разнообразие своих техник и явно наслаждаясь собой и своими умениями, тем как свободно она падает ниц, обозначая режущий по лодыжкам или взвивается вверх, обрушивая удар сверху вниз прямо на голову, или разворачиваясь как стремительный торнадо…

Сосредотачиваюсь до предела, концентрируюсь, мне нужно показать себя с лучшей стороны. В отличие от мятущейся словно феникс в пламени пожара Бай Лин, я — словно скала. Никаких излишних движений. Поднять ногу — едва-едва и бамбуковый «клинок» проносится под моей стопой, каскад взмахов, но ни один из них не является атакой и потому я не двигаюсь. Прыжок вверх и вот уже Бай Лин падает вниз, с ударом и я — делаю полшага правой ногой, разворачивая корпус и перенося центр тяжести назад, убираю голову, развернув шею и пропускаю удар мимо, волна возмущенного воздуха овевает мне лицо. Выпад! Пропускаю его мимо, позволяя бамбуковой палке пройти рядом. Мы совсем рядом, кажется, я даже чувствую жар от ее разгоряченного тела, вижу ее темные, расширенные зрачки, капли пота на лбу, знаю, как она будет двигаться сейчас… она вскидывает палку. Сейчас будет удар по диагонали, ее достали эти «кошки-мышки», когда она не может дотронуться до меня и сейчас она рубанет так, чтобы было сложно уйти, вынуждая парировать.

Шаг вперед! Палка замирает в воздухе, а я вижу эти темные глаза совсем близко. Бай Лин — сглатывает, не в силах опустить голову. Наверное, потому что ей в подбородок упирается конец моей бамбуковой палки, которая зажата между нашими телами и направляема моей правой рукой снизу.

— Как я уже и говорила, Сан-сама. Вы — сдерживаетесь. — тихо говорит она. — Пожалуйста, отпустите меня.

Отпускаю ее руку с палкой (и когда я успела перехватить ее запястье?), отмечаю, что стопа моей правой ноги стояла позади ее левой, блокируя ее движения, она не смогла бы отпрыгнуть или шагнуть назад.

— Твои удары. — говорю я и качаю головой. — Вы не воины и вы не убийцы. Вы — дуэлянты. Как бы вас получше назвать… — лучшее название — «спортсменки», но такого слова тут пока нет. Убираю свою палку, обозначаю легкий поклон. — Спасибо за поединок, Бай Лин. Спокойной ночи.

— Но… — она мнется на месте, потом решается и поднимает голову. — Сан-сама! Пожалуйста, научите меня!

— Чему? Как дерзить своим старшим? Как я вижу, ты это уже умеешь весьма изрядно. — поддеваю ее я. Уверена, что за этой сценой сейчас откуда-нибудь да смотрят ее Белые Кушаки, ее боевая пятерка. Интересно — они умеют работать слаженной группой? Скорее нет, чем да. Слаженную группу выдают мелочи, те кто умеют замечать такое — видят как те, кто умеют работать в группе — никогда не сталкиваются, никогда не мешают друг другу, а еще — почти не разговаривают по мелочам, они — как единый организм. Такого я за Белыми Кушаками не замечала… да и молодые они еще.

— Пожалуйста! — Бай Лин опускается на колени, и я поднимаю бровь. Вот даже как. Хорошо, значит она все же воительница… по местным меркам, когда бой — это череда дуэлей. Вот что я неправильно считала. Для нее важно ее искусство, ее гордость… это значит, что если ей придется выбирать между приказом нанимателя и своим искусством… И пусть это мелочь, но как учили меня в свое время — мелочей не бывает. Из таких вот небольших песчинок вырастает гора доверия. Лояльности. Может быть, я зря тут пытаюсь соломку подстелить, но… пусть даже такая связь лучше, чем никакая. И потом, если я установлю неформальные отношения с Бай Лин и остальными — может быть они хотя бы немного поколеблются прежде, чем…

— Ты хочешь стать моей ученицей? Ладно. — киваю я, обернувшись. Взвешиваю в руке бамбуковую палку. — Тогда вот тебе первый урок. Ан гард!

Огромная, жемчужно-молочная полная луна висит в темном небе над Императорским Дворцом, а я сижу на крыше нашего павильона, одетая в темное и немаркое, у меня закрыто лицо, за поясом короткий кинжал, через плечо — моток крепкой веревки. В другое время я бы обязательно полюбовалась ночным светилом в небе, но сегодня оно раздражает меня своей неуместностью и тем, что освещает все вокруг слишком уж сильно. Хоть бы тучку на небе…

Я не собираюсь убивать Принца Рэндзи. Слишком уж явно Мамочка пытается натравить меня на него, а у нее каждое слово с подвохом, она слишком умная на свою собственную беду, такие как она частенько в своей же собственной паутине потом запутываются. Не знаю, чем именно Господин Да Рен Мамочке насолил, да так что она готова на него всех псов спустить, но быть ее карманной убийцей не собираюсь.

И нет, у меня нет бзика насчет «сакральности человеческой жизни» и всего этого «не убий». Человечество два миллиона лет только и делало что убивало себе подобных и я — не исключение, я тоже следую этой славной традиции. Однако плясать под дудочку Мамочки Фудзино — себя не уважать. Аканэ вон попробовала и где она сейчас?

Так зачем же я, уважаемая Старшая Фрейлина Принцессы Весенней Луны, Кодама-но Аяко — сижу на крыше в час Крысы, одетая в темное и немаркое, с ножом на поясе и мотком веревки через плечо?

Не знаю. Что-то странное происходит со мной, и я хочу найти ответы, но сперва нужно правильно поставить вопросы, ведь так? Например — почему некая Кодама-но Аяко совсем не вспотела во время поединка с Бай Лин? Та, конечно, восхитилась, сказала что-то про «грациозность воительницы», дескать мастер не тратит лишних усилий и вообще, минимальными стараниями — максимальный результат, но я-то знаю, что тут не в движениях дело. Я — концентрировалась, была вовлечена, я неминуемо должна была устать, потерять концентрацию, но… нет.

И после урока с этой мечницей — во мне все еще клокотала энергия, требуя выхода. Мысленно я решила, что останусь в павильоне и никуда не пойду, не хватало еще во имя Мамочки по крышам скакать, прямого приказа не было, да и не подчиняюсь я ей, а что не поняла намеков, ну так тупая я, чего уж тут. Какой с дурочки спрос? Учитывая обычный образ действий моей любимой бывшей начальницы, можно и на засаду нарваться, с нее станется обоим сторонам подыграть. Так я решила. Но уже через полчаса, лежа на спине и глядя в темный потолок, через полчаса счета белых овечек и попыток медитировать, выкинуть из головы Принца Рэндзи вместе с Мамочкой, темными глазами Бай Лин, которая теперь зовет меня «Сан-сенсей», уже через полчаса я откинула одеяло села на своем футоне и, четко и внятно — произнесла ругательство. Ксо.

Мне нужны ответы. Почему в мою самую первую вылазку я едва могла себя подтянуть на свой собственный рост, а сегодня — вспорхнула вверх как птичка, не замечая ни высоты, ни собственного веса? Почему, когда я бегу по крыше, ноги сами собой находят безопасный путь и я не издаю ни звука, как это вообще возможно? Я — сильнее, быстрее и координированней чем я сама полагала. Но как это возможно? Кодама-но Аяко — дочка архивариуса… откуда у нее такие умения? Что знает этот чертов Принц Рэндзи? Расставлена ли этой ночью засада в Павильоне Осенней Грусти?

Эти вопросы вздернули меня на ноги, вдели в темное и немаркое, заткнули нож за пояс и выбросили на крышу.

Крыша под ногами — черепица, чуть шершавая, ещё хранящая дневное тепло, и я скольжу по самому коньку, там, где черепица уложена плотнее и не скользит, там, где меньше всего шансов сдвинуть что-нибудь и отправить вниз со звонким грохотом. Ночь тёплая, почти летняя, воздух неподвижен и насыщен запахом цветущих слив из какого-то сада внизу, откуда-то тянет дымком — не пожаром, просто кто-то разжёг жаровню, — и ещё чем-то сладким, смолистым, то ли лаком с деревянных перил, то ли благовониями из чьего-то открытого окна. Луна — огромная, яркая, заливает всё вокруг молочно-белым светом, и я двигаюсь короткими перебежками от тени к тени, от одного навеса к другому, от декоративного дракона на углу крыши — холодного, шершавого под пальцами, с отбитым когтем на левой лапе — до следующего.

Там, где крыши не сходились вплотную, я разгонялась по скату, отталкивалась от самого края, перелетала через провал и приземлялась на обе ноги и руки сразу, мягко гася звук и инерцию, и сразу замирала, прижавшись к следующему коньку. Там, где нужно было спуститься — цеплялась пальцами за резной карниз, уходила вниз на вытянутых руках и отпускала в последний момент, падая мягко, на носки, чуть присев, не издав ничего кроме едва слышного шороха. Там, где нужно было подняться — находила пальцами щели между камнями фундамента, между досками галереи, между завитками деревянной резьбы, и тело шло вверх легко, почти без усилия. Мое тело продолжало меня удивлять. Нет, я знаю, как нужно красться, проделывала это сотню раз если не больше, но сейчас мне как будто было легче чем когда-либо.

Патруль я услышала раньше, чем увидела — сперва звяканье металла о металл, негромкое, ритмичное, в такт шагам, потом скрип подошв по каменным плитам галереи, и я уже была за парапетом, уже лежала на черепице, вжавшись в неё всем телом — тёплая, шершавая глина под щекой, под ладонями, под коленями. Трое из Императорской Гвардии. Они шли по галерее, огибающей внутренний сад — три фонаря качались в такт шагам, бросая на колонны и стены длинные, переламывающиеся тени. Доспехи на них были пластинчатые, из узких лакированных полосок, уложенных горизонтально и стянутых шнуром — красным у среднего, у двух крайних синим, — и поверх доспехов широкие рукава придворного платья, пёстрого, с крупным узором, неуместно нарядного для ночного обхода, как будто их выдернули прямо с какого-то пира и поставили в строй. За спиной у каждого — юми, большой, асимметричный, почти в рост человека, колчан со стрелами на боку, и мечи в лакированных ножнах, подвешенные низко, почти у бедра. Средний что-то сказал негромко, правый засмеялся — коротко, носом, — и они прошли мимо, фонари качнулись за поворотом и пропали, и ещё долго было слышно, как затихают вдали мерные шаги.

Некоторое время я так и лежала, вжавшись в теплую черепицу на крыше и обратившись в слух. Патруль прошел, над головой все так же расстраивала меня ярким светом полная луна, где-то далеко-далеко — залаяла и завыла собака. Снова наступила тишина.

Я переждала еще и на счёт «двадцать», — двинулась дальше.

А вот и Павильон Осенней Грусти показался впереди, с закрытыми ставнями, резные карнизы его крыши чернели на фоне светлого ночного неба чёткими зубцами. У входа горел одинокий фонарь — неяркий, янтарный, — и круг его света лежал на утоптанной земле ровным пятном, не достигая ни до левого угла павильона, ни до правого. Щели в ставнях были темны. Я остановилась на коньке ближайшей крыши и смотрела — на ставни, на фонарь, на то как лежат тени и где именно они густеют до непрозрачности. В саду за павильоном стрекотали цикады — ровно, без пауз, — и этот звук был сейчас самым надёжным из всего что я знала: пока стрекочут, внизу тихо.

Напротив Павильона Осенней Грусти — был пруд с Беседкой Цветков Лотоса, тот самый на котором танцевала Бай Лин и ее подружки, в то время как Императрица наблюдала за ними, сидя на мягких подушках рядом с Госпожой Кагуя.

Сидя на краю крыши я прикинула расстояние. Перепрыгнуть не выйдет, Павильон Осенней Грусти расположен наособицу, придется спускаться и скользить вдоль стены, уже потом — преодолевать стену или иметь дело с ловушками у дверей. Почему-то я не сомневалась в наличии ловушек. Или там все-таки засада? Трое, нет, пятеро мужчин с мечами, готовые к тому, чтобы напасть. Вместо Принца Рэндзи — тряпичная кукла, свернутое одеяло, манекен с надписью «Обманули!» под тонкой простыней. Как только я замахнусь — рухнут перегородки и в комнату ворвутся мечники… и, судя по всему, зарубят на месте. И Мамочке даже не придется пальцем тыкать, все и так ясно, Принц Рэндзи раскрыл заговор, вот она — приспешница коварной Принцессы Весенней Луны, ее карманная убийца — лежит на полу двумя кусками в луже крови. Скольких же кроликов одним этим камнем Мамочка убьет? И от Рэнки подозрения отведет, и виновница уже померла… вдобавок и Соно-химэ подставит. А за нее никто потом мстить не придет, идеальная жертва на заклание, кому бы то ни было — будь то Лорду Мичитаке или Лорду Токихире или самой Императрице… да кому угодно.

Вглядываюсь в темную громаду Павильона. Еще можно повернуть назад, думаю я, повернуть и сделать вид что ничего и не было, никуда не выходила…

Выдыхаю, хватаюсь кончиками пальцев за карниз, скольжу вниз, повисаю, разжимаю пальцы и мягко пружиню ногами, об землю, перекатываясь в бок. Исчезаю в тени у стены.

Большинство павильонов во внутреннем дворе Императорского Дворца устроены примерно одинаково, это большой прямоугольник, где стенами служат переходы и коридоры, в одной из сторон прямоугольника — возвышается основное здание, обычно в несколько этажей. Иногда таких вот зданий может быть несколько, у Госпожи Кагуя Павильон Сосен и Цитр имеет по такому вот зданию на каждой из сторон, кроме восточной — чтобы не заслонять восход.

Павильон Осенней Грусти бонвивана, любовника, поэта и по странному совпадению обстоятельств еще и детектива Принца Рэндзи ничем не отличался от остальных таких же, а по своим размерам был даже меньше, чем наш Павильон Весенней Луны. Одинокое здание и квадрат стен-переходов вокруг. Где-то там в центре — внутренний дворик или атриум как его называют в старой Европе. Хотя сейчас-то Европа как раз молодая… мда.

Я лежу на крыше Павильона Осенней Грусти, вжимаясь всем телом в остывающую после жаркого дня черепицу, сделанную из коры местного кипариса, и смотрю внутрь дворика-атриума. Зрелище, что предстало передо мной заслуживает отдельного описания, я-то рассчитывала либо на засаду, либо на то, что никто ничего не подозревает. И в том, и в другом случае все должно было быть, как всегда, все должны были спать или делать вид что спят, фонари должны были быть погашены, кроме парочки ночников, одного у входа и другого в центре дворика. Хорошая засада так и должна быть устроена, что тот, на кого она расставлена — не заметит, пока не попадет в нее.

Однако сцену в атриуме Павильона Осенней Грусти обыденной не назовешь. Для начала тут полным-полно фонарей, пару десятков, не меньше. Однако все они выставлены в одной стороне, у дверей помещения, выходящих во внутренний дворик. Так что возникает странная картина — половина двора освещена, вторая же погружена во мрак. Посередине, в самом центре дворика, в чайной беседке — поставлен столик. За столиком сидит мужчина в темно-лиловом одеянии в черной чиновничьей шапочке на голове, в руке у него кисть, перед ним стопка бумаги. Чуть в стороне — чашка для сакэ и белая фарфоровая бутылочка, наверняка наполненная этим напитком. Со стороны — типичная картина местного аристократа, которых хлебом не корми, а дай стих сложить… что в общем и неудивительно, если учитывать что популярностью у дам здесь пользуются не те кто может врага пополам мечом развалить или там провинцией управлять, а те, кто лучший стих сложит и сумеет в эти пять-семь-пять-семь-семь слогов уложить и намек на время года и разницу в социальном статусе и конечно же свое желание все же залезть под двенадцатый слой одеяния. Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам…

И да, само по себе явление Принца Рэндзи (а я уверена, что это именно он там сидит) — не удивительно. Он и должен сидеть за низеньким столиком с кистью для каллиграфии в руке, а перед ним должна быть стопка бумаги, чернильный камень, пресс-папье из яшмы или нефрита, какой-нибудь мифический зверь, скорее всего талисман рода. А он сам и должен хмурить брови и кусать себе губы, глядя на белый лист бумаги и выдумывая что-то в духе «я вам пишу, чего же боле».

Удивление вызывало время. Час Крысы закончился, только что начался час Быка, на небе обильно высыпали звезды, Хранитель Времени перестал бить в гонг, дворец заснул, на ногах осталась лишь ночная стража и то, я-то знаю, как эти бездельники в караулах спят… в это время достопочтенные джентльмены и дамы из высшего света заняты совсем другими делами. Те, кому повезло разделить ночь с возлюбленными — мило развлекаются, играя в уточек-мандаринок на пруду, тучку и дождик и вообще пасутся среди лилий, изучая благословенные изгибы, предаваясь языческим радостям жизни. Те, же к кому среди ночи никто не сдвинул перегородку-сёдзи с коротким «не бойся Маша, я — Дубровский» — спят и видят седьмой сон. Бдеть по ночам тут не принято, хотя бы потому что для такого вот бдения нужно полуночное масло жечь, а очищенное масло с ароматическими добавками для запаха — стоит дорого. И даже так — все равно местные светильники и фонари нормального света не дадут, писать стихи при таком освещении — только глаза портить. И это первое что вызывало удивление — время для полуночного бдения Принца Рэндзи.

Это можно было бы списать на чудаковатость конкретного персонажа, о нем по двору много слухов ходило, но кроме странного выбора времени для написания стихов было еще кое-что. Низенький столик перед ним был слишком большим для него одного. И на противоположной от него стороне столика — лежала такая же стопка бумаги, на специальной подставке — кисть. Тушечница. И самое главное — вторая чашка для сакэ.

Это приглашение.

Приглашение от Господина Да Рен, Хозяина Павильона Осенней Грусти, Принца Рэндзи было оформлено на дорогой бумаге, с тиснением и водяными знаками, сложенной в замысловатый цветок и пахнущей сандалом. При этом присланный принцем гонец потрудился во всеуслышание объявить и содержание письма, дескать хочет его господин нанести визит Весенней Луне, потому как никогда прежде в этом павильоне не был и ей лично свое почтение не засвидетельствовал, а это страсть какое упущение. Представляю как уже завтра по всему дворцу будут слухи ходить про этого Рэндзи и мою химэ, она и так-то особой репутацией в плане высокой морали не отмечена, а тут еще и этот в гости намылился.

При этом сама химэ сидит довольная как кошка, которая только что крынку сметаны навернула, и румянец у нее на щеках и глазки блестят и рукава то и дело поправляет, в нетерпении на дверь поглядывая. Ведь ответ на письмо был составлен тут же, химэ велела принести ей чернильницу, кисть и бумагу, уселась за свой столик в спальне и высунув от усердия кончик языка — написала стихотворение о том, что какие-то цветы цветут, птички поют, небо голубое, вода мокрая, а вы, принц Рэндзи — всегда желанный гость и приходите прямо сейчас, вот. Как по местным меркам довольно бесстыжее письмо, обычно дама и кавалер как минимум тремя письмами обмениваются прежде, чем свидания назначать, однако как я уже и говорила, репутация у химэ все равно ни к черту, упавший в реку дождя не боится, а принца она оказывается тоже втайне обожала, как и все придворные дамы. И вообще — вот ко всем он в спальни прокрадывался, а к ней нет, что она — рыжая, что ли? Вот.

Ответ был свернут в оригами, эдакой симпатичной маленькой птичкой, и отправлен адресату. Химэ же развила бурную деятельность, приводя себя в порядок, я ее в первый раз такой видела. Все-то ей не так было и верхнее одеяние недостаточно персикового цвета и рукава не той длины, и волосы два раза пришлось укладывать, и рисовая пудра плохо ложится, давай свинцовую наложим, Сан-сан.

Ну тут уж я рогом уперлась, отравление тяжелыми металлами это не шуточки, там и в психике потом изменения идут, а у нас психика и так недостаточно устойчивая, нечего гадость себе на лицо мазать.

В конце концов суета и суматоха улеглась, химэ все еще не до конца удовлетворенная как она выглядит все же смирилась с суровой реальностью и приняла ее как есть. Уселась в беседке во внутреннем дворе и велела ей чаю принести, ожидая визита скандального ловеласа и Дон Жуана. Местный Казанова задерживался, так что мы с химэ вели неспешную беседу и играли в шоги, она на удивление неплохо играла, даже заставила меня пару раз напрячься. Сама же химэ не сильно-то была вовлечена в игру, больше на дверь поглядывала и разговаривала обо всем на свете. О том, что умебоси, ее любимые маринованные сливы, пусть и стали мельче в последнее время, зато заметно вкуснее, такая приятная кислинка в них появилась. О том, что юный наследник, старший сын Императора очень плох, здоровьем слаб, а ведь скоро его день рождения, каждый год в это время фестиваль устраивали, с красивыми фейерверками, а вот будет ли в этом? О том, что трехцветная Тама на днях в саду павильона птичку поймала и птичку было очень жалко, но и Таме тоже кушать надо и что она попросила Сору обменять птичку на рыбку, которую на обед принесли. Тама поворчала, но птичку отдала, а у птички было крыло помято, но она быстро оправилась и улетела, это так хорошо, что Тама ее не съела. А еще она беспокоилась что наместник Татибана так и не ответил на ее письмо, ведь он отправил ей письмо, она ответила на его письмо своим, а он так и не ответил, а ведь для приличия нужно хотя бы тремя письмами обменяться, ну после того, как… ну ты понимаешь, Сан-сан! Я понимала, кивала, смотрела на доску с фигурками на ней, подливала химэ чаю, задавала вопросы и сдерживала зевоту, потому что полночи по крышам прыгала, не выспалась.

А химэ рассказывала о том, что Принц Рэндзи всегда был модником и красавцем, что даже послание на такой бумаге написал, ты только понюхай, Сан-сан, это же сандал, а тиснение? А воон, там на свет посмотри, видишь? Это же символ феникса! Он такой утонченный и такой поэтичный, но почему-то никогда не обращал на меня внимания… вот чего ты улыбаешься, Сан-сан⁈ Вовсе даже не смешно!

Я уверяла принцессу что я вовсе не улыбаюсь, что ей показалось и что в отношении Принца Рэндзи испытываю только уважение и все такое. И это было правдой, по крайней мере он не был трусом. Ожидая убийцу, он не усилил охрану, а выставил стол и пригласил меня сесть за него… как минимум он не трус. И судя по всему — далеко не дурак. Даже чтобы просто успехом у женщин пользоваться — нужно обладать выдающимся умом. Женщины не любят идиотов.

Тут стукнул дверной молоточек и прибежала запыхавшаяся Сора, которая оповестила нас о визите долгожданного гостя. Принц Рэндзи был одет в типичное для местных чиновников высокого разряда темно-лиловое одеяние и черную шапочку на голове, головной убор по континентальной моде. В руках он, как и полагается высокому чиновнику — держал деревянную табличку. Что-то вроде блокнота для заметок. К моему вящему удивлению пришел он совсем один, ни слуг, ни телохранителей, никого. Наверняка у ворот стоит паланкин с носильщиками и его личными слугами, но в наш павильон он ступил в гордом одиночестве.

— Разрешите этому скромному слуге Императора приветствовать ослепительную Принцессу Весенней Луны! — склонился он в поклоне, выставив руки вперед, опять-таки в континентальной манере.

— Нет, нет, нет! — торопливо прощебетала химэ, привставая с подушек. — Это честь для меня — принимать самого Хозяина Павильона Осенней Грусти, Господина Да Рен! Пожалуйста, садитесь, я распоряжусь чтобы вам налили чаю… или может сакэ? Вино с континента? Фруктовый сок со льдом?

— Вы слишком любезны. Право я не настолько значителен… — острый глаз Принца Рэндзи скользит по мне, и я торопливо опускаю голову. Не смотри людям в глаза, Сан-сан, так говорила Ичи, они тебя выдают. Принц и химэ обмениваются любезностями в стиле «нет, это вы замечательны!», совершая обязательные светские ритуалы, прибегают Сора, Идзуми и Бай Лин, суетятся, ставя чашку, наливая чаю, поправляя подушку перед столиком и расставляя тарелочки со сладостями. Чуть в стороне ставится небольшой столик с обязательными листами чистой бумаги и письменными принадлежностями — а ну как гостю в голову гениальный стих придет, а он записать не успеет и все по нашей вине. Это неприемлемо, тут можно сразу себе сэппуку делать, лишить всю нацию культурного наследия, стихов Принца Рэндзи о цветочках. Или о листочках. О птичках. Написанных исключительно с целью под юбку очередной даме залезть. Какая потеря.

— … изрядно наслышан и о тебе, Сан-сан. — журчит его голос и услышав свое имя — я возвращаюсь в реальность, все-таки полночи на крышах дают о себе знать, я стала рассеянной и пропустила часть разговора мимо ушей. Снова кланяюсь, пряча взгляд и уверяю что встреча с ним — самое прекрасное и запоминающееся событие в моей скучной и неприглядной жизни и что отныне я сохраню этот день как драгоценную жемчужину в ожерелье воспоминаний.

— Как вы наверняка знаете, моя химэ, я был сослан в провинцию воевать с эмису. — обращается он к химэ и меня слегка коробит это вальяжное «моя химэ». Какая она твоя, мажор, что ты для нее сделал? Эмису он воевал… знаем мы как ты воевал, на пару часов пешего хода от столицы в поместье сидел, если эти самые эмису Киото стали захватывать — только в этом случае ты бы хотя бы одного увидел, воитель. Я же лично эту самодовольную морду лица видела на поэтическом соревновании у Госпожи Кагуя, недели не прошло как! Тоже мне карбонарий… во глубине сибирских руд он, видите ли, страдал.

— Какой ужас! — вздыхает моя химэ, на щеках у нее играет румянец. — С самыми настоящими эмису! Да вы герой!

— Если бы… — вздыхает он. — Честно говоря никуда я не поехал, а устроился у себя в поместье. С варварами прекрасно воюют воины Минамото, чего я им мешаться буду? Писать стихи и пить вино я могу и тут, а это все на что я способен. Увы, по природе я бездельник, да и умом не вышел…

— Что вы такое говорите! — всплескивает всеми своими многочисленными рукавами химэ. Я вздыхаю. Чертов принц оказался умнее чем я думала, с ним будет трудно.

— … но даже находясь за пределами столицы до меня дошли слухи о дерзких стихах некоей поэтессы, вашей фрейлины, юной Госпожи Кодама. — улыбка скользит по его губам, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы глаза не закатить. Опять?

— Как сюжет в легенде — из уст переходит в уста… — и конечно же чертов Рэндзи нараспев цитирует мою адаптацию Маяковского. — Какой прекрасный слог! И… какое игривое наполнение… глядя на юную Кодама-сан нипочем не скажешь, что она искушена в подобного рода занятиях. О, не поймите меня неправильно! — тут же поднимает он руки. — Это не упрек и не попытка пристыдить. Просто… Такое мог бы написать истрепанный жизнью отшельник, разочарованный в высоких чувствах и довольно циничный… а Кодама-сан еще так молода и уже так искушена жизнью. Это чувствуется и по другим стихам. И про свист, который остался единственной усладой для прожившего жизнь одинокого воина, про дурную славу, что прокатилась по округе, славу скандалиста и пошляка. И про свечу, что горит у кровати и два крыла… ваша фрейлина невероятно талантлива!

— Так и есть! — искренне радуется химэ. — Сан-сан просто прелесть! Она умная и веселая, и замечательная! Правда она как Тама — порой может быть хмурой, но в душе она очень добрая!

— Как Тама? — взгляд снова возвращается ко мне. — Как та трехцветная кошка у вас в павильоне? Я слышал, что она отличная охотница…

— Да! — кивает химэ и тут же грустнеет. — … на днях она поймала птичку и едва не съела ее! Я едва успела ее выкупить у Тамы — за рыбку!

— Кошки — прирожденные убийцы. — сообщает нам Принц Рэндзи. — Это нам они кажутся безобидными меховыми комочками, но они бесшумны, стремительны и совершенно безжалостны. Тама — играла с птичкой. Она могла бы убить ее в любой момент, но заигралась и в результате — птичка обрела свободу. — он поворачивается ко мне. — А что ты скажешь по этому поводу, Сан-сан?

— Я? — голос неожиданно подводит меня, и я произношу это хрипло. Откашливаюсь, пряча лицо в рукав, поднимаю голову. — Вас интересует мое мнение, Господин Да Рен? О чем?

— Например о том, что кошки на удивление независимые животные. У собак есть хозяева, а у кошек — нет. — внимательные глаза останавливаются на мне.

— Не думала, что вы так много знаете о животном мире… — со всей вежливостью отвечаю я.

— Говорят, что если бы кошки смогли договориться между собой, то правили бы миром. — задумчиво произносит Принц Рэндзи. — подумать только, ведь волки — это те же собаки, а тигры — те же кошки. Но никто и никогда не слышал о стае тигров… кошки слишком ценят свою независимость и слишком самоуверенны в том, что касается будущего. Они считают что всегда смогут приземлиться на лапки.

— Тама всегда приземляется на лапки. — кивает Соно-химэ. Ее лицо меняется, она становится серьезней. Исчезает улыбка, появляется легкая, вертикальная морщинка между бровей.

— Именно поэтому она так самоуверенна. — говорит принц и разговор замирает. В воздухе повисает тишина. Где-то снаружи, далеко-далеко звучит гонг Хранителя Времени, отмечая, начало нового часа, раздается лай собаки, слышны голоса носильщиков на улице.

Я молчу, глядя в циновку перед собой. Кошки слишком независимы, говорит Принц Рэндзи, им пора бы выбрать себе сторону, присоединиться к стае и лучше бы выбрать эту стаю правильно. Как на мой взгляд, так чума на оба ваши дома, но нет, тут нужно выбрать сторону. Остаться над схваткой нам не светит, те кто останутся в стороне — будут врагами и Тайра, и Минамото, ничего хорошего будущее им не сулит. Это как одновременно поставить и на красное, и на черное, вот только вместо выигрыша тут проигрыш. Кто бы не одержал вверх — он потом припомнит. Из-за боевого пояса рода Такэда и двадцати боевых танцовщиц у нас в павильоне моя химэ теперь стала значимой фигурой на доске, и ей больше не удастся проскользнуть между струйками. Придется выбрать. Ксо.

— Даже кошка может упасть на спину, Господин Да Рен. — наконец говорю я. — И для меня очень ценно то, что вы решили предупредить об этом. Однако кошка останется кошкой, потому что такова ее природа. Люди же могут быть похожи на кошек… или собак. Или волков. Но все же остаются людьми. Потому что такова их природа. Сравнения… — я запнулась, подыскивая слова. — Сравнения всегда ложны. «Он как собака. Она как кошка. Он как змея». Если у человека холодный взгляд и твердый ум, если он хладнокровен и уверен в себе — так и тянет сравнить его со змеей, но ведь вы — человек, Господин Да Рен.

— А ты довольно прямолинейна, Сан-сан. — прищуривается Принц Рэндзи.

— Как я уже и говорила, любые сравнения ложны, а пока мы изъясняемся намеками — мы можем ошибиться и неверно понять друг друга. Я верна моей химэ и сделаю все что необходимо для ее благополучия. Вы очень умны и хладнокровны, Господин Да Рен и я вас опасаюсь. Думаю многие вас опасаются. Но вы ищете не в том месте, Павильон Весенней Луны всегда оставался лоялен Императору.

— Какая… расплывчатая формулировка. — серьезные глаза пронзают меня насквозь.

— Разве? — я приподнимаю бровь, в первый раз встретившись с ним глазами и не отведя взгляд. Говорят, глаза — зеркало души. Вглядись же в мои глаза, Господин Да Рен, Хозяин Павильона Осенней Грусти, я уже сидела на крыше, глядя на твой затылок в свете ночных фонарей и, если я так решу — я вернусь на ту крышу снова, но на этот раз доведу дело до конца. Никто в этом времени не сможет остановить меня если я решу появится у изголовья твоей кровати, Принц Рэндзи, или у тебя за спиной. Не копай глубже, ты же умный, закрой дело, фрейлина Аканэ пропала, и ты знаешь, что означает эта пропажа, удовлетворись этим и ступай себе по своим делам, пить нагретое сакэ, писать стихи и лапать придворных дам. Так для всех будет лучше. Потому что дальше живут драконы и поверь мне, ты не захочешь встретиться с одним из них.

Я гляжу ему в глаза, чуть подавшись вперед. Люди смертны, но это полбеды, так кажется говорил Воланд? Главная неприятность тут в том, что они смертны внезапно…

— Пожалуй я задержался… — отводит взгляд в сторону Принц Рэндзи. — нельзя так злоупотреблять гостеприимством уважаемой хозяйки…

Умеешь считать до десяти — остановись на семи. Так уж тут принято, что привлекать к себе излишнее внимание со стороны крупных игроков как правило чревато. Именно поэтому я не собираюсь умничать и вылезать вперед, хотя, кажется, знаю, чем именно болеет наследник трона, юный Акума. К сожалению, несмотря на множество наложниц, наследником должен был быть именно сын от брака с Императрицей Рэнкой. Вот потому-то все возлагали такие надежды на ее недавнюю беременность, ведь юный наследник Акума был очень слаб здоровьем.

Его старший брат умер при родах, потому-то детское имя наследника выбрали именно таким, Акума означает «демон», это было сделано для того, чтобы демоны-они решили, что мальчик — такой же как они и не забрали его с собой, не наслали болезнь, смерть или проклятие. Жизнь и здоровье наследника — это государственное дело, вокруг трона тут все столпились, толкая друг друга локтями, кому-то выгодно чтобы он жил и царствовал, а кому-то нет. И в общем никому не понравится если взявшаяся ниоткуда бывшая прачка начнет тут наследника лечить и не дай Аматэрасу — вылечит. Даже те, кому выгодна его жизнь — поморщатся. Ведь это будет означать что кого-то там оттеснят, а кого-то приблизят, а в такие игры я еще играть не умею, полным раскладом сил при дворе не обладаю и вообще, «съедят тебя там Сан-сан» — так сказала. Ичи, а я ей доверяю.

Кроме того, я не уверена до конца что с наследником Акумой именно бери-бери приключилась, или как ее назовут тут лет через пятьсот-шестьсот — «какке». Недостаток витамина В1. Как цинга — это не болезнь, а признак нехватки витамина С, решаемый употреблением в пищу лимонов, квашеной капусты и прочего «кисленького», так и бери-бери легко купируется если начать питаться нормально, а не одним белым рисом со сладостями. При этом удивительно, что бедные люди, тоже вроде одним рисом питающиеся — не болеют. Потому что бедные люди едят бурый рис, неочищенный, не шлифованный. Эта вот бурая шелуха и содержит витамины, а белое зерно в центре — чистые углеводы, вкусно, приятно и бесполезно. И почему принц страдает от бери-бери, уж у него на столе кроме риса должно быть много чего, и рыба и птица… горох и бобы в конце концов. Однако в свое время от бери-бери умерло немало людей, в том числе и парочка императоров. Белый рис — еда богачей, сладкий и приятный на вкус. Если питаться только им…

— О чем ты задумалась, Сан-сан? — спрашивает меня Соно-химэ, замирая над листком бумаги с занесенной над ним кистью. — У тебя такое серьезное лицо. Тебе не понравился Принц Рэндзи?

— Извините, моя химэ. — отзываюсь я. — Я задумалась о белом рисе и его отличии от бурого. А Принц Рэндзи весьма приятный и очень умный юноша.

— Ты разговариваешь как бабушка, Сан-сан. — прыскает в рукав Соно-химэ. — Совсем как бабушка! Какой он тебе юноша, он тебя старше намного!

— Йоо-сёёё… майта наа… — кряхчу я, изображая столетнюю бабку. — Ох уж эта молодежь пошла, никакого уважения к моим сединам, молодые да ранние все эти выскочки. Не понять нам нынешней молодежи, не понять… йоо-сёёё…

— Не смеши меня, Сан-сан! У меня птичка кривой выйдет! — машет на меня рукавом химэ.

— Буцу-буцу-буцу… — бурчу я себе под нос, подражая старческому ворчанию.

— Ну хватит! — глаза у химэ на секунду становятся серьезными. — Он тебе не нравится, да?

— Как я уже и говорила — он слишком умный. — вздыхаю я, убирая руки в рукава. — Надеюсь, что ему достанет мудрости не делать далеко идущие выводы…

— Знаешь, а я ведь поняла, что он не ко мне пришел. — тихо сказала она и кисть в ее руке слегка дрогнула. — Никогда он не приходил ко мне… никогда не писал стихов и посланий, а тут вдруг пришел. Слишком уж он… порядочный. — в ее голосе звучит легкая грусть и сперва я не понимаю почему. Она же вдова брата императора, правда тут статус вдовы вовсе не означает что жизнь закончилась, скорее наоборот. Вдовой быть это даже лучше, чем девушкой на выданье, делай что хочешь, никто не осудит, нравы при дворе довольно-таки свободные. И я не знаю сколько ухажеров писали ей стихи и по ночам пытались в спальню проникнуть, но Принца Рэндзи среди них не было совершенно точно. Так она поэтому грустит? Что именно этот конкретный бонвиван и куртизан у нее под окнами не вздыхал?

— … он всегда ко мне хорошо относился! — оправдывается она, увидев мой взгляд. — Он и Госпожа Фудзино! Никогда не говорил ничего… такого, даже после того случая как… как Лорд Мичитака спальней ошибся… — она понижает голос, а я — приподнимаю бровь. Лорд Мичитака? Сам Лорд Мичитака, фактически правитель всей страны — ошибся дверью и проник в спальню к Соно-химэ?

— Э-это давно было! — машет она руками на меня. — Сан-сан не смотри на меня так! Я… я не собиралась…

— Да я вас не осуждаю, моя химэ. — отвечаю я, улыбаясь самой доброй улыбкой на свете и мысленно прикидывая чего бы Лорду Мичитаке отрезать из не особо нужных частей тела. Конечно, как бы она попробовала отказать главе клана Фудзивара, серому кардиналу, стоящему за Императором, фактически — правителю страны. Особенно когда у нее у самой в павильоне только Сора и Идзуми, они если Лорда Мичитаку увидят так, пожалуй, в обморок упадут. Жалко, что меня тогда рядом не было или этой Бай Лин, вон как она ловко Господину Кики прошлой ночью пинков надавала. Ночная мораль отличается от дневной, а любовник что крадется ночью к даме сердца — как будто бы ставит себя слегка вне закона и если такого поймают — то даже служанки могут пинков надавать, прикрываясь тем, что «не узнали в темноте» и «достойный человек ночью красться не будет». Хм. Так это все началось из-за того, что Лорд Мичитака спальни перепутал… вот скотина.

— После того случая надо мной весь двор потешался. — опускает она голову. — И… ну много писем пришло. Я даже попросила разрешения на паломничество, но мне его не дали…

— Понятно. — киваю я. Чего тут непонятного? Решили, что раз Лорду Мичитаке можно — то и остальным тоже. Теперь ясно откуда у нее такая репутация, ведь если вдова начала к себе мужчин пускать, то «дверца открылась» и можно гостей впускать. Лично я ничего против игр уточек на пруду не имею, но только по обоюдному согласию и в моем присутствии… чтобы не посмели мне мою химэ обижать. Хм. Надеюсь, что это я из чистых побуждений сейчас подумала а не потому что наблюдать люблю. В любом случае никто больше не посмеет…

— Химэ-сама! Сан-сенсей! — склоняется в поклоне эта несносная Бай Лин. — К вам гости!

— Сан-сенсей? — химэ моргает и поворачивается ко мне. — Теперь ты — Сан-сенсей? Когда? Почему?

— Не обращайте внимания, моя химэ. — вздыхаю я. — Эта несносная Бай Лин почему-то решила, что я могу ее чему-то научить…

— Так и есть. — кивает Бай Лин. — Сан-сенсей великая фехтовальщица. Она достигла уровня яшмового мастера!

— Яшмового мастера? С чего ты это взяла, несносная Бай Лин?

— Потому что я — яшмовый мастер меча Школы Змеи, а вы одолели меня легко, не напрягаясь. Следовательно вы — Великий Мастер Меча, сенсей! — складывает ладони перед собой девушка.

— Будешь меня так называть — перестану тебя обучать. — говорю я.

— Самый Великий Мастер Меча? — издевается эта несносная Бай Лин.

— Вот выхватишь у меня бамбуковой палкой по заднице. — вздыхаю я, закатывая глаза. — Будь готова после обеда.

— Хай, сенсей!

— И кто там пришел? Служанка из тебя, Бай Лин, как из меня яшмовый мастер. Кто пришел-то?

— Ах, да! Господин Такэда пришел с визитом к своей невесте! — как на мой взгляд так для яшмового мастера меча у этой Бай Лин слишком уж глазки блестят.

— Господин Такэда! — глаза у химэ округляются. — А… но ведь… я, пожалуй, оставлю вас наедине, Сан-сан! Встреча возлюбленных — это интимное занятие!

— Нет никакой встречи возлюбленных. — твердо говорю я. — И уходить не обязательно.

— Нет-нет-нет! Все, я уже исчезла! — химэ вскакивает на ноги, подбирает края одеяний и торопливо семенит к выходу из беседки. — Хорошего разговора со своим женихом, Сан-сан! Я не буду стоять между влюбленными сердцами! Много здоровья вашим детишкам!

— А? — успеваю сказать я вслед упорхнувшей химэ. Во внутренний дворик решительными шагом входит Господин Такеда, мой жених. Быстро окинув все взглядом — направляется ко мне.

— … я насчет пояса. — говорит он. Боже до чего упертый. Впрочем это его качество мне явно импонирует, тут кругом стихи, ветви сливы, соловей на веточке, луна в небесах, войска Минамото к столице подходят, заговор на заговоре плетется, а ему все трын-трава. Пояс ему нужен, видите ли.

— Такэда-сан. — вздыхаю я, но он поднимает руку, перебивая меня.

— Я знаю, что до свадьбы нельзя. — говорит он. — Потому и пришел. Сегодня наша первая ночь.

— … прошу прощения?

— Первая ночь. — настаивает он. — Надеюсь у тебя все с этим в порядке, или может… эти дни месяца? Было бы неудобно.

— Так. — поднимаю ладонь я. — Господин Такэда… вы о чем вообще⁈

— Как о чем? — удивляется он. — Мы же договорились. Согласились. Значит все, нужно брак заключить, как и положено перед небом и людьми. — он ерзает на своей подушке. — Там носильщик мои вещи принес, куда заносить?

— Вещи? — слабым голосом говорю я, понимая, что в моих знаниях о матримониальных обычаях этой страны только что обнаружился зияющий пробел. Какие еще вещи⁈ Господин Такэда, мой суженый-ряженый, садится поудобнее, наклоняется чуть вперед и смотрит на меня укоризненным взглядом, дескать совсем дурочку сосватал. Оказывается, тут браки без лишних церемоний проводятся — испросили разрешения у предков… и то не всегда. А главным признаком что муж и жена является времяпровождение. Если девушка и мужчина три ночи подряд проводят вместе — все, образовался семейный союз, новая ячейка общества, совет вам да любовь, в болезни и здравии, богатстве и бедности. И вообще, если кто-то имеет что-то против сего союза — пусть говорит сейчас или молчит вовеки веков аминь. И, да, кстати, тут мужчина в дом к женщине приходит, а не наоборот. Так куда ему свои вещи поставить?

Сижу, созерцаю своего жениха, который сидит с весьма самодовольным видом, прибежавшая Сора — поставила перед нами чайничек, две чашки, тарелочку с закусками, шепнула мне на ухо что у дверей в павильон действительно восемь носильщиков стоят, ждут, так сказать, распоряжений. У меня аж глаз задергался. Восемь носильщиков! Он что, переезжать из своей провинции решил⁈

— Эээ… к сожалению у меня пока нет собственного дома во дворце и вообще, если честно, то совсем имущества нет. Я — бедная невеста. — тут же признаюсь я в слабой надежде что Господин Такэда встанет, нахмурит брови и со словами «бесприданница!» — хлопнет дверью. В смысле — закроет за собой перегородку-сёдзи. С шумом. Но Господину Такэда плевать на это, он машет рукой, говорит, что дом — построим и вообще, не в приданном дело. Я уж испугалась что сейчас он наклонится вперед, возьмет меня за подбородок и скажет что-то вроде «главное — это моя любовь к тебе, моя канимура!», но слава Аматэрасу он сказал, что тут главное — это боевой пояс его рода, а на остальное ему плевать, даже если кормить меня придется до конца дней.

Тут уж и мне обидно стало, совсем чуть-чуть. Начинаю понимать мою химэ, может она не сильно-то и обожала Принца Рэндзи, но чего он ко всем клеится, а к ней — нет? Нет, лично я на лавры красавицы и Ямато Надесико совсем не претендую, но то, что в уравнении про пояс и приданное моя личная ценность едва ли не отрицательная — задевает. Так что я тут же предложила пояс этот ему на хранение отдать, раз уж мы теперь супруги, вот отдать и пусть катится колбаской, тоже мне хранитель традиций, пусть со своим поясом и спит. У него уже есть одна жена и четыре наложницы, вот пусть с ними и развлекается.

Господин Такэда сказал, что никак нельзя так поступать, потому что есть же приличия и традиции, а я сказала, что про приличия вспоминать в мире, где трех ночей достаточно чтобы брак заключить — это как-то… и что же нужно чтобы развестись? Три раза сказать «я с тобой развожусь»? Сидящая рядом и старательно делающая вид что не слушает Сора аж подавилась чем-то и закашлялась, видимо от осознания моего невежества.

Я сказала, что Господин Такэда может забирать пояс, а я уж как-нибудь сама с Госпожой Кагуя разберусь, тем более что я не отдала ее подарок постороннему, а на хранение мужу передала — куда уж уважительней? А комната у меня в павильоне маленькая и я сама-то там едва помещаюсь и вообще, ступали бы вы себе подобру-поздорову, суженый мой ряженый, а то я ж во сне пинаюсь, храплю, да и ножичком могу пырнуть…

— Конечно, оставайтесь, Такэда-сан! А место у нас найдется! Для моей любимой Сан-сан и ее жениха выделим самую большую комнату! — говорит Соно-химэ, расплываясь в улыбке, и откуда она только взялась? Не иначе эта предательница Бай Лин за ней сбегала, узнав, что я гостя выпроваживаю, вот я ей…

— Так куда вещи нести? — деловито спрашивает Такэда.

Вещей у Господина Такэда оказалось не так уж много и вообще — самый минимум, который положен любому джентльмену, скажем так — дорожный набор. Два десятка наборов одежды для ношения во дворце, как и полагается наместнику из его краев — темно-зеленого цвета, десяток походных платьев, дорожный набор для игры в шоги, набор для игры в кости, набор для игры в маджонг, два десятка свитков, пару сундуков с обувью, два комплекта доспехов, один совсем древний, к которому так замечательно подошел бы пресловутый боевой пояс и один — современный, с широкими пластинами наплечников, скрепленных шелковыми шнурами и сходящимися на спине, когда поднимаешь руки. Два огромных сундука с каким-то барахлом, пятнадцать больших кувшинов с особым сакэ на «ивовых почках», который гнали только у него в провинции и только у старика Масы, кто бы это ни был. Большое бронзовое зеркало, отполированное до такой крайности что было ничуть не хуже стеклянного, это зеркало мой жених тут же преподнес Соно-химэ, в качестве подарка. Провинциал провинциалом, а знает к кому подмаслиться…

Химэ зеркальцу обрадовалась и тут же принялась им баловаться, солнечные зайчики пускать по внутреннему двору, играть с Тамой, которая сперва начала притворяться что ей это интересно и несколько раз даже прыгнула на убегающее пятно света, но быстро охладела к этой забаве, легла на циновку и принялась вылизывать свой трехцветный бок.

Среди многочисленных сундуков Господина Такэда оказалась и контрабанда — его личный лук-юми и две сотни самых разных стрел. И лук, и стрелы на мой личный взгляд были как для великанов сделаны — огромные. Лук больше меня в высоту, едва ли не на три головы, а стрелы — каждая мне до груди достает, прямо маленькое копье или дротик. Стрелы и луки тут делают по индивидуальным меркам, но все равно — большие. Во дворец оружие проносить нельзя, но на это как правило глаза закрывают, тем более что входящих аристократов и их имущество тут никто обыскивать не собирается. Исходя из этого у меня закралось смутное подозрение что в день «Д» и час «Ч» я буду пренеприятно удивлена тем, что у всех тут оружие на самом деле есть, просто они его с собой не носят. Получается, что запрет на оружие в Императорском Дворце это скорее запрет на его открытое ношение, ибо пронести мимо стражи и у себя дома хоть целый арсенал хранить можно. В свете этой информации два десятка головорезок-товарок Бай Лин совсем как-то бледно стали смотреться… или их задача больше отвлекать внимание? Или наоборот — привлекать его?

Господину Такэда я сразу сказала, что ему никакие уточки-мандаринки и тучки с дождиком не светят, что брак у нас фиктивный и что на его поместье далеко на юге я не претендую, пусть его жена спокойна будет. Господин Такэда ответил, что про такие вещи за столом не говорят и что я — весьма игривая и кокетливая молодая особа, раз так открыто обо всем этом разговариваю, впрочем, он наслышан о моих скандальных стихах и не ожидал ничего меньшего от Первой Похабницы Киото.

Я аж чаем подавилась. Оказывается, мои стихи теперь не только во дворце читают, но и за его пределами, как там — «прокатилась дурная слава, что похабник я и скандалист». Осталось только пальцы в рот и высокохудожественный свист изобразить, потому как потеря действительно смешная, не было у меня тут репутации, а тут сразу дурная. Радость-то какая. И глазки у жениха моего подозрительно блестят, масляные такие две точки, бррр… не, не, не, Аяко-тян молодая еще, нечего мне тут… наверное еще и девственница. Точно девственница.

Господин Такэда сказал, что девственность — штука поправимая и больно только в первый раз, а он, Господин Такэда — человек опытный, так что можно не переживать… а масло у вас тут имеется? Любое подойдет. И зырк так по сторонам. Тут уж я не выдержала и сказала прямо что если он ко мне руки свои будет тянуть, то ноги протянет, потому как у меня разгон от нуля до заточенной железки в пузо очень короткий, за две секунды разгоняюсь. Вот проснется уважаемый Господин Такэда, а голова в тумбочке. Очень неприятно выйдет.

Соно-химэ аж в ладошки захлопала, сказала, что так замечательно что мы с ним поладили и вообще совет да любовь и милые бранятся только тешатся. Я сказала что ночевать пусть остается, раз уж приперся, но в гостевой комнате, а у меня своя есть, рядом с химэ, мало ли что случится, тут оказывается любой дурак может комплект доспехов и лук с двумя сотнями стрел через стражу протащить, а у нас в павильоне всего-то защиты — двадцать боевых танцовщиц и среди них всего парочка Яшмовых Мастеров Меча, что бы это ни значило.

Господин Такэда оживился и предложил показать, как он из лука умеет стрелять и сказал Куро и Кицу установить мишени. Куро и Кицу — это двое его слуг, один высокий и худой, другой, наоборот, низенький и толстенький, оба в темных нарядах, со стороны похожие на Дон Кихота и Санчо Панса, я их сперва за носильщиков приняла. Эти двое поставили мишени, Сора принесла нам нагретого сакэ, которое любезно подарил нашему павильону мой жених «на ивовых почках и сладком древесном соке», Господин Такэда развязал узел на одном из своих колчанов и продемонстрировал стрелы.

Стрельба из японского лука-юми — это такой же процесс, как и стихи писать кистью для каллиграфии на рисовой бумаге — дело хлопотное и требующее подготовки и со стороны выглядящее как священнодействие. Сам лук — уже композитный, из нескольких слоев дерева и бамбука, склеенный рыбьим клеем и обтянутый ротанговой веревкой, рукоять в нижней части, получается две трети лука — наверху и одна треть — внизу. Самураи — это прежде всего конные лучники, оказывается, а вовсе не мечом махать. И сражения, и дуэли тут происходят так — скачут два молодца друг навстречу другу и пуляют друг в друга из луков пока стрелы не закончатся, а они заканчиваются. Как и в Европе в конечном счете рыцари сражались друг с другом, так и тут — самурайский доспех как правило выдерживал выстрел из лука-юми, так что такая дуэль — это скорее спорт, чем кровавое сражение. А вот те, кто без доспехов — дохли сразу же, стрелы тут с меня ростом… или это я мелкая?

И, кстати, если хочешь воинской славы, то будь добр перед тем как убить — поинтересуйся кто перед тобой, что за славный воин и какие победы он одержал и кому родственником приходится, так что если все же одолеешь и скажем голову притащишь — сможешь сказать что это сам знаменитый Исо Сугокумацу, Черный Самурай Востока, одолевший сто человек в битве у озера Бива, дядька тому-то и тому-то, отец того-то и сын того-то. Вот тогда честь тебе и хвала, а если просто голову притащишь, без истории — тю на тебя. Голов вокруг вона сколько, бери мечи руби, как капусту. Человеческая жизнь в эту эпоху ничего не значит… так что все эти церемонные представления перед боем очень даже имели смысл. Те, кто воевал — воевали за славу и за земельные наделы, а награждали только тех, кто мог подтвердить свои подвиги и как минимум — хотя бы запомнить с кем бился и кого убил… и чем знатнее и достойнее убитый — тем круче награда. Таким образом убивать, не представившись и не спросив имени противника — это просто трата времени, как говорится «в зачет не идет». А задаром из лука стрелять и мечом махать дураков нет.

Тем временем Господин Такэда скинул с левого плеча рукав одеяния, показав белую кожу и вскинул лук. Как на мой взгляд так руки у моего жениха были скорее жилистыми, чем мускулистыми, но лук он держал уверенно. Впрочем, сила натяжения у юми не такая большая как у композитных луков степняков или английского лонгбоу, раза в два меньше может быть, потому и вскидывает свои белы рученьки Господин Жених аки лебедь белая. Изящно так, раз и стрела уже в мишени. Метко стреляет, чертяка, впрочем, это ж в спокойной обстановке, твердо стоя на земле, да и мишень едва ли в десяти метрах. Но все равно — метко стреляет, свой лук-юми держит уверенно, привычно, стрелы в колчане достает, не сводя взгляда с мишени…

— Соно-химэ! Сан-сама! — склоняется в поклоне одна из Белых Кушаков Бай Лин. — К вам гости!

Опять, думаю я, да что за день такой? Не павильон у нас а проходной двор, все туда-сюда шастают… и кого там нелегкая принесла?

Нелегкая принесла Ичи, которая поклонилась химэ и Господину Такэда, отвела меня в сторонку и сказала, что смотрины трех принцесс Лорда То состоятся сегодня же вечером и чтобы я была начеку, потому что события всякие могут начаться. И что гвардейцев во дворце стало в два раза больше, уже даже не сотня, а сотни две-три, наверное. Войска Госпожи Севера, вдовы Минамото Ёсицуне, Кино-но Като Тамако — уже подошли к столице и расквартировались в пригороде, в город их не пускает городская стража, но если уж северяне решат вдруг все же пройти нахрапом, то это их не остановит. И даже не задержит. Я киваю. Воины Севера, самураи клана Минамото — настоящие бойцы, а не бумажные тигры, в отличие от всех остальных. Единственные кто на протяжении двухсот лет постоянно воюет с эмису — айнами. А воевать с айнами на севере это вам не дуэльные схватки на лошадях с другими аристократами устраивать и не крестьянские бунты подавлять. В чем разница? Дуэли — это чисто спорт, там и смерти не так часто случаются, здесь еще не прошла кровавая эпоха Сингоку Дзидай, здесь пока еще не вошло в модус операнди обязательное сэппуку, здесь пока можно и в плен сдаться, ожидая выкупа. Подавление крестьянских восстаний и вовсе мероприятие из разряда увеселительных, что могут сделать необученные и плохо вооруженные крестьяне против самурая в полном доспехе? Правильно, послужить мишенью для его стрел и смазкой для его меча. А вот айны — дело другое, там и в спину пырнуть могут и ночью напасть и все что угодно.

Выводы? Выводы лежат на поверхности, и они мне не нравятся. Дворец полон поэтов, чиновников, лизоблюдов, сплетников и любовников, тут вкушают изысканные блюда, пьют лучшие вина, любуются закатами и цветеньем сакуры, наслаждаются игрой на биве и пением соловья, перемывают косточки, отмечая кто к кому прошлой ночью в спальню пролез и как поутру — уходил по утренней росе… и никто из них не умеет даже меч в руках толком держать. Армии в государстве нет — после того как Континент отказался от мысли завоевать Острова, прошлый император распустил ее своим указом. И правда, зачем нужна армия, если никто тебя не воюет? На Континенте, если я правильно понимаю исторический отрезок — своих дел полно. Там в самом разгаре Эпоха Пяти Династий и Десяти Царств, период кровопролитной гражданской войны всех против всех, династии сменяли друг друга, императоров убивали, появлялись новые царства, никому не было дела до Островной Империи на востоке. А подавлением крестьянских мятежей пусть наместники занимаются, местные даймё, даром что ли они там приставлены?

И после двухсот лет относительного покоя единственными, кто знал с какой стороны за меч взяться — остались воины рода Минамото. Просто, потому что они вели постоянные войны на севере. Если войска Госпожи Севера действительно войдут в столицу… что им смогут противопоставить все эти поэты и чиновники? Городская стража, которые обычно имеют дело с мелкими воришками и нарушителями спокойствия? Или та же Императорская Гвардия, состоящая из детей мажоров, красующихся в доспехах и шелках? И кстати, Гвардия в этом случае будет не на нашей стороне, это детище Лорда То.

С другой стороны — Тайра. Если Минамото единственные во всей стране, кто умеет воевать на суше, то Тайра — единственные кто умеет воевать на воде. Торговый флот Тайра — не совсем торговый, скорее универсальный, такие уж времена. Неспокойные. На каждом судне есть люди, которые умеют владеть и луком, и коротким абордажным топориком. И конечно же — мечом. Морская пехота Тайра — вот противовес самураям Минамото.

Во всей этой заваривающей и начинающей дурно пахнуть каше, наше с химэ место с краю… было. Сейчас мы вынужденно занимаем позицию на стороне старой Императрицы Рэнки, на стороне консерваторов. Раньше я считала, что Рэнка хочет лишь сохранить статус кво, остаться у власти еще на пару лет… но конечно же я просчиталась. Кому нужна парочка лет, когда можно решить все проблемы одним махом? Рэнка — за реставрацию. Она желает восстановить былую абсолютную власть Императора, ну конечно же. Сейчас Император — лишь марионетка в руках Фудзивара, они говорят ему что делать, а он — исполняет. Формально это он во главе, но лишь формально. Своих денег у него нет, бюджетом распоряжается Министр Правой Руки, конечно же выходец из Фудзивара, Лорд Ходзуми. Армии своей нет, а Императорской Гвардией командует Лорд Токихиро, младший из тройки братьев Фудзивара. Прочими делами занимается Лорд Такаюки, отец того самого наглого Такаюки, что меня в беседку привел, скотина такая… в общем куда не кинь — везде клин.

Фудзивара как зыбучие пески — окутывают Императора, не давая ему править. Ирония судьбы в том, что сама Императрица Рэнка — из Фудзивара, она родная сестра Лорда Мичитаки, Лорда Ёримичи и Лорда Токихиры. Однако она не желает спокойно остаться в стороне и стать частью истории, уйдя в отставку и выбрав себе монастырь. Однако ей нужны были союзники и она привлекла Госпожу Кагую, вернее — род Тайра. Минамото слишком тесно связаны с Фудзивара… а единственные кто может противостоять им — это юго-восточные соседи. Она пока еще не понимает, что если у нее все получится и Фудзивара с Минамото будут отстранены от власти, то к власти придут Тайра. Для того чтобы править самостоятельно — нужны собственные ресурсы… а их у нее нет. Какая разница в том, кто именно будет дергать за ниточки — Фудзивара или Тайра?

— Сан-сан! Ты меня не слушаешь! — возмущается Ичи и я возвращаюсь в реальный мир из своих мыслей, моргаю и смотрю на нее. Ичи смотрит на меня, нахмурившись и я невольно улыбаюсь тому, какой она может быть неожиданно миленькой, когда сердится.

— Чего ты улыбаешься? — она сдвигает брови к переносице еще сильней. — Что тут смешного? Вас сегодня в гости пригласят… с ночевкой.

— В гости? С ночевкой?

— Да. Всем своим кагалом пойдете. — распоряжается Ичи. Именно распоряжается и меня не обманывает то, что по статусу она — всего лишь служанка, а я — Старшая Фрейлина, а Соно-химэ и вовсе принцесса. Ичи именно командует — пойдете все вместе. Значит…

— Поняла. — киваю я. — Если позовут — пойдем все вместе. В павильоне оставлю лишь Сору и Идзуми. И… тут у нас гость еще. Такэда-сан и его слуги. Так что если нас позовут в гости…

— Когда позовут. — уточняет Ичи. — Ждите. Смотрины днем, в гости — вечером. Оденься… подобающе. Возьми свой меч. Говорят, ты умеешь им пользоваться, Первая Похабница Киото.

— В этом дворце слишком много слухов…

— Еще немного и в плане репутации ты сравнишься с Господином Да Рен, Сан-сан. Но меч все равно возьми. К сожалению, Господина Такэда с собой взять тебе нельзя, на женскую половину покоев Императрицы мужчинам путь заказан…

Как и сказала Ичи, в гости к Императрице мы направились в составе довольно внушительно делегации, едва ли не половиной всего населения нашего павильона. Пригласили только Принцессу Павильона Весенней Луны, Соно-но Цубонэ, вдову брата императора и Хранительницу Традиций. С какого перепугу моя химэ теперь Хранительница Традиций — я без понятия. Так сказал глашатай, который приволок с собой свиток и огласил его при всем честном народе, дескать так и так Хранительница Традиций должна явится пред светлы очи Императрицы Рэнки, потому как надо парочку вопросов перетереть между девочками.

Сразу стало понятно, что это не просто предложение в гости зайти на пижамную вечеринку, а официальное мероприятие и не прийти туда мы можем только если все сразу сейчас в бега подадимся куда-нибудь на край света с эмису воевать. Так что отказаться от такого вежливого и во всеуслышанье оглашенного приглашения мы не могли, а Соно-химэ, хотя и сделала вид что обрадовалась — на самом деле разволновалась, но старалась этого не показывать. У нее даже лицо потемнело. Я попыталась у нее узнать в чем дело, но она отнекивалась и разговор на другую тему переводила, так что пришлось заниматься организацией выхода «в свет».

В павильоне осталась только Хуа Юй и Желтые Кушаки, они вроде как охраняют павильон и присматривают чтобы все было в порядке. Потому что с одной стороны во внутреннем дворе Императорского Дворца охрана тебе не нужна, а с другой стороны — мало ли что может случиться? У ворот павильона мы оставили еще одну пятерку — Синих, вместе с их лидером, Сяо Цюн, невысокой девушкой с парными секирками «Север-Юг» на поясе. Красные Кушаки с Тай Ган, рослой и статной девушкой с громадной алебардой гуань-дао и Белые с Бай Лин — отправились с нами. Сора и Идзуми также остались в павильоне, вместе с трехцветной Тамой, которая гуляет сама по себе, где ей вздумается и плевать хотела на все эти заговоры, интриги и прочие глупости. У нее было занятие поважнее — ловить последние лучики заходящего солнца.

Мы же всей своей процессией, во главе с паланкином Принцессы, что несли шестеро рослых носильщиков — двинулись во Внутренние Покои.

Дошли мы как раз вовремя, у самых ворот встретившись с целым столпотворением, — сразу несколькими красными паланкинами со знатными дамами, сопровождаемыми свитами, носильщиками и слугами. На узких, вертикальных флагах-нобори, возвышающихся над паланкинами, красовался то алый махаон, камон рода Тайра, то горечавка и листья бамбука в белом — символ рода Минамото и конечно же синие цветы глицинии — камон Фудзивара. Только по этим флагам можно было понять, что пригласили нас во Внутренние Покои не чаи с цубакимоти гонять, а по серьезному делу.

Наш паланкин встал в очередь — впереди образовался затор из четырех таких же паланкинов со слугами и свитами, так что мы остановились в самом хвосте. Я наклонилась к окошечку паланкина, откуда выглянуло бледное личико Соно-химэ.

— Ох. — сказала она, глядя вперед. — Три камона Фудзивара в цветах Лорда То.

— А? — я выпрямилась и метнула вперед быстрый взгляд, не вынимая руки из рукавов. Действительно, три узких флага-нобори с синими цветами глиции на них. Так синий цвет — цвет Лорда Токихира, младшего брата из троицы главной семьи Фудзивара? Понятно. Три флага — значит прибыли три паланкина от Лорда Фудзивара-но Токихира, а это значит, что…

— Нас пригласили на смотрины приемных дочерей Лорда То… — выдохнула Соно-химэ и снова исчезла в недрах паланкина, красная занавеска скрыла ее лицо.

Внутрь нас пропустили не сразу — сперва отгремели полагающиеся по протоколу формальности, кто-то долго сверял списки приглашенных со свитком, кто-то трижды пересчитывал носильщиков у ворот, кто-то сверял количество служанок и наверняка проверял соответствие цветов. Наконец нас впустили, и я, пригнув голову, шагнула следом за паланкином химэ во двор. Уже там химэ вышла из паланкина. Бай Лин и Тай Ган со своими девушками — остались во дворе, а Принцессу пригласили внутрь… и меня вместе с ней.

Огромная зала, высокие потолки, возвышение в центре. На возвышении сидела Императрица, а чуть в стороне, у стены, в один ряд стояли четыре кабинки с опущенными шелковыми занавесками, за ними виднелись смутные силуэты. Местные пифии. Насколько мне объяснила Ичи, совет, который рассматривает кандидаток в жены Императора, — состоит не из знатных дам, которые неминуемо подыгрывали бы своим родственникам, а из так называемых «святых женщин». Совет сложился как-то сам собой, стихийно, в его составе, например были жрицы Сайгу и Сайонин, а также сама Какусан-ни, настоятельница женского храма, посвященного богине Каннон. Все, входящие в совет были настолько преклонного возраста, что можно было с ними весточки на тот свет передавать, так что мирские дела их не волновали, а в дела кланов, семей и борьбу за власть они вмешиваться не собирались. Таким вот нехитрым образом гарантировалась хоть какая-то объективность. Именно поэтому принцесса Акико не прошла смотрины, хотя ее отец сейчас — настоящий правитель всей страны, ведь ее духовное и психическое здоровье действительно было на грани. Матушка Фудзино и ее отравительницы на славу постарались. Принцесса Сэнси также не прошла, но уже проверку на целомудренность… и это тоже были козни Матушки и Павильона Хризантем. Вот только в случае с приемными дочерями Лорда То этот фокус не пройдет — уж они-то в целости, здравии и целомудрии как никто другой, они прямо-таки выращены для этой роли, сперва отобраны среди прочих кандидаток, отсеяны в три сита, прошли огонь, воду и медные трубы, а потом — выращены, как цветы в оранжерее, сформированы как по лекалу.

По крайней мере мне так кажется. Я не знаю требований к кандидаткам, нужны ли там волоокие красавицы с широкими бедрами для вынашивания отпрысков императорской семьи или все же важнее знатность рода и целомудренность, нужно ли проявлять все черты Ямато Надесико и как именно тут определяют эту самую японку, что коня на скаку остановит и сэппуку над ним совершит, однако подозреваю что если Лорд Токихира всю эту возню с приемными дочерями затеял ради доступа к трону — то он очень хорошо подготовился.

— Хозяйка Павильона Весенней Луны, Принцесса Соно-но Цубонэ! — произнесла девушка в бело-розовом косодэ и склонилась в поклоне, освобождая проход. Дальше все происходило так, как будто мы все находились внутри «волшебного» бумажного фонаря, с вырезанными узорами и силуэтами на стенах, надетом на тоненькую иглу и вращающегося под напором горячего воздуха, поднимающегося вверх от зажженной свечи. Все вокруг завертелось и пришло в движение — и стены и нарисованные на них картины, и многочисленные служанки в бело-розовых накидках, которые засуетились вокруг, толстые, карикатурно большие евнухи с Континента, что встали у дверей зала со своими окованными железом палками, и даже сама императрица, которая тепло приветствовала свою «младшенькую сестренку» и Мамочка Фудзино, которая конечно же сидела рядом с Императрицей с совершенно бесстрастным лицом, словно бы вырезанным из дерева и обсыпанным рисовой пудрой. Моя химэ слабым голосом поприветствовала Императрицу в ответ, сказала, что чувствует себя не очень, но ее никто не услышал, потому что служанки принесли мягкие подушки и накрыли стол с нагретым сакэ и вездесущими бумажными листами и письменными принадлежностями, а потом так же стремительно исчезли и в зал вошла первая из дочерей Лорда То. А потом вторая. И третья. И каждую из них рассматривали с разных сторон и задавали разные каверзные вопросы и просили написать стих и станцевать танец и даже спеть и все это длилось так невыносимо долго, а в зале становилось все душнее и душнее, и я боялась, что моя химэ вот-вот упадет в обморок, потому что она становилась все бледнее и только одна тоненькая синяя жилка билась у нее на виске как рыбка на льду.

Из четырех кабинок с шелковыми занавесками шепотом, служанкам — передавались вопросы для бедных девушек, вопросы, требования, указания. Девушки держались, стояли, танцевали, пели, делали все что требуется и при этом сохраняли спокойствие, ничем не выдавая своего волнения. Все-таки хорошо их выдрессировали, подумала я, глядя на то, как вторая из приемных дочек Лорда Токихира совершает танцевальное па вокруг своей оси. На какой-то едва различимый миг мы с ней встретились с глазами, и она тотчас отвела их, и я не увидела в ее глазах ничего. Совсем ничего.

Синяя жилка на виске моей химэ пульсировала все сильнее, и я поднесла ей маленькую фарфоровую баночку с ароматической солью, она благодарно взглянула на меня. Чего она так волнуется? Что сейчас должно произойти? Четверо святых сейчас вынесут свой вердикт и на этом все закончится. Пройдут приемные дочери Лорда То смотрины или нет — нам какая разница? Химэ просто присутствует при этом, ничего более.

В какой-то момент все вокруг застыло, и я поняла, что настало время. Бумажный фонарь прекратил свое движение, силуэты и тени на стенах замерли, в воздухе повисла тяжелая, тягучая тишина и пифии из-за шелковых кабинок вынесли свой вердикт. Я не услышала его, никто его не услышал, они передали листочки с ним служанкам, а служанки доставили их Императрице. Какое-то время тишина оставалась висеть в воздухе липкой паутиной, я ожидала что вот-вот раздастся голос Хозяйки Внутренних Покоев, Правящей Императрицы, но нет. Она сделала жест и одна из служанок, заметно волнуясь — выступила вперед и зачитала результаты. Двое из трех дочерей Лорда Фудзивара-но Токихира — прошли смотрины и могут стать невестами юному наследнику.

Жилка на виске у Соно-химэ дрогнула и замерла. В чем дело?

— Совет Святых Женщин сказал свое слово. — разнесся по залу голос Императрицы. — Позвольте же мне поговорить с теми, кто прошел смотрины — наедине. — зал дрогнул и снова пришел в движение, жилка на виске химэ ожила, шелковые кабинки опустели, служанки и девушка что не прошла испытание — потянулись к выходу, склоняясь в три погибели и не поворачиваясь к Императрице спиной, я облегченно вздохнула, еще чуть-чуть и мы с химэ будем пить чай или холодный фруктовый сок в своей беседке во внутреннем дворе Павильона Весенней Луны, глядя на вечернее небо и я расскажу ей еще одну историю про проказника-тануки, переделанную из рассказов о Ходже Насреддине и бравом солдате Швейке, а потом я провожу ее в кровать, оботру влажными полотенцами с горьким ароматом полыни и буду держать за руку, пока она не заснет. Потому что уж больно она сегодня переволновалась… наверное и спать рядом с ней устроюсь, а то обязательно проснется ночью и снова будет меня жалобным голосом звать.

— Останься, сестренка… — звучит голос, и мы с химэ — замираем как замирает олень, выхваченный светом фар в ночи. Жилка на виске у химэ замирает вместе с нами.

— Мне будет нужен твой совет. — продолжает голос, и я сглатываю. Моя химэ зачем-то нужна Императрице! Зачем именно — я не знаю, но ничем хорошим это не закончится, уверена. Но что делать?

Из зала выходят все служанки, в зале остается сама Императрица, ее верная Старшая Фрейлина, Мамочка Фудзино, несколько евнухов со своими огромными палками, двое приемных дочерей Лорда То и мы с химэ. Уверена, что где-то рядом находится и Ханами, должна находится. Мамочка нипочем бы ее не отпустила далеко от себя в такой ситуации.

Когда двери-перегородки закрылись за ушедшими и когда молчание стало невыносимым — Императрица снова повысила свой голос.

— Как тебя зовут, дитя? — спросила она одну из девушек.

— Отомэ, хэйка-сама. Фудзивара-но Отомэ. — склоняется в глубоком поклоне та.

— Кто твой отец, девочка? — звучит следующий вопрос.

— Лорд Фудзивара-но Токихиро. — отвечает девушка. Она спокойна, пожалуй, слишком спокойна для этой сцены. Такое ощущение что она даже не человек, а механизм, настроенный, запрограммированный лишь для одной цели — вырвать победу в гонке за место у трона.

— Ты не поняла меня, Отомэ-тян. — звучит мягкий голос Императрицы. — То-кун твой приемный отец. Он удочерил тебя и твоих сестер, у самого То-куна никогда не было детей и все это знают. Скажи мне, кто был твой настоящий отец, девочка.

— Лорд Токихиро — мой настоящий отец. Я не знаю никакого отца кроме Лорда Токихиро. — твердо отвечает девушка, склоняясь в поклоне.

— Вот как. То есть… ты забыла лицо своего отца? Человека, который дал тебе самое драгоценное что есть у человека — его жизнь? — в голосе Императрицы начинают проскальзывать стальные нотки: — Ты хочешь, чтобы я допустила в постель, в жизнь и сердце моего сына кого-то настолько неблагодарного? Девушку, которая забыла имя своего настоящего отца?

— Но… — девушка вскидывается с места, и я впервые вижу тень эмоций на ее лице. — Позвольте мне…

— Молчать! — голос Императрицы взвивается до самого потолка, и девушка поспешно замолкает, опускаясь вниз. Она падает в догэдза, упираясь лбом в пол, а я — стискиваю зубы, уже понимая, что сейчас произойдет.

— Такая как ты… неблагодарная тварь, что не помнит ни имени, ни лица своего настоящего отца — не заслуживает ни жизни, ни достойной смерти. — говорит Императрица. — Но я слишком уважаю твоего приемного отца, моего младшего брата То-куна. Я позволю тебе уйти достойно, не опозорив своей новой семьи.

— Спасибо! Тысячу благодарностей! — упирается девушка лбом в полированные доски пола. Откуда-то появляется Ханами, она молча кладет рядом с девушкой короткий танто без гарды в простых ножнах. Девушка кланяется еще раз. Выпрямляется. В ее лице нет ни кровинки. Она берет в руки нож, обнажает его. Ханами — скользит за ее спину.

Я вижу, как жилка на виске моей химэ замерла окончательно, как будто бы вмерзла в белый лед ее кожи.

Кажется, я слышала хруст. Отомэ падает набок, дернувшись пару раз, Ханами придерживает ее руку с ножом. Под телом девушки быстро набегает лужа темной жидкости, в воздухе начинает резко пахнуть металлом.

Я перестала слышать дыхание моей химэ. Поворачиваюсь к ней, нет все в порядке, она жива и дышит, но расширенные зрачки, бисеринки пота на лбу… поспешно промакиваю ей лоб, подношу ароматическую соль.

— Теперь ты… — Императрица поворачивает свою голову ко второй девушке. — Ты помнишь своего отца?

— Д-да. — бледная как смерть девушка выпрямляет спину, стараясь не глядеть в сторону, туда, где буквально в трех шагах от нее лежит тело в сиреневом кимоно, уже напитавшемся кровью. Если ударить в шею сбоку — кровь хлынет рекой. Я вижу, как лужа расползается в сторону, но никто не обращает на это внимания. Бесстрастное лицо Мамочки Фудзино, вежливая улыбка на лице у Императрицы. Я не вижу лица Ханами, но мне было бы легче, если бы я увидела хоть тень сочувствия. Или ненависти. Презрения. Торжества. Хоть чего-нибудь.

Выдыхаю. Прикусываю кончик языка и выдыхаю дальше. Смотрю на тело красивой девушки что лежит передо мной в луже собственной крови и заставляю свое лицо принять такое же выражение бесстрастной маски что у всех остальных. Бедная девчонка… и, кажется, я наконец поняла зачем мы с химэ тут.

— … моего отца звали Тономори! У него мелкий надел земли в Токайдо, неподалеку от Суруги! Он был уважаемым человеком, но погиб на охоте! Наместник отобрал наш надел, и мы с матушкой были вынуждены пойти работать к нему, однако Лорд То заметил меня и удочерил! — выпаливает девушка, торопясь.

— Вот видишь, Фу-тян. — Императрица поворачивается к Мамочке Фудзино: — Я же тебе говорила. Дочь лягушки — лягушка. Сын тануки — тануки. Как не пытайся воспитать девушку, но кровь все равно вылезет. Ее удочерил мой брат, вырастил, дал все самое лучше и что она? Осталась дочкой голоногих.

— Но…

— Ты не заслуживаешь даже достойной смерти, неблагодарная дочка голоногих. — у девушки от лица отлила кровь, она открыла было рот, но…

Императрица кивнула и на шее у девушки захлестнулся шелковый шнур, она дернулась, запрокидываясь, заскребла пальцами руки по нее, пытаясь освободится, но Ханами держала крепко, тянула спиной, а не руками, так чтобы не вырваться. Через минуту все было кончено, третья дочь Лорда Токихиро замерла навсегда. Ханами сняла шнурок с ее шеи, поклонилась и отступила назад.

— … такая жалость. — сказала Императрица Рэнка непринужденным, светским тоном, поворачивая голову к нам с химэ. — Они были славными девочками. Однако, как ты и сказала мне, моя младшая сестренка — «нельзя нарушать традиции».

— Я… сказала? — тихий полувздох-полувсхлип.

— О да. Ты сказала. — улыбается Хозяйка Внутренних Покоев. — Ты. О том, что женой императора может стать только девушка с благородной кровью. Такая как ты, например.

— Н-но… я никогда!

— Конечно, не ты сама…ты уже вдова. Но такая как ты. — добрая улыбка расплывается по лицу Императрицы. — Похожая на тебя. Именно ты должна быть примером для молодежи. И ты им являешься. Ты до такой степени пристыдила этих несчастных, что они предпочли уйти самостоятельно, не выдержав позора. Что же… их родным будет лучше, если все было именно так… верно, моя младшенькая сестренка?

— … д-да, моя хэйка-сама. — опускает голову моя химэ. Я же смотрю на двух девушек, что лежат на полированных досках пола. Кажется, кровь уже начала сворачиваться. И если сегодня днем я все еще надеялась избежать кровопролития во дворце, то… такого Лорд Токихиро точно не простит. Никому. Тем более — своей сестре. Тем более — моей химэ. Где там мой меч?