Я шагнул к крыльцу дома Бутурлиных и у самых ступеней замедлился. За спиной возился с баулом Гриша. Он всё ещё покашливал, и я решил, что присмотрюсь к нему позже, когда устроюсь в доме. Такие вещи второпях не делаются.

Прежде чем войти, мне хотелось ответить себе на один вопрос.

С чего начать?

Азарт азартом, а голова работала ясно и холодно. Так у меня бывало перед сложной операцией. Я уже знаю, что буду резать, но ещё не выбрал, по какому сценарию пойду. Хорошо, что это состояние вернулось ко мне вместе со всем остальным.

Знания у меня есть. А вот толку от них пока никакого. На мне висит репутация гуляки, и с такой репутацией мне даже блохастого кота перевязать не доверят. Сначала придётся вернуть себе имя. Причём вернуть так, чтобы имя это у людей связывалось с лекарским ремеслом, а не с трактиром Демута.

Мне нужна работа. И больные. Пока у меня нет пациентов, все мои знания лежат мёртвым грузом.

Работа даст признание и заодно подвинет вторую беду, денежную. Бутурлин обмолвился о долгах. Размера их я не знаю, но одно понимаю твёрдо: пока вишу нахлебником в чужом доме, я никто. Да и самому Петру Кузьмичу следует отдать долг за вызволение из съезжего дома.

Хотя есть забота поважнее денег. Руки.

Я сжал пальцы в кулак, разжал и осмотрел ладони с обеих сторон. Чужие пальцы, молодые, гибкие. Слушаются хорошо. Только помнят ли они хоть что-то из ремесла прежнего хозяина? Мышечная память могла и не перенестись сюда вместе со мной. Проверяется такое только делом, и до этой проверки я о своих возможностях ничего не узнаю.

Слишком много неизвестных. И решать их предстоит уже сегодня. За этой дверью начнётся новая игра. До сих пор я говорил с двумя людьми этого века: с надзирателем и с Бутурлиным. Теперь меня ждёт целый дом, где каждый помнит прежнего Михайлу.

От того, как я себя сегодня поставлю, зависит многое.

Я выдохнул, поднялся на крыльцо и вошёл внутрь.

После уличной сырости и смрада съезжего дома приятно было оказаться в таком уютном месте. Из глубины дома тянуло сдобным — должно быть, с поварни. Желудок свело. В него, похоже, давно не попадало ничего, кроме спирта.

Зараза. Так ведь и до язвы недалеко! Проверить себя я не могу, старый добрый ФГДС здесь изобретут нескоро, трубку не проглотишь. Вернее, первый эндоскоп уже представили за границей, но общество пока что это изобретение ещё не приняло. А случись перфорация — спасать меня тут некому. Сам себя я не прооперирую.

Выходит, здоровье в этом веке надо беречь ещё внимательнее, чем раньше. В той жизни за моей спиной стояла целая клиника. В этой можно рассчитывать только на себя.

Прихожую я разглядывал с любопытством. Горели свечи, в углу темнели образа, под ними теплилась лампадка. Если мои познания в истории не врут, такой угол держат в каждом дворянском доме.

Из комнат доносились голоса, детский смех и топот ног по половицам.

Навстречу нам уже спешила немолодая женщина в тёмном платье и чепце. Полную фигуру она несла легко, круглое доброе лицо выдавало тревогу. Я понял, что вижу хозяйку дома, и собрался.

— Пётр Кузьмич! Батюшки, насилу-то! — всплеснула она руками и кинулась было к мужу, но взгляд её тут же метнулся ко мне. Радости я в нём увидел не много. Куда больше там было опаски, к которой примешивалось облегчение. — И Михаил с тобой… Слава тебе господи. Живой, целый. Уже славно!

Имени её я не помнил. Некоторые имена всплывают в этой голове сразу, некоторые с задержкой, а другие и вовсе до сих пор таятся. Возможно, прежний Михайло и сам не утруждался запоминать, как зовут жену его благодетеля. Это вполне в его духе.

А обращаться как-то надо. В этом обществе по обращению меряют человека.

— Здравствуйте, госпожа, — проговорил я и слегка поклонился. — Благодарю за беспокойство.

Попал. Она приняла поклон благосклонным кивком, и я отметил себе правило на будущее. Когда не знаю имени или титула, выручат нейтральное слово и поклон. Просто и безопасно.

— Ну полно, Дарья Гавриловна, полно причитать, — проворчал Бутурлин, передавая Гришке трость. — Утомились мы, душенька, с самого утра на ногах. Вели на стол собирать.

Дарья Гавриловна. Вот и имя, спасибо Петру Кузьмичу. Так и буду собирать этот мир по крохам, из чужих реплик.

Гришка с тростью и баулом скрылся за боковой дверью, Дарья Гавриловна уже разворачивалась к поварне и на ходу раздавала распоряжения кому-то в глубине дома. Я двинулся следом за хозяевами, но вдруг сбоку от меня скрипнула ступень.

По лестнице спускался молодой мужчина лет двадцати пяти. Я скользнул по нему взглядом. Последовал давней врачебной привычке: сначала читать тело, потом — человека. Спину он держал прямо, ступал ровно, а вот левую руку прижимал к боку и при каждом шаге чуть её берёг.

Я сразу отметил, что его беспокоит рана. Бок или ребро. Заживает, но движение ещё тянет.

— А, блудный сын воротился, — проговорил он, остановившись на нижней ступеньке.

Голос у него оказался ровный, низкий, и тепла я в нём не услышал ни на грош.

— Серёжа, — встрепенулась Дарья Гавриловна. — Поди, поздоровайся с Михайлой. Чуть ведь не потеряли его.

— Здравствуй, — обронил он, но с места не сдвинулся.

Сергей. За полсекунды я сложил, что передо мной старший сын Бутурлина. Догадаться до этого было нетрудно. Мать назвала его уменьшительным именем, и держится он в доме хозяином, а не гостем.

При виде его во мне шевельнулось чужое, мутное раздражение. Тело подсказывало, что между Сергеем и прежним Михаилом лежит какая-то застарелая вражда. Что ж, я это учту. Только выводы лучше составлю сам.

— Здравствуй, Сергей Петрович, — ровно ответил я.

По отчеству я назвал его намеренно. Он сам напрашивался на дистанцию, вот и получит её. Заодно посмотрю, как он поведёт себя дальше. Сведения о наших с ним отношениях мне брать неоткуда, добывать придётся опытным путём.

Я заметил, как в его лице что-то дрогнуло. Ждал он, похоже, другого тона, развязного и приятельского.

— Петрович, — повторил он с усмешкой. — Эк ты заговорил! Прежде ты меня иначе величал, особливо когда в долг просил.

Вот оно что. Прежний Михайло и ему задолжал. Долги этого тела всплывают быстрее, чем я успеваю их считать. Уже и в прихожей достали!

Бутурлин у дверей издал нечленораздельный звук, но смолчал. Дарья Гавриловна тронула сына за здоровый локоть, и я понял, что в роли миротворца в этом доме выступает именно она.

— Серёжа, ну что ты, право! Человек с дороги, едва на ногах держится.

— На ногах, маменька, он держится дурно от иной причины, — усмехнулся Сергей. — От той же, от какой третьего дня под забором у Демута лежал. Полно вам его выгораживать.

Кровь у меня в висках начала болезненно пульсировать. Знаю я таких людей, как он. И в моём веке их хватало. Такой выносит приговор однажды и пересматривать его не собирается, сколько ни старайся. Доказывать ему что-то здесь, в прихожей, при отце и матери — это пустая трата сил.

Я разжал пальцы, опустил плечи и заставил тело остыть.

— Под забором у Демута лежал прежний Михайло, — невозмутимо ответил я. — Его ты больше не увидишь. Суди меня по делам. Дай срок.

В каком-то смысле я сказал ему чистую правду. Так и есть — то был прошлый владелец тела. Но Сергей воспримет мои слова иначе, как я на то и рассчитываю. Сочтёт, что я даю обещание измениться.

И моё заявление его явно удивило. Скуки во взгляде Сергея поубавилось.

— Складно говоришь. Прежде ты так не умел, — он шагнул мимо меня к отцу, и в боку его опять мелькнула та скованность, которую он старательно прятал. — Видать, и впрямь со страху поумнел. Поглядим, надолго ли.

Берёг он рану усердно и так же усердно делал вид, что никакой раны нет. Гордый. Передо мной он не хотел показывать свою слабость.

— Следовало спросить сразу. Сергей, — окликнул его я, — как рана? Заживает?

Он остановился и медленно повернулся ко мне.

— А тебе почём ведомо, что у меня там рана? — нахмурился он. — Я о ней и словом не обмолвился.

Ага, а вот и первый прокол. Но ситуацию можно быстро исправить. Я считал его тело по привычке, на автомате, и сам не заметил, как выдал это вслух. В моём веке такой вопрос сошёл бы за заботу. Здесь он прозвучал, возможно, неуместно.

Врать нельзя, мяться тоже. Я повёл плечом и ответил ровно то, что видел.

— По походке всё понял, — признался я. — Руку к боку прижимаешь, ступаешь вполшага, бережёшься. Я всё же лекарь, Сергей. Порой вижу то, чего сам не хочу видеть.

— Глазаст ты стал, Михайло, — хмыкнул он в ответ. — Прежде ты дальше рюмки не видел.

— Будет вам перекоряться! — Бутурлин подошёл к нам, решил перевести тему. — Сергей у нас под осень в полк собирается. По моим стопам, в гвардию. А пока дома сидит, рану зализывает, которую сам же по дури и нажил.

— По дури, — глухо повторил Сергей и отвёл взгляд.

— А то по чём же? — Бутурлин повысил голос. — Шпагой на шпагу из-за пустого слова! Хорошо, чужой клинок в ребро вошёл, а не в живот, не то лежать бы тебе сейчас не дома, а на Смоленском. В полк бы ты уже не собирался!

Дуэль, значит. Дрался на шпагах, получил в бок, рана заживает и тянет до сих пор. В полк он ещё только метит, пороху не нюхал, зато гонору уже на полковника.

Сергей набычился, у него заходили желваки. Не больно-то успешно Бутурлин-старший разрядил обстановку. Пристыдил сына при мне, и это Сергею, очевидно, пришлось не по нраву.

Дарья Гавриловна захлопотала, заторопила всех к столу. Я пошёл следом за хозяйкой, но взгляд Сергея чувствовал затылком до самых дверей.

Похоже, нескоро мы с ним найдём общий язык. Если вообще найдём. Исправлять ошибки предшественника я буду в любом случае. Но унижаться и терпеть оскорбления? Нет уж. Это надо пресечь, и как можно скорее.

К обеду собрался весь дом, и я наконец рассмотрел семью Бутурлиных целиком.

Меня посадили по правую руку от хозяина. Напротив устроился Сергей, он ел молча и в мою сторону не смотрел. Рядом с матерью села девушка лет шестнадцати, тонкая, темноволосая. Она поглядывала на меня украдкой и тут же опускала глаза, стоило мне повернуть голову. Дальше возились двое мальчишек лет восьми и десяти, их Дарья Гавриловна усадила подальше от отца.

Имя девушки мне подсказала всё та же Дарья Гавриловна.

— Настенька, передай Михаилу ботвинью. Изголодался человек.

Анастасия. Дочь, выходит. Я принял у неё миску, поблагодарил и привычно отметил про себя, что румянец у девушки здоровый и дыхание ровное. Врачебный осмотр включался сам, раньше я и не обращал внимания, как остро отточен мой профессиональный навык.

Кормили щедро. Подали ботвинью с белой рыбой, холодную, на квасу. За ней пошла кулебяка, следом жаркое из телятины. После голодных суток мне хотелось наброситься на всё разом, но я придержал себя и ел медленно, понемногу. Желудок, в который сутки не попадало ничего, кроме напитков, обжорства мне не простит. В моём времени я прописал бы себе щадящий стол на неделю. Здесь о таком понятии не слышали — наваливают от души и горой.

— Что же ты не ешь толком? — Дарья Гавриловна следила за моей тарелкой. — Ослаб ведь весь.

— Благодарю, я ем. После такой встряски много нельзя, желудку дурно станет.

— Ишь ты, — хмыкнул старший Бутурлин. — Лекарь в нём заговорил.

Мальчишки тем временем шептались и стреляли в меня глазами. Наконец младший не выдержал.

— А правда, что вас в острог сажали? — выпалил он.

— Митя! — ахнула Дарья Гавриловна.

— А чего такого? Папенька барон, он сам кого хочешь в острог посадит, — насупился мальчишка.

Сергей кашлянул в кулак, пряча усмешку. Бутурлин стукнул ладонью по столу, но я видел, что глаза у него смеются.

— Я тебе посажу. Ешь давай, — буркнул он.

Я повернулся к мальчишке и ответил честно:

— Сажали, Митя. И поделом. Урок я свой из этого усвоил.

За столом стало тихо. Дарья Гавриловна смотрела на меня так, точно я заговорил по-китайски. Прежний Михайло, надо думать, в грехах не признавался даже под пыткой. Ну и пусть привыкают. Мне с этой семьёй ещё жить.

После обеда Дарья Гавриловна подозвала Гришку.

— Проводи барина наверх, — велела она. — Комнату его проветрили, бельё сменили.

Отлично! Сам бы я свою комнату искал до темноты и провалил бы это испытание с треском.

По лестнице Гришка поднимался впереди меня и болтал без умолку.

— А мы уж думали, сгинули вы, барин. Я за вас вчера свечку поставил, вот вам крест, — он обернулся и понизил голос. — Вы только барыне не сказывайте, что я вам в прошлый раз пироги с поварни таскал. Заругает!

— Не скажу, — пообещал я.

Выходит, с прислугой прежний Михайло ладил лучше, чем с господами. Гришка держался со мной запросто, как со своим. Что ж, мне это на руку. Слуга в доме видит и слышит больше любого хозяина.

Лестница кончилась, мы свернули в коридор, и тут Гришку опять согнуло. Он упёрся ладонью в стену и закашлялся. Кашель шёл приступом, глубокий, надсадный. Я услышал, как на выдохе свистит воздух, выходящий из его груди. Отпустило парня не сразу.

— Давно тебя так рвёт? — спросил я, когда он отдышался.

— Да с мальчишества, барин, — отмахнулся он. — То на год отпустит, то опять прихватит. Сена наворошу или на холоде набегаюсь — тут и заходится. К утру отхаркаюсь — и ничего, живу.

Я слушал и в уме расставлял галочки.

— Кровью не плюёшь?

— Господь с вами! — Гришка даже перекрестился. — Скажете тоже.

— По ночам потеешь? Худеешь?

— Я-то? — он хохотнул и тут же придержал грудь, чтобы снова не зайтись. — Да я за двоих есть могу! Барыня говорит, на мне пахать можно.

Вот и ответ. Чахотку я подозревал всерьёз, с неё начал бы любой врач моего времени. Но туберкулёзом тут и не пахнет. Картина никак не сходится. Кровью он не плюётся, по ночам не потеет, в весе не теряет, аппетит лошадиный, и пашет он так не первый год. А вот свист на выдохе, приступы от пыли и холода, мокрота по утрам… Хронический бронхит. Или бронхиальная астма. В своём веке я отправил бы его на спирометрию и рентген, послушал бы лёгкие. Здесь слушать нечем. Стетоскоп изобретут только через одиннадцать лет, и случится это во Франции.

Хотя… Посмотрим, где и когда это произойдет теперь. В новой истории Российской Империи теперь есть как минимум один человек, который может изменить ход событий.

И это я.

— Чего глядите так, барин? — Гришка шмыгнул носом. — Меня лекарь смотрел уже. Сказал, в груди чисто.

— Чисто, — согласился я. — Просто поинтересовался, не обращай внимания.

Вслух я больше ничего не добавил. Лечить его мне пока нечем, да и рано. Любой совет сверх здешней науки породит вопросы, на которые я отвечать не готов. Но про себя я этот кашель записал. Первым в очереди.

Гришка распахнул передо мной дверь в конце коридора.

— Вот, всё как оставили. Велите чего?

— Ступай. Понадобишься — кликну.

Комната мне досталась небольшая, зато с окном во двор. Кровать у стены, стол, сундук, на лавке кувшин с тазом для умывания. На столе лежала засаленная по углам колода карт, рядом пылилась стопка книг. Я сдул пыль и раскрыл верхнюю. Лекарский учебник, латынь вперемешку с немецким, на полях чьи-то пометки. Почерк, надо полагать, моего предшественника.

А вот это уже подарок. По этим книгам я выучу здешний медицинский язык. Знаю я на двести лет вперёд, но говорить об этом придётся словами эпохи, иначе первый же коллега примет меня за умалишённого.

Я умылся над тазом, сел к окну и задумался.

В моём времени врач с подобным стажем выбирал бы из десятка предложений. Открой объявления и ищи. Вариантов уйма. Хоть в государственную клинику, хоть в частный центр. Здесь больницы в столице можно пересчитать по пальцам, и в каждую ведут либо имя, либо чья-то рука. Имя у меня теперь дурное. Остаётся рука.

И рука эта живёт этажом ниже.

Просить Бутурлина пристроить меня я не собирался. И так уже много долгов скопилось. Но нужно мыслить реалистично. В этом мире так просто без чьего-либо толчка добиться своего невозможно.

Я знаю, что мне нужно. Пусть меня согласятся выслушать и посмотреть в деле, а дальше я справлюсь сам. Такую просьбу и Бутурлину озвучить не стыдно.

Решено! Вечером и поговорим.

Случай представился, когда дом начал затихать. Я спустился вниз и увидел, что дверь кабинета приоткрыта. Из щели тянуло табачным дымом.

Я постучал.

— Пётр Кузьмич, найдётся минута?

Бутурлин сидел за столом над бумагами, с трубкой в зубах. Он поднял голову, прокашлялся. Затем смерил меня взглядом и кивнул на кресло.

— Садись. Чего тебе?

Я сел и решил говорить прямо. Нет смысла ходить вокруг да около.

— Я ищу место, Пётр Кузьмич. Лекарское. Не беспокойтесь, о многом просить вас не стану. Окажите услугу — договоритесь, чтобы меня согласились выслушать. Пристраивать меня не нужно, дальше я сам. В долгу, разумеется, я не останусь.

Бутурлин вынул трубку изо рта. Его брови поползли на лоб. Видимо, не ожидал он, что я когда-нибудь заведу подобную беседу.

— Скор ты! Только из части вышел, а теперь место ему подавай, — он шумно выдохнул через нос. — А через неделю запьёшь, и мне за тебя опять краснеть?

— Проверьте делом. Слова мои сейчас ничего не стоят, я это понимаю.

— Понимает он… — проворчал Бутурлин, но в голосе его я уловил перемену. Он отложил трубку. — Я ведь отцу твоему ещё в начале месяца обещался к делу тебя приставить. И место присматривал. Да тебе самому это не нужно было! — он выдержал паузу, остыл. А после добавил: — Ладно. Слушай. На Литейной, тут недалеко, больницу отстроили. Мариинская, для бедных. Государыня Мария Фёдоровна учредила. Месяц назад только больных принимать начали, лекари им надобны.

У меня аж мурашки по затылку пробежали.

Мариинская… На Литейной!

Я в ней тридцать лет отработал. В ней и умер, на стуле у операционного стола. А теперь сижу в кабинете девятнадцатого века и слушаю, что её только-только отстроили. Двести лет разницы, а дорога опять ведёт меня в те же двери. Какова ирония!

— Что притих? — прищурился Бутурлин. — Для бедных, да. Публика простая, жалованье скромное. Служба для дворянина не из завидных, прямо скажу. Иной бы оскорбился.

— Мне подходит, — ответил я. — Больные везде больные.

Бутурлин хмыкнул и посмотрел на меня с тем же цепким интересом, что и утром в карете.

— Вот опять. Говоришь, будто подменили тебя. Уж не разыгрываешь ли? — он побарабанил пальцами по столу. — Ладно. За больницей этой смотрит знакомец мой по старой службе, Павел Игнатьевич Сабуров. Он из Опекунского совета, человек дотошный и въедливый. Замолвлю ему слово, чтобы тебя приняли да выслушали. Большего не проси. Ручаться за тебя ни он, ни я не станем.

— Большего и не прошу. Спасибо вам, Пётр Кузьмич.

— Спасибом не отделаешься, — он ткнул в мою сторону черенком трубки. — Сабуров про художества твои наслышан. Да чего уж тут! Весь город наслышан. Примет он тебя один раз. Опозоришься, и второго раза не будет. Ни у него, ни у меня.

— Второй мне и не понадобится.

Я встал, пожелал ему доброй ночи и вышел. Бутурлин уже снова склонился над бумагами, только дым над креслом заклубился гуще.

Наверху я сел на кровать и раскрыл ладони. Одна попытка, сказал Бутурлин. Значит, к этой попытке я приду готовым. Сначала выучу язык эпохи по книгам предшественника, потом проверю, что осталось в этих руках от его выучки. А поводов вспоминать прежнего Михайлу я никому не дам.

Свечу я задул, но темнее в комнате почти не стало. За окном было всё так же светло, как и днём. Белые ночи уже шли на убыль, и всё же небо светилось. Хоть что-то в этом городе не поменялось за двести лет.

Я лёг поверх одеяла и заложил руки за голову. Тело гудело от усталости, но сон всё не шёл. Первый день новой жизни получился длинным. Прямо как дежурство в стационаре. Казалось, будто и не закончится вовсе. Утром съезжий дом, днём чужая семья, вечером разговор о будущей работе. Я по привычке прокручивал всё, что со мной случилось, анализировал и пытался понять, что вышло хорошо и где я мог допустить ошибки.

И тут я поймал себя на странной мысли. Любой человек на моём месте вспоминал бы оставленный мир и рвался бы назад. Но у меня такого желания не возникло. Да если честно, мне и вспоминать почти нечего.

В памяти всплыла квартира, в которой я только ночевал, и машина, на которой ездил на работу и обратно. Жениться я так и не собрался, детей не завёл. Друзья остались разве что среди коллег, и те звонили по делу.

Тридцать лет я жил операционной. Туда уходило всё, и я об этом ни разу не пожалел. Много людей удалось спасти за это время. Таково было моё призвание.

Выходит, ждать меня в прошлой жизни некому. Разве что на кафедре повесят портрет, а через год всё равно забудут.

Горевать не о чем. Своё я там прожил. Прожил честно и умер, доведя последнюю операцию до конца.

А здесь у меня молодое сердце! Здесь целая жизнь впереди, и в этой жизни я нужен. Как минимум Гришке с его свистящей грудью. А дальше будет больше. Главное — следовать намеченному плану и не отступать.

Кроме того, здесь я и самому себе нужен. Впервые за много лет мне по-настоящему интересно, что будет завтра.

Выходит, мне выдали второй шанс. И упускать его я не хочу.

За окном, со стороны людской, зашёлся кашлем Гришка. Я слушал издалека этот свистящий выдох и думал о том, что очередь ко мне уже выстраивается.

Осталось добыть право лечить.

Следующая неделя ушла у меня на то, чтобы врасти в этот век.

Началось всё, как ни странно, с режима. Дом просыпался до света. Первой поднималась дворня, в шестом часу уже стучали вёдра и хлопали двери. В седьмом вставал Бутурлин, по-военному, минута в минуту. Господа завтракали в девять чаем со сдобой, обедали в три, ужинали поздно и легко. Я втянулся быстрее, чем ожидал. Впервые со студенчества я спал по восемь часов, и молодое тело отвечало на это такой ясной головой, какой я не помнил уже лет двадцать.

С гигиеной вышло сложнее. Горячий душ остался в другом тысячелетии. Умывался я над тазом из кувшина, воду грели для меня на поварне. Настоящее мытьё случалось по субботам, когда во дворе топили баню. После первой же бани я понял, почему её здесь ждут как праздника. Кожа скрипела, тело гудело, и пахло от меня веником и дымом.

Воду в дом возили бочками с Невы. Я посмотрел на эту бочку один раз, вспомнил всё, что знаю о брюшном тифе, и тихо завёл себе правило пить только кипячёное. Объясняться перед домашними не стал. В этом плане пусть считают меня чудаком. Придёт время — смогу доказать, чем такая вода может быть опасна.

Днями я сидел над книгами предшественника. Латынь далась легко — то ли тело её помнило, то ли мои собственные тридцать лет выдачи латинских рецептов никуда не делись.

Хуже обстояло с содержанием. Кровь здесь пускали почти при любой хвори. Пиявок ставили когда надо и когда не надо. Ртутью лечили кожу, а опийные капли прописывали даже младенцам. Я читал и не знал, смеяться мне или хвататься за голову.

На полях я завёл собственный словарик. Грудная жаба означала стенокардию, антонов огонь — гангрену. Ударом здесь называли инсульт. Мне предстояло заговорить на этом языке так, чтобы никто не заподозрил во мне чужака.

Когда от чтения в голове собирался туман, я уходил в город, чтобы дать мозгу отдых.

Мне было интересно сравнивать Санкт-Петербург с тем городом, к которому я привык. И отличий обнаружилось много.

Главные улицы мостили булыжником, но стоило свернуть, как начиналась земля, которую первый же дождь превращал в кашу. А дождей этот город за двести лет так и не разлюбил. Поверх грязи здесь бросали деревянные настилы, и по этим доскам, балансируя, пробирался весь квартал. Я шагал вместе со всеми и прикидывал, сколько вывихов и переломов приносят такие мостки здешним лекарям после каждого ливня.

Кареты пролетали впритирку и щедро окатывали грязью зазевавшихся. Я же изучал рынок и местные цены. Денег у меня не водилось ни гроша, так что я только смотрел и запоминал.

Пару раз навстречу попадались, судя по всему, знакомые предшественника. Узнавать их было просто. Эти господа издалека замечали меня, поджимали губы и переходили на другую сторону улицы. Репутация работала исправно. Что ж, тем слаще будет её ломать!

К концу недели Бутурлин за ужином обронил, что Сабуров ждёт меня завтра к десяти. Я кивнул и до полуночи просидел над учебником.

Мариинскую я узнал раньше, чем подошёл к ней.

Свежий жёлтый фасад, белые колонны, запах извёстки от недавней стройки. В этих самых стенах я работал на пике своей карьеры. А теперь стою перед ними мальчишкой с дурной славой.

Я прошёл внутрь. Привычного больничного запаха лекарств и хлорки я не уловил, сколько ни тянул носом. Только уксус, который здесь часто используют вместо антисептика.

Сабуров нашёл меня сам. Сухой человек лет пятидесяти, в тёмном форменном мундире, с гладко выбритым лицом и взглядом ревизора. Он осмотрел меня от сапог до ворота.

— Салтыков, — пробурчал он.

— Михаил Алексеевич Салтыков. К вашим услугам, Павел Игнатьевич.

— Наслышан о вас, — он выдержал паузу, давая мне прочувствовать, о чём именно наслышан. — Пётр Кузьмич мне старый товарищ. Ради него я согласился на вас посмотреть. Ради него одного, извольте это понимать.

— Понимаю. И прошу только одного. Посмотрите на меня в деле, остальное приложится.

— Смотреть на вас буду не я, — он повернулся к коридору и повысил голос. — Карл Фёдорович! Примите господина Салтыкова. Испытайте по всей строгости, как договаривались.

Из коридора вышел грузный человек в годах, в потёртом сюртуке с закатанными рукавами. По его рукам, красным и в ссадинах, я сразу понял, что этот работает, а бумагами занимаются другие. Вот именно этот человек мне и нужен! Лекарь. С ним я смогу найти общий язык.

Карл Фёдорович оглядел меня хмуро. Желания со мной возиться у него не было.

— Мейер, — представился он. — Старший лекарь. По-латыни разумеете?

— Разумею.

— Поглядим, — он зашагал по коридору и бросил мне через плечо. — Пойдёте со мной по палатам. Станете смотреть больных при мне и говорить, что видите и что назначили бы. Соврёте в знании — я это тотчас пойму.

У дверей палаты он остановился и заявил:

— И упрежу наперёд, чтобы после обид не держали. Штат у нас занят весь, до последнего подлекаря. Как бы вы ни старались, лекарем вам здесь не быть.

Вот, значит, как.

Внутри у меня поднялась злость, горячая, до стука в висках. Выходит, испытание это затеяли для отчёта. Сабуров посмотрит, отпишет Бутурлину, что долг чести исполнен, и дверь закроется. Меня привели на экзамен, результат которого никому не нужен.

Я медленно выдохнул и загнал злость туда, где ей самое место. В работу. На таком топливе я когда-то выстаивал по двенадцать часов у операционного стола.

За этой дверью лежали больные. Люди, которым я могу помочь уже сегодня, чем бы ни закончилась бумажная сторона дела. И если парадный вход для меня заколочен, я поищу другой. Хоть окно, хоть чёрную лестницу. А как будет называться моя должность, пусть решают потом. После того, что я им сейчас покажу.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — ровно сказал я. — Ведите к больным.

И я первым толкнул дверь палаты.

В палате было непереносимо душно.

Я шагнул через порог и оказался в длинной комнате со свежей побелкой. Два ряда коек, между ними узкий проход, в дальнем конце стол с лекарственными склянками. Воздух плотный. У пола оседает кислый уксусный запах. Если поднять голову, уксус сразу же исчезает и чувствуются только тела пациентов. Окна, вижу, держат закрытыми.

Уксусом здесь протирали полы и койки, им же обмывали руки после заразных больных. Вера в его силу шла от теории миазмов, дурного воздуха, которым эта эпоха объясняла любую заразу. Лучше уксус, чем ничего, тут я с эпохой согласен. До настоящих антисептиков этой медицине шагать ещё лет шестьдесят.

Я машинально поискал глазами, где тут моют руки, и одёрнул себя. Руки между больными здесь не моет никто. До Земмельвейса ещё лет сорок. Венгерский акушер однажды догадается, что доктора сами разносят смерть на собственных ладонях, и заставит их мыть руки в хлорной воде. Коллеги за это сживут его со свету. А пока он даже не родился.

По меркам эпохи здесь, пожалуй, царил образцовый порядок. Полы выметены, бельё на койках свежее. Больница работала всего месяц и блестела, как новый инструмент. Только глаз мой цеплялся за другое. За мух, которые гуляли по лицам спящих. За ланцеты, что лежали на столе вперемешку, чищеные и грязные, и за корпию в общей плошке.

Корпия заменяла этому веку вату и бинты. Нити, нащипанные из старого полотна, накладывали прямо на раны, и плошка с ними стояла одна на всю палату. Кто копался в ней пальцами до меня — история умалчивала.

Спокойно. Я приехал сюда работать, а условия будут такие, какие есть. На войне оперируют и в палатках.

— Не отставайте, — бросил Мейер через плечо. — Начнём с простого.

Он остановился у первой койки. На ней лежал мужик лет сорока, заросший, с лицом землистого оттенка. Он проводил меня болезненным взглядом и снова уставился в потолок.

— Трясёт его, — сказал Мейер. — Третью неделю. Хуже всего становится через день, к вечеру. Жар, следом — пот градом. Quid est, господин Салтыков?

Спросил он по-латыни, и я оценил двойное дно вопроса. Латынь здесь — рабочий язык медицины, на ней пишут рецепты и переговариваются у постели, чтобы больной не понял лишнего. Карл Фёдорович проверяет не только мои медицинские познания, но и владение латынью.

Кто не знает языка, тому в ремесле делать нечего. «Quid est» переводится, как: «Что это?»

Я сразу же принялся анализировать все перечисленные Мейером факты. Приступы через день, жар, обильный пот.

Малярия, трёхдневная. Классика. Вот только тут можно совершить серьёзную ошибку.

Слова «малярия» здесь не существует. Плазмодия, крошечного паразита крови, который её вызывает, откроют лет через восемьдесят. Пока здесь уверены, что лихорадку приносят болотные испарения. И болот вокруг Петербурга хватает!

— Febris intermittens, — ответил я. — Перемежающаяся лихорадка.

— И чем пользовать станете?

— Корой перуанской. Хинной, — я выдержал его взгляд. — Давать в порошке. В дни, свободные от приступа.

Кора хинного дерева, привезённая из Перу, была единственным лекарством эпохи, которое действительно лечило. Через полвека из неё выделят хинин. Пока же её толкут в порошок, дают с вином, и это, как ни удивительно, работает.

Мейер хмыкнул. Угадать, доволен он или раздосадован, я не сумел. Лицо у него практически не менялось.

— В Москве, выходит, чему-то учат, — буркнул он и двинулся дальше.

У второй койки дышал старик. Именно дышал. Только этим словом можно описать, чем занимался больной. Он сидел, обложенный подушками, и тянул воздух с присвистом, приоткрыв рот. Я ещё от прохода отметил раздутые вены на его шее и ноги, отёкшие так, что кожа на голенях уже начала лосниться.

— Водяная болезнь, — сказал Мейер. — Пятый раз у нас. Выпустим воду, отлежится, уйдёт. Через месяц привезут снова. Что скажете?

Сказать я мог много. В моём времени это называлось хронической сердечной недостаточностью, и такого деда я бы вёл годами на таблетках. Здесь от всей моей фармакологии оставалось одно растение, и, на моё счастье, его уже открыли.

— Сердце у него слабое, оттого и вода, — проговорил я осторожно. — Колоть отёки можно, но это борьба со следствием, а не с причиной. Я бы попробовал наперстянку. Малыми дозами, с большой осторожностью. Она — яд, но должна помочь.

Мейер остановился. Повернулся ко мне всем телом, и впервые за утро я увидел на его лице что-то живое.

— Наперстянку, — повторил он. — Уизеринга, стало быть, читали?

— Трактат ходил по рукам в Москве, — соврал я ровно настолько, насколько требовалось.

Уизеринг издал свою книгу о наперстянке двадцать лет назад, наука эпохи её знала, а проверить мою московскую жизнь Мейер не мог. Уильям Уизеринг, английский врач, описал, как наперстянка гонит воду у сердечных больных. В моём времени из этого скромного цветка делали дигоксин. И я назначал его не одну тысячу раз. Здесь трактат читали единицы, и знание это лежало на самой границе дозволенного мне.

— По рукам, значит, трактат ходил… — хмыкнул Мейер. — У нас наперстянки и в аптеке-то нет. Ну, предположим. Следуем дальше.

Я шёл за ним и понимал, что труды не прошли напрасно. Неделя над учебниками окупалась. Я говорил их словами, их латынью и пока ни разу не оступился. Главное теперь — не увлечься. Экзамен сдают на знание билетов, а не на знание предмета.

Уже упоминая наперстянку и Уизеринга, я сильно рисковал. Не стоит пестрить знаниями из прошлой жизни.

У третьей койки нас ждали.

Молодой подлекарь уже поставил таз, рядом на табурете лежали ланцет и жгут. На койке вытянулся парень лет двадцати. Взглянув на него, я сразу понял — дело дрянь. Кожа у пациента белее простыни, на которой он лежал. Губы и вовсе отдают серым. На шее у него вовсю бьётся жилка. Пульс примерно за сотню.

Паршиво.

— Гнилая лихорадка была, — сказал Мейер. — Третью неделю лежит пластом. Жар сошёл, а сил нет. Кровь дурная, застойная. Пускаем третий раз, по средам.

Гнилой лихорадкой здесь звали затяжные инфекции вроде тифа. Парень, выходит, выжил после тифа. А теперь умирал от лечения.

Подлекарь деловито закатал больному рукав. Парень не сопротивлялся. По-моему, на сопротивление у него уже недоставало крови.

И вот тут моя выдержка дала трещину.

По здешней науке всё стройно. Тело наполняют четыре сока, болезнь заводится там, где сок испортился, и дурную кровь положено выпускать, как воду из затхлой бочки. Теория красивая. Вот только больных она убивает уже не первое столетие.

И я не могу осуждать местных врачей. Они — не дураки. Просто знания ограничены, наука ещё не продвинулась достаточно далеко. Винить их за эти ошибки я ни в коем случае не могу.

Я ещё раз осмотрел больного и отметил про себя, что в моём отделении это назвали бы анемией после тяжёлой инфекции. Такому больному кровь переливают. А здесь её собирались выпустить. В третий раз. Это всё равно что тушить пожар керосином.

И что же мне делать в таком случае? Стоять и смотреть? Нет, в этом и заключается моя беда — смолчать я не смогу.

— Карл Фёдорович, — сдержанно произнёс я. — Дозвольте слово.

Мейер обернулся. Подлекарь замер с ланцетом на весу.

— Ну?

— Я бы крови ему не стал пускать, — слова приходилось подбирать аккуратно. Я шёл по очень тонкому льду. — Соки его истощены до крайности. Поглядите: бел как мел, жила на шее частит, дыхание поверхностное. Худая кровь или нет, а другой у него не осталось. Выпустим ещё — и погасим последние силы.

В палате стало тихо. Где-то в дальнем углу скрипнула койка, и больной, которого трясла лихорадка, закашлялся, нарушив образовавшуюся тишину.

Лицо Мейера медленно наливалось краской. Мне оставалось только молча наблюдать за тем, как меняется Карл Фёдорович.

— Та-а-ак, — протянул он. — Час в больнице — и уже предписание отменяет. Моё предписание, сударь, между прочим!

Краем глаза я поймал движение у дверей палаты. Там, заложив руки за спину, стоял Сабуров. Давно ли он там стоял, я не знаю. Но смотрел он не на больного. А на меня.

— Коли вы такой знаток, — Мейер скрестил руки на груди, и голос его сделался ласковым, как у экзаменатора, поймавшего студента на шпаргалке, — извольте тогда сказать нам, неучам. Чем вы станете поднимать этого молодца? Только без московских сказок. Из того, что есть в этой больнице здесь и сейчас. Чем спасёте?

Подлекарь, который являлся аналогом среднего медицинского персонала, смотрел на меня, приоткрыв рот. Сабуров ждал у дверей. Парень на койке повернул голову, и в его глазах читалась просьба. Надежда, что ему хоть кто-нибудь поможет.

Нет, ну разве могу я ему отказать?

Набрал в лёгкие воздуха и начал отвечать:

— Худую кровь вы из него уже дважды выпустили. Выходит, по вашей же науке, осталась в нём добрая. Её беречь надо, а не цедить.

Мейер прищурился, но перебивать не стал. Я отметил это и продолжил, пока мне давали говорить.

— Кровь рождается из пищи, так учат со времён Галена. Вот и дадим телу то, из чего её рождать. Крепкий мясной бульон, сколько осилит, с нынешнего же дня. Печёнка говяжья, варёная, протёртая — всякий день. Яичные желтки, по два поутру. Сон и покой. А ланцет от него убрать вовсе.

Говорил я их словами, по их теории, и почти не врал. Анемию действительно поднимают питанием, в печёнке есть железо, в желтках тоже. Об этом здесь узнают лет через сорок, а пока пусть считают, что печень варит кровь из доброй пищи. Мне годилась любая теория, которая кормит больного вместо того, чтобы его резать.

Любой здешний лекарь прибавил бы к моему списку красного вина. Его тут прописывают вёдрами, для крепости крови. Я промолчал. Вино, как и любой алкоголь, никогда и никому помочь не может.

— Бульон, стало быть, — Мейер фыркнул. — Кашка да желтки. Это, сударь, не лечение. Это кухня.

— Кухня и есть, — согласился я. — Тело своё дело знает, ему надо лишь не мешать и дать припасы. Через неделю он сядет в постели. Через две — встанет на ноги.

— Через неделю, — повторил Мейер с удовольствием. — Скорый вы человек, как я погляжу. А коли к той среде больного не станет?

Нас слушала вся палата. Я кожей чувствовал взгляды с коек. С особым вниманием за нашим разговором следил пациент, чья судьба зависела от исхода этого спора.

— Тогда я уйду отсюда сам, — сказал я. — И хлопотать за меня больше никто не придёт. Слово дворянина.

Мейер поджал губы и перевёл взгляд на дверь. Сабуров стоял там же, заложив руки за спину, и на мои слова отозвался одним движением: лишь слегка наклонил голову.

До меня сразу дошло, почему Павел Игнатьевич решил согласиться. Сабурову моё пари выгодно при любом исходе. Провалюсь — и он с чистой совестью отпишет Бутурлину, что попытку дали, а наглец сам себя похоронил.

— Нынче среда, — произнёс наконец Мейер. — Вот через неделю, в среду, и поглядим, — он повернулся к подлекарю. — Слыхал? Ланцет убери. Бульон с поварни, печёнку, желтки — всё по сказанному. Записывай за господином знатоком, чего стоишь?

Подлекарь засуетился, загремел тазом. Мейер уже шагал дальше по проходу между койками. Но он явно был недоволен тем фактом, что молодой лекарь вроде меня решил поумничать.

Я задержался у койки. Парень всё ещё следил за мной, говорить ему было тяжело.

— Есть-то чего дадут? — прошелестел он.

— Печёнку, — сказал я. — Смотри мне! Чтоб всё съел.

Уголок его серых губ дрогнул. Для начала сойдёт и такая улыбка.

Когда я оглянулся на дверь, Сабурова там уже не было. Не знаю, какие выводы он в итоге для себя сделал, но мне сам факт его наблюдения уже не понравился.

Дальше работа в палате выровнялась. Мейер показывал больных, я отвечал, он хмыкал. Слушал он меня теперь иначе, внимательнее, и вопросы задавал уже от любопытства. Я держался постулатов местной медицины и лишнего больше не болтал. Одного пари на утро достаточно.

А у предпоследней койки нас ждал настоящий театр!

Там переругивались двое. Один, бородатый мужик с перевязанной ногой, крыл своего соседа всеми возможными ругательствами. Второй, тощий, с компрессом на груди, лежал и оборонялся. Подлекарь топтался между ними. Пытался их успокоить, но тщетно.

— Ему шесть пиявок ставили! — мужик ткнул пальцем в тощего соседа. — Шесть! А мне четыре. Это что ж выходит, я хуже его? Я, может, поболе его хвораю!

— Дак Карп Силыч, не я же считаю… — мямлил подлекарь.

— Вот! Господа лекари рассудят! — мужик увидел нас и просиял. — Барин, явите милость. Прикажите и мне шесть. А лучше восемь, чтоб уж наверняка.

Карл Фёдорович уж было собрался прикрикнуть на них, но я снова решил вмешаться. На этот раз не для того, чтобы бросить какой-нибудь факт из моей современности. Просто захотелось пообщаться с чудным пациентом. Грех упускать такой случай.

— Пиявка счёт любит, — сказал я. — Тебе по твоей крови четыре положено. Ему по его крови шесть. Возьмёшь сверх своего числа — и пиявка лишнее заберёт. Самую силу высосет, понимаешь?

Мужик замер с открытым ртом. Переварить эту информацию ему было трудно.

— Это что же выходит… — он медленно повернулся к соседу. — Получается, твоя кровь поганей моей? Ха-ха! Точно поганей, раз тебе шесть пиявок надобно?

Тощий приподнялся, оскорблённый до глубины души.

— Сам ты поганый! У меня кровь густая, благородная! Её шестью только и проймёшь!

— Будет вам! — гаркнул Мейер. — У обоих кровь дурная, на то вы здесь и лежите. А ну, цыц!

Спорщики притихли, причём каждый принял вид победителя. Подлекарь же смотрел на меня с восторгом. Видимо, не ожидал, что я одной фразой смогу их утихомирить.

Забавно всё-таки получается. Святая вера в процедуры, оказывается, старше любой медицины. В моём веке точно так же мерялись капельницами и обижались, когда вместо уколов прописывали «просто таблетки». Двести лет прогресса, а пациенты не меняются!

От этих мыслей меня отвлекли чьи-то крики.

Дверь палаты распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся служитель.

— Карл Фёдорович! — бросил он Мейеру. — Привезли! Грузчика с пристани. Там плечо вывернуло начисто! Орёт на весь двор, его четверо держат!

Мейер поморщился и вдруг остановил взгляд на мне. В глазах его зажёгся нехороший огонёк.

Чувствую, меня ждёт очередной сюрприз от экзаменатора.

— Ну-с, господин знаток, — протянул он. — Словами вы складно лечите. Идёмте поглядим, как руки ваши работают.

Это он хорошо подметил.

Руки! Вот и проверка, которой я ждал с тех пор, как оказался в этом теле. До сих пор не знаю, сохранилась ли моя мышечная память. И хочу проверить себя в деле не меньше, чем того желает Мейер.

Этот час настал.

Грузчика, как ни странно, мы услышали раньше, чем увидели.

Рёв стоял такой, что у меня чуть уши не заложило. Пациенты в палатах приподнимались с коек, с любопытством переговаривались. В приёмных сенях четверо мужиков держали пятого — здоровенного детину в разорванной рубахе. Правое плечо у него торчало углом, рука висела плетью, и он ревел при каждой попытке её тронуть.

— Тюк сорвался! — сообщил служитель. — Он его поймать сдуру удумал, вот его и крутануло!

Я смотрел на это плечо, а в мыслях уже вовсю шёл анализ ситуации. Контур сустава сглажен, под ключицей выпирает что-то округлое. Это головка плечевой кости вышла из сустава и ушла вперёд. Передний вывих, самый частый из всех. Я таких перевидал десятки, когда ещё в молодости подрабатывал в травмпункте.

Здешний приёмный подлекарь меж тем уже вовсю распоряжался. Двое мужиков ухватили детину за вывихнутую руку и приготовились тянуть, третий обхватил его поперёк туловища.

— Стойте! — я шагнул вперёд раньше, чем успел подумать. — Так вы ему руку оторвёте. Или жилы испортите. Скорее — последнее.

Подлекарь застыл. Мейер за моей спиной хмыкнул с отчётливым удовольствием.

— Ну-с, раз уж вы сами вызвались, — проговорил он. — Ваш выход. Извольте показать.

Я подошёл к мужику. Вблизи он оказался совсем молодым, лет двадцати пяти, и насмерть перепуганным. Боль болью, а страх в таких делах сильно мешает. В первую очередь надо его успокоить.

— Как звать? — спросил я.

— В-василий… — выдохнул он.

— Слушай меня, Василий. Кость у тебя цела, она только выскочила из своего гнезда. Я её на место верну. Будет больно один раз, коротко, а потом отпустит совсем. Понял меня? Смотри мне в глаза и дыши.

Усадил его на лавку, и дальше случилось то, чего я так долго ждал.

Руки начали действовать сами. Ещё даже до того, как в голове возник алгоритм предстоящей работы!

Пальцы легли на плечо и сразу нашли головку кости, сместившуюся под кожей. Я согнул его руку в локте, прижал к телу и очень медленно повёл предплечье наружу. Главное в этом деле — не дёргать. Мышцы, окаменевшие от боли, должны устать и отпустить сами. Надо лишь дать им время.

— Дыши, Василий. На меня смотри, — повторял я, пытаясь его отвлечь. — Тюк-то хоть целый?

— К-какой тюк…

— Который ты ловил.

— Да пёс с ним, с тюком… А-а-а!

Под моей ладонью прошёл толчок. Это плечо село в сустав с глухим стуком, который я почувствовал пальцами ещё до того, как услышал своеобразный хруст.

Василий оборвал крик на полуслове. Поморгал. Осторожно повёл плечом у меня под ладонью, потом ещё раз, чуть смелее.

— Не болит… — сообщил он с глубочайшим изумлением. — Братцы, не болит!

— Поднимешь чего тяжёлого в ближайшие две недели — выскочит снова, — предупредил я, а затем обратился к подлекарю: — Подвяжите руку к телу платком. Пусть будет согнутой.

Мейер отодвинул меня плечом, сам прощупал сустав, подвигал рукой пациента. Лицо его не менялось, но пауза затянулась.

— Гиппократов способ, — заключил он наконец. — Да не тот… Пяткой в подмышку у нас всякий тянуть умеет, а этак, уговорами, я не видывал. Где выучились?

— В Москве показывали, — ответил я.

Москва в моих ответах становилась всё краше и краше. Всё чудесное приходило из неё. Для меня это было идеальное оправдание всех умений. Позвонить кому-нибудь или написать электронное письмо, чтобы проверить мои показания, никто не сможет.

Я отошёл к стене и только там позволил себе заметить, что пальцы стали чувствоваться иначе. Будто сила в них какая-то появилась.

Моя старая сила. Опыт. Тело помнило. Тело знало, куда давить и когда отпустить. Тридцать лет у операционного стола перенеслись сюда вместе со мной. Вопрос, который я задал себе на крыльце Бутурлиных, закрылся.

Теперь у меня есть всё. Знания, руки и больные.

Остаётся одна лишь мелочь. Право лечить этих людей.

Обратно мы шли через ту же палату, и у предпоследнего окна я зацепился взглядом за тихого больного.

Утром Мейер кивнул на него мимоходом, со словами: «Грудное воспаление, отходит, на поправке». Больной и теперь лежал смирно, не стонал, не метался, и именно эта смиренность мне не понравилась. Дышал он часто и мелко, крылья носа раздувались при каждом вдохе. На левой щеке горело пятно румянца. Губы отдавали синевой.

— Карл Фёдорович, — позвал я. — Этого нынче осматривали?

— Кого? Авдеева? — Мейер обернулся. — Говорю же, отходит. Давеча кашу ел.

— Дозвольте мне обратить на него внимание, — попросил я.

Затем присел у койки и приложил ухо к его груди. Стетоскопа нет, но уши врачам выдают с древности, и выслушивать больного прямо, кожей к коже, умели ещё при Гиппократе. Справа внизу дыхание шло жёстко, с влажным потрескиванием. Я переместил ухо левее. И там трещало точно так же.

Воспаление перекидывалось на второе лёгкое. А здесь нет ни антибиотиков, ни подачи концентрированного кислорода. Парня ждёт очень тяжёлая ночь. Возможно, самая тяжёлая в его жизни.

— Худо, Карл Фёдорович, — сказал я тихо, чтобы слышал только Мейер. — Хворь пошла на другую сторону. Послушайте сами, слева внизу. К ночи ждите сильного жара и удушья.

Мейер снова начал краснеть. Он пока ещё не определился, как ко мне относиться. Раздражать я его ещё не перестал. Но Карл Фёдорович всё же опустился на колено и приложил к груди больного своё ухо. Слушал он долго, переставляя голову с места на место.

Вскоре я заметил, как лекарь помрачнел.

— Ваша правда, — проговорил он, поднимаясь. — Трещит слева. Эк его… — он повернулся к подлекарю и принялся распоряжаться.

Посадить повыше, обложить подушками, поить тёплым, на ночь приставить дежурного. И банки сухие поставить к вечеру.

Толку от банок при воспалении лёгких немного, но и вреда тоже. Я промолчал. Тут воевать и отстаивать своё мнение точно не стоит.

Мейер ещё раз оглядел больного, потом меня, и впервые за день в его глазах я не нашёл экзаменаторского огонька. Смотрел он озадаченно.

— Хорош глаз у вас, сударь, — признал он. — Я мимо этой койки нынче дважды прошёл.

— Повезло, Карл Фёдорович. Я просто шёл медленнее, потому и обратил внимание, — ответил я.

Соврал, конечно. Я шёл с той же скоростью. Просто привык уже видеть таких пациентов. Особенно тех, кто умирает тихо, без криков. Их нужно искать с особым вниманием.

Когда обход закончился, меня оставили ждать в коридоре, а за дверью кабинета загудели два голоса. Один ворчал, второй пытался что-то объяснить. О чём шёл торг, догадаться было нетрудно: торговались там мной.

Я стоял у окна, смотрел во двор, где Василий, уже с подвязанной рукой, что-то восторженно рассказывал водовозу. Наблюдая за поведением людей во дворе, я скоротал время.

Всё, что от меня зависело, я уже сегодня сделал. Остальное решали те двое в кабинете.

Наконец, дверь открылась.

— Господин Салтыков, — позвал Сабуров. — Войдите.

Павел Игнатьевич сел за стол, Мейер встал у окна. По их лицам я не прочитал ровным счётом ничего: эти двое умели скрывать карты.

— Скажу прямо, — начал Сабуров. — Штат больницы полон, утверждён, и менять его никто не станет. Тут я вам не помощник, и обещанного Карлом Фёдоровичем никто не отменял. Лекарем по штату вам здесь не быть.

Он выдержал паузу. Я тоже не спешил что-либо говорить. Если эти двое надеются, что начну упрашивать, ждать им придётся непомерно долго.

— Однако, — продолжил Сабуров, — больнице дозволено иметь при себе лекарей сверх штата. Это звание без жалованья, без прав и без выгод. Трудиться станете под началом Карла Фёдоровича, на его условиях, до первого нарекания. Про среду вашу я также помню. Если больному, которого вы изволили лечить кухней, легче не станет… мы можем пересмотреть вопрос вашего принятия, — он сложил пальцы перед собой. — Угодно вам такое предложение или дворянская гордость не позволит?

Победа. Рабочее место я получить всё же могу, но… Вопрос денег не решён.

Долги предшественника, ноль рублей жалованья и кров из милости у Бутурлина. Любой здравомыслящий человек этого века встал бы и откланялся.

Но мне предлагали возможность. Больных, палаты, практику и право находиться там, где я нужен. Всё остальное приложится, деньги в том числе. Возможность дороже.

— Угодно, — кивнул я. — Когда приступать?

— А вы уже приступили, — отозвался от окна Мейер. — С утра ещё.

Вскоре я покинул кабинет, и Карл Фёдорович нагнал меня уже в коридоре.

— Слова своего я, заметьте, не нарушил, — проворчал он с глубоким удовлетворением. — Как обещано было, так и вышло. Лекарем вы у нас не стали.

— Не стал, — согласился я. — Но за предоставленную возможность благодарю.

Правда, должность моя отныне называлась «никто при больнице». Платить мне не будут, в бумагах меня нет, выгнать меня можно одним словом. Но это — только начало.

Я шёл по коридору и не мог согнать с лица ухмылку. Вот это — действительно новый опыт. Такой должности у меня ещё точно никогда не было!

— К среде чтоб сидел в постели ваш молодец, — добавил Мейер. — И про наперстянку вашу поговорим. После среды, разумеется.

У самого выхода нам навстречу шёл человек в лекарском фартуке.

Шёл он быстро, читая на ходу какую-то бумагу. Я успел рассмотреть незнакомца раньше, чем он меня заметил. Лет тридцати пяти, сухощавый, лицо умное, но одна только мимика его намекает, что сам по себе этот человек неприятный.

Я заметил, что над левой бровью у него был свежий рубец с точками от недавно снятых швов. А стежки положены аккуратно, рука у шившего твёрдая. Кто-то хорошо постарался.

И только потом я понял, на что смотрю. А точнее — на кого!

Он поднял глаза от бумаги. Увидел меня. Остановился так резко, что его обувь подняла пыль. Лицо его сделалось белым.

— Знакомьтесь, — начал Мейер. — Наш штатный лекарь, Иван Георгиевич Штосс. А это, Иван Георгиевич, наш новый сверхштатный…

Он осёкся. Видимо, понял, что мы видим друг друга не в первый раз…

— Мы знакомы, — проговорил Штосс. — Близко знакомы. Не правда ли, господин Салтыков?

Вопрос, заданный Штоссом, повысил и без того возросшее напряжение до предела.

Создалось ощущение, что в этом коридоре нам троим теперь тесно. И похоже, не одному мне так казалось. Мейер переводил взгляд с меня на Штосса и обратно, служитель у дверей застыл с ведром, и даже из ближней палаты, по-моему, прислушивались.

Я быстро прикинул свои ходы. Каяться нельзя, юлить тем более. И оправдываться нельзя. Дома, перед Сергеем, я уже разменял монету про прежнего и нового Михайлу, а такая монета дешевеет с каждым разом.

Не могу же твердить одно и то же, мол, то был старый Михайло, а теперь я — другой человек! Нет. Скажу это снова, и через месяц весь Петербург будет пересказывать мою присказку с ухмылкой. Значит, разговор пойдёт иначе.

— Знакомы, Иван Георгиевич, как же, — спокойно подтвердил я. И указал взглядом на его бровь. — К слову, шов вам положили отменный. Края сведены чисто, через год рубец побледнеет, останется тонкая нить. Хороший мастер шил, сразу видно.

Штосс моргнул. Чего угодно он ждал от меня, только не осмотра собственной брови.

— Вы… — голос его сел. — Вы ещё и любоваться будете делом рук своих?

Специфический у него говор. Русский язык он знает отменно, но нотки немецкого всё равно заметны. У Карла Фёдоровича речь полностью сглажена. Видимо, много лет провёл в Российской Империи. Хотя сам, очевидно, имеет немецкие корни. Штосс же говорит с особым придыханием, да и некоторые звуки из его уст звучат особенно твёрдо.

— Любоваться тут нечем, — ответил я. — За то, что случилось у Демута, с меня спрос, и я от него не бегаю. Пожелаете спросить — найти меня не составит труда. Я в этой больнице теперь буду всякий день. А любуюсь я не раной, а работой вашего хирурга. Рука у него твёрдая.

Несколько мгновений Штосс смотрел на меня молча. Я выдержал этот взгляд и параллельно, по старой привычке, старался прочесть его самого. Худой, желчный и определённо уставший. Судя по пальцам, измазанным чернилами, он сегодня не один час корпел над бумагами.

Он ненавидит меня, но не вспыхивает. И это — самое опасное для меня. Такие люди, как он, обычно не остывают. Держат обиду очень долго.

— Я с вас спрошу, — проговорил он наконец. — Не сомневайтесь, господин Салтыков, спрошу. И про пари ваше я уже наслышан. Только учтите: больница — это вам не трактир у Демута, здесь фокусы наружу выходят быстро. Я за вами пригляжу. За каждым вашим шагом.

— Сделайте одолжение. Я буду только этому рад, — кивнул я. — Лишний внимательный глаз в палатах больным только на пользу пойдёт.

Он напряг желваки. Однако ответ найти не смог и решил временно отступить. Штосс коротко поклонился Мейеру, развернулся и зашагал прочь. Однако шагал он гордо, с выпрямленной спиной. Пытался показать, что не принимает поражение.

Наша с ним «война» только-только началась.

Мейер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне и покачал головой.

— Н-да, — изрёк он. — Скучать у нас теперь явно не придётся, — он понизил голос. — Вот что, сударь. Совет даю один раз, даром, по случаю первого дня. Со Штоссом не задирайтесь. Лекарь он, между нами, средний, зато в бумагах силён как никто. Все рапорты, все ведомости через него идут. А бумага в России бьёт больнее кулака.

Совет я этот принял. Он отправился в копилку важных фактов, которую я завёл на окраинах своего сознания. Человек, который ненавидит меня и при этом держит в руках всю больничную писанину. Прекрасное сочетание. С таким врагом я точно не заскучаю.

В моём времени подобные Штоссу люди часто писали докладные. И получалось у них это весьма успешно.

Мы пошли по коридору, и я попутно вернулся мыслями к списку имён в своей голове.

Мейер, Штосс. Подбор фамилий в этой больнице меня не удивлял. Медицину Российской Империи уже добрую сотню лет делали приезжие из германских земель. Своих лекарей университеты выпускали по горсточке, спрос же на врачей рос быстрее, чем их успевали учить, вот и звали готовых, из Европы. Имена их обычно обкатывались под русский язык.

Иван Георгиевич Штосс наверняка крещён Иоганном, сыном Георга, и Карл Фёдорович в своих метриках едва ли Фёдорович. Скорее всего, какой-нибудь Фридрихович. В моём времени пол-истории русской медицины стояло на таких вот обрусевших фамилиях, и я никогда не задумывался, с чего это началось. А теперь сам лично хожу среди этих людей.

Что ж… Это завораживает!

— Так, — Мейер остановился посреди коридора. — Водить вас за руку мне недосуг, у меня больница. Определю вас под начало… — он подумал секунду и гаркнул в глубину коридора. — Никитин!

Из дверей дальней палаты высунулась голова. Затем появился и весь её обладатель: молодой человек лет двадцати шести, с торчащими растрёпанными волосами, в лекарском фартуке, с чернильным пятном на среднем пальце. Шёл он к нам быстро. По глазам понял, что он уже сгорал от любопытства.

— Звали, Карл Фёдорович? — спросил он.

— Звал. Вот, Алексей Степанович, принимайте под крыло. Сверхштатный лекарь Салтыков, с нынешнего дня при нас. Покажите ему больницу, объясните порядки, приставьте к делу. И чтоб к среде он у меня знал, где что лежит.

— Тот самый Салтыков? — Никитин уставился на меня с откровенным, неприкрытым интересом.

— Смотря что рассказывают, — ответил я.

— Разное рассказывают! — обрадовался он.

— Тогда наполовину врут.

— Это на какую же половину?

— А вот это самое интересное, — сказал я. — Угадайте.

Никитин засмеялся в голос, и Мейер закатил глаза с видом человека, который понял, что совершил ошибку, но переделывать поленится.

— Всё, — буркнул он. — Оставляю вас. Болтайте, только дело делайте, — уже отойдя на пять шагов, он обернулся. — Салтыков! Авдеева вечером проведаю сам. Но и вы загляните к нему до ухода.

— Загляну, — пообещал я.

Мейер скрылся в перевязочной, а Никитин активно потёр руки. Я не ошибся, его съедало любопытство. Он явно уже обо мне наслышан. И теперь больше всего походит на кота, которого оставили приглядывать за сметаной.

— Ну-с, господин сверхштатный, — объявил он. — Идёмте, всё покажу. У нас тут, доложу я вам, не больница, а целое государство. Со своими министрами, своими податями и… даже со своими разбойниками!

— И кто же у вас разбойники?

— А вот дойдём до перевязочной, сами увидите, — пообещал Никитин и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Я двинулся следом. День продолжал выдавать сюрпризы, и что-то мне подсказывало, что свой запас он ещё не исчерпал.

Государство Никитина начиналось сразу за поворотом коридора.

— Вот, извольте видеть, мужские палаты, — он распахнул одну дверь, вторую, третью, и в каждой тянулись знакомые ряды коек. — Всего у нас две сотни кроватей. Месяц назад открывались с пустыми, а нынче уже за полторы сотни занято. К зиме, помяните моё слово, в коридорах класть будем.

— Отчего так быстро?

— А оттого, что даром! — Никитин поднял палец. — Лечим за счёт государыни Марии Фёдоровны, с бедного люда ни копейки не берём. Вы по городу пройдитесь, поспрошайте, где ещё такое видано. То-то же! Вот и везут к нам со всех концов — кто на телеге, кто на закорках.

Я шёл за ним и переводил услышанное на язык моего времени. Бесплатная больница для бедных, тысяча восемьсот пятый год. У нас это назвали бы государственной программой и вписали бы в отчёты. Здесь это называлось милостью государыни, и очередь к «милости» росла ничуть не медленнее, чем в какую-нибудь районную поликлинику двадцать первого века.

— Женская половина в том крыле, — Никитин махнул рукой в сторону дальней лестницы. — Туда без нужды не суёмся, там свои порядки и своя надзирательница. Строга, как гренадёр. Это, считайте, соседняя держава.

— А правит всеми кто?

— Над всеми лекарями главный врач поставлен, Михаил Михайлович Робек. Швед, как у нас заведено. Человек, доложу я вам, легендарный, с самим Биллингсом девять лет по Чукотке ходил, оспенными на Камчатке занимался! Только он тут наездами бывает, за ним и Гатчинский госпиталь остался. Так что на месте всем лекарским правит Карл Фёдорович, — он выдержал паузу, постарался сдержанно зевнуть, после чего продолжил. — Хозяйством заведует смотритель. Дрова, каша, бельё — всё через него. С ним, к слову, дружите: кто со смотрителем в ссоре, у того в палатах зимой холодно. Ну а лечим мы. Лекарей при больнице восемь, да дюжина подлекарей при нас.

— Подлекари у вас откуда? — спросил я. Случай узнать устройство этой кухни сам шёл в руки, и упускать его я не собирался.

— Из госпитальных учеников всё больше. Которые в академию не пробились или с курса сошли, — Никитин пожал плечами. — Перевязать, клистир при запоре поставить, подежурить ночь — это их хлеб. Руки у них лекарские, а вот голова не у всякого. Я ведь и сам таким начинал, потом в Медико-хирургическую выбился.

— В академию?

— В неё. Семь лет как учреждена, своих лекарей наконец растить начали, не всё же из немецких земель выписывать, — он покосился на меня и понизил голос. — Вы только Карлу Фёдоровичу не передавайте. Он у нас немец правильный, обрусевший, но за своих обидеться может.

Вот и уточнение той темы, которую я уже мысленно прогнал. Своих только начали растить, значит. Никитин был одной из первых ласточек той русской медицины, которую я знал. И эта «ласточка» пока что водила меня по коридорам и сыпала сплетнями.

Аптеку мы прошли насквозь. В нос мне ударило сушёной травой, спиртом и чем-то горьким, у длинного стола старичок в очках растирал что-то в ступке и на наше вторжение поднял такой взгляд, что Никитин на ходу втянул голову в плечи.

— Провизор Шульц, — шепнул он уже за дверью. — Без рецепта по всей форме у него и ромашки не выпросишь. По-латыни писать извольте, и разборчиво, иначе вернёт.

Разумеется, Шульц. Я уже почти не удивлялся.

А потом Никитин толкнул дверь перевязочной, и я увидел обещанных разбойников.

Посреди комнаты в деревянном кресле сидел мужик с багровым лицом и вцепившимися в подлокотники руками. Над ним возвышался здоровенный человек в кожаном фартуке, рукава закатаны по локоть, в кулаке щипцы. Детина примерился, поднатужился, потянул. Мужик взревел, дёрнулся, и щипцы взмыли вверх с зажатым в них зубом.

— Сорок третий с Пасхи! — торжественно объявил он и продемонстрировал зуб всем присутствующим как трофей. — Полощи ртом, служивый, и ступай с богом.

Интересно он ведёт счёт. Значит, вырвал сорок три зуба всего за несколько месяцев.

— Это цирюльник наш, Фрол, — представил мне коллегу Никитин. — Вот вам и разбойник. Кровь пускает, банки ставит, пиявок наводит, зубы дёргает, ну и бреет, само собой, кто пожелает.

Фрол отвесил мне поклон, насколько позволяло его сложение, и вернулся к страдальцу.

Я смотрел на эти ручищи и складывал в голове очередную справку эпохи. Вся малая хирургия здесь веками лежала на брадобреях. Лекарь думает и назначает, а режет, дёргает и пускает кровь человек, который час назад брил подбородки. Звучит дико, но рука у Фрола, я отметил, поставлена верно. Зуб он взял одним движением, по оси, аккуратнее иных стоматологов.

В коридоре Никитин придержал шаг, оглянулся по сторонам и подобрался поближе. По его лицу я понял, что мы добрались до главного момента этой экскурсии.

— Михаил Алексеевич, — начал он голосом заговорщика. — Вы уж простите любопытного, но… Это правда? Про Штосса и бутылку?

— Расскажите уже, что слышали, — предложил я. — А я скажу, где врут.

Сделка его устроила, и Никитина прорвало.

— Сказывают, Иван Георгиевич вас уже давно при всяком случае поминает. В собраниях, у знакомых, везде! Мол, вы — позор лекарского звания, дворянский сынок. Чуть ли не диплом пропили. И говорил он об этом с удовольствием. А в тот вечер у Демута он сидел с компанией. И якобы купеческий сын, один из его приятелей, на весь трактир вас оскорблял. Как вы под столом ночевали будто бы. Штосс смеялся громче всех. Ну а вы… — Никитин замялся.

— Договаривайте, чего уж тут.

Надо же мне понять, что же случилось в ту злополучную ночь.

— А вы бутылкой в купца и запустили. Только не попали. В стену угодила, над самым Штоссом, его стеклом и посекло. Купец, говорят, после неделю всем рассказывал, мол, бутылка всего на вершок от него пролетела.

Я помолчал, раскладывая услышанное по полкам. Картина выходила поучительная. Штосс фехтовал языком по человеку, который не мог ответить тем же, и делал это прилюдно, со вкусом. Михайло ответил единственным доступным ему аргументом: кабацким. И даже тут промахнулся. Виноваты оба, каждый по-своему. Только Штосс поплатился бровью и теперь захочет, чтобы и я перед ним ответил.

Да… Ну и глупость. Чего ж людям спокойно не живётся?

— Где же тут враньё? — не выдержал Никитин.

— Половина наполовину, — сказал я. — Под столом я не ночевал.

— Я так и знал! — обрадовался он с такой искренностью, что сердиться на его любопытство стало невозможно. И тут же зашёл с другого бока. — А я ведь чего ещё не пойму, Михаил Алексеевич. Вам, дворянину, лекарское дело на что? Нас, русских, в ремесле раз-два и обчёлся, и все из разночинцев, всем деваться было некуда. А вы — загадка.

Вопрос ударил точнее, чем Никитин мог рассчитывать. Я и сам держал его в списке нерешённых. Зачем младший сын дворянской семьи, на которого махнули рукой, пошёл в лекари, вместо полка или канцелярии? Память предшественника на этот счёт молчала.

— Длинная история, — ответил я.

— Так расскажете когда-нибудь?

— Когда сам в ней разберусь.

Никитин засмеялся, приняв это за шутку. А я не шутил. Спросить бы у самого Михайлы — да прежнего хозяина тела, как я полагаю, больше нет. Вытолкнул я его отсюда своим появлением.

Перед уходом я, как и обещал, заглянул к Авдееву.

Лучше ему не стало. Дышал он чаще утреннего, румянец на щеке разгорелся ярче, а от банок на его спине проку, на мой взгляд, не было никакого. У койки уже дежурил мальчишка-подлекарь, которому старший лекарь велел будить его, если вдруг больному станет хуже. Значит, Мейер побывал тут до меня, всё по уговору. Я постоял с минуту, послушал это частое дыхание и ушёл.

Ночь покажет, что будет дальше. Без антибиотиков тут больше ничего не сделать. Единственную помощь я уже оказал — попросил, чтобы Мейер чаще следил за пациентом.

Обратно я шёл пешком по Литейной. Ноги гудели. Видимо, не привык мой предшественник так много ходить. Ну, не беда — я это исправлю. Своим здоровьем займусь крепко, не хуже, чем состоянием своих больных.

А голова моя тем временем считала…

Жалованья мне не положено ни копейки, это раз. Долги предшественника висят на мне неизвестным грузом, это два. Живу я в чужом доме на чужих хлебах, это три. Сверхштатное звание даёт мне больных и опыт, но опытом не платят ни кухарке, ни сапожнику.

Из болтовни Никитина я за день выудил главное: жалованье и у штатных скромное, кормит лекаря частная практика. Визиты на дом, своя клиентура, своё имя. Аристократия мне заказана, у знати свои доктора с громкими фамилиями, и человека с репутацией Михайлы Салтыкова туда не пустят. А вот купечество и мещане смотрят иначе. Им важна не родословная врача, им важно встать утром живыми. Купец платит за результат, а результат — как раз тот товар, которого у меня в избытке.

Лечить дворянину не зазорно, тут сословная честь моя не пострадает. Звание «при Мариинской больнице» отныне — моё первое достижение. Хоть какое-то достоинство, которым я могу похвастаться при поиске пациентов.

Осталось решить задачу, над которой бьются врачи всех времён. Где взять первого частного пациента, когда одни обо мне не слыхали вовсе, другие же наслышаны сверх всякой меры.

Однако ответ на этот вопрос эпоха выработала задолго до меня. К лекарю здесь приходят двумя дорогами: через знакомых и через того, кто торгует лекарствами.

Аптекарь в этом веке вроде диспетчера. К нему идут с хворями раньше, чем к лекарю, у него спрашивают, кого позвать к пострадавшему хозяину или хозяйке. Он знает все болезни своего квартала наперечёт.

Итак… Мне нужна реклама! И я воспользуюсь сразу двумя способами распространить о себе информацию. Дворня разнесёт слух по людским, это я устрою через Гришку. А с аптекарем можно поговорить прямо сегодня.

Вольная аптека нашлась по пути, в двух кварталах от дома Бутурлиных. Колокольчик над дверью звякнул, и, войдя внутрь, я почувствовал запах лакрицы и мяты. Сухой человек за прилавком в нарукавниках развешивал порошки на крошечных весах.

— Чем могу служить? — он поднял на меня взгляд поверх очков.

— Лекарь Салтыков, состою при Мариинской больнице, — представился я. — Живу близко, у барона Бутурлина. Случится, что станут спрашивать у вас лекаря на дом — имейте меня в виду. Прихожу в любой час.

Аптекарь отставил весы. По тому, как шевельнулись его брови, я понял, что фамилию он узнал.

— Салтыков, — повторил он. — Наслышан-с.

— Тот самый, — подтвердил я ровно. — Поэтому присылайте ко мне тех, от кого другие отказались. Терять им нечего, а с выздоровевшего я и спрошу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и вернулся к весам.

— Запомню, господин лекарь. Но обещать ничего не обещаю.

Большего мне и не требовалось. Начало положено. А репутация, которая бежит впереди меня… Что с ней делать? Да пусть бежит. Я обгоню её делом!

В доме Бутурлиных шла война.

Ещё от ворот я услышал во дворе боевые кличи, а войдя, застал сражение в самом разгаре. Митя Бутурлин с ореховым прутом наперевес теснил младшего брата к поленнице и требовал немедленной капитуляции.

— Сдавайся, Бонапарт! — гремел он. — Сдавайся, не то заколю!

— Сам ты Бонапарт! — пищал из-за поленницы младший и отмахивался своим прутом. — Чур, я нынче русский! Ты вчера французом не был!

Война с французом, стало быть, добралась и до этого двора. Я мысленно глянул в календарь, который помнил из учебников, и предпочёл захлопнуть его обратно. До Аустерлица оставалось три с небольшим месяца, и об этом в империи пока не знал никто, кроме меня.

Но повлиять на его исход я никак не могу. Не сейчас. Возможно, в будущем, когда влияние моё возрастёт, я найду какой-нибудь способ влиять не только на медицину, но и на историю империи. Однако пока что об этом даже думать не стоит. Моё появление в этом мире никак не повлияло на предстоящее Аустерлицкое сражение.

А что будет потом… Посмотрим.

«Бутурлинское» сражение тем временем кончилось так, как кончается половина мальчишеских войн. Митя взмахнул прутом, не удержал, проехался ладонью по поленнице и взвыл уже по-настоящему. Анастасия, сидевшая с вышиванием на крыльце, охнула и кинулась к нему.

— Покажи! Ну покажи же, не вертись! — попросила она.

— Не тронь! — Митя прятал руку за спину и отступал. — Ты иголкой будешь ковырять!

— А чем же ещё, глупый? — вздохнула она.

— Дозвольте мне, — сказал я.

Оба замерли и обернулись. Настя напряглась и отступила на шаг, Митя смотрел на меня с сомнением, прижимая руку к груди. Заноза в его глазах явно была меньшим злом, чем игла в руках сестры, но большим, чем неизвестность в моём лице.

— Болеть будет? — спросил он деловито.

— Будет, — честно сказал я. — Один раз и недолго. Зато потом расскажешь всем, что тебе делал операцию лекарь Мариинской больницы. Из мальчишек на этой улице таким никто не похвастает.

Аргумент перевесил. Митю усадили на ступеньку крыльца, к свету. Заноза сидела в основании ладони. Тёмная, вошла косо и неглубоко. В моей прошлой жизни я оперировал аневризмы, в этой начал с вывиха и занозы. Карьера движется стремительно.

— Анастасия Петровна, вы будете мне помогать, — распорядился я. — Несите иглу и свечу.

— Свечу зачем? — удивилась она.

— Иглу прокалить. Грязь огня боится, а нагноения нам с Дмитрием не надобно.

Настя исчезла и вернулась с целым лазаретом, иглой, свечой и чистой тряпицей. Я прокалил остриё над огоньком, остудил и взял Митину ладонь.

— Смотри на брата, — велел я. — И рассказывай, как ты его нынче в плен брал. С радостью послушаю.

— Так он же не сдавался! Я его к поленнице прижал, а он, нечестный, прутом по ногам…

Пока Митя излагал ход прошедшей войны, я поддел занозу и вытащил её одним движением. Старый приём, на котором держится половина детской хирургии, работал исправно и в девятнадцатом веке. Митя осёкся на полуслове, уставился на ладонь, потом на занозу в моих пальцах.

— Уже? — разочарованно спросил он. Похоже, он уже приготовился торжественно страдать. Но не вышло.

— Уже. Промыть водой и до вечера не ковырять. Всё, операция закончена, больной выживет, — заключил я.

Младший смотрел на брата с восхищением и завистью, и я уже предвидел, что к завтрашнему дню заноза в пересказе вырастет до сабельной раны.

— А правда, что у вас в больнице человеку зуб вырвали? — Настя присела рядом, и любопытство в ней наконец победило смущение. — Гриша сказывал, вы теперь в самой Мариинской служите.

Всё-таки быстро же здесь распространяются слухи. Я не ошибся, дворня работает исправно. Уже и про зуб знают, и про моё трудоустройство. Хотя чему я удивляюсь? Тут и такие новости в ходу.

Я рассказал им про Фрола, про его щипцы и про торжественный подсчёт зубов. «Сорок третий с Пасхи». Митя хохотал в голос, младший пищал и требовал показать, как именно дёргают, Настя смеялась в ладонь и тут же делала строгое лицо, вспоминая, что она взрослая барышня.

Я поймал себя на странном чувстве. За весь этот длинный день ещё ни разу не дышал так спокойно, как сейчас. Хоть дом этот не мой и к семье этой я не имею никакого отношения, но пока что мне здесь хорошо.

— Анастасия Петровна, — сказал я, поднимаясь. — Раз уж я нынче при должности, дам и вам совет: вышивать в сумерках при одной свече бросьте. Глаза дороже узора.

— Маменька говорит, свечи беречь надо, — улыбнулась она.

— Свеча дешевле очков, — парировал я. — А вы передайте маменьке, что лекарь прописал. Против предписания и маменька не пойдёт.

Я покинул крыльцо и направился к себе. Наверху, в комнате, меня дожидалось последнее дело этого дня. Бумаги предшественника, до которых за неделю так и не дошли руки. Пора было выяснить, что Михайло Салтыков оставил мне в наследство, кроме долгов и вражды со Штоссом.

Поставил свечу поближе к себе и выложил на стол всё бумажное наследство.

Оно умещалось в одной шкатулке тёмного дерева. Сверху лежали счета, и их я перебрал первыми. Портной, сапожник, трактир, ещё трактир, погребок на Морской… Суммы по отдельности были терпимые. Вместе же характеризовали предшественника как человека, который жил завтрашним днём. В долг.

Хотя такая манера свойственна многим дворянам этой эпохи. Отличие лишь в том, что у предшественника не было ни рубля, чтобы вернуть этот долг.

Под счетами сыскался аттестат. Плотный лист с печатью Московского университета, латынь вперемешку с русским, и в середине имя.

«Михайло Салтыков курс наук медицинских окончил и звания лекаря удостоен».

Я подержал лист на свету. Вот, собственно, и весь мой капитал в этом мире. Диплом нейрохирурга и тридцать лет стажа остались там, откуда выписок не выдают. Здесь меня кормит одна гербовая бумага трёхлетней давности. Зато подлинная!

А вот подорожной в шкатулке не нашлось, сколько я ни перетряхивал бумаги. Бутурлин, выходит, не преувеличивал.

Подорожная в этом веке вещь простая, но очень важная. Это бумага на проезд, в которой прописано, кто ты, куда следуешь и по какой надобности. На каждой почтовой станции её предъявляют смотрителю, и человек может находиться в дороге, только пока существует его бумага.

Потерял её, и для первого же смотрителя ты становишься бродягой неизвестного звания, будь ты хоть трижды дворянин Салтыков. Пока я сижу в Петербурге, беда невелика. Но случись мне выехать, хоть к больному в пригород, или в Москву к семье — всё. Я — никто. А просить новую означает подать прошение в канцелярию, где на имя Михайлы Салтыкова уже заведена своя память, с приводом в съезжий дом. Поднимут дело, начнут разбирать, и разбирательство это мне сейчас нужно меньше всего.

Я решил пока что отложить эту мысль. Вместо этого взялся за письма.

Интерес представляло только одно. И, стоило мне в него заглянуть, как память предшественника, всю неделю молчавшая, вдруг поддалась мне. Наконец-то мне удалось вспомнить хоть что-то.

Теперь я знаю, кем написаны эти письма.

Отец. Алексей Петрович Салтыков. Смолоду тянул армейскую лямку, там и сошёлся с поручиком Бутурлиным, потом вышел в отставку и осел в Москве, по статской части. Дом в Замоскворечье. Двое старших сыновей при делах, один по военной линии, второй в коллегии, оба женаты, оба в хороших отношениях с отцом. Сестра Варенька, выданная за хорошего человека.

И младший… Михайло, на которого надежд не возлагали уже давно.

Письма это подтверждали. Их было всего два, и оба нагнали предшественника уже здесь. Почта, как я понимаю, идёт из Москвы до Санкт-Петербурга около недели. Отец писал скупо, о здоровье матушки, о видах на урожай в деревеньке, об успехах братьев. И в каждом из двух писем, ближе к концу, одна и та же фраза.

«Веди себя сообразно званию. Не позорь имени. Помни, чей ты сын».

М-да… Надежд на предшественника не возлагали, а он умудрился обмануть даже такие ожидания.

Ни в одном из двух писем не нашлось ответа на вопрос, который я держал в списке нерешённых: зачем дворянский сын пошёл в лекари? Память об этом пока что ничего не говорила.

Я сложил письма обратно и хотел уже закрыть шкатулку, когда заметил, что на дне её что-то осталось.

Под донной дощечкой, в плоском тайнике нашёлся один-единственный лист, сложенный вчетверо. Бумага дешёвая, серая. И почерк на ней был другой — не отцовский.

Я развернул лист, прочёл… и понял, что список моих проблем до сих пор был неполным.

На дне шкатулки всё это время лежала закладная расписка.

«Процентщик с Большой Мещанской принял от господина М. А. Салтыкова в заклад шпагу золочёную, старой работы, с вензелем на эфесе. Под двести рублей ассигнациями. Выкуп с ростом, двести сорок, в срок до праздника Рождества Богородицы. А после срока заклад поступает заимодавцу в полную и вечную собственность».

В памяти тут же всплыло это оружие. И я сразу же понял, что это чревато серьёзными проблемами.

Это — дедовская шпага!

Что ж, даже в такой отвратительной ситуации я могу найти для себя плюсы. Стоит мне столкнуться с проблемами, которые создал предшественник, и у меня сразу же всплывают его воспоминания.

Перед глазами чётко стоит та самая шпага с вензелем Салтыковых на эфесе.

Память на этот раз расщедрилась, и я увидел всё разом, будто эти события происходили со мной лично. Кабинет в замоскворецком доме, утро отъезда. Отец стоял у стола, а на зелёном сукне перед ним лежала та самая дедовская шпага. Потемневшая бронза, потёртые ножны. Клинок этот явно старой работы.

Дед ходил с нею на прусскую войну и был под самым Берлином. Это в семье знал каждый, и отец этим фактом очень гордился. Старшим сыновьям при их отъездах доставались благословение и деньги. Младшему, пропащему, отец молча подвинул через стол дедовский клинок.

Он тогда не сказал ни слова. Просто смотрел. И, кажется, сейчас я понимаю, в чём был смысл этого подарка. Эта шпага — тоже своего рода письмо с напоминанием.

«Бери и помни, чьей крови. Может, хоть железо тебя удержит, раз слова бесполезны».

Но Михайло унёс шпагу процентщику, не прожив в Петербурге и месяца. И пил на эти деньги у Демута.

Где-то на задворках сознания мелькало чувство стыда. Но стыд был не мой. Видимо, это тоже воспоминания предшественника. Удивительно, а я уже начал думать, что стыд с виной ему чужды. Однако я загасил эти эмоции. В сторону! Мне они ни к чему. Бывший Михаил Салтыков стыдился, но не пытался ничего изменить. Я же сделаю всё в точности до наоборот.

Я придвинул свечу и занялся тем, что умею лучше всего — холодным расчётом.

Двести сорок рублей ассигнациями. Срок до Рождества Богородицы, а это начало сентября. У меня три недели.

Хорошо ещё, что долг в ассигнациях! И на том спасибо. Бумажные деньги ходят здесь наравне с монетой уже четвёртый десяток лет, со времён Екатерины, только равенство это существует на словах. За бумажный рубль дают копеек семьдесят пять серебром, и всякий лавочник держит в голове два курса разом. В моём времени это назвали бы двумя валютами в одной стране. Будь заклад писан серебром, к моим двумстам сорока пришлось бы накинуть ещё четверть сверху. Процентщик, выходит, оставил мне маленькую милость. Подозреваю, единственную.

Итак, срок на возвращение шпаги всего три недели…

Много это или мало? За неделю здесь я успел изучить цены. Плюс ко всему, Никитин рассказал много интересного касаемо своих доходов. Штатный лекарь вроде него получает рублей триста в год, и то с казёнными дровами и квартирой. Обед в недорогом трактире обходится копеек в тридцать. Извозчик через полгорода — двугривенный, то есть — двадцать копеек. Корова, если верить кухаркиным разговорам, рублей восемь.

Иными словами, мне предстояло за три недели добыть почти годовое жалованье штатного врача. Будучи человеком, которому не платят вовсе.

Я перебрал бумаги ещё раз, до последнего листка. Других расписок в шкатулке не нашлось, и вот это было даже интереснее. Долги, которыми меня попрекали все, от Бутурлина до Штосса, нигде не записаны. Стало быть, долги эти особого рода. Карточные.

А с такими долгам ситуация может стать ещё опаснее. На бумагах они никогда не числятся. Зато те, кому задолжал человек, могут прийти и потребовать своё в любой удобный им момент. Да… Очень в духе моего предшественника. Заклад оставался единственным долгом, у которого имелись точная цена и точная дата.

С него и начнём.

Раз уж этим вечером у меня впервые появилось свободное время, я решил воспользоваться этим и осмотреть остальные вещи предшественника.

Отодвинул шкатулку и взялся за дорожный сундук, который всю неделю простоял в углу нетронутым. Бельё, мятое платье, пара сапог. А на дне, под всем этим, лежал плоский кожаный футляр.

Я откинул крышку и присвистнул.

Лекарский набор. Ланцеты разных размеров, изогнутые иглы, пинцет, зонд, нож с костяной рукоятью, вощёные нитки. Всё уложено по гнёздам, всё чищено, сталь глядела как новая. Подарок к выпуску — тут же всплыло у меня в памяти. Явно отец раскошелился.

Я долго сидел над этим футляром, и недоумение моё росло. Михайло пропил всё. Заложил дедовскую шпагу, семейную честь, отцовскую надежду. А инструменты сберёг и, судя по состоянию, держал в порядке даже в самые чёрные свои недели. Единственная вещь, которая пережила его падение.

Решение сложилось само: шпагу выкупить. Отец узнать не должен — ни о закладе, ни о выкупе. Денег взять неоткуда, значит, придётся их заработать. И быстро. А заработок у меня один, и лежит он в этом футляре.

Я задул свечу. Завтра начнётся охота за двумястами сорока рублями.

Следующим утром я снова, как и было обещано, явился в больницу. Из-за старой привычки снова удивился тому, что внутри «Мариинка» выглядит совсем не так, как я её помню. Чувствую, долго мне тут придётся провозиться, чтобы избавиться от ассоциаций с двадцать первым веком.

В коридоре я встретил Мейера. Его за эту ночь будто подменили. Вчера он показался мне чистоплотным выхоленным мужчиной. Сегодня же он выглядел как и большинство моих коллег из прошлой жизни. Помятый, уставший, под глазами синяки.

Судя по всему, ночевал Карл Фёдорович здесь, и ночёвка выдалась не из лёгких.

— Жив ваш Авдеев, — сообщил он наконец. — Ночью думал, отойдёт в мир иной. А нет! К четырём часам жар спал, дышать стал ровнее. Утром бульону с нас спросил.

— Слава богу, — сказал я искренне.

— Богу, — согласился Мейер и прибавил, уже шагая прочь. — И вам. Глаз у вас хорош, сударь, я уже говорил. Признаю.

От человека, который позавчера грозился выставить меня за порог, это были очень ценные слова. Подлекари в коридоре старательно делали вид, что ничего не слышали, и по их лицам я понял, что об этом вскоре пойдут слухи.

Благо на этот раз слухи добрые.

Парень с анемией встретил меня и вовсе по-царски. Он полулежал на подушке, и на щеках его, серых ещё вчера, проступил живой цвет.

— Барин, — прошептал он, увидев меня. — А печёнки нынче ещё дадут? Я бы поел.

Больной, который просит есть, это наслаждение для ушей врача. Значит, идёт на поправку. До среды оставалось шесть дней, и потенциальный итог пари впервые качнулся в мою сторону. Хоть в сглаз я не верю, но вслух всё равно ничего обещать пациенту не стал. Лучше обождать немного.

Дальше потянулась рутина. Я ходил с Никитиным по палатам, менял повязки, щупал животы, писал под присмотром Мейера рецепты на латыни. Весь день вырабатывал привычку работать по местным правилам. В целом суть примерно та же, что и в прошлой жизни. Разве что вместо капельниц у меня были банки, а вместо лаборатории собственные глаза, уши и пальцы.

Но вскоре посреди рабочего дня Никитин решил отвести меня в сторону. Я сразу понял, что коллега хочет рассказать мне очередную новость.

— Михаил Алексеевич, вы только не посчитайте, что я сплетничаю, как сорока. Но умолчать не могу. Иван Георгиевич нынче утром скорбные листы затребовал. По вашим больным. Все до единого. Сидит у себя, переписывает что-то начисто.

Скорбный лист в этом веке заменяет историю болезни. Лист бумаги на каждого больного, куда вписывают имя, звание, недуг, назначения и весь ход лечения, день за днём. Здесь, в Мариинской, их ведут строго, по-немецки аккуратно, потому что больница государыни Марии Фёдоровны. И отчёты уходят на самый верх. Иными словами, это единственный официальный след всего, что я делаю с больными. Каждое моё назначение: бульон вместо ланцета, наперстянка, отменённое кровопускание — всё прописано там, чёрным по белому. Для врача такой лист сойдёт за защиту. Но в руках врага — это улика.

Вот и первый ход моего противника появился на горизонте. Причём ход очень аккуратный, канцелярский. Штосс не тратит время на крики и угрозы. Он собирает бумаги.

— Пусть переписывает, — сказал я. — Почерк у него, должно быть, прекрасный.

Никитин прыснул и убежал по своим делам. А я остался у окна со своей бухгалтерией. У Штосса копились листы, у меня долги. Среда на носу, в кармане пусто, и на всё про всё три недели.

Каждому своя арифметика. Поглядим, чья сойдётся раньше.

К аптекарю я завернул тем же вечером, по дороге из больницы. Футляр с инструментами лежал у меня под мышкой, я теперь носил его с собой всюду, как носят кошелёк.

Колокольчик звякнул, и человек в нарукавниках поднял голову от ступки.

— Легки на помине, господин лекарь, — сказал он. — А я уж думал мальчишку за вами посылать.

— Стало быть, есть для меня работа?

— Как поглядеть, — аптекарь вытер руки о фартук и понизил голос, хотя в лавке мы стояли вдвоём. — Купец тут есть один, Селиванов, лавки держит на Фурштатской. Третью ночь не спит, ревёт, говорят, как медведь. Палец у него на руке раздуло. Цирюльник глянул и объявил, что палец надобно отнять, покуда антонов огонь всю руку не съел. Купец цирюльника прогнал взашей и теперь сидит, ждёт чуда. Ну а я ваше слово припомнил. Вы обмолвились, чтобы я ваше имя вспомнил, если увижу, что от кого-то другие лекари отказались.

— Память у вас хорошая, — сказал я.

— Торговая, — согласился он. — Только уговор, сударь. Меня не упоминайте. Я вас туда не посылал. Вы сами туда идёте, слух где-нибудь прослышали.

Осторожен. Если я зарежу купца, аптекарь останется ни при чём. Что ж, репутация — это его капитал, тут мы с ним коллеги.

Дом Селиванова я нашёл по звуку. Уже из сеней слышался могучий страдальческий бас. Когда мужчина замолкал, где-то рядом с ним начинали раздаваться бабьи причитания. Внутри, около образов, сидел на лавке сам хозяин. Крупный мужчина держал перед собой правую руку. Вокруг хлопотала купчиха и брызгала на руку мужа святой водой. Судя по мокрому рукаву, кропила она не первый час.

— Кто таков? — пробасил купец, увидев меня.

— Лекарь Салтыков, при Мариинской больнице состою. Слух прошёл, что у вас беда с рукой.

— Беда! — охотно взревел он. — Третью ночь глаз не смыкаю! Дёргает, окаянный, будто черти в нём в колокол бьют! А коновал этот, прости господи, отнять удумал! Палец! Мне! Да я этим пальцем… Я им счёты считаю!

Я попросил свечу, чтобы поближе осмотреть руку. Указательный палец правой кисти раздуло до блеска, кожа на последнем суставе натянулась и побелела в одной точке, у самого ногтя. Я тронул её зондом, и купец взревел так, что в окне дрогнуло стекло.

Классика. Такое в каждом учебнике найти можно. Гнойник на пальце, зрелый, рвущийся наружу. В моём времени это звалось панарицием и лечилось за десять минут, причём амбулаторно. Первая бессонная ночь у такого больного означает одно: пора резать.

— Палец цел будет, — сказал я. — И рука тоже. Отнимать его не нужно, но резать придётся. Нужно выпустить дурную материю. Сей же час, при вас всё сделаю. Заживёт через неделю.

— Резать всё равно будешь? — насторожился купец.

— Надрежу. Невелика боль будет в сравнении с вашей нынешней. Вы три ночи и хуже терпели.

Купец засопел, поглядел на жену, на образа, потом на мой футляр.

— А молод ты, сударь, — сообщил он с сомнением. — У меня приказчики постарше тебя.

— Зато гною вашему уже всё равно, кто его выпустит, — парировал я. — Решайтесь, Ерофей Саввич. Ещё одна такая ночь, и цирюльник окажется прав.

Имя хозяина я выудил из причитаний купчихи и пустил в ход. И тактика сработала. Купец перекрестился, велел жене отойти от греха и выставил руку.

Сам процесс лечения занял куда меньше времени, чем предшествующие уговоры. Я прокалил ланцет над свечой, под недоумённым взглядом купчихи. Затем протёр его и кожу больного хлебным вином из хозяйского же шкафа. Пока коллеги не видят, антисептикой всё равно пользоваться буду.

Я велел Селиванову смотреть в другой угол и рассказывать, чем торгует.

— Скобяным товаром… — начал он. — Гвоздь, подкова, петля дверная… А-а-а!

Разрез вышел один, короткий, по краю. Гной брызнул следом за ланцетом, и я придавил, помогая ему выйти. Купец взвыл, дёрнулся и осёкся на полузвуке. Я знал этот обрыв крика. Давление в гнойнике падает мгновенно, и трёхдневная дёргающая пытка отпускает прямо под рукой.

— Эт-то что же… — Селиванов недоверчиво уставился на собственный палец. — Отпустило? Матрёна, слышь! Отпустило!

— Не до конца, — охладил его я. — Сейчас положу в рану фитилёк, чтобы дурное выходило и не задерживалось внутри. Повязку до завтра не трогать, руку держать выше, хоть на подушку кладите. Утром приду сам, перевяжу. Пить нынче только квас, никакого хмельного.

— Как же это, рану и хмельным не залить? — изумился купец.

— Залили уже. Снаружи, — напомнил я. — Внутрь оно вам сейчас ни к чему.

Полоску вощёного полотна я уложил в разрез, затем наложил повязку, и спустя четверть часа страдальца в Селиванове как не бывало. На лавке снова сидел хозяин. Велел жене ставить самовар, мне придвинул табурет и смотрел на мой футляр с уважением, с каким, наверное, смотрел раньше только на хорошие весы.

— Сколько тебе, сударь, за труды? — спросил он и достал из-за пазухи бумажник.

— Пять рублей нынче, — ответил я. — И ещё пять, когда палец заживёт. Покажете мне его в работе, на счётах. Коли исправен будет палец, тогда сочтёмся.

Купец замер. Видимо, такого подсчёта он от меня не ожидал. А вскоре и вовсе расхохотался.

— За результат, стало быть, платить? Хорошо! Это по-нашему, по-купечески! — он вложил пять рублей мне в ладонь. — Будь покоен, лекарь. Заживёт палец, и всё отдам! Ни за что в долгу не останусь!

Глядел он на меня с почтением. А когда я покинул дом купца, жена его меня перекрестила.

Обратно я шёл уже в сумерках, и в кармане у меня лежали первые заработанные в этом веке деньги. Пять рублей. Всего лишь капля в сравнении с общим долгом.

Но за этой каплей скрывается большой смысл. Дело, наконец, пошло! Начало положено.

На обратном пути я решил заглянуть к аптекарю, отчитаться. Благо лавка ещё светилась.

— Жив купец, — доложил я с порога. — Палец при нём, рука при нём. Утром иду перевязывать.

Аптекарь поглядел на меня поверх очков. Впервые в его взгляде я прочитал вместо скепсиса искренний интерес. Причём интерес был деловой.

— Скор ты, сударь, — проговорил он.

Я сразу отметил, что он обратился ко мне на «ты». Но это вовсе не означает фамильярность. У таких людей, как он, подобное обращение значит, что он принимает меня за своего.

— Ну, поглядим, как заживать станет, — добавил он. — Заживёт, так у меня для тебя ещё сыщется. Народ хворать не устаёт!

Дома меня ждал Сергей Петрович Бутурлин.

Он сидел в гостиной с газетой. Но стоило мне пройти в дом, газета тут же опустилась. Из этого простого жеста я понял, что читал он её вполглаза. На деле же он слушал дверь. Ждал меня.

— А, господин лекарь, — протянул он. — Наслышан, наслышан. Весь город нынче только и говорит, как Салтыков хворых бульоном лечит. Заезжал давеча поручик Вельский, так у них в собрании уже и тост придумали. За бульонную медицину.

— Хороший тост, — согласился я, ставя футляр на стол. — Жаль только, запоздалый. Больной мой нынче сам есть запросил, так что бульон своё дело сделал. Передайте поручику, пусть сочиняют новый.

Сергей хмыкнул, но по глазам было видно, что заготовленная шутка пропала даром и это его раздосадовало.

— Ловко вы выучились отвечать, — сказал он. — В Москве, надо думать, и этому учат. Только словами, сударь, репутацию не штопают.

А с Сергеем ситуация полностью противоположная. Если торговец из уважения перешёл на «ты», то Бутурлин повторяет «вы» саркастически.

— Согласен с вами, — спокойно ответил я. — Репутацию штопают делом, как и всё остальное. К слову о штопке…

Я внимательно всмотрелся в Сергея. Уже успел составить впечатление о его состоянии. На лбу парня выступила испарина. Сидел он чуть боком, оберегая правую сторону, и когда тянулся к столу за трубкой, разворачивался всем корпусом. Видимо, боль сильно отдаёт в рёбра.

Под глазами залегли тени, которых неделю назад я не видел. Ему стало хуже.

— Как ваша рана, Сергей Петрович? Не мокнет?

Сергей выпрямился, нахмурился. Я догадывался, что этот вопрос его разозлит. Но задал его не из вредности. Меня действительно интересовало его самочувствие.

— Это не вашего ума дело, — отрезал он. — Меня осматривает полковой лекарь. И в деле он разбирается отменно.

— Воля ваша. Только испарина на вас не от жары, и бок вы бережёте сильнее, чем неделю назад. Полковому лекарю об этом скажите, коли мне не хотите.

— Да что вы себе…

— Сергей! — донеслось из глубины дома. Голос Дарьи Гавриловны. — Серёжа, поди сюда, голубчик!

Я обернулся на зов раньше, чем успел подумать.

Тело сработало само. Чёрт!

Подсознательно отреагировал на своё прошлое имя. Ведь в ушедшей жизни меня звали Сергеем, как и Бутурлина.

Прошла всего доля секунды, голова повернулась, и я уже понял, что натворил. Нельзя вызывать лишних подозрений. Бутурлины и так не лучшего мнения обо мне. Я продолжил разворот и шагнул к буфету, будто с самого начала тянулся за графином. Налил воды, выпил, хоть и не испытывал жажды.

Сергей благо ничего не заметил. Он поднялся, морщась и придерживая бок, затем бросил мне:

— К разговору этому не возвращайтесь.

Я же дал себе несколько минут, чтобы проработать неучтённую проблему. Тридцать лет меня звали по имени-отчеству, и имя это умерло вместе со мной в операционной. Здесь его носит человек, который меня ненавидит.

Надо зарубить на носу, вбить гвоздём. На имя «Сергей» я больше не оборачиваюсь. Никогда. Сергея Александровича больше нет.

Есть Михаил Алексеевич, и дел у него невпроворот!

И первое дело, которым я займусь этим вечером — поиск Гришки. Нужно задать парню один вопрос.

Гришку я перехватил на заднем дворе, где он колол дрова на растопку.

Колол и кашлял. Но кашель стал чуть реже, чем неделю назад. Август выдался сухим и тёплым, пыли в людской поубавилось, вот и грудь его отпустила. До первой сырости, до первых холодов. Обманчивая передышка.

Но я к нему пришёл не за этим.

— Гриш, — сказал я, присаживаясь на чурбак. — Спросить хочу. Только без барских церемоний, по-простому.

— Это можно, — с готовностью согласился он и воткнул топорик в колоду. — По-простому я лучше всего умею.

— Про Сергея Петровича разузнать хочу. Отчего он на меня так злится? Понимаю, что заслужил, но чую, тут дело не только в моих художествах. Что-то ещё между нами было? Запамятовал.

Гришка поскрёб затылок, поглядел на окна дома, потом на меня, и видно было, как в нём борются преданность Бутурлину и преданность мне. Как я уже понял, предшественник со слугой неплохо ладили.

— Было кое-что, — выдавил он наконец. — Только вы, барин, того… Не от меня это слышали.

— Не от тебя, — уверил его я.

— Рана его, — Гришка понизил голос до шёпота. — Она ведь из-за вас, барин.

Да быть того не может. Неужто бывший Михайло его поранил? Нет… Вряд ли. Похоже, Гришка другое имеет в виду.

— В июле дело было, вы только-только к нам прибыли, — начал слуга. — И уже… Ну, погуляли вы пару раз громко. Так в собрании ихнем офицерском один поручик возьми и скажи при всех. Громко так, чтоб все слыхали! Мол, Бутурлины нынче кого попало у себя в доме приютить могут. Московского пропойцу пригрели. Сергей Петрович встал и потребовал ответа. Ну и… ответили они друг другу. На рассвете, за городом.

Дуэль. Запрещённая, уголовная, замятая, надо полагать, отцовскими связями и деньгами, иначе Сергей сидел бы нынче на гауптвахте, вдали от гостиной и газет.

Не знаю, чем закончилось это столкновение, но важнее всего то, что рана у Сергея не заживает уже три недели.

— А я, стало быть, в загуле в ту ночь был? — предположил я.

— Так и есть, барин. Воротились через два дня. И, как узнали о случившемся… Посмеялись, что ли. Сказали, мол, силён гвардеец, было б за что кровь проливать! Сергей Петрович с тех пор с вами и не здоровается почти.

Вот теперь картина сложилась полностью.

Сергей дрался не за Михайлу, а за оскорблённую фамилию. Взял клинок в ребро за честь семьи, а человек, из-за которого всё началось, даже не протрезвел к его возвращению.

Такие долги не закрывают извинениями. Только делом. И дело это, кажется, уже наметилось само. Рана, полученная из-за грехов моего предшественника, не заживала. Если она загноилась глубоко, полковой лекарь ничего изменить не сможет.

Круг замкнулся, и ситуация выходит до боли ироничная. Единственным человеком в этом городе, способным по-настоящему разглядеть и вылечить рану Сергея — тот, из-за кого он её получил.

А точнее — я.

— Спасибо, Гриш, — сказал я и поднялся. — Этого разговора не было.

— Какого разговора? — изобразил удивление он и тут же взялся за топорик.

Я шёл к дому и мысленно считал время. Осенью Сергей рвётся обратно в полк. И поход предстоит непростой. С гнилой раной в ребре он не доедет и до первого сражения.

Откладывать нельзя. Лечить нужно сегодня же.

Только как? Силой гвардейца на осмотр не уложишь. Уговорами тем более, я для него пустое место с дурной славой. Прикажи ему хоть сам барон, Сергей скорее сбежит в полк недолеченным, чем подпустит меня к себе.

Но вскоре план сложился разом. Я даже усмехнулся. До того этот план простой. И до того наглый!

Сергей Петрович не примет от меня помощи. Прекрасно.

Значит, я ему помощь и не предложу.

Поступлю иначе…

Хоть ночи в Санкт-Петербурге всё ещё белые, но я всё же решил осуществить свой план до позднего часа. А потому сразу же отправился искать старшего сына барона Бутурлина.

Сергея я нашёл не в гостиной, а в дальней комнате, которую в доме звали кабинетом. Дверь стояла приоткрытой, и я застал его за делом, к которому, очевидно, никто не подпустит прислугу. На сукне перед Сергеем лежал кремнёвый пистолет. Парень возился с замком, поджимая винт у курка. Рядом ждали своей очереди шомпол с намотанной тряпицей и пузырёк ружейного масла. Пахло сталью и горелым порохом.

Пистолет явно дуэльный. Не знаю, откуда у меня вдруг взялось такое знание. Либо опять всплыли воспоминания предшественника, либо я уже видел такое оружие в музее или на картинках в прошлой жизни.

Парные пистолеты держат не для войны, а для одного-единственного рокового часа за городом. И чистят их дворяне сами. Такое дело никому не доверишь.

Эх, хорошо ещё, что Сергей ввязался в дуэль с холодным оружием, а не на пистолетах. В противном случае ему бы повезло меньше. К моему появлению в этом мире он был бы уже мёртв.

Я постоял в дверях, прикидывая, с чего начать разговор. Просьбу обдумал ещё на лестнице и держал её наготове. Может, кому-то на моём месте было бы совестно осуществлять задуманное. А задумал я своего рода обман. Но обман этот во благо. Да и другого пути не вижу.

Придётся рискнуть.

— Сергей Петрович, — позвал я. — Дело у меня к вам. И, признаюсь, не из приятных для моей гордости.

Он поднял голову. В глазах мелькнуло знакомое уже мне выражение: неприязнь. Мы с Бутурлиным сегодня один раз уже словесно сцепились. И, очевидно, я начал Сергею надоедать.

— Излагайте, — сказал он сухо.

— Враги у меня в этом городе заводятся быстрее, чем друзья. Сами, думаю, знаете, отчего так выходит, — я выдержал его взгляд, не пряча глаз. — Рано или поздно кто-нибудь из них додумается позвать меня к барьеру. И вот тут выходит скверно. Стрелять я ещё не разучился, а вот клинок руки забыли начисто. Опозорюсь, не сделав и выпада.

— А мне-то какое до этого дело? — буркнул Сергей.

— Опозорюсь я не один, поскольку нынче живу под вашей крышей, — в ход пошёл мой главный аргумент.

С дуэлями в Российской Империи дела обстоят неоднозначно, поэтому моя легенда звучит убедительно. С одной стороны, такого рода столкновения запрещены законом. Но, как правило, дворян это не останавливает.

Господа больше боятся прослыть трусами, нежели преступить закон империи.

Сергей отложил ветошь. Я видел, как он переваривает услышанное. Он явно не ожидал от меня такого.

— И чего вы хотите? — уже с интересом спросил он.

— Час вашего времени. Вы военный, клинок знаете, как я свои ланцеты. Покажите мне основы. Стойку, защиту, пару выпадов. Чтобы я хоть на ногах удержался, если дойдёт до дела.

Я замолчал, дал ему время. Нужно, чтобы он решился сам, без нажима. Тут ведь есть своя тонкость. Если я буду просить снисхождения, давить на жалость — он откажется из одного презрения. Но я и не думал унижаться, это не в моём стиле. Я пришёл к мастеру за мастерством, и отказать в этом человеку, живущему под одной крышей, военному было бы мелочно. А мелочным Сергей не был, при всей своей ко мне неприязни.

— Странный вы человек, Салтыков, — он выдавил кривую ухмылку. — То бутылками кидаетесь, то фехтованию учиться надумали. Непредсказуемость вас не красит.

— Дело не в этом, — коротко ответил я. — Просто вздумал поумнеть. Иль это грешно, по-вашему?

Сергей, как я и ожидал, не сдержался.

— Идёмте в залу, — поднимаясь, вздохнул он. — Покуда светло. Только уговор! Свалитесь — и я вас поднимать не стану.

— И не подумаю сваливаться, — улыбнулся я.

В зале он снял со стены две учебные рапиры, с тупыми пуговками на концах. Одну бросил мне. Я поймал её и сразу почувствовал, до чего чужая в руке эта вещь. Тело держало клинок неловко, пальцы не помнили хвата. Мышечная память тут не спасёт. Предшественник, похоже, фехтованием никогда не занимался, а уж я и подавно. Что ж, тут притворяться и не придётся: неумение моё будет выглядеть настоящим.

— Становитесь, — велел Сергей. — Боком ко мне, не грудью. Грудь бережём, её протыкать сподручнее всего.

Он показал стойку, и я повторил нарочно коряво. Он поправил, я повторил снова. Голос его, когда он объяснял, переменился, ушла язвительность, осталось дело. Человек на своём месте всегда звучит иначе.

— Теперь выпад, — сказал он. — Смотрите. С задней ноги толчок, рука прямая, корпус за рукой. Вот так.

Он шагнул вперёд, выбрасывая руку, и рапира свистнула в воздухе.

И вот тут случилось то, чего я ждал.

На вершине выпада, когда корпус его вытянулся за клинком, Сергея перекосило. Лицо его вмиг побелело, дыхание сорвалось, рапира клюнула остриём в пол. Он схватился левой рукой за правый бок и осел, привалившись плечом к стене.

Я был рядом, поэтому подхватил его раньше, чем Сергей успел упасть.

— Сядьте, — мой голос переменился. Тренировка закончилась. И я, наконец, могу перейти к тому, чего добивался. — Вот сюда, к стене. Глубокие вдохи не делайте. Дышите коротко и часто, легче будет.

— Пустое, — выдавил он сквозь зубы. — Само пройдёт. Отпустите.

— Не пустое, — я уже не спрашивал и не уговаривал. — Сергей Петрович, я лекарь. Я это с порога видел, всю неделю мне ваша рана в глаза бросалась. А теперь и вы перестали притворяться. Дайте посмотреть. Здесь и сейчас. Без отца, без матери, без чужих глаз. Об этом не узнает никто. Даю слово.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его боролись ярость и боль. Однако боль побеждала. Лоб его покрыла испарина, та самая, которую я заметил ещё час назад. Губы его побелели.

— Никто? — переспросил он хрипло.

— Я уже дал слово. Что увижу, то останется между нами.

Несколько мгновений он держался за остатки гордости. Потом коротко, через силу кивнул и начал расстёгивать мундир.

В этом и заключался задуманный мной обман. Убедить Сергея, что мне требуется помощь в постижении военного дела. Я знал, что в таком вопросе он не мог отказать.

И потому я намеренно заставил его совершить одно болезненное движение. Чтобы Сергей Бутурлин показал мне, как ему плохо, и согласился на помощь.

И то, что я увидел под повязкой, мне совершенно не понравилось.

Рана была на правом боку, между рёбрами, узкая и глубокая, след от хорошего клинка. Снаружи её затянуло корочкой аккуратно. Кожа вокруг набухла, начала лосниться. И самое ужасное — она отдавала тем нехорошим багровым оттенком, который я знал по сотням своих больных.

Я тронул пальцами края раны, предельно мягко, но Сергей тут же зашипел. Под кожей чувствовалась горячая припухлость, а из-под корочки, стоило надавить, проступила мутная капля.

Картина сложилась сразу. Полковой лекарь сделал ровно то, что велела наука эпохи. Свёл края, наложил чистую корпию, дал ране закрыться снаружи. А она закрылась только сверху. Внутри, в глубине, остался гной. Или, как его тут часто зовут — дурная материя. И выйти ей некуда, она копится, разжигает воспаление и отравляет кровь.

В моё время это назвали бы нагноившимся раневым каналом с затёком. Здесь это назвали бы антоновым огнём, когда стало бы поздно.

— Кто вас перевязывал в последний раз? — спросил я.

— Полковой. Третьего дня. Сказал, заживёт.

— Неправильно заживёт, — отрезал я. — Снаружи рана закрылась, а внутри гноится. Корочку эту надо снять, дать дурному выйти и впредь держать рану открытой, чтобы заживала из глубины наружу, а не наоборот. Иначе через неделю-другую сляжете с горячкой, и тогда уже не до полка вам будет.

Сергей дёрнулся при слове «полк». Я отметил это, но виду не подал.

— Больно будет? — спросил он, и в этом вопросе впервые не было ни вызова, ни язвительности. Он уже говорил со мной не как гвардеец, а как пациент. И разница между этими людьми для меня — колоссальная.

— Будет, — честно сказал я. — Но терпимо. Зато к ночи полегчает. Ради этого стоит пережить эту боль.

Инструменты были при мне, в футляре. Я теперь стараюсь носить их с собой всюду. Сейчас я как раз в том положении, когда мне нельзя упускать ни одного больного. Должна быть готовность оказать помощь в любом месте и в любое время.

Я достал зонд, ланцет, корпию, попросил у Сергея что покрепче из буфета.

Мы заперлись в зале, и я приступил к работе.

Сначала прокалил ланцет над свечой, протёр инструмент и руки хлебным вином, как делал у купца, и под недоумённым, но уже молчащим взглядом Сергея вернулся к ране.

В первую очередь размочил корочку, тронул зондом канал.

Ага! Нашёл. Вот оно — место, где под кожей податливо и горячо. Затёк прятался ниже самого пореза, как я и думал.

— Смотрите в окно, — сказал я. — И считайте голубей на крыше. Вслух.

— Каких ещё голубей… — буркнул Сергей.

— Любых. Давайте! Раз… — начал я за него.

Как только Сергей переключил внимание, я провёл зондом по ходу канала и слегка развёл края. Сергей задохнулся, выругался коротко и грязно, помянул и голубей, и меня, и всю медицину разом, но не отдёрнулся.

А иначе никак. Анестезии нет, а зонд — единственный способ хоть как-то осмотреть рану. Без него здешнему лекарю никуда не деться.

Гной вскоре пошёл наружу. Вязкий и мутный. Я бережно надавливал. Нужно было выпустить его весь, до чистой сукровицы. Бок под моими пальцами на глазах опадал. Вот и всё — болезненное напряжение спадает. После этого Сергею станет лучше, как я и обещал.

— … четыре голубя, — выдохнул Бутурлин. — Сидят, твари, и в ус не дуют.

Он весь взмок, будто мы и в самом деле несколько часов подряд оттачивали фехтовальное мастерство.

— Пусть сидят, — я заложил в рану узкую полоску корпии, оставив кончик снаружи, чтобы канал не запирался. — Готово. Тампон этот не трогайте, через него дурное и будет выходить. Завтра сменю. И послезавтра. Дней пять — и затянется как надо, изнутри.

Я наложил лёгкую повязку, не тугую, чтобы не запереть рану снова. Сергей сидел у стены, привалившись затылком, и дышал уже глубже, ровнее. Краска понемногу возвращалась на его лицо.

— Отпустило, — проговорил он. — И впрямь отпустило! Третий день так не дышал.

— Гной давил изнутри, оттого и боль. Вышел гной, ушла и боль, — объяснил я, вытер инструменты и принялся укладывать их в футляр. — Только это половина дела. Рана глубокая, её ещё вести и вести.

Он помолчал, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— А ловко ты меня в залу заманил, — сказал он наконец. — С рапирами этими. Никакая дуэль тебе на деле не грозит, верно? Выдумал ты всё.

Ага! После операции Сергей даже сдался и принялся обращаться ко мне как к старому приятелю.

Отпираться от его догадок было глупо, да и не хотелось.

— Выдумал, — согласился я. — По-другому ты бы меня к себе не подпустил. Сам понимаешь.

Сергей хмыкнул. И впервые за всё наше знакомство в этом звуке не было яда.

Следующим утром город, к которому я уже начал привыкать, резко преобразился. Я уже и забыл, что Санкт-Петербург может быть таким громким.

Закончив с запланированной перевязкой, я покинул купца Селиванова и направился на работу. О выздоровлении моего пациента говорить ещё было рано. Но я уверен, что на следующей неделе уже увижу стойкий результат. Остаётся только наблюдать.

Литейная гудела. У лавок толпились люди, собирались кучками. Говорили громче обычного, и в этом гуле я уловил знакомое слово раньше, чем разобрал смысл горячей беседы.

Война.

У государственной канцелярии, мимо которой я проходил каждое утро, собрался народ, и приказный человек читал что-то с крыльца, нараспев, по бумаге. Я замедлился, чтобы послушать свежие новости.

Слов я толком не разобрал из-за гомона людей, но суть выловил из обрывков и шепотков. Как оказалось, Александр Первый уже раздал приказы. Армию двигают на запад, против француза. Полки выступают, гвардию готовят к походу.

Бабы крестились, мужики хмурились. На улице повисла тяжёлая атмосфера. Так ещё прямо передо мной какой-то приказчик доказывал рядом стоящему мужчине, что Бонапарту скоро придёт конец. Да изображал при этом такого знатока, что не поверить ему было трудно.

Сейчас эту новость приукрасят сто раз, и она станет неузнаваемой.

Но я-то уроки истории не забыл. Помню, к чему дело идёт.

И это знание отнюдь меня не радовало. Дальнейшие события обещают сильно изменить судьбу Российской Империи. И ведь некоторые из окружающих меня людей радуются этому походу. Спорят о скорой победе.

А я знаю то, чего не знал в империи никто.

Через три с небольшим месяца под моравским местечком, название которого здесь ещё никому ничего не говорит, союзная армия ляжет под Наполеоном.

Аустерлиц.

Гвардию, ту самую, что нынче чистит пуговицы и рвётся к славе, положат на том поле тысячами. Сказать об этом я никому не могу. Меня тогда сочтут безумцем, и это в лучшем случае. В худшем — доносчиком.

В каком-то смысле мои знания сейчас можно сравнить с гноем, запертым под коркой. Вот только нет хирургической операции, которая даст этому гною выход.

Кроме того, в голову бросались мысли о Сергее Бутурлине.

Он рвался в этот поход, я видел, как дёрнулось его лицо вчера при слове «полк». Гвардеец с дырой в боку, который мечтает отправиться на запад, к славе. Туда, где его и таких, как он, ждёт моравская грязь и картечь вместо желаемой славы. Рану его я начал лечить из долга перед чужими грехами. А выходит так, что я лечу человека, который, едва встав на ноги, повезёт своё здоровое тело прямиком под французские пушки.

Я никак не могу повлиять на историю прямо сейчас. Исход Аустерлицкого сражения не изменить. Если бы я попал сюда лет на пять-семь раньше, быть может, я бы уже смог внедрить новую систему оказания помощи раненым.

Но ничего. Впереди ещё много судьбоносных этапов, через которые предстоит пройти нашей империи.

И уж там я обязательно найду способ изменить ход истории. Ведь на поле сражения и от медиков многое зависело. Даже не так… Сколько ключевых личностей не смогли спасти?

Отстранившись от мыслей о предстоящей войне, я прошёл в Мариинскую больницу, однако там моего «куратора» Никитина не оказалось.

Странно, он не предупреждал, что сегодня будет отсутствовать.

— Отпросился Алексей Степанович, — сообщил мне знакомый подлекарь. — Сестру замуж выдаёт, до завтрашнего дня отбыл.

Без говорливого спутника больница сделалась в каком-то смысле даже просторнее. Да, без Алексея Никитина тут скучнее, зато я могу больше времени уделить пациентам.

Я обошёл своих больных, проведал парня с анемией и Авдеева. Затем, покончив с обходом, забрёл туда, куда давно тянуло профессиональное любопытство. В перевязочную, к цирюльнику.

Фрол занимался своим «священным» ремеслом, да с таким видом, будто творит посреди больницы для бедных настоящие чудеса.

На табурете перед ним сидел отставной солдат, и Фрол ставил ему банки на спину, ловко и сноровисто, прихватывая горящую паклю и накрывая её стеклянным колпачком. Кожа под банкой вспухала тёмным холмиком. Работал он быстро и чисто, и я даже залюбовался против воли.

Правда, методика эта совершенно не работает. В современности уже доказали, что использовать банки при той же пневмонии или бронхите абсолютно бесполезно. Бактерии и вирусы они убить не могут. Единственный плюс — улучшают кровообращение, но и здесь есть весомый нюанс.

Кровообращение меняется только в коже и жировой клетчатке, но никак не в органах, которые этими банками лечат.

Однако бессмысленность этой методики не мешала мне оценить опытность Фрола. Рука у него была поставлена. Этого не отнять. В моё время такого Фрола, с его хваткой и чутьём, выучили бы на отличную операционную сестру. Или даже на фельдшера. Таких рукастых людей ещё поискать надо.

Природный талант. Вот только в эту эпоху он может направить свои способности только в ремесло брадобрея.

Но не всё так гладко, как может показаться на первый взгляд.

Рядом с брадобреем работал второй мужчина. Ланцет, которым Фрол только что вскрывал кому-то чирей, он отёр о фартук и сунул обратно в общий стакан. Тем же концом тряпицы, которой утирал больному спину, он смахнул пот со своего лба. О чистоте этот человек не имел ни малейшего понятия. Не по дурости. Просто наука эпохи ещё не родила мысль, что зараза ходит и по рукам и по железу.

— Господину лекарю интересно? — Фрол поймал мой взгляд и расплылся в улыбке. — Дело нехитрое, коли руку набить. Хотите, покажу, как банку правильно сажать?

— Покажи, — сказал я. И добавил осторожно. — Только вот что, Фрол. Ланцет ты после чирья в стакан кладёшь, а им же потом кровь отворять станешь другому. Ты его всё же огнём прокаливай. Хотя бы иногда. Так оно вернее.

Я не смог сдержаться. Решил дать маленький ненавязчивый совет. Устраивать пропаганду медицины двадцать первого века пока что не выйдет, но по чуть-чуть внушать коллегам своё мнение можно.

Как говорится, капля камень точит.

— Это зачем же? — искренне удивился он.

— Затем, что на огне всякая дрянь сгорает. Я так у себя завсегда делаю. Меньше после этого раны гноятся, сам увидишь.

Фрол поглядел на меня с сомнением, но спорить с лекарем не стал. Прокалить так прокалить, барину виднее.

В эту самую минуту дверь у меня за спиной распахнулась, и в перевязочную влетел мальчишка лет шестнадцати. Ученик Фрола, посланный, видать, в аптеку.

— Дядька Фрол! — выпалил он. — Шульц вина не дал! Говорит, без рецепта по форме ни капли, хоть тресни!

— Какого вина? — не понял я.

— Хлебного, — Фрол сконфузился. — Я, ваше благородие, по вашему примеру удумал сделать. Видал, как вы у больных-то инструмент вином протираете. Дай, думаю, и я заведу для своих. А этот сухарь немецкий упёрся.

Вот тебе и раз! Не успел я завести одну привычку, как она пошла гулять по больнице сама. Однако загнулась она на первом же бюрократе.

Я прошёл в аптеку, и Шульц встретил меня строгим взглядом поверх очков. Нетрудно догадаться, что он уже заранее был готов к обороне.

— Господин Салтыков. Цирюльник ваш требует казённое вино без всякого рецепта. Не положено. Вино идёт на лекарства, а не на цирюльничьи затеи, — проворчал он.

— И вы совершенно правы, Богдан Богданович. Кто бы спорил? — сказал я, и Шульц от неожиданности моргнул. Имя его я выудил из больничных разговоров заранее, и оно пришлось кстати. — Без рецепта по форме отпускать нельзя, само собой. Так что дайте, пожалуйста, перо. Сейчас же всё оформлю.

Я взял у него лист, обмакнул перо и вывел рецепт по всем правилам, латынью, как учили. «Spiritus vini» для наружного употребления, при перевязках. Такой-то объём, такому-то цирюльнику для надобностей больницы.

Подписал и поставил число.

Шульц прочитал бумагу дважды, придирчиво, ища, к чему придраться. Но, к моему счастью, не нашёл. Латынь была безупречна, форма соблюдена, и бюрократ оказался побеждён собственным же оружием.

— Вот это иное дело, — проворчал он, отмеряя вино. — С бумагой по форме хоть ведро берите!

Ведро-то взять можно, но пока что злоупотреблять этим делом не стоит. Шульц спорить со мной не станет, а вот от смотрителя рано или поздно прилетит за растрату больничного хозяйства.

Я вышел из аптеки с подписанным рецептом. Антисептику в этой больнице я только что протащил под видом канцелярской бумажки. В этой маленькой битве победа остаётся за мной.

И я для себя отметил очень важную мысль. Мне недавно сказали, будто в Российской Империи бумага сильнее кулака.

Выходит, бумагой же и можно одолеть невежество!

Остаток дня я занимался пациентами, а самого тяжёлого — Авдеева — оставил на вечер. Над ним решил потрудиться, когда в палатах все притихли.

Парню стало лучше, жар отступил, но дышал он всё ещё тяжело, и мне нужно было понять, как идёт дело в глубине его лёгких. Воспаление сидело с обеих сторон. Можно судить и на слух и на глаз, но результат получится грубый. На его основе диагноз точный не поставишь.

Да, всегда можно приложить своё ухо к груди пациента. Способ древний, ещё Гиппократ так слушал. Но сквозь сорочку да и согнувшись в три погибели над койкой, много не разберёшь.

В этот момент меня осенило. Я вспомнил не медицину, а физику. То, как работает звук.

А звук идёт по плотной трубке, не рассеиваясь. Это знает всякий, кто в детстве хоть раз кричал в водосточную трубу. Сверни плотный лист, приставь одним концом к груди, другим к уху. И услышишь то, чего сам никогда не уловишь.

Никакого колдовства, чистая хитрость.

Я едва не рассмеялся над собой. Так забегался, что забыл о простейшем изобретении.

Стетоскоп! Я тридцать лет носил на шее его более продвинутую версию. А ведь его здесь ещё нет и не будет долго. Француз по фамилии Лаэннек свернёт первую такую трубку из бумаги лет через десять, не раньше. И прославится на весь медицинский мир. Что ж, побуду Лаэннеком на один вечер. Почему бы и нет?

Я огляделся. На столе у окна лежали старые скорбные листы, отбракованные. Эти должны выбросить, так что никто не расстроится, если я воспользуюсь ими по своему усмотрению.

Взял плотный лист, свернул его тугой трубкой, примял край. Подошёл к Авдееву, наклонился, а затем попросил:

— Дышите, голубчик, глубже. Не бойтесь, больно не будет.

Приставил трубку к его груди, припал ухом к другому концу.

И мир переменился.

Как же давно я не слышал столь качественный звук!

Лёгкое прослушивалось великолепно. Справа внизу мокрые хрипы, влажные, обильные. Слева повыше дыхание шло чище, воспаление там отступало. Я водил трубкой по груди и впервые в этом мире слышал больного по-настоящему, ясно и подробно, так, как привык за тридцать лет работы в медицине.

Я так увлёкся, что даже забыл, где нахожусь.

— А это что вы такое делаете, господин Салтыков? — раздался голос за моей спиной.

Ох, как же не вовремя…

Я отложил своё изобретение и обернулся.

В дверях палаты стоял Штосс.

Солнце на улице уже практически не было видно — его заволокли тучи. Поэтому мой коллега держал в руках свечу. Видимо, начал вечерний обход пациентов.

И в тусклом свете огонька его лицо мне понравилось ещё меньше, чем обычно. Сколько он там простоял, я не знал. Но полагаю, пробыл он за моей спиной достаточно, чтобы увидеть, как я склоняюсь над чужим больным с бумажной трубкой в руке.

Я выпрямился максимально неторопливо. Резкое движение Штосс мог бы счесть за испуг. Но я немца не боялся.

— Иван Георгиевич, — я приветственно кивнул коллеге. — Поздно же вы засиделись.

— Дела не отпускают, — он шагнул в палату, и взгляд его упёрся в трубку. — А вот вы, я гляжу, заняты делом презанятным. Извольте объяснить, что это у вас в руках?

Я держал трубку спокойно, на виду. Прятать её было бы хуже всякого признания.

— Свёрнутый лист, — ответил я. — Помогает выслушивать грудь больного.

— Лист, — Штосс подошёл ещё ближе, и я заметил, как зажглись его глаза. Нет сомнений, он почуял добычу. — Скорбный лист, надо полагать? Казённая бумага? Которую вы изволите крутить в трубки для своих забав?

Вот и первое нападение. И их, предполагаю, будет несколько. И начал Штосс с атаки через хозяйственный вопрос. Но от этого заявления я отобьюсь без каких-либо проблем.

— Бумага отбракованная, — сказал я. — Из тех, что назначены в починку или на выброс. Можете спросить у смотрителя.

— Обязательно спрошу, не сомневайтесь, — хмыкнул он. — Но бумага, господин Салтыков, это пустяк. Меня иное занимает. Вы прикладываете эту вашу трубку к груди больного и слушаете. Откуда сие? В какой книге вы такое вычитали? Назовите мне трактат, главу, автора.

Ага, как я и думал. Вот и второе нападение. И этот вопрос куда серьёзнее предыдущего. Тут у Штосса есть все шансы загнать меня в угол. Ведь никакого трактата я назвать не могу, потому что человек, который его напишет, прямо сейчас бегает в коротких штанишках где-то во Франции.

Штосс быстро почуял, куда надавить. И оттого его голос сделался ещё более радостным.

— Молчите? — он покивал, словно я подтвердил его худшие подозрения. — Стало быть, ни в какой. Сами выдумали. Знаете, как это называется в нашем ремесле? Шарлатанство. Морочите голову неучам трубочками, как ярмарочный лекарь. А завтра начнёте воду наговорённую больным продавать да на картах гадать о хворях?

Он повысил голос ровно настолько, чтобы услышали на соседних койках. Расчёт его мне понятен. Слух о лекаре, который морочит больных фокусами, расползётся по больнице к утру, а следом ляжет строчкой в его рапорт.

Штосс — тихий, аккуратный, но очень опасный враг. Его ни в коем случае нельзя недооценивать.

И, к сожалению, с ним ещё и спорить не получится. Доказывать, оправдываться, ссылаться на знания, которых тут нет, означало проиграть на его поле. Значит, играть следовало иначе.

— Вы правы, Иван Георгиевич, — сказал я. Штосс аж вздрогнул. Не ждал он от меня согласия. — Метод и впрямь нигде не описан как должно. И верить мне на слово вы не обязаны. Поэтому проверьте сами!

Я протянул ему трубку.

— Что? — он уставился на свёрнутый лист в моей руке.

— Послушайте больного. Это недолго. Приложите широкий конец к его груди, а узкий к своему уху. Способ-то стариннейший. Вспомните того же Гиппократа — и поймёте, о чём идёт речь. Я лишь добавил трубку, чтобы слышать яснее. Если ничего не услышите, то первым соглашусь, что выдумал вздор. А коли услышите, тогда и рассудим, шарлатанство это или нет.

Штосс смотрел на трубку, как на змею, отчего мне даже пришлось сдержать смех. Я понимал, как мыслит мой оппонент, и именно поэтому заманил его в ловушку, из которой нет выхода.

Откажется слушать — получится, что он осудил то, чего не проверил, да ещё при свидетелях: пациенты нас прекрасно слышат. Для человека науки это позор хуже шарлатанства. А послушает, так услышит, и это подтвердит мою правоту. Авдеев дышит тяжело, хрипы у него стоят такие, что я их порой даже от двери слышу.

Он долго медлил. Потом, поджав губы, выхватил у меня трубку, будто делал мне одолжение, наклонился над Авдеевым и нехотя приставил широкий конец к его груди. Ухом приник к другому.

В палате стало тихо.

Я следил за лицом Штосса и читал его эмоции. Любой хороший врач со временем обучается такому навыку. Сначала читаешь пациентов, а потом начинаешь понимать любых людей по мимике, интонации, жестам.

Вот брови дрогнули. Вот Штосс замер, перестал изображать снисхождение. Затем переставил трубку ниже, сам, по своему хотению, и прислушался снова.

Получилось. Звук поймал его и не отпускал. Какие бы между нами ни были споры, но Штосс — лекарь. И любой лекарь на его месте испытал бы такие же эмоции. Впервые прослушать хрипы даже через простейший инструмент! Я даже в каком-то смысле завидую ему. Уже и не вспомню, как ощущал себя давным-давно в медицинском университете, когда впервые прикоснулся к больным…

Штосс отошёл от постели больного. Лицо его вернуло привычное желчное выражение, но что-то в нём уже надломилось.

— Слышно… — проговорил он против воли. И тут же спохватился. — Слышно бульканье. Это и без трубки понятно, больной плох.

— Без трубки вы услышали бы, что он плох, — согласился я. — А с трубкой услышали, что плох он справа внизу. А слева ему уже легче. На мой взгляд, это разные вещи, Иван Георгиевич. Теперь у нас есть знание, где именно сидит болезнь. С таким знанием и лечить можно вернее.

Штосс молчал. Трубку он всё ещё держал в руке и, кажется, не сразу это заметил. Потом сунул её мне обратно, резко, словно она жгла пальцы.

В коридоре за дверью раздались шаги. Мимо палаты прошёл Карл Фёдорович Мейер с фонарём. Видимо, делал последний обход. Он скользнул взглядом по нам двоим, по трубке в моей руке, по склонившемуся Штоссу, помедлил полмгновения. Потом, ничего не сказав, двинулся дальше.

Свидетель появился и пропал, не проронив ни слова. Но я знал, что Мейер слышал наш разговор. И чем это для нас обернётся — неизвестно.

Ситуация неудобная, но я обязан был попробовать. Испытать свой прибор, чтобы далее оказать пациенту профессиональную помощь.

— Это вам с рук не сойдёт, — тихо сказал Штосс, и в голосе его уже не было прежней уверенности, осталась одна злость. — Трубочки, бумажки… Тьфу! Я за вами слежу, Салтыков.

— Следите на здоровье, — парировал я. — Лишний внимательный глаз больным на пользу. Я вам это уже говорил.

Он развернулся и вышел из палаты.

Я постоял, переводя дух.

Победил я или нет, сказать было трудно. Штосс ушёл ни с чем, проверка обернулась против него. И самое главное — Мейер это видел и слышал. Но человек этот не из тех, кто отступает. Он лишь сменит подход.

Ладно. Поживём — увидим. А сейчас у меня на руках больной, и я наконец знаю о нём то, чего не знал ни один лекарь этого века.

Когда шаги Штосса стихли в конце коридора, я вернулся к Авдееву.

Он смотрел на меня снизу испуганными глазами. Перепалку лекарей над своей головой он слышал всю, а больному это не на пользу.

— Не тревожься, — сказал я ему. — Лекари меж собой всегда спорят, дело житейское. А тебе я нынче помогу так, как раньше не умел. Лежи смирно и делай, что скажу.

То, что дала мне трубка, стоило всей перепалки со Штоссом. Я теперь знал расположение болезни в груди Авдеева точно, будто заглянул внутрь. Справа внизу лёгкое забито густо, мокрота стоит там, как вода в канаве, и сама не уходит. Слева повыше уже чище. И с этим знанием я мог сделать то, на что в этом веке не хватало ни лекарств, ни приборов.

Помочь телу избавиться от застоя своими силами.

Да, никаких антибиотиков и прочих лекарственных средств у меня под рукой нет. Можно сыскать некоторые вещества на складе у Шульца, но этого в данном случае будет мало.

Достаточно в очередной раз обратиться к законам физики. К обыкновенной механике — закону притяжения. Порой гравитация лечит лучше всяких лекарств.

Что стоит, то надо заставить течь, а что течёт, то выйдет с кашлем!

— Перевернись-ка на левый бок, — велел я. — Вот так. А теперь я тебя малость свешу.

Я подложил пациенту под левый бок свёрнутое одеяло, приподняв нижнюю половину груди, и устроил его так, чтобы больное правое лёгкое оказалось выше. Методика эта старая и называется она — постуральный дренаж.

Застоявшаяся мокрота под собственным весом потянется вниз, к верхним дыхательным путям, откуда её можно вытолкнуть кашлем. В этой эпохе такое не практикуется по одной простой причине: люди не знают, на какой бок положить. А я знал, потому что слушал через импровизированный стетоскоп.

— Лежи так и дыши, как скажу. Носом вдыхай медленно, до самого низа груди. А выдыхай через губы, будто свечу тушишь. Только медленно и долго, понял? Ну, начали! Вдох…

Авдеев задышал, неловко поначалу, потом ровнее. Я держал ладонь у него на спине и чувствовал, как ходит под ней грудная клетка.

— Хорошо. Ещё. И ещё, — командовал я.

После десятка вдохов я сложил ладонь лодочкой и принялся мягко обстукивать ему спину над больным местом, снизу вверх, частыми лёгкими хлопками. Приём этот лекарям известен и помимо меня под названием «поколачивания». Только колотили они наугад, а я бил точно над застоем. Дрожь от хлопков идёт вглубь и стряхивает мокроту со стенок.

— Что ж вы меня так колотите, ваше благородие? — просипел Авдеев, но без обиды, скорее с удивлением.

— Лечу я тебя. Терпи. Сейчас кашлять захочется — ты не держи, кашляй на здоровье.

И верно. Через минуту такой обработки Авдеева скрутило кашлем, глубоким, надсадным, и он отхаркнул в подставленную тряпицу густой комок мокроты. За ним второй, третий.

Зрелище неприятное, но я наблюдал с удовольствием. Ведь моё лечение развернулось строго по плану. Застой пошёл наружу. Лёгкое начало освобождаться.

— Полегчало? — спросил я.

Авдеев прислушался к себе, осторожно вдохнул.

— А ведь и впрямь… — голос его всё ещё был хриплым, но в нём стало больше чистоты. — Продохнуло… Дышать-то вольготнее стало, барин!

— То-то. Лежи теперь на этом боку, отдыхай. Поутру повторим, затем то же самое после обеда и вечером. Дня три так будем делать. И хворь эту из тебя обязательно вытрясем.

Я укрыл пациента и ещё несколько минут послушал, как он дышит. Стало лучше, но переломный момент ещё не настал. До выздоровления далеко, но теперь у меня есть все шансы спасти его от неминуемой гибели.

Свёрнутый лист бумаги остался у меня в кармане. Забавно получается. Этой бумажке — грош цена, а на деле стоит она дороже всего моего футляра с инструментами. Ведь с помощью неё я вернул себе медицинский слух!

С этой мыслью я и собрался домой. День выдался длинный, а назавтра меня ждали дела, которые слушанием лёгких не решить. Шпага, долг, процентщик с Большой Мещанской, к которому давно пора было наведаться.

А новая жизнь, кажется, набирает обороты!

Утро я начал с Авдеева, как и обещал ему накануне.

Ночь он пережил спокойнее прежних. Мне доложил об этом дежурный подлекарь, и, войдя в палату, я обнаружил больного сидящим. Впервые увидел его не лежащим пластом, а привалившимся к стене. И это уже была маленькая победа.

— Ну что, голубчик, дышится? — спросил я, разворачивая свою бумажную трубку.

— Дышится, ваше благородие, — отозвался он окрепшим голосом. — Всю ночь, верите ли, отхаркивал. Утром ещё больше полегчало. Думал, помру давеча, а нынче вон… Даже живот кашей набить захотелось!

— Каша — это славно. Кашу болезнь не любит, — я приставил трубку к его груди. — Дыши.

На этот раз убедился, что за мной никто не подглядывал. Хватит мне и вчерашнего спора со Штоссом.

— Ты вот что запомни, — сказал я Авдееву напоследок. — Как меня рядом нет, а отхаркнуть надо, ложись сам этим боком кверху и дыши, как я учил. Понял?

— Понял, ваше благородие. Боком кверху и дышать, — он с облегчением выдохнул. — Спаси вас бог, Михаил Алексеевич. Вы ведь меня с того света вытаскиваете. Другие-то приходили, банки ставили, а толку — чуть. А вы вон чего удумали!

— Удумал-удумал, — согласился я. — Лежи, поправляйся.

С другими пациентами пока не стану спешить. Вводить новшества из моего прошлого опыта нужно постепенно. Остаток рабочего дня имеет смысл провести в соответствии с местными законами.

Лишний раз лучше не выделяться.

Ближе к вечеру, отработав в больнице, я отыскал Большую Мещанскую.

Лавку процентщика обнаружить удалось не сразу. Она скрывалась в полуподвале, путь к которому лежал по выбитым ступеням. Над дверью висела вывеска с тремя шарами, какие в моё время рисовали на ломбардах. Выходит, традиция эта имеет очень глубокие корни.

Я толкнул дверь, и где-то надо мной зазвенел колокольчик.

Оказавшись в обители процентщика, я и сам закашлялся, не хуже Авдеева. Пыль, запах старья, да и хлама в его подвале немало. Воздух тут такой, что без боли в дыхательных путях и не продохнёшь.

Сюда люди несли всё что могли. Последние вещи, лишь бы выбить себе хоть какие-нибудь средства.

За прилавком под лампадкой сидел человек неопределённых лет. Сухой, с длинными пальцами и внимательными глазами, которые ощупали меня ещё до того, как я успел с ним поздороваться. Сразу понял, что имею дело с профессионалом. Он оценивает людей так же быстро, как я осматриваю пациентов.

Наверняка уже прикинул, сколько стоит моя одежда и обувь. Возможно, даже предположил мой доход.

Имя его я знал заранее: оно стояло на закладной, что я нашёл в шкатулке. Силантий Поликарпович Скопин. Память услужливо подсказала и лицо, и фамилию.

— Чем послужу? — без каких-либо эмоций поинтересовался он.

— Салтыков моя фамилия, — представился я. — У вас заложена вещь, шпага с вензелем. Хочу узнать, как с ней обстоят дела?

Пальцы его на мгновение замерли над раскрытой книгой, и я понял, что фамилия моя ему хорошо известна. И не с лучшей стороны.

Я всё же рассчитывал, что процентщик уже забыл имя Михайлы. Всё-таки людей через него проходит много. Но, к сожалению, на память мужчина не жаловался.

— Помню я вас, помню, — проговорил он, не поднимая глаз. — Как не помнить! Только странное дело выходит, сударь… А вы не братом ли Михаилу Алексеевичу приходитесь?

Это ещё что за вопрос? К чему он клонит? Интересно получается… Может, мой предшественник под чужим именем здесь записался? Под именем брата.

Надо аккуратно прощупать эту тему. Главное, не наговорить лишнего.

— Нет, я и есть Михаил Алексеевич. А к чему этот вопрос? — сказал я.

— Да дело в том, что закладывал у меня шпагу господин Салтыков, и стоял он вот тут, где вы нынче стоите. А на вас вроде то же лицо, да человек вы будто другой.

Ничего себе! Цепкий старик. Вероятно, в говоре или в мимике что-то изменилось, когда я оказался в этом теле. И он даже это заметил.

— Человек тот же, Силантий Поликарпович, — улыбнулся я. Решил перевести разговор в шутку. — Образумился только. Со всеми бывает.

— Бывает, — согласился Скопин и, наконец, поднял на меня глаза. — С образумившимися мне работать сподручнее. Они долги платят. Так что вам угодно знать?

— Всё. Цела ли шпага? Сколько за неё нынче платить следует? И докуда срок?

Он послюнявил палец, перелистнул книгу, повёл пальцем по строке.

— Шпага в целости, лежит у меня в сундуке, не извольте сомневаться. Я вещь берегу, на ней моё доброе имя. Двести рублей вы под неё взяли, к Рождеству Богородицы выкуп двести сорок. Не выкупите в срок — шпага моя, и тогда уж не взыщите, пойдёт в продажу. На такой клинок, с вензелем, покупщик сыщется быстро.

Цифра не изменилась, но легче от этого не стало. Двести сорок рублей по-прежнему высились передо мной стеной, а пять заработанных лечением купца никак не могли изменить ситуацию.

— Дорого же вы за свою память берёте, — заметил я, кивнув на книгу закладов. — Сорок рублей росту за три месяца. В банке бы дешевле обошлось.

— В банк, сударь, с дворянской шпагой без расспросов не сунешься, — спокойно возразил процентщик. — Там бумаги, поручительства, проволочки. А ко мне пришёл, вещь оставил, деньги взял — и через час уже у Демута гуляешь. За скорость и платят. В самом деле, к чему эти расспросы? Вы ведь даже не торговались в тот день. Вам, как мне показалось, деньги тем же вечером нужны были. Прямо-таки горели!

Он глянул на меня с хитрецой. Будто понимал, что я ни черта не помню. И это даже к лучшему. Не исключено, что предшественник был пьян. А следовательно, Скопин не удивится, если я задам ему пару странных вопросов.

— Горели, было такое, — кивнул я. — А на что они мне были нужны, я вам случайно не сказывал?

— А мне без надобности на что. Моё дело вещь принять да деньги отсчитать, — Силантий Поликарпович прикрыл книгу. — Хотя коли по совести говорить, жаль мне было клинок брать. Хорошая работа, старая. Видно, что не в лавке куплен. По роду шёл клинок, от отца к сыну. Такие вещи последними закладывают, когда уж совсем припрёт. Я по закладу человека насквозь вижу, сударь, лучше всякого попа на исповеди. Кто кольцо несёт, тот ещё выплывет. А кто дедовскую шпагу… Уж простите, но такой человек явно тонет.

И в этом он прав. Прежний Михайло тонул, это верно. Заложил последнее. Родовую честь в железе. А затем пошёл ко дну, увлекая за собой и доброе имя отца, и покой Бутурлиных, и едва ли не жизнь Сергея. А вытаскивать всё это со дна выпало мне.

— Тонул, — согласился я. — Да выплыл. Я же говорю, образумился.

— Дай то бог, — равнодушно отозвался процентщик, которому до моего душеспасения, очевидно, не было никакого дела. — Так к чему вы ведёте, господин Салтыков? Выкуп принесите в срок — вот и весь сказ.

— Придержите её, — попросил я. — Не выставляйте раньше срока. Я обязательно выкуплю.

— Все так говорят, сударь, — процентщик усмехнулся. — Все до единого приходят и просят придержать, — он склонил голову набок. — Но сделаю, как просите. Придержу до срока. А дальше не обессудьте.

— Большего и не прошу, — кивнул я.

И тут Скопин поморщился. Чуть свёл брови, прижал два пальца к виску и покосился на лампадку так, будто свет её резал глаза. Движение мелкое, мимолётное, но я его поймал. Поймал и прочёл, по привычке, прежде чем успел подумать.

Не болезнь. Так морщатся не от хвори, а от тупой, давящей боли, какая копится за бессонную ночь. Духота подвала, чад от лампадки, недосып. Голова у старика трещала, и трещала не первый день.

— Голова болит? — прямо спросил я. Не из участия, скорее из того рабочего любопытства, от которого за тридцать лет так и не избавился. Вижу симптом — и сразу тяну за него.

— А вам что за дело? — буркнул Скопин, но висок тереть не перестал. — Болит, не болит. Не спится мне, сударь, вот и вся хворь. Третью ночь толком глаз не смыкаю.

— Отчего так?

— Оттого, что сосед мой по двору воет, прости господи, — старик в сердцах захлопнул чернильницу. — Чиновник отставной, Прохор Кондратьич. Брюхом мается, да так, что ночами стонет на весь двор, спать никому не даёт. Я уж и стучал ему в стену, и бранился, всё без толку. Лекаря бы позвал, так нет, упёрся. Лекарей, вишь, пуще болезни боится, говорит, последнее выкачают да в гроб уложат.

Я навострил уши. Не от жалости к старику с его бессонницей, хотя и от неё тоже. За жалобой процентщика проступал второй мой пациент, а второй пациент означал ещё несколько рублей в ту сумму, которую мне предстояло сложить до намеченного срока.

— А чем мается, не знаете? — спросил я как бы между прочим. — Где болит, давно ли?

— Да почём мне знать, я не лекарь. Стонет, за правый бок держится, желтоват сделался с лица. С неделю уж так воет, — Скопин вдруг прищурился, и я понял, что он сообразил, к чему клоню, и достаточно быстро. — А вы, никак, подлечить его взялись бы, сударь? По-соседски?

— Отчего бы и не взглянуть, — ответил я. — Коли больной мучается, дело лекаря его посмотреть.

— Оно бы славно, — старик пригладил бороду, и в глазах его зажёгся тот же расчёт, с каким он, вероятно, отсчитывал рубли под заклад. — Глядишь, и я бы вам за такую услугу добром отплатил. Замолвил бы доброе слово, когда срок выкупа подойдёт. Лишний месяц-другой по шпаге иной раз дороже всяких денег, а?

Вот теперь старик предлагал стоящую сделку. Я видел его расчёт насквозь и всё же был ему рад. В мире, где у меня ни денег, ни связей, ни доброго имени, любая такая ниточка дорогого стоит.

Вылечу соседа, перестанет тот выть под окнами, выспится Скопин, а мне за это, может быть, выйдет послабление по шпаге. Каждый при своём интересе, и никто не в накладе.

— Где он живёт, этот ваш Прохор Кондратьич? — уточнил я.

— Да тут рукой подать, — Скопин объяснил дорогу, двор, этаж. — Только нынче навряд ли застанете. Ушёл он.

— Куда ушёл, коли хворый? — поинтересовался я.

Старик пожал плечами.

— А куда наш брат с тоски ходит? Известно куда. К Демуту подался, брюхо своё заливать, — он с досадой покачал головой. — Догнали бы вы его, сударь, по-доброму. Плох он совсем. С таким-то нутром да в трактир… До беды недалеко.

Демут…

Это место всплывает в каждом разговоре. Порой складывается впечатление, что бывший Михайло не просто пропил там репутацию, а скорее уж прожил в этом трактире всю жизнь.

Именно там началось падение моего предшественника. И именно туда мне придётся пойти, чтобы помочь новому пациенту. Какова ирония… Любит же судьба посмеяться над людьми!

— Спасибо за наводку, Силантий Поликарпович, — сказал я и шагнул к двери.

— Не серчайте, коли что, — бросил он мне вслед.

Вроде ничего особенного и не сказал, но я понял, к чему была эта фраза.

Старик знал больше, чем говорил. И про Демута, и про то, что меня там, вероятно, очень хорошо помнят.

Я поднялся на улицу. Вечерело, с Невы потянуло сыростью. Вместе с сумерками назревал дождь. Стало темнеть, а фонарей в этих краях не водилось. Я запахнул сюртук, перехватил поудобнее футляр с инструментами и зашагал туда, где меня помнили совсем другим человеком.

К Демуту.

И что-то мне подсказывало, что предстоящую ночь я запомню надолго.

В Демуте стоял шум десятков голосов. Найти в такой толпе пациента — задача не из лёгких. А уж запашок здесь… Ух! Не могу даже представить, как предшественник мог проводить в этом безумном перегаре всё своё свободное время.

А свободного времени, между тем, у него было навалом, в отличие от меня.

Я переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть. Длинная зала с низкими сводами, единственный источник освещения — сальные свечи под потолком. Под ногами растекается лужа разлитого вина, вокруг табачный дым, и лишь издалека тянет чем-то съедобным. Кажется, жареным мясом.

За столами сидели вперемешку мелкое чиновничество, заезжие купцы и отставные офицеры. И не исключено, что среди этих господ есть те, кто может меня узнать.

Когда-то Михайло был тут своим. Я чувствовал это по тому, как отозвалось тело, едва я вошёл. Ноги сами знали, к какому столу шагнуть, рука потянулась расстегнуть ворот, плечи развернулись вольготнее. Чужая привычка тянула меня внутрь. Но пришлось резко придержать её. Нет уж, я сюда не развлекаться пришёл.

Нужно разобраться с важным делом, от которого зависит жизнь человека, судьба моей шпаги, а также здоровый сон процентщика!

Однако… Долго в гордом одиночестве пробыть я не смог. Узнали меня быстро.

— Гляньте, кто пожаловал! — окликнул кто-то от ближнего стола. — Салтыков! Михайло Лексеич, живой!

— А мы думали, тебя в часть упекли да там и сгноили!

— Садись, чего встал! За встречу!

Я скользнул по ним взглядом, коротко кивнул, поприветствовав всех разом, но рядом с ними не сел. На меня смотрели несколько лиц, разгорячённых вином. Состояние их здоровья читалось легко и просто.

Один пьёт давно и крепко, всё лицо в прожилках. У второго руки трясутся. Видать, непростая у него выдалась неделька — только пришёл за новой порцией своего личного яда. Третий ещё молод, но печень уже посадил — это по лицу хорошо видно. Особенно по цвету кожи. Целая палата хроников, и все веселы!

— После, господа, — обронил я. — Дело у меня.

— Дело! — гыкнул кто-то. — У Михайлы дело! Слыхали?

Я пропустил это мимо ушей. Спорить с подвыпившей компанией всё равно что лечить мёртвого. Труда много, толку нет. Я шёл вдоль столов и искал глазами человека, которого ни разу не видел, но узнать рассчитывал по приметам.

Отставной чиновник, желтоватый с лица, держится за бок.

Проблема только в том, что желтоватых тут много! Такое уж заведение.

— Михайло! — раздалось сбоку, и на плечо мне легла рука. — Михайло, чёртушка, да постой ты!

Я обернулся. Передо мной стоял невысокий мужчина лет тридцати. Весь помятый, с реденькими бакенбардами. А глаза-то как у него сияли… Он явно был рад меня видеть. Да так, будто встретил родного брата.

— Не узнаёшь? — он даже отшатнулся, изображая обиду. — Ну ты даёшь! Аркашка я, Аркадий Венедиктыч! Сколько вечеров с тобой тут просидели, а он не узнаёт!

Память предшественника поддалась, и я смог извлечь из неё короткий обрывок воспоминаний.

Теперь ясно, чего этот господин так радуется моему появлению. Этого Аркашку Михайло поил. Не раз и не два.

Знаю я таких приятелей, во все времена подобные бывают. Липнут они к чужому кошельку, пока в нём звенит, и отлипают, едва он опустеет.

— Здравствуй, Аркадий, — спокойно ответил я.

— Аркадий! — он всплеснул руками. — Он меня Аркадием величает! Совсем зазнался, в больнице своей. Слыхал я уже, слыхал, что ты лекарем заделался. Ну садись, помянем старое, я угощаю… — он осёкся, замялся. Я быстро понял, что угощать он собрался, разумеется, за мой счёт.

— В другой раз, — сказал я и двинулся дальше.

Аркашка потянулся следом, забормотал в спину про былую дружбу, про то, как славно мы гуляли и как нехорошо забывать товарищей. Я игнорировал его, слушал вполуха. Шёл дальше, пока меня не остановили снова, и на этот раз ситуация обещала быть куда серьёзнее.

Дорогу мне преградил высокий плотный мужик в засаленном переднике. Этот — явно не из друзей предшественника. Сразу видно: человек неприятный.

— Господин Салтыков, — проговорил он, и соседние столы тут же притихли. — Хорошо, что вы зашли. За вами ведь должок числится. Старый. С того ещё разу, как вы тут шумели да посуду били. Шесть рублей с полтиной, извольте.

Гуляки навострили уши. Запахло потехой, и завсегдатаи приготовились смотреть, как лекаря будут трясти за грудки.

Шесть с полтиной! Да у меня ведь всего-то пять рублей купеческих, и расставаться с ними за грехи прошлого Михайлы я не собираюсь. Платить чужой кабацкий счёт, когда надо мной висит шпага в двести сорок рублей, последнее дело. Что ж, но из этой ситуации можно найти выход.

Раз долг не мой, значит, и платить будет кто-то другой.

Я обернулся к Аркашке, который топтался рядом и явно жалел, что подвернулся под руку в такую минуту.

— Вот кто тебе поможет, любезный, — спокойно ответил я, а затем кивнул на приятеля. — Аркадий Венедиктыч. Он в тот вечер со мной за одним столом сидел, моим вином угощался и мою же посуду, к слову, и колотил. Я-то после того вечера зарёкся и капли в рот не беру. А он, я гляжу, всё при том же занятии. С него и спрашивай.

— Чего? — Аркашка поперхнулся. — Да я… да когда это…

— А кто уронил? — я смотрел на него в упор и говорил так, будто прекрасно помнил все эти события. — Кто кричал, что весь Демут перепьёт? Запамятовал? Бывает. После такого вечера и имя собственное забудешь.

На самом деле я не помнил ровным счётом ничего. Но знал, как ведут себя подобные люди. Такие, как Аркашка, всегда у стола — в гуще событий, всегда при чужом веселье, всегда там, где бьют посуду. Трактирный слуга знал это не хуже моего, потому что видел Аркадия тут каждый божий вечер.

Крепкий слуга перевёл взгляд с меня на Аркашку и обратно. И во взгляде этом я прочёл, что мой расчёт верен. Ему всё равно, с кого взять, лишь бы долг вернули. А трезвеющий на глазах Аркашка был куда удобнее меня. Он ничего не отрицал и уже было начал отступать к двери.

— А ведь и правда, — протянул слуга, поворачиваясь к Аркашке. — Сидел ты с ним, Аркадий Венедиктыч. И посуду бил, было дело, я тебя помню!

— Да вы что, сговорились⁈ — взвыл Аркашка.

Я не стал дожидаться развязки. За спиной поднялся крик, слуга напирал, Аркашка отбивался, завсегдатаи гоготали, и потеха, которую они ждали от меня, обернулась в иную сторону. Я же спокойно шёл дальше вдоль столов. С одной проблемой разобрались, но я всё ещё не решил главное дело.

Прохора Кондратьича я нашёл в дальнем углу.

Узнал я его быстро. Процентщик хорошо его описал, так что приметы живо выдали мою цель.

Он сидел в одиночестве, сгорбившись. И по этой позе я уже смог многое понять. Он держался за левый бок и верх живота. Видимо, так ему было проще переживать боль.

Вынужденная поза — очень важный симптом. Лицо, как и говорил процентщик, желтоватое, под глазами тёмные круги. Перед ним стояла недопитая рюмка. Вот только празднество его отнюдь не веселило.

Судя по всему, пить он не хочет, но выхода не видит. Считает, что это заглушит боль.

Я подсел напротив. Прохор поднял на меня мутный, недоверчивый взгляд.

— Чего надо? — буркнул он.

— Прохор Кондратьич? — начал я. — Не пугайтесь. Я — лекарь. Скопин, сосед ваш, обмолвился, что вы с животом мучаетесь не первый день. Вот зашёл взглянуть.

При слове «лекарь» он отшатнулся. Странная реакция. Так перепугался, будто я его на дуэль вызвать решил.

— Лекарь, — хмыкнул он с горечью. — Ступай себе, лекарь. Знаю я вашего брата. Денег возьмёте, кровь пустите, клистир поставите, а после помру я у вас под руками. Вон вином лечусь, оно дешевле и вернее!

— Вижу, что вином лечитесь, — кивнул я. — Но делаете себе только хуже, Прохор Кондратьич. Оно вас в гроб и сводит, а боль лишь притупляет на час-другой. Где у вас болит? Тут? — я показал на себе, под левым ребром. В приметы я не верю, а касаться напряжённого пациента пока что не стоит. — Опоясывает, будто обручем стянуло? А потом в спину отдаёт, верно? Ах да… Дайте отгадаю: хуже всего после жирного да спиртного становится. Всё перечислил или что-то упустил?

Прохор уставился на меня уже иначе. Даже испуг какой-то в его глазах промелькнул. Видимо, подумал старик, что я мысли его читаю.

— Откуда знаешь? — выдавил он.

— Работа моя такая, знать.

Пока Прохор соображал, я продолжал анализировать ситуацию. В целом, причина его недуга мне ясна.

Нутро у него горит уже давно. И в первую очередь — из-за вина. В моё время ему бы поставили диагноз: «хронический панкреатит в стадии обострения».

Я мысленно усмехнулся своему же заключению. Помню, часто между собой хирурги спорили, есть ли такая болезнь на самом деле. Так уж у нас повелось, что терапевты считали, будто хронический панкреатит существует, а многие хирурги махали на это рукой.

Но я в этих спорах всегда держался посерёдке. Какая разница, как обзывать болезнь? Главное — её лечить!

Здешняя медицина про поджелудочную железу не знала почти ничего, и лезть туда ножом тут не стал бы никто даже в страшном сне. Да и не нужен тут нож. Тут нужно другое, и это другое Прохору дастся тяжелее любой операции.

Но высказывать ему правду я пока что не стану. Не время.

— Нынче мучить вас больше не стану. Вы хмельны, толку от разговора мало, — я поднялся. — Завтра приду к вам домой, на трезвую голову. Осмотрю как должно и распишу всё толком. А нынче ступайте спать и больше не пейте. Как за лечение ваше возьмусь, боль станет легче.

Он что-то проворчал, но мне всё же показалось, что в его взгляде мелькнула надежда. Прохор ещё не понимал, откуда я свалился на его голову и почему не требую деньги, но совет мой всё же запомнил.

А большего мне нынче и не требуется. Пациент теперь мой, а заняться им всерьёз я и завтра успею.

Вышел из Демута в ночную сырость и впервые за вечер вдохнул полной грудью. Позади осталась зала, где сгинул прежний Михайло. Я прошёл её насквозь и вышел с другой стороны другим человеком, не заплатив ни чужого долга, ни данью старым приятелям. Место, которого я опасался всю неделю, оказалось мне по зубам.

На следующий день, проведав поутру своих пациентов, я отпросился из больницы на час пораньше и пошёл к Прохору Кондратьичу.

Жил он там, где и сказал Скопин — во дворе через стену от процентщика, в комнатёнке на третьем жилье, под самой крышей. Открыл мне сам Прохор, трезвый, бледный и оттого ещё более жёлтый, чем накануне.

— А, лекарь, — проговорил он без радости, но и без вчерашней враждебности. — Пришёл всё-таки.

— Пришёл. Раздевайтесь до пояса, ложитесь. Гляну вас как следует.

Он покряхтел, но повиновался. Я согрел ладони дыханием, чтоб не пугать больного холодом, и принялся щупать живот.

Под пальцами всё подтвердилось. Верх живота, под ложечкой и левее, был напряжён и отзывался болью, стоило надавить чуть глубже. Прохор шипел и дёргался. Край печени выступал из-под ребра, но корень беды сидел глубже и левее, там, где пряталась та самая железа, о которой здешние лекари и слыхом не слыхивали. Картина складывалась ровно та, что я набросал ещё в трактире. Застарелое воспаление нутра, годами разжигаемое вином и теперь полыхнувшее в полную силу.

Лечить тут было нечем в том смысле, в каком лечат рану. Снадобья мои тут бессильны, нож и подавно. Помочь могло одно — отнять у болезни топливо.

— Вино придётся бросить, Прохор Кондратьич, — сказал я, выпрямляясь и накрывая его. — Совсем, до капли. Покуда пьёте, нутро у вас горит и будет жечь сильнее год от году, пока не сожжёт. Тут вся беда от рюмки, а от меня с лекарствами проку не ждите.

Он засопел, но спорить со мной не стал. Видать, ночные боли убедили его вернее всяких слов.

— А есть-то чего? — буркнул он.

— Первые дни поголодайте. Тёплая вода да жидкая кашица на воде, без масла. Дайте нутру покой. Как боль отпустит, прибавляйте понемногу хлеб, кашу, овощи варёные. Жирного, жареного, солёного не трогать. И хмельного ни глотка, ни пива, ни наливки, ничего, — я расписал ему это на бумаге по дням, чтоб не забыл. — Боль начнёт спадать уже через день-другой. Сами почуете, и это вас крепче моих слов держать будет.

Прохор взял бумагу, повертел.

— А денег сколько возьмёшь?

— После сочтёмся, как на ноги встанете.

Платы с него я нынче брать не собирался. Проку мне с этого нет. Пользу из этой ситуации получить нужно другую. Подниму Прохора на ноги и, буду надеяться, мне за то выйдет послабление по шпаге. Доброе дело и выгода идут рука об руку. Лучше и не придумаешь!

Но так уж повелось — стоит мне решить одну проблему, как возникает новая. Поэтому тем же вечером за ужином у Бутурлиных зашёл разговор, который меня касался напрямую.

— В воскресенье едем к Загряжским, — объявил Пётр Кузьмич, отодвигая опустевшую тарелку. — Семён Андреич зовёт на вечер. Будут свои, без церемоний. Карты, музыка, ужин. Дарья Гавриловна, вам бы обновить гардероб к выезду. В прошлый раз вы всё охали, что платье не к лицу.

— Уж скажете не к лицу! — отозвалась Дарья Гавриловна, но видно было, что довольна.

До сих пор не могу привыкнуть к тому, как они друг к другу обращаются. Как я понял, во многих дворянских семьях супруги переходят на «ты» только наедине друг с другом. Поначалу я полагал, что по имени-отчеству они обращаются исключительно из-за моего присутствия, но на деле такая манера используется ещё при слугах и детях.

Я слушал вполуха и отмечал про себя расклад. Воскресенье. Тут это единственный день, когда можно выдохнуть от службы. В больнице останутся только дежурные да тяжёлые больные. Если вдруг они и меня с собой возьмут, я смогу вырваться на это собрание.

Старший Бутурлин будто мысли мои прочитал.

— А что, — Пётр Кузьмич вдруг повернулся ко мне, — не взять ли нам с собой Михайлу? Пусть в люди выйдет. А то ходит из больницы домой да из дома в больницу, как маятник! Этак и одичать недолго.

За столом сделалось тихо. Я почувствовал, как несколько взглядов разом обратились ко мне, и не все они были радушны.

— Отец, — осторожно проговорил Сергей, не глядя на меня, — у Загряжских народ всякий бывает. И язык у людей злой. Кто-нибудь старое припомнит… Им только повод дай языками почесать!

Он не грубил. Скорее предупреждал. И я прекрасно понимал, о чём он говорит. Репутация прежнего Михайлы пока что никуда не делась. И в чужом доме, где полно знакомых, всякий мой неверный шаг может породить множество новых проблем. Сергей, который сам схлопотал клинок за фамильную честь, имел право опасаться. Наши с ним отношения начали налаживаться, но до полного доверия было ещё очень далеко.

— Старое помнят, потому что нового не видели, — возразил барон. — А чтоб увидели, надо показаться. Не весь же век ему по углам сидеть.

— Пётр Кузьмич дело говорит, — вмешалась Дарья Гавриловна, хотя в голосе её тоже сквозила тревога. — Только ты уж, Михайло, веди себя там… степенно. Господь с ним, с прошлым, но и судьбу не дразни.

Все смотрели на меня, ждали. И я понимал, что решается тут куда более сложный вопрос, чем может показаться на первый взгляд. Вопрос не в том, поеду ли я на вечер или нет.

Прямо сейчас решается, готов ли я, наконец, выйти из тёплого угла, в котором отсиживался мой предшественник. И готов ли показаться людям не как пьянчуга, а как дворянин.

А выйти в люди, как я уже понял, необходимо.

Прячась от окружающих, имени не вернуть и никакого места в этом мире не получить — это очевидно. Знакомства в свете нужны мне как лекарю. Частная практика растёт через знакомства. Через нужные слова нужным людям. Кроме того, я — дворянин. Рано или поздно мне придётся стоять вровень с этими людьми.

Значит, пора действовать.

— Поеду, Пётр Кузьмич, — заключил я. — Спасибо, что зовёте. И обещаю, краснеть вам за меня не придётся.

Барон удовлетворённо кивнул, Дарья Гавриловна перекрестилась, а Сергей глянул на меня искоса, уже не враждебно, скорее с любопытством, словно прикидывал, чего от меня ждать.

— Гляди, не подведи, — буркнул старший Бутурлин.

Но на этот раз в его голосе не было неприязни. Больше походило, будто он дал мне шанс. Решил провести проверку, действительно ли я изменился и готов меняться дальше.

И моя задача — его не подставить.

Разговор о Загряжских после ужина я решил продолжить с Сергеем. Идти в незнакомый дом вслепую — плохая идея, и в медицине и в жизни.

Перед трудным случаем собирают всё что можно: и про больного, и про родню его, и про обстоятельства. Светский вечер ничем не отличается, разве что вместо хвори меня там поджидают люди.

— Расскажи про Загряжских. Не хотел бы упасть в грязь лицом, — попросил я Сергея, когда мы остались в кабинете. — Кто хозяин? Кто у них в доме обычно бывает? И самое главное — кого мне там держаться и кого обходить стороной.

Сергей пожал плечами, но просьбу мою уважил. Семён Андреич Загряжский, как я узнал с его слов, отставной бригадир и просто гостеприимный человек. Держит открытый дом, привечает всех подряд, оттого у него и народ пёстрый.

Жена его, Аграфена Тихоновна, охоча до сплетен и до сватовства, при ней лучше держать язык за зубами, иначе всё перетолкует на свой лад. Бывает у них и дельный народ, например, чиновники из коллегий. Но порой забредают и пустозвоны, заезжие франты да картёжники.

— И карты у них по-крупному идут, — прибавил Сергей и посмотрел на меня со значением. — Ты, Михайло, к столу не садись. От греха подальше. Лучше в азартные игры не лезть. Помнишь сам, чем оно для тебя всегда кончалось.

— Не сяду, — пообещал я искренне. Карточные долги Михайлы и без того висели надо мной незримой тучей, добавлять к ним новые я не собирался.

— И ещё… — Сергей помолчал, будто решая, говорить ли. — Бывает у них один господин. Жадовский Аполлон Гаврилович. Остряк, каких поискать. Языком владеет похлеще, чем опытный фехтовальщик шпагой. О тебе, Михайло, он, скорее всего, знает. Коли подденет при всех, не лезь в спор. Проиграешь.

Плохо дело. Светский остряк, который помнит меня как гуляку — это совершенно иная угроза. Не то что наши больничные дрязги. Тут не помогут ни ланцет, ни латынь, ни верный диагноз. Единственное оружие в таком деле — слово. Нужно быть начеку.

— Чем же он так опасен? — поинтересовался я.

— Тем, что народ смешить любит, — хмуро ответил Сергей. — Скажет про тебя этакое, что все гости со смеху покатятся. И будешь стоять дурак дураком. Иным он так репутацию порешил, что те после из города съехали. Меня вон тоже задевал, а я не мастер языком чесать, отшучиваться не умею, — он поморщился. — Ты с ним поосторожнее.

Совет Сергея я запомнил. Заучил наизусть.

Аполлон Гаврилович Жадовский, гроза гостиных. Бьёт смехом и может припомнить грешки моего предшественника.

Предупреждён — значит вооружён. Хотя… Чем тут вооружаться, я пока что и не знаю.

До воскресенья оставалось ещё два дня, и я решил потратить их с толком.

Пять купеческих рублей карман не жгли, но часть их я решил пустить на дело. Прежний хозяин тела спустил бы их на гульбу. Я же решил приобрести кое-что полезное. За неделю с лишним в этом веке успел свыкнуться со многим. Но остались у меня старые привычки… Есть пара проблем, с которыми ну никак не могу свыкнуться.

И потому отправился по лавкам.

Наблюдать за городом было любопытно. Глаз цеплялся за чужое и непривычное, но порой я всё же находил что-то общее со своим современным миром.

Например, тот же сбитенщик. Уличный разносчик горячего — прямой предок будущих кофеен. И таких любопытных сходств много. Мир всё тот же, просто со временем он здорово преобразится.

Добравшись до лавки, я первым делом спросил то, по чему рука тосковала каждое утро. Чем здесь чистят зубы.

Сиделец порылся на полках и выложил передо мной серый зубной порошок. Толчёный мел с примесью чего-то душистого. Я повертел жестянку и сразу понял, что попал не в ту лавку. Этот серый порошок с угольной гарью мешали для солдат, а господам полагался иной, белый, тонкого помола. Да и щёток тут не держали вовсе, скобяная лавка для такого товара место неподходящее.

Я сложил в уме всё, что знал о здешней гигиене, и картина выходила скверная. Зубы тут чистили разве что щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди недосчитывались половины зубов, а изо рта у иного несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Не оттого, что чистить было нечем. Просто привычки такой здесь не завели, мел жалели, а до зубов руки доходили в последнюю очередь.

Толковая щётка с белым мелом сыскались бы в галантерейном ряду, там же, где бритвы да гребни. Туда бы наведаться, да всё недосуг. Дни мои нынче набиты под завязку, больница, частные больные, а тут ещё выезд к Загряжским на носу. Полно, схожу на днях, не до щёток покуда. Поэтому пока что я и взял у сидельца серый порошок, чистую полотняную тряпицу и пучок разлохмаченных ивовых веток. На первое утро сойдёт и так. Лучше уж этак, чем пальцем.

Заодно мне удалось присмотреть кое-что для работы: чистое полотно, которое пойдёт на корпию и повязки. Про запас.

В больнице казённое приходилось выпрашивать у смотрителя. Я ещё ни разу этого не делал, но чувствую, занятие это не из простых.

Также я приобрёл склянку для спирта, чтоб всегда носить антисептик с собой. Мелочи, гроши, но из таких мелочей и складывался мой новый быт.

Вышел я из лавок без части денег, зато довольный. Пусть пять рублей растаяли наполовину, однако впервые за эти недели я почувствовал кое-что важное.

Теперь я уже не просто выживаю в чужом времени, а понемногу обживаю его под себя.

Домой я вернулся к вечеру, в добром расположении духа.

В гостиной за столом сидели Сергей и Анастасия. Сергей чистил трубку, сестра его склонилась над раскрытой книгой, и при моём появлении оба подняли головы.

— А, Михайло Алексеич, — улыбнулась Анастасия, и в глазах её мелькнула озорная искра. Девица она была начитанная, и порой ей нравилось это показывать. Она отложила книгу, выпрямилась и проговорила, обращаясь ко мне, легко и быстро, певучей чужой и совершенно не знакомой мне речью.

Французский…

Я понял это по звучанию. По тому, как мягко перекатывались слова. Понял, что она задала мне какой-то вопрос и, улыбаясь, ждала ответа.

Но я не разобрал ни единого слова. И с трудом сдержался, чтобы не выдать какой-нибудь глупый вопрос вроде: «Чего?»

Благо меня опередил Сергей:

— Брось ты эту французскую тарабарщину, Настя, — сказал он добродушно. — Не любим мы её в доме, и Михайло, судя по всему, тоже. Говори по-человечески.

Анастасия пожала плечиком и что-то ответила брату, уже по-русски, со смехом. А я стоял посреди гостиной и постепенно осознавал масштаб нависшей надо мной катастрофы.

В воскресенье. У Загряжских.

Там соберутся дворяне и будут щебетать между собой на этом певучем языке. Из которого я не знаю ни единого слова. Плюс ко всему там будет этот Жадовский, которого мне, по словам Сергея, стоит опасаться.

А до воскресенья осталось всего два дня.

Спал я в эту ночь скверно.

Ведь передо мной выросло практически нерешаемое дело. И всё нужно было грамотно взвесить и обмозговать. Голова работала, перебирая задачу так и эдак.

Французский. Два дня. Нет, это невыполнимо, как ни крути. Остаётся только один вариант — хитрить.

Либо не идти на эту светскую встречу. Но разве ж это решение? Нет! Это — побег от проблемы. И он ничего не изменит. Даже если я решу отложить выход в люди, рано или поздно мне всё равно придётся столкнуться с модным французским языком. И чем быстрее я начну с ним разбираться, тем лучше.

Я разложил эту задачу на части. Будто составлял план операции. Ясно одно — на изучение языка уходят годы. Я по своей прошлой жизни помнил, как со скрипом давался мне английский, а после и латынь. И ни один из них я не одолел за двое суток.

Стало быть, в сухом остатке задача стоит скромнее. Не выучить, а всего лишь не опозориться. А это уже иное дело, и решается такая проблема иначе.

Первый ход напрашивался сам. Не хочешь говорить — не говори. Прикинуться, будто французский мне не по нутру, будто держусь я русского из принципа, как держится его сам Пётр Кузьмич Бутурлин и члены его семьи.

Барон моды этой не терпит и постоянно бранит остальных. Как он выразился этим вечером: «Не понимаю я тех, кто родную речь забыл ради чужой картавости!»

Получается, я могу пристроиться в тень его убеждений. Больше молчать, а отвечать на вопросы по-русски. А уж если пристанут, сослаться на то, что я просто не желаю ломать язык об чужое наречие. Такая позиция не из редких. Найдутся в любой гостиной такие упрямцы. И меня скорее уж за чудака сочтут, но уж точно не за неуча.

Правда… есть одно «но».

Хорош план, да дыряв! И я нащупал дыру, даже не успев утвердить придуманную тактику.

Я могу отказаться разговаривать на французском. А вот понимать, что говорят другие, мне всё равно придётся. Когда ко мне обратятся по-французски, я обязан хотя бы примерно понять, о чём речь, и ответить к месту, пусть и по-русски.

Иначе гордым упрямцем мне не прослыть. Выйдет из меня таким макаром глухой пень, который глупо хлопает глазами, пока над ним потешаются. Это хуже всякого акцента. Человек, не понимающий, что говорят вокруг, абсолютно беспомощен. Особенно если речь идёт о дворянах. Там за моей спиной могут соткать такие интриги, что я уже не выпутаюсь.

Значит, понимать язык я должен. Хоть на слух, хоть вполовину, но улавливать суть и держать в голове десяток ходовых оборотов необходимо. Иначе потону. И вот этому за два дня научиться уже можно. Понимать, не выговаривая. Разница тут огромная.

Остаётся решить последний вопрос — у кого учиться? И ответ на него сидит через стенку, в этом самом доме.

Анастасия Бутурлина. Та, что вчера и ткнула меня носом в мою немоту. Девица книжная, язык знает. И знает, видно, неплохо, раз щебечет так бойко. Лучшего учителя мне в два дня не сыскать, да и искать на стороне опасно. Учитель со стороны разнесёт по городу, что дворянин Салтыков французского не разумеет, а такого мне даром не надо.

Но тут кроется тонкость, которую тоже придётся учесть. Просто прийти и сказать «научи меня языку» я уж точно не могу. Тогда уже Бутурлины завалят меня вопросами.

Как так, дворянский сын, а языка не знает?

А я не имею ни малейшего понятия, как ответить, потому что сам не знаю, отчего голова Михайлы пуста на французскую речь.

И это меня, признаться, занимало не на шутку.

Я ведь, едва оказавшись в этом теле, заговорил как здешний. Не своим современным языком и не словечками из будущего. А заговорил ровно так, как говорят вокруг, с их оборотами, с их «извольте» и «нынче». Речь местная легла на меня сама, легко, будто я всегда говорил как дворянин из девятнадцатого века.

А французская не легла. Почему русская речь перенялась, а чужая нет?

Дворянского сына вроде Михайлы французскому учат с пелёнок, гувернёрами да розгой, тут к гадалке не ходи. Стало быть, где-то в этой голове язык сидеть обязан. Да только мне он покуда не дался ни единым словом, как я ни прислушивался к себе. То ли заперт он там вместе с прочей памятью предшественника, то ли ждёт случая, чтоб прорезаться.

Память его, как я давно уже заметил, открывается мне толчками, по случаю. Увижу лицо, и всплывёт имя. Услышу название, и подтянётся обрывок. Досталась мне эта память не сплошной книгой. Может статься, и французский лежит в ней такой же запертой страницей.

Я отбросил пустые мысли и вернулся к насущному. Как лучше заговорить с Анастасией, чтобы и язык поднатаскать, и себя не выдать?

Решение я нашёл к рассвету, и оно мне понравилось.

Поймал я её утром, в столовой. Специально подобрал момент, пока её родители ещё не пришли к завтраку. Анастасия сидела над чашкой, и я подсел рядом, придав лицу лёгкое выражение. Ни в коем случае нельзя её ни напугать, ни напрячь. Она ещё ко мне не привыкла, как и все остальные члены семьи Бутурлиных.

— Анастасия Петровна, дело у меня к вам. Деликатное, — я понизил голос. — Мы ведь в воскресенье едем к Загряжским. Тут такое дело… Я, признаться, чувствую, что подзаржавел во французском. Растерял за беспутные годы, чего греха таить. Стыдно ехать в свет, языком ворочая, как мужик лопатой. Не поупражняетесь ли вы со мной эти два дня? По-дружески, без огласки.

Анастасия поглядела на меня с любопытством.

— Вам? Подтянуть французский? — она чуть улыбнулась. И в этой улыбке мелькнуло девичье торжество. Она явно обрадовалась, что старший вдруг попросил младшую о помощи. — Да отчего же без огласки? Что вас смущает?

— Оттого, что батюшка ваш моды этой не жалует, — я кивнул в сторону, где обыкновенно сидел Пётр Кузьмич. — Узнает, что я французским занялся — заворчит, чего доброго. А мне перед светом надо хоть слегка освежить память. Так что пусть это будет наш с вами секрет. Идёт?

Довод про барона лёг как влитой. Анастасия про отцовскую нелюбовь к французскому знала не хуже меня, и тайна эта показалась ей скорее забавной, чем подозрительной. Девице польстило разом и поучить взрослого, и провернуть невинный заговор за спиной родителя.

— Хорошо, — согласилась она, понизив голос на мой манер. — Поупражняемся. Только уговор, Михайло Алексеич: вы прилежным учеником будете. Иначе ничего у нас с вами не получится.

Отлично, она восприняла это как игру. Получилось всё ровно так, как я и хотел.

— Прилежнее не сыщете, — рассмеялся я.

Ложью тут и не пахло. Прилежным учеником я умел быть, как никто другой. Тридцать лет в медицине из кого хочешь сделают человека, который впитывает любые знания, как губка.

В моём ремесле отсутствие учёбы недопустимо. Не обновил знания — отстал от медицинского прогресса. А раз отстал — можешь навредить пациенту.

Что ж, начало положено. Теперь мне предстоит постичь азы чужого языка всего лишь за два дня. И из козырей у меня только одно — усидчивость.

В этот же день я, освободившись от работы в больнице, решил заглянуть к аптекарю. Узнал, как звать его — Адам Васильевич Лемке.

С ним мы свели знакомство ещё на прошлой неделе, и знакомство это уже принесло мне первого частного больного — того самого купца с гнойным пальцем. Лемке оказался не из болтливых, но дело своё знал и людей видел насквозь. Я решил, что с таким стоило бы сойтись ближе.

Поэтому стоит время от времени к нему заглядывать. Более того, у меня появилась идея, как оказать ему ответную услугу.

Я прошёл внутрь и тут же уловил знакомые запахи. «Вольная аптека» Лемке нравилась мне куда больше аптек из моей современности. Вместо химии здесь в воздухе витают ароматы душистых трав. Пока что это чуть ли не единственное место, где отсутствуют отталкивающие неприятные запахи.

— А, господин Салтыков, — аптекарь поднял на меня взгляд поверх очков и отложил совок. — Лёгок на помине. Я как раз про вас думал.

— Доброго дня. Думали, значит? Что-то хорошее или дурное? — сдержанно улыбнулся я.

— Пока сам не разобрал, — суховато отозвался он. — Купец-то ваш, Селиванов, по всему кварталу теперь трубит, что лекарь Салтыков ему палец спас, когда другие резать собирались. Хвалит вас.

— Разве это дурно? — пожал плечами я.

— Это смотря чем обернётся, Михаил Алексеевич. Слава штука капризная, — напомнил он. — Нынче хвалят, завтра из-за одного неудачного больного всё и забудут. Мнения у людей быстро меняются. А вы, я гляжу, на доброй славе строить что-то вздумали. Дело верное, да хрупкое.

Я отметил про себя, что аптекарь рассуждает в точности как человек, который сам всю жизнь живёт репутацией. Оно и понятно. Аптекарь в эту эпоху совмещает в себе роль фармацевта, химика, а в крайних случаях и лекаря. От одного его доброго имени зависит, доверится ли кто-то брать его лекарства или нет. И он это имя бережёт пуще денег.

— Я оттого и пришёл к вам, Адам Васильевич, — сказал я. — Хочу, чтоб слава моя на вас работала. А ваша — на меня. Уговор простой: кого ко мне пришлёте, тех я и приму в любой час. А всякого своего больного я стану слать к вам с рецептом, выписанным как должно, латынью, по форме.

Аптекарь хмыкнул, но в глазах его мелькнуло одобрение.

Фактически я предлагал ему обмен клиентами. И это — мощный способ увеличить заработок нам обоим. Тем более я уже убедился, что товар у него качественный и слухи об этой аптеке ходят исключительно добрые. Сюда отправлять пациентов не стыдно.

— По форме, значит? Это вы хорошо сказали! — он указал взглядом на конторку, где громоздилась стопка чужих рецептов. — Вон, поглядите, чего мне пишут. Бред да и только! Курица лапой лучше справится. Ни дозы, ни веса, гадай потом, чего лекарь хотел: отравить больного или вылечить. А спросишь, так ещё и обидятся.

До чего же всё-таки забавно выходит. Спустя две сотни лет сотрудники аптек будут точно так же жаловаться на врачей, чей почерк порой трудно разобрать даже медицинскому работнику.

Пока Лемке ворчал, я разглядывал его полки. Аптечные товары говорили мне о здешнем врачевании больше любого прочитанного мной учебника по истории медицины.

В моём веке в аптеках продавались уже готовые лекарственные средства. Ровные коробки, всё взвешено и расфасовано до крупинки на каком-нибудь заводе. Препараты от давления на одной полке, для желудка — на соседней, лёгочникам — своя витрина с ингаляторами.

Здесь же всё гораздо сложнее. Готовых лекарств практически нет.

Каждое снадобье рождается тут — в стенах этой аптеки. Под пестиком и на весах, из корней, трав да минералов. И от половины болезней, к которым я привык, на этих полках лекарств точно не найдётся.

От грудной болезни, что мучила моего пациента Авдеева, тут не нашлось бы ни порошка, что снимет хрип, ни пара, которым дышат. Разве что настойка солодки — согреть да смягчить.

От огня в животе, какой жёг беднягу Прохора, помогли бы только ревень да висмут — ослабить и унять, а погасить само воспаление было попросту нечем. Хотя наличие висмута уже радует! Этим веществом активно пользовались и в моей эпохе. Хорошо обволакивает желудок и защищает его от воздействия кислоты. При язвенной болезни — особенно незаменимая вещь.

Больше всего поразило меня то, что на полках в аптеке Лемке нет — средства, снимающего давление. Самый востребованный препарат моей эпохи! Но его тут и быть не могло, ведь никто в этом веке ещё даже не знает о существовании такого понятия, как «давление». О том, что кровь давит на стенки сосудов, узнают позже. Пока что огромного раздела медицины здесь попросту не существует.

Зато на полках есть и то, что переживёт века.

Опий, сильнодействующее обезболивающее. Хинная корка против лихорадки и дигиталис от аритмии и сердечной недостаточности. На этом выбор полезных лекарств заканчивался. Остальное — сплошная дрянь.

Каломель — ртутная соль, которой тут лечат чуть ли не каждую хворь, а она калечит похлеще самой болезни.

Что-то я увлёкся. Уже даже Адам Васильевич остыл к разговору и занялся своим делом. Принялся что-то упорно растирать в своей ступке.

— Чем это вы там заняты? — поинтересовался я, указав взглядом на светло-зелёный порошок.

Он тут же оживился. Похоже, я нащупал тему, на которую он всегда не прочь поболтать.

— А, это? — он взглянул на ступку. — Да вот бьюсь, господин Салтыков. Который месяц уже мучаюсь, и всё без толку. Вот, сами посмотрите. Перед вами кора, хинная. Лечит лихорадку… Хотя это вы и без меня знаете. Да только есть с ней одна проблема. К примеру, нынешний сбор вышел очень крепок, а прошлогодний чересчур слаб. И что с этим делать? Поди угадай, сколько отмерить! А больной разницу почувствует.

— Интересный вы подняли вопрос. И что же надумали?

— А вот послушайте! Лекари ведь обычно сыплют на глаз, по привычке, — Адам Васильевич постучал пестиком о край. — Одному отмерил в меру, другому втрое больше, чем надо. В итоге оба остались недовольны! Один не вылечился, другого наизнанку вывернуло. Так к чему я это, сударь… Вы только не подумайте, что я безумец какой-то. Попробуйте понять, как я мыслю. Кажется мне, будто что в хинной коре сидит некая сила! Само вещество, что и лечит человека. Вот добыть бы его чистым, отдельно от всей этой трухи. Чтоб всякий раз одна и та же доля взвешивалась. И не было бы тогда никакого гадания!

Чёрт меня раздери…

У меня аж что-то ёкнуло в груди, пока я слушал монолог Адама Васильевича.

Старик, сам того не ведая, нащупывал то, что однажды перевернёт всю медицину. Действующее вещество. Не просто трава, кора или корень, а то, что находится в его основе.

Выделить из коры чистый хинин, а из других компонентов иные чистые вещества — и кончится навсегда весь этот подбор доз на глазок. Появятся обыкновенные лекарственные средства.

До этого остаётся не так уж и долго. Годы, но не века. Это я знаю твёрдо, потому что в моём веке имена тех, кто это сделает, были на слуху у любого студента. А тут передо мной стоит живой человек и тянется к тем же открытиям.

— Дело вы затеяли великое, Адам Васильевич, — искренне сказал я.

Аптекарь вскинул на меня глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое, не торговое.

— Великое? — переспросил он. — Я полагал, вы скажете иначе. Мне-то все обычно твердят, мол, чудит старый Лемке! Толчёт свои порошки заместо того, чтоб торговать лучше. А вы вот говорите — дело великое!

— Потому что так и есть. Добудете из коры чистую силу — вам всякий лекарь спасибо скажет. И я буду первым, кто это сделает. Более того, — я выдержал паузу. — Я с радостью помогу вам в этом деле.

Он долго молчал. Было заметно, как в Лемке борются привычная осторожность и в то же время радость от того, что нашёлся человек, который его понял.

— Чудной вы лекарь, господин Салтыков, — произнёс он наконец. — Иные ваши собратья надо мной смеются, а вы вон как заговорили, — он протянул мне руку через прилавок. — Что ж… По рукам, стало быть. Шлите больных. И я вас помнить буду. Быть может, мы ещё вернёмся к этому разговору.

Я вышел из лавки в хорошем расположении духа.

Союз этот стоил дороже, чем казался. Я нашёл не сонного торгаша, что отвесит порошок да забудет, а человека, одержимого тем же, чем горел всю жизнь и я — дойти до сути. Только я шёл к ней от больного, а он от своей ступки, и где-то впереди дороги наши неминуемо сойдутся.

Остаток дня и весь вечер я отдал французскому.

Анастасия взялась за дело всерьёз, и уроки наши шли тайком, по уговору, поздним вечером да ранним утром, пока дом спал. Говор этот мне давался с большим трудом, чужие носовые звуки ворочались во рту, как камни. Но я и не хотел гнаться за произношением. Гнался я за слухом — ловил, как звучат вопросы и учтивые обороты, и складывал в памяти, что они значат. Понимать, не выговаривая — вот к чему я стремился.

К исходу первого вечера я уже схватывал общий смысл, даже когда Анастасия частила нарочно, проверяя меня.

У меня впереди ещё один день. И мне нужно выжать из него всё.

Следующим утром в больнице меня выловил Никитин.

Вид у него был заговорщицкий, как и всегда. Он тут самый большой любитель разносить по палатам свежие сплетни. Но меня даже радовала эта его черта. Так уж вышло, что мой «куратор» стал лучшим осведомителем в этих стенах.

— Салтыков, есть разговор, — шепнул он, отведя меня к окну в дальнем конце коридора. — Только не здесь, у стен есть уши. Идём, провожу вас до палат, по дороге и потолкуем.

Мы двинулись по длинному коридору, и Никитин, понизив голос, принялся выкладывать.

— Штосс присмирел, вы заметили? — начал он. — После вашей последней ссоры как-то притих. Да только вы не обольщайтесь. Это он не отступился, это он выжидает. Желчь в нём кипит, я-то его знаю. Затаился и копит на вас что-то, помяните моё слово.

— Пускай копит, — отозвался я. — Мне не привыкать.

— Лучше глядите в оба, — Никитин оглянулся и зашептал тише. — И вот ещё что. Не Штосс нынче главная ваша забота. На вас смотритель зуб точит.

Я насторожился. Смотрителя пока что даже в глаза толком не видел. Человек этот ведал больничным хозяйством и сидел где-то в своих кладовых, как паук в своей паутине.

— Чем же я ему насолил? — поинтересовался я.

Хотя уже заранее знал ответ на этот вопрос.

— А вы вспомните, сколько вина да корпии переводите! — Никитин многозначительно поднял бровь. — Вы-то раны своим людям вином протираете. Дело хорошее, спору нет, больные у вас и впрямь меньше гниют. Да только вино это казённое, и корпия казённая. Всё через смотрителя по ведомости проходит. А он за всякую склянку отчитывается наверх. Вот и считает, видимо, что вы нарочно казну разоряете. Так что готовьтесь, придёт он к вам, и скоро.

Никитин как в воду глядел.

Смотритель явился в тот же день, под вечер, когда я заканчивал обход. Невысокий, плотный человек с брюшком, в потёртом мундире. Выражение лица у него было кислое. Полагаю, как раз из-за того, что он весь испереживался, что я трачу больничные копейки. В руках смотритель держал растрёпанную книгу.

— Господин Салтыков? — голос у него оказался скрипучий. — Фома Игнатьевич, смотритель здешний. Дозвольте на пару слов.

— Извольте, Фома Игнатьевич. Слушаю вас.

Я приготовился. Разговор выйдет не простой.

— Дело такое, — он раскрыл книгу, ткнул пальцем в столбец цифр. — Вы вот извольте поглядеть, что у меня по вашему отделению выходит. Вина хлебного извели за неделю втрое больше прочих лекарей. Корпии без счёту. Я ведь за всё перед советом отвечаю, с меня спросят, куда казённое добро уходит, а я что отвечу? Что лекарь Салтыков склянки на ветер пускает?

Я мог бы осадить его сразу. Чином, повышенным тоном, как сделал бы здешний барин. Да только проку с того вышло бы немного. Скряга упёрся бы из принципа, затаил обиду, и потом всякая новая склянка стоила бы мне войны. Более того, если стану ему грубить, он доложит обо мне ещё выше. И тогда мне уже придётся иметь дело с дворянами.

А это для меня сейчас опасно. Лучше сгладить намечающуюся ссору, но при этом отстоять свою идею.

— Фома Игнатьевич, а вы по другому столбцу посчитайте, — сказал я мирно. — Вот скажите, сколько у нас за прошлый месяц больных от антонова огня померло? От нагноения ран.

Фома Игнатьевич моргнул, не ожидав такого поворота.

— Ну… десятка полтора, может, поболе. На то и больница! Люди мрут. Всегда так было и всегда так будет.

— А за гроб, за саван, за могильщика кто платит? Тоже ведь казна, тоже по вашей ведомости, — парировал я.

— По моей, — нехотя признал он.

— А теперь смекните. Покойник вам обходится дороже склянки вина. Гроб, отпевание, место — всё деньги! И ведь деньги выходят немалые. Поймите, я не пытаюсь с вами спорить. Просто сами прикиньте цифры. Я же тем вином, что вы мне в укор ставите, ровно эти самые гробы и отвожу. Меньше гниют раны, меньше народу мрёт от горячки, меньше вам тратиться на похороны.

— Хотите сказать… — попытался было вставить что-то он.

— Вино грош стоит, а покойник рубль. Где тут расход, а где прибыток, посчитайте на досуге, — посоветовал я.

Смотритель задумался. Принялся считать. Он был скуп, но отнюдь не глуп. Переубедить его раз и навсегда я не смогу. Разок отобьюсь, но в дальнейшем он всё равно будет заострять своё внимание на моих растратах — это уж точно.

И ведь закупать для себя вино с тканью тоже не вариант. И так без гроша в кармане живу. На днях нужно будет обдумать свой план действий. Либо дожидаться новых пациентов, либо искать ещё один источник дохода.

— Что же… Получается любопытно, — протянул он. — Ежели так глядеть… Гроб-то и впрямь недёшев нынче.

Долго же он думал!

— То-то и оно, — кивнул я. — Вы прикиньте по совести, и выйдет, что казну я вам сберегаю. Сберегаю наперёд, оттого сразу это в глаза и не бросается.

— Хитро, — хохотнул Фома Игнатьевич, и в кислом лице его впервые проступило что-то похожее на уважение. — Грамотно считаете, господин Салтыков. Не всякий лекарь так умеет. Ладно. Пишите расход на свои нужды, я пока придираться не стану. Но ежели совет спросит, я на вас сошлюсь, так и знайте. Вечно эта добродетель длиться не может. Кончайте с этим да поскорее.

— Ссылайтесь смело. Но и ваш совет я учту. Благодарю, Фома Игнатьевич, — ответил я.

Он ушёл, и я тут же сделал приятный для себя вывод: вместо врага обзавёлся ещё одним союзником. Но союзником временным. Он может в любой момент передумать — стоит держать это в уме.

Закончив с делами, я задержался в опустевшем коридоре.

Странное чувство охватывало меня всякий раз в этих стенах. Дело в том, что больницу эту я знал ещё из прошлой жизни.

Та, моя «Мариинка», была громадой. Корпуса, пристройки, флигели — всё это вырастет за двести лет вокруг самого изначального здания. А нынешняя больница кажется голой, ещё совсем молодой.

Я прошёл коридор до конца, до окна. За ним лежал пустой задний двор. А в моё время на этом самом месте стоял корпус. И там, на третьем этаже, была операционная, где я отстоял у стола не одну тысячу часов.

Интересно получается… Выходит, я единственный во всём Петербурге человек, кто может, находясь здесь, видеть разом оба времени.

Признаться, это знание меня будоражило и ещё сильнее возбуждало интерес к новому дню. Я отвернулся от окна и пошёл к выходу.

До дома Бутурлиных добрался уже в сумерках.

И едва свернул в переулок, как навстречу мне метнулась маленькая фигурка. Митя. Средний из бутурлинских мальчишек нёсся мне навстречу. Я ещё издали разглядел, что лицо у него мокрое от слёз.

— Михайло Алексеич! — выкрикнул он, задыхаясь, и вцепился мне в рукав обеими руками. — Михайло Алексеич, скорее! Помогите, умоляю!

Я присел перед ним, поймал за плечи. Мальчишку колотило, грудь ходила ходуном, слова застревали в горле вперемешку с рыданиями.

— Тихо, тихо. Отдышись. Что стряслось?

— Там… там… — он давился словами и тянул меня за рукав в сторону переулка, откуда прибежал. — Скорее, пока не поздно! Только вы и можете!

И по лицу его я понял, что мальчишка не шутит и не преувеличивает.

Стряслась какая-то большая беда.

Митя тянул меня за рукав. И бежал он чуть ли не быстрее меня. Перепугался, видимо, не на шутку.

Мы свернули в проулок, потом во двор, а мальчишка всё причитал на бегу. Из этих обрывков я кое-что уже сложил. Они с братом играли. Видимо, в очередной раз били воображаемых французов. В итоге Митя подбил младшего на какую-то отчаянную затею, тот полез, сорвался и теперь лежал, не шевелясь. Подробности Митя рассказать не мог, поскольку мешали слёзы.

— Вот, вот тут! — выдохнул он, обогнув дровяной сарай.

Во дворе, у старой раскидистой липы, на земле лежал Николенька, младший из Бутурлинских мальчишек. Над ним хлопотала перепуганная дворовая баба, причитала и зачем-то брызгала на него водой. Я мягко отстранил её одним движением и опустился на колени рядом с ребёнком.

Старые навыки живо подавили во мне всё прочее: жалость, спешку и прочие мысли. Остался только отлаженный алгоритм работы.

Мальчик лежал в беспамятстве, но дышал, и дыхание его было ровным. Это я отметил первым прежде всего иного, потому что ровное дыхание уже значительно снижало риск наличия тяжёлых повреждений.

Я провёл быстрый, но внимательный осмотр.

Взглянул на голову. Осторожно ощупал затылок, темя и виски. Ни вмятины, ни крови, ни шишки. Заглянул в нос и уши, нет ли там сукровицы, что выдала бы трещину в черепе. Чисто. Приподнял пальцами веки, поглядел на зрачок. Зрачки были ровные, одинаковые, и оба сужались, когда на них падал свет. Голова не пострадала. Мальчишка не приложился о землю темечком. Скорее всего, упал на бок.

И это — очень хорошая новость. По крайней мере, самого страшного не случилось.

— Николенька, — позвал я негромко и похлопал его по щеке. — Николай Петрович. Открывай глаза.

Веки его дрогнули. Он застонал, поморщился и открыл глаза. Казалось, будто он просто спал, а я его разбудил и теперь мальчик спросонья ничего понять не может.

На деле оно примерно так и было. Это обычный обморок. Причём пустяковый. Такой часто бывает у детей из-за испуга или резкой боли. Увечье тут ни при чём. Сорвался, ушибся, испугался до темноты в глазах и обмер. Для ребёнка это нормально, а вот родителей порой такие состояния очень сильно пугают.

— Где… — пролепетал он и тут же сморщился от боли, схватившись за руку. — Ой! Рука!

Ага. А вот и настоящая беда. Правда, и эта беда невеликая.

Левую руку он держал неловко, прижав к себе. И я чётко видел, что в локте она сидит не так, как надо. Я бережно взял и ощупал его предплечье. Кости целы, перелома нет. А вот сустав в локотке выскочил, головка кости соскользнула со своего места. Обычное дело при падении, когда ребёнок инстинктивно выставляет руку или когда за неё кто-то дёргает. Вправляется такой вывих в один приём и, если знать дело, почти безболезненно.

И до чего же всё-таки хорошо, что у мальчишки именно такая травма, а не что похуже. Я ведь не так давно вправлял плечо здоровенному грузчику, и та работа была из тяжёлых. Труд там пришлось приложить зверский.

У грузчика было вывихнуто плечо, а у Николеньки локоть. Это совершенно разные вещи. Плечо держат могучие мышцы, рядом проходят крупные жилы да нервные стволы, и, чтоб поставить головку кости на место, нужна сила, сноровка и крепкие руки, а бедняга при этом орёт в голос, хоть ты тресни.

А тут совсем иное дело. Детский локоток, выскочивший от неловкого рывка, ставится на место мизинцем, одним коротким движением. У лекарей моего века для такой пустяковой беды и название было особое: «Нянькин локоть».

Потому что чаще всего случалась эта травма, когда нянька резко дёргала упрямое дитя за руку. Никакой натуги, никакой силы. А значит, и боли я Николеньке почти не причиню, надо лишь сделать всё быстро и не дать ему испугаться.

— Не реви, герой, — сказал я ему ласково. — Всё у тебя в порядке с рукой. Немного в суставе не туда повернулась. Я её мигом на место поставлю. Гляди-ка лучше вон на брата своего. Смотри, как ты его перепугал.

— В-вижу, — всхлипнул Николенька, задирая голову. — Да только это он сам меня на дерево погнал!

— Да кто ж думал, что ты неуклюжий такой! — обиделся Митя.

Николай хотел было что-то возразить, но не успел. Я специально отвлёк его на брата, воспользовался тем, что всё внимание мальчика ушло на спор. А затем сделал своё дело.

Мягко повернул и потянул его руку, и головка кости скользнула на место с тем едва слышимым щелчком, который для меня слаще музыки. Всё действие заняло мгновение. Мальчик и охнуть не успел, осёкся, удивлённо поглядел на руку.

— А… Как это? — он озадаченно пошевелил пальцами. — Не болит больше!

— Так я ж тебе сказал, мигом всё исправлю, — улыбнулся. — Подвигай легонько. Видишь? Слушается рука. Денёк побереги её, не виси на ветках, и будет как новая.

Николенька глядел на меня с восторгом. Только что было больно и страшно, а тут чужой дядька взял и всё исправил. Будто мальчишка и не падал вовсе.

— Вот это да! — выдохнул он. — Совсем не больно. А Митька говорил, лекари руки пилят.

— Это смотря какие лекари, — усмехнулся я и поднялся, отряхивая колени. — А ты, Митрий Петрович, тоже хорош! Зачем пугаешь брата? Я ж тебе занозу доставал, а ты клевету наводишь.

Митя стоял поодаль, белый как полотно, и глядел на брата во все глаза. Через секунду он опомнился и тут же кинулся ко мне.

— Михайло Алексеич, миленький, — затараторил он. Губы у мальчика дрожали. — Только батюшке не сказывайте! Это я виноват, я его на липу полезть подбил, спорили мы. Узнает батюшка, выпорет меня, и поделом. Не говорите, Христом богом прошу!

Мальчишка трясся не от страха перед поркой, это я видел. Трясся он оттого, что чуть не угробил брата, и теперь это знание хлестало его сильнее любой розги.

— Не скажу, — ответил я. — Доносить на вас двоих я не нанимался. Сами разбирайтесь, чья вина. А руку Николенькину поберегите оба, пару дней пускай не балует ею.

Митя закивал так истово, что я испугался, как бы он себе шею не свернул.

Мы повели Николеньку домой, и я придерживал его за плечо, приглядывая по дороге. Мальчишка уже оправился, бойко семенил рядом.

Дома, однако, тайна прожила недолго.

Не успели мы переступить порог, как навстречу выплыла Дарья Гавриловна, и при виде растрёпанного, перепачканного Николеньки с рукой, которую он на всякий случай бережно придерживал, всплеснула руками. Поднялся переполох. Сбежались слуги, явилась Анастасия, а следом, на шум, вышел из кабинета и сам Пётр Кузьмич.

Я уже приготовился отвести беду, сказать что-нибудь про пустяковую возню, в которой никто не виноват, но меня опередили.

— Батюшка, — вдруг выпалил Митя, и голос его дрогнул. — Это я виноват.

В прихожей стало тихо. Митя стоял, опустив голову, начал выкладывать всё начистоту. Не скрыл ни своей вины, ни моих заслуг.

Признание далось ему тяжело. Мальчишка мог бы и смолчать, я ведь обещал не выдавать. Но совесть в нём оказалась сильнее страха перед поркой, и за это я зауважал его куда больше, чем если бы он отмолчался.

Пётр Кузьмич выслушал, насупив брови. Перевёл взгляд с повинного Мити на Николеньку, который уже бойко шевелил вправленной рукой. Потом на меня.

— Стало быть, вправили, — проговорил он медленно.

— Пустячный вывих, Пётр Кузьмич, — отозвался я. — К утру и забудет. Кости целы, голова цела, я проверил. Здоров ваш Николай Петрович, бегать ему да прыгать.

Барон помолчал. Я ждал, что он обрушится на Митю, но старший Бутурлин поступил иначе. Положил тяжёлую руку на плечо повинному сыну и проговорил сурово, хоть и не повышая голоса.

— За то, что брата на глупость подбил, ответишь. После с тобой потолкуем. А за то, что повинился сам, не свалил на другого, хвалю. Мужчина тем и мужчина, что за свои дела отвечает.

Митя шмыгнул носом и кивнул.

На меня барон поглядел иначе, чем глядел обыкновенно. Без привычной настороженной прохлады.

— А вам спасибо, Михайло Алексеич, — сказал он. — Не только за то, что мальца выходили. За то ещё, что доносить не побежали, дали ему самому совесть показать. Это по-людски.

— Дети есть дети, Пётр Кузьмич. Меж собой пускай и разбираются.

Барон глядел на меня чуть теплее, и Дарья Гавриловна, уводя Николеньку, оборачивалась с благодарностью. Даже Сергей, наблюдавший всю сцену с лестницы, коротко мне кивнул. Капля за каплей, день за днём я понемногу переставал быть для них чужим и опасным.

Радость моя, впрочем, продержалась недолго, ровно до того мгновения, когда я смекнул, чем эта история обернётся для меня самого.

Дарья Гавриловна, осмотрев Николеньку и наслушавшись про липу, тут же решила наказать мальчишек отдельно. Нынче и завтра будут сидеть они дома, под замком, а доглядывать за ними будет Анастасия.

И это для меня — очень большая проблема.

Значит, Анастасия завтра останется дома…

И на собрании у Загряжских её рядом не будет. А у нас с ней был уговор. Она обещала держаться возле меня и, коли я запутаюсь в чужой речи, подсказать вполголоса, выручить, перевести незаметно. Я не собирался целиком и полностью полагаться на её помощь, но Анастасия могла стать моей запасной опорой. Тайным советником на случай беды. И эта опора только что рассыпалась из-за мальчишеской возни с липой.

Я постарался, чтобы лицо моё ничего не выдало. Улыбнулся Дарье Гавриловне и пошёл к себе. А в голове уже заработал расчёт. Подмоги не будет. Стало быть, придётся справляться тем, что есть. Как всегда, собственно, и было!

Последний урок Анастасия дала мне поздним вечером.

Мы засели в дальней гостиной, и она гоняла меня по всему, что мы успели пройти за два дня. Приветствия, учтивые обороты, ходовые вопросы. Я отвечал, спотыкаясь, ломал чужие звуки, но смысл уже ловил довольно быстро.

— Ну вот, — вздохнула она наконец, отложив книгу. — Чего могли, того добились. Не обессудьте, Михайло Алексеич, но за два дня чуда не выходит. Выговор у вас, простите, как у медведя, что азбуку учит.

— Я и не метил в краснобаи, — отозвался я. — Мне бы понимать, об чём речь, да не сесть в лужу. Но с этим, кажется, сладили.

— Сладили-сладили, — согласилась она. — Понимать вы стали куда лучше. Я нынче нарочно частила, путала вас, а вы всё равно справились. Это главное. Кивайте к месту, улыбайтесь, отвечайте коротко по-русски, и всё будет славно. А коли совсем припрёт, делайте вид, что французский вам не по сердцу, как батюшке. Вам поверят, вы ведь и впрямь его не жалуете.

Я невольно усмехнулся. Умная у Бутурлина дочь. Девочка, сама того не зная, повторила мой же первоначальный расчёт, и повторила верно.

— Спасибо, Анастасия Петровна, — сказал я искренне. — Выручили вы меня крепко. В долгу не останусь.

— Сочтёмся, — она лукаво улыбнулась. — Вы вон Николеньку даром выходили, так что мы, Бутурлины, вам уже задолжали, — она поднялась, присела в шутливом женском поклоне, который здесь именуют книксеном. — Доброй вам ночи!

Она ушла, а я ещё посидел, прокручивая в голове чужие фразы. И пришёл к выводу, что за эти два дня многое осело. И крепче, чем я смел надеяться.

Что ж, на том и будем стоять.

На следующий день весь дом Бутурлиных принялся гудеть, как растревоженный улей. Я и не подозревал, сколько хлопот у дворянской семьи отнимает простой выезд на званый вечер.

Дарья Гавриловна с самого утра не выходила из своих покоев, где над ней колдовали горничные. Туда носили платья, ленты, какие-то коробки, оттуда долго доносились приглушённые споры. Анастасия, хоть сама и оставалась дома с мальчишками, хлопотала вокруг матери, подавала советы, и в этой женской суете я, разумеется, не участвовал.

У мужской половины сборы шли проще, но и тут хватало своего порядка. И этот порядок я заучил заранее, общаясь со слугами и наблюдая за господами.

Чистая сорочка, непременно свежая. Кафтан тёмного сукна, парадный, не тот, в котором ходишь по будням. Сергей мимоходом обмолвился, что к Загряжским едут не в полном параде, по-простому, по-домашнему, но и домашнее это оказалось куда торжественнее всего, что я когда-либо носил.

Брился я тщательно, у зеркала. И несколько раз помянул недобрым словом здешние бритвы. Простые открытые лезвия, незащищённые ничем. Чуть зазеваешься — и срежешь заместо щетины собственную кожу.

Зато мел с ивовой веточкой пригодились даже больше, чем я думал. Вычищенные зубы придавали мне поутру бодрости, какой здешние не знали. Волосы я зачесал и прихватил, как это делают остальные мужчины. Но модной пудры на них сыпать не стал. Нет ни умения, ни желания этим заниматься.

Да… Ну и картина в итоге вышла.

Из зеркала на меня смотрел не сонный больничный лекарь и не пьяница из Демута, а собранный, опрятный молодой дворянин, которому не зазорно показаться в приличном доме. Оставалось только не уронить это впечатление за вечер.

Выехали мы ближе к сумеркам.

Карета у Бутурлиных была не новая, но крепкая. В ней мы без проблем смогли разместиться вчетвером. Пётр Кузьмич с супругой на почётном месте, мы с Сергеем напротив. Барон, едва мы тронулись, принялся ворчать на петербургские мостовые, из-за которых нас так немилосердно трясёт.

Я же молча смотрел в окошко.

Мы катили вдоль Фонтанки. Та же вода, та же неспешная дуга набережной, те же мосты горбами, что и в моё время. А вот берега стояли иные. Не было ещё половины тех дворцов, что я помнил.

— Далеко ли ещё? — спросил я Сергея, чтоб завести беседу.

— На той стороне, к Измайловскому ближе, — отозвался он. — Семён Андреич там особняк держит, у самой воды. Скоро уж будем.

— Расскажи подробнее про хозяина, — попросил я вполголоса. — А то приеду как впотьмах.

Сергей покосился на отца, но тот увлечённо толковал о чём-то с женой, поэтому нам можно было говорить спокойно на любые темы.

— Да я тебе уж сказывал. Любит гостей Семён Андреич, душа нараспашку, дом у него вечно полон, — Сергей помолчал. — Они с батюшкой давние знакомцы, ещё по службе. Семён Андреич бригадиром вышел в отставку, а воевали-то они в одну пору, в турецкую кампанию. Батюшка его и чтит за это, фронтового товарища. Оттого и ездим к ним, хоть матушка не больно жалует Аграфену Тихоновну. Языкаста сверх меры.

— А я к ним каким боком? Чужой ведь человек.

Этот вопрос я задал намеренно. По двум причинам. Во-первых, я хотел разобраться, как здесь работают связи. Во-вторых, было бы неплохо прощупать, как изменилось отношение Бутурлиных ко мне. Хочется знать, что я двигаюсь в верном направлении.

— Ты Салтыков, сын батюшкина друга. Этого довольно, — заключил Сергей. — Только держись там пристойно, Михайло. За тебя нынче и наш дом отвечает.

— Чести не уроню, — пообещал я.

Особняк Загряжских открылся за поворотом, у самой набережной. Дом был хорош, с колоннами по фасаду и освещёнными окнами, из которых на тёмную воду падали жёлтые квадраты света. Навскидку жилых комнат там явно больше трёх.

У подъезда уже стояло несколько карет, выездные толклись у коновязи.

Наша карета подкатила к самому крыльцу. Выездной соскочил, откинул подножку, и я ступил на мостовую следом за бароном.

В сенях нас встретил швейцар. Я отдал ему лёгкий плащ, в котором приехал. Откуда-то из глубины дома доносились голоса, музыка, смех. Лакей повёл нас вверх по широкой лестнице, и на верхней её площадке, в свете множества свечей, нас уже ждал хозяин.

Семён Андреич Загряжский оказался полным стариком с добродушным лицом и оглушительно громким голосом. Он вышел к нам навстречу, распахнул объятия и обрушил на барона поток приветствий.

— Mon cher ami! — загремел он, обнимая Петра Кузьмича. — Enfin! Que je suis heureux de vous voir!

Ну вот… Началось. Причём куда быстрее, чем я полагал.

Я направил всю свою концентрацию в слух, как учила Анастасия. И к своему собственному удивлению, кое-что да понял. Конечно, не слово в слово — на это и рассчитывать не стоит. Большинство оборотов, как и ожидалось, проскользнули мимо.

Но смысл я ухватил чётко. Хозяин радовался встрече, говорил, что счастлив видеть Бутурлина.

Ух, отлично! Всё-таки два дня мучений с носовыми звуками не пропали даром!

Пётр Кузьмич, верный себе, всё же ответил по-русски, коротко и тепло.

— И я рад, Семён Андреич. Здравствуй, старый чёрт. Принимай гостей!

Хозяин, давно его зная, ничуть не обиделся, только расхохотался и хлопнул друга по плечу.

Настал мой черёд. Пётр Кузьмич обернулся ко мне.

— А это Михайло Алексеич Салтыков, сын старинного друга моего, Алексея Петровича. При мне нынче живёт, лекарским делом занимается.

Я поклонился, следуя заученным правилам этикета. Старался выглядеть расслабленным, но глубоко внутри готовился к очередной задаче. Хозяин вполне мог заговорить со мной по-французски. Но, к моему счастью, Семён Андреич не стал переходить на этот язык с незнакомым гостем. Он оглядел меня с головы до ног добрым цепким взглядом и пробасил:

— Салтыкова сын! Как же, наслышан про Алексея Петровича. Как он там, в Москве? Кланяйтесь батюшке при случае! — он не дал мне ответить ни на одну из своих реплик и тут же продолжил: — Лекарь, говорите? Дело хорошее, дело нужное. Милости прошу, сударь, будьте как дома.

— Благодарю за радушие, Семён Андреевич, — ответил я.

Первое испытание я прошёл. Хозяин остался доволен, барон не поморщился, и я с облегчением шагнул в залу следом за хозяевами.

Гостиная создавала впечатление обжитого, людного дома. Народу собралось много, но толпой бы я это собрание не назвал. В основном здесь только знакомые хозяев. Собираются они не в первый раз, а потому держатся по-свойски. Без той натянутой парадности, которая могла бы мне помешать. Всё-таки я привык ещё не ко всем нормам местного этикета.

Сергей, следуя за отцом, ненадолго остановился около меня и прошептал:

— Жадовского ещё нет. Может, и вовсе не будет нынче. Ты не маячь, держись к нашим поближе.

Я кивнул и принялся осматриваться.

Общество собралось пёстрое. Несколько пожилых господ военной выправки толковали в углу о чём-то своём. Видимо, такие же отставные служаки, как и сам хозяин.

Дамы расположились на диванах. С ними болтала остроносая хозяйка Аграфена Тихоновна. Она взглядом ощупывала каждого входящего, будто прикидывала, можно ли извлечь из гостя какие-нибудь слухи.

Рядом с фортепьяно собралась молодёжь. И многие из них обратили на меня внимание. Новое лицо в знакомом кругу всегда притягивает взгляды. А уж лицо с такой репутацией, как у бывшего Михайлы, и подавно. Некоторым, кажется, уже удалось меня узнать.

Вскоре ко мне подплыла сама хозяйка. И улыбка мне её не понравилась. Если хозяин оставил впечатление добродушного человека, то в его жене я мигом уловил капельку яда.

— Так это вы и есть тот самый молодой Салтыков? — осматривая меня, пропела Аграфена Тихоновна. — Наслышаны, наслышаны. О вас, сударь, по Петербургу прелюбопытные истории ходят. Будто бы вы и в части сидеть изволили, и в лекари подались, что для дворянина, согласитесь, престранно. Что же это вас в такое сословие потянуло?

Вопросов она задала достаточно, чтобы несколько человек услышали наш разговор. Ловушка. Ответь я неловко — и к утру люди будут болтать, как молодой Салтыков мялся да краснел, оправдываясь за своё ремесло.

Но я был к такому готов. Подобные уколы я уже отбивал, и не раз.

— Истории ходят, сударыня, оттого, что людям скучно, — ответил я спокойно и с улыбкой. — А в лекари меня потянуло то же, что и всякого, кто хоть раз видел, как умирает человек: желание спасти. Вы говорите, что лекарское сословие престранное? Что ж, может быть. Зато когда у вас или у близких ваших, не приведи бог, прихватит сердце среди ночи, вы за дворянской спесью посылать не станете. Пошлёте за лекарем. Каким бы странным он ни был.

Среди тех, кто слышал наш разговор, послышались одобрительные голоса. Аграфена Тихоновна на миг даже растерялась. Явно не ждала от меня отпора. Но тут же взяла себя в руки и постаралась перевести всё в шутку.

— Ах, как сказано! Остёр! Остёр у вас язык, молодой человек, — она погрозила мне веером и упорхнула к другим гостя.

Я перевёл дух. Первая стычка осталась за мной, но я понимал, что вечер только начинается. И впереди таких стычек ещё целое множество.

Вскоре гостей пригласили к столу. Расселись все просто, кто как хотел. Без долгого чинного разбора. Я оказался с краю, в дальнем конце, и меня это вполне устраивало. Чем дальше от хозяйки с её вопросами, тем спокойнее.

Заиграла музыка, забегали лакеи с блюдами, и в гостиной поднялся гул застольной беседы. Французский перемешивался с русским, но пока что у меня не было повода вслушиваться в чужие разговоры.

Я ел неспешно, держался тихо и вскоре поймал себя на мысли, что вечер складывается недурно. Язык меня не выдал, хозяйку я осадил, барон поглядывал одобрительно — всё идёт по плану.

И ровно в тот момент, когда я уже решил, что гроза прошла стороной, в дверях столовой возникло движение.

Прибыл запоздавший гость. Головы гостей повернулись к дверям. И по их шепоткам я сразу понял, что прибыл тот, кого здесь хорошо знают и давно ждут.

Сергей поймал мой взгляд и коротким кивком дал понять, что за человек только что прибыл.

В столовую, улыбаясь обществу, вошёл Аполлон Гаврилович Жадовский.

— Прошу простить опоздавшего, господа! — провозгласил он с порога. — Каюсь, каюсь! Но согласитесь: лучше явиться к концу хорошего ужина, чем к началу дурного.

По столу прокатился смешок. Я сходу понял, каков из себя этот человек. Жадовский из тех, кому достаточно раскрыть рот — и все остальные сразу к нему потянутся.

Он прошёл вдоль стола, рассыпая поклоны хозяевам, поцеловал руку Аграфене Тихоновне. Затем покивал знакомым, роняя на ходу словечки, от которых гости то и дело заливались хохотом. Теперь понятно, почему меня просили быть с ним осторожным. Этот человек владеет вниманием всего зала.

Вдруг, закончив обход, Жадовский сделал то, чего я никак не ждал.

Он направился прямиком в дальний конец стола и опустился на свободный стул рядом со мной. Да так непринуждённо, будто место это держали для него весь вечер.

Через мгновение Аполлон Гаврилович повернулся ко мне, улыбнулся во весь рот и жестом поманил к себе.

Будто собирался что-то мне прошептать.

Я склонился к нему, как того требовала учтивость. И уже готовился к удару. Не к физическому, разумеется, а к словесному. Несколько дней Сергей да и остальные Бутурлины мучили меня слухами про этого Аполлона Гавриловича.

Поэтому я и старался быть во всеоружии.

— Аполлон Гаврилович Жадовский, к вашим услугам, — он представился первым. Грациозно склонил голову, а затем добавил: — А вы, стало быть, и есть тот самый молодой Салтыков, что при бароне Бутурлине? Наслышан нынче краем уха. Будем знакомы.

— Будем, — отозвался я.

Имя моё он уже прознал. Вопрос только в том — когда. Заранее или действительно услышал его только сейчас?

— Скажите, Михайло Алексеич, — снова заговорил Жадовский, но уже шёпотом, чтобы нас никто не услышал, — вам не кажется, что общество наше нынче скучает? Поглядите на эти лица! Какие-то все сонные, тоскливые… Мне это не по нраву. Им до смерти надобно развлечение, а развлечь их некому. Так не подсобить ли нам с вами доброму Семёну Андреичу? Затеем спор! Как вам, а? Любой спор, о чём угодно, лишь бы он был с огоньком. Вы человек новый, а я человек языкастый. Вдвоём мы их растормошим, и вечер запомнится. Что скажете?

Я выдержал паузу, нужно было обдумать сказанное. Предложение было с двойным, а то и с тройным дном — это очевидно.

— Позвольте дослушать речь Семёна Андреевича, — выкрутился я. — А после — дам ответ.

Так я выиграл время на размышления. Но я понимал, что Жадовский не отстанет.

Не может быть, чтобы светский остряк звал незнакомца беседовать лишь по доброте душевной. За этим стояло что-то ещё. Возможно, Жадовский хотел вытянуть меня на публику и поддеть при всех. Сергей ровно об этом и говорил. Странно только, что Жадовский решил для начала переговорить со мной шёпотом. Логичнее было бы сразу выставить меня на посмешище.

Но он, видимо, хочет проверить меня. Выведать, чего я стою, и нет ли у меня слабого места, в которое можно после ударить. Он затеял хитрую игру. Хочет, чтобы я думал, будто у меня роль партнёра. А на деле — я мишень для его шуток.

Что ж… Это раздражает. У него ведь нет ни единой причины враждовать со мной. Единственная его мотивация — веселье. Потеха за счёт унижения других.

И я уже решил было дать ему твёрдый отказ.

Но тут меня осенило. Да так, что я едва ли не рассмеялся от облегчения.

Жадовский меня не знает!

Я-то весь вечер держался настороже и ждал, что в любой момент могут всплыть старые грехи Михайлы. Всё те же кутежи, долги и драки в кабаке. Сергей ведь предупреждал, что этот человек может помнить меня. Но, вглядевшись в Жадовского, я осознал, что Сергей ошибся. В глазах остряка не было ни крохи узнавания.

Он глядел на меня как хищник — да, это так. Но при этом хитрец видел во мне незнакомую дичь. Всё в порядке, прежний Михайло с ним попросту не пересекался.

А это меняет всё. Лучше согласиться на его предложение добровольно. Он всё равно добьётся своего. Но я буду в выигрыше, если войду в игру на своих условиях.

Человек передо мной явно интересный. Возможно, зал считает его шутником и балагуром. Но на деле всё куда сложнее, чем кажется. Раскусить его я пока что не могу — хоть убей. Но попробовать можно.

Ладно. Раз так, пора озвучить своё решение.

— Отчего же не подсобить веселью гостей? — улыбнувшись, прошептал я. — Скуку я и сам не жалую. Только уговор, Аполлон Гаврилович — если уж спорить, так спорить честно. Без поддавков и без заготовленных ловушек. Я этого не терплю.

Он удивился моему ответу. Скорее всего, считал, что я откажусь и придётся втягивать меня в разговор силой. Глаза Жадовского зажглись азартным интересом.

Мало того, что я дал добро, так ещё и поставил свои условия. Можно сказать, что наше словесное противостояние уже началось. Даже несмотря на то, что изначально я желал его избежать.

— О, да вы не робкого десятка! — он откинулся на спинку стула и оглядел меня заново. — Это славно. Это я люблю! А то нынче всякий норовит отмолчаться да в кусты спрятаться. Идёт, Михайло Алексеич. Честно так честно.

Он повернулся к столу, и лицо его разом переменилось. Жадовский загорелся ещё сильнее, чем прежде. Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание зала. И гости тут же повернулись к нам.

Игра началась, хоть я ещё и не знал всех её правил.

— Господа! — прокричал Жадовский. — Тут вот молодой наш гость, господин Салтыков, сообщил мне очень занятную вещь. Не могу не поделиться с вами. Говорит, будто бы лекарь нынче нужнее отечеству, чем иной генерал. Каково, а? Не угодно ли послушать, как он сие докажет?

Я ничего подобного не говорил, но правила игры дошли до меня мгновенно. Он намеренно переиначил мои слова и приписал им дерзкий контекст. А всё для чего?

Он хочет, чтобы я либо отрёкся от «своих» слов и сел в лужу, либо защищал это дурацкое высказывание перед полным столом. Старый приём. Что ж, я подыграю, только проверну всё по-своему.

— Слов про генералов я не ронял, Аполлон Гаврилович, — отозвался я спокойно и громко — так, чтобы слышали все. — Вы их сами за меня сочинили, и вышло весьма недурно. Но коли уж вы спрашиваете, я всё равно дам ответ. Генерал отечеству нужен в войну. А лекарь нужен всегда — и в войну, и в мир. И тот и другой борются за жизнь народа. Один считает победы, второй — выживших больных. Но ещё неизвестно, чей счёт под конец выйдет важнее.

За столом одобрительно загудели. Жадовский прищурился, склонил голову набок. Он был доволен, что его добыча оказалась с зубами. Но он ещё не осознал, что заместо добычи перед ним сидит точно такой же хищник.

Я просто так не сдамся.

— Ловко! — воскликнул он. — Но погодите же. Генерал бережёт всё отечество разом, а ваш лекарь возится с одним человечишкой. Как можно их сравнивать? Капля против моря!

— А отечество из кого состоит? Из тех же человечишек, — парировал я. — Вот вы сравниваете людей с каплями. Но ведь море из капель и состоит, Аполлон Гаврилович. Уберёте капли — и моря не станет. Генерал теряет тысячу бойцов, чтобы спасти десятки тысяч. А лекарь спасает кого может, по одному, но не жертвуя никем. И, как по мне, оба благородны. И оба нужны.

Вот ведь провокатор чёртов! Сложную тему мне подкинул и заранее попытался выставить меня нахалом. Но я выкрутился. Не позволил ему навязать мне столь дурацкое мнение.

Кто-то за столом хлопнул ладонью по скатерти, кто-то принялся перешёптываться, ещё больше развивая поднятую нами тему. Семён Андреич ухмылялся, явно довольный, что вечер в его доме удался.

Жадовский не унимался. Скакал с одной темы на другую, как фехтовальщик меняет стойки. Наш спор начал походить на словесную дуэль. С темы генералов ловко перешёл на учёность.

— А вот скажите мне, сударь, что вы думаете… — прищурился он. — Нынче ведь всякий недоучка, почитав модную книжонку, мнит себя философом. Может, и с лекарями такая же история? Поэтому вас столько развелось! Начитались всякого и решили, будто уже всё на свете знаете.

— На мой взгляд, грамоте обучаться полезно всякому, Аполлон Гаврилович, — я перешёл в контратаку. — А люди, вообще-то, разные бывают. Один книгу полистает и от этого поумнеет. А другой может всю библиотеку проглотить, и всё тщетно. Как был пустозвоном, так им и останется.

— Уж не на меня ли намёк? — он театрально приложил руку к груди, чем в очередной раз вызвал смех зала.

— Помилуйте, — отмахнулся я. — Намекать на вас — дело гиблое. Вы любой намёк перевернуть сумеете. Точно так же, как перевернули мои слова.

— Ох и занятно же вы выкручиваетесь, — протянул он. — Что тут скажешь? Скользкий вы собеседник, господин лекарь. Очень скользкий.

— Привычка, — я пожал плечами. — В моём ремесле иначе не выживешь.

С учёности он перескочил на политику. Принялся болтать о войне, что собиралась на западе. Бросал в меня один вопрос за другим. Искал, где я могу оступиться. Надеялся, что во мне найдётся невежество и я ляпну какую-нибудь чепуху.

Но как раз в этой теме была моя сила. Сила, о которой он и не подозревал.

Я смотрел на этот век глазами человека из будущего. И знал, чем кончатся войны, о которых тут только гадали. Помнил, какие модные теории окажутся ерундой, а какие перевернут мир.

Мне незачем щеголять начитанностью. Достаточно просто взглянуть на вопрос со своей стороны. В итоге получилось так, что я начал спорить в своём собственном ритме. И это постоянно сбивало Жадовского.

Когда речь зашла о войне и кто-то уверенно предрёк скорую и лёгкую победу над Бонапартом, я не стал ни спорить, ни поддакивать.

Модная тема для разговора. Отмалчиваться не стоит. Но и лишнего говорить нельзя.

— Лёгких побед над этим человеком я бы не ждал, — обронил я. — Он не из тех, кого бьют с наскока. Я считаю, что недооценивать его нельзя. Это чревато большими потерями.

Сказал я это тихо, но на окружающих мои слова повлияли. Видимо, промелькнувшая в моём голосе уверенность заставила их прислушаться. Ведь я знал наперёд. Они этого не понимали, но ощущали, что я разбираюсь в вопросе.

Жадовский взглянул на меня с новым, уже неподдельным интересом. Но игривость с него слетела.

— Любопытно вы рассуждаете, — подметил он. — Мрачно, но любопытно. Будто из завтрашней газеты вычитали!

Он даже не представляет, насколько его слова близки к истине.

— Просто привык глядеть дальше нынешнего дня, — отшутился я.

Поединок наш тянулся ещё долго. Окончательно я Жадовского, разумеется, не разгромил. Он был слишком ловок и опытен, чтобы поддаться мне. Но и сломить меня он не сумел. Некоторые в зале и вовсе решили, что я вышел победителем.

Новичок устоял против главной грозы этого вечера. Не сдался и не позволил над собой потешаться. Для первого раза это отличный результат.

Я доволен исходом.

Когда ужин кончился и гости поднялись из-за стола, общество растеклось по гостиной. Все разделились на кучки. И тут я ощутил перемену в воздухе. На меня поглядывали уже иначе, чем в начале вечера. Теперь во взглядах читалось любопытство, а в некоторых и вовсе одобрение.

Первым ко мне подошёл румяный молодой человек. Представился Полторацким, чиновником из какой-то коллегии.

— Славно вы его! — похвалил он и указал взглядом в сторону Жадовского. — Аполлона-то нашего мало кто переспорить отваживается. А вы ничего! Не оробели. Будете в наших краях — заходите. Я на Миллионной улице живу.

Следом подтянулись ещё двое, представились, завязался разговор. А чуть погодя я приметил, что от стайки барышень у фортепьяно за мной наблюдает одна, молоденькая, в голубом платье. Поймав мой взгляд, она не отвела глаз, как сделала бы какая-нибудь недотрога. Как раз наоборот, она чуть улыбнулась и подошла под предлогом, будто ищет кого-то из своих.

— Так это правда, что вы лекарь? — спросила она. При этом разглядывала меня с нескрываемым любопытством. — А я думала, лекари все старые да хмурые. И ходят со всякими противными склянками. Вы же совсем не страшный.

— Стану страшным, когда рядом кому-нибудь худо станет, — улыбнулся я. — Тогда и склянки мои из ниоткуда появятся.

Она рассмеялась, прикрывшись веером. Дама вдоволь накокетничалась, мы перекинулись ещё парой слов, а затем её позвали подруги. И она упорхнула, так и не представившись.

Я отвечал, знакомился, запоминал имена и лица. Всё это может мне пригодиться в будущем. За этим я сюда и приехал.

Звездой вечера я, разумеется, не сделался, да и не было у меня такой цели. Но из безвестного лекаря, чьё имя поминали с усмешкой, я за один ужин превратился в человека, с которым не зазорно свести знакомство.

А знакомства эти дорогого стоят. Сегодня пустой разговор, а завтра кто-нибудь из них пришлёт мне больного. Другой замолвит слово, третий пригодится, когда понадобится что-то разузнать. Сеть, которую я весь вечер плёл по ниточке, начинала крепнуть.

Я уж думал, на том всё и кончится.

Но Жадовский хоть и отошёл к другим гостям, но от меня так и не отстал. Нет-нет да и косился в мою сторону. И в прищуре его читалась досада игрока. Я вывел его на ничью или даже превзошёл в некоторых вопросах, а он, видимо, привык выигрывать всухую. Победа моя его только раззадорила. Жажда игры не была утолена. И вскоре он вернулся, неся в руке бокал. А на лице его снова сияла лукавая улыбка.

— А что, господин Салтыков, — он нарочно заговорил громко, чтобы снова собрать вокруг публику. — Хорошо вы давеча рассуждали, по-русски то. А теперь, быть может, стоит проверить вашу учёность иначе?

И, не дав мне опомниться, он перешёл на французский.

— Eh bien, monsieur, — произнёс он певуче.

Кажется, эта фраза означала: «Ну что ж, сударь».

Люди начали собираться вокруг нас, предвкушая потеху. Жадовский продолжил на французском. Но на этот раз я понял каждое его слово.

— Вы так складно рассуждали о лекарях, — хмыкнул он. — Вот я и подумал… Не оттого ли это, что иных-то достоинств у вас и нет вовсе?

Публика затаила дыхание. Жадовский глядел на меня с торжеством, и я понял его расчёт. Он что-то приметил за этот вечер!

Может, то, как я отмалчивался, едва вокруг переходили на чужой язык, может, иную мелкую заминку.

Вот она, та яма, которую я желал избежать всю неделю. Сейчас всё сводится к одному-единственному сценарию: я не выговорю в ответ и двух слов, гости засмеются, и вся с таким трудом сплетённая сеть порвётся в одночасье.

Но тут до меня дошло.

Я ведь понял… Понял, что он меня спросил! Он упрекнул меня в том, что кроме лекарских знаний никаких более достоинств я не имею. Но этот вопрос был задан на французском.

Не знаю, что тому виной. То ли азарт поединка, разогнавший кровь, то ли те два дня, когда я повторял с Анастасией чужие обороты, и они засели куда глубже, чем мне казалось. То ли всё разом сошлось в одну искру под этим публичным ударом. Но факт остаётся фактом: слова Жадовского сложились у меня в голове, и я понял смысл сказанного так, будто всегда знал этот язык.

А следом и сам заговорил в той же манере:

— Le talent, monsieur, — услышал я собственный голос.

Чужой язык звучал чисто и правильно.

«Талант, господин…» — так переводилось начало этой фразы.

Затем я продолжил на том же французском:

— … талант рассуждать о лекарях тем и хорош, что в нужный час оборачивается талантом лекаря. А вот талант острить по-французски ещё никого не спас от смертного одра.

В зале на миг повисла тишина. А потом грянул смех. Смеялись над Жадовским, которого одолели его же оружием, на языке, который он сам предложил. И мне на этот раз уже точно заслуженно досталась роль победителя.

Но, если честно, я и сам опешил не меньше прочих.

Лишь мгновение спустя до меня дошло, что я наделал: понял его французскую речь. Всю, до последнего слова. И ответил чисто, бойко, будто говорил на этом языке всю жизнь.

Откуда у меня этот навык? Два дня натаски такого не дают, я знал это твёрдо как человек, что сам учил языки. Обдумаю этот вопрос чуть позже, как вернусь домой. Сейчас не время. Главное, что я смог выпутаться и победить!

Жадовский глядел на меня во все глаза. Торжество слетело с его лица, сменившись чем-то вроде уважительной оторопи.

— Однако, — протянул он медленно. — Вы и в самом деле полны сюрпризов, господин Салтыков.

Развязку нашему столкновению положил хозяин дома.

Семён Андреич, видя, что его любимец сел в лужу, вовремя подоспел и хлопнул Жадовского по плечу.

— Полно, Аполлон, полно тебе языком молоть! — пробасил он добродушно. — Нашла коса на камень! Признай это да уймись. Поди-ка лучше сюда, я тебе про лошадь свою новую расскажу, ты в лошадях понимаешь…

И увёл его, ловко отвлёкши на себя, под общий одобрительный смех. Жадовский напоследок обернулся, глянул на меня уже не насмешливо, скорее с любопытством, и я понял, что нажил не врага.

Кого-то иного. Человека, которому я сделался любопытен, а это порой может оказаться дороже даже дружеских отношений.

Остаток вечера прошёл спокойно.

Я познакомился ещё с парой людей. Узнал между делом, что Жадовский, оказывается, служит по какой-то части в коллегии иностранных дел, оттого и французский у него как родной и связи по всему Петербургу. Знакомство с таким человеком может мне пригодиться. Поэтому стоит запомнить моего «оппонента».

Домой мы возвращались за полночь. Карета катила по тёмным улицам, барон был доволен. Всю дорогу твердил, что вечер вышел славный. Дарья Гавриловна дремала, привалившись к окну. А Сергей, сидевший напротив, в темноте наклонился ко мне.

— Ловко ты Аполлона срезал, — сказал он негромко. — Я, признаться, думал, заклюёт он тебя. А ты вон как. Молодец, Михайло.

Похвала эта стоила мне всех светских любезностей вечера, вместе взятых.

Только дома, когда горячка вечера схлынула, я вернулся к отложенному вопросу. Сел на край постели и принялся разбирать случившееся.

Откуда вдруг во мне проснулось умение болтать на французском? И ответ оказался куда проще, чем ожидалось. Я понял это как специалист, который много лет работал с мозгом и нервной системой.

Всё-таки дело в Михайло Салтыкове. Молодого барина, чьё тело мне после досталось, с пелёнок мучили гувернёры, вколачивали ему чужой язык. И язык этот врос, осел в самих извилинах.

Я же, заменив предшественника, пробудил это немного погодя. Два дня с Анастасией меня французскому не научили. Они лишь расшевелили спящее. А напряжение, что возникло за столом, сорвало последний засов, и тело заговорило само.

Объяснение вышло складное, и меня оно устроило. Вот только что-то мне подсказывает, что знание языка — это первый и последний подарок от моего предшественника.

В остальном я унаследовал от него только долги да проблемы. И как раз этим списком мне предстоит заняться на грядущей неделе.

Ведь уже в среду истекает срок нашего с Мейером пари. И это может стать для меня переломным моментом.

Понедельник и вторник пролетели в хлопотах.

Аптекарь Лемке, верный нашему уговору, прислал ко мне двух пациентов. Первого, лавочника с застарелым нарывом на ноге, я вычистил и перевязал. Велел держать рану в чистоте. Как раз с этим моментом большинство местных путались из-за непонимания правил антисептики.

Вторым пациентом оказалась чиновничья вдова. Женщина маялась бессонницей и сердцебиением. Её я успокоил словесно. Определил, что хворь её больше от нервов и от крепкого чая на ночь, чем от тела.

Оба заплатили, и не скупо. Я ловил себя на том, что слава, пущенная Селивановым и подкреплённая аптекарем, понемногу обращается в звонкую монету.

Заглянул я и к самому Селиванову, на Фурштатскую. Купец встретил меня у лавки. Уже не такой бледный, как ранее. На щеках даже румянец появился. Первым делом он сунул мне под нос правую руку.

Палец, что неделю назад я вскрывал ланцетом, зажил чисто. Краснота сошла, припухлость опала. Кожа у ногтя затянулась свежим рубцом. Я ощупал сустав и велел купцу согнуть и разогнуть палец. Слушался он отлично. Значит, я всё сделал правильно.

— Гляди, лекарь, гляди! — Селиванов уселся за стол, придвинул счёты и пробежался по костяшкам. Тот самый палец, который мне приходилось лечить, щёлкал даже бойчее прочих. — Считает как миленький! А цирюльник, дурак, отнять грозился! Тьфу на него!

Уговор наш купец помнил. Сразу после контрольного осмотра полез за пазуху, достал бумажник и отсчитал обещанную вторую пятёрку, да ещё и сверху накинул. В качестве благодарности, что я ему палец сберёг.

Позже я заглянул и к Прохору Кондратьичу. К мужчине с хроническим панкреатитом. Так уж вышло, что начало недели стало для меня чередой контрольных проверок. Надо было обойти всех наблюдаемых мной пациентов.

Старик Прохор меня тоже порадовал. Желтизна с лица сошла, глаза глядели живее, и держался он уже не за бок, а сидел прямо.

— Полегчало, лекарь, — признался он. — Несколько дней без вина — и брюхо-то, веришь ли, почти не ноет! А я уж и забыл, каково это… Привык с болью жить!

— А чего же мне не верить, Прохор Кондратьич? Верю. Так и должно быть. Держитесь того же распорядка, и дальше легче пойдёт.

Воспаление начало утихать, стоило отнять у больного хмельное топливо и вредную пищу. Случай шёл на лад, и это радовало меня как лекаря.

Подсчитав вечером свою казну, я остался ею доволен впервые за всё время. Пять купеческих рублей, что успели наполовину потратиться, теперь восполнились и приумножились гонорарами новых больных.

В кошельке моём звенело уже рублей пятнадцать. И эта сумма постепенно приближала меня к заветным двумстам сорока, за которые держал в закладе дедову шпагу процентщик.

О процентщике стоит сказать особо.

Вечером во вторник я наведался к Скопину. Силантий Поликарпович встретил небывало приветливо. И я уже догадался, отчего вдруг так изменилось его настроение.

— А, благодетель! — проскрипел он и даже позволил себе улыбку. — Заходите, заходите. Спасибо вам, Михаил Алексеевич. Вот уж правда — уважили. Сосед-то мой, Прохор, бузить по ночам перестал. Спит теперь, и я поспать могу. А то выл, бывало, как пёс на луну! Всему дому глаз сомкнуть не давал.

— Рад, что угодил, Силантий Поликарпович, — кивнул я и тут же решил уцепиться за возникшую возможность. — А коли угодил, может, и вы мне послабление сделаете? По шпаге.

Скопин сухо рассмеялся.

— Эк хватили! Всю сумму скостить? Нет, голубчик, так дела не делаются. Помогли вы мне, но не стоит брюхо Прохора целой шпаги! — он выдержал паузу, задумался. — Ну… Семь рублей точно сброшу. С Прохора их потом сам стребую, как на ноги встанет. Его ведь здоровье всё-таки! Стало быть, должны вы мне теперь не двести сорок, а двести тридцать три.

Семь рублей… Капля, но всё же приличные деньги за один простой случай. Если бы я спросил их с Прохора, он дал бы мне куда меньше.

Вообще, если подумать, с таким приварком от частной практики, глядишь, и впрямь поспею выкупить шпагу к сроку.

— И вот ещё что, — Скопин поднял сухой палец, придержав меня у дверей. — Есть у меня для вас одно дельце. Не лекарское, иного рода. Но всё же выгодное, уж в этом можете не сомневаться. Потолковать бы нам с вами без спешки. Может, дозволите в гости наведаться?

Вопрос его прозвучал крайне любопытно, но я не подал виду, будто эта тема меня заинтересовала. Дельце от такого человека могло обернуться как прибылью, так и хлопотами. Тут однозначно стоит держать ухо востро.

— Отчего же не дозволить? Я бы с радостью побеседовал с вами за ужином, — ответил я осторожно. — Только проживаю я нынче не в своём доме, а у Бутурлиных. Я и сам гость, поэтому звать к себе других гостей не в праве. Сами понимаете, неловко перед хозяевами.

— Стало быть, не выйдет?

— Нет-нет, почему же? Давайте поступим так… Я поговорю с господином Бутурлиным. А после пришлю к вам мальчишку с весточкой. Передам, дозволено ли будет вам зайти и когда. Думаю, к четвергу уже точно всё решится.

Скопин глянул на меня с одобрением. Явно оценил мою осторожность и вежливость.

— Разумно, — кивнул он. — Жду весточки. Дельце того стоит, Михаил Алексеевич. Не пожалеете.

Я вышел от него в раздумьях. Что за дельце припас цепкий процентщик, я не ведал, но чутьё подсказывало, что скучным оно не будет.

Среда подкралась незаметно.

Выходит, сегодня двадцать третье августа. Без малого две недели минуло с того дня, как я очнулся в чужом теле, в съезжем доме. Две недели, а будто целая жизнь.

И эта самая среда для меня — не обычный будний день.

Нынче решится моя судьба.

Ещё в первые дни, когда Мейер гонял меня по палатам, мы с ним уговорились. Я взялся поставить на ноги пациента, пережившего тяжёлую инфекцию. Решился выходить его с помощью здоровой диеты. Всякий лекарь уже давно бы загубил его по незнанию. И это точно, ведь больной умирает от анемии, а его в тот момент продолжали «мучить» кровопусканием.

Я поставил условие сам, чтобы доказать своё право лечить по-своему. И срок положили до нынешней среды. Если с больным всё хорошо, я остаюсь в больнице и вопросов ко мне будет меньше. Не выйдет — и мне придётся покинуть Мариинскую больницу.

По пути на работу я мысленно анализировал, как изменилось самочувствие моего пациента. Больному явно стало лучше. Диета сделала своё дело. Он шёл на поправку, и пари я выигрывал.

С этой уверенностью я и вошёл в палату.

И остановился на пороге.

Койка была пуста.

Не просто пуста, а прибрана. Свежий тюфяк, сложенное одеяло — ни следа больного, который пролежал тут всё это время. Будто и не было его вовсе.

Он мог встать, но уйти из больницы сам не способен — слишком слаб. Возможно, его кто-то забрал? Это в лучшем случае.

Стало быть, из этой палаты он мог исчезнуть лишь двумя путями: либо его выписали, признав здоровым, или же он умер ночью и койку успели прибрать.

Одно сулило мне победу. Другое не сулило ничего, кроме изгнания.

Не успел я расспросить кого-нибудь из подлекарей, как за моей спиной раздались шаги. В дверях палаты стоял Карл Фёдорович Мейер. Старший лекарь глядел на меня сверху вниз, заложив руки за спину.

И по лицу его, обыкновенно суровому, нынче нельзя было прочесть ровно ничего.

— А, господин Салтыков, — тяжело вздохнув, проговорил он. — Я как раз вас поджидал. Нам с вами, сударь, предстоит серьёзный разговор.

Сердце моё пропустило несколько ударов. Ситуация достигла максимального накала. Мной управляет любопытство. Я, как и любой лекарь, жажду выяснить, что же случилось с моим пациентом.

Проклятье… А ведь я шёл сюда в полной уверенности, что пари выиграл. С недавних пор парень сидел в постели, просил печёнки и розовел на глазах. А если ночью его не стало, мне оставалось одно: сдержать слово дворянина и самому выйти вон. Но после этого хлопотать за меня больше уж никто не придёт.

Есть, правда, одно «но»: я точно знаю, что по моей вине погибнуть больной не мог. Мной были даны идеальные рекомендации. Возможно, случилось что-то другое. Но доказать свою правоту теперь будет сложно.

Скорее всего, даже невозможно.

Я заставил свою спину выпрямиться и встретил взгляд старшего лекаря ровно. Даже если мне суждено сегодня потерпеть поражение в этом пари, я сделаю это с честью.

— Слушаю вас, Карл Фёдорович, — произнёс я. — Только прежде дозвольте один вопрос: куда делся мой больной с третьей койки?

Старший лекарь отвечать не спешил. Пожал плечами, перевёл тяжёлый взгляд на пустую постель.

— А вы как сами полагаете, сударь? — оборонил он. — Третью неделю человек таял, кровь из него цедили да цедили. Чего тут гадать?

Зараза… Неужто не уследили? Всё-таки не стало парня?

Я уже открыл было рот, но Мейер вдруг чуть склонил голову и присмотрелся ко мне внимательнее. Какая-то лёгкая усмешка мелькнула в уголках его губ.

— Эк вас перекосило. Решили, помер ваш молодец? Да не помер он! — Мейер улыбнулся.

И мне, если честно, захотелось поступить так, как я не поступал никогда. Врезать своему коллеге. Серьёзно, нельзя ведь шутить на такие темы. Но я отдавал себе отчёт. Знал, как держать себя и свои эмоции в узде.

Я в другом веке, здесь другие правила и нравы. Не стоит отдаваться эмоциям.

Потому я лишь сдержанно мотнул головой и продолжил слушать Мейера.

— Перевели его нынче утром, в палату к выздоравливающим. На третьей койке ему делать больше нечего, там место для тяжёлых, — заключил он.

Только сейчас я понял, что давно стою не дыша, и сведённые в камень плечи отпустило.

— Стало быть, жив, — проговорил я и сам услышал, до чего радостно звучал мой голос.

— Жив, жив. И поправляется, чего уж там! — Мейер качнул головой в сторону коридора. — Ступайте, гляньте на своё чудо. После договорим, мне с вами и впрямь потолковать надо.

Палата выздоравливающих оказалась светлее и просторнее прежней. Здесь не висел над койками дух гнили и страха. У окошка, свесив ноги с постели, сидел мой малокровный и за обе щёки уплетал что-то из глиняной плошки. Завидев меня, парень едва не выронил ложку и расплылся в улыбке.

— Барин! Глядите-ка, я уж и сижу сам. А мне нынче опять печёнки дали, варёной. Я её, почитай, всю жизнь терпеть не мог, представляете? — он искренне улыбнулся. — А ныне так бы и ел эту печёнку без передыху! Бывает же и такое, а?

— И ешь на здоровье, — сказал я, затем опустился рядом и незаметно положил пальцы на его запястье.

Пульс шёл ровно. На прошлой неделе всё было гораздо хуже. Уж я-то знаю, такое часто бывает. Многие люди даже представить не могут, как опасна может быть обыкновенная анемия. И ритм от неё сбивается, и даже инфаркт может случиться. Правда, последнее — в очень редких случаях. Но всё же возможно.

Я оттянул ему нижнее веко. Краснота вернулась, от серой мертвенной бледности не осталось и следа. Тело само вытягивало из печёнки то, чего ему недоставало. Организм латал прорехи, проделанные ланцетом да кровопусканием.

Ох… Пока что мне чудится, что мой главный враг в этом новом для меня мире — это сам процесс кровопускания. Доказать, что использовать этот метод вредно, будет очень сложно.

Опираясь на медицину моего мира, можно отметить лишь несколько полезных фактов о кровопускании. Но и те ограничиваются двумя пунктами.

Во-первых, гипертоникам можно снизить давление. И то не навсегда.

Во-вторых, при небольших потерях крови стимулируется выработка новых, более молодых клеток.

И со всем этим можно поспорить. Серьёзно, я сам с собой спорить готов!

Но пока что это можно отложить. Важнее — общаться с пациентом.

— Вставать-то пробовал? — уточнил я.

— А как же, барин? Нынче до окошка дошёл и обратно, за стенку держался. Голова закружилась малость, а всё ж дошёл сам.

— Через денёк-другой и без стенки пойдёшь, — пообещал я. — Только ты сам себя не торопи. Силы возвращаются исподволь. Ешь, спи, гуляй помаленьку. И гони от себя всякого, кто опять с пиявками да ланцетом сунется. Знай, что зла они тебе не желают. Но всё же не пользуйся этими советами. Прошу.

Парень закивал так усердно, что чуть не расплескал плошку.

За спиной у меня скрипнула половица, и я обернулся. В дверях палаты стоял Иван Георгиевич Штосс. И снова мой знакомый немец. Всё он никак не может простить грехи моего предшественника.

Ну когда же это кончится?

Штатный лекарь оглядел румяного больного и плошку, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Рано торжествуете, Салтыков, — проговорил Штосс. — Выкарабкался один мужик. Эка наука! Везенье это, не более того. А я бумаги ваши читал, все до листочка. И знаете, что я в них вижу? Что вы отменяете предписания старших, поите больных кашей да тычете им в грудь свои трубочки. Оборотится дело худо, и спрос будет с вас по всей строгости.

— Спрос так спрос, — ответил я спокойно. — Только вот он — перед вами. Тот человек, с кого вы спросить грозитесь, — я кивнул на парня. — Гляньте на него — сидит и ест, верно? Не лежит под простынёй. С того и поведём счёт.

Штосс глянул на меня так, будто я плюнул ему в тарелку, развернулся и вышел. Его сухие шаги застучали по коридору и стихли.

Быстро он сдался. И это меня радует. Причём не в первый раз! Он всегда так сдаётся. Стоит мне хоть раз ему резко и по существу ответить — так он сразу же перестаёт со мной спорить.

Этим можно пользоваться.

Мейер дожидался меня всё там же, заложив руки за спину. Перебранку нашу он, по всему, слышал от первого слова до последнего.

— Стало быть, пари за вами, — произнёс он наконец. — Уговор был не уморить больного к среде. Нынче среда на дворе, и молодец ваш сидит да печёнку требует. Слова своего я держусь, сударь, попусту им не бросаюсь.

— Благодарю, Карл Фёдорович.

— Меня-то за что? Бульон свой да желтки благодарите, — он усмехнулся краем рта. — Помните, как я обозвал ваше леченье стряпнёй да кухней? Вышло всё-таки у вас всё правильно. Ошибся я. Накормили вы его. Стряпнёй подняли на ноги, — Мейер помолчал, и любопытство пересилило в нём суровость. — Вот чего я в толк не возьму. По всем книгам застойную кровь надо выпускать! На то она и застойная! Вы же её, напротив, бережёте да телу подкидываете харчей, чтоб оно новую кровь гнало. Откуда вы этакое взяли? Странно это всё. По вашему мнению кровь, выходит, вреда не несёт? И её тоже исцелять надобно?

Я ступил на тонкий лёд. Правды сказать я не мог. А лгать опытному человеку в лицо тоже не годилось. Есть обманчивое чувство. Кажется, будто тут я могу высказать правду. Поделиться опытом.

Нет!

Если выскажусь — всё испорчу. Тут я себя и угроблю, если сообщу Мейеру то, что знаю на самом деле. Придётся срезать часть правды.

— Из наблюдения мне так показалось, — ответил я осторожно. — Видел не раз, как оно выходит. Кому кровь без меры пускают, тот чахнет да гаснет. А кого кормят досыта, тот выправляется. Кровь-то ведь из пищи родится, так нас великий Гален ещё учил! Я лишь дал телу припас, а оно само со всем управилось. Никакого колдовства. Бога ради! Надеюсь, вы такого обо мне не подумали?

Мейер смотрел на меня долго, и я не разобрал, поверил он мне или нет. Потом коротко кивнул.

— Гладко стелете, — он понизил голос. — Слушайте сюда, Салтыков. Сверхштатным вы себя показали. Больных не гробите, чёрной работы не чураетесь, да и голова на плечах есть. Я бы вас при больнице оставил лекарем при деле, на жалованье. Да только не моя на то воля.

— А чья же?

— Перво-наперво главного нашего врача, Михаила Михайловича Робека. За лекаря его слово первое: как он рассудит, так тому и быть. Да только и Робек один над штатом не волен. Понесёт выше, в Опекунский совет, к господину Сабурову, а тот дотошен до бумажек, к каждой запятой цепляется. Штат, жалованье, права через обоих и проходят. И вы себе зарубите вот что: Штосс вас живьём съест. Он уже скорбные листы по вашим больным к рукам прибрал да переписывает, и в совет о вас отпишет первым же делом, дай только повод. Так что радоваться вам покуда рано.

Робек. Слышал я уже об этом человеке. Швед, из тех, что служат России вернее любого русского. Живая легенда, одним словом. И выходило, что судьба моя теперь зависела от того, сумею ли я приглянуться этой легенде. И это задачка не из простых.

Прикидывал я и насчёт денег. Жалованье штатного лекаря меня не озолотит, даже если его получу. Это уже выведал у Никитина, что оно скудное. Но это твёрдая земля под ногами вместо милостивого крова у Бутурлиных. А там, глядишь, и до дедовой шпаги доберусь. Двести тридцать три рубля никуда не делись и сами собой не растают. А со Штоссом и его бумажками я как-нибудь да управлюсь, не впервой.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — сказал я. — За доброе слово спасибо. А со Штоссом как-нибудь да слажу.

— Поглядим, — буркнул Мейер и зашагал прочь по коридору.

Дозволения у барона я спросил тем же вечером, за чаем.

Пётр Кузьмич выслушал меня, попыхивая трубкой, и седые брови его поползли вверх.

— Ростовщика? За мой стол? — он хмыкнул и отложил трубку.

— Скопин — процентщик, — напомнил я.

— Да какая разница? Всё одно! Лишь в суммах различия. Нет уж, уволь, голубчик. Скопина этого в городе всякая собака знает, крючкотвор и кровопийца. Невместно мне его принимать, ты уж не обессудь. А тебе с ним толковать вольно. Дело твоё, ты человек свободный, прости уж за прямоту. Хочешь о делах столковаться — столкуйся, но не под моей крышей!

Я того и ждал. Барон был старого закала и сословную честь соблюдал крепко. Сажать процентщика за дворянский стол ему неприятно. Тем оно и лучше выходит. Разговор со Скопиным предстоял такой, что лишние уши при нём были вовсе ни к чему.

В четверг под вечер я отправился к нему сам.

Полуподвал Скопина был заполнен привычной кислой затхлостью, духом пыли и сургуча. Но нынче к нему примешивался запах горячего съестного. Силантий Поликарпович, против всякого своего обыкновения, накрыл стол. Выставил щи, пирог с визигой да штоф водки.

Тут я впервые услышал о традиционном русском рыбном пироге. В качестве начинки в нём используют визигу — спинную струну из позвоночника осетровых рыб. Например, из того же осетра, севрюги или белуги. Её отваривают, измельчают и смешивают с рыбой, рисом или яйцами.

Небогато, но для скряги, что трясся над каждой полушкой, это было неслыханной щедростью.

— А, Михаил Алексеевич! Заходите, заходите, дорогой, — он засуетился вокруг меня, отодвинул табурет. Его сухие руки потирали одна другую. — Не обессудьте за угощенье, чем богаты, тем и рады. Садитесь, отведайте. В ногах правды нет.

Я сел и насторожился пуще прежнего. Скопин, рассыпающийся в любезностях и мечущий на стол пироги, нравился мне куда меньше Скопина привычного, скрипучего и прижимистого. Этакое гостеприимство он передо мной расстилал неспроста. Что-то здесь не так…

Поначалу мы говорили о пустом. Он расспрашивал про больницу, про Прохора, нахваливал мою лёгкую руку. Я отвечал коротко и ждал, покуда хозяин перейдёт к делу. Не таков был Скопин, чтоб звать на щи по доброте сердечной.

Дождался. Процентщик отставил чарку, утёр губы рукавом и подался ко мне через стол.

— Ну, к делу, Михаил Алексеевич. Сказывал я вам, есть дельце. Выгодное, — голос его сделался вкрадчивым, тихим. — Завёлся у меня один клиент, купец, из богатых. И есть у того купца сынок, единственный. Тот ещё… В общем, безнадёжный у него сын! А нынче, сами ведаете, сын этот теперь — рекрутчина. Война на носу, гребут в солдаты всех подряд. Вот и трясётся отец, что заметут его чадо в полк, и сгинет парень.

Я молчал, уже смекая, к чему он клонит.

— И всего-то надобно, — тянул Скопин ласково, — чтоб учёный лекарь того парня осмотрел да бумагу выправил. Дескать, хвор он и к службе негоден. Грыжа там, грудь слабая… Вам виднее, чем его наградить! Купец за ту бумагу отсыплет щедро, не поскупится. И вам прибыток, и мне. И дитё родительское при доме останется. Чем не дело, а?

Ах вот к чему он клонит. Я опустил глаза и почувствовал нечто знакомое. Очень скверное предложение, которое слышал уже много раз. Особенно в прошлой жизни.

Деньги… Мне до зарезу нужны были деньги. Двести тридцать три рубля, три недели сроку, и дедова шпага в закладе у этого самого человека. Скажи я «да», и тогда, может статься, разом покрою добрый кусок долга. Соблазн был тяжёлый, осязаемый, я ощущал его всем нутром. Прямо-таки до ломоты в зубах!

Только за лёгкостью этой пряталась гниль. Здоровый купеческий недоросль отсидится за отцовским кошельком, а вместо него в полк поволокут другого. Любого пациента моего. Например, того же лёгочника Авдеева, у которого ни денег нет, ни заступника. И стоять под той ложью будет моя подпись. Моё имя, моё слово лекаря, единственное, что я в этом веке нажил своим горбом и чего у меня пока что никто отнять не может.

Торговать им я не собирался. Ни за двести рублей, ни за тысячу.

— Нет, Силантий Поликарпович, — сказал я и поднял на него глаза. — За такое не возьмусь. Даже не просите.

Сухая рука его с куском пирога замерла на полпути ко рту.

— Это отчего же? — протянул он. — Деньги-то добрые сулят.

— Добрые, — согласился я. — Да только бумага лекаря — это вам не пирог. Чем попало её не начинишь. Нынче я за деньги напишу, что здоровый парень негоден. А завтра, выходит, и обратное за деньги напишу! Было б только заплачено. Кто после такого лекарю поверит? Грош цена станет моему слову. Да и за тем парнем, что вместо купеческого сынка под пули пойдёт, тоже ведь мать с отцом стоят… Нет уж. Увольте. Не моё это дело.

Я ждал, что Скопин насупится, заскрипит, попрекнёт меня неблагодарностью. Долг-то за мной числился, и шпага у него под замком. Отказ мой был ему не с руки.

А процентщик вдруг откинулся к стене и засмеялся.

— Так я и думал, — выговорил он, отсмеявшись и утирая слезящийся глаз. — Так и думал, Михаил Алексеевич. Вот это я и желал от вас услышать.

Я нахмурился. Не сразу понял, к чему он клонит.

— Стало быть, проверяли вы меня? — догадался я.

— Проверял, голубчик, проверял, не серчайте на старика, — Скопин подлил себе водки, но пить не стал, повертел чарку в сухих пальцах. — Видите ли, какое дело: нет никакого купца с сынком, выдумал я их для разговору. Да и знайте, что детей купеческих вовсе по закону в рекруты забирать нельзя. Мало кто из вашей братии об этом знает.

Ловко он меня подловил. Вот и сразу смекнул процентщик, что в законах я разбираюсь плохо. А значит, закрыть этот пробел тоже придётся в ближайшее время.

Иначе меня так уже не для проверки подловить могут.

— А вот дело настоящее у меня для вас имеется, и такое дело, что абы кому его не доверишь, — продолжил Скопин. — Прежде надо было узнать наверняка, что вы за человек. Что слово своё за лёгкий рубль не продадите и языком попусту трепать не станете. Теперь знаю. Ещё раз прошу у вас прощения. Нынче я точно убеждён, что вы, господи Салтыков, надёжный лекарь.

— И что же за дело? — поинтересовался я.

Скопин не торопился. Обвёл глазами свой полуподвал, будто и здесь нас могли подслушать.

— Есть человек. Хворает, и помощь ему нужна не из последних: лекарская, умелая! — он постучал сухим пальцем по столешнице. — Да вот беда. К обыкновенному лекарю тому человеку идти никак нельзя. Совсем нельзя, разумеете? Чтоб ни одна живая душа не прознала. Оттого и пришёл я к вам, тихому да новому, у которого в этом городе ни кумовьёв, ни длинного языка.

— Что за человек? Чем хворает? — любопытство во мне разгоралось не на шутку.

— А вот этого я вам пока не раскрою, — Скопин усмехнулся, но в усмешке его не было ни капли веселья. — Меньше знаете — крепче спите. Согласитесь — узнаете всё в свой черёд. А платят там столь щедро, что и шпага ваша, и весь ваш долг покажутся вам сущей мелочью. Подумайте, голубчик. Неволить не стану. Скажете «да» — сведу вас, куда надобно. А скажете «нет» — забудем этот разговор, и дело с концом.

Я смотрел на хитрое сухое лицо, и в голове моей роились вопросы, ответа на которые пока найти не мог.

Кто этот тайный больной, которому заказана дорога к лекарям? И во что я ввязываюсь, если отвечу согласием?

Чутьё, что вело меня с первого дня в этом чужом веке, твердило в один голос, что дело скользкое и пахнет бедой. То же самое чутьё нашёптывало, что ни денег этаких, ни случая этакого мне иначе вовек не сыскать.

— Мне надобно подумать, Силантий Поликарпович, — произнёс я наконец.

— Думайте, голубчик, думайте, — покладисто закивал Скопин. — Дело такое, что сгоряча не решают.

Домой я возвращался затемно. Шёл тёмными петербургскими улицами и всё вертел в уме скопинскую загадку. И так прикидывал, и этак, а она не складывалась.

Одно я знал твёрдо: спокойной жизни этот ужин мне не прибавил ни на грош.

С утра дом Бутурлиных гудел, как растревоженный улей. По коридору сновала прислуга, из поварни тянуло сдобой и жареным гусем, а Гришка протащил мимо меня корзину, доверху набитую зеленью. Я уже догадывался, из-за чего шум, но всё же решил уточнить:

— Гриша, по какому случаю переполох? — окликнул я его.

— Так день рождения нынче у барыни, Михайло Алексеич! — слуга притормозил и понизил голос. — Дарье Гавриловне сорок пять годков сравнялось. Барин с вечера велел стол накрывать честь по чести. Вы поздравить-то не забудьте, не то осерчает.

Про именины я заранее узнал, их тут справляют шумно, со всей роднёй да при попе. Причём именины в моём веке люди часто путали с днём рождения. А это совершенно разные вещи!

День рождения в дворянских домах отмечают куда скромнее, по-семейному, оттого меня никто и не предупредил. Благо я ещё с вечера приметил суету и кое-что припас.

Подарок я обдумывал загодя и поступил разумно по отношению к своему бюджету. Денег на безделицы у меня не водилось. А явиться с пустыми руками к женщине, что приютила меня под своей крышей, было немыслимо. И тут я вспомнил, как Анастасия однажды обмолвилась, что маменька велит беречь свечи и жжёт огарки до последнего огонька.

Вот и ответ!

За пару полушек я разжился связкой добрых восковых свечей, чистых и ровных, каких в этом доме из бережливости не водилось.

К полудню вся семья собралась в гостиной, куда позвали и меня. Дарья Гавриловна восседала в кресле в лучшем своём чепце, румяная и довольная, а вокруг толклись домочадцы.

— Маменька, с днём ангела… То есть с рождением! — выпалил Николенька и спрятался за брата.

— С рождением, душа моя, — пробасил Пётр Кузьмич и поцеловал жену в лоб. — Сорок пять, а хороша, как в девицах. Эй, Гришка, наливки вишнёвой неси, что в погребе!

Последним, с трубкой в зубах, явился Сергей Петрович и отвесил матери поклон, подмигнув мне на ходу.

— Поздравляю, маменька. Дай вам бог здоровья да терпения с нами, грешными.

— Уж терпения ты у меня выпросил на три жизни вперёд, — отозвалась баронесса, и все рассмеялись.

Дошёл черёд и до меня. Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех Бутурлиных разом, и протянул Дарье Гавриловне свой свёрток.

— Примите от чистого сердца. Дом ваш приютил меня, чужого человека, и за доброту эту мне вовек не расплатиться. А покуда вот, на долгие зимние вечера.

Баронесса развернула холстину у меня на глазах, и брови её поднялись. Связка свечей легла ей на ладони, белая и ровная.

— Свечи? — она глянула на меня поверх связки, и в глазах её мелькнуло живое. — Ишь ты! А ведь верно, к зиме они на вес золота. Серёжа вон трубкой дымит, а я огарки донашиваю.

— Затем и принёс, — улыбнулся я. — Чтоб вам зимние вечера было чем освещать, не жалея огарков.

Дарья Гавриловна поджала губы, скрывая улыбку. Но я понял, что угодить мне всё же удалось.

— Хозяйственный, — проговорила она с одобрением. — Не то что балбесы мои. Спасибо, голубчик. Уважил старуху.

Каждый раз удивляюсь… Сорок пять лет! Старуха! Эх, как же всё-таки непривычно человеку из двадцать первого века слышать такое.

Но внутри у меня потеплело. За две недели в этом доме я впервые услышал от строгой баронессы доброе слово в свой адрес. Чужим в этом доме я больше себя не чувствовал.

Обед затянулся. Подавали жареного гуся с мочёными яблоками, расстегаи и кисель. Пётр Кузьмич раскраснелся от наливки и принялся вспоминать турецкую кампанию. Пока он болтал, мальчишки таскали с блюда орехи. А Анастасия, оказавшаяся подле меня, наклонилась и заговорила вполголоса.

— А правда, что вы в больнице бедняков задаром лечите, Михайло Алексеич?

— Случается, что и задаром, — ответил я. — С иного и взять-то нечего. Чаще всего так и происходит.

Она подалась ближе, разглядывая меня с тем любопытством, что я не раз уже у неё подмечал. И вдруг она чуть сморщила нос, словно учуяла что-то незнакомое.

— У вас… — Настя запнулась и качнула головой. — Нет, померещилось.

Странно. Что же она имела в виду?

Допытываться я не стал. Барышня уже отвернулась к матери. Что она там учуяла, для меня осталось загадкой.

После обеда я вышел в сени глотнуть воздуха и наткнулся на Гришку.

Он стоял посреди буфетной над лужей вишнёвой наливки, растёкшейся по полу, и сжимал в руках пустой штоф. Увидев меня, сделал такое лицо, словно настал конец света.

— Ну вот… Вот те и праздник, — простонал он. — Барин же эту наливку из самой Москвы выписывал! Понёс долить, а тут кашель окаянный накатил! Кашлянул, руки у меня дрогнули. Ох… Заругает, ой заругает! А то и со двора сгонит.

Я притворил за собой дверь буфетной.

— Тише, не голоси. Слезами наливку обратно в штоф не соберёшь. Сколько в погребе осталось?

— Дак обыкновенной вишнёвой ещё штоф непочатый. Только она ж не та, попроще! — ответил Гришка.

— А Пётр Кузьмич нынче на какой по счёту чарке?

Я спросил это неспроста. Чарка — это небольшой сосуд для выпивания крепкого алкоголя. Другими словами, я поинтересовался, сколько рюмок уже выпил наш барон.

Гришка моргнул. До него дошло, рот его расплылся в ухмылке.

— Дак… на пятой, почитай. Если не на шестой.

— Вот и неси непочатый! — посоветовал я. — Дольём в этот штоф, остатки смешаем. Барин под доброй чаркой московскую от здешней и не отличит. А коли и начнёт возмущаться, спишет на то, что наливка к концу подвыдохлась.

Гришка смотрел на меня с таким облегчением, что чуть не прослезился.

— Михайло Алексеич, барин… Да вы же меня так спасаете! А вы ему точно правду не скажете?

— Не скажу, не скажу. Тащи давай! Не сдам я тебя барону, — пообещал я, и мы оба прыснули со смеху.

Пока Гришка бегал в погреб, я затёр лужу тряпьём и поймал себя на усмешке. Был у меня в прошлой жизни санитар Степаныч, такой же пройдоха и весельчак. Тот вечно придумывал, как бы списать недостачу спирта в отделении. Всё время попадался и выкручивался. Прошло двести лет, а человеческая натура не сменилась ни на йоту. Всё те же хитрости да круговая порука маленьких людей перед грозой начальства.

Когда с наливкой было покончено и повеселевший Гришка утащил штоф к столу, я отёр руки и шагнул в коридор. И там, у окна, меня поджидала Анастасия.

Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня так пристально, что я невольно замедлил шаг.

— Михайло Алексеич. Я давно хотела вас спросить, да всё не решалась.

— Спрашивайте, Анастасия Петровна.

Настя шагнула ближе. Совсем близко, так, что я уловил запах лавандовой воды от её волос. Она чуть приподняла подбородок, втянула воздух и прищурилась, будто складывала в уме трудную задачу.

— Я знаю вашу тайну, Михайло Алексеевич.

Она знает мою тайну.

Эти слова Анастасии будто окатили меня ледяной водой. Ну что тут можно сказать? Вот оно. Доигрался.

Тайна. Какая такая тайна? Та, что человек, которого все они зовут Михайлой, давно мёртв, а в его теле поселился чужак из другого века? Или, может, что голова моя набита знаниями, до которых этому миру ещё расти и расти?

Я лихорадочно перебирал в уме, чем мог себя выдать, и не находил ответа. А барышня стояла напротив, скрестив руки на груди, и глядела на меня с видом победительницы.

Спокойно. Без паники. Если бы она и впрямь меня раскусила, не улыбалась бы так задорно. Кликнула бы батюшку да попа со святой водой.

— И что же за тайна? — спросил я как можно беспечнее.

— У вас изо рта пахнет свежестью. Всегда! — Настя торжествующе вскинула подбородок. — Я приметила это ещё на маменькиных именинах, да всё не верила себе. У нас в доме ни у кого так не бывает. У батюшки изо рта табачищем несёт, у Серёжи тем же, маменька гвоздику жуёт, чтоб дух отбить, да только мало в том проку. А от вас будто мятой веет. Я и так гадала, и эдак, а нынче подкараулила вас у рукомойника и всё-всё подсмотрела!

Я едва не расхохотался от облегчения. Вот она, моя страшная тайна, от которой я только что похолодел. Всего-навсего чистые зубы.

— Подкараулила, значит, — усмехнулся я. — И что же вы подсмотрели, сыщица?

— Что вы зубы трёте! Всякое утро и всякий вечер тряпицей с порошком да веточкой размочаленной шоркаете, до того усердно, будто молитву творите. Я и не видала, чтоб этак за зубами ходили. У нас в доме раз в седмицу вспомнят, и то ладно. Оттого, видать, у вас изо рта и свежо.

Я качнул головой. Смышлёная барышня, ничего не скажешь.

В моём двадцать первом веке за зубами следили все. Дважды в день зубы чистили, щёткой, пастой или тем же порошком. И дело это казалось таким же простым, как умыться утром.

А тут о зубах не пеклись вовсе. Чистили разве что знатные щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди половины зубов недосчитывались, а изо рта у них несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Я же с первых дней в этом теле взялся за свой рот. Уж больно претила мне мысль, что зубы прежнего Михайлы сгниют, а с ними и все мои замыслы.

— Так оно и есть, — не стал я отпираться. — Толчёный мел да размочаленная ивовая веточка. Тру зубы поутру и на ночь, оттого и свежо. Невелика хитрость.

— Так просто? — Настя даже подалась вперёд, и глаза её загорелись. — А меня научите? Я тоже хочу, чтоб изо рта свежестью веяло, а не как у Серёжи!

— Отчего ж не научить. Только уговор: маменьке с батюшкой пока что ни слова, не то засмеют. Пусть это останется промеж нас.

Глаза барышни вспыхнули ещё ярче. Сдаётся мне, фраза «промеж нас» обрадовала её куда больше самой затеи.

В тот же вечер, по дороге из больницы, завернул я в галантерейный ряд. Среди бритв, гребней да помадных банок сыскалось и то, что я искал. Зубные щётки. Костяные на вид и подороже оказались роговые, с гладкой ручкой и плотным конским волосом, заложенным в прорези и прихваченным сзади роговой пластинкой. Работа добротная, прочная. Тут же лежал и белый мел тонкого помола, тот самый, господский, не чета солдатскому серому. Я выбрал несколько щёток, по числу едоков в доме, и взял мела про запас.

Чудно вышло. Я-то всю неделю морочился с тряпицей да ивовым прутиком, мысленно сетуя на дикий век, а добрая щётка всё это время лежала за пятак в двух кварталах от дома. Просто искать её надо было не в скобяной лавке, а среди господских мелочей. Хороша наука: прежде чем чинить мир, оглядись толком, что в нём уже есть.

Поутру я показал Анастасии, как ею пользоваться, и щётки пошли по рукам. Каждому своя, не на один рот. Чужой щёткой чистить нельзя, так проще всего перенести друг другу заразу.

А дальше случилось то, чего я никак не ждал. За какие-то два дня весь дом будто помешался на чистке зубов.

Потому что как бы мне не хотелось, тайны из этого не получилось, даже на день.

Первой загорелась Настя, за ней потянулись мальчишки, которые увидели и рассказали «тайну» всем остальным за каких-то пару часов. Для Мити с Николенькой это вышло новой забавой, и они едва не подрались, кому первому шоркать щёткой. Гришка, поглядев на господскую затею, выстругал и себе такую же. Даже Сергей Петрович, поначалу фыркавший, что это бабья блажь, через день украдкой попросил у меня вторую.

— Дёсны вон кровить перестали, — пробурчал он, отводя глаза. — И поутру во рту не как у кота после мышей. Только не сболтните никому, что я этим балуюсь.

А пуще всех меня удивила Дарья Гавриловна. Строгая баронесса, что давеча звала чистку зубов господской дурью, на третий день прислала Гришку за щёткой и для себя. А позже и сама высказалась:

— Раз уж от свечей ваших, голубчик, толк вышел, так, может, и от этой блажи будет! Только мел переводить попусту не дам. Самолично отмерять стану.

Я лишь посмеивался. Подумать только! За пару дней привычка чистить зубы поутру и на ночь прижилась в отдельно взятом дворянском доме. Щётка-то здесь не диковина, в любой галантерейной лавке за пятак лежит. Дивно иное, что целое сословие до неё руки не доводило. Глядишь, теперь и зубы у Бутурлиных доживут до старости в целости. С этого, может статься, и начнётся моя тихая война за здоровье в этом немытом веке! Хотя… Это такая мелочь! Впереди ещё большая война за здоровье. И я её не проиграю!

Назавтра в больнице меня поймал Никитин, ещё растрёпаннее обыкновенного.

— Михайло Алексеич, вас главный врач к себе требует! — выпалил он, отдуваясь. — Сам Робек! Ступайте скорее, он ждать не любит.

Сердце моё забилось чаще. Вот и настал момент. Сам Михаил Михайлович Робек, о котором я столько слышал.

Шагая по коридору, я перебирал в памяти всё, что знал об этом человеке. А знал я немало, ведь имя Робека всплывало ещё в моём веке, в старых хрониках русской медицины.

Он меня воистину восхищал!

Девять лет среди льдов и тундры, среди народов, что и лекаря-то живьём прежде не видывали. Он лечил и резал в той ледяной пустыне, латал обмороженных, а после заслонил собою Камчатку от оспы, что выкашивала там целые стойбища, и спас многие сотни жизней. И вот теперь от его слова зависело: быть мне штатным лекарем или прозябать в сверхштатных.

Кабинет главного лекаря оказался тесным и заваленным книгами да бумагами. За столом сидел сухощавый старик с длинным лицом и седыми, коротко стриженными волосами. Глаза у него были блёклые, северные, и глядели на меня с таким спокойным вниманием, что аж невольно захотелось вытянуться по струнке.

— Салтыков, — проговорил он негромко, без вопроса. Выговор выдавал чужестранца, но по-русски Робек говорил чисто. — Садитесь. Наслышан о вас.

Я опустился на табурет. Робек разглядывал меня молча, будто прикидывал что-то про себя.

— Мейер мне про ваше пари рассказал, — начал он. — Малокровный, которого вы печёнкой да бульоном с того света вытащили. Любопытно. Иные мои лекари за этакое леченье вас на смех подняли бы. Кашка вместо ланцета! — старик чуть усмехнулся. — Да только я на своём веку всякого навидался. Я и сам, когда от оспы прививал, слыхал от учёных мужей, что это шарлатанство и грех. А прививка возьми да спаси тех, кого эти мужи уже хоронить собирались. Так что над новым я смеяться не спешу. Покажите мне дело, и довольно с меня.

Вот как в итоге вышло! Главный лекарь, выходит, не из тех, кто мог бы меня обвинить. И это меняло очень многое.

— Я мог бы хоть нынче замолвить за вас слово в совете, — продолжал Робек. — Сверхштатный, что не боится думать своей головой, мне в больнице нужен. Да только слово главного лекаря дорогого стоит, и зря я им не бросаюсь. Прежде хочу убедиться, что вы настоящий лекарь, а не просто удачливый человек. Есть у меня для вас один больной.

— Что за больной? — поинтересовался я.

— Лежит у нас в дальней палате отставной секунд-майор Захар Лукич Бессонов. Старик гордый, нравный, всех вокруг себя переругал. Нога у него гниёт, жар третий день не спадает. А толку от нашего леченья нет. Цирюльник Фрол ему кровь пускает и банки ставит — без всякого проку. Никитин при нём как нянька мечется, а помочь не умеет. Штосс ходит, в скорбный лист что-то записывает да головой качает. Словом, все при деле, а майору всё хуже.

— И что же вы хотите от меня, Михаил Михайлович? — спросил я, хотя уже догадывался, к чему идёт разговор.

— Возьмите его себе. Целиком. Разберитесь и с хворью, и с самим майором, и со всей той братией, что вокруг него вьётся. Поставите старика на ноги, и будет вам штатное место, я первым за вас поручусь. А не сладите… — Робек развёл руками. — Что ж, значит, рано вам ещё.

Я молчал лишь мгновение. Гниющая нога, жар, нескончаемые кровопускания. Картина складывалась прескверная. Старик, которого все уже мысленно похоронили, да ещё Штосс со своим скорбным листом наготове, который только и ждёт, как майор помрёт на моих руках. Сильно это смахивало на ловушку. Но иного пути к ставке у меня не было. А за ставкой стояли и жалованье, и шпага, и твёрдая земля под ногами.

— Соглашаюсь, — сказал я.

Робек кивнул, и в блёклых его глазах мелькнуло что-то одобрительное.

— Не думал, что откажетесь. Ступайте. И вот что, Салтыков. Майор не подарок, но человек заслуженный, кровь за отечество проливал. Помните об этом.

Дальняя палата встретила меня сплошной бранью.

— Прочь! Все прочь, кровопийцы! Уморить меня вздумали⁈

На койке у стены метался грузный старик с багровым лицом и седыми бакенбардами. Над ним склонился Фрол с банкой в руке, а в ногах топтался растерянный Никитин. У окна пристроился Штосс и быстро строчил что-то в бумагах, не поднимая глаз.

— Захар Лукич, да угомонитесь вы! — уговаривал цирюльник, тыча банкой. — Дурную кровь спустить надобно, оттого и жар у вас.

— Я тебе спущу! Я тебе самому кровь спущу, цирюльня окаянная! — майор замахнулся костылём и едва не своротил табурет.

Я подошёл к койке и первым делом отвёл руку Фрола с банкой.

— Погоди-ка. Дай я гляну.

Цирюльник насупился, но банку опустил. Я откинул одеяло и едва сдержался, чтоб не поморщиться. Левая нога майора от колена и ниже раздулась, кожа на ней лоснилась и побагровела, а от старой, дурно зажившей раны на голени тянуло сладковатым гнилостным душком.

Антонов огонь стучался в дверь.

Так здесь звали гангрену, омертвение и гниение живой плоти. В моём веке с ней бились чистотой, ножом и крепкими снадобьями. А тут первейшим лекарством почитали кровопускание, отчего больные и мёрли один за другим. Старика жгло изнутри. Тело из последних сил отбивалось от заразы, что расползалась от гниющей раны, а Фрол со своими банками выпускал эти самые последние силы вон.

Снова он, мой главный враг в этом веке. Ланцет да банки.

— А вы ещё кто таков? — майор уставился на меня налитыми кровью глазами. — Молокосос! Тоже резать меня пришли? Не дамся!

— Резать вас пока что никто не собирается, — ответил я спокойно, продолжая ощупывать ногу. — А вот банки и кровопускание я отменяю. Сей же час.

В углу скрипнул стул. Штосс наконец поднял голову.

— Отменяете предписанное лечение? — переспросил он вкрадчиво, и перо его замерло над бумагой. — Извольте, извольте. Я запишу. И число поставлю, чтоб после не было промеж нас недоразумений.

Я обвёл взглядом застывшее перо Штосса, багровую ногу майора и растерянного Никитина. Все они ждали, что я оступлюсь. Что ж… Отступать было поздно. Майора предстояло вытаскивать — и из горячки, и из лап всей этой братии разом.

В итоге взялся я за этого пациента основательно. Два дня я бился за майорову ногу.

Кровь пускать я запретил, банки велел убрать, рану промывал вином да менял повязки, поил Бессонова крепким бульоном. И ждал. Ждал, когда нарыв под кожей вызреет и соберётся в одном месте, чтоб можно было выпустить его весь разом. Вскрывать недозревший гнойник — всё равно что недопечённый хлеб из печи тащить. Толку чуть, а навредить можно крепко. Тело само подсказывало срок, и я этот срок ловил. Опыта мне хватает.

Но…

Вот только времени мне никто давать не собирался.

На третье утро я вошёл в палату и сразу понял, что меня ждали. У койки майора стоял Фрол с пилою и кожаными ремнями, рядом топтался Штосс со своим вечным листом, а в дверях, мрачнее тучи, подпирал косяк сам Мейер.

Вот тебе и тихое утро.

— А, вот и наш чудо-лекарь! — процедил Штосс. — Извольте полюбоваться, господа. Третий день больной заживо гниёт, а господин Салтыков знай тряпицы меняет да бульончиком потчует. Кровь пустить — грех, банки — грех, и нож ему не люб! Чего дожидаемся, Салтыков? Покуда антонов огонь до самого сердца доползёт?

— Дожидаюсь, когда нарыв вызреет, — ответил я ровно. — Резать его нынче рано.

— Рано⁈ — Фрол хохотнул и любовно огладил пилу. — Вы на ногу-то его гляньте, барин. Она ж наполовину черна! Тут не зреть, тут пилить надо, покуда старик ещё дышит. Я этих ног на своём веку столько отнял… Ух если честно, тут и со счёту собьёшься.

— Много отнял, говоришь? — кивнул я. — А скольких после этого схоронил? Тех, кто под твоей пилой кровью истёк или от горячки сгорел? Их ты считал, Фрол?

Цирюльник насупился и засопел. Крыть ему было нечем, и он это знал.

— А ты послушай, Фрол, чего тут мудрёного, — продолжил я, обернувшись к цирюльнику. — Кровь ведь больному силу даёт. В ней та самая сила и ходит, что заразу давит. Ты кровь спускаешь, а вместе с ней спускаешь и силу. Оттого твои больные под пилой и гаснут. Ты сам, своими руками, последнее их оружие в таз сливаешь.

— Эк завернул, — Фрол сплюнул в сторону. — Деды кровь пускали, и отцы пускали, а вы… — он сдержался, чтобы не выругаться. — Вы всех умнее выискались? Так, что ли?

Я понимал, что этот конфликт продолжать нельзя, но всё же решил хотя бы часть его отстоять в свою пользу.

— А деды твои до скольких лет дожили? — бросил я. — До сорока дотягивали? Нет? То-то и оно.

Никитин у двери прыснул было, но под взглядом Штосса тут же осёкся.

Тогда вперёд выступил сам Штосс. Говорил он тихо, почти ласково, и оттого мне делалось ещё противнее.

— Дерзите. Ну-ну, — хмыкнул он. — Дерзостью вашей я уж не одну страницу исписал. И не только страницу. Нынче поутру я всё как есть доложил господину Сабурову. В Опекунский совет. Про то, как сверхштатный лекаришка, без году неделя при больнице, отменяет предписания старших да гробит заслуженного офицера своими мужицкими снадобьями! — он улыбнулся одними губами. — Так что хорохорьтесь, Салтыков, хорохорьтесь. Недолго осталось.

Вот оно как вышло… Предсказуемо. Через голову Робека пошёл, прямо к Сабурову. Хитро придумано. Если майор нынче помрёт, мне уже не ставки лишиться. Меня под суд отдадут за смертоубийство. А имя моё навеки сравняют с грязью. Штосс не ради забавы старался. Он мне петлю на шею вязал, неторопливо и со вкусом.

От двери подал голос Мейер, тяжёлый и недобрый.

— Это правда, Салтыков. Бумага в совете. Я вас не первый день знаю и скажу прямо: помрёт майор, и вытащить вас не смогу даже я. Тут уж недалеко и до суда. Думайте крепко, что творите! Допустите ошибку и… всё. Сами понимаете ведь!

Все они глядели на меня и ждали. И, если уж говорить честно… В эту минуту мне больше всего на свете хотелось развернуться да выйти вон. Пусть пилят, пусть пишут свои бумаги. Моё ли это дело, лезть под суд за чужого вздорного старика?

Только я уже знал, что не выйду. Не для того я в этом веке очутился, чтоб пятиться перед каждым Штоссом.

— Бумагу вы, господа, переписать уже не можете, это правда, — проговорил я вслух. — Зато ногу майору спасти ещё можно. Точно можно! И я её спасу. А коли не выйдет… Что ж, отвечу перед законом! Сам, один, за себя. Прятаться ни за чью спину не стану.

Штосс хмыкнул и снова обмакнул перо. А Мейер глянул на меня тяжело и долго, и мелькнуло в этом взгляде что-то, чего я прежде за стариком не замечал. Не то уважение, не то жалость к дураку, что сам лезет в петлю.

— Эй! — захрипел вдруг с койки сам пациент. С нами заговорил Бессонов. — Вы там не мою ли шкуру делите, стервятники? Чья нога-то? Моя нога! Вот и не дам её пилить, и весь сказ! Даже не думайте…

— Захар Лукич, — вкрадчиво сказал цирюльник Фрол, а затем шагнул к нему ближе. — Да ведь помрёте вы без того…

— И помру! — майор рывком приподнялся на локтях, седые бакенбарды встопорщились, глаза налились кровью. — Помру майором Бессоновым, при двух ногах, как меня мать родила! Да! Пусть лучше будет так. А калекой быть… Нет! Не бывать этому! Я эту ногу под Очаковом за матушку-Россию подставил, турка на неё принял! А ты её пилой? Прочь, коновал, убью!

Он сгрёб с тумбы оловянную кружку и запустил ею в цирюльника. Фрол едва успел увернуться, кружка с грохотом отскочила от стены.

Я молча наблюдал. Старик был очень плох. Но злость его меня даже радовала. Кто так лается да кружками швыряется, тот ещё цепляется за жизнь обеими руками. С таким работать можно. Хуже, когда больной тих и покорен. Вот тогда дело и впрямь к концу идёт.

Я отодвинул Фрола плечом и сел на край койки, у самого изголовья майора.

Он уставился на меня в упор.

— А вы… Молокосос безусый, вам и тридцати нет. Какой из вас лекарь?

— Тридцати нет, ваша правда, — согласился я. — Зато руки на месте и голова тоже. А вот вы, Захар Лукич, пожили на свете, да только ни один лекарь постарше меня ногу вашу так и не выходил. Может, пора и молодого послушать?

Старик хмыкнул. В мутных глазах его мелькнуло нечто похожее на любопытство.

Я ещё в первый день приметил главное. Рана на голени у майора была застарелая, годами не заживавшая. Свежий нарыв я бы понял, но эта язва тянулась с незапамятных времён, и кожа вокруг неё загрубела, как кора. А такие раны сами собой не гниют десятилетиями. Что-то должно сидеть внутри и точить плоть исподволь. У старого же вояки это «что-то» почти всегда одно и то же. Застрявший свинец, пуля или картечина, которую полковые костоправы не сумели выковырять на поле боя. Оставалось лишь проверить догадку.

— Захар Лукич. Гляньте-ка на меня. Только на меня, прочих не слушайте, — попросил я.

Майор недоверчиво покосился на меня.

— Пилить я вашу ногу не дам. Ни этому разбойнику, ни кому-либо ещё. Слышите? Но и врать вам не стану: лёгкого пути тут не будет. Скажите-ка мне: под Очаковом турецкий свинец из ноги вам доставали?

Старик замер. Что-то дрогнуло в его багровом лице.

— Не достали, — прохрипел он. — Лекари тогда руками развели. Не знали, что сделать. Сказали, что суждено мне вечно с этой заразой сидеть. Глубоко, мол, сидит, не подобраться. Так и хожу с турецкой пулей в ноге без малого двадцать годов. Металл этот никуда не убрался.

— А что ж её нынче-то разнесло? — спросил я. — Двадцать лет носили и горя не знали. А тут вдруг! Не ушибли ногу часом? Не падали?

Майор насупился, припоминая.

— Да было дело… С месяц тому с крыльца оступился, голенью о ступеньку крепко приложился. Думал, пустяк, поноет да пройдёт. А оно вон как обернулось.

— Вот вам и пустяк, — хмыкнул я и продолжил уже без улыбки. — Слушайте сюда, Захар Лукич. Свинец ваш в кости сидит давно, тело его обжило, в твёрдую скорлупу упрятало. Оттого годами хворь и дремала, лишь язвочка на голени не заживала. А как вы месяц назад ногу расшибли, скорлупу эту изнутри и проломило. И вся зараза, что копилась в кости двадцать лет, разом хлынула в ногу, точно плотину прорвало. Оттого нынче и жар, и гной, и антонов огонь у самого порога. Покуда свинец не вынуть, ни одна примочка не поможет. Нога так и будет гнить, хоть всю кровь из вас выпусти. А я его достану. Нынче же. Будет больно так, что белый свет адом покажется. Зато ногу вашу сохраню. Слово дворянина даю.

В палате стало тихо. Даже перо Штосса замерло над листом.

— Брешете, — выдохнул майор. Но в голосе его впервые проскользнуло хоть что-то непохожее на злость. Сквозь хрип пробилась отчаянная, цепкая надежда. Он поверил мне, хоть и боится это признать.

И это хорошо. Если у пациента есть надежда, значит, спасти его будет проще!

— Не брешу. Решайтесь, Захар Лукич. Иного пути у вас нет. Либо я нынче режу да чищу вашу рану… Что ж… Либо завтра вот этот господин, — я указал взглядом на цирюльника, — пилит по самое колено. Выбирайте, с кем остаться хотите. Но имейте в виду, что в одном из случаев останетесь без ноги.

Бессонов долго смотрел на меня. Грудь его тяжело вздымалась. А потом он откинулся на подушки и зажмурился.

— Ладно… Режьте, — выдохнул он. — Режьте! Чёрт с вами! Двадцать лет я эту дрянь в ноге таскаю, будь она проклята. Доставайте её из меня! Больше терпеть не стану. Давайте!

— Это безумие! — Штосс вскочил, перо его брызнуло чернилами. — Опомнитесь, Салтыков! Вы не лекарь, вы мясник! Без дозволения главного врача резать живого человека⁈ Я всё запишу. Каждое слово ваше, каждый промах. И час поставлю, чтоб после не отвертелись!

— Дозволение я получил, — закатывая рукава, оборвал я. — От единственного, чьё мнение имеет смысл, — я перевёл взгляд на коллегу. — Никитин! Кипяток, чистое полотно и мой футляр с инструментами. Бегом!

Никитин, белый как полотно, на миг застыл, глянул на меня круглыми глазами и кинулся вон. А Фрол попятился к двери, прижимая пилу к груди.

— Я в это не встреваю, — буркнул цирюльник. — Моё дело пилить, а не баловство ваше прикрывать. Случись чего, я ни при чём.

— Не встревать так не встревать. Да только без дела не стой, — я кивнул на дверь. — Неси водки, да побольше.

Фрол поворчал, но пилу отставил и за водкой сходил. Покуда Никитин бегал за кипятком да футляром, я не терял времени даром. Сейчас важнее ланцета было другое — то, чем я притуплю старику боль. Резать по живому, как режут здешние, под крик на всю больницу, я не привык, да и майор такого мог и не снести.

Настоящего усыпления, какое я знал в своём веке, тут не добыть ни за какие деньги. Оставалось одно, старинное да грубое: оглушить человека хмелем.

Мысль эта меня самого коробила. Нутро у майора и без того отравлено гнилью, а я туда же волью водки, добавлю печени работы, какой ей сейчас вовсе не надо. Да только выбор тут был не меж добром и худом, а меж худом и худшим. Без хмеля старик не вынесет ножа, боль и страх свалят его прямо под лезвием, и помрёт он скорее, чем от любой водки. Стало быть, вред от хмеля брал я в долг с расчётом, что после расплачусь, а вот болевой удар взыскал бы со старика всё и сразу.

Фрол принёс початый штоф. Я плеснул из него дополна в кружку, капнул туда болеутоляющей настойки, что всегда носил при себе, отмерив с оглядкой, чтоб боль приглушить, да дыхание старику не остановить. Грань тут тонкая, переступать её нельзя. И поднёс кружку к губам майора.

— Пей, Захар Лукич. Всё пей, до дна. Чем больше выпьешь, тем легче снесёшь.

Майор упрашивать себя не заставил, припал к кружке и осушил её жадными глотками. А дальше оставалось ждать. Хмель брал своё не быстро, ему нужно было время, чтоб разлиться по телу да затуманить старику голову. Я следил за майором и считал про себя. Вот веки его отяжелели, взгляд поплыл, брань на губах сменилась тяжёлым бормотанием. Зелье входило в силу. Полного бесчувствия оно не даст, на это нечего и надеяться, но самую злую боль притупит. Большего здешняя медицина дать не могла.

Никитин воротился скоро, с дымящимся тазом и моим футляром. Руки у него заметно подрагивали.

— Михайло Алексеич, — шепнул он, опуская таз, — а вдруг вас и впрямь под суд отдадут? Вы ж себя губите…

— Губил бы, кабы стоял да глядел, как старик заживо гниёт, — ответил я так же тихо. — Держите таз крепче и не дрожите. Понадобится мне твёрдая рука. А положиться тут больше не на кого. Держитесь, друг!

Никитин сглотнул, кивнул и вцепился в таз так, что костяшки побелели. Я мысленно его похвалил. Не сбежал, не бросил.

Склонился над ногой, нащупывая то место, где под кожей переливался, ходил волной гной. Вот он. Никитин уже сунул мне в руки промытый ланцет, и сталь привычно легла в ладонь.

И в этот самый миг майор захрипел.

Я вскинул голову. Лицо Бессонова на глазах из багрового сделалось землисто-серым, веки затрепетали, грудь заходила часто и неглубоко. Пальцы мои метнулись к его шее. Пульс частил, рвался, ускользал.

Зараза! Горячка разом взяла своё, тело сдавалось. Ждать, покуда хмель сморит майора целиком, было уже нельзя. Ещё минута промедления, и резать я буду уже покойника.

Времени не осталось. Ни на спор, ни на дозволения, ни на страх.

Я стиснул ланцет, выдохнул и вонзил лезвие в багровую кожу.

За спиной ахнул вбежавший с тазом Никитин. Перо Штосса застыло над листом. А я, не давая себе и мгновения на сомнение, повёл ланцет вниз, вскрывая нарыв во всю длину.

Сейчас всё и решалось. Покажись из раны густой гной, и старик будет жить, а я выиграю всё разом. Но режу я вслепую, в самой гнили, где годами тлела зараза подле кости да подле большого сосуда. И если вместо гноя ударит из-под лезвия алая кровь толчками, в такт пульсу, значит, вскрыло лезвие проточенный заразой сосуд, и герой Очакова истечёт под моими руками прежде, чем я успею кровь зажать. На глазах у троих свидетелей. И не видать мне тогда больше ни лекарского звания, ни честного имени.

И тут из-под лезвия показалась жидкость…

Я сильно рисковал. Шанс победить был «пятьдесят на пятьдесят».

Но…

Из-под лезвия толчком ударило наружу, и мне пришлось сдержать улыбку облегчения. Улыбаться сейчас точно не время. Невежливо показывать такие эмоции перед страдающим пациентом.

Но факт остаётся фактом — я смог. Победил!

Гной.

Густой и зловонный, он хлынул из раны. Не кровь. Гной!

В жизни не радовался я так дурно пахнущей жиже. Гной означал главное: нарыв был настоящий, я не ошибся, и вся дрянь, что копилась под кожей, теперь выходила наружу. Густой, под напором — значит, полость ещё оставалась отграниченной. Я успел.

А окажись вместо неё зловонная жидкость вперемешку с распадающейся мёртвой тканью — антонов огонь уже пожрал бы всю ногу, а следом и самого старика. А уж если вместо гноя кровь пошла бы, значило бы, что лезвие моё вскрыло проточенный заразой сосуд, и старик истёк бы под руками прежде, чем я унял бы кровь. Загубил бы я героя Очакова при свидетелях.

Майор под моими руками обмяк и перестал хрипеть. Распиравшее ногу изнутри давление спадало на глазах, и отрава, что гуляла по телу, уже не душила старика с прежней силой. Я надавил вокруг раны, выгоняя остатки, и гадость всё текла и текла в подставленный Никитиным таз.

— Жив, — выдохнул Никитин. — Михайло Алексеич, он же дышит ровнее!

— Дышит, всё идёт по плану, — я не отрывал глаз от раны. — Таз держите. Это ещё не всё.

Главное было впереди. Гной я выпустил, но корень беды сидел глубже. Я взял зонд, тонкий и длинный, и осторожно повёл его в глубину раны, к самой кости. Майор застонал, заворочался.

— Терпите, Захар Лукич, терпите, голубчик. Сейчас самое важное, — успокаивал его я.

Зонд уткнулся во что-то твёрдое. Не в кость, её я уже нащупал рядом. Это твёрдое было инородным металлом, засевшим в живой плоти намертво. Сердце моё застучало чаще. Вот она! Чёртова турецкая пуля.

Я взял из своего футляра щипцы, длинные, с тонкими губками, какими достают из ран засевшие пули, и, перехватив зонд, полез следом. Майор взвыл в голос.

— Фрол! — рявкнул я. — Хватит дуться у двери, иди сюда! Держи ему ногу, да крепче. Никитин, плечи!

Цирюльник, ворча, навалился майору на голень, Никитин притиснул плечи. Старик бился под нами, выгибался, сыпал бранью пополам со стоном. Глядел я на него и понимал, как тяжело ему приходится без полноценной анестезии.

Ведь в горячечном бреду чудилось старику, что снова он под Очаковом, в дыму и крови.

— Турки! Турки лезут! — хрипел майор, мотая головой. — Держать редут, ребята! Не отдавать!

— Держим, Захар Лукич, держим, — бормотал я, не отрываясь от раны. — Не отдадим мы ваш редут. Лежите смирно!

Я нащупал щипцами инородное тело, ухватил и потянул. Оно не поддавалось, засело крепко, вросло за долгие годы. Я тянул, проворачивал, чувствовал, как по лбу катится пот, а старик подо мной ревёт раненым медведем.

И вот оно подалось.

Я вытащил руку из раны, разжал щипцы. И на окровавленную мою ладонь легла пуля. Или, как её звал Захар Лукич — «турок».

Я разглядывал извлечённую находку. Расплющенный, почерневший комок свинца, не больше лесного ореха. Почти двадцать лет он просидел в ноге старого солдата, тлел в кости и едва не свёл человека в могилу. Жалкий кусочек металла. А сколько бед натворил!

— Гляньте, Захар Лукич, — я поднёс свинец к его лицу. — Вот ваш мучитель. Долго же он в вас сидел. Но больше вы от него не пострадаете.

Майор, бледный, мокрый от пота, скосил глаза на свинцовый комок у меня в руке. И вдруг по седым его бакенбардам покатилась слеза.

— Он! — прохрипел старик. — Он, проклятый. Я ж его под Очаковом… на бастионе принял…

— Тише. После расскажете. Теперь рану почистить — и спать.

Водка с настойкою, что я влил в майора перед разрезом, лишь притупили боль, целиком снять её им было не под силу. Местная анестезия в эту эпоху и впрямь оставляет желать лучшего, да иного у меня под рукой не было.

Без хмеля да капель старик не вытерпел бы. Помер бы от одной боли.

В моём веке я усыпил бы его наглухо, и он не почувствовал бы ни укола. А здесь о таком и не мечтали. Резали по живому, и стоял в больницах крик, от которого стыла кровь. Оттого хороший хирург в эту эпоху первым делом ценился за быстроту. Чем скорей режешь, тем меньше мучений.

Поэтому и я старался провести операцию максимально быстро. Приходится порой следовать не только правилам хирургии двадцать первого века, но и привыкать к местным законам.

Я промыл рану вином, крепким, какое сыскалось у Фомы Игнатьевича в смотрительской. Эх, знал бы кто, как мне здесь не хватало обыкновенного спирта да чистой кипячёной воды! В моём веке с такой раной легко разобрались бы антисептики, и закрыл бы я её наглухо без всякой опаски. А тут единственным моим оружием против заразы оставались вино, чистая тряпица да собственная дотошность. Оттого наглухо рану я зашивать не стал. Заложил в неё узкую полоску чистого полотна, чтоб остатки дряни выходили наружу, а не копились внутри.

К полудню майор уснул, и сон его был тих, без бредового метания. Я сидел рядом и щупал пульс. Час от часу он выравнивался, жар отступал. Тело, избавленное от свинца и гноя, наконец принялось залечивать само себя.

Штосс всё это время торчал в углу со своим листом, писать перестал давно. Когда сделалось ясно, что майор будет жить, он молча поднялся.

— Что ж вы не пишете, Иван Георгиевич? — не удержался я. — Самое время. «Сего числа сверхштатный лекарь Салтыков извлёк из ноги отставного майора турецкую пулю, кою прочие лекари не могли достать семнадцать лет, и тем спас больного от антонова огня». Извольте и число поставить. Чтоб после не вышло промеж нас недоразумений.

Турецкая война была семнадцать лет назад, просто майор постоянно округлял до двадцати.

Штосс глянул на меня так, будто я ему в душу плюнул. Сунул лист под мышку и вышел вон, не проронив ни слова. Донос его Сабурову оборачивался теперь против него самого. Отписал в совет, что я гублю заслуженного офицера, а офицер возьми да выживи. Неловко же ему будет перед дотошным Сабуровым!

В дверях появился Мейер. Давно ли он там стоял, я не приметил.

— Стало быть, пуля, — проговорил он, разглядывая свинцовый комок у меня в пальцах. — Семнадцать лет в кости, и ни один лекарь не догадался, — он покачал головой. — А вы, сударь, догадались. Откуда только в вашей голове всё это берётся, ума не приложу.

— Из наблюдения, Карл Фёдорович, — ответил я привычно. — Рана не заживает годами, стало быть, что-то ей мешает. Простая логика.

— Из наблюдения… — Мейер хмыкнул. — Ну-ну. Наблюдательный вы наш.

Он ещё постоял, поглядел на спящего майора и ушёл. А я понял, что отношение старшего лекаря ко мне переменилось окончательно.

Под вечер майор очнулся. Я как раз менял ему повязку. Он долго глядел на свою забинтованную, но целую ногу, потом буркнул, не подымая на меня глаз.

— Вы это… господин Салтыков… Я ведь вас коновалом обозвал. Молокососом. А вы мне ногу спасли. Простите уж старого дурака. Я сам уже не верил, что выйдет что-то дельное.

— Полно, Захар Лукич, — улыбнулся я. — Кто ж в горячке да под ножом ласковым бывает? Верно, никто. Так что поправляйтесь. Нога ещё послужит вам. Вот увидите.

— Послужит… — Майор отвернулся к стене, и широкие плечи его дрогнули. Не хотел старый солдат, чтоб я видел его эмоции.

Прошло три дня.

Майор шёл на поправку так бойко, что я только диву давался. Рана очищалась, жар не возвращался. А Захар Лукич, отъедаясь на больничных харчах, снова сделался ворчлив и криклив. Только теперь его брань звучала для меня как музыка. Бранится — значит живёт!

На третий день меня снова позвали к Робеку.

Главный врач встретил меня, не вставая из-за стола, но взгляд его блёклых глаз был куда теплее прежнего.

— Садитесь, Салтыков, — он отложил перо. — Майор ваш меня нынче утром обругал. Требовал бульону погуще да велел гнать в шею цирюльника с банками. Дерзкий бодрый старик, ничего не скажешь!

— Это добрый знак, Михаил Михайлович.

— Знаю, что добрый, — Робек чуть усмехнулся. — Пулю, которую вы достали, я уже изучил. Что тут сказать? Достойная работа, сударь. Вы своё доказали, — он коротко кивнул. — Нынче же отпишу в Опекунский совет, что беру вас в штат. Лекарем при больнице, на жалованье. Бумаги — дело небыстрое, недели две-три проволочки. Сабуров у нас — бумажная душа. Он своё возьмёт, долго возиться будет. Но слово своё я сдержу. Место за вами. Считайте, что вы теперь наш!

Неужто получилось… Чуть меньше месяца прошло, но мне всё же удалось. Штатный лекарь! Жалованье, права, твёрдая земля под ногами. То, ради чего я бился с первого дня в этом чужом теле.

По сути роль моя никак не меняется. Я буду делать то же, что делал последние недели. Одно лишь различие — не бесплатно! А деньги мне сейчас очень важны. Каждая копейка.

— Благодарю, Михаил Михайлович. От души.

— Меня после поблагодарите, делом, — Робек снова взялся за перо, но, помедлив, добавил: — И вот что ещё. Штосс на вас в совет отписал всё-таки. Думаю, вы уже могли об этом догадаться. Так я ту бумагу придержал у себя. Незачем совету кляузы читать, когда больной жив-здоров. Но и вы Штосса не дразните попусту, сударь. Уязвлённая змея злее вдвое.

— Учту, — кивнул я и покинул кабинет Робека.

Думал я о том, до чего же мне повезло с главным врачом. Иной на месте Робека дал бы кляузе ход да избавился бы от беспокойного новичка чужими руками — и всё на этом! А этот швед старой закалки сам меня прикрыл, да ещё и предостерёг. Видать, и впрямь не зря имя его сохранилось в истории. Побольше бы таких людей этому веку.

Сейчас ещё не время, но позже я бы с радостью с ним пообщался на разные темы. Медицинские и не только. Как минимум мне интересно разузнать историю оспопрививания. Робек сильно повлиял на процесс вакцинации.

Но сейчас не до разговоров. Ведь в палате майора меня поджидал сюрприз. Захар Лукич, отобедав, пребывал в благодушии и поманил меня к себе пальцем.

— Слушайте, Михаил Алексеевич. Присядьте-ка, — он понизил голос, будто собрался открыть великую тайну. — Я о вас всё думаю. Вы мне ногу спасли. А Бессонов добра не забывает. Денег у меня нынче негусто, отставная пенсия — слёзы. Зато связи остались.

Я навострил уши.

— Служил со мной под Очаковом один человек, — продолжал майор. — Лекарь полковой. С местными коновалами его и сравнивать не стоит. Настоящий мастер! Он на войне ноги пилил сотнями. А после в большие люди вышел, по военно-хирургической части. Ныне в Петербурге, в чинах ходит. Голова! Вот с кем вам знаться надобно, а не с цирюльниками всякими. Поправлюсь, встану на ноги и постараюсь свести вас. Не обещаю, что выйдет толк, человек он очень занятой. Но познакомлю точно. Даю слово майора. А там уж сами себя ему покажете.

Военно-хирургическая часть, значит…

Полковой лекарь, что вышел в большие люди. Чёрт меня подери, да ведь это — огромный шанс! Вот она, ниточка, которую ни за какие деньги не купишь. В моём веке такие знакомства решали целые карьеры. А уж в этом веке, где всё держалось на связях да покровительстве, и подавно. Имени майор не назвал, и когда сведёт, тоже не уточнил. Но даже одно обещание дорогого стоило.

— Буду благодарен, Захар Лукич, — сказал я искренне. — Поправляйтесь скорее.

Домой я вернулся в приподнятом духе. Весть о том, что мне выделили штатное место, Бутурлины встретили шумно. Барон хлопнул меня по плечу и велел Гришке нести наливки. Той самой московской, что чудом пережила Гришкину неуклюжесть. Сам я спирт внутрь не принимаю, но время с бароном проведу. Раз уж он так искренне за меня порадовался.

Дарья Гавриловна и прочие Бутурлины также меня поздравили.

Вот только за общим этим весельем точила меня одна навязчивая мысль. Поднявшись к себе, я придвинул свечу и в который раз занялся подсчётами.

Нынче двадцать восьмое августа. Шпагу деда я должен выкупить к Рождеству Богородицы, к восьмому сентября. Стало быть, в запасе у меня одиннадцать дней. Одиннадцать! А нужно двести тридцать три рубля ассигнациями.

Я горько усмехнулся. Жалованье штатного лекаря всего рублей триста в год, да и того ещё две-три недели ждать, покуда Сабуров бумаги перебирает. За одиннадцать дней с такого жалованья не выручить мне и десятой доли долга, хоть сутками без отдыха работать буду.

Нет… Честным лекарским трудом шпагу в срок не выкупить. Никак.

Оставался один-единственный путь к таким деньгам, и вёл он в сырой полуподвал к Силантию Поликарповичу Скопину. К его загадочному больному, о котором я старался не думать. Но избавиться от этих мыслей не мог.

Что ж. Деваться некуда. Пора уже выяснить, что мне предлагает процентщик.

К Скопину я отправился тем же вечером, не откладывая.

На сей раз процентщик пирогов не метал, сидел за конторкой и щёлкал на счётах. Завидев меня, он отложил костяшки и расплылся в сухой своей улыбке.

— А, Михаил Алексеевич! Голубчик! — он привстал. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Майора-то, говорят, с того света воротили, пулю из него достали? Весь Литейный гудит. Растёте, голубчик, растёте.

Каждый раз поражаюсь, как же быстро тут расходятся слухи. И ведь нет ни телефонов, ни интернета. А всё люди как-то узнают!

— Дело своё делаю, Силантий Поликарпович, — ответил я, садясь напротив. — А пришёл я вот зачем. Помните, сказывали вы про больного? Про того, что к обычным лекарям идти не может. Я надумал. Расскажите толком, что за человек и чем хворает. Тогда и решу окончательно.

Скопин пожевал губами, оглядел свой полуподвал. Была у него такая привычка, будто и в собственном убежище он опасался чужих ушей. Не первый раз уже такое наблюдаю.

— Что ж, — проговорил он тихо. — Кое-что скажу. Не всё. Всего пока что раскрыть нельзя. Но кое-что объясню. Чтоб вы понимали, во что встреваете.

Он наклонился ко мне через конторку.

— Особа эта… высокая. Очень высокая, Михаил Алексеевич. Куда выше, чем вы вообразить себе можете. Имени не назову, и не просите. За одно имя мне язык укоротят. А вам и того хуже. Живёт та особа взаперти, никого к себе не пускает, лица не кажет. А коли и выйдет к кому, то под вуалью густою, чтоб ни единой черты лица её не разглядеть.

— Чем же хворает? — спросил я, чувствуя, как любопытство во мне разгорается не на шутку.

Но я уже начал догадываться.

— А вот тут самое скверное, — Скопин понизил голос до шёпота. — Хворь у особы той… по лицу. Лицо ей портит, разъедает! Раньше, сказывают, красавицей она была писаной, а ныне в зеркало глянуть боится. Лекарей к ней звать нельзя. Всё разболтают, весь город прознает о её беде. А для такой особы огласка пострашнее смерти. Оттого и ищут лекаря тихого, нового, чужого в столице. Вы подходите идеально.

Вот оно что. Хворь, что разъедает лицо да требует молчания пуще могилы. Лекарю тут долго объяснять не надо. Я перебрал в уме все хвори, что уродуют человеческое лицо, и почти на всех мог бы поставить крест. Кроме одной. Той, что зовут здесь любострастной да французской болезнью. Той, о которой в приличном обществе и шёпотом-то поминать срамно. Если это она, то ясно, отчего такая таинственность. Высокая особа с французской болезнью. Да это же погибель всему роду, конец и чести, и положению, и доброму имени.

Сифилис. Скорее всего, о нём зашла речь.

— А как же мне лечить того, кого и видеть не дадут? — спросил я. — Лекарю в потёмках работать несподручно. Больного осмотреть надобно. Лицо увидеть придётся, не обессудьте.

Скопин закивал.

— Осмотрите, Михаил Алексеевич, осмотрите. Только не здесь и не у вас. За вами пришлют карету, ночью, без гербов. Повезут с занавешенными окошками, чтоб вы и сами не ведали, куда едете. Так уж заведено. Особа бережётся пуще глаза.

Вот уж не думал, что умудрюсь встрять в такую историю. В моём веке такое можно было увидеть только в каком-нибудь кино про шпионов или бандитов. А тут всё наяву.

Во что же я ввязываюсь?

— Берётесь, господин Салтыков? — Скопин впился в меня глазами. — Платят там… — он понизил голос ещё пуще и назвал сумму. — Сто пятьдесят рублей по итогу вы получите. Могу пообещать. Может, и больше — тут уж зависит от того, как хорошо отработаете.

Я едва не присвистнул. Это в пятнадцать раз больше, чем я беру с некоторых пациентов.

Рискованно. Но попытаться стоит.

— Так вы и шпагу, быть может, свою выкупить сможете, — тихо сказал Скопин, будто читая мои мысли. — Ну? Сведу вас, голубчик? Только уговор: ни единой живой душе. Ни барону, ни дружкам, ни попу на исповеди. Прознают — и обоим нам несдобровать.

Я молчал. Чутьё моё, что вело меня с первого дня в этом веке, выло в голос. Хотелось бросить всё это, отказаться. Дело казалось тёмным и пахло бедой. Высокая особа, тайна под страхом смерти, болезнь, которую в тысяча восемьсот пятом году не вылечит никто на свете, даже я.

Да, не вылечит. Я знал, чем лечат эту хворь здесь. Ртутью, что калечит больного похлеще самой болезни. И знал, что настоящее лекарство от неё придумают только через сто с лишним лет, ближе к моему веку. Будь у меня под рукой хоть толика тех снадобий! Но не было их. А были ртуть, чистота да мои знания. Кое-что я всё же мог. Загнать болезнь вглубь да вернуть особе её лицо я, пожалуй, ещё сумею. Но не более.

И всё же… Двести тридцать три рубля. Одиннадцать дней. Дедова шпага в закладе. Деваться мне некуда. А тут и деньги, и случай, какого вовек больше не сыщешь. Да и любопытство… Проклятое моё лекарское любопытство! Уже не даёт оно мне покоя.

— Берусь, — сказал я. — Сводите.

Скопин расплылся в улыбке и потёр сухие ладони.

— Вот и славно, господин Салтыков. Вот и славно. Ждите весточки на днях. Сведу вас куда надобно.

Домой я шёл затемно. И чем ближе подходил к дому, тем сильнее крепло во мне чувство, что нынче вечером переступил я какую-то черту. Назад дороги уже не будет.

Весточка от Скопина всё запаздывала, да дела не ждали. Через день после нашего разговора отправился я на Сенную, приглядеть кое-чего из припасов подешевле и заглянуть к травнику, что держал там лавку с сушёными кореньями.

Сенная площадь жила своей оглушительной жизнью. Орали разносчики, ржали лошади, пахло сеном, рыбой и горячими пирогами разом. Бабы торговались до хрипоты, мужики волокли мешки, шныряли в толпе карманники, высматривая ротозеев. В моём веке на этом самом месте раскинется станция метро и потечёт под землёй людская река. А ныне тут торговали сеном да репой. Даже и не верится, что эти места так сильно изменятся в будущем!

Я уже сторговал у травника пучок нужных кореньев, когда меня окликнули.

— Михайло! Михайло Алексеич, ты ли это⁈

Я обернулся. Голос узнал без труда.

Сквозь толпу ко мне протискивался Аркашка. Тот самый прихлебатель прежнего Михайлы, что отирался при нём по трактирам да пил за его счёт у Демута. Я-то надеялся, что отвадил его навсегда. Не тут-то было.

— Вот так встреча! — Аркашка похлопал меня по плечу. Дыхнул застарелым перегаром. Одет он был в обтрёпанный сюртук, лицо помятое, глазки так и бегали. — А я тебя обыскался, друг! Куда ж ты запропал? Ни в трактире тебя, ни в старых наших местах. Говорят, в лекаря подался, в больнице служишь? Ну и ну!

— Подался, — сухо ответил я, высвобождаясь из его объятий. — Мы с тобой уже виделись и говорили об этом. Забыл? Так чего тебе надо, Аркадий? Я тороплюсь.

— Да куда ж ты вечно торопишься! — он притворно обиделся. — Старых друзей чураешься? А ведь сиживали мы с тобой у Демута, бывало, до самых петухов. Эх! Глашу-то помнишь? А Дарьюшку? Весёлое было времечко.

Я насторожился. Никаких Глаш и Дарьюшек я, понятное дело, не помнил. Это были тени из жизни прежнего Михайлы, в которую я угодил как в чужой кафтан.

— К делу, Аркадий, — оборонил я. — Денег я тебе не дам, коли ты за этим.

— Денег? — Аркашка прижал руку к груди с видом кровно оскорблённого. — Да бог с тобой, Михайло! Я к тебе по-дружески, предостеречь, — он понизил голос и придвинулся ко мне вплотную. — Тут такое дело… Помнишь июль? То самое дельце? Которое ты по-тихому пытался решить.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — сухо ответил я.

Попытался его спровоцировать. Но Аркашка оказался хитрее, чем я думал.

— Ну! Не делай вид, что забыл. Грех такое забывать, Михайло! Так к чему это я всё вёл… Ах да! Объявился тут один человечек. Тебя ищет. Всё расспрашивает, где да как тебя сыскать. И уж поверь мне — не из добрых он, Михайло, ой не из добрых! Я-то по старой дружбе помалкиваю. Не хочу тебе навредить, поэтому язык за зубами держу. Да только язык, он ведь чешется… А у меня видишь как получается? И в горле сухо, и в кармане ветер гуляет… Так что скажешь? Понимаешь, к чему я клоню?

Вот ведь зараза…

Шантаж, завёрнутый в дружескую заботу. Аркашка знал что-то о прошлом прежнего Михайлы, о каком-то июльском деле, и теперь тянул из меня деньги за молчание. Беда была в том, что я понятия не имел, что за грех числился за моим предшественником. А спросить прямо нельзя. Это значит выдать себя с головой.

Но всё же о каком деле речь? Неужто предшественник мой не только пил, но ещё и преступными делами промышлял? Нет… Быть того не может. Только таких проблем мне и не хватало.

Я решил зайти с другого боку, выведать хоть что-нибудь. Нужно достать из Аркашки информацию. Чувствую, в опасное дело я ввязался. И видимо, это даже к лучшему, что я встретил этого пьяницу на Сенной.

— Что за человечек-то? — спросил я небрежно. — С лица хоть опиши.

— О-о, нет! — Аркашка замахал руками и опасливо оглянулся. — Этого я тебе задаром не выложу, Михайло. Скажу одно: дело ваше июльское не пустяк был. Как ты в тот раз… — он осёкся, поймав мой взгляд, и хитро прищурился. — Да ты сам всё помнишь не хуже моего. Гони полтину, и я развяжу язык до конца.

— Помолчишь ты или нет — твоё дело, — ответил хладнокровно. — А пугать меня не трудись. Чист я перед законом.

— Перед законом-то, может, и чист, — осклабился Аркашка. — Да человечек тот в суд на тебя пойдёт. А если и не пойдёт… решит с тобой иначе разобраться, — он вдруг перестал ухмыляться, и в бегающих глазках его мелькнуло что-то похожее на неподдельный страх. — Я ж тебе добра желаю, дурья твоя башка. Заплати малость, и я тебе всё про него выложу. Кто таков, чего хочет. Глядишь, и уберечься успеешь.

Я молчал, лихорадочно соображая. Дать ему денег значило признать чужую вину и навеки угодить к Аркашке на крючок. Отказать значило остаться в потёмках, не зная, откуда ждать удара.

— Не веришь мне? — Аркашка прищурился. — Думаешь, старый Аркашка пугает, цену себе набивает? А ты глянь вон туда, Михайло. Глянь, не боись.

Он мотнул головой в сторону, на дальний край площади.

В другой ситуации я бы ему не поверил. Решил бы, что это обычная уловка. Но почему-то сейчас интуиция подсказала мне, что обернуться надо.

В пёстрой толпе, привалившись к коновязи, стоял человек и смотрел прямо на меня. Смотрел в открытую, не таясь, будто давно меня приметил и лишь ждал, когда я его замечу. Лица этого я никогда прежде не видел. Но взгляд у него был тяжёлый.

И незнакомец, глянув мне в глаза, едва заметно усмехнулся. Оттолкнулся от коновязи. И не спеша двинулся через толпу.

Прямо ко мне.

Незнакомец шёл ко мне неспешно. Одет он был настолько грязно и неопрятно, что толпа расступалась перед ним сама. Никто не хотел к нему прикасаться.

Я остался на месте. Бежать было глупо да и некуда, а привычка хирурга держать голову ясной, когда дело пахнет скверно, не подвела меня и теперь. Я просто ждал и разглядывал того, кто ко мне шёл.

Высокий, поджарый, лет сорока. Выправка военная, плечи развёрнуты, ступает мягко, на правую ногу хромает. Старая рана, судя по всему. В колене или в бедре. Лицо у него узкое, желтоватое, скулы туго обтянуты кожей.

Печень. Сразу видно, что именно с этим органом у него серьёзные проблемы. Этот человек либо крепко пьёт, либо крепко болен, а вернее всего и то и другое разом. Через всю левую щёку тянулся белёсый рубец, какой оставляет обычно клинок.

Аркашка за моей спиной вдруг засуетился и попятился.

— Ну, я… это… Пойду я, Михайло, — забормотал он, не сводя глаз с незнакомца. — Дела у меня. После договорим.

И сгинул в толпе так скоро, что я и моргнуть не успел. Прыти его я не удивился. Удивило меня то, как побелел он, едва завидев этого человека с рубцом. Я трястись и убегать не собираюсь, но аккуратен буду. Человек передо мной, очевидно, опасный.

Поэтому точно нужно остаться. И разузнать, чем мой предшественник ему не угодил.

Незнакомец остановился в двух шагах от меня. Он оглядел меня с головы до ног, неторопливо. Неприятный взгляд. Так обычно лошадь на торгах осматривают.

— Михаил Алексеевич Салтыков. Вы ли это? — произнёс он. Голос его был ровный, холодный. В фильмах из моего века такой образ обычно давали каким-нибудь убийцам или бандитам.

Паршивое знакомство я завожу, ничего не скажешь.

— С кем имею честь? — спокойно спросил я.

— Имя моё вам без надобности, — он чуть качнул головой. — Я пришёл по делу июльскому. Думаю, его вы не забыли.

— Не припомню за собой никаких июльских дел, — сказал я.

Чистую правду, между прочим! Правда ведь не знаю, что там в июле случилось. Пусть моё заявление его разозлит, но дальше всё пройдёт по моему плану.

Он должен напомнить мне, что случилось месяц назад.

Уголок его рта дёрнулся.

— Память у вас, говорят, коротка на то, что помнить неудобно, — он понизил голос. — Так я напомню. Мне не трудно. В июле сели вы за карты в одном почтенном доме. И встали из-за стола шулером, пойманным за руку. Вы да приятель ваш, что вот сейчас так резво дал дёру. Передёргивали карты в две руки, обобрали человека на полторы тысячи рублей. А когда вас уличили, вы тому человеку плюнули в лицо и ударили его. При свидетелях.

Полторы тысячи. Шулерство в две руки. Плевок и удар по лицу. Хорош же был мой предшественник, ничего не скажешь. Я с трудом удержался, чтобы не выругаться матерно. Одно дело заложенная шпага, другое…

Полторы тысячи рублей! Да откуда ж такие деньги взять?

Я стоял и слушал про чужие грехи, что повисли теперь на мне тяжким чужим долгом. И понимал, что обнаруженные ранее проблемы — лишь вершина айсберга. Предшественник и весь девятнадцатый век уготовили для меня куда больше пакостей, чем я полагал.

— Допустим, — проговорил я, не дрогнув лицом. — И что же тот человек? В суд на меня подаёт?

— В суд? — незнакомец усмехнулся одними губами. — Шулера в суд не тащат, Михаил Алексеевич. И к барьеру не зовут. Разве вы не знаете? К барьеру зовут равного. Так что дуэлью вы не обойдётесь. Шулер чести лишился сам, своими руками. Таких, как вы, учат иначе. Тихо, по-свойски, чтоб чужой глаз не видел. Тот человек не из тех, кто прощает плевок в лицо. И он велел передать вам, что время платить пришло. Никуда вы теперь не денетесь.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Здесь сказано, где и когда должна состояться встреча. Срок вам неделя. Явитесь сами, вернёте полторы тысячи да ответите за плевок. Или же… — он чуть склонил голову, — мы навестим вас сами, в доме барона Бутурлина. А там уж как выйдет. Позор вам будет точно, в этом не сомневайтесь. А уж касаемо телесной боли… Посмотрим.

И пошёл прочь всё так же неспешно. Будто для него это — прогулка. Словно он и не угрожал мне только что, а лишь мирно побеседовал.

Я развернул лист уже один. Несколько строк твёрдой рукой. Трактир на Васильевском острове, день через неделю. Полторы тысячи рублей.

У меня пересохло во рту. Полторы тысячи! Да у меня и двухсот не наберётся, чтоб шпагу деда выкупить. Какие там тысячи?

Едва незнакомец растворился в толпе, как из-за лотка с репой вынырнул Аркашка. Бледный, протрезвевший разом.

— Видал, кого принесло? — зашептал он, цепляясь за мой рукав. Пальцы его дрожали. — Я ж говорил, не из добрых. Ну что, вспомнил июль-то? Как мы с тобой того толстосума в две руки обчистили, а нас и накрыли? Я уж думал, замяли, обошлось. Ан нет.

— Кого обчистили? Кто тот человек? — я перехватил его руку, не дал улизнуть. — Говори!

— Не-е-ет, — Аркашка замотал головой и попятился. — Имени я и шёпотом не назову. Ты вон плюнул ему в рожу да в зубы заехал, тебе и расхлёбывать. Моё дело другое. Я ничего плохого не сделал, только карты держал! Так что… Прощевай, Михайло. Я тебя по-дружески предупредил. Всё, теперь мы квиты. А что дальше с тобой будет — твои проблемы!

И сгинул, теперь уже окончательно.

Тьфу ты, больно он мне нужен! Я только рад тому факту, что этот Аркашка от меня отвязался. Беда только в том, что заместо него появились новые проблемы.

Я остался стоять посреди галдящей Сенной. Обдумывал произошедшее.

Вот, значит, какое наследство оставил мне прежний хозяин этого тела. Картёжный шулер, пойманный за руку, плюнувший в лицо человеку, которого мне теперь и не вспомнить. Полторы тысячи, которых у меня нет, и неделя сроку. А не явлюсь, так придут к Бутурлиным, под ставший мне родным кров.

Этого я допустить не могу!

Прежде всего надо выяснить, кто этот обиженный богач и чего от него ждать. А кто в столице знает всех и каждого, как не Силантий Поликарпович Скопин? Вот с него и начну. Заодно про тайную больную напомню.

Деньги мне теперь нужны как никогда.

Ничего. Выкручусь. И все эти проблемы я разгребу и переживу. Выйду победителем.

Ещё повоюем!

Назавтра, едва переступил я порог больницы, в нос мне ударил такой крепкий дух уксуса, что аж глаза заслезились. Это кто ж такую дрянь учудил? На добрую засолку огурцов и то меньше уксуса уходит!

Посреди палаты, засучив рукава, орудовал Фрол. Цирюльник тёр уксусной тряпицей лавку, на которой и так уже чисто — хоть обедай! Рядом на полу были расставлены медные тазы, и в каждом мокли инструменты. Никитин жался в углу с кислой миной. Похоже, мой коллега и сам был не в восторге от происходящего.

— Михайло Алексеич! — Фрол выпрямился, сияя от гордости. — Глядите, как у нас нынче чисто! Я ведь теперь по-вашему, по-научному всё делаю. Заразу-то, её чистотой бить надо, вы сами сказывали.

Что-то у меня дурное предчувствие насчёт всего происходящего. Когда Фрол берётся за дело с этаким огнём в глазах, добра не жди.

— Похвально, Фрол, — осторожно сказал я. — А скажи-ка мне, отчего у тебя больные некормленые? Полдень на дворе.

Фрол замялся, поскрёб в затылке.

— Дак это… Посуду я всю в кипятке выварил, по-вашему. А она остыть не успела, обжигаешься. Вот и ждём, покуда простынет. С утра ждём.

Я прикрыл глаза и досчитал про себя до трёх. Старый способ, позволяющий успокоить нервы. Надо взять свои эмоции под контроль — иначе вспылю.

Ну что тут скажешь? Заставь дурака богу молиться! Вот уж воистину хорошее подтверждение пословицы.

— То есть больные у тебя с утра голодные сидят оттого, что ты посуду обеззаразил, — уточнил я. — А посуду эту теперь не взять оттого, что она горячая, так?

— Ну… да, — Фрол виновато развёл руками.

Великолепно. Я-то хотел научить его медицине, а вышло, что вручил обезьяне бритву. Чистота больным во благо ровно до той поры, покуда они от неё с голоду не валятся.

— Накорми людей сейчас же, — велел я. — Холодным, тёплым, каким хочешь. А посуду вываривай с вечера, чтоб к утру простыла. Уразумел?

— Уразумел, Михайло Алексеич! — Фрол просиял и кинулся к тазам.

Не успел я перевести дух, как из-за перегородки выглянул больной с перевязанной рукой и поманил меня, опасливо косясь на цирюльника.

— Ваше благородие, заступитесь Христа ради, — зашептал он. — Фрол-то нас купаться гоняет по три раза на дню, в студёной воде из колодца. Говорит, вы так велели, чтоб всё чисто было. Я и без того мучаюсь. Жар меня не покидает. Горю лежу, а он меня знай водой поливает. Этак и до могилы недалече…

Час от часу не легче! Я медленно обернулся к Фролу, и тот под моим взглядом начал бледнеть.

— Фрол. Больного в горячке колодезной водой окатываешь? Зачем?

— Дак чистота же, Михайло Алексеич! — цирюльник захлопал глазами и прижал к груди мокрую тряпицу. — Вы ж сами наказывали, чтоб мытый был да чистый…

Вот уж не думал, что столкнусь с такой проблемой. Изначально я полагал, что люди моим методам не станут верить. Так оно и есть, большинство не верит — и это нормально.

Но Фрол делает всё в точности до наоборот. Выполняет мои указания с излишним рвением.

— Чистота больному во благо, когда ты руки перед раной моешь да повязку свежую кладёшь, — уточнил я. — А студить человека в лихорадке значит в гроб его торопить. Ещё раз окунёшь больного в студёную воду, я тебя самого в ту лохань головой суну. И подержу. Усвоил?

— Усвоил, Михайло Алексеич, — пролепетал он и спрятал руки за спину, как нашкодивший мальчишка.

Я думал, на том и кончится. Но куда там!

— А ещё я, Михайло Алексеич, кровь нынче никому не пускал! — гордо доложил он мне вдогонку. — Вы ж сказывали, кровопускание — первейший вред. Так я ланцет вовсе припрятал. Хоть проси, хоть деньги суй — не дам кровь пустить, и весь сказ!

Вот тут я насторожился всерьёз, и в животе у меня нехорошо потянуло. Кровопускание я и впрямь полагал главным своим врагом в этом веке. И всё же изредка случались такие хвори, при которых малая кровь шла больному на пользу.

— Постой. Совсем никому не пускал?

— Ни единой душе! Купчихе вон с Мещанской отказал, как она ни молила.

Я тут же пошагал к указанной койке. Полная женщина лежала на спине, лицо багровое, дышит тяжело, коротко, а на виске бьётся вздувшаяся жила. Тронул её запястье. Пульс под пальцами скакал тугой и частый. Можно даже сказать — молотом бил! Жар шёл от её кожи, как от печки.

Грудная жаба, прикинул я. Вот-вот хватит удар. Скорее всего, у женщины развилась стенокардия. Да и давление, вероятно, подскочило под самые небеса.

Вот он, тот редкий случай, когда старое доброе кровопускание и впрямь сняло бы напор, дало бы телу передышку, поскольку иных средств под рукой нет. Ирония судьбы. Месяц я воевал с ланцетом, а нынче сам велю его достать.

— Фрол, неси ланцет. Этой — пускать. Живо.

Цирюльник уставился на меня, разинув рот.

— Так вы ж сами велели…

— Знаю, что велел. Позже с тобой это обсудим. Кровь может быть для человека и ядом и лекарством. На всех общее правило не придумаешь. Этой женщине нужно пускать, покуда удар её не свалил. А молодому майору с гнилой ногой — ни единой капли. Вот тебе и вся наука. Усвоил?

— Усвоил, — пролепетал Фрол, хватая ланцет. — Мудрёно у вас, барин. То нельзя, то можно…

— Медицина, брат, дело тонкое.

Я сам отворил купчихе вену и выпустил с полчарки тёмной густой крови, не более. Багровость с лица её сошла, дыхание мало-помалу выровнялось, жила на виске унялась. Пациентка охнула, обмякла на подушках и забормотала благодарности пополам с молитвой.

Паршивый метод. Не стал бы я им пользоваться, будь под рукой нечто иное.

Но до иного ещё дожить нужно. Есть у меня задумки, как изменить некоторые направления медицины. Но спешить с этим нельзя. Для начала нужно провести ряд экспериментов.

Фрол стоял рядом, мял в руках окровавленный ланцет и глядел на меня как-то по-новому. Помялся, потом выговорил, уставившись в пол.

— Михайло Алексеич… Вы это… Не серчайте на меня за прежнее. Я ведь поначалу чего к вам липнул? Думал, выведаю ваши хитрости лекарские да сам приторговывать стану. А вы меня осадили, банки мои с рожками отняли. Я и разозлился, дерзить вам начал. А ведь по чину мне не положено. Наказать вам меня надобно было. Эх, каюсь. Дурак был. А нынче гляжу — вы и впрямь людей с того света таскаете. Уж лучше я при вас подмастерьем буду, чем сам по себе коновалом.

Так вот в чём дело… Наконец-то всё встало на места. То-то Фрол первое время всё высматривал мои приёмы. А как смекнул, что я ему ремесло рушу да доходы рублю, так и окрысился. Хотя, вероятно, ему Штосс что-то нашептал. Неприятный разговор у нас впервые возник именно в момент, когда судьба майора решалась.

Что ж, зла на него нет смысла держать. Обычная история. Человек держится за свой кусок хлеба зубами, а кровопускание этот кусок ему до меня и давало.

Я положил ему руку на плечо.

— Не серчаю, Фрол. Только запомни одно: цени дело, а не мою милость. Будешь работать как должно, цены тебе не будет. Лучше давай вместе трудиться. И помогать друг другу. Так обоим будет проще. Уговор?

— Уговор, Михайло Алексеич! — Фрол расплылся в улыбке и бешено закивал.

Никитин, всё это время жавшийся в углу, осторожно подал голос.

— Михайло Алексеич… а ведь Фрол всей цирюльне про вашу науку растрезвонил. Теперь по всему Литейному инструмент в уксусе мочат да посуду выкипячивают. Третьего дня один цирюльник клиенту чуть бороду уксусом не сжёг.

Проклятье…

Я устало потёр переносицу. Прекрасно! Мои знания расходятся по ближайшим районам Петербурга. И с одной стороны, именно этого я и желал. Но пока что получается так, что знания эти обрастают такой дурью, что хоть стой хоть падай. Войну за здоровье я затеял большую, а воевать, выходит, придётся не только с невежеством, но ещё и со своими же чрезмерно активными союзниками.

Никитин потупился, словно сам был в том повинен. Парень он был добрый, да робкий, и чужие промахи переживал тяжелее собственных.

— Я-то им толкую, Михайло Алексеич, что не так оно всё надо, — вздохнул он. — Но народ запутался. Так что решил пока в это дело не лезть.

Тут он прав.

Выходит, что коллеги меня слушают, но не слышат.

И лучший способ это исправить — взять да расписать всё это на бумаге, толком и по порядку.

Печатное наставление для лекарей. А что? Слово на бумаге живёт дольше да и врёт меньше, чем оно же в устах Фрола. Об этом стоило подумать на досуге.

Что ж, с этой бедой я как-нибудь слажу после. Сейчас у меня и без того дел хватает.

Вечером весточка от Скопина не заставила себя ждать. Гришка принёс клочок бумаги, переданный, по его словам, мутным мужичонкой у самых ворот. Две строки Скопинской рукой.

Нынче в полночь нужно быть готовым, за мной пришлют.

К полуночи я стоял у ворот. Карета вынырнула из тумана. Было темно, я едва мог её разглядеть. На ней даже фонарей не горело. Дверца отворилась, и я полез внутрь.

В карете я оказался не один. На завешенном плотной тканью сиденье, в углу, сидела пожилая женщина в чёрном. Лицо строгое, губы поджаты, на коленях чётки. Она оглядела меня с головы до ног, и по одному этому взгляду я понял, что та мне не доверяет.

— Садитесь да помалкивайте, — сказала она вместо приветствия. — И штору не трогайте. Не вашего ума дело, куда едем.

— Добро, — спокойно ответил я. — Меня уже предупредили. Сделаю, как говорите, спорить не стану.

Карета тронулась. Колёса застучали по мостовой, потом свернули, потом ещё раз, и скоро я перестал понимать, в какую сторону мы катим. Возили нарочно кругами, чтоб я не запомнил пути. Разумно. На месте этих людей я поступил бы так же.

Старуха молчала, перебирала чётки, а потом не выдержала.

— Молодой больно, — проворчала она, оглядывая меня снова. — Прежний-то лекарь хоть в годах был, степенный. Хотя… толку с него вышло чуть.

— Стало быть, был и прежний лекарь, — подхватил я. — И что же, помог он госпоже вашей?

— Помог, — старуха недобро усмехнулась. — Залечил так, что краше в гроб кладут. Снадобьями своими всю извёл. Барыня после его микстур по три дня с постели не вставала. Трясло её, зубами стучала, дёсны чёрные сделались.

А все эти симптомы старушка явно не выдумала.

Я насторожился. Картина складывалась скверная и до боли знакомая. Похоже, прежний лекарь лечил госпожу ртутью. Так уж тут заведено. И тяжко люди такое лечение переносят. Но об этом я пока решил промолчать.

— А чем же барыня хворает? — спросил я как можно безразличнее.

— Приедем — сами увидите, — старуха поджала губы. — Только уговор, лекарь. Что увидите, что услышите — всё при себе держите. Барыня наша и без того от стыда сгорает. Будете болтать много… — она выдержала паузу.

— Не буду, я понял, чем это чревато, — спокойно ответил я.

До меня уже дошло, чем мне пытались пригрозить. На дне Невы я окажусь, если нарушу обещание. Но нарушать его я не планирую. Как-никак, врачебная тайна мне всегда была ценна и важна. Не только в этом веке.

Сколько мы ехали, сказать трудно. В какой-то миг карета встала, дверца отворилась, и старуха повела меня сама. Под ногами захрустел гравий, потом пошли ступени, потом мягкий ковёр. Дом был богат не по-простому. Высокие потолки, лепнина, позолота на дверях тускло отблёскивала в свете одинокой свечи. В прошлой жизни такие хоромы видел я разве что в музеях. Куда меня занесло, я старался не гадать.

Старуха остановилась перед высокой дверью и постучала. Изнутри отозвался женский голос, низкий и хриплый.

— Пройдёмте, — бросила мне старуха и первой переступила порог.

Внутри пахло воском, лекарствами и чем-то ещё — сладковато-приторным, от чего у меня рефлекторно дрогнули ноздри. Этот запах я знал. Так пахнет хворь. Та хворь, что подъедает живую плоть изнутри.

У дальней стены, в глубоком кресле, сидела женщина. Тёмное платье, прямая спина, руки сложены на коленях. Лица было не разглядеть, его скрывала плотная тёмная вуаль, спадавшая с высокого убора до самой груди.

Я поклонился. Покуда длилось молчание, глаз мой делал привычную работу. Руки на коленях были уже не юные, с тонкими морщинками у запястий, но холёные, никогда не знавшие работы. Женщина за тридцать, может, и под сорок, из самых верхов. По одной осанке видать, такую спину ставят с детства, гувернантками да корсетом.

— Вы тот лекарь, которого посоветовал наш общий знакомый, — произнесла она. Голос низкий, хриплый, надтреснутый.

— Он самый, сударыня.

— Сударыня… — она горько усмехнулась. — Давно меня так не звали. Что ж вы встали в дверях? Подойдите. Или брезгуете, как прочие?

— Лекарю брезговать не пристало, — ответил я и шагнул ближе.

Я опустился на одно колено у кресла, чтоб свеча падала ровнее. Старуха за спинкой дёрнулась, но барыня остановила её движением руки. Я взял её запястье, нащупал пульс.

Частый, слабый. Почти что нитевидный. Бледность кожи сильная. Тут не только в инфекции дело. Ещё и анемия присоединилась.

Анемия… Как же много её в этом веке!

— Мне нужно видеть ваше лицо, сударыня, — сказал я тихо. — Иначе я, считайте, слеп перед вашей болезнью.

Повисла долгая тишина. Потом она медленно, обеими руками, подняла вуаль.

Я готовился к худшему. Мне предстояло столкнуться с крайне неприятным недугом.

Наконец, в свете свечи я увидел лицо дворянки. Некогда красивое, но сильно изменившееся. Кожа на лбу и щеках в багровых язвах с серой коркой. Хорошо ещё, что переносица не провалилась внутрь. Я ещё могу помочь.

Возможно, могу.

Сомнений не осталось. Сифилис. Та самая французская болезнь, как её тут зовут. В моём веке я знал о ней всё.

Знал, что болезнь эта заразная и передаётся в основном через постель, от человека к человеку. Начинается она тихо и обманчиво. Сперва, на первой своей поре, там, где зараза вошла в тело, вскакивает одна твёрдая язвочка. Не болит, не беспокоит и через малое время заживает сама. Человек и рад. Обычно думает, что всё обошлось. А зараза тем временем уже расходится по всей крови.

Знал я и то, что потом, на второй поре, спустя недели, а то и месяцы, выступает по телу сыпь. По ладоням, по подошвам, во рту, по лицу. Кожа идёт язвами, волосы лезут клочьями. То затихнет, то снова вернётся, и редко кто понимает, что это всё та же хворь.

Вот на этой второй поре, тяжёлой и запущенной, и застряла моя больная. Скверно, очень скверно, да только это меня и обнадёжило. Зараза изуродовала ей кожу, но до кости ещё не добралась. А кожа, в отличие от кости, заживает. Дай ей время и верное лечение, и эти язвы сойдут, оставив по себе разве что пятна да рубцы. Дотяни она до третьей поры, начни болезнь крушить хрящ и кость, и тогда нос провалился бы, и помочь лицу не смог бы уже никто на свете.

Но я успел. Едва-едва, но успел.

Лечить сифилис в эту эпоху умели только одним способом: ртутью. Втирали мази, давали пилюли, окуривали парами. Ртуть и впрямь давила заразу, да только сама была сильным ядом и калечила больного порой страшнее самой болезни. Настоящего лекарства от этой хвори не придумают ещё больше века, и у меня его не было.

Вылечить её начисто я не мог. Но кое-что мне было по силам. Остановить отраву, дать язвам зажить, очистить лицо и загнать болезнь вглубь, в спячку. Вернуть ей не прежнюю красоту, так хотя бы лицо, с которым можно жить и показываться людям. Уже немало.

И вот тут, вглядываясь в её лицо, заметил я то, что привлекло моё внимание даже больше, чем сама болезнь.

Так вот в чём дело…

Похоже, ситуация куда сложнее, чем я думал. Она не просто болеет.

Её ещё и убивают!

И велика вероятность, что сделать это хотят намеренно.

Дама сидела неподвижно, а я всё ещё не знал, сказать ей правду или промолчать?

С одной стороны, не дело лекаря пугать больного пустыми догадками. С другой стороны, если я прав и её травят нарочно, то молчанием своим я подпишу ей приговор.

Нет! Скрывать не стану. Но и говорить в лоб не буду. Поведу себя осторожно.

Всё-таки молчать об этом точно нельзя. Что даму убивают — сомнений быть не могло. И она об этом даже не догадывается.

Опасная ситуация.

— Скажите, сударыня, — встав на ноги, начал я, — прежний лекарь как вам помогать пытался? Часто давал ртуть? Помногу ли?

— Часто, — голос её хоть и был спокойным, но звучал устало. — Каждый божий день втирал мне мазь, поил пилюлями. Говорил, чем больше вотрёт, тем скорее зараза выйдет. А мне после делалось только хуже. Зубы вон шатаются, во рту язвы, руки не держат. Я уж думала, такова цена за лечение… Но так ли это? Я уже не уверена. Не знаю, кому верить…

Я слушал, и настроение моё от этой истории стремительно снижалось. Выходит, месяцами эту женщину губили. От таких доз человек гибнет быстрее, чем от самой болезни. Повидал я на своём веку отравленных ртутью, но чтобы так, упорно, до черноты в дёснах… Какой же это кошмар!

Нет. Не может быть такого. Должен ведь был лекарь остановиться, понять, к чему дело идёт? Тут явно творилось что-то иное.

— Сударыня, — проговорил я как можно мягче, — то, что лил в вас прежний лекарь, лечением не было. Ртути в вас столько, что вы угасаете от неё скорее, чем от хвори. Этакие дозы дают разве что тому, кого хотят свести в могилу.

Я ждал, что она заплачет или хоть возмутится. Но она лишь медленно опустила веки и замолчала, причём надолго. Потом по лицу её скользнула страшная, горькая усмешка.

— Свести в могилу, — повторила она тихо. — Стало быть, я не ошиблась. Я ведь давно это чуяла, лекарь. Чуяла, что меня под видом леченья в гроб сводят.

— Кому же это надо, сударыня? — спросил я тихо. — Кто желает вам смерти?

Она долго не отвечала. Потом качнула головой.

— Не спрашивайте, лекарь. Меньше будете знать, целее останетесь. Скажу одно: я вдова. А у вдовы, что осталась при имени, при деньгах да при чужих тайнах, врагов всегда довольно. И самые опасные из них улыбаются тебе в лицо и зовутся роднёй.

— А прежний ваш лекарь? — спросил я. — Где он теперь? Неужто не спохватился, что губит вас?

— Нет его более. Лечил меня всю весну да лето, а потом взял и пропал. Сказали, будто получил место доходное в дальней губернии да уехал, не простившись. Тихо так уехал, в одночасье. А на смену ему сыскали вас.

Интересно получается…

Я молча сложил в уме то, что услышал, и картина вышла прескверная. Прежний лекарь, по всему, и не злодействовал вовсе. Лил ртуть по горло, как льют тут все, искренне веря, что гонит заразу. А кто-то стоял у него за плечом и следил, чтоб усердный дурак не одумался да не сбавил дозу. Орудие. Слепое орудие, которым орудовали чужие руки, и спроса с него никакого. Лечил признанным средством, старался, что с него возьмёшь?

А как сделал своё дело да стал не нужен, так и сгинул в одночасье в своей дальней губернии. Или где подальше.

Погодите-ка… Ведь меня-то позвали ему на смену. Стало быть, и от меня ждут ровно того же. Чтоб я, не задавая лишних вопросов, добил больную. А я возьми да поломай им всю игру.

Хотя… Не факт. Тут ещё не известно, кто нанимал предыдущего лекаря. Почему-то я сомневаюсь, что Скопин затащил меня в это дело ради того, чтобы я навредил вдове.

Из-за чего её вообще хотят убить?

Наследство, которое кому-то не терпится прибрать к рукам? Тайна, которую кто-то жаждет похоронить вместе с ней?

Гадать можно было до утра. Одно я понял твёрдо: влез в змеиное гнездо, и теперь, спасая эту женщину, наживаю себе врагов, которых и в лицо не знаю.

Но со всем этим я разберусь после. Сперва дело.

— Постойте, лекарь, — дама подняла руку, останавливая меня. — Коли надежды нет, скажите прямо, нынче же. У меня есть чем распорядиться, покуда руки слушаются да голова ясная. Лучше горькая правда, чем чужая жалость. Поклянитесь, что лгать мне не станете.

Понимаю. Она не столько боится болезни да смерти, сколько обмана.

— Клянусь, — ответил я коротко. — Дурного скрывать не стану, сударыня — ни нынче, ни после. Слушайте же правду. Надежда у вас есть.

Под вуалью прозвучал короткий прерывистый вздох.

— Первое и самое главное, — продолжил я. — Никакой ртути. Ни мази, ни пилюль, ни порошков. Всё, что оставил прежний лекарь, велите выбросить нынче же ночью. Сейчас ртуть для вас чистый яд, и каждый новый приём подвигает вас к могиле.

— А болезнь? — глухо спросила она. — Чем же тогда заразу унять?

— Дойдём и до заразы, дайте срок! Ртуть и впрямь хворь эту давит, тут прежний лекарь не врал. Беда в том, что лил он её без меры, оттого и травил вас вместо леченья. А яд этот очень тонкий. В большой дозе он убивает, а в малой лечит… Но лечит только в том случае, если человек знающий точно всё отмерил. Вот и вся премудрость.

Я говорил и сам при том думал, что в этом и заключен весь мой козырь. Никакого чудо-снадобья у меня и в помине не было. Был лишь простой навык, отмерять отраву по уму, когда здешние лекари это делать не умели. Они травят больных от усердия, лишь бы поскорей вылечить. А я стану давать её по капле и в адекватный срок.

И всё же напоследок мелькнуло у меня в голове ещё одно средство. Дикое, отчаянное, до которого этот век дойдёт ещё нескоро. Зараза, что губила мою больную, до смерти боялась жара. Сильного, такого, в каком сгорает и сама.

Я знал это твёрдо. Много позже, через сто с лишним лет, один венский доктор додумается лечить эту хворь жаром, и за то ему дадут высшую учёную награду. Хитрость в том, чтобы нарочно вселить в больного другую болезнь, ту, что бьёт жестокой, но понятной лихорадкой.

Например, малярию. Болотную лихорадку. Тело горит несколько дней кряду, в этом пламени гибнет французская зараза, а после саму лихорадку гасят хиной, и человек встаёт на ноги.

Я перебрал в уме всё, что знал, и убедился, что средство это мне по силам. По-настоящему по силам, не на словах. Заражать станут не укусом и не наговором, а кровью. Взять свежей, тёплой крови у того, кого как раз бьёт приступ, когда зараза в жилах гуще всего. А потом впустить её здоровому в надрез поглубже, не мешкая, пока кровь не остыла.

А лихорадящих у меня в палатах хоть отбавляй, болот вокруг Петербурга много, и каждую осень люди валятся с этим недугом. И хинная кора, чем гасят потом малярию, у меня под рукой. Я с ней уже работал.

Перебрал я мысленно и другие варианты, как вызвать жар. Да только все они тут не годятся. Хорошие снадобья мне без чистой химии и оборудования не сделать. А если сделаю некачественно, нанесу ещё больше вреда.

Нет. Из всех вариантов подходит только болотная лихорадка, а затем хина.

Есть, правда, одна проблема. Сейчас дама ослаблена. И, скорее всего, лихорадка быстрее убьёт её, чем сифилис. Это не лечение выйдет, а казнь. Да и здоровый-то не всякий такую горячку перенесёт, а уж эта и подавно сгорит.

Сперва выгоню из неё ртуть, укреплю организм. А потом уже вернусь к задуманной тактике.

— Сделаем так, — продолжил я. — Покуда вы отравлены, ртути не дам ни крупицы. Сперва выгоним прежний яд, откормим вас, дадим язвам затянуться. Недели три, а там поглядим. Окрепнете, и тогда ртуть пойдёт снова, только из моих рук. По крохам, с адекватным перерывом, в свой срок. Извести заразу начисто не выйдет, такого никто на свете не умеет. А вот придавить её и усыпить надолго мне по силам.

— А пока что как мне лечиться? — тихо спросила она.

— А пока так, слушайте… Кормить вас нужно сытно и часто. Мясо, печёнка, яйца. Язвы на лице обмывать крепким вином дважды в день, чистой тряпицей, и всякий раз свежей, а старую тут же в огонь. Покой, сон и ни единого из прежних снадобий больше не пить. Дальше всё должно быть строго по моему приказу.

Я помолчал, прикидывая, как сказать о следующем, не напугав её пуще прежнего. Хворь у дамы была заразная, и молчать о том я не имел права.

— И ещё одно, сударыня. Болезнь ваша прилипчива. Передаётся она от тела к телу, через касание гнойных язв да через общую с больным постель. Покуда язвы открыты, держитесь от домашних особняком. Посуда, бельё, полотенца пусть будут у вас свои, и чтоб никто иной их не касался.

Я кивнул на старуху в чёрном.

— И ей язв голыми руками трогать не давайте. А после всякой перевязки пусть моет руки. Иначе сама сляжет с такой же болезнью.

Старуха поджала губы, но смолчала.

— И долго ли мне так лечиться придётся? — спросила дама.

— Долго, сударыня. Не стану лгать. Я буду наведываться к вам не одну неделю, и, может статься, не один месяц, покуда не подниму вас на ноги. Вылечить вас начисто невозможно. Пока что, к сожалению, иного выхода у вас нет. Хворь эта такова, что её не одолеет разом никто на свете. Но остановить отраву можно. Жить вы будете. И лицо я вам вернуть постараюсь. Не прежнее, конечно. Былой красоты уже не будет. Но таким лицом, с каким можно на люди выйти, я вас точно обеспечу.

Я не пластический хирург. И даже если бы практиковал такое в прошлом, здесь бы мне повторить такое не удалось. Но это не беда.

Буду следовать иному плану.

— Вы первый, кто не сулит мне златых гор, — проговорила она. — И первый, кому я отчего-то верю. Будь по-вашему, лекарь. Ртуть выброшу нынче же.

Она кивнула старухе. Та вынула из складок платья кошель и сунула мне в руки. Я ощутил в ладони увесистую тяжесть монет.

— Тут пятьдесят рублей, задаток, — сказала дама. — Остальное получите по уговору, как обещано нашим общим знакомым. А станете рассказывать обо мне…

— Не получу ничего, кроме беды. Это я знаю, сударыня. Не беспокойтесь, тайны я хранить умею, — пообещал я.

Пятьдесят рублей… Я сжал кошель в кулаке. Как же всё-таки приятно, наконец, получить заслуженную сумму. После недель, когда считал я каждую копейку да ломал голову, где взять средства на шпагу деда, эта тяжесть в ладони была как глоток воды в жару!

Старуха повела меня к выходу. У самой двери дама окликнула меня.

— Лекарь! — я тут же обернулся на её голос. Женщина уже опустила вуаль, и голос её из-под чёрной ткани звучал едва различимо. — Берегитесь, прошу вас. Если вы правы и меня на самом деле кто-то пытался намеренно загубить… В таком случае вы тоже можете быть в опасности.

Она права. Убийца может быть рядом. Но я своё дело сделал. Предупредил. Дальше пусть разбираются сами. А если вдруг понадобится помощь лекаря — я приду.

И помощь моя понадобится, я это точно знаю. Моя работа с этой дамой только-только началась.

А старуха уже тянула меня прочь, в тёмный коридор.

В коридоре, вдали от дверей госпожи, она вдруг встала и крепко вцепилась мне в рукав. От прежней её спеси не осталось и следа.

— Послушайте, барин, — зашептала она, и голос её дрожал уже не от злости. Старуха была насмерть напугана. — Вы её вылечите. Постарайтесь, Христом богом прошу. Я ведь её, голубку мою, с пелёнок нянчила, на руках носила, краше её во всём свете было не сыскать. А нынче гляжу, как она день за днём гаснет, и поделать ничего не могу. Микстурами теми её поила, своими руками поила, дура старая, а они её, выходит, и травили, — она судорожно перекрестилась. — Коли вы её на ноги поднимете, буду вам по гроб жизни слуга верная. А обманете… Уж простите, барин, но… Так и знайте, я вас заколдую.

Пришлось сдержать смешок. Я в колдовство не верил и не верю. И даже тот факт, что переродился я в другом времени, переубедить меня не сможет.

Посмотрел в глаза старухи и тут же понял, что всерьёз воспринимать её угрозы не стоит. Стояла передо мной насмерть перепуганная женщина, что любит свою барыню больше собственной жизни. И я поневоле её зауважал.

— Не обману, — сказал я. — И вылечу. Вы мне только помогайте да не мешайте.

Вскоре увезла меня карета обратно в город. С полным кошелём, с верным путём лечения и с чужой смертельной тайной за пазухой.

На следующий день ближе к вечеру я заглянул к Лемке. Аптекарь нужен был мне, чтобы пополнить свои запасы. Корпии взять и договориться, кого он мне на той неделе пришлёт, а кого я ему.

Однако в аптеке на этот раз творился бардак.

Адам Васильевич метался от полки к полке, как муха в склянке. Седые волосы растрепались, очки сползли на кончик носа, по щекам пошли неровные красные пятна. Он хватал то одну банку, то другую, переставлял, бормотал что-то по-немецки и тут же ставил обратно не на место. На прилавке грудой лежали раскрытые книги, и над ними оплывали сразу три свечи, хоть на дворе ещё не стемнело.

— Адам Васильевич, — позвал я с порога. — Что у вас стряслось? На вас лица нет.

Он обернулся, и я увидел, как ходит у него кадык.

— Ох, господин Салтыков. Беда, беда у меня, — Лемке стиснул в руках какую-то бумагу так, что та хрустнула. — Ревизия. Из Физиката. Прислали уведомление, ревизор пожалует послезавтра поутру. Будет всё смотреть. Припасы, книги, порядок. Всё.

— Так в чём беда? Аптека у вас справная. Чисто, припас свежий. Пускай смотрит.

— Эх, кабы прежний ревизор, — Лемке понизил голос. — Тот ходил ко мне всякий год, старичок, божий одуванчик, по-немецки разумел. Глянет одним глазом, чарку выпьет, тем и кончится. Да спровадили его на покой. А новый из Физиката молодой, ретивый, выслужиться желает. Да ещё, на грех, вышло предписание строгое, велено по всем аптекам яды смотреть особо.

— С чего это вдруг они контроль усилить решили? — поинтересовался.

— Отравился, сказывают, кто-то где-то, не то нарочно, не то сдуру. Вот сверху и взъярились. Так что идёт он ко мне не чаю попить, а искать, к чему придраться, — аптекарь всплеснул руками и чуть не сшиб свечу. — А им бумага нужна. Рецептурный журнал, такса, всё по форме, по русскому закону. А я, господин Салтыков, я ведь как веду… — он сунул мне раскрытую книгу. — Вот, глядите. Сами изучите.

Я склонился над журналом. И сразу понял, отчего аптекарь побелел. Прописи он заносил вперемешку, где по-латыни, где по-немецки, через свои сокращения, понятные ему одному. В одном месте унцию обозначил росчерком, в другом драхму на свой манер назвал. Цены местами вообще не проставлены. Для самого Лемке оно, может, и стройно. Для чужого дотошного глаза — каша.

— Ревизор за такое по головке не погладит, — заключил я.

В этом вопросе я уже разобрался. Вести бумаги я ещё в прошлой жизни умел, а касаемо местных распорядков успел поучиться в Мариинской. Опыт теперь есть.

Надо помочь Лемке. Он слишком ценный союзник, да и в целом из него выходит отличный партнёр. Потерять такого я не хочу.

— Не погладит! — простонал аптекарь. — Штраф влепит, какого мне и за полгода не выплатить. А то и аптеку на замок, до разбирательства. Дело-то своё я знаю, господин Салтыков. Латынь, снадобья, вес — тут меня не подловишь. А вот форма ихняя, казённая… — он беспомощно развёл руками. — Журнал-то я веду, да по-своему, как привык. А ревизору подавай всё по уставу, по росписи, такса выверена, всякая склянка показана. Вот тут я и плаваю. Сколько лет тут, а строгого здешнего порядку так и не одолел.

Он рухнул на табурет и обхватил голову руками. Потом вдруг встрепенулся, воровато глянул на дверь и понизил голос.

— Михайло Алексеич. А что, если… Ну, как у нас в Ревеле, бывало, делали. Сунуть ему в руку. Тихо, по-доброму. Он посмотрит сквозь пальцы, и разойдёмся миром. У меня и отложено малость. А?

О взятке речь. Это он зря задумал. Лучше его отговорить. Не знаю, как на его родине обстоят с этим дела, но тут уж точно лучше не рисковать.

— И думать забудьте, Адам Васильевич.

— Отчего же? Все так делают.

— Оттого, что вам может не повезти с этим человеком. Он же на вас и донесёт, чтобы выслужиться перед вышестоящими чинами. И вот тогда вам уж не штраф, а заключение. Нет. Этой петли я вам на шею накинуть не дам. Поступим иначе.

— Так что же делать? — пожал плечами Лемке. — Закрыться, сказаться хворым? Авось отложат.

— Хуже не придумаешь. Закрыться перед самой ревизией… Да так вы напрямую скажете, что есть у вас что скрывать. Нет, Адам Васильевич. Откупаться не станем и прятаться не станем. Мы вашего ревизора встретим бумагой. Да такой, чтоб ему и придраться было не к чему.

Аптекарь захлопал глазами.

— Да как же я за два дня всё перепишу? Набело, по всей форме, по росписи. Не одолеть мне его одному. А вы… Вам-то какой смысл мне помогать?

— Есть смысл. Вдвоём управимся, — сказал я и снял сюртук. — Латынь я хорошо знаю. Садитесь рядом. Будем спасать вашу аптеку.

Мы засели, едва Лемке запер дверь и опустил штору. Я раскрыл журнал на чистой странице и стал переписывать набело, пропись за прописью.

Лемке диктовал по своей мешанине, я переводил в строгую форму, выставлял веса правильно. Унции, драхмы, граны, верные цены — всё так, чтобы не придрались.

Дело пошло. И тут, листая его записи, я споткнулся об очередную проблему.

— Адам Васильевич, а опий вы где держите? И сулему?

— Да вон, на полке, со всеми снадобьями. А что?

— А то! — я поднялся, прошёл к полке.

И мои опасения подтвердились. Да, так и есть. Опий, ртутная соль, ещё пара склянок с опасными веществами стояли вперемешку с безобидным мелом да ромашкой.

— Это, Адам Васильевич, ревизора первым делом и взбесит. Тем более нынешнего, что за ядами и пришёл. Их по закону держат под замком и записывают в особую книгу, со счётом, сколько пришло да сколько кому отпущено. А у вас они тут всякому под руку. За одно это лавку и закроют.

Лемке посерел.

— Святые угодники! А я и не думал. У нас иначе было. А предыдущий ревизор меня и не спросил ни разу…

— Запирающийся ларь у вас есть? — я уже начал снимать банки с ядами. — Несите. Заведём особую книгу нынче же. Задним числом её не подделаешь, так хоть с нынешнего дня по правде пойдёт. А ревизору скажете, что навели порядок сами, упреждая проверку. Это вам не в укор, а в похвалу зачтётся.

До глубокой ночи мы разбирали его бардак. Я писал, пока не онемели пальцы. Лемке таскал ларь, сортировал склянки, переписывал ярлыки под мою диктовку и поминутно благодарил, мешая русские слова с немецкими.

В углу, за ситцевой занавеской, я приметил его тайную кухню. Та самая его небольшая лаборатория, в которой он проводит свои эксперименты.

Реторты, горелка, бумажки с записями, кучка истолчённой хинной коры. К ней он, видать, возвращался в редкие свободные часы.

— Всё бьётесь над своей вытяжкой? — спросил я, кивнув на занавеску.

— Бьюсь, — Лемке смущённо махнул рукой. — Чую, сидит в коре сила против лихорадки. Да куда мне! Не выходит пока что. То руки не доходят. А может, ума недостаёт.

— Вы на верном пути, помяните моё слово, — похвалил его я. — Между прочим… Если вы не против, я бы и сам поработал над этим вопросом. Подпустите, и я вам в этом деле подсоблю.

Лемке не стал отказываться. Коротко кивнул, и в тот же момент я решил, что в ближайшие дни попытаюсь потрудиться над его делом.

Почему бы и нет? С таким открытием и людей лечить будет проще, да и заплатить нам обоим за это могут.

Наконец, аптека была приведена в порядок. Лемке оглядел дело наших рук, и плечи его наконец опустились.

— Михайло Алексеич. Не знаю, как и благодарить. Пропал бы я без вас. Ей-богу бы пропал.

— После сочтёмся, — отмахнулся я, натягивая сюртук на ноющие плечи. — Ревизору отвечайте спокойно, не суетитесь, в глаза глядите. У вас всё по форме. Захочет придраться, а не к чему.

Домой я вернулся за полночь.

Едва ступил во двор, как почуял неладное. Окна в доме горели все до единого, хоть час был глухой. Ко сну уже все должны были отойти. По двору метались тени с фонарями, где-то в людской причитали бабы. Усталость с меня как рукой сняло.

В сенях я столкнулся с Глашкой, с одной из Бутурлинских служанок.

— Ох, Михайло Алексеич, — выдохнула она. — Беда у нас. Барин с самого вечера серебра своего не докличется…

Договорить она не успела. Из гостиной громыхал голос Петра Кузьмича, такой, какого я за ним не знал. Не добродушное ворчание, а настоящий барский гнев.

Гостиная была вверх дном. Дарья Гавриловна перетряхивала подушки на креслах. Барон стоял посреди комнаты, багровый, и я машинально отметил, как набрякла у него жила на виске.

Нехорошо. Будто давление поднимается.

— Перерыть всё! — гремел он. — Каждый угол, каждую щель! Не могла она ноги отрастить да уйти!

— Что пропало, Пётр Кузьмич? — спросил я.

— Табакерка моя. Серебряная, с финифтью. Та самая, с которой я полтурецкой кампании прошёл. Покойный Лукин, царствие ему небесное, перед смертью отдал. Памятная вещь, Михайло. Цены ей нет. Лежала на каминной полке, где всегда. А нынче хватился… И нет её. Словно похитил кто-то.

Бутурлин бросил на меня короткий взгляд, но тут же отвёл глаза. Похоже, он уже всех подозревает. И нет ничего удивительного в том, что насчёт меня у него тоже мелькают недобрые мысли.

Учитывая, чем славился мой предшественник… Да. На меня запросто могут свалить эту кражу.

И тут я заметил, что около полки стоял Гришка. Он вжимался в стену. Парень явно был напуган.

— Гришка нынче в гостиной убирался, — подала вдруг голос старая служанка от двери. — С утра, до обеда. Один. Боле никого тут не было.

Слова повисли в воздухе. Барон медленно повернул голову к Гришке. Дарья Гавриловна выронила подушку.

А Гришка вскинул на меня глаза. И в них читалась мольба. Он смотрел на меня так, будто я был последней его надеждой на спасение.

Проклятье… Что же он натворил?

Гостиная замерла. Барон навис над Гришкой. Багровел всё больше и больше. Мне уже начало казаться, что Бутурлин вот-вот бросится на слугу.

— Ну? — выдохнул Пётр Кузьмич. — Чего молчишь? Ты убирал, ты один тут вертелся. Сказывай, куда дел!

Гришка втянул голову в плечи, но ничего не ответил. Только губы его шевельнулись беззвучно, да пальцы сильнее впились в полу рубахи.

— Молчишь, — недобро протянул барон. — Стало быть, иным способом придётся разобраться? Так, розог сюда! Я из него правду живо вытрясу.

Дарья Гавриловна охнула, прижала ладонь ко рту. Старая нянька у двери, наоборот, одобряюще закивала.

Нет, что-то здесь нечисто. Вижу, что Гришка боится, но трясёт его так, будто он правду боится сказать. Как по мне, вора, пойманного с поличным, трясёт иначе. Запори парня розгами сейчас — и он зайдётся в кашле до синевы, а то и похуже. Грудь у него и без того еле тянет.

И ещё одно я понимал твёрдо. Гришка молчал не оттого, что прятал краденое. У него попросту отнялся язык от страха. Стоит и ждёт расправы, будто заранее с ней смирился.

Тут я понял для себя кое-что важное. Точно так же, как мне нельзя терять связь с Лемке, нельзя терять и Гришку.

Не только из-за жалости я хочу ему помочь. Этот парень был единственным во всём, с кем был связан моей предшественник. Он — мои уши среди дворни и помощник в различных затеях. Отдай я его сейчас под розги как вора, и лишусь разом и помощника, и того доверия, что успел нажить.

А если сейчас барон разойдётся, он и на меня вину свалить может. Лучше встрять.

— Пётр Кузьмич, — сказал я негромко и выступил вперёд. — Дозвольте слово.

Барон обернулся ко мне, всё ещё кипя.

— Чего тебе, Михайло? Видишь, дело какое! Холоп барское добро растащил, а ты заступаться?

— Не заступаться. Разобраться, — парировал я и встал так, чтобы оказаться между бароном и парнем. — Розгами вы из него нынче ничего не вытрясете, кроме хрипа. Я за ним давно наблюдаю, грудь у него больная. Запорете в горячке — помрёт, и табакерки не сыщете, и человека загубите.

— Так что ж теперь, по головке его гладить?

— Дайте мне с ним потолковать. С глазу на глаз. Я лекарь. Обучен говорить с теми, у кого язык отнялся со страху. Коли он повинен, я из него правду добуду без всякой крови, обещаю вам. А коли нет, тогда уже сделаем всё, как вы велите.

Старик засопел, побагровел пуще прежнего, и я опять отметил, как вздулась у него жила на виске. Нехорошо. Я в целом уже много раз подмечал, что цвет лица у него на эмоциях нездоровым становится. Стоит за ним понаблюдать.

Бутурлин переводил взгляд с меня на Гришку и обратно. Отходчивость понемногу брала верх.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Толкуй. Даю тебе срок до утра. Не сыщется табакерка — пеняйте на себя, тогда уж по-моему будет. Уведи его с глаз моих.

— Благодарю, Пётр Кузьмич.

Я тронул Гришку за плечо. Он вздрогнул как от удара и поднял на меня глаза. Я кивнул ему на дверь и мягко повёл прочь из гостиной. Спиной я чувствовал тяжёлый барский взгляд и злорадное сопение старой няньки.

В тёмных сенях, едва нас перестали слышать, Гришка стал оседать. Ноги его подкосились. Я успел подхватить парня под локоть и усадил на лавку. Его колотило.

— Ну, — сказал я тихо и присел рядом. — Теперь рассказывай. Без Петра Кузьмича, без розог. Откровенно со мной поговори. Как всегда мы с тобой общались. Исключительно честно, идёт? Может, решится проблема. Что с табакеркой стряслось на самом деле?

И Гришка, давясь кашлем и слезами, заговорил.

Говорил он сбивчиво, глотая слова, но я его не торопил. Как уже догадался, Гришка табакерку не воровал.

Но в её исчезновении принял непосредственное участие.

С утра он, как было велено, прибирал гостиную. Тёр каминную полку, на которой стояла баронова табакерка. И тут накатил кашель, от которого обычно грудь у лёгочника выворачивает наизнанку. Парень согнулся пополам, рука дёрнулась, и локтем он смахнул табакерку с полки.

— Я её подхватить хотел, барин, тут же кинулся! Честно! — Гришка умоляюще глядел на меня. — Да поздно. О пол она стукнулась. Крышечка отскочила, а на ней картинка цветная возьми да и тресни. Чуть не пополам. Я верчу её, верчу, а оно вон как вышло…

Он сунул дрожащую руку за пазуху и вытащил табакерку. Я взял её, поднёс к свече. Работа была хорошая, старая. Серебро потемнело от времени, на крышке лежала финифть, расписная эмаль, и по ней наискось шла трещина. Крышка держалась на одном шарнирчике, второй погнулся от удара.

Я повертел вещицу в пальцах. Сломано, да не окончательно. Эмаль треснула, однако не выкрошилась, держалась в гнезде крепко. Хороший мастер такую трещину если не сведёт совсем, то упрячет так, что не всякий глаз и сыщет. И шарнир выправит. За день-другой работы управится. Вещь была не загублена. А вот парень загубить себя успел.

— И ты её спрятал, — сказал я.

— Спрятал, барин, — Гришка повесил голову. — Со страху. Я ж думал, табакерка-то памятная, барин ею дорожит что зеницей ока. Покойного друга подарок. А я, слуга, об пол её! Засекут до смерти, думаю. Вот и сунул за пазуху, а после под тюфяк, в людской. Хотел улучить час, мастеру снести тайком, починить да на место воротить, будто и не было ничего. Денег вот только нету у меня на мастера. Да и час всё не выпадал. А тут барин и хватился.

Я слушал и качал головой. Не со зла и не из корысти парень утаил вещь. От обыкновенного животного страха. Могу его понять. Самому приходится многое скрывать и со многими проблемами справляться.

— Дурья твоя голова, — сказал я без злости. — Повинился бы сразу, и горя бы не знал. Думаешь, барин зверь? Поворчал бы да простил. А теперь, когда вещь пропала и тебя за вора держат, дело куда хуже.

Гришка шмыгнул носом.

— Дак ить страшно, барин.

— Страшно, — согласился я. — А таиться дальше ещё страшнее выйдет.

Тут он ухватился за новую мысль и вцепился в неё, как утопающий в соломину.

— Михайло Алексеич, а давайте её в Фонтанку? А? Концы в воду. Скажем, знать не знаем, ведать не ведаем. Сгинула табакерка, и весь сказ. Поищут барин да и перестанут.

— И будешь ты вором до конца своих дней, — отрезал я. — Барин тебя за глаза вором запишет, дворня станет шептаться, а там и до меня дойдёт, что я воровское отродье выгораживал. Нет, Гриша. Утопим табакерку — потопим и друг друга. Репутацию нужно твою восстановить, а мне свою не терять. Горькая правда тут всё одно лучше сладкого вранья.

Парень сник. Слова мои доходили до него туго, страх в нём ещё спорил с рассудком. Тогда я зашёл проще.

— Слушай сюда. Вещь цела, починить можно. Никакой кражи не было, был испуг да несчастный случай. А это совсем другой разговор, чем воровство. Пойдём к барину сейчас же, вместе. Говорить буду я. Ты молчи да слушай. Понял?

— Сейчас? — Гришка побелел пуще прежнего. — Ночью? Да он же…

— Сейчас. Чем дольше тянуть, тем чернее будешь выглядеть. И вот что ещё. Бояться станешь после. А покуда дыши ровно, не части, не то опять зайдёшься. Тебе грудь беречь надо, не до обмороков нынче.

Я поднялся с лавки. Табакерку сунул в карман. Тяжёлый выдался день. И спать, по всему, нынче долго не выйдет. Сперва вытащить из петли мальчишку. Свой отдых обождёт.

— Идём, — сказал я. — И голову подними. Виноватые горбятся, а ты не виноват. Оступился только.

В гостиной всё оставалось так, как как мы оставили. Барон сидел в кресле, грузный, насупленный, и катал в пальцах потухшую трубку. Дарья Гавриловна примостилась рядом, не смея ни уйти, ни заговорить. Когда мы вошли, Пётр Кузьмич поднял голову, и брови его поползли вверх.

— Ну? Сыскалась пропажа?

— Сыскалась, Пётр Кузьмич. Вот она.

Я достал табакерку и положил ему на ладонь. Барон схватил её, поднёс к свече, и лицо его дрогнуло, едва он разглядел трещину на финифти и погнутый шарнир.

— Это что ж… — голос его снова стал набирать грозу. — Кто посмел? Гришка? Ты, что ли, изгадил?

Парень за моей спиной издал сдавленный звук. Я шагнул вперёд, заслоняя его.

— Послушайте меня, Пётр Кузьмич, и не серчайте, покуда не дослушаете. Вышел несчастный случай. Гришка прибирал гостиную, тёр полку. А грудь у него больная, я вам сказывал. Накатил кашель, скрутило парня, он и задел табакерку локтем. Она и упала.

— Так чего ж он молчал, паршивец⁈ — взревел барон. — Я тут полдома вверх дном поднял, вором его ославил!

— Оттого и молчал, что испугался до помрачения. Прикиньте сами. Слуга уронил вещь, которой барин дорожит пуще золота, память о друге. Что у него в голове? Засекут. Вот разум и помутился со страху. Спрятал, думал тайком снести к мастеру да починить, чтоб вы и не узнали. Глупо, спору нет. Да только за действиями его глупость да испуг, воровством тут и не пахнет.

Барон сопел, переводя взгляд с меня на табакерку, с табакерки на сжавшегося в комок Гришку. Я видел, как оседает в нём первая ярость.

— А картинка? — буркнул он, тыча пальцем в треснувшую эмаль. — Испорчена ведь. Лукин мне её, почитай, перед самой смертью отдал.

— Картинку поправят, — сказал я твёрдо. — Трещина не сквозная, эмаль держится. Свезём к доброму мастеру, он и трещину упрячет, и шарнир выправит. Будет ваша табакерка как новенькая, разве вблизи да на свету разглядишь изъян? Я сам её отвезу и сам в целости доставлю.

Это и решило дело. Старик ещё долго хмурился, но гроза ушла. Памятная вещь не сгинула, не украдена, и поправить её можно. Большего ему и не требовалось.

— Ну гляди! — проворчал он, откидываясь в кресле. — Чтоб как новенькая была. А ты, — он погрозил Гришке пальцем, — ты в другой раз, ежели чего разобьёшь, сразу в ноги падай да винись, а не таи по тюфякам. Уразумел, дурило?

— У-уразумел, барин, — пролепетал Гришка. — Век благодарить буду.

Я перевёл дух. С одной бедой разобрались. Поспать мне в итоге всё-таки удалось. Однако на следующий день решил вернуться к другой проблеме, которую этой же ночью и заприметил.

Не понравилось мне лицо Бутурлина. И ведь не только у него я такое видывал. Сколько таких пациентов было у меня за эти недели!

Полнокровные, краснолицые, с вечной болью в затылке, с шумом в ушах.

Артериальная гипертензия. Так это звали в моём времени. А что из этого следует? Инфаркты, инсульты… и не только.

Очень важные пациенты. Те, кого в одночасье валит удар. Я видел их беду насквозь. Высокое давление гнало этих людей в могилу. А поделать я толком ничего не мог.

Вот что мне больше всего не нравилось!

В моём веке на это уходило две минуты, надел манжету, глянул на стрелку, и всё ясно, чёрным по белому. А тут я слеп. Высокий напор крови вижу на глаз, по багровому лицу, по тяжёлому пульсу, по вздутой на виске жиле.

А лечить людей вслепую толку мало.

Велик ли напор, спал ли он от моего лечения? Поди угадай!

Я уже начал составлять план касаемо распространения стетоскопа. В ближайшие дня я приступлю к реализации этой затеи. Но параллельно с этим можно испробовать ещё одну методику из моего времени.

Измерение давления. Без этого — никуда. Нужно хотя бы попытаться, провести небольшой эксперимент. А потом уже в будущем и эту методику распространять, вслед за привычкой слушать пациента стетоскопом.

Твёрдый, тугой пульс под пальцем испокон веков считали приметой недоброй. Вестью, что кровь в человеке ходит с лишней силой.

Гален про то писал, и здешние о том знают, да только на ощупь всё это на глазок делается.

Меня осенило. Я прикинул, как грубо, на пальцах, без всякого аппарата, но всё-таки измерить артериальное давление.

Слыхал я и про иной способ, по которому давление будто бы узнают без всякого аппарата. Кладут руку на стол, вдоль неё линейку, а после водят над рукой колечком на нитке. Где колечко само закачается, там, мол, и напор, считай по делениям. Способ этот и в мой век дожил, им и тогда нет-нет да и баловались, по-доброму, безо всякого злого умысла.

Да только знал я твёрдо, отчего у гадальщика всё ладно сходится. Не кровь то колечко качает. Качает его своя же рука, неприметно для самого человека. Ждёт он, что дрогнет на восьмёрке, — пальцы ему чуть и подыграют где надо. Завяжи глаза, прибери линейку, и выйдет всякий раз новое число, наугад. Не со зла люди так делают, а от веры да от желания помочь. Только колечком на нитке я ничего не нащупаю.

Мне же нужна правда.

А её добыть можно лишь одним манером. Не угадывать силу, а перебороть её.

Я вспомнил то, что знал ещё из своего века.

Жил ведь в стародавние времена один учёный, что первым измерил кровяной напор. Взял он лошадь, вставил ей в жилу стеклянную трубку, и кровь поднялась в той трубке высоким столбом, едва не в человеческий рост. Чем выше столб, тем сильнее напор. Вот и вся премудрость. На живом человеке этакое, понятно, не проделаешь. Пускать кровь через трубку — верный способ отправить человека на тот свет.

Из того же разряда затея, что и кровопускание.

Я нащупал собственный пульс на запястье, прихватил руку выше локтя ремнём и стал тянуть. Толчок под пальцами ослаб, дрогнул и пропал.

Вот оно!

Чем сильнее у человека давление, тем туже надо затянуть, чтоб его передавить. У хворого с вялой кровью пульс уйдёт от слабого нажима. А чтоб унять давление у той же купчихи, ремень пришлось бы рвать со всей силы. Цифр мне это не даст.

Но!

Зато такой метод даст мне понять разницу!

Сегодня туже, чем вчера. Какой вывод? Значит, лечу неправильно.

Загоревшись, я тут же взялся за дело. Стащил с себя поясной ремень, выпросил у Дарьи Гавриловны полосу плотного холста да кусок войлока на подкладку, чтоб руку не резало. Соорудил подобие повязки. Вышло грубо и криво, но для начала сойдёт. Теперь надо было её испытать. А для того требовались руки.

Естественной жертвой моей стал Гришка. Пришла пора ему отплатить за мою вчерашнюю помощь.

— Давай руку, — велел я ему. — Опыт ставить будем.

— Какой такой опыт, Михайло Алексеич? — Гришка попятился, пряча руки за спину. — Вы это… не серчайте уж, я лучше пойду. Дел у меня…

— Руку, Гришка, — настоял я. — Давай уж. Не съем.

Кое-как я уговорил его. Затянул холст на тощей Гришкиной руке, нащупал пульс на запястье и стал не спеша подтягивать. Гришка таращился на меня, как на колдуна, и, кажется, прощался с жизнью. Пульс под моими пальцами дрогнул раз, другой и пропал почти сразу, от слабого натяга. Кисть ниже холста побелела, Гришка сморщился и зашевелил похолодевшими пальцами.

— Ну вот, — удовлетворённо сказал я. — Здоров. Напор слабый, как и положено молодому. Свободен.

— И… и всё? — Гришка ошалело поглядел на свою руку, словно проверяя, цела ли она. — А я-то думал, вы из меня кровь выпускать станете…

Вдоволь натренировавшись, я пошагал к самому Бутурлину. Нужно поучиться измерять давление на человеке, который явно от этого недуга страдает.

Заодно и барону польза будет.

— Пётр Кузьмич, — сказал я, подходя ближе. — Дайте-ка руку.

— Это ещё зачем? — он покосился с подозрением.

— Затем, что лицо ваше мне совсем не нравится. Шумит в ушах? В затылке тяжело?

Барон хмыкнул.

— Шумит, — признал он нехотя. — Под вечер всегда шумит. И в затылке давит, верно. Стариковское дело.

— Не одно лишь стариковское. Дайте руку.

Ворча, он сунул мне руку. Я нащупал пульс на запястье и замер. Жила под пальцами билась тугая, упругая, и удар её отдавался в подушечки, как удар молотка по наковальне.

Такой пульс старые лекари не зря звали твёрдым и боялись его. Я надавил сильнее, пробуя, легко ли его пережать. Куда там! Жила толкалась в пальцы упрямо, не желая стихать.

Тут я выдержал паузу. До меня дошло, что у стариков и сосуды от прожитых лет делаются жёстче. Одна тугость ещё не приговор. Да только всё вместе складывалось в скверную картину. Лицо багровое, жила на виске вздута, в ушах шумит, в затылке тяжесть, одышка от десятка шагов. Кровь у барона ходила по жилам с такой силой, что впору хвататься за голову.

Лучше не злиться ему попусту. Удар может хватить.

— Дарья Гавриловна, — попросил я, — подайте мне полосу холста. Подлиннее. Хочу одну вещь проверить.

Хозяйка, ничего не понимая, принесла отрез. Я обмотал баронову руку повыше локтя, продел снизу гладкую палочку и стал закручивать, медленно, не сводя пальцев с пульса на запястье. Холст врезался в руку, толчок под пальцами слабел. У человека со смирной кровью пульс пропал бы от лёгкого нажима. А баронову жилу пришлось пережимать чуть не до отказа, прежде чем она сдалась. Рука его ниже холста побагровела, налилась, и барон поморщился. Гораздо туже, чем у любого здорового.

— Ну что, лекарь? — усмехнулся барон и отнял руку. — Помру нынче?

— Не нынче. Коли поумерите прыти, ещё долго не помрёте. А станете орать да наливаться кровью по всякому поводу, можете и до зимы не дотянуть. Хватит вас удар.

Хозяйка ахнула, всплеснула руками.

— Батюшки-святы! Пётр Кузьмич! Слыхали, что лекарь-то говорит? Удар!

— Да полно, ерунда всё это, — отмахнулся барон, но уже без прежней уверенности.

— Не ерунда, Пётр Кузьмич. Говорю вам как лекарь. Кровь в вас играет, и сильно. Оттого и чувствуете вы себя по вечерам худо. Только беду эту отвести можно, ежели взяться за лечение сейчас. Заранее. Послушайте мой совет… Соли в пищу класть вдвое меньше, она кровь горячит. Жирного да копчёного поубавить. Наливки за обедом не три чарки, а одну. И ходить всякий день ногами, хоть по двору, хоть до Фонтанки и назад. От ровной ходьбы кровь усмиряется.

Барон скривился, будто я ему не лечение прописывал, а каторгу.

— Без соли, без чарки, без сала. Хороша жизнь. Уж лучше разом помереть!

И тут на подмогу мне пришла та, кого я и не чаял в союзники. Дарья Гавриловна поднялась, подобралась вся, и в обыкновенно мягком её голосе прорезалась сталь.

— Помолчи, Пётр Кузьмич. Слыхал лекаря? Быть тебе теперь при одной чарке, и не проси. И соль я на кухне прикажу отмерять. Захочешь жить да внуков нянчить — стерпишь.

Барон поглядел на жену, на меня, на отставленную трубку и понял, что обложен со всех сторон. Спорить разом и с лекарем, и с перепуганной за него женой ему было не под силу.

— Тиранство, — пробурчал он, отворачиваясь. — В собственном дому. Дожил!

Я спрятал усмешку. Лучшего сторожа при больном, чем встревоженная за жена, в этом веке было не сыскать.

Скверные выдались последние дни, но в итоге всё пошло к лучшему. Гришку вытащил из беды, табакерку завтра на починку отнесу. Так ещё и научился давление замерять без современных аппаратов.

Не худший итог.

Однако тем же днём пересёкся я снова с Гришкой. Парень будто преследовать меня начал. Всё ходил за мной по дому да по двору, но никак не мог решиться заговорить.

— Чего ты за мной как хвост увязался? — бросил я. — Надобно что-то?

— Отблагодарить я вас должен за помощь, Михаил Алексеевич. Да вот только… Прежде чем благодарить, надо мне вину перед вами искупить.

— Какую ещё вину? Ты о чём это, Гриш? — улыбнулся я. — Неужто и мои вещи попортить успел?

— Нет-нет, барин. Я… — он собрался с мужеством. — Признаться должен. Скрываю я от вас кое-что. Тайну, которую недруги ваши берегут. И совестно мне, поэтому расскажу всё как есть…

Любопытный намечался разговор.

— Про июль я тайну держу, — прошептал Гришка. — Как вы… как вы в карты-то проиграли. И долг тот страшный на вас повис.

— Ну, Гришка, не томи, — велел я. — Что тебе про всё это известно?

— Так не шулер вы были, барин, не шулер! — Гришка выпалил это и сам испугался своих слов. — Вот вам крест. Не вы мухлевали. Как раз наоборот, это вас обмухлевали.

Я замер.

— А ну-ка, с этого места подробнее, — попросил я.

Парень сглотнул и заговорил второпях.

Как выяснилось, в тот вечер бывший Михайло сел играть с двумя заезжими. Господа при деньгах и при манерах. Гришка их запомнил, потому что был при барине, в людской дожидался да в дверную щель подглядывал. И приметил то, чего пьяный да азартный игрок за столом приметить не мог. Господа эти играли в две руки, заодно, хоть и виду не подавали. И прислуживал им свой человек, что вино подливал, а также, видать, и знаки подавал.

Странно получается… А ведь Аркашка с моим предшественником играл. И доказывал, что мы вместе мухлевали. Какой в этом смысл?

Смысл определённо есть, но выясню его уже позже. Надо бы снова поболтать с этим гадом, пока у меня не вышло время.

— Колода у них была меченая, барин, — зашептал Гришка. — Я после, как со стола убирали, одну карту с полу подобрал да разглядел. С ноготка на рубашке закрав, краешек загнут особым манером. Своя у них колода была, подменная. Обчистили они вас, барин, дочиста. А как обчистили, так самое подлое и удумали.

Он выдержал паузу и продолжил тише.

— Сам-то я не видал, врать не стану. Да только иначе оно никак не складывается. В аккурат когда вы уж пьяны были вдрызг и себя не помнили, один из них вам карту в рукав и сунул, тихонько. А после сам же вскочил да заорал на весь трактир: шулер, мол, держите шулера! А у вас карта в рукаве, ихняя, краплёная. Кто ж разбирать станет, как она туда попала? Вот и вышло, что плут — вы. Вас же обобрали, вас же и вором ославили.

Я медленно откинулся к стене.

Вот, значит, как было дело… Михайлу бывшего развели как последнего простофилю. Гениально в своей подлости. Жертву превращают в виноватого, и виноватый уже не качает права, а прячется да выплачивает.

Неясно только, какую роль во всём этом играл Аркашка. Почему его никто не обвинил? Хотя… Кажется, я уже начинаю догадываться.

— А плевок? — спросил я. — За что я одному из господ в лицо плюнул? Не помнишь?

— Так в том и дело, барин, — Гришка развёл руками. — Вы ж не вовсе бесчувственный были. Чуяли нутром, что обыграли вас нечисто, что дурят. А доказать спьяну не могли, языком не вязали. Вот вас и прорвало. Плюнули да кинулись на того, кто крик поднял. А вышло только хуже. Тут вам и долг приписали, и весь спрос.

Всё это время я был уверен, что оказался в теле законченного негодяя. Мот, пьяница, картёжник, а вдобавок ещё и шулер, пойманный за руку. А выходит, не всё так просто. Скорее уж дурак да неудачник.

Не всё на предшественника нужно валить, выходит. Хоть в одном он чист.

Долг от этого никуда не делся. Человек с рубцом всё так же ждал своих полутора тысяч, и срок таял день за днём.

Да только мне хотя бы известно, за что я воевать должен. Не за чужую грязь, нет. За оскорблённое имя! И отступать не стану.

— Откуда ты всё это разузнал, Гришка? — спросил я. — Про колоду, про карту в рукаве. Сам, что ли, подглядел?

— Что в щёлку видел, то сам, барин. А остальное лакей ихний разболтал, как они уж съезжали. Хвастал перед нашими на дворе, какого, мол, барина они ловко обули. Я и услыхал, — Гришка напрягся. — Только не знаю я, где тот слуга и те господа. Оттого и молчал всё это время. Слово моё веса не имеет. Сказал бы — вы б только пуще растравились, а проку чуть. Вот и таил. А нынче совестно стало. Вы со мной по-людски, а я от вас правду прячу.

Весть он принёс тяжёлую, а мне отчего-то сделалось легче. Хоть какой-то проблеск в этой грязи.

— Ты верно сделал, что рассказал, — проговорил я. — И что молчал до поры, тоже верно. Дело это не для твоих плеч. Дальше я сам.

— Так вы не серчаете? — спросил Гришка.

— Нет. Ты мне нынче глаза открыл на многое. А теперь ступай. И про разговор наш — никому ни словечка. Уразумел? Ни единой душе.

— Могила, барин, — выдохнул он и впервые за два дня широко улыбнулся.

Что ж, с картёжным долгом маяться буду чуть позже. Назавтра у меня другой план, давно обдуманный. Пора было заняться тем, к чему я готовился не первую неделю.

К созданию, а потом и распространению своего первого медицинского инструмента.

На следующий день, отпустив больничные дела пораньше, я снова завернул к Лемке. Дел у меня к нему было два, и оба важные.

Аптекарь встретил меня сияющий, выбежал из-за прилавка, едва не опрокинув склянку.

— Господин Салтыков! А я вас поджидаю. Ревизор-то приходил, помните? Так всё гладко прошло, любо-дорого. Полистал журнал, в ларь с ядами заглянул, покивал да и убрался. Не к чему придраться. Это всё вы, всё ваша наука. По гроб жизни обязан.

— Полно, Адам Васильевич. Мне было нетрудно, — я отмахнулся. — Но теперь сам я к вам за помощью пришёл. Сбор надобно собрать для важного больного. Полнокровие у него, удар может в любой момент случиться.

— Полнокровие? — Лемке оживился, придвинул весы. — Это мы мигом. Кровь пустим, оно и схлынет. Пиявок ему поставить, банок, да слабительного покрепче. Самое верное дело при полнокровии, веками так лечат!

— Не выйдет, Адам Васильевич. Кровь отворять ему как раз нельзя, — помотал головой я.

Лемке воззрился на меня поверх сползших очков.

— Это отчего же? При полнокровии-то? Помилуйте, да тут всякий лекарь первым делом кровь пустит.

— Оттого и мрут потом больные, — сказал я. — Кровь отворишь и больному на час полегчает, верно. А после кровь сгустится, нагонит пуще прежнего, и так до самого удара. Я по-другому хочу. Тише, да вернее. Травами.

— Травами, — недоверчиво повторил Лемке. — От удара? Хм… Ну сказывайте, чего вам нужно. Поглядим!

Я кивнул на полки.

— Перво-наперво боярышник. Цвет и ягоду, — попросил я.

— Боярышник? — Лемке полез на полку, снял пучок, понюхал. — Это который от сердечной слабости заваривают? Так у вашего больного сердце, выходит, слабое? Я что-то путаться начинаю. Вроде говорили же, что полнокровие?

— Сердце у него крепкое, да загнанное. Боярышник его придержит и напор собьёт немного. Это ещё не всё. Дайте, пожалуйста, пустырник и корень валерианы.

— Ну и ну! Этак вы его спать уложите, — хмыкнул аптекарь. — Валериана разморит. Чего вы добиваетесь, друг мой?

— Так мне его и надо унять. Мой больной гневлив без меры, чуть что — сразу весь кровью наливается. А ему сейчас кипятиться нельзя. Пустырник да валериана его остудят, и сердцу полегче.

Лемке поскрёб щёку, но банки достал. Хмурился он уже не так сурово, и в глазах зажглось любопытство.

— Складно выходит. А ещё чего желаете?

— Ещё толокнянку, лист брусничный да можжевеловую ягоду. Это чтобы воду гнать из него, — я решил пояснить причину покупки заранее. Аптекарь уж донельзя любопытен.

— Воду? — Он опять нахмурился. — Это уж от водянки, когда ноги пухнут. У вашего пухнут?

— Не пухнут пока. А гнать всё одно надо. Лишняя вода телу ни к чему, она и жилы теснит. Сгоним её, кровь разгрузится, напор спадёт, — тут я заметил, что замудрил для него, и закончил проще. — Поверьте, Адам Васильевич. Меньше воды в человеке — легче крови сразу же бежать.

Аптекарь помолчал, переваривая, и вдруг закивал, что-то для себя уразумев.

— А ведь и впрямь, Михаил Алексеевич. У меня сосед-извозчик, толстяк, отёчный весь! Его в начале лета как раз и хватило. Может, и правда, кабы воду из него гнали, стало бы лучше… — он спохватился, потянулся к ещё одной банке. — Наперстянки вам подсыпать? У меня добрая, свежая. Она сердце-то крепко гонит.

— Боже упаси, — я перехватил его руку. — Наперстянку уберите и близко к этому сбору не подносите. Хорошо она действует, и для сердца нужна, но не в этом случае. Только в том, если сердце уже ослабело и совсем отказывает. Тонкая отрава! Чуть ошибёшься, и пациента уже нет. Нам бы помягче.

— Как скажете, — Лемке убрал склянку обратно, уважительно покосившись на меня. — С вами, господин Салтыков, не соскучишься. Всё-то у вас не как у людей. Но слушать вас бывает интересно.

Мы засели за работу. Я диктовал, сколько чего, Лемке вешал, придирчиво ровняя чашки весов и поминутно сверяясь. Руки у него точны, вес он чует превосходно.

Травы я почти отобрал, и подошло время для второго дела, ради которого к аптекарю, по правде, и наведался. Лемке знал в округе всякого мастерового, кому что заказать и что почём.

Бумажная трубка служила мне исправно. Свернул я её из бракованного скорбного листа и через неё слышал в чужой груди то, чего голым ухом не уловишь. Да только вид у неё никудышный. Бумага мнётся и от первого дождя раскиснет, а на сторонний глаз это и вовсе кулёк от леденцов. Такую вещь ни барону в дело не покажешь, ни лекарю в руки не дашь, засмеют.

Стало быть, надобен образец. То, с чего я начну продвигать своё изобретение. Точёный, из доброго дерева, чтоб гладко лёг в ладонь и зазвучал чисто. Одну такую трубку показать да дать послушать, и всё пойдёт иначе. С бумажки переворота в науке не начнёшь. А чтоб выточить её тонко и верно, нужен умелый мастеровой. Вот о нём я и завёл речь.

— Адам Васильевич, а подскажите: не знаете ли доброго мастера, что по дереву точит? Тонко, чисто. Трубку мне надо особую.

— По дереву? — не отрываясь от весов, спросил он. — Смотря какую вещь. Коли что простое, ступку да рукоять, тут токарь есть, Кузьма, рядом живёт. Недорого, кстати, берёт. А коли тонкое, навроде курительных трубок да мундштуков… Что ж, тут иной человек нужен. Есть один, по трубкам первейший в округе. Господам важным точит, из ореха, из кости, да из янтаря. Руки у него золотые. Да только и дерёт… Мягко говоря, дорого.

Я с благодарностью кивнул. Информация у меня появилась. Дело шло к расчёту, и тут Лемке, замявшись, отодвинул мою руку от кошеля.

— А денег я с вас за сбор не возьму, господин Салтыков.

— Это ещё почему? Адам Васильевич, мы так не уговаривались.

— Уговаривались, не уговаривались, а не возьму, — он сложил руки на животе, и в лице его проступило упрямство. — Вы мне аптеку спасли, дело всей жизни. А я с вас за пучок травы стану драть? Совесть-то есть. Берите так. И впредь, чего по мелочи надо, не платите. Сочтёмся как-нибудь.

Спорить с ним смысла не было. Да и не хотелось, по правде. Лишний рубль в моём тощем кошельке сейчас на вес золота.

— Благодарю, Адам Васильевич, — сказал я искренне. — Век помнить буду!

— Да будет вам, довольно уже, — повторил он, довольный. — А за трубкой к Силе Гордеичу ступайте, к трубочнику. Я вам и адрес черкну. Только деньги обязательно при себе держите. Он любит, чтобы платили вперёд.

Я вышел от аптекаря с готовым сбором за пазухой и адресом мастера в кармане. Одно дело сделано, и, к счастью, я даже ни рубля не потратил.

Зато следующие дела изрядно потреплют мой кошель.

Барона я нашёл в кабинете, мрачного, над нетронутой рюмкой. Я выложил перед ним пакет со сбором, коротко наказал, как заваривать и пить, и пресёк ворчание. А то уже начал Бутурлин возмущаться, что мучаю я его травой да голодухой. Он поморщился, но пакет прибрал. За дверью маячила Дарья Гавриловна, и спорить при ней он не стал.

Дело шло на лад, барон оттаивал. Я рассудил, что лучшего часа не выпадет. И решил предложить то, на что у меня самого не скоро средства появятся.

— Пётр Кузьмич, дозвольте о деле потолковать. Не о лекарском. О прибыльном.

— О прибыльном? — он поднял бровь. — Ну-ну. Сказывай.

Я достал из кармана бумажную трубку, потёртую по краям.

— Вот, гляньте. С виду пустяк. А через неё я слышу, что у человека в груди творится. Как лёгкие дышат, как сердце бьётся.

— Это как же? — не понял он.

— Один конец к больному, другой к своему уху. И весь недуг наружу. Я этой дудкой такое в больнице распознаю, чего иной лекарь и за неделю не нащупает.

Барон повертел трубку, поднёс к уху, хмыкнул.

— Хитро. И что с того?

— А то, что вещь эта надобна всякому лекарю. Моя вот бумажная, несолидная. А выточить такие из доброго дерева да пустить по докторам, по аптекам… Представляете, какой план мы соорудить сможем?

— Погоди, ты чего хочешь… Продавать, что ли?

— Продавать.

Я увидел, как отвердело лицо барона, ещё минуту назад любопытное. Он положил трубку на стол, будто она вдруг сделалась горячей.

— Торговлю, значит, устроить удумал… Эх, Михаил! — голос его похолодел. — Я ещё могу понять, что ты лекарем сделаться удумал. Ремесло это честное, хоть и не дворянское. Но лавочником заделаться и дудками торговать? Ты дворянин, Михайло, али лотошник с Апраксина двора?

— Польза есть от этой вещи. И огромная, — настоял я.

— Польза! — Барон пристукнул ладонью по столу. — А честь? Ты о чести подумал? Да надо мной вся служивая братия потешаться станет. Будут говорить, мол, слыхали? Бутурлин-то в торгаши подался, трубочками приторговывает! Мне Загряжский после такого и руки не подаст. А про отца подумай! Он же со стыда сгорит! Нет. И не проси. Не дворянское это дело.

Старик упёрся намертво, и в лоб его было не сдвинуть. Я решил зайти иначе. Дать ему взамен лавки то, чего недоставало ему куда сильнее звонкой монеты.

— А кто говорит про торговлю, Пётр Кузьмич? За прилавком я вас не вижу. Торговать купцы будут. Потом, сейчас не это важно. Я о другом прошу.

— Так о чём же?

— О покровительстве. Знаю, сложно вам в это поверить, но я не отступлюсь. Всё равно докажу вам, что дело я задумал великое. И для империи нашей оно полезно. Вещь, что спасёт тысячи жизней, лекарям глаза откроет. Да только без сильной руки оно заглохнет. Нужен человек именитый, с весом, чтоб взял его под крыло. Войдите в дело покровителем. Меценатом.

Барон молчал. Я продолжал, уже тише.

— Вообразите, как потом дела могут пойти. Пойдёт эта вещь по России, по всем лекарям. От Петербурга до самой Сибири. И всюду помянут обязательно ваше имя. Что с вас дело началось, не только с меня. Боевой офицер отечеству послужил, уже в отставке, а всё на благо. Это, Пётр Кузьмич, не позор. А памятник при жизни.

Старик не отвечал. Он смотрел в окно, и желваки ходили у него под седой щетиной.

Я ведь хорошо уже узнал его историю. Отвоевал Бутурлин своё. Отдал службе лучшие годы, а после вышел в отставку и осел в этом доме. Остались жена, хозяйство да наливка по вечерам, а с ними воспоминания о турецких походах. Человек, привыкший командовать и быть при деле, очутился не у дел. И вот ему предлагали снова стать к чему-то причастным. Снова быть нужным.

— Памятник, говоришь… — хмыкнул. — Складно стелешь, лекарь. Ладно… Я ж вижу, к чему клонишь, не дурак.

— Поймите ещё, что не вру я вам ни словом. Дело и впрямь стоящее, и вы мне и впрямь нужны. Одно с другим тут не спорит.

Он усмехнулся, но уже без злости.

— Ишь, бойкий! — барон побарабанил пальцами по столу, помолчал. — Ладно. Дело твоё, может, и доброе. Может, и не зазорное, коли с умом всё это обставить. Да только денег я тебе нынче не дам. Уж не обессудь! Вкладывать в дудку, которую никто не видел, не стану. Не привык кота в мешке покупать. Понимаешь меня, Михайло? Так дела не делаются. Но… могу пойти навстречу. Только кое-что мне надобно от тебя.

— Так что же, Пётр Кузьмич?

— А вот что. Слушай… — он сложил руки на груди. — В первую очередь ты мне разложишь всё дело по полочкам. Толком всё разъяснишь, во что это всё встанет, сколько с того воротится и кому какой от этого прок. Чтоб я всё понял. Это раз…

Он загнул палец и продолжил, уже строже.

— А второе поважнее будет. Докажи, что не тебе одному эта штука по нраву. Ты ж лекарь молодой. Тебя пока, уверен, всерьёз не больно-то и воспринимают. Уж не серчай за прямоту. Если найдётся лекарь, имеющий вес, который решится поддержать твою затею и мне подтвердит, что всё это не баловство, тогда дам я тебе добро. Пусть этот лекарь скажет, что вещь стоящая и впрямь от неё толк будет. Вот при таком раскладе я тебе помогу.

Условие вышло не из лёгких, зато честное. План в голове у меня сложился давно, оставалось перенести его на бумагу. А вот лекарь с именем, который не побрезгует чужой выдумкой да ещё и поручится за неё своим добрым словом…

Есть у меня одна затейка. Над этим ещё предстоит поломать голову. Но барон рассуждал здраво, и спорить тут точно не с чем.

— По рукам, Пётр Кузьмич. Будет вам и то, и другое.

— Уж постарайся, — он поднялся, и я тут же заметил, что выглядит Бутурлин бодрее, чем час назад. Догадываюсь я, почему так вышло. Он взбодрился оттого, что снова почуял себя при деле.

После я собрался в город, к трубочнику, о котором сказывал Лемке. Тратить времени нельзя. У меня его и так мало.

Путь лежал через торговые ряды, и я заодно покончил с делом, что тяготило меня со дня злополучной пропажи. Баронову табакерку я носил в кармане всё это время и никак не мог выбрать часа снести её в починку. Нашёл серебряных дел мастера в Гостином дворе.

Серебряник с лупой на ремешке долго вертел табакерку у окна. Цокал языком над треснувшей эмалью.

— Шарнир выправлю, дело тут нехитрое. А вот финифть… — он задумался. — Подведу под цвет, трещину упрячу. Издали никто и не приметит. А вблизи станете вглядываться — найдёте изъян, тут уж не обессудьте. Это всё, что я могу сделать.

— Сколько возьмёте?

— Червонец за всё. Серебро, эмаль, работа тонкая. Пять вперёд положите, пять как заберёте готовую.

Десять рублей. Я отсчитал пять ассигнациями. Дорого, но о своём обещании я не пожалел. Не зря решил помочь Гришке. В итоге парень и мне подсказал. А эти десять рублей… Вздор! Получу через новых частных пациентов.

От серебряника я двинулся в кривые переулки за рынком. Там, как сказывал Лемке, держал мастерскую Сила Гордеич, первейший в округе трубочник.

Лавку его я отыскал не сразу. Пахло внутри стружкой, морёным деревом да лаком. Сила Гордеич оказался крупным жилистым мужиком. Руки тёмные, в кожу въелась пыль от постоянной возни с трубками.

Разговор у нас шёл туго. Никак он не мог понять, чего я желаю получить.

— Трубку, говорите. Полую. А мундштук где? А чашка под табак? — уточнял он. — Не соображу никак.

— Нет чашки. И мундштука нет. Просто трубка, внутри полая, с одного конца раструбом, воронкой. И гладкая при этом. Вот, я вам чертёж примерный организовал.

Я подал ему листок, где с вечера набросал, как помнил лаэннековскую трубку. Мастер разглядывал чертёж, поворачивал так и эдак, и на лице его проступало чистое недоумение.

— Чудная вещь. И на что она вам, барин, коли не курить?

— Слушать. Не твоя печаль, на что. Просьба у меня к тебе одна: её выточить. Больше пока ничего не надо. Ну что? Возьмёшься?

— Отчего не взяться, — Сила Гордеич пожал плечами. — Дерево-то какое желаете? Из груши мягко выйдет, да звонко. Бук потвёрже. Самшит хорош, плотен да гладок, только дорог, окаянный. Из него я мундштуки важным господам точу.

Больше всего мне важен был звук. Чем плотнее дерево, тем чище пойдёт по нему голос больной груди, это я чуял нутром. Самшит мне не по карману. Бук в самый раз.

— Бук, — решил я. — И раструб мне сделай поглубже да поровнее. Вот тут стенку оставь потоньше, не срежь лишнего. От этого вся суть.

Мы поспорили над чертежом. Мастер всё норовил сделать по-своему, как сподручнее, я стоял на точности. Кое-как сошлись. И тут он назвал цену.

— По три рубля за штуку, барин. Работа чистая, да морока с этим вашим раструбом. Дешевле не стану, не обессудьте.

Три рубля. Всё честно. Обычные ничем не примечательные трубки и за копейки продают. А уж вот такие изделия за рубль и больше.

Я прикинул в уме. На ту партию, о которой я думал, чтоб завалить трубками все лекарни столицы, нужны были сотни рублей. Начать придётся с малого. Так и лучше. Заодно прощупаю, как отреагирует рынок на моё изобретение.

— Выточи две, — сказал я. — Для начала. На пробу.

Я заплатил задаток, уговорился прийти через два дня. Две трубки. Жалкое начало для дела, которым я грезил перевернуть всю здешнюю врачебную науку. Да только с чего-то начинать было надо. Две буковые трубки на пробу, и то дело! Спешить не стоит. Стетоскоп — это только начало.

То ли ещё будет!

Я вышел в переулок, уже темнело, дышать было трудно из-за влажного воздуха. Вот-вот должен был полить дождь.

Домой я вернулся уже в сумерках, всё ещё прикидывая в уме, где взять денег на задуманное. А за ужином мне разом стало не до того.

Сергей выпрямился, оглядел стол и заявил, что отбывает в полк на следующей неделе.

— Решено окончательно, бумаги выправлены, тянуть долее незачем, — заключил он.

Меня это совсем не удивило. Все уже знали, догадывались, что Сергей скоро уедет. Но для меня эта новость имела особое значение.

Дарья Гавриловна охнула, прижала ладонь ко рту, торопливо перекрестилась. Барон жевать не перестал, дослушал сына, кивнул тяжело, как принимают приказ, и обронил только:

— Сын офицера иначе поступить не может.

Я наперёд знаю, чем закончится Аустерлиц. И ведь велика вероятность, что Сергей туда попадёт.

Но я задался целью помочь ему. И вариантов у меня немного.

И верный из них только один.

— А ты что примолк, Михайло? — Сергей глянул на меня. — Не пожелаешь удачи?

Я поднял взгляд на Сергея. Он ждал моего ответа, и в лице его не было ни тени сомнения насчёт предстоящей войны. Только нетерпеливость.

Мой ответ уже готов. Но полностью свою речь я произнесу после ужина. А пока…

— Пожелаю, конечно, — сказал я. — Доброй тебе удачи, Сергей. Бей француза да себя береги пуще того. Воротись с викторией и в добром здравии.

— За то и выпьем! — пробасил барон.

— А я, как вырасту, тоже на войну пойду! — выпалил Митя и звякнул ложкой о край тарелки. — И побью француза сколько влезет. Хоть сотню!

— И я сотню! — не отстал Николенька, хотя едва доставал подбородком до столешницы.

Дарья Гавриловна ахнула, замахала на них руками, зашептала, чтоб не накликали беды.

Настя, не поднимая глаз от тарелки, обронила:

— Француз французу рознь. Тот же Бонапарт, сказывают, учён поболе иных наших генералов.

Барон крякнул недовольно, но спорить с ней не стал. Видимо, назначенные мной травы уже начали действовать. Ужин покатился к концу, тарелки пустели, свечи оплыли на треть.

А я сквозь весь этот застольный говор держал в уме одно: нынче же, пока ещё Сергей дома, надо с ним потолковать.

Наедине, подальше от чужих ушей.

Идею отговорить его я обдумал и отбросил уже давно. А за ужином решился окончательно. Придумать что-нибудь про рану, соврать, будто бок его не зажил и в поход ему никак нельзя. Да, можно так сделать. Но подобным образом я не поступлю.

Врать я умею, да и рану Сергея хорошо знаю. Можно надавить, придумать, что ему воевать нельзя. Проблема решаемая.

Только что с того толку?

Отговоришь одного, а таких, как он, тысячи рвутся под знамёна. Всех не удержишь. Да и не мне решать за него, где ему быть. Он выбрал сам, по чести и по крови отца.

Я знаю, чем закончится Аустерлиц, но даже если попробую предупредить Сергея, он мне не поверит. Никто не поверит. На исход этой кампании я никак не могу повлиять — она случится слишком скоро. Но постараюсь внести свой вклад в следующую войну с французами, которая случится через семь лет. Этого времени мне хватит, чтобы набраться влияния.

Сейчас же моё дело куда проще и вернее. Нужно снарядить Сергея тем знанием, какого не сыщешь ни в уставе, ни у полкового цирюльника. И я такими знаниями обладаю.

Пусть я не могу помочь ему напрямую, но могу поделиться информацией, которая способна спасти парню жизнь.

После ужина, когда все разбрелись по комнатам, я перехватил Сергея у лестницы и попросил уделить мне полчаса. Он глянул с любопытством, пожал плечами и повёл к себе.

На лавке в его комнате лежал раскрытый ранец, рядом мундир, тщательно вычищенный. Сергей опустился на край постели и поморщился, потянув правый бок. Я невольно проследил за движением. Рана затягивалась чисто, край её розовел и не мокнул, но мышца ещё помнила клинок и тянула при повороте. Пару недель бы ему поберечься. Но не выйдет уже. Через неделю будет в седле.

— А ты, гляжу, и впрямь за меня тревожишься, Михайло, — сказал он, устраиваясь поудобнее. — Чудно даже. Мы ж с тобой месяц назад чуть в глотки друг другу не вцеплялись.

— Ну уж не до такой степени мы вздорили, но… Да, было дело, — пожал плечами я.

— Было-было, — он улыбнулся. — А нынче сижу вот и думаю. Пожил я с тобой месяц под одной крышей и понял, что человек ты диковинный. Другой какой-то. Не тот, что прежде. Другое у меня о тебе было впечатление. И, признаться, я рад, что смог пообщаться с тобой по-людски, покуда я не уехал.

— В одном ты прав. Подумываю я о твоём будущем. О том, через что тебе предстоит пройти, — отпираться я не стал. — Оттого и позвал. Слушай меня, Сергей, и слушай крепко. Может, что-то из сказанного покажется тебе вздором. А оно тебе жизнь сбережёт вернее всякой ладанки на шее. Доверься.

Он промолчал, взглянул на меня серьёзно и принялся слушать.

— Первое запомни. На войне пуля не самый страшный твой враг. Хворь пострашнее. Гнилая горячка да кровавый понос в лагере валят народу больше, чем ядра и штыки. Раз в десять больше.

Сергей вскинул бровь.

— Это тебе почём ведомо? — не скрывая скепсиса, спросил он. — Ты ж отродясь не воевал. Без обид, Михаил, но почему я должен верить твоим словам о войне?

— От отца я слыхал, — ответил я ровно. — И от сослуживцев его. Они за столом чего только не поминали, а я, малый, уши грел. Половину лазаретов, говорили, набивает дурная вода да грязь.

Пришлось придумать легенду. Якобы это мудрые опытные солдаты пустили такой слух. Иначе Сергей точно мне не поверит. А если и поверит, всё равно будет задаваться вопросом, с чего вдруг я нечто подобное взял.

— Вода-то при чём тут? — поинтересовался он.

— При том, Сергей. Пей только кипячёную воду, либо из быстрого ручья. Из лужи или из стоячего пруда глотать даже не вздумай. Даже если горло от жажды уже горит, всё равно нельзя! В застоялой воде водится хворь. Поэтому обязательно следи, чтобы котелок всегда кипятили, а уже потом только пей.

Слушал он уже без усмешки. Внимательнее некуда.

— Второе, что тебе нужно запомнить… На войне ранят чуть ли не каждого, тут уж не обессудь. Будем молиться, чтобы ты этого избежал, но лучше быть готовым. Если ранят, первым делом останови кровь. Лекаря в пылу битвы и за час не сыщешь. Сначала перетяни выше раны, туго, ремнём или поясом. Если кровь удалось остановить, то уже, считай, полдела сделал. А после смотри внимательно, чтоб в рану грязь не попала.

— За этим прослежу, Михайло, — кивнул Сергей. — А потом что?

— Промой рану, — продолжал я. — Хлебным вином, коли будет под рукой. И тряпицу сверху клади обязательно свежую. Не первую, что под руку подвернётся. От грязи рана гноится, а гной да антонов огонь тебя в могилу сведут вернее всякой пули.

— Расскажу нашему полковому лекарю, — усмехнулся Сергей. — Вот он удивится. Как бы, правда, он нас с тобой дураками не счёл, Михаил.

— Погоди, я ещё не закончил. Вот как раз насчёт полкового лекаря. Если вдруг возьмётся он тебе кровь пускать без крайней нужды, не давайся. Кровь силы твои держит. Слабому и без того хуже сделается. Знаю, что сложно в это поверить. Но лучше всё-таки запомни.

— Не давать кровь пускать? — Сергей аж выпрямился. — Да всякий первым делом кровь и пускает. Отцу на войне, как он сказывал, чуть ли не ведро выпустили.

— Знаю. Так и у вас будет, — мягко перебил я. — Оттого и толкую. Поверь мне тут на слово. После поблагодаришь.

Он покачал головой, но спорить не стал.

— Третье… И вот сейчас не смейся. Это важно. Береги ноги пуще ружья.

Он было фыркнул, да я не дал ему парировать мой совет.

— В долгом походе солдата из строя чаще валит сбитая да сгнившая нога, а вовсе не рана. Так что держи ноги в сухости. Портянки меняй, суши у костра при всяком привале. Если похолодает, следи, чтоб пальцы не белели и не немели. Коли увидишь, что пальцы поменялись, сразу же их растирай и отогревай. И даже не думай тянуть! Сначала палец страдает, а потом ногу пилят по колено. Вот так оно и бывает.

Повисло долгое молчание. Сергей пытался переварить всё, что я ему рассказал. Уж не знаю, поверит он мне или нет, но знания, данные мной, у него остаться должны.

— Эх и диковинно ты говоришь, Михайло, — заключил он. — Не как лекарь вовсе. Скорее уж как старый служака, который три войны прошёл да все лазареты обнюхал. Странно всё это… Точно от отца одного слыхал?

— От отца да из книг, — солгал я. — Читал я много, а память у меня хорошая, не жалуюсь. Ты лучше запиши всё, что я сказал, — я кивнул на стол, где стояла чернильница. — Всё по порядку. Идёт?

Он хмыкнул, но перо взял. Я диктовал, а он выводил строку за строкой, макая перо и хмурясь над каждым словом. Наконец он вывел последнее и присыпал написанное песком, чтоб не смазать.

Я сделал всё, что было в моих силах. Но глядишь, эти два листка однажды и вернут его домой живым.

— Спасибо, Михайло, — тихо сказал Сергей и бережно сложил бумагу вчетверо. — Я этого не забуду.

В Мариинскую я воротился поутру. За ночь ничего худого не приключилось, и я двинулся с обходом от койки к койке. На этот раз у дальней стены меня поджидал целый спектакль.

Никитин стоял над бородатым мужиком и хмурился, теребя пуговицу на сюртуке. Больного я признал сразу. Карп Силыч, тот самый, что не так давно торговался со мной за пиявки и требовал себе восемь. Чтоб было не меньше, чем у соседа. Нога, из-за которой он к нам попал, давно затянулась, а сам он с казённой койки съезжать не спешил.

Нынче Карп Силыч умирал. Во всяком случае, очень старался, чтоб так казалось. Он елозил лбом по подушке, закатывал глаза и выкрикивал в потолок надтреснутым голосом.

— Aqua vitae!.. Do-lo-ri-bus!..

— Плох он, Михаил Алексеевич, — зашептал Никитин. — С рассвета в жару, бредит, вон и по-учёному заговорил. Не иначе гнилая горячка. Я уж Фрола хотел кликнуть, банки ставить да кровь пускать.

Я присел на край койки, взял мужика за запястье. Пульс шёл ровный да неспешный, как у человека, что плотно позавтракал и захотел подремать. Лоб под ладонью горел, но горел лишь в одном месте.

Очевидно, лоб недавно усердно тёрли. Шея и грудь оставались прохладными. От подмышек несло чесноком за версту, но изо рта, когда он разевал его для нового латинского вопля, тянуло вчерашней кашей, а не гнилью.

Язык чистый. Глаза под закатившимися веками живо бегали за мной.

— Давно бредит? — спросил я громко.

— Да с рассвета, сердешный.

— Мясцо хорошее нынче, между прочим, на обед обещали, — обронил я будто невзначай.

Карп Силыч на миг смолк и приоткрыл один глаз. Спохватился и застонал пуще прежнего.

Всё стало ясно. Я отвёл Никитина на шаг и вполголоса растолковал ему, что к чему. Пусть в другой раз, прежде чем звать Фрола, пощупает пульс да поглядит на язык. В настоящем жару пульс частит и скачет, кожа суха и пышет вся, а язык обложен налётом.

А тут ничего такого нет. Здоров наш мужик как бык, а комедию ломает, чтоб не гнали его от казённых щей на улицу.

Никитин оглянулся на койку, и на лице его проступила обида. Обманул собственный пациент, ещё бы!

— Что ж, — сказал я громко, поднимаясь. — Коли гнилая горячка, дело нешуточное. Простой пиявкой такую хворь не возьмёшь. Фрол!

Карп Силыч насторожился.

— Банки ему на всю спину, пиявок восемь, — принялся сочинять я. — И кровь пустить нынче же. А после свести его в лихорадочную палату, к чахоточным, подальше от здоровых. Там ему самое место.

Вся хворь разом выветрилась из Карпа Силыча.

— Дык полегчало, барин! — он сел на койке бодрёхонек. — Совсем полегчало, как рукой сняло! И жар спал, вот вам крест!

— Чудо, — согласился я. — Не иначе латынь помогла.

За спиной у меня хохотнул Никитин.

Комедия с Карпом Силычем развеселила его, и по дороге в дежурную каморку он всё посмеивался, качая головой. Но позже, у стола с бумагами, он вдруг посерьёзнел.

— А ловко вы его. Я бы, может, и вправду кровь пустил, — он помолчал, теребя воротник. — Знаете, Михаил Алексеевич, я ведь в лекари не от хорошей жизни пошёл.

Я кивнул, не перебивая. Пусть говорит, за ним это водится. Порой он интересные вещи рассказывает. Заодно через Никитина я часто узнаю об этой эпохе то, чего сам не помню из истории.

— Отец мой из полковых писарей. Семья у нас большая, да вот только достатку с гулькин нос… Видите ли, в гвардию мне ходу нет. Ни имения за душой, ни чина. А в лекарскую науку берут и таких, как я, из госпитальных учеников. Вот и подумал я, что хоть здесь себя проявить смогу, — он усмехнулся уголком рта. — Другие морщатся. Всё говорят, мол, лекарь! Руки вечно в чужой крови да гное. А по мне — дело как дело. Не хуже любого другого. Хоть кому-то от меня на свете польза.

Я понятия не имел, с чего он вдруг решил мне всё это выложить, но информация оказалась полезной. Мне ведь и самому до сих пор не ясно, с чего вдруг мой предшественник подался в лекари.

Никитин помолчал, потом заговорил быстрее, будто прорвало давно накопившееся.

— А ведь первый год я пластом лежал от страха. Придёт больной, а у меня руки трясутся. Уж думал бросить, к отцу в писари податься, — он невесело хмыкнул. — А потом привезли мужика с мальчонкой. Тот с сеновала упал, не дышит, весь синий. Рядом ни души, один я. И вышло вдруг само собой: руки прежде головы сработали. Откачал я его. Мужик мне в ноги повалился, а мальчонка живёхонек. Вот с того дня и уверился, что не зря пять лет корпел.

Я слушал и в очередной раз ловил себя на том, что этот лекарь мне по душе. Не хитрый, не завистливый, что в этих стенах редкость. Из таких выходят добрые врачи. Если, конечно, такого никто не сломает. А сломаться врачу нетрудно, уж я-то знаю. Приходилось видеть.

— Хорошая история, — кивнул я. — Значит, мы с вами точно в нужном месте оказались.

— А вот вы мне так и остались загадкой, Михаил Алексеевич. Ещё когда я вас по палатам водил, в первый ваш день, пытал вас: зачем вы, дворянин, в лекари пошли, коли вам и полк открыт, и канцелярия. Вы тогда отговорились длинной, мол, историей. А я не забыл. Так отчего?

Я решил не выдумывать и не врать про мотивацию своего предшественника. А потому ответил так, как ответил бы в другой своей жизни, где вопрос этот мне уже задавали.

— Не люблю стоять и глядеть, как человек уходит, когда его ещё можно удержать, — сказал я. — Мальцом видел однажды, как при мне помер тот, кого могли спасти, да не сумели. Ничего страшнее для себя с тех пор не знаю. Стоять рядом с пустыми руками — вот что страшно. Поэтому и держу нож, чтоб руки пустыми не были.

Никитин смотрел на меня во все глаза. Я и сам не ждал, что скажу это вслух и так прямо. Слова были мои, из моей настоящей памяти, а не из чужой дворянской юности. Потому и прозвучали искренне.

— Вон оно как, — тихо проговорил он. — А я-то думал, вы блажите от скуки.

— Может, и блажу, — я усмехнулся. — А вы не бросайте. Руки со временем сами трястись перестанут. И соображаете вы хорошо, это видно.

Он просиял, а потом тут же спохватился и взглянул в окно на серое небо.

— Ох, заболтались. А ведь Михаил Михайлович нынче в больнице, наездом. С самого утра по палатам ходит, хмурый. Попадёмся ему праздными — не похвалит.

— Тут вы правы. Лучше возвращаться к работе, пока господин Робек нас…

Договорить я не успел. В каморку, не постучав, сунулся больничный служитель, а следом, тяжело дыша, вошёл чиновный человек в форменном сюртуке.

— Кто тут господин Салтыков? — спросил он, обводя нас глазами.

— Чем обязан? — отозвался я и поднялся.

Чиновник протянул мне сложенный лист с сургучной печатью.

— От Павла Игнатьевича Сабурова, из Опекунского совета. Велено вручить в руки, а на словах прибавить вот что: легли к нему на стол разом две бумаги о вас. Одна с жалобой на ваше врачевание, другая с ходатайством взять вас в штат на жалованье. Рассудить желают сами и видеть вас лично. Завтра поутру извольте явиться.

Проклятье… Донос Штосса всё же дополз до Сабурова. А рядом легло ходатайство, очевидно, от самого Робека. Две чаши весов. На одной моё место в больнице, на другой вся моя здешняя жизнь. И качнёт их холодный дотошный человек, которому я никто.

Ответить чиновнику не успел: в коридоре загрохотало, забухали сапоги, и кто-то в голос заорал, зовя лекаря.

Мы с Никитиным выскочили в коридор разом. От дверей приёмного покоя валила толпа, а посреди неё двое мужиков волокли под руки третьего. Парень оседал у них на руках, хрипел и драл ногтями ворот рубахи, будто хотел содрать с себя собственное горло.

— Господа лекари, умоляем! Скорее, Христом богом просим… — кричал один из мужиков, указывая на больного. — Сказывали, он вашего главного знает! Господин Робек способен помочь.

Я подскочил ближе, и одного взгляда хватило. Губы у парня отливали синевой, грудь ходила ходуном, а воздух он тянул со свистом, тонким и жутким, какой бывает, когда трахея смыкается.

Круп. Или горловая жаба, как зовут её здесь. Плёнка закрывает собой горло, и человек задыхается.

— На лавку его, живо! Голову запрокинуть! — крикнул я.

Мужики свалили парня на лавку. Он выгнулся, глаза закатились, пальцы скребли доски.

— Пропустите! — раздался за спиной тяжёлый голос.

Робек протолкался к лавке, склонился над парнем и вдруг переменился в лице.

— Панкрат… — выговорил он глухо. — Господи! Панкрат.

Он знал этого парня. И судя по тому, как дрогнул обычно спокойный голос Робека, знал главный лекарь этого парня близко.

— Он у меня в помощниках ходил, на Камчатке, оспу вместе прививали, — Робек не отрывал глаз от синеющего лица. — Недели три-четыре назад только с моря вернулся, сыскал меня, работы новой просил. Ох, а ведь и в самом деле он тогда бледный был. Но мы мельком виделись.

Вот, стало быть, отчего парня приволокли именно к нам. Знали, что тут его давний хозяин и заступник.

Робек прижал пальцы к горлу Панкрата, вслушался в свист и словно окаменел.

— Гортань затворяется наглухо, — проговорил он. — Одно спасение осталось. Вскрыть дыхательное горло, впустить воздух ниже затвора. Да только я о том лишь в книгах читал, у немцев да французов. Своими глазами не видал ни разу, и в России, сколько знаю, за такое ещё никто не брался, — он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Гиблая затея. Но иной нет.

И он принялся засучивать рукава. Старый лекарь собирался резать сам, впервые в жизни, по одной книжной памяти. Мужества ему было не занимать. А вот времени на пробу у Панкрата уже не оставалось.

Горлосечение. В моей эпохе это называлось трахеостомией.

Но Робек мог знать о горлосечении только понаслышке. Как о диковине из чужих трактатов, и не ведал, с какого конца к нему подступиться.

Зато я ведал.

В моём веке эту операцию умел проводить всякий лекарь, и руки мои помнили её сами. Знал я и то, чего не знал Робек. В здешних краях до горлосечения дойдут ещё нескоро, лет через сорок, и первым отважится на него один-единственный хирург. А Панкрат задыхался здесь и сейчас.

— Я сделаю, Михаил Михайлович, — сказал я. — Знаю как. И средство знаю вернее. Резать надо выше, меж хрящами. Там кожа тонка и крови мало, до горла рукой подать. Низкий разрез тут не годится, с ним не поспеть. Дайте нож и держите парня крепко.

Робек глянул на меня так, точно увидел впервые. Он помнил ногу майора, помнил, как я вытащил безнадёжного из-под самой косы. Мгновение он взвешивал, и учёный в нём пересилил оторопь от такого заявления.

Я прекрасно понимал, что Робек задаст мне немало вопросов. Но это будет потом. Сперва надо спасти человека!

— Добро, — коротко сказал он и навалился Панкрату на плечи, придавив к лавке всей тяжестью. — Держу. И упаси вас бог его загубить.

Я рванулся к столику с инструментами. Ланцетов не было. Фрол, приучившийся прятать острое ото всех, и нынче упрятал их подальше. Выдернул из кармана собственный перочинный нож, которым чинил перья над скорбными листами. Лезвие короткое, зато острое, как бритва. Сгодится.

— Хлебного вина! И перо гусиное, очищенное, живо! — крикнул я Никитину.

Тот метнулся к шкафу. За спиной задышала, загудела толпа, кто-то полез ближе поглазеть.

— Ну-ка разойдитесь! — не оборачиваясь, бросил Робек. — Не мешайтесь.

Служители с подоспевшим Фролом принялись теснить зевак к дверям.

Никитин сунул мне склянку. Я плеснул хлебным вином на лезвие и на кожу парня под кадыком. Толку от этого местные не видели, а я знал, что иначе рана загниёт.

Панкрата я уложил навзничь, запрокинул ему голову, подсунув под плечи чью-то свёрнутую поддёвку, чтоб горло вытянулось струной. Пальцами прошёл по шее сверху вниз.

Так… Вот кадык, дальше твёрдый щиток. Ниже прощупывалось колечко второго хряща. А между ними, под тонкой кожей, лежала та перепонка, где трахея ближе всего к поверхности и где нет крупных жил. Один точный разрез в палец длиной — и воздух пойдёт. Очищенное от пуха перо я держал наготове в левой руке, чтоб вставить в разрез и не дать ему сомкнуться.

— Держись, голубчик, — глухо выговорил над моим плечом Робек.

Всё было готово. Я приставил было нож к коже и в это самое мгновение начал замечать неладное.

Шея под моими пальцами раздулась туго, плотно, будто под кожу набили пакли. От простого удушья такой тугости не бывает. А по коже, вокруг того самого места, куда я целил нож, проступали крохотные багрово-чёрные точки.

Я знал эти точки. Так лопаются сосудики, когда стенки их источены изнутри.

— Что медлите? — резко бросил Робек. — Он уходит!

Нет… Нельзя торопиться. Тут крылось что-то ещё помимо удушья. Что-то серьёзное!

— Михаил Алексеевич… — сдавленно выдохнул за спиной Никитин.

А времени у меня не оставалось вовсе. Панкрат уже и хрипеть перестал, только сипел еле слышно, и синева ползла от губ к щекам. Секунд шестьдесят — и мозг его начнёт умирать.

Резать надо было сейчас, сей же миг, или не резать вовсе.

Я стиснул рукоять. Приставил лезвие к натянутой коже, под самой перепонкой.

— Ну⁈ — голос Робека хлестнул над ухом. — Он уходит, Салтыков!

Вариантов два. Либо зарежу, либо спасу.

Когда лезвие, наконец, принялось рассекать кожу, в моей голове метался лишь один вопрос.

Что же я упускаю?

Раздумывать было уже некогда, и рука решила за меня сама. А точнее, мой разум и тело принялись действовать одновременно, независимо друг от друга.

Опытная рука сама вдавила лезвие в натянутую кожу, а разум продолжал искать ответ на поднятый вопрос.

Разрез вышел короткий и точный, в самый палец длиной. Кожа разошлась, показалась бледная перепонка меж хрящами, и я рассёк её одним движением. Под ножом коротко свистнуло. Воздух рванулся в открытое горло, и грудь Панкрата судорожно, жадно поднялась.

— Дышит, — выдохнул кто-то за спиной.

Я вставил в разрез очищенное перо, придержал, чтобы края не сомкнулись. Синева на лице у парня дрогнула и начала отступать от губ. Робек навис над раной, и я услышал, как он с шумом перевёл дух, будто сам до этой минуты не дышал.

— Пошёл воздух, — не веря собственным глазам, проговорил он тихо. — Пошёл, батюшки…

Однако я его облегчения не разделял. Мне было ясно, что на том беда ещё не закончилась. Что-то осталось… Что-то мы ещё не решили.

Я глядел на крохотный разрез и ждал беды, сам не зная какой.

И она пришла тотчас.

Из-под пера выступила кровь. В этом не было ничего дурного, кровит всякая рана. Но кровь эта не собиралась в каплю и не сворачивалась. Она текла ровно и обильно, тёмным ручейком, будто в жилах у парня плескалась подкрашенная вода вместо крови. Я прижал к ране край чистой тряпицы. Обычно этого довольно, чтобы кровь придержать. Тряпица набухла в единый миг.

— Что там? — Робек подался ближе. — Кровь?

— Течёт и не унимается, — ответил я.

Я тронул пальцем край разреза, чтобы свести его поплотнее, и кожа поддалась под пальцем не так, как должна. Здоровая ткань упруга, а эта расползлась, мягкая и рыхлая. Я понял, что если возьмусь сшивать, нитка прорежет её насквозь, как гнилую тряпку, и станет только хуже.

Вот оно! То самое, что мы упускали с самого начала. Хорошо, что я вовремя это осознал.

Остаётся только одно средство. Грубое и старое, какое я в своём веке пускал в ход разве что в самой безвыходной беде.

Прижать и держать, пока кровь сама не уймётся.

— Никитин, корпии сюда. Да побольше! И тряпиц чистых, — не оборачиваясь, бросил я.

Он сунул мне в руку ком корпий. Я скатал его в тугой валик, приложил к ране по краям пера и надавил двумя пальцами. Осторожно, чтоб не пережать само перо, иначе Панкрат снова задохнётся. Кровь и воздух сошлись в одном крохотном разрезе, и мне предстояло трудное дело: воздух пропустить, а кровотечение — унять.

— Голову ему набок держите, — велел я Робеку. — Чтоб кровь в горло не натекла. Захлебнётся.

Робек молча повернул парню голову, придержал ладонью. Из-под моих пальцев ещё сочилось, корпия набухала, я менял валик и давил снова, раз за разом. Минуты тянулись, спина взмокла, пальцы затекли и заныли.

— Долго так держать будем? Что думаете, Михаил Алексеевич? — глухо спросил Робек.

— Сколько понадобится. У иного кровь свернётся в минуту, у этого своя беда. Не стоит ждать скорой остановки.

И я уже знал почему. Знал! Но расскажу правду чуть позже. Сейчас важнее всего сосредоточиться на больном.

Панкрат дышал через перо, часто и мелко, но дышал. Синева сошла, лицо из мертвенного сделалось просто бледным. Воздух ровно посвистывал в трубочке, и этот тонкий свист говорил мне, что парень пока держится.

Давил я, кажется, целую вечность, хотя прошло не больше четверти часа. И кровь начала сдаваться. Струйка обмелела, корпия перестала промокать насквозь. Я отнял пальцы, выждал. Рана больше не текла, лишь влажно темнела по краям. Держит всё-таки!

Обошлось!

Я разогнулся и тяжело выдохнул. Рубаха на спине липла к телу.

— Ну, — промолвил Робек. — Вроде отошёл от края парень. Не могу только понять, что с ним такое. Отчего же кровь как вода?

Я оттянул Панкрату губу, заглянул в рот, и увиденное лишь подтвердило догадку. Дёсны у него набухли и побагровели, отстали от зубов, и стоило тронуть — выступила кровь. По коже под челюстью проступали те же чёрно-багровые крапины, что напрягли меня у самого разреза.

— Цинга, Михаил Михайлович, — сказал я. — Скорбут. Голодал он, поди, всю зиму на сухарях да пустых щах, без свежего куска. От худой пищи тело изнутри подгнивает. Дёсны кровят, сосуды рыхлеют, кожа в крапинах, а раны не держат крови и не заживают. Оттого я и медлил, не хотел резать. Просто чувствовал неладное, вот и всё. Но решение всё же в итоге принял верное. Иначе бы он задохнулся, тут даже сомневаться не стоит.

Робек глядел на меня, и в лице его проступало что-то похожее на стыд.

— Цинга, — повторил он медленно. — А ведь верно. Я её на Камчатке навидался, у промышленных и казаков. Как же я её сразу не признал… Если бы знал, точно бы предупредил вас, что резать опасно!

— Резать всё равно пришлось бы. Зато теперь знаем, чего беречься.

Я поднялся, кликнул подлекаря и велел ему бежать к торговцу за сушёной хвоей да кислой ягодой, а на поварне добыть квашеной капусты и рассола. Выбрал хвою именно потому, что в ней витамина С гораздо больше, чем в лимонах и других цитрусовых. От неё толку больше будет.

— Дальше всё решит питьё и еда. Почти как и при всех болезнях, — сказал я Робеку. — Отвар хвойный да рассол капустный. А если сыщется клюква с морошкой, совсем хорошо будет. Поить помалу, но часто, всякий день. Дней через десять кровь загустеет, дёсны подживут, и рана затянется. Раньше не выйдет. Тело изнутри чиниться будет. А это дело небыстрое.

Робек теперь смотрел на меня иначе. Уверен: он и сам частично понимал, как нужно лечить больного.

Но уж точно не было ему известно о существовании витамина С. О том, что цинга из-за его недостатка берётся. В этом здесь пока никто не смыслит.

Главный лекарь явно хотел задать мне ещё много вопросов, но решил это отложить.

У дверей, за спинами лекарей, стоял Штосс. Он не подошёл и слова не проронил, только смотрел, поджав губы, и не было в его взгляде ни радости за спасённого, ни привычной желчи. Он что-то прикидывал. Я знал, что даром мне эта операция не пройдёт, да думать о нём сейчас не осталось сил.

Панкрата унесли на койку и укрыли, а я наказал перо в горле не трогать. Он спал, если можно назвать сном это тяжёлое забытьё, и грудь его ровно ходила под одеялом.

Живой, уже хорошо. А дальше разберёмся.

Главное, что вытащили парня с самого края грубой хваткой да упрямством и никакого чуда тут не понадобилось.

К полудню больница успокоилась. Панкрат спал на своей койке, дышал через перо ровно, и я велел Никитину не отходить от него, поить хвойным отваром, как принесут, по глотку. Сам я вышел на воздух, в больничный двор, где под голыми липами стояла тишина и с Невы тянуло сырым холодом. Руки всё ещё гудели после давешней хватки.

Робек нашёл меня там. Он вышел налегке, в одном сюртуке, и остановился рядом, глядя на серую воду за оградой.

— Вы спасли жизнь очень важному для меня человеку, Михаил Алексеевич, — сказал он после недолгого молчания. — Панкрат мне не сын и не родня, да всё одно что свой. Мы с ним у чёрта на рогах два года бок о бок оспу прививали, и он меня раз от медведя отбил. Я перед ним в долгу, а вы этот долг нынче оплатили.

— Я лекарь, Михаил Михайлович. Это моё дело. Работа такая, как и у вас.

— Дел таких я за тридцать лет не видывал. Вот что меня грызёт, — покачал головой он. — Горло вскрыть, чтоб воздух впустить… Да, про это в книгах писано, но книгу прочесть мало. Тут рука нужна, что уже резала. А у вас рука режет так, будто вы это всю жизнь делали. Откуда в вас это, Михаил Алексеевич? Молодой, в больнице без году неделя. Не сходится у меня.

Вот оно, то место, где всякий раз приходилось лгать. Правды я сказать не мог. Не поведаешь же ему, что руки эти резали тридцать лет, только в другом веке и в другом теле.

— Читал много. А в страшных для больных ситуациях со мной всегда так бывает. Сам того не замечаю, как руки мои работают, — отболтался я.

Робек посмотрел на меня долгим взглядом, и я понял, что до конца он мне не поверил. Но и допытываться не стал.

— Ладно, — проговорил он. — Свои тайны при вас и держите. Мне до них дела нет, покуда вы больных с того света таскаете, — он помолчал, потом добавил тише: — А ведь вы и над Панкратом медлили не оттого, что струсили. Вы углядели в нём что-то раньше меня. Как?

Момент был удобный, и упускать его не следовало. Да, придётся немного солгать, но ситуация сложилась идеально.

В то мгновение, когда я осматривал Панкрата, Робек ненадолго отвлекался от пациента. Звал подлекарей на подмогу. А потому я могу сослаться, что воспользовался своим тайным орудием именно в тот момент.

Итак…

Я сунул руку за пазуху и достал бумажную трубку, потёртую по краям, ту самую, свёрнутую из бракованного скорбного листа.

— Вот этим отчасти я себе и помогаю каждый раз, — сказал я. — Ею тоже успел послушать дыхание больного. Хотя нынче не она сыграла главную роль. Просто углядел цингу по дёснам да по крапинам. А эта штука обычно для другого. Через неё слышно, что у человека в груди творится.

Робек взял трубку, повертел, поднёс к глазам, заглянул в дырку. Я читал на его лице сомнение знающего человека, которому суют диковину.

— Дудка бумажная, — хмыкнул он. — И что же через неё слыхать?

— А идёмте, покажу. На словах не объяснишь.

Мы вернулись в палату. У окна лежал старик из мещан, поступивший накануне с водянкой и одышкой. Как раз тот случай, где ухом у груди мало что разберёшь. Кожа толстая, жира предостаточно, так ещё и воды много. А через трубку слыхать хорошо. Я приставил один конец трубки старику к груди и отдал её Робеку.

— Приложите к уху. И слушайте, не дышите пока сами.

Честно говоря, я и сам испытывал трепет в этот момент. Ведь я сейчас учу медицинскому ремеслу человека, который сам когда-то закладывал основы лекарского дела.

Уже сейчас я влияю на историю. И чертовски сильно!

Робек глянул на меня с сомнением, но нагнулся и приложил ухо к трубке. С минуту он стоял неподвижно. Потом брови его поползли вверх, он замер, отнял ухо, недоверчиво поглядел на трубку и приложил снова.

— Стучит, — проговорил он изумлённо. — Сердце стучит, будто под самым ухом. И хрипит что-то в глубине, с присвистом. Внизу, справа.

— Внизу справа вода стоит, оттого и хрипит, — подтвердил я. — А по стуку слыхать, как сердце частит да сбивается. Голым ухом такого не разберёшь, а тут всё наружу.

Выпрямлялся он медленно, не отрывая глаз от трубки в своих руках. Я видел, как в нём, старом опытном враче, борется вбитое годами недоверие с тем, что он только что услышал собственным ухом.

— Сколько живу, — выговорил он, — а такой простоты не встречал. Кто это придумал?

— Один француз надумал, — соврал я наполовину. — А я услышал об этом да приспособил по-своему.

Вот здесь я упираюсь в очень важное решение. Получается, у меня есть возможность создать огромное количество медицинских аппаратов, лекарств и прочего задолго до того момента, когда все они будут изобретены другими людьми.

Вопрос в том, как обозвать мой поступок, если я опережу остальных? Воровством?

Нет. Всё будет сделано во благо отечества и всех людей в целом. Какой смысл тянуть? За то время, пока медицина только развивается, погибнет много народу. А в моих руках огромная власть. Я могу их спасти.

Не быстро, но всё же…

Значит, решено. Двигаемся дальше по намеченному пути. И первым человеком среди лекарей, кто станет моим покровителем, должен оказаться именно Робек.

— Француз, говорите? — проворчал Михаил Михайлович, но трубку из рук не выпустил. — Хитёр француз, да вы ничуть не менее хитры, — он ещё раз перекатил её в пальцах и вдруг глянул на меня остро. — И что вы с ней делать думаете? Не для того же вы её мне суёте, чтоб я подивился да забыл.

Я усмехнулся. От него не укрылось главное.

— Не для того, — согласился я. — Задумал я такие трубки выточить из дерева, чисто и прочно, да пустить по лекарям, по больницам. Чтоб всякий лекарь слышал, что в больном творится, а не я один. Только на дело нужны деньги и нужно имя. Деньги, положим, найдутся. А вот чтоб лекари такое изобретение приняли и не стали поднимать на смех… Тут, скажу прямо, за неё должен поручиться человек с весом. Такой, кому в лекарском деле верят.

Робек молчал, глядя на трубку, и я видел, что он уже понял, к чему я клоню.

— Хитро подводите, Михаил Алексеевич, — сказал он наконец. — Может, счёл бы ваши слова безумием, но… Обязан удостовериться. Должен поверить, ибо жизнь вы моему знакомому спасли. А я такое не забываю. И это меньшее, чем я могу вам отплатить. Я всё ещё ваш должник, поскольку сам не сделал то, что должен был.

Я промолчал. Чувствую, скоро у него появится возможность вернуть долг. Сегодня или завтра. И причиной тому является ещё одна серьёзная проблема.

Но об этом позже…

— Дайте-ка мне её сюда на неделю, — сказал он вдруг. — Похожу с ней по палатам, послушаю сам. Коли она и впрямь то, чем кажется, тогда и потолкуем о вашем деле всерьёз. А на слово я ничего не подписываю, даже спасителю Панкрата. Поймите меня правильно.

Большего я и не ждал. Осторожный, но честный ответ человека, который дважды меряет.

— По рукам, Михаил Михайлович, — сказал я и отдал ему трубку. — Но скоро я вам трубку новую покажу! Долго ждать не придётся!

На следующий день осталось решить ещё одно дело. И от него зависит многое.

Опекунский совет сидел в казённом доме на набережной. Меня провели в кабинет, где пахло сургучом и чернилами, а по стенам до потолка тянулись полки с папками. За столом, прямой как аршин, сидел Павел Игнатьевич Сабуров. Тот человек, через которого меня и устроили в Мариинскую больницу.

И этот же человек не больно-то желал, чтобы в больнице работали те, о ком ходят дурные слухи.

Ну… Понять я его могу!

Сабуров не поднялся мне навстречу и руки не подал. Только указал пером на стул.

— Садитесь, господин Салтыков.

Я сел. На зелёном сукне перед ним лежали два листа, порознь, будто он нарочно не давал им соприкоснуться.

— На вас поступила жалоба, — сказал он с ходу. — От штатного лекаря Штосса. Бумага обстоятельная, — он придвинул лист к себе, но глаз с меня не сводил. — Пишут, что вы отвергаете кровопускание, коему учит вся наука, и пользуете больных снадобьями вами же выдуманными. Что казённое вино да корпию переводите не по мере. А вчера, между тем, до меня донесли, что вы, не будучи даже утверждены в штате, вскрыли человеку горло ножом. Что скажете?

— Скажу, что человек этот жив, ваше превосходительство, — ответил я. — И другие больные до него живы, кого по науке уже отпели бы.

Мысленно каждый раз приходится напрягаться, чтобы правильно подобрать обращение. Но, если отсылаться к табелю о рангах, тут я не ошибаюсь. Сабуров занимает весьма высокое положение.

И со мной он говорит лично, вероятно, лишь по той причине, что сам же меня в больницу и привёл.

— Живы, — повторил Сабуров ровно. — А померли бы? Под вашим ножом, без утверждения, без дозволения? Кто бы за это отвечал? Больница, а с ней и самое имя государыни, что эта больница носит. Об этом вы думали, когда резали?

— Я думал о том, что через минуту он задохнётся, — сказал я. — На размышления о дозволении времени не было.

Странно, что он болтает именно о вчерашнем больном. Будто ему доложили свежие новости… Как любопытно.

Сабуров помолчал, постукивая пером о край чернильницы.

— Дерзко отвечаете, — он отложил жалобу и придвинул второй лист. — А вот за вас ходатайство. От главного врача, господина Робека. Он ручается за вас своим именем и просит утвердить в штате без промедления. Пишет также, что вы вчера спасли человека, коего он сам спасти не умел, — Сабуров поднял на меня взгляд. — Робек попусту имени своего не кладёт. За всё то время, что я его знаю, он ни за кого так не вступался.

— Тот человек — его давний помощник, — сказал я. — Господин Робек к нему сердцем прикипел.

— Оттого и взвешиваю его слово осторожно, — сухо отозвался Сабуров. — Сердце в таких делах плохой советчик, — он сложил оба листа перед собой. — Но и Штосса я знаю. Такие доносы я читаю уже давно. И их стало так много, что я, честно говоря, невольно начал делить их надвое.

— Рад, что вы хоть как-то их делите, — сдержав улыбку, ответил я.

— Между тем… Вы у Петра Кузьмича Бутурлина живёте, — обронил он вдруг. — Мы с ним не первый год знакомы. Порядочный дом.

— Живу, ваше превосходительство.

— Это к делу не относится, — отрезал он. — Я не по знакомству решаю, запомните это накрепко. Пусть я вам и помог один раз, но больше этого не повторится.

Он взял перо, обмакнул, и на миг в кабинете стало так тихо, что я слышал скрип его стула.

— Утверждаю вас в штате, — проговорил он, выводя строку. — И не думайте, будто моё мнение таковым будет всегда. Держу вас за то лишь, что за вас поручился человек, которому я верю, да что больные ваши покуда живы. Говорят, лечите вы хорошо. Оно и славно. Жалованье с первого числа.

Я перевёл дух.

— Но запомните, господин Салтыков, — он поднял перо, и голос его сделался жёстче железа. — Один мертвец не по науке, один больной, коего вы уморите своим самовольством, — и я выпишу вас из штата прежде, чем Робек добежит до моего кабинета. Второго ходатайства не будет. Я за вами буду смотреть. Ступайте.

В больницу я воротился к полудню, ещё не остыв от опекунского кабинета. Штосса я нашёл в ординаторской. Он сидел над своими ведомостями, и когда я вошёл, перо его на миг замерло, а после заскрипело снова, будто я и не входил.

— Меня утвердили в штате, Иван Георгиевич, — спокойно заключил я. — Подумал, вам любопытно узнать первым.

Перо остановилось, и Штосс тут же поднял голову. Я отметил, что рана на его брови окончательно зажила.

Теперь осталось только одно напоминание о моём предшественнике — шрам.

— Знаю уже, — проговорил он ровно. — В этом доме всё узнаётся скоро.

— Ваша бумага была хороша, — продолжал я. — Обстоятельная. Сабуров её дважды прочёл.

— И всё же решил про неё забыть, — Штосс отложил перо. Лицо его оставалось спокойным, только желваки чуть шевельнулись. — Оттого, что за вас вступился Робек. Имя решило. А не наука ваша и не ваша правда!

— Вы так думаете? — пожал плечами я.

— Да. Вам повезло, Салтыков, что старик к вам благоволит.

— Повезло, — не стал я спорить. — А ещё повезло больным, которых я не уморил кровопусканием. Их, знаете ли, тоже считают.

Штосс усмехнулся краем рта, и усмешка эта была нехорошей.

— Считают. Покуда считают выживших. Но когда-нибудь и у вас пациент умрёт. Пусть я проиграл. Уже дважды вам проиграл, да, но… Я терпелив, Салтыков. Я умею ждать.

— Вот что я вам скажу, Иван Георгиевич. Воюйте со мной сколько угодно. Но пусть это будет война со мной, а не с моими больными. Помните, что больные важнее нашей с вами ссоры. В следующий раз, собирая на меня бумаги, помните, что под каждым таким листом живой человек. Не подведите его под смерть ради своих интриг.

Штосс молчал. Я видел, как в лице его что-то дрогнуло. На стыд он был неспособен. По крайней мере, мне так казалось. Значит, то был холодный расчёт. Он понял, что этот раунд проиграл и что давить дальше сейчас нет смысла.

— Ступайте лечить, господин штатный лекарь, — проговорил он наконец, и в титуле этом было больше яда, чем в ином проклятии. — Ваш выход. Пока что ваш.

Я вышел, спиной чувствуя его взгляд. Он никогда не простит меня за поступки предшественника. А я вряд ли спущу ему с рук все те палки, что он вечно пытается воткнуть мне в колёса.

Одно сражение я выиграл. Но война со Штоссом, к сожалению, ещё только начиналась.

Домой я воротился в сумерках, вымотанный так, что ноги едва несли. Гриша встретил меня в передней, принял плащ и внимательно посмотрел на меня.

— Осунулись вы, барин. Устали? Совсем себя не жалеете. Велеть, чтоб чаю согрели?

— Вели, Гриша. Да не хлопочи слишком, я нынче не голоден.

В доме было тихо. Из-за двери Сергея пробивался свет. Не уехал ещё, сборы шли своим чередом, и оттого, что он пока здесь, под этой крышей, делалось чуть спокойнее. Барон, надо думать, уже отошёл ко сну. Наливки при новом режиме ему не полагалось, оттого он ложился рано да ворчал.

Я прошёл к себе, опустился на постель и не сразу нашёл силы стянуть сапоги. День вышел долгий. Утром Сабуров, после Штосс, а вчера и вовсе целая история с трахеостомией…

И вот я штатный лекарь с жалованьем, чего и добивался. А облегчения пока нет.

Потому что оставалось ещё одно дело, и оно ждать не желало.

Я взял со стола свечу, придвинул листок, где вёл свой нехитрый счёт дням, и пальцем прошёл по чёрточкам.

Встреча на Сенной, человек с белёсым рубцом через щёку. И дал он мне неделю сроку. Я считал и пересчитывал, и всякий раз выходило одно: неделя истекала. Ещё пару дней, и мне надлежало явиться в тот трактир на Васильевском.

Явиться… И что? Принести полторы тысячи, которых у меня нет и близко? Таких денег мне не собрать ни к сроку, ни за целый год.

Нет. За эти деньги нужно бороться. За деньги и за свою жизнь.

Я потёр лицо ладонями. Не пойти было нельзя. Не придёшь — сочтут, что струсил, и позор докатится до Бутурлиных, а там и до отца. Прийти с пустыми руками тоже позор, да ещё и со всей опасностью для шкуры. Куда ни кинь, всюду клин.

Только теперь я знал то, чего не знал прежний Михайло. Меня не обыграли честно. Обобрали шулера и повесили чужую вину. А раз так, ползти на брюхе и вымаливать отсрочку я не стану.

Идти туда с пустыми руками и покорной шеей я тоже не собирался. В голове у меня уже складывался свой ход.

Для этого мне нужно было оружие. Только не шпага, что тлеет в закладе у Скопина, и не пистолет, которого я и держать-то толком не умею.

Оружие мне надобно совсем иное.

Своё, лекарское.

Проснулся я ещё до рассвета, и сон как рукой сняло.

Вчерашнее решение за ночь не растаяло и не показалось ерундой, как это часто случается с ночными мыслями. Более того, свой новый план я разложил по шагам, и каждый шаг теперь ждал своего часа.

Покуда дом спал, я сел у окна и ещё раз, трезвой утренней головой, перебрал весь свой план от начала до конца.

Что мы имеем? Серьёзную проблему, которую с сегодняшнего дня я собираюсь решать. И решать её я буду радикально.

Правду я знал, но беда в том, что она сама по себе мне ничего не давала. Гришкино слово против слова господ веса не имеет. Лакей их съехал невесть куда. Оставалась одна ниточка, и звали её Аркашка. Или Аркадий Венедиктович Выжигин. Фамилию его я вспомнил совсем недавно.

Аркашка сидел в тот вечер за тем же столом. Он же после разносил по городу, будто мы мухлевали вместе. Кто навёл заезжих на пьяного барина с деньгами, кто подсказал, где садиться и кого поить? Больно уж складно всё легло одно к одному. И коли я прав, то Аркашка в этом деле не только свидетель, но и соучастник. Трусливый и продажный.

Отсюда и весь план. И он предельно прост.

Первое. Прежде трактира сыскать Аркашку и вытрясти из него правду, а если сумею, то и его самого прихватить на те переговоры.

Второе. В трактир идти хозяином разговора. Я знаю теперь, как их ремесло устроено, и могу пустить это знание гулять по всем игорным домам столицы. Они обзывают меня шулером, но я могу направить это же против них. А огласка для таких людей пострашнее ножа.

И доказательства у меня будут, если Аркашку найду. Без них, конечно, никто и слушать не станет.

И самое главное — третий пункт моего плана. Его я приберегу на случай, если разговор не задастся. То самое оружие, о котором я подумал вчера ночью. Это и есть моя страховка.

Люди там меня ждут опасные. И вполне возможно, одними словами от них не отбиться. Драться я не мастер и стрелять не обучен. Сила моя в другом, в склянках да порошках. Врач знает про человеческое тело такое, чего не знает больше никто. И даже в моём веке это знание всегда валило людей лучше кулака.

Значит, к разговору надобно припасти пару «аргументов» аптечного свойства. Тихих, чистых, чтобы ни крови, ни следа.

За окном тем временем серело, на кухне загремели заслонкой. Я оделся, выпил наскоро чаю и вышел со двора, покуда никто не пристал с расспросами.

Утро я провёл в больнице, проверил своего давнишнего пациента Авдеева. Парень с двухсторонней пневмонией всё ещё лежал, приходил в себя. И удивляться тут было нечему. Даже в моём времени людей с пневмонией порой в стационаре больше месяца лежали.

Тут парню ещё лечиться и лечиться.

А уже после работы остаток дня я решил посвятить заготовке своего будущего оружия.

До аптеки я шёл пешком и по пути размышлял о том, что мне нужно приобрести для предстоящей встречи.

Первый аргумент я знал твёрдо. Есть на свете жидкость, которой в этом веке лечат нервное стеснение, капая на сахар по пять капель. И никто здесь ещё не ведает, что пары её, коли прижать смоченную тряпицу к лицу, за минуту-другую валят человека в глухое беспамятство. Через сорок лет этой жидкостью начнут усыплять больных перед операциями. А нынче про то знаю один я, и в трактире при встрече с недругами такое знание будет стоить дороже заряженного пистолета.

А касаемо этого вещества… Что ж, врал бы я себе, если б сказал, что мысль о нём не грызла меня всякий раз, когда видел раненых людей.

Да только свалить громилу на минуту и вести больного сквозь долгий сон во время операции — задачи разного веса. Хирургический сон надобно держать часами, на самой грани. Недольёшь, и человек очнётся под ножом и начнёт дёргаться. Перельёшь, и дыхание встанет уже навсегда. В моём веке этим ведал отдельный человек с чистейшим зельем и точным прибором, а здесь у меня аптечная склянка с бог весть какими примесями, и ни помощника при ней, ни меры. Начни я усыплять больных этим сырьём, и первый же из них не проснулся бы.

Да и явить такое чудо середь бела дня значило выдать себя с головой. Трубку я ещё мог свалить на французов, на книги да на свою смекалку. А вот больного, что заснул перед операцией и проснулся зашитым, никакими книгами не объяснишь.

До этого дара эпоху надо доводить постепенно. Возможно, годами. Пока что сказать трудно, сколько точно времени на это уйдёт. Сперва нужно выучиться очищать эфир, выверить меру, подобрать помощников, заручиться громкими именами. Я и собирался это сделать, но на то потребуется время. Начнём хотя бы со стетоскопа, а дальше уже по накатанной.

И вообще, людям ещё инструкция понадобится, как пользоваться этим веществом для наркоза. Вот, например, Панкрату же той ночью эфир не помог бы вовсе. Человеку с затворённым горлом глушить дыхание парами смерти подобно, там счёт шёл на секунды, и нож был милосерднее всякого сна.

Для трактира хирургический сон и не надобен. Там довольно короткого морока, минуты глухого беспамятства, чтобы вывести человека из драки. Если, конечно, на меня кто-то нападёт. А это весьма вероятно. Угроза уже была.

На такое мне и грязного аптечного эфира хватит с лихвой. Мера, правда, нужна, придётся хорошо подготовиться. Тут ведь и насмерть придушить тряпицей дело немудрёное.

Что ж, соблюдать меру и есть моё ремесло.

Было у меня на уме и второе оружие. Проще и грубее. Средство, что за четверть часа выворачивает человека наизнанку. Противник, которого рвёт в три погибели, разом перестаёт быть опасным.

Оставалась загвоздка. Всё это добро водилось у одного человека, у Лемке или любого другого аптекаря. К незнакомцам я не пойду, а Лемке любопытен, как сорока.

Приди я к нему поутру со странным списком, он живо смекнёт, что барин затевает недоброе, и пойдут вопросы, на которые мне отвечать нельзя. Стало быть, брать надо под разными предлогами. А ещё лучше связать всё с делом, которым горит сам Лемке.

Благо такое дело у нас есть. Наше общее увлечение.

Наука.

Лемке, увидав меня, заулыбался и замахал рукой.

— Господин Салтыков! Ранняя вы птица. Заходите, заходите. Как наш больной, тот, что с полнокровием? Помогает ли сбор?

— Помогает, Адам Васильевич. Гневается реже, лицом посветлел, спит крепче. За тем и пришёл. Он захотел запастись травами. Вот я за него и пришёл прикупить.

— Это мы мигом!

Лемке зажёг лампу, придвинул весы и принялся снимать с полок знакомые банки. Перекладывал все травы для сбора от давления и вслух приговаривал, сколько чего кладёт.

Но мне нужно ещё кое-что. Кроме «оружия» не помешает взять лекарство для другого больного. Моего верного помощника, который уже давно должен получить лечение.

— Ещё мне грудного сбора, — сказал я. — Алтейного корня да мать-и-мачехи. И солодки к ним. Дворовый парень у нас кашляет, грудь застужена.

Эти травы, конечно, не смогут полноценно заменить лекарства из современности, но хроническую болезнь Гришки я смогу придержать. Ещё бы понять, откуда она у него взялась.

Я уже убедился, что на астму не похоже. Скорее бронхит обычный, необструктивный. Бронхи там не сжимаются. В чём проблема — пока что остаётся только гадать. Но позже я всё обязательно разузнаю. Достаточно того, что инфекции у него нет, уж в этом я уверен.

— Застарелый кашель? — Лемке потянулся к верхней полке. — Тогда и девясилу добавлю, он старую мокроту подымает. Пить лучше горячим, на ночь с мёдом.

— Так и назначу. И рвотного камня отпустите малость, Адам Васильевич. В больнице запас вышел, а случай всякий бывает. Сами понимаете.

Рвотным камнем называли вещество, в составе которого находится сурьма. Это яд, и таким ядом в этом веке желудки чистят. Но мне он нужен для другой цели.

— Эка невидаль, рвотный камень, — аптекарь хмыкнул и отсыпал из банки в бумажный фунтик. — Только с ним осторожно, господин Салтыков, вы и сами знаете. Мера тут всё.

— Знаю. Следить буду за мерой, как и всегда.

Теперь подходило главное. Я выждал, пока он увяжет свёртки, и заговорил предельно спокойно.

— И последнее. Помните наш уговор про хинную кору? Пора мне за неё браться. Хочу попробовать поработать над вытяжкой, — сказал я.

Лемке аж вздрогнул. Очки его блеснули.

— Над вытяжкой⁈ Наконец-то! Я уж думал, вы забыли. И что вам для неё надобно? Уж по работе с вытяжкой инструментарий одолжу. Лишь бы у вас получилось изъять чистое вещество.

— Серного эфиру мне нужно. Чистого, полфунта. Да склянок с притёртыми пробками, штуки четыре. Да воронку стеклянную, — ответил я.

Аптекарь замер с верёвочкой в руках. Брови его поползли вверх.

— Эфиру? Полфунта? — он поглядел на меня поверх очков. — Помилуйте, да на что столько? Его каплями отпускают, по гофманскому рецепту. Пять капель на сахар. Вы чего удумали?

Вот он, тонкий лёд. Теперь нужно продумывать всё предельно аккуратно. То, что я ему сейчас расскажу, правдой не является. Да, эфир в этом деле нужен, но в действительности всё куда сложнее. Думаю, мы сможем выделить с ним чистое вещество из хинной коры, но не сейчас. Потом.

А пока… придётся чуть-чуть солгать.

Я пожал плечами как мог небрежнее.

— Так-то его обычно каплями внутрь дают, знаю. Но тут другая ситуация. Эфир этот мне нужен для дела. Он тянет из коры горькое начало лучше всякого спирта. Тот берёт всё подряд: и смолу, и грязь, а эфир достанет только самую основу. А после и сам улетучится, следа за собой не оставит. И на дне склянки будет чистый осадок, как вам такое? Так мы с вами и достанем самое начало, что лихорадку гонит. Такова моя идея.

Лемке слушал меня, приоткрыв рот. Потом медленно снял очки, протёр их фартуком и надел снова.

— Улетучится и оставит осадок, — повторил он. — Господи, да ведь складно всё звучит! Спирт выпаривать морока, а этот сам уйдёт… — он вдруг заволновался, засуетился. — Так давайте вместе! У меня и посуда, и весы, и рука верная. Я вам такую баню водяную устрою…

Этого я и опасался. Работать над вытяжкой под его взглядом было нельзя, по крайней мере, в ближайшие дни. Эфир мне сейчас требовался для другого.

— Устроите, Адам Васильевич. Непременно устроите, — сказал я мягко. — Только дайте мне сперва одному попортить кору. Я ведь пока на ощупь иду. Представляете, сколько ошибок допущу? Буду лить да выливать… Не хочу перед вами позориться! Но вы не переживайте. Уж как нащупаю первый толк, сразу же к вам прибегу. И уж дальше вместе, на ваших весах всё сделаем, как надо. Мне такую работу целиком в одиночку всё равно не осилить.

Аптекарь поворчал немного. Но по лицу его я точно понял, что мой соратник польщён. Он полез в дальний шкаф, достал тёмную склянку с широким горлом, а затем стал переливать из неё вещество через воронку. Сначала отмерил на глаз, потом на весах.

— Только вот что я вам скажу, и слушайте меня внимательно, — не отрываясь от работы, заговорил Лемке. — Попомните мои слова. Эфир — вещь коварная. От огня держите подальше, вспыхивает он злее пороху. Пробку притирайте туго, он утекает сквозь всякую щель. И главное, не дышите над ним подолгу. Пары его дурманят. У меня подмастерье как-то нанюхался над бутылью, так посреди дня свалился под прилавок и заснул, насилу растолкали. Час целый спал, а после ходил шальной.

Я глядел, как тёмная жидкость наполняет склянку, и старательно держал лицо.

— Вон оно как, — хмыкнул я. — Спасибо, что упредили. Поберегусь.

Свалился и заснул, насилу растолкали. Именно так! Именно на это весь расчёт. Только знать об этом, кроме меня, покуда никому не надобно.

— Сколько я вам должен?

— Да будет вам, — Лемке замахал руками. — Уговорились же, по мелочи не платите.

— Эфир не мелочь, я цену знаю. И склянки, и воронка тоже, — я выложил на прилавок полтора рубля и накрыл ладонью его возражения. — Берите, Адам Васильевич, иначе обижусь. Наука наукой, а разорять вас я не согласен.

Он повздыхал, но деньги прибрал. Я уложил свёртки и склянки в саквояж, переложив эфир тряпицей, чтоб не бился о стекло, и откланялся. У двери Лемке окликнул меня.

— Господин Салтыков. А как назовёте вещество, коли выйдет? Додумались-то вы, значит и называть вам. А уж как рассказывать миру о нашем открытии — потом придумаем. Я почему-то верю, что вы меня не обманете.

— Вот как выйдет толк, тогда и окрестим, — улыбнулся я. — Как-нибудь по-латыни, чтоб солиднее.

Хинин. Он будет зваться хинином, и до его открытия ещё лет пятнадцать. Впрочем, теперь, пожалуй, уже меньше.

Улицы столицы сегодня были холодны от ветра.

Я перехватил саквояж поудобнее и зашагал к рынку, в кривые переулки.

До трактирных разборок у меня время ещё есть. А пока надо заняться делом куда более мирным.

В мастерской Силы Гордеича пахло всё тем же: стружкой и морёным деревом. Сам хозяин, завидев меня, вытер руки о фартук и полез под прилавок.

— А я уж заждался, барин. Лежат уже ваши трубки, готовенькие.

Он развернул холстину и выложил передо мной две трубки. Я взял одну и не сдержал улыбки.

Хороша. Гладкий светлый бук, тёплый под пальцами, ни задоринки. Раструб выведен ровно, воронкой, стенка у края тонкая, как я и просил. Вещь лежала в ладони плотно и ладно, и от бумажного кулька, что мялся у меня за пазухой, отличалась, как строевой конь от соломенного чучела. Я щёлкнул ногтем по дереву. Бук отозвался чистым сухим звоном.

— Намучился я с этим вашим раструбом, — проворчал мастер, наблюдая за мной. — Стенку тоньше выведешь — треснет. Толще оставишь — вам не по нраву. Две штуки перепортил, покуда наловчился.

— А наловчился знатно, — я повертел вторую трубку, она вышла близнецом первой. — Рука у тебя, Сила Гордеич, золотая, мне не соврали. Дозволь-ка проверить работу на тебе самом. Стой смирно и дыши как дышится.

Мастер опешил, но стоять остался. Я приставил раструб ему к груди, приложился ухом к концу и прикрыл глаза. Сердце у него стучало ровно и крепко, как его же токарный станок. А вот в правой стороне груди, пониже ключицы, дыхание шло с сухим поскрипыванием, точно по дереву тянули тупым резцом.

— Куришь много, — сказал я, выпрямляясь. — Вон в правой груди поскрипывает. Табак коптит нутро, как печную трубу. Сбавь, дольше проживёшь.

Сила Гордеич поглядел на меня, потом на трубку, потом снова на меня. Пятернёй поскрёб в затылке.

— Это что ж, слыхать, как там внутри скрипит?

— Слыхать. Затем и заказывал.

— Ишь ты, — только и сказал он, но глядел уже иначе. Как на вещь, которая на глазах из барской игрушки стала походить на деловой аппарат.

Я отсчитал ему остаток платы и уходить не спешил.

— Теперь слушай, Сила Гордеич. Эти две я забираю, а дело наше только начинается. Скоро мне понадобится дюжина таких же. А сладится всё, как задумано, то будет заказ постоянный, на круглый год.

— Дюжина… — мастер огладил бороду, и в глазах его зажёгся спокойный ремесленный расчёт. — Что ж, можно и дюжину. По три рубля за штуку, как уговорено.

— А вот и нет. Так дальше не пойдёт, — решил настоять я. — По три было за первые, за морок и ученье. Теперь рука твоя набита, мерка снята. При дюжине уступишь.

— Дерево нынче дорого, барин, — завёл он привычную песню. — Бук возами не возят…

Поторговались мы всласть, как положено. Он отсылался на дороговизну и капризный раструб, а я напоминал про набитую руку и обещал постоянный заказ. Сошлись на том, что с дюжины он скидывает по четвертаку со штуки, а я даю задаток вперёд, как заказ подтвержу.

— По рукам, — сказал он и подал широкую ладонь в несмываемой тёмной пыли. — Только уж приходите с заказом, барин, не томите. Люблю, когда работа стоит в очередь.

Из мастерской я вышел с лёгким сердцем. В саквояже рядом со склянками лежали, обёрнутые холстиной, две первые настоящие трубки. Стетоскопы. Один мне. Второй я определил Робеку, ведь обещал ему новую трубку взамен бумажной, и слово это собирался сдержать сегодня же.

Потому занёс в больницу трубку и оставил её главному лекарю, а затем уже направился домой.

И добрался лишь к сумеркам. Гриша принял у меня плащ, потянулся за саквояжем, и тут его согнуло. Кашель бил его долго и глухо, из самой груди, он отвернулся к стене и давил его в кулак, чтобы не греметь на весь дом.

— Так, — сказал я, когда его отпустило. — Довольно я на это глядел. Идём.

— Куда, барин?

— Лечиться, Гриша. Хватит с меня твоего концерта.

В моей комнате я усадил его на лавку и велел задрать рубаху. Он мялся, бормотал, что здоров и что негоже барину с ним возиться, но спорить не посмел. Я достал из саквояжа новую буковую трубку и приставил ему к спине.

Вышло забавно. Первым больным, кого я выслушал настоящим инструментом, стал дворовый парень Гришка, а вовсе не сановник и не купец первой гильдии. Что ж, по мне — так оно и правильно!

Звук через бук шёл чище и глубже, чем через бумагу, я слышал каждый вдох как сквозь раскрытую дверь. В груди у Гриши сипело и посвистывало на выдохе, под обеими лопатками ворочалась старая мокрота. Чахотки я не услышал, и то слава богу. Застуженная грудь, разъеденная сыростью и печным чадом — ничего такого, с чем не сладить теплом и травой.

По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Но нужно следить за динамикой. Если моё лечение будет помогать слабо, значит, Гришку мучает не обычный бронхит.

— Жить будешь, — объявил я, и Гриша выдохнул с видимым облегчением. — Но слушай меня, и слушай крепко. Спать в сенях больше не станешь, там сыро и дует. Переберёшься на кухню, за печь.

— Да как же, барин… Там Матрёна воевать со мной станет…

Кажется, это одна из тех служанок, которая с особенной неприязнью относится к Гришке. Ничего, это решаемо.

— С Матрёной я договорюсь. Дальше. Вот трава, грудной сбор, — я выложил свёрток от Лемке. — Заваривать на ночь, пить горячим, с мёдом. Мёду возьмёшь у ключницы, скажешь, я велел. И всякий вечер, покуда кашель не уйдёт, будешь дышать паром над отваром. Сейчас и начнём.

Через четверть часа Гриша сидел над миской с дымящимся отваром, накрытый с головой полотенцем, и оттуда доносилось его сопение вперемешку с ворчанием, что щиплет глаза и что господа, по его мнению, часто удумывают слишком уж странные вещи. Я сидел рядом и следил, чтобы он не сбежал раньше срока.

— Барин, — глухо позвал он из-под полотенца. — А чего это вы для меня так?..

— А того, что ты мне здоровый нужен, — сказал я. — Кто мне сапоги чистить станет, коли ты сляжешь? Дыши давай, не отвлекайся.

Такое я оправдание ему придумал. А на деле просто не смог справиться со старой привычкой. Люблю лечить людей, такова моя природа. Так зачем же искать ради этого причины?

Когда распаренный Гриша был отправлен в новое жилище за печью, я наконец сел за стол, придвинул бумагу и занялся последним нынче делом.

План для барона я обдумывал давно, оставалось изложить его так, чтобы понял всё старый солдат, у которого от цифр сводит скулы. Я писал просто, по полочкам, как он и требовал.

Во что встанет трубка у мастера и почём выйдет при дюжине.

Почём продавать лекарям поштучно и аптекам с уступкой.

И самое важное — кто купит. Частные лекари, коим всякий день слушать грудных да сердечных. Лекарни, казённые и приютские. А там, глядишь, и полковые лекари, ибо на войне грудная хворь косит пуще картечи.

Внизу я вывел итог. Затраты против выручки и какой остаток ложится на каждую вложенную сотню.

Перечитал. Вышло сухо, ясно и убедительно. Оставалось второе условие барона, и ради него я взял лист под мышку и отправился вниз, в кабинет.

Барон сидел над стаканом травяного настоя и глядел на него с той миной, с какой глядят на неприятеля, которого велено терпеть. При моём появлении он оживился.

— А, Михайло. Ну хоть ты. А то сижу тут, как сыч, с этим твоим сеном, — он отхлебнул и скривился. — Дарья Гавриловна теперь за каждым глотком надзирает. Довёл ты меня, лекарь, до плена!

— Плен вам на пользу, Пётр Кузьмич. Лицо у вас уже не то, что месяц назад, и жила на виске не бьётся. А я к вам с делом, — я положил перед ним лист. — Вы просили разложить по полочкам. Извольте.

Он отставил стакан, взял лист на вытянутую руку, поводил бровями и углубился в чтение. Читал он долго, шевеля губами над цифрами, дважды возвращался к началу. Я ждал.

— Складно пишешь, — проговорил он наконец. — Тут понятно, тут тоже… — он постучал пальцем по листу. — А вот скажи ты мне, друг любезный. Лекари народ скупой, я вашего брата знаю. С чего это лекарь какой-нибудь отдаст пять рублей за деревянную дудку, коли он век слушал ухом и задаром?

— С того, Пётр Кузьмич: кто раз через неё послушает, тот назад к голому уху не воротится. Это как со зрительной трубой. Век глядели вдаль как придётся, а как явилась труба — ни один капитан уже на мостик не выйдет с пустыми руками.

— Хм. Труба… — барон задумался. Военное сравнение легло ему по сердцу. — Ну, положим. А кто им покажет? Ты один по всем лекарням не набегаешься.

— А вот тут второе ваше условие, — сказал я. — Вы требовали, чтоб за вещь поручился лекарь с именем. Такой лекарь есть, и он уже слушает мою трубку. Робек, главный врач Мариинской больницы.

Барон поднял на меня глаза.

— Робек? Это который по дальним краям оспу прививал? Слыхал имя. Дельный, сказывают, лекарь, наверху отмечен, — он прищурился. — И что он?

— Взял трубку на неделю, будет ходить с ней по палатам, проверит сам. На слово он не верит никому, оттого его слово и весит. И вот моя к вам просьба, Пётр Кузьмич. Отпишите ему пару строк. Пригласите отобедать запросто, когда ему станет удобно. Познакомитесь, потолкуете. Он вам про трубку скажет сам, я в стороне постою. А вы уж после решите, класть ли своё имя рядом с его словом.

Пётр Кузьмич крякнул и заворочался в кресле.

— Мне? Первому писать лекарю? — он насупился, и я услышал знакомую сословную ноту. — Бутурлины отродясь ни к кому первыми не набивались.

— А вы и не набиваетесь. Вы удостаиваете, — я выдержал его взгляд. — Учёного человека и князья к столу зовут, и за честь почитают. Робек не проситель, сам он к вам не пойдёт. А отобедать по приглашению почтенного дома — иное дело. И заметьте, Пётр Кузьмич, этот обед может послужить хорошим началом нашего общего дела. Чего же упираться?

Последнее я ввернул с умыслом, и тот попал куда надо. Барон хмыкнул, побарабанил пальцами по столу, и в глазах его мелькнул тот самый огонёк, что я видел при слове «меценат».

— Ишь куда гнёшь… Ладно, — он придвинул чернильницу. — Пару строк черкну. Только гляди у меня, Михайло. Коли твой Робек за столом скажет, что дудка твоя вздор, я тебя засмею. По-домашнему, но засмею!

— Не скажет, — улыбнулся я.

Барон писал недолго, слегка присыпал свежие чернила мелким песком, который в этом времени использовался вместо промокательной бумаги. Затем стряхнул песок, свернул письмо и запечатал сургучом, вдавив в него свой перстень.

Я принял письмо с поклоном, чувствуя, как ещё одно колёсико встало на своё место в задуманном мной плане.

У себя я разобрал наконец дневную добычу. На столе выстроились рядком склянки из аптеки, поверх холстины легла буковая трубка, а к ним баронова записка с печатью, которую завтра я вручу Робеку. Я оглядел это хозяйство и даже усталость поуменьшилась.

День вышел урожайный. Всё, что можно было приготовить загодя, я приготовил.

Оставалось последнее, и оно ждало меня завтра. Прежде чем идти в трактир на Васильевском, надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человечишку. Аркадия Венедиктовича собственной персоной.

Свечу я задул рано. Силы назавтра мне были нужны все до капли.

Только уснуть мне не дали. В дверь заколотили, торопливо и глухо, и на пороге возник Гриша со свечным огарком в руке. Огарок ходил ходуном, и по стенам металась его тень.

— Барин… — голос у парня сел до сипа. — Барин, вставайте. Там… там вас спрашивают. У ворот стоит. Говорит, к Михаилу Алексеевичу, по делу, которое тот знает. Дворник гнать хотел, а он ни в какую. Стоит и ждёт.

— Кто стоит? — спросил я, хотя внутри уже всё знал.

— Чужой. Морда битая, тёртая. А через щёку, — Гриша провёл пальцем по своему лицу, от скулы к подбородку, — рубец. Белый такой, приметный.

Вот, стало быть, как. До срока оставалось ещё два дня, а человек с рубцом уже стоял у моих ворот, ночью, и ждал меня. Все мои склянки лежали в саквояже, Аркашка гулял несысканный, и ни один из припасённых козырей ещё не был у меня на руках.

Он пришёл раньше. Партия начиналась прямо сейчас.

Я поднялся и стал одеваться.

— Барин, может, дворню кликнуть? — прошептал Гриша. — С кольями?

— Не надо, — сказал я. — Ступай за мной. Встанешь в сенях и носа наружу не высунешь, что бы ни услышал.

И я пошёл вниз, к воротам, навстречу человеку, к разговору с которым готовился прийти во всеоружии.

Но сейчас придётся выйти безоружным.

Ночь выдалась сырая и глухая. Лучшей для такого разговора и не придумаешь. У ворот тлел фонарь, охраны рядом не было. На то и был расчёт, чтобы тайным свидетелем нашего разговора был только Гришка.

Под самим фонарём, привалившись плечом к столбу, стоял он. Человек с Сенной. Я узнал его прежде, чем разглядел рубец. Аура у него очень уж неприятная. И дело не только в запахе. Просто этот мужчина умеет создать напряжение одним лишь своим присутствием.

— Поздно гуляешь, барчук, — сказал он вместо приветствия. — А я уж думал, дворня меня до утра у ворот продержит. Хорошо, что ты решил выйти сам. Один.

— Говори, зачем пришёл, и ступай, — я остановился в трёх шагах от него. — Срок мой не вышел. Два дня ещё.

— Об том и речь, — он оттолкнулся от столба и шагнул под свет. — Хозяин велел поглядеть на тебя. Не собрался ли ты, часом, в бега. Бумаги там подорожные, лошадки… Всякое ведь бывает с должниками, как срок подходит.

Вот оно что. Не пугать пришёл, проверить. И это, между прочим, было мне даже на руку. С угрожающим человеком толковать не о чем. А в этой ситуации я вполне могу с ним поболтать.

И получить с этого пользу.

— Погляди, — сказал я и развёл руки. — Стою перед тобой, из города не бегу. В срок приду сам, куда сказано. Слово дворянина. А хозяину своему передай вот что. Разговор у нас с ним выйдет не о том, о чём он думает. Пусть готовится слушать.

— Ишь ты, — незнакомец усмехнулся одной стороной рта, той, где не было шрама. — Смелый стал. А месяц назад, сказывают, тише воды был.

— Месяц назад я много чего не знал, — я шагнул ближе, и теперь фонарь освещал его лицо сполна. — А нынче знаю. И про твоего хозяина. И про тебя, любезный, кое-что знаю, чего ты сам не знаешь.

— Это чего же? — он прищурился.

Я глядел на него ещё мгновение. Кожа с восковой желтизной, грязно-жёлтые белки, мешки под глазами, тонкая паутинка лопнувших жилок по скулам. И дыхание, которое я чуял с трёх шагов, тяжёлое, с приторной гнильцой. Печень. Сдавала она у него всерьёз.

— А то, что нутро у тебя гниёт, — сказал я буднично, как говорю больным в палате. — Печень садится. Желтизну свою в зеркале видал? Мешки под глазами? По ночам чешешься, а к вечеру ноги пухнут, что колоды. Года два тебе сроку, коли пить не бросишь. Может, и того меньше.

Усмешка сползла с его лица медленно. Люди его ремесла звериным чутьём чуют, когда их видят насквозь, и не любят этого пуще ножа. А я бил наверняка, потому что таких печёночных лиц перевидал за жизнь сотни, и все они по ночам чесались и все прятали от себя утреннюю желтизну в глазах.

Да, хоть я и проработал большую часть жизни нейрохирургом, но это не отменяло того, что мне приходилось сталкиваться и с другими пациентами. Было дело, и терапевтом трудился. И за невролога работал. Всякое бывало!

Другими словами, прошли через меня все возможные больные. Ориентируюсь я в разных направлениях.

— Ты… почём знаешь про ноги? — глухо спросил он.

— Я лекарь. Моё ремесло знать.

Он помолчал. Пожевал губами, глянул вбок, а затем, понизив голос, всё же задал беспокоящий его вопрос.

— А поправить это… можно? Ну, нутро.

Клюнуло. Тревога о собственной шкуре развязывает языки лучше любых веществ, и я на этом строил не один трудный разговор.

— Смотря как живёшь, — сказал я. — Отвечай, коли спрашиваю. Вино всякий день?

— Всякий, — нехотя признал он. — Служба такая.

— Столуешься где, при хозяине?

— При нём. Кухня общая, нас при нём трое ходит, всех и кормит.

Трое. Я задал ещё два вопроса, про сон и про то, давно ли темнеет в глазах, и между делом уложил услышанное на полочку. Сам хозяин, да трое при нём. Стало быть, в трактире надо ждать четверых, и я теперь знал это от него самого.

— Худо живёшь, — подвёл я итог. — Вино брось вовсе, ешь кислое да квашеное, на ночь жрать переставай. Остальное скажу при встрече, коли доживём оба до разговора.

Я отступил на шаг, показывая, что разговор заканчиваю. И напоследок всё же добавил:

— Приду в срок, как уговорено. И хозяину передай слово в слово. Разговор будет не о том, о чём он думает.

Он постоял ещё, смерил меня взглядом с головы до ног, будто заново прикидывая на вес. Потом сплюнул под ноги, повернулся и растворился в темноте так же беззвучно, как пришёл.

В сенях меня ждал Гриша. В одной руке огарок, в другой… Я не сразу и разглядел. Кочерга!

— Это ты с ней на что собрался? — спросил я.

— Дык… — он спрятал кочергу за спину, засопел. — Мало ли, барин. Вас бы тронул кто…

— Не тронул. И не тронет, — я забрал у него огарок. — Спать ступай, воин. И кочергу на место верни, покуда Матрёна не хватилась.

Наверху я долго не мог уснуть и раскладывал ночной разговор по полочкам. Проверка означала одно: хозяин нервничает. Съезжать собрался, должки подбивает, и мой долг у него в списке наверняка не последний. Что ж, пусть нервничает. Торопливый противник ошибается чаще выдержанного.

А мужик с рубцом про печень точно запомнит. Такое не забывается. Семя брошено, и к сроку оно взойдёт.

С этой мыслью я и уснул, когда за окном уже начинало сереть.

Утром, едва дом зашевелился, я постучался к Сергею.

— Уделишь мне час? — спросил я с порога. — Доскажу, чего в тот раз не досказал. Про кровь.

— Про кровь? — Сергей отложил недочищенный палаш и подвинулся на лавке. — Изволь. Только ты, Михайло, уж не обижайся, не краше моего денщика с перепою. Опять не спал?

— Дело было срочное, не до сна, — вдаваться в подробности я не стал. — Слушай сюда. В тот раз я говорил тебе, что кровь надобно унять первым делом. Теперь запомни главное. Кровь крови рознь, и унимается она по-разному.

Я взял его руку и повернул запястьем кверху.

— Гляди. Вот жилы синие, под самой кожей. Порежут их — кровь пойдёт тёмная, густая, и течь будет ровно, как из опрокинутой бутыли. Это кровь венная. Она страшна на вид, а унять её просто. Чистую тряпицу на рану, замотать туго и руку кверху поднять. Всё. Если течёт не сильно, жгутом её не тронь, он тут без надобности и один вред от него будет. Если сильно, тогда уж накладывай, но обязательно ниже раны, дальше от сердца.

— А другая кровь какая?

— А другая живая, — я прижал два его пальца к его же запястью, туда, где билась жилка. — Чуешь, стучит? Это она в жиле бьётся, самая главная кровь, алая. Перерубят такую жилу, и кровь сильно ударит. Толчками, в лад сердцу, фонтаном на целый аршин. Вот от неё и умирают в четверть часа, кто не знает, что делать.

Сергей слушал, не отнимая пальцев от запястья, и усмешка сошла с его лица.

— И что же делать?

— Давить. Тряпицей такую не уймёшь, она повязку насквозь пробьёт. Давить надо саму жилу, выше раны, там, где она к кости близко подходит и где её можно к этой кости прижать. Таких мест немного, и ты их сейчас выучишь на себе. Вставай.

Следующие полчаса я гонял его как рекрута. Показал наперёд на себе, потом заставил искать на нём самом.

Плечо с исподу, в ложбинке меж мышц, где жила идёт вдоль кости, тут давить пальцами, всей силой.

Объяснил про пах, где нога сходится с телом. Тут пальцами не возьмёшь, тут давить кулаком, навалившись весом.

Подколенная ямка. Он щупал, сбивался, находил, я поправлял, и под конец он находил биение с закрытыми глазами, на счёт «три».

— Ловко, — пропыхтел он, разгибаясь. — Ты меня, Михайло, загонял уже, честное слово.

— Полезен будет этот урок. Надеюсь, он тебе поможет до старости дожить, — я снял с его лавки ремень. — Теперь жгут. Руки у того, кто давит, заняты, и надолго его не хватит. Оттого, коли рана на руке или на ноге, жилу перетягивают. Давай руку.

Я наложил ремень ему выше локтя, поддел под него обломок палочки и закрутил. Сергей охнул.

— Терпи. Слушай пальцами свою руку. Онемела? Пульса нет?

— Нет… Ничего нет, как чужая.

— Стало быть, кровь стоит. Так и должно, — я ослабил закрутку. — А теперь самое важное, важнее всего прочего. Жгут душит не одну кровь, он душит всю руку. Продержишь его дольше двух часов, и рука омертвеет. Дальше антонов огонь и пила. Оттого, как наложил жгут, замерь час. Но только в летнее время. Зимой всё строже. Кровь от холода и так медленнее идёт. Так что в холода не более тридцати минут отмеряй. На часы глянь и постарайся запомнить или записать, когда жгут был наложен. И каждый час чуть отпускай, дай руке глотнуть крови, и снова затягивай. Повтори.

Он всё повторил, потёр руку, на которой краснел след от ремня, и поглядел на меня искоса.

— А ведь этого, Михайло, и наш полковой лекарь, поди, не знает.

— Твоё дело, чтоб знал ты, — я выложил на лавку то, что принёс с собой. — И последнее. Собери себе суму лекарскую, походную, и держи при седле. Вот тебе начало.

Я разложил перед ним добро, собранное загодя. Корпия в чистой холстине. Полосы полотна, скатанные туго. Их я самолично прогладил горячим утюгом и наказал ему делать так же, жар убивает в тряпке гнилую нечисть. Фляжка хлебного вина, рану промыть и руки обмыть, а вовсе не для веселья. Игла с нитью в вощёной бумажке, держать в вине. Мешочек сушёного тысячелистника, присыпать сочащуюся рану. Малый горшочек мёду. Им деды раны мазали, и они тут были правы: гниль мёда не любит.

С мёдом всё особенно интересно. Он заживлял раны благодаря своей густой структуре. Она создавала защитный барьер от грязи. За счёт высокой концентрации сахара буквально вытягивала влагу из бактерий. А природная кислотность останавливала размножение заразы. Не говоря уже о перекиси, которая появлялась благодаря ферментам пчёл.

Сергей перебирал всё это молча, взвешивая на ладони каждую вещь, и укладывал обратно бережно, как патроны.

— Спасибо, брат, — сказал он наконец, и слово это вышло у него само собой, нечаянно. Кажется, он его и не заметил. А я заметил и виду не подал.

— Записывать будешь?

— Буду, — он потянулся за пером. — Только теперь уж сам, без диктовки. Я, брат Михайло, твою науку, кажется, начал понимать нутром.

Работу штатным лекарем никто не отменял, и после урока я отправился в Мариинскую.

Обход я начал с Панкрата. Тот шёл на поправку медленно, как и положено цинготному, но шёл. Дышал он всё ещё через перо, говорить не мог и объяснялся кивками да пальцами, зато дёсны его понемногу светлели, а крапины по шее бледнели с каждым днём. Рассол и хвойный отвар делали свою тихую работу. Я осмотрел разрез, сменил корпию и показал ему кулак с оттопыренным большим пальцем.

Затем сам же себя осёк. Жест этот здешним был неведом, но Панкрат каким-то образом меня понял и слабо усмехнулся глазами.

У койки Авдеева меня нагнал Никитин с моей бумажной трубкой в руках. Он теперь таскал её с собой повсюду, как монах чётки.

— Михаил Алексеевич, а послушайте, я верно слышу? — он приставил раструб к Авдеевской груди, послушал сам и уступил мне место. — Справа внизу вроде как тише хрипит, чем третьего дня. Или мне мерещится?

Я послушал. Справа внизу и вправду прояснялось, хрипы уходили, дыхание пробивалось глубже.

— Не мерещится. Идёт на поправку Авдеев, — я вернул ему трубку. — Только раструб прижимай плотнее и сам не сопи. Себя слушаешь или больного?

Никитин просиял так, будто я его в лейб-медики произвёл. Ученье двигалось, и двигалось быстрее, чем я смел надеяться.

Дальше день покатился по накатанной. Я повздорил с экономом, который причитал, что мои котлы с кипятком жгут дров на треть больше прежнего и что этак больница по миру пойдёт.

В коридоре мне встретился Штосс с кипой бумаг, поглядел сквозь меня и прошёл мимо. С того разговора в ординаторской мы раскланивались молча, и такое перемирие меня вполне устраивало.

А перед самым полуднем в приёмном покое грянуло знакомое.

— Барин! — усмехнулся один из подлекарей. — Смотрите, тот самый пожаловал. Который по латыни чудил и пиявок просил. Вчера же вечером выписали. Опять вернулся!

Обернувшись, я увидал у дверей Карпа Силыча собственной персоной, румяного, здоровее любого из нас. Хотя ещё пару дней назад притворялся он неизлечимо больным. Тащил он за рукав мужичка помельче, сивого и перепуганного.

— Ты никак опять помирать собрался? — спросил я. — Мясцо нынче не подадут, сразу говорю.

— Эх, барин, да куда мне, — он замахал руками. — Я кума привёл. Кум, кланяйся! Прохор, кум мой с Охты. У него в ухе свербит и стреляет, вторую неделю подушку грызёт. Я ему говорю, пойдём, дурак, к тому барину, что меня поднял!

Кум Прохор глядел на меня с ужасом и надеждой разом. К счастью, в отличие от Карпа он не симулировал, и болезнь оказалась не серьёзная.

В ухе у него при осмотре обнаружилась серная пробка с добрую горошину, разбухшая после бани и вставшая намертво. Я усадил его, велел греть воду, и четверть часа спустя пробка вышла в лоток целиком, а Прохор подскочил на табурете.

— Слышу! — заорал он на всю палату. — Я слышу!

— Ты чего орёшь-то, оглашенный⁈ Я тебе что говорил! — торжествовал Карп Силыч с таким видом, будто самолично произвёл всё исцеление. — Хорошие тут лекари. Особенно барин Салтыков. К нему надобно почаще ходить!

Выпроваживал я их долго. Карп Силыч успел обойти палату, показать желающим свою давно зажившую ногу и посулить, что приведёт ещё свояка с грыжей и тёщу со спиной. Я глядел им вслед и думал, что вот так оно и работает в веке, где не читают газет. Такой глашатай обходился мне даром, а стоил дороже иного жалованья.

В дверях меня перехватил Робек. Собрался по каким-то своим делам в город, но нам посчастливилось пересечься.

— До вечера, Михаил Алексеевич, — сказал он вполголоса, и в глазах его мелькнула усмешка. — Передайте хозяевам, буду как штык. Любопытно мне поглядеть на дом, где лекарей с такой радостью принимают.

На письмо Бутурлина он ответил согласием. Осталось только проследить, чтобы разговор прошёл гладко. Я близок к осуществлению своего плана как никогда. Остаётся лишь один подготовительный шаг.

Домой я воротился засветло, но отдохнуть не пришлось. У ворот меня дожидались двое, присланные Лемке. Аптекарь, добрая душа, продолжал слать мне тех, кому за прилавком помочь не мог. Всё, как мы и договаривались.

Женщина с загрудинным жжением. Но на этот раз не с сердечным, а с желудочным. Ей я расписал план питания.

А второму пациенту, мужчине с разболевшимся горлом, прописал полоскания да спокойный режим, без переохлаждений. На прощание оба оставили по пять рублей, и отказываться я не стал. Лекарю, что копит на фамильную шпагу, лишними эти деньги не будут.

Пока в доме накрывали и гладили скатерти, я поднялся к себе, достал листок и подбил наконец счёт, который всё откладывал.

Выходило вот что. От вдовьего задатка в полсотни за месяц утекло на дело двенадцать с полтиной. Серебрянику за измеритель, мастеру за трубки, Лемке за эфир и склянки. Нынешние десять от аптекарских больных дыру подлатали, и в шкатулке у меня лежало сорок семь рублей с полтиной. А Скопину к восьмому числу надлежало принести двести тридцать три.

Цифры глядели на меня с листка холодно и прямо. Даже со вторыми вдовьими пятьюдесятью выходило меньше сотни. Жалованье штатное ждать не раньше зимы, трубочное дело развернётся позже.

Дыра в сто тридцать рублей, и заткнуть её к сроку было нечем.

Тут же, будто мысли прочитав, в дверь поскрёбся слуга и подал записку. Скопин извещал сухим канцелярским слогом. Передал, что особа, коей я оказываю известные услуги, назначает следующую встречу на этой неделе, о дне и часе сообщат дополнительно.

Хорошо, что не на следующей. Я перечитал дважды и вспомнил, что восьмое число вот-вот наступит.

Стало быть, есть риск, что вторые пятьдесят рублей придут, когда срок по шпаге уже выйдет. Я сложил записку, сунул её под чернильницу и некоторое время сидел, глядя в стену. Потом запретил себе думать об этом до завтра. Нынче вечером у меня было дело, которое требовало ясной головы, и дело это стоило дороже денег.

К вечеру дом Бутурлиных стоял на ушах.

Мы ждали Робека.

С полудня печь на поварне чадила, не желая разгораться на сырых дровах, гусь не желал румяниться, Матрёна воевала с девками, и через весь этот дым величаво плыла Дарья Гавриловна, поспевая всюду разом. Барон трижды переодевался, гонял лакея за серебром и порывался проверить наливку, годна ли для гостя. Наливку я перехватил у него из-под руки лично.

— Пётр Кузьмич, вам нельзя.

— Да я для пробы!

— Вот господин Робек приедет, он вам и запишет пробу. В скорбный лист.

Барон обозвал меня душегубом и удалился поправлять шейный платок.

Робек приехал в сумерках. К встрече он принарядился. Всё же в больнице он носил чуть более скромные одежды. Однако в передней он держался так, будто зашёл в очередную свою палату, а вовсе не в дворянский дом. Оглядел, кивнул своим мыслям и молча вручил лакею шинель.

За столом повисло напряжение. Барон Бутурлин ждал совершенно другого гостя. Почтительного лекаря при знатном доме. А получил человека, который не лебезил, ел мало, пил ещё меньше и на все хозяйские рассказы о турецких походах кивал коротко, как кивают больному, когда тот отвлекает от осмотра.

Могу понять, почему между этими людьми имеется напряжение. Бутурлин — дворянин, а вот Робек таковым не является. Однако даже при этом имеет достаточно связей и власти, возможно, даже больше, чем Пётр Кузьмич.

Я сидел меж ними и думал об одном: если возникнет ссора, разнимать их придётся мне.

И грянуло как раз тогда, когда подали гуся.

— … а под Очаковом, помню, свалила меня лихорадка, — барон разошёлся, махнул рукой с вилкой. — Так полковой лекарь, дай бог ему здоровья, три дня кряду кровь мне пускал. Тем и спас! Старая школа, Михаил Михайлович, против неё не попрёшь!

— Спас вас молодой организм, — ровно сказал Робек, не поднимая глаз от тарелки. — Кровь при злой горячке пускали до вас и будут пускать после, я и сам весь век пускал, дело известное. Только вот что я вам скажу: с тех пор как ваш домашний лекарь завёлся у меня в больнице и стал ланцеты придерживать, покойников в моих палатах поубавилось. Мне бы, старику, спорить с ним, а я вместо того подсчёт начал вести… И пока получается, что ланцет проигрывает методикам Михаила Алексеевича. Хотя это ещё нужно сто раз перепроверить. Но мне его мысли нравятся.

Робеку, может, мысли мои и нравятся, но Бутурлин всё явно воспринял не в том ключе.

За столом сделалось тихо. Барон медленно багровел, и я увидел, как на виске у него, впервые за несколько дней, снова толкнулась знакомая жила.

— То есть как это… — он отложил вилку. — Вы что же, сударь, хотите сказать, что меня дурак лечил?

— Я хочу сказать, что наука меняется и будет меняться, — Робек наконец поднял глаза. — Зачем же вы переиначиваете мои слова?

А вот это и хорошо, и плохо одновременно. Вижу, что Робек мыслит близко к тому, как мыслю я. Всё равно мнение его насчёт местной медицины резко не изменить, но я всё же смог чуть до него достучаться. Мышление у него больно гибкое оказалось.

Вот только мне теперь нужно срочно вмешаться в их разговор. Иначе быть беде.

Я отхлебнул квасу, чтобы выиграть себе пару секунд на подготовку.

— Пётр Кузьмич, — взял слово я. — Михаил Михайлович. Дозвольте, я вас помирю, благо оба вы правы. В походе, на молодом полнокровии, при злой горячке кровь пустить порой и впрямь спасение, старая школа не на пустом месте стоит. А в поздних летах то же самое уже и вред пойти может. Всё дело в мере и в том, кому пускать и когда.

Робек хмыкнул. Барон побурчал, но жила на виске улеглась.

Вечер спасён. И это к лучшему.

А дальше случилось то, ради чего я всё это затевал. Робек, отодвинув тарелку, заговорил о трубке сам.

— Я, господин Бутурлин, человек недоверчивый, — сказал он. — Меня казёнными восторгами не возьмёшь, я их за жизнь наслушался. И когда ваш домашний лекарь сунул мне свою деревяшку, я, признаться, думал похмыкать и вернуть, — он достал из кармана сюртука буковую трубку. — А нынче я с ней хожу и вам скажу вот что. Я за эту неделю у двоих больных нашёл то, чего ухом не слыхал и не услышал бы. У одного водянка в груди стоит справа. А слева чисто! Стало быть, колоть надобно справа, а не гадать. У другого сердце с перебоем, какой пальцами на жиле не поймаешь. Тридцать лет я слушал больных ухом. И сейчас начал понимать, что на самом деле эти тридцать лет я слушал вполуха.

Барон взял трубку, повертел, посмотрел в раструб на свечу.

— Дудка дудкой, — сказал он с сомнением. — И что же, всякий лекарь так сможет? Или тут особый талант надобен, как у нашего Михайлы?

— Ухо надобно и неделя привычки, — Робек забрал трубку обратно, и я отметил, как по-хозяйски он это сделал. Будто уже свыкся с ней. — Талант тут в другом, как оказалось. Додуматься надо до этого было! Оказалось-то всё очень просто. Но никто ж не догадался! Пока не появился в моей больнице господин Салтыков.

— Ну, коли так, — барон отставил чарку. — Говорите прямо, Михаил Михайлович. Кладёте вы своё имя рядом с этой дудкой? Ежели да, то я кладу деньги. Мастерская, дюжины, сотни, как Михайло расписал. Ежели нет, то и разговору конец, и допьём наливку просто как добрые люди.

Робек ответил не сразу. Он поглядел на трубку, потом на меня, потом на барона. Понятное дело. Молчит, потому что выучен иначе. Но лишь через этого человека может пойти первая трещина в старой школе.

Недавно майор Бессонов сказал, что сведёт меня с покровителем из военной академии. С важным лекарем, но пока что об этом ничего не слышно. И неизвестно ещё, удастся ли ему это сделать.

Поэтому пока что надежда только на Робека.

— Кладу, — сказал он наконец. — Но с уговором. Первое: дело вести по науке. Объяснять нужно грамотно, что мы создаём. Никаких чудодейственных дудок, никаких зазывал. Второе: первые две дюжины идут в лекарни даром, в Мариинскую и в военный госпиталь, и по ним считаем пользу на бумаге. И третье: ежели хоть раз узнаю, что вещью торгуют, как ярмарочным зельем, моё имя с неё слетает в тот же день. Таковы мои условия, господа. Не понравятся — не обижусь.

Барон напрягся. Две дюжины даром — это по его счёту были выброшенные деньги.

— Круто солите, господин Робек… Даром, стало быть, две дюжины… — и тут барон неожиданно рассмеялся. — А ведь люблю я такое! — объявил он. — Люблю, когда человек за своё имя торгуется, а не за карман. Ну, быть по-вашему. Даром так даром. Значит, скрепим договор!

Дальше вечер покатился гладко. Барон рассказывал про Очаков, а Робек, оттаяв, про Камчатку, и оба сошлись на том, что нынешняя молодёжь пороху не нюхала, при этом оба косились на меня с одинаковым стариковским ехидством. Я поддакивал и следил только, чтобы баронова чарка наполнялась реже, чем ему хотелось.

Когда Робек уехал, Пётр Кузьмич подошёл ко мне и дружески хлопнул по плечу.

— А ведь славный вечер вышел, Михайло. Славный. Дело у нас с тобой теперь настоящее. Ну, ступай спать, лекарь. Заслужил.

Превосходно! Пока всё идёт строго по моему плану. Нынче за столом сошлись деньги, имя и наука.

Главное, не дать никому сунуть мне палку в колесо…

Однако… Палку сунули уже наутро.

Я вышел со двора рано. День предстоял тугой, расписанный по часам, поэтому шагал скоро, прикидывая на ходу, с чего начать. Додумать мне не дали.

— Вот он! — грянуло через улицу. — Он самый и есть!

От угла наперерез мне двигался человек. Мастеровой, крепкий, в фартуке поверх армяка, с лицом красным и решительным, а за ним поспешали ещё двое, и у одного через плечо висел бритвенный ремень.

Цирюльники. Но не из нашей Мариинской.

Первый тут же подлетел ко мне и уставился, как на вора.

— Вы, стало быть, тот лекарь? Салтыков? Который через Фролку нашего брата уксусной науке учит?

Прохожие уже замедляли шаг, оборачивались. Дворник у соседних ворот опёрся на метлу поудобнее, готовясь глядеть представление.

— Я Салтыков. Говори толком, — повысил голос я. — Что стряслось?

— Что стряслось⁈ — он набрал полную грудь воздуху. — А то стряслось, барин, что посетитель мой из-за вас пострадал!

Стоило ожидать, что новая наука обязательно ударится о какую-нибудь преграду. Больше всего я готовился к самой очевидной из преград: к вере в старые устои.

Но тут оказалось всё в точности до наоборот. Нашлись умники, которые мои советы приняли чересчур быстро, так плюс ко всему ещё и воспользовались ими совершенно неправильно.

Никогда не устану мысленно повторять: «Заставь дурака Богу молиться…»

Эта пословица всё время себя оправдывает.

— Веди к пострадавшему, — велел я.

Цирюльник моргнул. Он готовился к брани, к барскому гневу, может, к тому, что я стану вырываться и звать представителей закона. Но к такому он готов не был.

— Чего?.. — замялся цирюльник.

— К пострадавшему веди, говорю. Я лекарь. Прежде чем виноватого искать, надобно больного поглядеть. Или тебе орать на улице милее, чем посетителя своего спасать?

Время ещё есть. Думаю, успею я с этим делом разобраться до начала своего рабочего дня.

Толпа вокруг одобрительно загудела, и цирюльник разом сбавил тон. Идти оказалось недалеко, за два двора. Там и располагалась цирюльня. На лавке у окна сидел страдалец. Молодой приказчик держался за шею и стонал так, что слышно его было, надо думать, на другом берегу Невы.

— Так-с, ну давайте глянем, что тут у нас… — пробормотал я больше для себя и приступил к осмотру.

Отвёл его руку и поглядел. Вдоль всей шеи, от уха до ворота, шла багровая, вздувшаяся полоса, кожа на ней лоснилась и горела. Поверх старого бритвенного пореза краснота стояла злее всего, и сам порез вместо того, чтоб затянуться, мокнул и сочился.

Интересно… Издалека показалось, будто аллергия какая-то. А нет! Дело в другом. И в каком-то смысле я действительно повинен в произошедшем.

Надо теперь заранее составлять подробный рассказ о том, как пользоваться моими методами. Хотя и это не поможет. Всё равно народ будет передавать из уст в уста — и всё переврут!

— Рассказывай, — велел я цирюльнику. — Только по порядку. Что делал и чем?

— Дак по науке же вашей! — он всплеснул руками. — Фролка сказывал, вы велите противу гнили уксусом всё мыть. Я и завёл такую привычку. Побрил его чисто, порезал малость, ну… С кем не бывает? И для чистоты, чтоб гниль не села, уксусом ему всю шею и протёр. Самым крепким, какой у квасника нашёл, неразведённым! А на порез тряпицу в уксусе намочил да примотал на всю ночь, чтоб уж наверняка…

— На всю ночь, — повторил я. — Крепким. Неразведённым.

Ох… Аж захотелось по лбу дать. И себе, и ему разом. Но что ж тут поделаешь? Не понимает человек, вот и допускает ошибки. И это мне ещё придётся исправлять не раз. Чувствую, каждое моё нововведение будет порождать подобные проблемы.

— Ну! Чем крепче, тем ведь чище! — заявил цирюльник.

Я обвёл глазами цирюльню. У стены на полке стояла глиняная корчага, и в ней, в мутной уксусной жиже, плавали бритвы вперемешку с ланцетами. Хоть это он понял верно.

— Слушайте все, — сказал я громко, потому что в дверь уже набилась половина уличной толпы, и половина эта пришла глядеть, чем закончится разборка с барином-лекарем. — Уксус я велел заводить для железа. Бритву обмыть, ланцет обмыть, тряпицу выварить. Железу от него польза, гниль на нём дохнет. А живому телу крепкий уксус что кипяток. Правда, ты бы ещё кипятком его ошпарил для чистоты! — воскликнул я. — Кожу он жжёт, рану разъедает, оттого у твоего клиента шея как варёный рак, и порез не заживает. Не наука твоего клиента пожгла, а ты сам оттого, что услышал звон да недослушал, откуда он.

Цирюльник открыл рот и тут же закрыл. Толпа в дверях у меня за спиной развернулась как флюгер и загоготала уже над ним.

— А… а как же тогда? — растерянно спросил цирюльник.

— А вот как, — я повернулся к приказчику и принялся перечислять указания. — Шею промыть холодной водой, обильно, прямо сейчас. Ничем едким не мазать: ни уксусом, ни вином, ни дёгтем. Дня через три сойдёт само. На порез чистую сухую тряпицу, проглаженную горячим утюгом, и менять всякий день. Заживёт по итогу, — я обернулся к хозяину. — А тебе наука в три слова. Уксус железу, не коже. На живое тело только чистая вода да чистая тряпица. И мера! Мера, братец, во всяком деле первое лекарство, без неё и хлебом отравиться можно. И даже водой!

Приказчика увели отмывать, цирюльник кланялся и бормотал, что впредь будет внимателен. А двое его товарищей, пришедших ловить меня как злодея, теперь наперебой извинялись и выспрашивали, в какой доле уксус разводить для тряпиц и правда ли, что посуду вернее выкипятить. Я ответил коротко, пообещал прислать через Фрола писаную памятку и выбрался наконец на улицу.

Шёл я скорым шагом, потому что время поджимало, а в голове укладывалась мысль.

Новое знание в этом веке нельзя пускать по рукам как слух. Слух живёт своей жизнью. Я сказал Фролу про уксус два слова, Фрол разнёс десять, цирюльня услышала сто, и на выходе человек ходит с ошпаренной шеей, а моё имя треплют на улице.

Науку, выходит, мало открыть. Её надобно ещё и довести до людей в целости, как склянку с эфиром, не расплескав по дороге.

Памятки.

Писаные памятки, короткие и ясные, где каждая мера прописана. Вот с чего надо начинать!

Я уже думал об этом, но после этого случая точно понял, что надо. И ещё одна мысль догнала меня уже на мосту. До Штосса нынешнее утро дойдёт к обеду. Хорошо, что я вовремя разобрался с ситуацией. А то мой оппонент, с которым мы перешли в стадию холодной войны, обязательно настрочил бы очередной донос!

На работе в этот день я вынашивал мысль об антисептиках. С тем же уксусом вышло опасное происшествие. Значит, и об остальном пока стоит рассказывать с осторожностью.

Но выбор у меня невелик.

До открытий Пастера и Листера ещё полвека, слова «антисептик» никто не знает, а про бактерий и вовсе.

Так чем обрабатывать кожу?

Крепкий спирт-ректификат, который потом назовут медицинским спиртом, — это огромная редкость. Тут такой не достать.

Аптечный спирт часто слабый, на травах, и стоит недёшево.

Хлебное вино пока что является моим фаворитом. Это не современное вино из винограда, а чистейший зерновой дистиллят крепостью под сорок градусов, предтеча водки. Доступно, эффективно, жжет как надо и дезинфицирует. Альтернатив немного, а уж как перейти к новым веществам — обдумаю позже.

Тем же днём после труда в Мариинской больнице меня нашёл посыльный от Скопина. Повезло, день настал. Ждёт меня пациентка с сифилисом уже сейчас. И это — большая радость в каком-то смысле.

Сегодня я выясню, удалось ли мне изменить хоть что-то. Возможно, это мой последний шанс получить загаданную сумму.

Привезли меня на место, как и в прошлый раз, не показывая дороги.

Дверь мне отворила нянька, старуха с лицом из одних морщин. Она оглядела дорогу за моей спиной, прежде чем посторониться, а затем закрыла за мной засов.

— Слава богу, батюшка. Заждались, — пробормотала она.

Барыня приняла меня в той же полутёмной комнате с плотными шторами. За неделю, что мы не виделись, она переменилась к лучшему. Это я увидел прежде, чем она поднялась мне навстречу.

— Ну-с, — сказал я, усаживая её обратно и беря за руку. — Хвалитесь.

Хвалиться было чем. Руки её ещё дрожали, но уже не так сильно. Теперь, по крайней мере, она сможет сама чашку ко рту поднести.

Я оттянул ей губу. Дёсны, прежде рыхлые и сизые, взялись розовым по краю и на прикосновение уже не отзывались кровью. Слюна больше не текла ручьём, и металлический вкус, по её словам, донимал теперь лишь по утрам. Ртуть выходила из неё медленно. Но всё же выходила.

Молоко, обильная еда и питьё делали своё дело. Ещё не помешает баню подключить, но с этим осторожно. Греть воспаление опасно, и уж тем более с её нынешней ослабленной сосудистой системой.

Язвы я осмотрел при свече. Подсохли, побледнели, свежих не прибавилось. Сама болезнь никуда не делась: она сидела в ней и будет сидеть, тут уж себе врать нечего. Но главное, что моя война против ртути идёт как надо.

Вот только… с деньгами всё ещё беда.

Средства за эту войну я получал смешные. И я уже догадывался почему. Плату мне назначали те же люди, что наняли для неё доктора со ртутью без меры. Взяли меня в этот дом досмотреть приличия ради, чтобы после сказать, что сделано было всё. А вовсе не лечить.

Либо же, наоборот, взяли меня с той же целью: догубить её.

В родне её, я был почти уверен, сидели двое. Один ждал её смерти и подкладывал под неё докторов со ртутью. Другой, судя по попыткам нанять хоть какого-то лекаря, хотел ей жизни. И покуда я не знал, кто есть кто, мне оставалось одно: лечить.

Будь её воля, уверен, она платила бы мне втрое больше. Это было заметно по тому, как она смотрела и как виновато комкала платок, заговаривая о деньгах. Да только воли у неё не было. Больную вдову держали на коротком поводке, и распоряжались её же деньгами другие руки.

— Теперь слушайте, — сказал я, закончив осмотр. — Первое и главное, что вам нужно усвоить: все мои прошлые указания продолжаем соблюдать. Теперь имеет смысл увидеться с вами уже через месяц. Пока что никаких втираний, никакой ртути. Продолжаем в том же духе. Питание оставляем прежнее. В баню раз в неделю, потеть, но без излишнего жару. Рот полоскать отваром шалфея всякий раз после еды, дёснам это на пользу. И гулять старайтесь. Хоть по саду, хоть по комнатам, но всякий день. Кровь застаиваться не должна.

— А… дальше? — тихо спросила она. — Дальше-то что со мной будет, Михаил Алексеевич?

Я помедлил. Про то, что сидело в ней глубже ртути, у меня уже припасён ход, но осуществлять его слишком рано.

— Дальше будем жить, — сказал я. — Отраву мы из вас почти выгнали. Окрепнете, и я сразу же возьмусь наносить финальные штрихи. Будет непросто, но прошу мне довериться. По итогу мы с вами из этой проблемы выкарабкаемся.

Она кивнула мне, поверив сразу и целиком. Я ещё в прошлый раз заметил, что она решилась слушаться меня. Хорошая пациентка, совершенно не сомневается в моих предписаниях. Возможно, потому, что я веду себя не так, как остальные.

Женщина достала из шкатулки приготовленный свёрток.

— Тут пятьдесят, как уговорено, — и добавила уже тише, с той самой виноватой ноткой: — Вы уж не обессудьте… Я бы…

— Полно, — сказал я. — Уговор есть уговор.

Нянька провожала меня через двор, и у самой калитки вдруг попросила задержаться. Оглянулась на дом, сунула руку под передник и вытащила второй свёрток, поувесистей первого.

— Возьмите, батюшка. Тут сто.

— Как это? И от кого же это?

— От того, кому барыня наша дорога, — старуха глядела на меня снизу вверх, не мигая и ничуть не смущаясь. — Имени сказать не велено. А велено сказать: лечите как лечите и ни на кого не оглядывайтесь. Деньги чистые, не сомневайтесь. Заметил человек, что благодаря вам впервые нашей госпоже лучше стало. Он следит за вами и не обидит. Главное, продолжайте в том же духе.

Я взвесил свёрток на ладони. Вот, стало быть, и второй. Тот, кто хочет ей жизни, существовал не только в моих догадках, у него были руки, деньги и осторожность. Отказываться я не стал. Изображать гордеца тут нет смысла. Деньги мне нужны.

— Передай, кому не велено называться, одно, — сказал я, пряча свёрток. — Лечу я не за его деньги. Лечить — моя привычка. Но за плату его я благодарен. И обязуюсь не подвести.

Старуха усмехнулась одними морщинами и заперла за мной калитку.

Пока меня везли в город, я считал.

Сорок семь с полтиной в шкатулке, полсотни от барыни да сто от безымянного. Почти двести. До двухсот тридцати трёх оставалась дыра в тридцать пять рублей, и на неё у меня времени крайне мало.

Впервые за месяц шпага перестала быть несбыточной. Теперь она была просто трудной. Но это уже серьёзный рывок вперёд!

Дела на этом не закончились. До сумерек мне надлежало сыскать в этом городе одного пропащего человека, и я прибавил шагу, по старой уже привычке оглянувшись на углу. Хвоста за мной не было, или я его не видел.

Дорогу мне перегородила толпа. Ещё издали я услышал бабий вой, протяжный, в несколько глоток. Я понял, что там происходит, ещё прежде чем увидел. У съезжей избы строили рекрутскую партию. Десятка три парней с котомками, все со лбами, забритыми до синевы, жались друг к другу, как овцы в грозу. Возле голосили бабы, их оттаскивали, унтер с багровым лицом равнял строй.

Россия вовсю воюет с Наполеоном, рекрутские наборы сейчас и обязаны идти вовсю. Служат в это время по двадцать пять лет, так что на проводах по парням плачут, и сильно.

Сам процесс недаром зовут «забриванием лбов». Если медицинская комиссия признает годным, новобранцу начисто сбривают волосы на передней части головы. С такой прической далеко не сбежишь, поскольку любой патруль в радиусе тысячи верст сразу опознает беглого рекрута. Для общины и помещика это лучший способ избавиться от неугодных, а для простых мужиков… Что ж, для них это лотерея, где на кону стоит вся жизнь.

Обойти было негде, и я стал протискиваться краем. И тут в строю охнули. Крайний парень, белобрысый, совсем мальчишка, повалился лицом вперёд, в грязь, как подрубленный.

— Падучая! — ахнули в толпе. — Порченый солдат!

Падучей тут обычно называют эпилепсию. И относятся к ней очень двояко. Среди суеверных крестьян и мещан такого больного вполне могли счесть одержимым или окрестить дурачком.

Возле упавшего уже сидел на корточках дядька с сумкой, из партионных, тёр ему уши и кричал, чтоб несли ланцет, кровь отворить.

Тут уж я не удержался. Решил встрять.

— Отставить ланцет. Я лекарь, — присел, поднял парню веко, тронул запястье. Пульс частил, но шёл ровно. Лицо серое, губы белые, лоб в холодном поту. Никакая это не падучая. — Когда он ел последний раз?

— Так третий день крошки в рот не берёт! — протолкнулась сквозь толпу зарёванная мать. — Как забрили, так и окаменел…

Голод, страх да бессонная ночь. Тут кровь пускать уж точно нельзя. Добьют парня.

Я велел поднять ему ноги выше головы, расстегнуть ворот, а затем распорядился насчёт кваса и хлеба. Через пять минут парень сидел, привалившись к колесу, давился хлебом, и серость сходила с его лица. Мать выла теперь от облегчения.

— Благодарствуйте, ваше благородие, — пробурчал унтер-офицер, козырнув вполсилы. — А то списали б в порченые, волокиты не оберёшься.

— Рад был помочь, — коротко ответил я и выбрался из толпы.

Вчера я полдня учил Сергея, где прижимать жилу. А этих гонят в тот же кошмар голодными. И первое, что делает их лекарь — тянется за ланцетом. Проклятье…

Армия. Когда-нибудь я доберусь и до армии. Всему своё время. Мир не изменить за пару дней.

Сейчас нужно сосредоточиться на своих проблемах. И проблема моя — поиск Аркадия Венедиктовича Выжигина.

Искал я его до самого вечера. У Демута знакомый половой за двугривенный вспомнил, что господин Выжигин съехал с квартиры ещё летом, задолжав хозяйке за три месяца. Дворник с его прежнего двора, опершись на метлу, добавил, что барин тот пал ниже некуда и что видали его у кабака на Мещанской, где он кормится тем, что пишет мужикам прошения да письма. Там же, у кабака, мальчишка-половой за пятак досказал остальное. Живёт в углу за перегородкой, у сапожника, платит наукой, поскольку сапожнику сын нужен грамотный.

И ещё одно сказал мальчишка, отчего я сразу же отметил себе на уме тревожную деталь. Недавно Аркадия Венедиктовича уже спрашивали. Двое. По виду из бывших дворовых, морды тёртые. Он их увидал в окно и ушёл задами, с тех пор носа не кажет.

Стало быть, не я один шёл по этому следу. Господа, которые предшественника обыграли, принялись подчищать за собой, и болтливый Выжигин стоял в списке главного как раз рядом со мной. Времени не оставалось вовсе.

Сапожникову конуру я отыскал во дворе, где и днём стояли сумерки. Прежде чем стучать, постоял в подворотне, оглядывая двор. Пусто. Ни недругов, ни праздных глаз, только кошка на поленнице да бельё на верёвке. Тогда я подошёл к дому и постучался в дверь.

Открывать не спешили. Потом за дверью зашуршало, и сиплый голос спросил:

— Кого несёт?

Я называться не стал. Голос этот я узнал. Хоть он и пытался его изменить, но прочесть знакомые нотки было просто.

За дверью стало тихо, и я понял, что человек по ту сторону сейчас ищет глазами, куда бежать.

— Бежать некуда, Аркадий, — сказал я в дверную щель. — Двор глухой, проверил. Но я тебе — не губитель. Пришёл один и без дурных намерений. Отворишь — поговорим. А не отворишь — я уйду. И тогда с теми гадами, что меня через тебя обманули, будешь договариваться сам. Даю тебе последний шанс…

Замок заскрёбся, дверь приотворилась. На меня глянуло то, что осталось от Аркашки. Он высох, оброс щетиной, сюртук на нём лоснился, пахло от него давним перегаром и, судя по всему, мышами. От дворянина не осталось совсем ничего. Человека не узнать. Только глаза прежние, быстрые, вороватые, и сейчас в них плескался чистый страх.

— Михайло… — он попятился, пропуская меня в конуру. — Вот уж не чаял… Ты по вопросу какому-то, загулять снова удумал или… Или как?

Совсем, зараза, растерялся. Не понимает, что несёт.

— Или как, — сухо ответил я, а затем затворил за собой дверь. Сел на топчан, не дожидаясь приглашения. — Сядь, Аркаша. Разговор будет короткий, а решать тебе придётся быстро. Узнал я, что за мной и тобой ходят одни и те же люди. Ты знаешь, чьи они. И я знаю. И оба мы знаем, зачем ходят. Господа твои съезжают из города и подчищают за собой. Лакей их сболтнул лишнего и сгинул из виду. Теперь черёд болтливых. А болтливей тебя, Аркаша, у них никого не осталось.

Я бил наугад, связывая то, что знал, с тем, о чём догадывался. И по тому, как он осел на табурет и как задрожал у него подбородок, я понял, что попал прямо в точку!

— Да что я-то? Кто меня искать будет? Г-глупости! — начал он сипло. — Экую чушь ты…

— Прекрати сейчас же мне врать, — резко оборвал его я. — Догадался я уже. Это ты навёл их на меня. Ты подсказал им, что меня можно облапошить, поскольку я был пьян. Ты сидел за столом и глядел, как мне суют карту в рукав. Возможно, ты сам это и сделал. А после разнёс по городу, что я шулер. Сколько же тебе, собака, заплатили? Хотя… Не отвечай, знать не хочу. А хочу знать другое.

Я подался вперёд, и Аркадий тут же вжался в стену.

— Заканчивай, Михайло, не губи! — взмолился он. — И так я уже на самом дне, чего уж хуже ты мне сделать можешь⁈

— Мне нужна правда. И чтобы ты завтра вечером сказал её в трактире на Васильевском. Вслух. Скажешь её при мне — и я позабочусь, чтобы никто тебя не сыскал. Придумаю. Но если не скажешь… Уж поверь, мне теперь терять тоже нечего. Как лекарь, Аркадий, я найду способ навредить тебе так, как те господа и подумать не сумеют.

Пришлось его припугнуть. Разумеется, мне есть что терять. Рисковать придётся, но я всё равно намерен выйти сухим из воды. Однако Аркашке об этом знать не следует. Пускай боится!

Он сидел, обхватив себя за плечи, и раскачивался. Потом заговорил, и его прорвало, как плотину. Всё растрепал. Про долг, что господа ему простили за наводку. Как высматривал по трактирам пьяных барчуков при деньгах.

А также подтвердил другие мои догадки. Оказалось, что те обманщики катают из города в город и зовутся они всякий раз по-новому. Работают по городам с весны до осени, а мужчина с рубцом при них состоит не первый год. Выполняет роль сборщика да народ пугает, если что идёт не так.

Всё сошлось. Долг взыскивали те же руки, что его и смастерили. Я откинулся к стене, и внутри у меня впервые за эти дни сделалось ясно и холодно. Прямо как бывало в операционной перед серьёзным больным.

Я испытывал азарт, возбуждение, но не страх.

План готов, и я хочу действовать.

— Завтра вечером мы с тобой, старый друг, — в это обращение я внёс нотку сарказма, — разберёмся с этой ситуацией раз и навсегда. Освободимся оба от их гнёта, а после — больше не пересечёмся. Я приду за тобой в полдень. Сиди тихо, дверь чужим не открывай. И даже не думай бежать. Победителями мы выйдем из завтрашней ситуации, вот увидишь.

Я знал, что он не сбежит. Некуда ему скрываться. Единственный для нас с ним вариант — избавиться от шантажа этих шулеров проклятых.

— Добро, Михайло, — закивал Аркашка. — Договорились, только как же ты собрался с ними совладать… Вот уж ума не приложу.

— Это я сам обдумаю. Твоё дело — следовать за мной и делать всё строго, как говорю я.

— Слушай, Михайло, друг мой сердечный, — прошептал Аркашка. — А ведь можем мы хитро обыграть предстоящую встречу. Помнишь же, что со здоровьем у того господина, которому ты в лицо плюнул?

Вот оно… Это что-то важное. Что-то, что может изменить весь наш предстоящий план.

— Напомни, Аркадий, — попросил я.

Но ответить Выжигин не успел. Вздрогнул и едва не вскрикнул, поскольку прямо за моей спиной раздался громкий стук в дверь. Благо я заранее подумал о том, что сюда может кто-то прийти, и закрыл щеколду.

Вот только спасти нас — не спасёт. Слишком хлипкая. А тарабанят в дверь сильно.

И вряд ли это сапожник ломится в собственный дом.

Тарабанили так, что дверь ходила в косяке. Аркашка сделался белее собственной щетины и вжался в угол, беззвучно шевеля губами. Видимо, молится. Всё же довели человека. Хотя… Какой уж там? Сам себя довёл!

Я приложил палец к губам, шагнул к двери и глянул в щель меж досок.

На пороге стоял давешний мальчишка с Мещанской, у которого я информацию за пятак приобрёл. А за ним, занеся кулак для нового удара, покачивался мужик в рваном армяке, взмыленный, с сизым носом. Выглядит так, будто с утра уже хорошенько принял на грудь, а теперь думает, где бы ещё можно добрать.

Двое. Но эти явно наёмниками наших общих врагов не являются. Но точно с ними связаны.

Я выдохнул, отодвинул щеколду и распахнул дверь им навстречу. Расчёт был прост: кто ждёт запертую дверь, того распахнутая сбивает с мысли.

Сбила — не то слово. Мужик так и застыл с занесённым кулаком. Моргая всё пытался осмотреть мою одежду и моё лицо. Уже понял, что я из дворян, но никак не мог поверить, что боярин мог оказаться в таком месте.

— Ты кто таков? — спросил я прежде, чем он собрал мысли обратно. — И почто ломишься в чужую дверь как к себе в кабак?

— Дак это… — мужик опустил кулак и заскрёб в затылке. — Мне бы писаря. Аркадь Венедитыча. Дело у меня.

Он еле выговаривал слова. Приходилось изрядно напрягать слух, чтобы понять, чего он там бормочет.

— И вообще, тебе-то какое дело, зачем я тут и для чего? — он попытался набычиться, но вышло слабо. Опьянённый мозг работал дурно.

— А на то, что я лекарь и человек этот, — я указал взглядом на Выжигина, — у меня под присмотром, — я шагнул через порог, и мужик попятился. — Горячка у него. Гнилая. Третий день горит, бредит, нынче пятна пошли. Я затем и пришёл. Хочешь поглядеть — заходи! Только упреждаю: зараза эта липучая, через дыхание идёт. Мне-то что, я привычный, а ты дня через три сляжешь, и тебя уже никакой лекарь не поможет. Беда с тобой приключится.

Слово «зараза» сработало у меня на глазах лучше всякого пистолета. Мужика качнуло назад на целый шаг, он прикрыл рот грязной пятернёй и глянул на дверь конуры с ужасом.

— Так это… — забормотал он из-под ладони. — Мне господа гривенник дали… Велели поглядеть, дома ли писарь, да сообщить им обо всём к вечеру. У кабака ведь его ждать будут…

Вот и вся загадка. Тёртые не хотели днём соваться сами и наняли первого пьяницу за гривенник. А мальчишка, надо думать, подрядился дорогу показать. Он и стоял теперь позади, переминаясь и пряча глаза.

— Скажешь им так, — проговорил я медленно, чтобы улеглось в хмельной голове. — Дома писарь. Лежит в горячке, весь в пятнах, никуда не ходит и не уйдёт, потому как ходить не может. Лекарь был, сказал: до конца недели либо оклемается, либо приберёт его Бог. Всё запомнил? Повтори.

— Дома… в горячке… в пятнах… — мужик пятился по двору, крестясь на каждом слове. — Ходить не может…

— И вот что ещё… — я поймал его взгляд. — Рожу твою я запомнил. Соврёшь им хоть слово поверх моего, переиначишь — тебя в любом кабаке сыщу. Я, братец, лекарь, мне и полицейская часть знакома, и мертвецкая тоже. Понимай как знаешь. А теперь ступай!

Мужика сдуло. Мальчишка сунулся было следом, но я придержал его за плечо, вложил в ладонь пятак и наклонился к самому уху.

— А ты меня не видал, писаря не знаешь и дорогу сюда забыл. Насовсем. Понял?

Мальчишка кивнул так, что чуть голова не отлетела, и сгинул вслед за пьяницей. Больше я его не встречал.

Я вернулся в конуру и затворил дверь. Аркашка глядел на меня из угла во все глаза.

— Это ж… это ж ты их что, словами? — выговорил он сипло.

— Словами, Аркадий Венедиктович, словами. Самое лучшее моё оружие, — хмыкнул я и снова сел на топчан. — Слушай теперь. К вечеру они узнают, что ты лежишь тут в горячке и никуда не денешься. Стало быть, до ночи сюда не сунутся. Куда спешить к помирающему? А тебя тут к ночи уже не будет. Так что давай, собирайся. Есть у меня для тебя место, где тебя ни одна сволочь искать не станет.

— Это где ж такое? — удивился он.

— В лихорадочной палате!

Аркашка аж поперхнулся.

— Ты… ты чего удумал? Я же здоровый! — воскликнул он.

— Вот и полежишь денёк здоровым среди хворых, — я поднялся. — Место надёжнее не выдумаешь. В лихорадочную чужой человек по своей воле не сунется, заразы боятся пуще ножа. А ты полежишь под казённым одеялом, поешь казённых щей, и до завтрашнего вечера тебя в целом городе не сыщет никто.

— А если подхвачу что? Как мне тогда быть? — взвыл он.

— Подхватишь — вытащу. Куда ж ты от меня денешься? Буду лечить. Но за всё «добро», что ты для меня сделал, уж как-нибудь потерпишь. Ничего страшного с тобой не случится. Собирайся, говорю! — велел я. — Да, и вот ещё что. Ты давеча начал про здоровье того господина, которому я в лицо плюнул. Что там с ним? Договаривай.

Аркашка, уже увязывавший свой тощий узелок, обернулся.

— А, вон ты про что… Так грудью он скорбный, Михайло. Сердцем, говорят. Неужто ты уже всё забыл? Хотя… Учитывая, в каком состоянии ты был в тот вечер, зря я этим вопросом задаюсь. Ты ведь тогда в рожу ему плюнул да закричал, мол, подстроено всё! И его аж перекосило. Побагровел, за грудь схватился, воздух ртом ловит как рыба. Поручик ему из склянки что-то под нос совал. Водой отпаивали. Я уж думал, тут ему и конец. Но ничего. Отдышался кое-как. А после, сказывают, лютовал, что тебя со свету сживёт. Оно ведь, Михайло, может, и не в деньгах вовсе дело. Ты ж его, почитай, чуть на тот свет не спровадил тем плевком.

Я слушал и укладывал каждое слово.

Видимо, речь о той же болезни, которую лекарь на своём веку встречает тысячи раз. Грудная жаба. Или, если говорить на языке моего века — стенокардия. Мало крови сердце получает.

Тучный, злой, старый игрок с грудной жабой, которого один мой плевок едва не убил на месте… Вот, стало быть, какая карта лежала в этой колоде козырем. И вот отчего он так люто хотел моей шкуры.

В прошлой жизни я бы сказал, что иду на переговоры с человеком, у которого нестабильная стенокардия. В этой я сказал себе проще: иду к больному. А больного я не боялся ещё ни разу в жизни.

В Мариинскую мы добирались порознь, старались перемещаться задами, через закоулки. Аркашку я провёл через чёрный ход и в лихорадочной палате сдал с рук на руки Никитину, а затем отозвал того в угол.

И принялся лгать. Не хотелось мне вешать коллеге лапшу на уши, но деваться некуда.

— Алексей Степанович, нужна ваша помощь, и спрашивать лишнего не надо. Вот больной. Горячка у него сомнительная, может, есть, может, нет, подержим до завтра для верности. Запишите его в скорбный лист рабом божьим Аркадием. Без фамилии. Память ему отшибло, страдальцу эдакому. И если кто чужой станет про него спрашивать, кто бы ни был, сперва скажите мне. Мой это пациент, понятно?

Никитин поглядел на меня, на трясущегося Аркашку, снова на меня. Глаза у него сделались круглые, но вопросов, спасибо ему, не последовало.

— Понял, Михаил Алексеевич. Раб божий Аркадий. Положу с краю, подальше от нашего Фрола. Тот слишком уж болтлив.

Золотой человек! Аркашку стонущего уложили с краю под серое одеяло, и он тут же натянул его до самых глаз, откуда продолжал следить за мной с видом утопающего. Бормотал что-то себе под нос, возмущался, что тут он точно подхватит болезнь.

Но сделать ничего не мог. Никуда он уже отсюда не выйдет без моего ведома.

Вот только одно меня царапало: попадись эта койка на глаза Штоссу — вопросов будет на три доноса вперёд. Оставалось надеяться, что до завтрашнего вечера Иван Георгиевич по лихорадочной гулять не станет. Он сюда и в добрые дни не заглядывал. Если он впервые за долгое время решит сунуться сюда именно сегодня… Что ж! Выходит, везения меня лишили подчистую.

С тем я и отправился домой.

Готовился обстоятельно. Мысленно говорил себе продумывать всё наперёд, так, как я обычно делал перед хирургическим вмешательством. Ведь исход и там, и тут один — второго шанса уже не будет. Попытка всего одна.

Склянку с эфиром, притёртую, обёрнутую в тряпицу, я уложил во внутренний карман, слева, где её удобно взять правой рукой. Платок, широкий и плотный, туда же. Пробку расшатал заранее, чтобы шла с одного усилия.

Рвотный камень, растёртый в мелкий порошок, пересыпал в бумажку и заложил в обшлаг рукава. И перепроверил, посмотрел, как он высыпается одним движением кисти. Идеально.

Пузырёк гофманских капель, законное лекарское снадобье, каким никого не удивишь, встал в правый карман. Посмотрим, пригодится ли мне весь этот набор или нет.

Стоит ещё учитывать, что ждёт меня там сердечник. Обыгрывали нас два человека в тот вечер, но что-то мне подсказывает, что дворянином был только один из них. Второй, видать, его помощник.

Ну, это уже не имеет значения. Главное, чтобы все, кто к этому причастен, навсегда забыли меня. Не с помощью химии, а с помощью урока, который я преподам.

Таков мой план. Авантюрный, рискованный, но единственный.

Дольше всего я просидел над тем, чего в карман не положишь: над порядком ходов. Сперва слова и только слова. Речь — вот что важно! И на словах я сильнее их всех вместе взятых.

Также нужно обдумать детали.

Оружие достаю последним, только после того, как его достанут они. Аркашка говорит один раз и по команде. И последнее, самое трудное. Что бы ни началось, помнить, что напротив меня сидит больной человек и что его болезнь в этой партии играет на моей стороне, если я не дам гневу и спешке разыграть её раньше времени.

План на бумаге всегда глаже, чем в трактире. Это я тоже помнил. Оттого и укладывал каждую мелочь так, чтобы руки знали своё дело даже тогда, когда голове станет не до них.

Гришу я нашёл на кухне и отвёл в сени.

— Слушай и не переспрашивай. Я нынче вечером ухожу по делу. Коли к полуночи не вернусь, разбудишь Петра Кузьмича и отдашь ему письмо, оно у меня в столе, под чернильницей. Сам за мной не ходи, дворню не собирай. Понял?

Гриша побледнел, но всё же кивнул. Хороший знак. Человек, который научился не переспрашивать, дороже иного помощника.

В полдень следующего дня я забрал Аркашку из лихорадочной. Выглядел он после ночи среди горячечных так, будто и в самом деле чем-то болен. Убедительно. Сойдёт для нашего похода в трактир! Гляжу на него и думаю: хоть сейчас в скорбный лист его записывай! Оно и к лучшему.

По дороге я гонял с ним наш короткий урок.

— Говоришь, когда я спрошу. Молчишь всё остальное время. Что бы ни началось, из-за моей спины не выходишь и к двери не бежишь. Побежишь, и тебя сразу же поймают. И сделают хуже, чем мне. Понял?

— Да понял я, понял… — Аркашка семенил рядом, вжимая голову в плечи. — Ты только это… Михайло… Ты хоть скажи, чем воевать станешь. Их же там четверо, и все почти крепкие, а у нас что?

— А у нас наука, Аркадий Венедиктович, — я поправил склянку в кармане. — И вера в неё. У тебя вера есть?

— Откуда…

— Вот и не надо. За двоих уверую, — усмехнулся я. — А пока не думай об этом. Будем надеяться, что отболтаемся. Языком решим проблему.

А уж если языком не выйдет…

Что ж. Придётся выпустить все козыри.

До Васильевского мы добирались на ялике, через седую вечернюю Неву.

Дома, в двадцать первом веке, я бы просто перешёл Неву по залитому огнями Дворцовому мосту, но сейчас на его месте чернела лишь пустота. Первый постоянный мост в этом городе построят только через полвека. Единственная деревянная Исаакиевская переправа на плашкоутах осталась далеко в стороне.

Плашкоуты — что-то вроде деревянных барж или грузовых лодок.

Да и эта переправа на ночь разводилась для пропуска судов, а зимой и вовсе разбиралась.

Так что теперь моим единственным билетом на Васильевский остров был этот хлипкий ялик, скрипящий в темноте.

Аркашка всю дорогу молчал, вцепившись в борт, только губы у него шевелились. Я не мешал. Пусть молится, если и в самом деле умеет.

Берег Васильевского острова пах рыбьим духом. Вскоре я увидел первые фонари.

Васильевский остров в этом времени — это вовсе не тихий спальный район, каким я его помнил. Тут главные морские ворота и мозговой центр империи. Но стоит отойти чуть вглубь строгих Линий, как портовый хаос сменяется чинным немецким колоритом, где профессора академии наук и кадеты сухопутного корпуса соседствовали с аккуратными вывесками аптек и кофейных домов.

Тут же были и трактиры.

А интересующий меня трактир находился в полуподвале, на шесть ступеней ниже улицы. Мы, наконец, его нашли.

Я постоял над ступенями, сделал один короткий вдох, послушал себя. Руки не дрожали, голова была ясная и холодная.

Уверен, я выберусь отсюда победителем. Не могу я проиграть после всего, чего уже успел достичь. А для человека, который только что попал в это время, достиг я немалого.

Итак, как сказал бы мой предшественник…

С Богом!

Внизу повсюду стояли сальные свечи. Под низким сводом плавал табачный дым, и где-то в углу пиликала скрипка, которую, если уж говорить честно, никто не слушал. Уже знакомый мне жёлтый мужчина с рубцом вырос перед нами из дыма, будто всегда тут стоял. Выглядел он хуже, чем ночью у ворот.

— Пришёл-таки, — он оглядел меня, потом Аркашку и усмехнулся половиной рта. — И рвань свою приволок. Ну-ну. Пистолета нет?

Он охлопал меня по бокам, умело и быстро. Ладонь его прошла в сантиметре от склянки и не задержалась. Кто ищет пистолет, тот склянок не щупает. Это был мой главный козырь.

— Ступайте за мной. Вас уже ждут, — заключил он, закончив осмотр Аркашки.

За дальним столом, в углу, где свечей было меньше, сидел человек, которого я видел впервые. Предшественник бы его узнал, но я — нет. Зато теперь и сам узнал бы из тысячи.

Толстый, лет пятидесяти, в богатой одежде, с перстнями на пухлых пальцах. Лицо одутловатое и явно нездоровое. Но в этом веке люди вряд ли бы так решили. Народ здесь часто путает жир со здоровьем.

Дышал он ртом, и даже эти короткие вдохи давались ему со звуком. У его локтя стоял отдельный графинчик с чем-то светлым и рюмка при нём отдельная. Из общего штофа этот человек не пил.

Вот ведь зараза… Бережёт себя. Значит, с ним мой план уже не сработает. Но думать об этом рано.

Посмотрим, как обернётся этот вечер.

По правую руку от него сидел второй, помоложе, жилистый, с усами, какие обычно носили военные. У двери за нашими спинами встал крупный мужчина. Крепкий, ничего не скажешь. Вот с ним мне сталкиваться хотелось меньше всего.

Я услышал, как переговариваются люди рядом с ним. Судя по обращению, звать его Фаддеем.

— Господин Салтыков! — голос у тучного был мягкий и до ужаса неприятный. — А я уж боялся, не свидимся. Не запамятовали? Говорят, с памятью у вас беда случилась после запоя. Ланской, к вашим услугам!

Имя было наверняка такое же липовое, как его колода. Он обвёл рукой лавку напротив.

— Садитесь. Выпить желаете?

— Благодарствуйте, на деле не пью, — сухо ответил я.

Усаживаясь, я потерял равновесие. Казалось бы, совершенно случайно задел локтем штоф, затем придержал его ладонью и тут же извинился.

Три движения слились в одно, и бумажка в моём рукаве сделалась легче. Никто за столом не глядел на штоф. Все глядели мне в лицо.

Не поняли, что я сделал. Вот и славно.

— Ну-с, — Ланской сложил пухлые руки на столе. — Дело наше простое. Полторы тысячи и два слова извинения за некоторую… горячность вашу. И разойдёмся как приличные люди.

— Долга нет, — сказал я. — И не было никогда. Таково моё мнение, и менять я его не стану.

За столом стало тихо. Усатый напрягся. Ланской разглядывал меня с огромным любопытством. Ему явно не понравилось, что я повёл себя не так, как обычно.

— Вот как. А что же, по-вашему, тогда случилось?

— Была меченая колода, — прямо сказал я. — Игра в две руки. Слуга за плечом, вот этот самый, что нынче дверь подпирает, подавал знаки. А когда с меня опьянённого взяли всё, что при мне было, сразу сунули в рукав краплёную даму и закричали на весь трактир. Громче всех кричали вы.

— Складно, — голос Ланского всё ещё звучал мягко, но глаза сделались круглые и холодные. Он напрягся, но всё ещё верил, что контролирует ситуацию. — И кто ж вам эту сказку сказывал? Уж не эта ли рвань, что сидит прямо позади…

— Аркадий Венедиктович, — сказал я, не оборачиваясь. — Расскажите господам, что видели в июле.

Аркашка сглотнул так, что дёрнулся кадык. Его севший голос дрожал, но слова он выговорил все.

— Видел я, как ваш человек ему в рукав карту клал. Когда его под руки взяли! — признался Аркадий. — И знаки видел, от стола. Я, господа, всё видел. Просто в игре ничего не понял… Но я на духу повторю, где бы меня об этом ни спросили!

— Слово пропойцы, — хмыкнул усатый. — Против нашего слова. Ерунда.

— Ему, может, никто и не поверит, — согласился я. — А вот приметам поверят…

И я перечислил все приметы. То, как они метят карты. Это я узнал и от Гришки, и от Аркадия. Составил общий план.

— Сдаёте снизу. Для того у сдающего перстень с гладким камнем, глядите в него, как в зеркальце, — я кивнул на пухлую руку Ланского, и он тут же дрогнул. — Знаки от слуги получаете. Полотенце через плечо, левое или правое. Всё это я уже выяснил. А также разузнал, какими именами вы звались здесь, в Москве и в Твери. И приметы ваши указал в бумаге.

— В какой ещё бумаге⁈ Что ты несёшь? — напрягся усатый.

А я продолжал блефовать, пользуясь информацией, собранной моими помощниками.

— В трёх письмах, у трёх разных людей. Случится со мной что худое, письма уйдут по адресам, и в каждом клубе, в каждом игорном доме обеих столиц вас будут знать в лицо. А шулер, которого знают в лицо… Сами знаете! Покойник, который почему-то всё ещё ходит.

Ланской молчал. Дышал он теперь чаще, с присвистом на каждом вдохе. Я видел, как он считает, и считал он свои следующие ходы, а не деньги.

Думал, как поступить со мной дальше.

— Письма, — повторил он наконец. — Ишь ты. Грамотный пошёл должник! А ежели я тебе, скажем, четверть скошу? Тысячу сто — и разошлись, и письма твои мне без надобности! М? Что скажешь?

Быстро же мы на «ты» перешли. Ведёт себя не как дворянин, а как бандит.

Коим он и является.

Но я свои принципы предавать не стану.

— Вы не поняли, господин Ланской, — я говорил спокойно, глядя ему ровно между глаз, в переносицу. — Я не торговаться пришёл. Долга нет. Ни полутора тысяч, ни тысячи ста, ни рубля. Есть краплёная колода и есть ваша нужда съехать из города тихо. Вот об этом мы с вами и толкуем.

— А ведь ты прав, барин, — нервно усмехнулся он. — Худое случиться может со всяким. Вот хоть нынче же. Место глухое, народ привычный. Письма твои поищем… Авось и сыщем! — он поднял глаза поверх моего плеча и отдал короткий приказ. — Фаддей!

Дальше всё пошло быстро и не по задуманному.

Аркашка взвился с лавки как ошпаренный, метнулся в сторону и смёл локтем свечу. Стало темнее, за соседними столами загоготали, а сзади меня взяли в обхват поперёк рук, словно обручем перетянули.

Фаддей.

От этого гада несло перегаром. Рёбра мои разом отозвались тупой болью.

Пальцы правой руки остались на свободе, я ещё мог двигаться. А потому вывернул кисть, добыл из кармана склянку с платком и сорвал расшатанную пробку большим пальцем. Плеснул на платок не глядя. Но по холоду в ладони почуял, что всё получилось.

А затем вжал мокрый платок назад и вверх, себе за плечо, туда, где сипело чужое дыхание.

И вот тут кончились вся моя теория и началась жестокая реальность.

Фаддей взревел, мотнул башкой и отвернул морду от платка. Дышать он перестал вовсе. Мужик был опытный и сразу смекнул, что дрянью пахнет неспроста. Обхват его сдавил меня так, что в глазах поплыли огоньки.

Раз. Два. Я держал платок у его лица, а он держит дыхание и давит. А рёбра мои вот-вот сломаются. И тут я понял, что дыхалки у него хватит дольше, чем у меня в этих объятиях.

Время растянулось.

Пять. Шесть.

В ушах стучало, платок елозил по его скуле, Фаддей крутил головой, и эфир мой выдыхался, никого не усыпив. Ноги мои уже едва доставали до пола.

Тогда я перестал целить платком. В левой руке у меня оставалась склянка, а в ней — добрая половина запасённого вещества. Я вывернул руку через боль, наугад, по памяти о том, откуда звучит дыхание.

И выплеснул всё разом ему в морду.

Эфир ожёг ему глаза и губы.

Фаддей ахнул, и этот его «ах» был тем самым вдохом, который я так ждал. Глубоким, всей грудью, прямо сквозь мокрый платок, что я тут же вернул на место. Так плюс ко всему ещё сам эфир из склянки попал ему прямо в дыхательные пути.

Он закашлялся, и каждый кашель кончался новым вдохом, и каждый вдох тянул в него пары с залитой морды и с платка.

Обхват дрогнул. Ещё вдох. Руки-оглобли поползли с меня, и через несколько мгновений его тело обрушилось на пол.

Я стоял, шатаясь и хватая воздух ртом. Рёбра мои горели огнём, в ушах ещё стучало, и пол под ногами ходил, как палуба. Ладонь, облитая эфиром, стыла ледяным холодом, и этот холод был сейчас единственным, что держало меня в ясности. Пустую склянку я выставил перед собой.

Сам мысленно усмехнулся. Склянка эта сейчас пугала людей не хуже пистолета.

По трактиру ахнули и загремели лавками.

— Не подходить! — крикнул я. — Кто тронет, ляжет следом за Фаддеем!

Мужик с рубцом на лице уже был в двух шагах, с ножом, вынутым из-за голенища.

Но тут его согнуло.

Согнуло пополам и вырвало прямо за соседней лавкой. Он упал на колени и никак не мог унять болезненные потуги.

Следом, опрокинув чарку, перегнулся через стол усатый поручик. Штоф, из которого оба прихлёбывали весь наш разговор, стоял между ними, почат на две трети. Обоих выворачивало так, как здорового человека не выворачивает. С надрывом, досуха, до самой жёлчи. Но хуже всего крутило жёлтого. И я знал почему.

Гнилая печень держит любую отраву втрое хуже здоровой.

— А я тебе что говорил ещё у ворот, — бросил я мужчине со шрамом. — Нутро твоё гнилое. И час его ближе, чем ты думал. Хочешь дожить до моего лекарства — положи нож. Сейчас же!

Нож брякнул об пол.

Поручик попытался подняться с лавки, опёрся на руку, и рука подломилась. Его скрутило новым приступом, и он остался лежать грудью на столе.

— Лежи, — посоветовал я ему. — Тебе теперь силы беречь надо. До утра они тебе ох как понадобятся.

— Отрава! — Ланской тяжело поднялся, держась за столешницу, и голос его впервые потерял спокойствие. — Отравил! Ты!.. Тварь ты лекарская, ты что ж сделал!..

— Я вам сразу сказал, что на деле не пью. А они пили. Рвота, господа, это первый час. К утру почернеют с лица. К завтрашней ночи, коли без моего снадобья, отойдут оба в адских мучениях, каких я злому врагу не пожелаю. Противоядие есть. У меня. И цену ему назначаю тоже я.

Врал я лишь частично. Они не умрут, это уж точно. Но запугать гадов я обязан.

Мои угрозы подействовали на Ланского лучше любого яда. Он глядел на меня через стол, и лицо его наливалось тёмным, дурным багрецом. Пухлая рука шарила по столешнице, комкая скатерть. Дыхание рвалось, со свистом, всё короче.

— Ты… — прохрипел он. — Да я тебя… В этом подвале…

И тут его лицо переменилось.

Багрец схлынул с него разом. Он не договорил.

Ланской покачнулся, хватанул ртом воздух раз, другой, но всё впустую. Как рыба на песке.

И повалился обратно в кресло, тяжело, всем телом.

В трактире стало тихо. Слышно было только, как храпит на полу Фаддей, как давятся двое других и как хрипит Ланской.

Скрипка в углу пискнула и оборвалась на полуноте. И все, кто был в этом подвале, уставились на меня. А таковых было много. И все они слышали наш разговор.

Все знали, что тут стряслось.

Но никто не решался что-либо предпринять.

И вышло так, что я был единственным человеком в этом подвале, способным удержать господина Ланского на этом свете.

Тот самый лекарь, которого он пять минут назад обещал прибить.

Признаться, такой выбор в мои планы не входил.

Но я знаю, что нужно делать.

— Всем стоять, где стоите! — прокричал я. — Представьте, какое вышло совпадение! Лекарем тут являюсь только я. Если больше никто не вызовется добровольцем, разумеется. Ему сейчас либо я помогу, либо никто!

Вывод один — надо помочь. А зачем?

Ответ очевиден. Дело ведь не в том, что он врагом мне приходится. Я, как лекарь… А точнее, как врач! Должен помочь ему.

Опять же, тот самый вопрос… Зачем?

Не только ради своих принципов, но и ради выгоды. Тут есть пересечение между двумя мотивациями. И если я сейчас помогу Ланскому, скорее всего, мне удастся переубедить его.

Лучше уж так. Иначе, если я проигнорирую его состояние, можно будет сказать, что я сам его убил. Хорошо ли это?

А чёрт его знает! Таких людей я не жалую. Но оказать помощь всё же хочу.

Я обошёл стол и взялся за Ланского. Первым делом усадил его прямо, откинул на спинку кресла, чтобы грудь раскрылась, и рванул тугой ворот. Пуговицы оторвались и разлетелись в разные стороны. Дышать стало легче, но ненамного, лицо его оставалось серым, губы сизыми.

Но самое главное — глаза. Залитые смертным ужасом, цеплялись за меня, как утопающий цепляется за весло. И это при том, что он меня обманывал. При том, что я выступил против него и разом ослабил всю его шайку.

Даже в такой ситуации человек надеется на помощь лекаря.

Ладно…

— Дверь настежь, — бросил я через плечо. — Обе откройте! Ему нужен воздух, а не ваши перегарные пары.

Кто-то метнулся исполнять. Я достал из правого кармана пузырёк с гофманскими каплями, отсчитал в чарку на палец воды и поднёс к губам своего главного на данный момент врага.

— Пейте. Мелкими глотками. И молчите. Ни слова, ни движения, покуда не отпустит. Гнев вас сейчас убьёт вернее всякого яда, — велел я. — Только попробуйте сейчас встрепенуться и решить меня атаковать. Сами же помрёте. И не стану лгать, я буду этому рад.

Он пил, давясь, и рука его, державшая мою руку поверх чарки, была холодной и мокрой. Страшный человек, хозяин этого подвала, гроза должников, сидел передо мной послушный, как дитя.

Что тут сказать? Грудная жаба равняет всех!

Пары эфира действуют мгновенно. Проникая через легкие в кровь, эта летучая эссенция работает как мощнейший вазодилататор. Другими словами, расширяет сосуды и снимает спазмы. Она снимает судорогу самых главных для сердца коронарных артерий, возвращая приток крови к страдающему миокарду, и одновременно угнетает чувствительность нервных окончаний. Главное — поймать грань: расширить сосуды и купировать болевой шок, но не довести пациента до полного усыпления чувств и паралича дыхания.

Отпускало его долго, две полных свечи. Я уже потерял счёт времени.

Но хрип понемногу разгладился в тяжёлое дыхание, и синяя окраска сошла с щёк. Осталась только на губах. Пальцы, вцепившиеся в подлокотники, разжались. Всё это время в подвале было тихо. Только Фаддей храпел на полу да поручик стонал над столом. Мужчина с рубцом сидел на лавке, обхватив живот, и глядел на меня неотрывно. То ли убить хотел, то ли, наоборот, надеялся, что я смогу его позже вылечить.

Сейчас мне это не важно.

— Ну вот, — сказал я наконец, выпрямляясь. — Жить будете. Нынче, по крайней мере. А теперь слушайте меня все, потому что повторять я не стану.

Я обвёл глазами подвал. Слуги у стойки, пьяницы по углам, и даже единичные дворяне могли среди них затесаться, — все слышали наш разговор от первого слова, и все теперь глядели на меня. Лучших свидетелей нельзя было и купить.

— Долга за мной нет. Скажите это вслух, господин Ланской. Здесь и сейчас, при людях. Что вышла ошибка, что обознались, и что Салтыков вам ничего не должен.

Ланской глядел на меня снизу, из кресла. В глазах его, поверх пережитого ужаса, ворочалась старая злоба, но ворочалась уже бессильно.

— Нет долга… — выговорил он хрипло. — Обознались. Ничего… не должен.

— Громче! — велел я.

— Нет за Михаилом Салтыковым долга! — он дёрнулся и тут же схватился за грудь, испугавшись собственного крика. — Обознались мы…

— Вот и славно, — я кивнул. — Дальше. Из города вы съедете в следующие три дня. Человека моего, Аркадия Венедиктовича, и дом Бутурлиных забудете навсегда, как и меня. За это я забуду вас. Письма мои останутся лежать, где лежат, покуда вы не работаете в Петербурге. И последнее, — я протянул раскрытую ладонь. — Бумаги!

— Какие ещё бумаги… — начал он, и я наклонился ближе.

Но я уже обо всём догадался. Сложил начало своего пути и итог этого столкновения.

В течение часа после моего пробуждения мне было заявлено и полицейским и Бутурлиным, что я потерял свою подорожную. Я тогда ещё до конца не понимал, что это значит и чем чревато.

Более того, я не понимал, куда она могла деться. Зато теперь до меня дошло.

— Подорожные, господин Ланской. Те, по которым вы зовётесь в разных городах по-новому. Среди них есть моя, её ваш человек прибрал в июле, вместе с моими деньгами. Несите укладку, или её принесёт квартальный, а это уже совсем другой разговор будет. Разумеете?

Он смотрел на меня долго, тяжело. Потом поманил пальцем полового и просипел что-то про шкатулку в задней комнате. Шкатулку принесли, и из-под двойного дна легла на стол пачка подорожных, перевязанная бечёвкой. Дюжина чужих имён, дюжина чужих дорог. Свою я нашёл третьей сверху, по знакомому имени, и спрятал на грудь. Вот, стало быть, где гуляла всё лето голубушка!

Хорошо ещё, что ей не успели воспользоваться. Не было у них шанса. Остались в столице и не собирались выезжать пока что.

Остальную пачку я взвесил на ладони, подошёл к печи и сунул в устье, на угли. Бумага вспыхнула разом. Ланской издал горлом звук, будто это его самого положили на угли. Дюжина имён, которыми он собирался зваться дальше, чернела и сворачивалась у него на глазах.

— И вот ещё что, — сказал я, глядя на огонь. — Игру мою вы взяли краплёной колодой. Полторы тысячи с меня спрашивать совести хватило. А вернуть? Понимаю, спущены деньги, прожиты, с ветру не возьмёшь. Но походная касса при вас есть всегда, без неё ваш брат из города в город не ездит. Полсотни, господин Ланской. За моё разбитое имя это дёшево. Требую пятьдесят рублей. Если не отдадите… Сами думайте, что случится.

Он поглядел на поручика. Тот, серый и мокрый, отлепился от стола и выложил из бумажника нужную сумму. Я убрал их, не считая на виду, хотя внутри у меня щёлкнули костяшки счётов. Двести сорок семь с полтиной. На шпагу теперь хватало, ещё и оставалось.

— Противоядие, — я выложил на стол два порошка жжёной магнезии в бумажках. — По одному сейчас примите. В воде растворите. Полегчает к утру. Остальные два приёма пришлю, как узнаю, что вы выехали за заставу. Не выедете в три дня, не пришлю, а что с вами станется дальше, я уже рассказывал. Не думайте, что в любой аптеке взять сможете. У меня магнезия особенная. Вы её повторить не сумеете. Никто не сумеет. Слушайтесь меня или умрёте. Других вариантов не дано.

Уходя, я задержался возле мужика с рубцом. Тот всё сидел на лавке, скрюченный, жёлтый, и глядел на меня снизу.

— Держи, — я положил перед ним бумажку, писанную ещё дома. — Тут всё просто, разберёшь. Вино брось вовсе. Хвойный отвар, кислая ягода, квашеное. Жирного и жареного не трожь. Проживёшь дольше, чем я тебе обещал, а бросишь пить совсем, так и вдвое. Захочешь большего, сыщешь меня в Мариинской больнице. Я там лечу и таких, как ты. Причём денег не беру.

Он взял бумажку осторожно, двумя пальцами, как берут раскалённое.

— Чудной ты, барин, — просипел он, но больно ему было это говорить. Мужик будто слёзы сдерживал. — Я ж тебя резать шёл! Правда ведь шёл!

— Шёл, да не дошёл, — хмыкнул я. — А печень твоя мне ножом не грозила, у меня с ней своих счётов нет, — я повернулся к выходу и услышал за спиной его тихий ответ.

— Задами иди, барин. Тут за углом любят таких, при деньгах которые. Задами целее будешь. Доверься мне.

Тут я был уверен, что он меня не обманывает.

Мы с Аркашкой выбрались в ночь и пошли, как велено, задами, петляя меж заборов и поленниц. Ветер с Невы продувал переулки насквозь, и только теперь, на ветру, меня наконец догнало.

По телу прошла приятная дрожь. Я, наконец, осознал, что достиг задуманного. Сделал всё, что хотел.

Тело брало своё. В операционной эта дрожь приходила после, когда больной уже зашит, и я знал, что этой дрожи надо просто дать выйти.

— Михайло… — Аркашка топтался рядом, заглядывая мне в лицо. — Ты чего? Худо тебе?

— Всё как раз наоборот. Хорошо мне, Аркадий Венедиктович, — хмыкнул я, намеренно назвав его по имени и отчеству. Забавляло меня это. — Всё кончилось. Можем быть спокойны.

На Большом проспекте я всё же сунул ему в ладонь три рубля. Просто чтобы избавиться от этого человека.

— Держи. На первое время. Они съедут в три дня, и тебя никто больше не ищет. Живи. Прошения свои пиши, грамоте детей учи. И вот что, Аркадий Венедиктович. К картам больше не подсаживайся. Ни с какой стороны стола.

Аркашка глядел на рубли, и подбородок у него прыгал.

— Я ведь тебя, Михайло, продал тогда… а ты…

— А я помню, — сказал я. — И ты помни. На том и разойдёмся.

Пришло утро следующего дня. И этим утром уезжал Сергей Петрович Бутурлин. На войну.

Двор с рассвета стоял вверх дном. Повозка была подана, денщик — военный слуга — увязывал вьюки. Дарья Гавриловна в накинутой шали командовала погрузкой корзин с домашней снедью, которой хватило бы на осаду небольшой крепости. Барон расхаживал вдоль возка, заложив руки за спину, придирался к упряжи. Был по-военному бодр, только желваки на скулах выдавали, чего ему эта бодрость стоила. Всё равно было тяжело провожать сына.

Я вынес кое-что от себя. Кожаную сумку, собранную и увязанную ещё третьего дня.

— Так, — сказал я, укладывая её поверх вьюка. — Корпия, полотно глаженое, жгут с закруткой. Игла с нитью в вине. Тысячелистник, мёд. Фляжку с хлебным вином долил доверху. Пусть будет в запас. К тому, что ты уже с собой сложил. Не пригодится — так с соратниками поделишься. Листки все три при тебе? Всё, что записал.

— При мне, — Сергей похлопал себя по груди, где под мундиром лежал внутренний карман. — Вода, кровь, ноги. Наизусть уже, Михайло, выучил. Во сне разбуди, отвечу, где жилу жать.

— Во сне и разбудят, — горько хмыкнул я. — Там по-другому не бывает.

Он поглядел на меня, и усмешка его увяла. Мы стояли друг против друга. Два человека, из которых один знал про эту войну столько, что этим знанием можно было отравиться, а второму предстояло в неё ехать. Я мог сказать ему только то, что уже сказал. Всё остальное было бы либо безумием, либо пророчеством, а пророков на войне не любят. Особенно если учесть, что пророчу я им поражение.

Так оно и будет. Иного, к сожалению, не дано.

Пока что. Француза победят потом. Гораздо позже.

А сейчас мне остаётся лишь набирать власть в медицинских круга. Власть, которая поможет победить быстрее и без потерь.

— Ну, — сказал он. — Давай, что ли, брат. Прощаемся!

Перед самой посадкой Дарья Гавриловна подошла к нему, вытянулась на цыпочках и надела ему на шею гайтан, особый шнурок, с маленьким образком. Сергей наклонился, дал себя перекрестить и поцеловал ей руку, и на эти полминуты во дворе стало совсем тихо, только лошадь переступала да позвякивала упряжь.

Мы обнялись, крепко, по-мужски, со стуком ладоней по спинам. Дарья Гавриловна не выдержала и заплакала в шаль, барон сдержался, стоял, как статуя. Но позже всё же отвернулся.

— Пиши, — сказал я ему в плечо. — Хоть два слова. Жив, здоров. И я попробую передать советы.

— Напишу, — он отстранился, блеснул глазами и полез в возок. — А ты тут мою науку не забывай. Вернусь, проверю, каков ты стал по части сабли!

Возок тронулся. Дарья Гавриловна крестила его вслед, мелко и часто, покуда он не завернул за угол, а барон всё стоял и глядел на пустую улицу, и я впервые заметил, какой он, в сущности, старик.

Аустерлиц лежал в моей памяти, как камень на дне колодца. Двадцатое ноября. Два с половиной месяца до него. Я сделал всё, что мог сделать лекарь. Оставалось то, чего не может никто. Ждать.

Восьмое сентября выпало на день ясный и звонкий, каких в сентябре отпускают наперечёт.

Город праздновал Рождество Богородицы. Плыли над крышами колокола, тянулся к обедне праздничный народ, бабы шли в лучших платках, мужики в чистых рубахах, пахло свежим хлебом от лотков, и даже извозчики бранились нынче вполсилы, по-праздничному.

Осенины! Так это зовётся. Второй сноп, конец жатвы, бабий праздник. В такой день, по-хорошему, полагалось стоять со всеми у обедни и думать о вечном.

Я же думал о другом. О шпаге.

Деньги лежали у меня на груди, во внутреннем кармане, всей своей тяжестью. Двести тридцать три рубля, отсчитанные с вечера, и ещё четырнадцать с полтиной сверху, на процент, чтобы Скопин не заупрямится из-за просрочки дня. Я шёл к его конторе через праздничный город и, каюсь, почти улыбался. Месяц эта сумма казалась мне горой. И вот она лежала в кармане, а гора осталась позади.

Вот только контора Скопина стояла запертой.

Ставни закрыты, на двери замок, и ни движения за мутными стёклами. Я подёргал дверь, постучал, выждал. Праздник, может? В этом всё дело? Восьмое число, Богородица, вся коммерция отдыхает. Досадно, но понятно. Приду завтра.

— Стучите, не стучите, барин, без толку, — из соседней лавки высунулся сиделец, от скуки готовый почесать языком. — Нету его.

— Знаю, что праздник. Завтра, стало быть.

— Кабы праздник! Не в том дело, — ответил мужчина. — Его, почитай, пару дней нету. И вчера заперто стояло, и позавчера. Приказчик его прибегал утром, в дверь ломился, как вы, да с тем и ушёл. Не появлялся, говорит, и дома нет.

Внутри у меня, там, где только что лежала тёплая тяжесть денег, потянуло холодом.

— Как это дома нет? — напрягся я.

Проклятье, шпагу вернуть сегодня надо. Не днём позже!

— А так, — сиделец пожал плечами. — Съехал не съехал, захворал не захворал, бог его ведает. У них, у процентщиков, дела тёмные.

Я стоял перед запертой дверью. И стало тошно.

Деньги есть. Все, до копейки, вот они. А человека, у которого дедова шпага, нет. Третий день. И через этого же человека шли мои дела со вдовой.

Скопин, Скопин…. Куда же ты подевался, и что мне теперь прикажешь делать?

Я пришёл в Мариинскую. Работа обычно вправляла мне голову лучше всяких размышлений, и я взялся за обход.

У койки Авдеева я остановился.

Ещё три дня назад парень шёл на поправку так ладно, что Никитин слушал его трубкой для собственного удовольствия и ничего не мог найти. А нынче он лежал плоско, дышал часто и мелко, бережёными глотками, и на скулах его горели два ровных красных пятна, которые я не люблю больше всего на свете.

— Михаил Алексеевич, а я за вами послать хотел. — Никитин возник рядом, встревоженный. — С ночи опять горит. Я уж думал, почудилось мне давеча, что лучше ему…

— Не почудилось, — я присел у койки. — Было лучше. Авдеев, где болит?

— Бок, барин… — парень говорил через два слова на вдох. — Правый… Как дохну поглубже, так и режет… И знобит, барин, к вечеру трясёт, хоть тулуп клади…

Знобит к вечеру. Я приложил ладонь к его лбу, жар был сухой, злой. Потом достал трубку и пошёл по его груди, слева направо, сверху вниз.

Слева дышало чисто, широко, почти здорово. Справа вверху жёстко, но дышало. А справа внизу не было ничего. Глухота. Немая, плотная, до самого низа, и дыхание над ней обрывалось, как обрывается голос за глухой стеной. Я отложил трубку и простукал грудь пальцами. Слева отзвук шёл гулкий, живой. Справа внизу палец бил, как в мокрый песок.

Я выпрямился и какое-то время просто стоял, глядя на красные пятна на его скулах.

Всё сходилось, и сходилось скверно. Воспаление в его груди отступило, да не ушло. Оно спряталось глубже и собрало вокруг лёгкого свою жатву. Там, за рёбрами, справа внизу, копился гной. Копился уже который день, наливался, поджимал лёгкое кверху, и вечерний озноб теперь не казался чем-то странным.

Грудь наливалась гноем. Как нарыв какой-то. Вот только если он не прорвётся, так к концу недели этот парень, выкарабкавшийся из двусторонней пневмонии, сгорит у меня на руках от простого скопления гноя, которое в моём веке решалось одной иглой и одной трубкой.

Знаю я этот диагноз. Знаю, что с ним происходит.

Но здесь…

Здесь у меня не было никакого оборудования, чтобы решить проблему. Здесь у меня был нож, гусиные перья и понимание, что грудь, в отличие от горла, прощает куда меньше. Меж рёбер идут кровяные жилы — сосуды.

И войти надо по верхнему краю ребра, не по нижнему, это я помнил руками. Операцию делать придётся, я уже заранее всё обдумываю.

И нельзя пустить в грудь воздух. Это значит — добить его вернее гноя. И резать такое в городе, где грудь отворять не решался ещё никто, значило поставить на кон разом его жизнь и всю мою репутацию.

Штосс с его бумагой наготове ждал ровно такого случая.

И всё же выбора не было.

— Михаил Алексеевич. — Никитин глядел на меня и ждал. — Что с ним? Худо?

Ответить я не успел.

По коридору загрохотали шаги, дверь палаты распахнулась, и в неё влетел Гришка. Красный, взмыленный, как после версты бегом, он обшарил палату глазами, нашёл меня и выкрикнул с порога, на всю палату, забыв всякий чин.

— Барин!.. Михаил Алексеич!.. Велено бегом за вами!.. Там… — он хватанул ртом воздуху. — Батюшка ваш приехал! Только что! Пётр Кузьмич велел, чтоб вы домой спешили!

В палате стало очень тихо. Никитин глядел на меня. Авдеев дышал своими мелкими глотками. А у меня в голове, поверх всего, ясно и холодно проступили три строки.

В груди у Авдеева зреет гной, который убьёт его к концу недели.

Дедова шпага лежит у человека, который третий день как исчез.

А внизу, в доме Бутурлиных, меня ждёт отец, который первым делом обязательно спросит про шпагу.

В этот день решится многое.

Многое… Если не всё!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.