Главпочтамт, оказывается, давно уже куда-то переехал. Он и не знал. Не пользовался почтой — сколько? Да лет, наверное, двадцать.

Была бы у него пенсия, ходил бы на почту получать ее, а так — зачем? Ему никто ничего не присылал, он кому-то — тем более. Что он мог кому-нибудь послать, кроме проклятий?

В почтовом отделении у Финляндского вокзала было немноголюдно, но под высоким потолком гуляло эхо, умножая и усиливая даже редкие звуки и тихие голоса. Ему казалось, что его ручка скрипит, как снежный наст под ногами.

Он не сообразил сразу взять талончик — не знал про электронную очередь — и потерял время. Впрочем, он никуда не спешил, а в почтовом отделении было тепло и сухо, чего ж не посидеть.

Долго рассиживаться, впрочем, не вышло: синих дырчатых кресел для ожидающих было меньше десятка, а в очереди стояли все больше девки да бабы. Он мог бы и не уступать свое место, сам уже дед семидесяти пяти лет, и ноги у него больные, но почему-то даже без просьб подскочил и просипел: «Садитесссь».

Как это говорили в советские времена? «Бытие определяет сознание». Вымылся, оделся в чистое, притворился приличным человеком — обязан вести себя соответственно.

Намылся он в бесплатной душевой при церкви, седые волосы аккуратно причесал, надел чужое пальто, слишком просторное, но чистое. Не пил! Руки, давно привыкшие дрожать, сжал в кулаки от напряжения.

Когда подошла его очередь, пошел к стойке с неестественной, вымученной решительностью человека, идущего к краю пропасти.

— Мне, — голос скрипел, как прежде ручка, — письмо отправить. В Англию.

Почтальонша за стойкой, тетка лет пятидесяти, подняла на него усталый и равнодушный взгляд.

— Да хоть на Луну. Простым, заказным?

— Как дешевле, — ответил он. И тут же встревоженно уточнил: — Но чтобы точно дошло!

— Куда ж оно денется. — Почтальонша глазами указала на стойку. — Ну?

Он не понял.

— Письмо-то где? — пояснила она, скользнув оценивающим взглядом по его лицу, чистому пальто и нелепой шапке.

«Странный тип. Но трезвый».

Он молча, с торжественностью архивариуса извлек из внутреннего кармана пальто потрепанный конверт. Тот был подписан аккуратно, каллиграфическим почерком. Когда-то он делал сложные чертежи, оказывается, не совсем утратил навык.

— Однако! — Почтальонша посмотрела, что написано на конверте, и хмыкнула.

«Свихнулся дедка», — подумала она, но ничего по этому поводу не сказала. У самой дома свекор восьмидесятилетний — тот еще маразматик.

Она взвесила конверт на электронных весах, объявила стоимость услуги.

Цена кусалась, но он не стал возмущаться. Так же медленно и торжественно вынул из кармана засаленную, но аккуратно сложенную пачку десятирублевок и полтинников — его последние сбережения, трудовой доход от собранных бутылок. Отсчитал названную сумму, разгладил каждую купюру и передал почтальонше.

Пока та клеила марки, он стоял не двигаясь, уставившись на конверт, как будто силой воли мог заставить его долететь быстрее.

— Обратный адрес указать? — уже почти автоматически спросила почтальонша, готовясь что-то написать на обороте.

— Нет, — ответил резко, почти испуганно, и его рука непроизвольно дернулась, будто он хотел прикрыть конверт ладонью. — Не нужно. Без обратного.

Почтальонша снова посмотрела на него.

«Странный. Очень странный. Точно — маразматик».

Она пожала плечами. Чужой маразм ее не касался.

— Как знаете, — буркнула почтальонша и бросила конверт в серый пластиковый лоток с надписью «Международная корреспонденция».

Он не сразу ушел. Постоял еще несколько секунд, буровя взглядом свой конверт, упавший на кучу других. Потом выдохнул: миссия выполнена. Развернулся и двинулся прочь, вышел за дверь и растворился в сером питерском дожде.

Почтальонша проводила его безразличным взглядом, качнула головой и крикнула:

— Следующий!

Электронная очередь сбоила, приходилось дублировать ее голосом.

— Никто не против музыки? — спросил Боря и тут же включил радио.

Дома у него основной источник звуков — голосистый четырехмесячный младенец. На таком фоне даже песнопения нетрезвых посетителей караоке все равно что ласковый бриз в сравнении со штормовым ветром.

Радио неразборчиво замычало, заныло, демонстрируя поднадоевший модный тренд на безголосых исполнителей с проблемной дикцией.

Марфинька поморщилась, похлопала себя по уху рукой в тонкой перчатке и выговорила показательно отчетливо:

— Эта безобразная профанация вокального искусства вызывает у меня огромное беспокойство!

— Тебя тревожит очевидный упадок культуры? — с пониманием уточнила тетя Ида.

— И это тоже, — кивнула та. — Но также я беспокоюсь о собственном здоровье: мне начинает казаться, будто у меня проблемы со слухом. Я совершенно не разбираю слов этой, с позволения сказать, песни! Слышу только «Мяу-мяу-мяу люблю — мяу-мяу-мяу куплю»… или «коплю»? Ничего не понимаю.

— Может, это о покупке жилья в ипотеку? — уныло предположил Боря. — Куплю, когда накоплю, потому что люблю.

Он вздохнул, и все посмотрели на него с сочувствием.

Боря, которого друзья за глаза кличут Фабержонком, потому что он молодой, но талантливый ювелир, активно ищет возможность превратить свою однокомнатную квартиру в двушку, а лучше сразу в трешку, чтобы улучшить жилищные условия пополнившегося семейства. Боря договорился о продаже однушки и даже взял залог, но еще не нашел новую квартиру. В тех вариантах, которые он уже смотрел, неудовлетворительная звукоизоляция, а младенец у них с женой на редкость голосистый, запросто мог бы посрамить Шаляпина.

Собственно, именно из-за желания хоть немного отдохнуть от вокализов ребенка Боря с легкостью согласился на просьбу тети Иды свозить нашу компанию в эко-парк «Сестрорецкое болото». Я там прежде не бывала и не представляла, чего ждать от местности такого типа, а Боря знал: тишины. Тетушка же организовала эту поездку, чтобы порадовать Марфиньку, которая сетовала, что, сидя в городе, мы пропустим волшебную пору цветения болот.

— Ах, нам предстоит увидеть настоящую сказку: белая ночь, дымка тумана, заросли цветущей калужницы! — анонсировала предстоящее нам зрелище Марфинька уже в машине. — Поляны водяных ирисов, испещренные крупными желтыми цветами! Зеленые кочки мха «кукушкин лен», белые ватные шарики пушицы, цветущие ковры вахтовых топей, подбела и вереска!

— Откуда такие глубокие познания? — шепотом спросила меня Ирка.

Она примчалась в Питер, узнав, что Боря срочно продает свою квартиру, и стала тем самым покупателем, который с ходу расщедрился на залог. Жить в одном дворе со мной, буквально окна в окна — Иркина давняя мечта, и малая площадь Бориной однушки ее не смущает. Подруга не собирается обитать в этом скромном жилище постоянно и рассматривает его как своеобразную дачу, только не в деревне, а в культурной столице.

— У Марфы был такой поклонник, — ответила за меня тетушка. Мы сидели сзади втроем, уступив Марфиньке лучшее пассажирское место впереди. — Профессор ботаники, видный специалист-болотовед. Ежегодными выездами на цветущие топи она чтит его память.

— А поклонника-альпиниста у нее не было? Мы никак не соберемся на Памир, а тоже было бы интересно, — сказала Ирка, открывая свою сумку-самобранку. — Кто хочет шоколадку? Пора, мне кажется, немного подкрепиться.

Мы выехали из города после ужина, поскольку Марфинька утверждала, что поздним вечером в начале июня на болотах совершенно дивный свет, при котором получаются волшебные снимки. В твердом расчете на удачную фотосессию она старательно экипировалась, как язвительно отметила тетушка, «а-ля профессор Паганель».

Наряд включал брючки и курточку со множеством карманов, лайковые перчатки и резиновые сапожки. На шее у нашей мадам Паганель висел бинокль, на голове красовалась красная джинсовая шляпка-горшок. Она диссонировала с прочими элементами наряда в болотно-зеленых тонах, но это Марфиньку не смущало.

— Красный отлично сочетается с хаки, а яркий акцент актуальному монохромному луку просто необходим, — авторитетно заявила она.

Все остальные не восприняли дефиле по болоту как повод одеться и снарядиться как-то необычно, разве что тетушка на всякий случай взяла с собой походную палку.

В городе она ею не пользуется, это у нее специальный аксессуар для выездов на природу: ультралегкая алюминиевая телескопическая трость с удобной противоскользящей ручкой, противоударным пружинным механизмом, снижающим нагрузку на запястье, прочным регулируемым ремешком и наконечником из вольфрамовой стали со съемным резиновым колпачком.

Я запомнила эти характеристики, потому что их мне раз десять озвучила Ирка. Это она преподнесла тете Иде чудо-трость на какой-то из дней рождения. И это ради нее, я полагаю, благовоспитанная тетушка взяла волшебную палку в наш общий поход: показать, что подарок пришелся ко двору и не пылится где-то в углу за шкафом.

— А еще твою красную шапочку далеко видно, — негромко добавила тетя Ида, и, думаю, все поняли, что она хотела сказать на самом деле.

«Ты тут не потеряешься», вот что.

Марфинька, надо сказать, не из тех блеклых личностей, кто может потеряться в толпе, чего не скажешь о безлюдной местности. Она запросто заблудится хоть в трех соснах, хоть в вишневом саду, если только те не бутафорские, взрощенные декораторами на театральной сцене. Ориентирование на местности — не ее вид спорта. Собственно, именно поэтому чтить память своего болотного поклонника она осмотрительно отправляется в дружеской компании.

К тому же у Марфиньки время от времени случается весьма своеобразное помрачение рассудка: она впадает в детство, точнее, в юность. Напрочь забывает семь десятков лет своей жизни, думает, что ей всего шестнадцать, и ведет себя соответственно.

Я считаю, такой деменции можно только позавидовать. Большинство людей, наоборот, уже в молодости чувствуют себя старичками.

На болоте, вопреки ожиданиям тети Иды, Марфинька все-таки сумела потеряться, но, к счастью, не одна, а вдвоем с Иркой, которую назначила своим персональным фотографом. Оказалось, я неправильно представляла себе круговой маршрут как четкое кольцо. Там, где путь шел по топям, сойти с него было невозможно, но на возвышенностях, поросших густым хвойным лесом, тропа то и дело разветвлялась, позволяя выбирать из множества вариантов.

Тетушка, чтобы не запутаться, предложила мне использовать принцип лабиринта: всегда сворачивать направо. А Марфинька металась по дорожкам хаотично, выбирая лучшие места для фотосъемки, поэтому мы быстро потеряли ее из виду и лишь время от времени слышали доносящиеся из-за кустов и деревьев голоса. Это были преимущественно реплики многоопытной модели, объясняющей теряющему терпение фотографу, что и как он должен делать.

Что до Бори, то он плелся позади всех, нога за ногу, руки в карманах, с блаженной тихой улыбкой на разрумянившемся лице. Никаких снимков не делал, туда-сюда не шнырял, шел себе прямо, куда глаза глядят.

Таким образом, на сухих лесистых пригорках мы разбредались в разные стороны, но снова собирались вместе там, где единственным пригодным путем был слегка приподнятый над болотом деревянный настил специальной дорожки.

На подходе к очередному такому месту тетушка вдруг встревожилась. Встала на цыпочки и закачалась, как кобра на хвосте, одну руку приложив козырьком ко лбу, а другой ухватившись за сосновый сук, чтобы не упасть. Закатное солнце уже не один час висело как прибитое, на одном месте над горизонтом, и против света было плохо видно, но тетушка все же углядела:

— Что это там такое краснеет?!

Краснеть на болотах могла бы клюква, но она в настоящий момент была представлена только цветочками. Да и алое пятно — модный яркий акцент на буро-зеленом фоне — было великовато, чтобы сойти за ягодку или грибочек. Хотя конфигуративное сходство с выпуклой шляпкой мухомора определенно усматривалось.

— Не надо так волноваться! — Я попыталась удержать тетушку в ее порыве, но не успела.

Родная старушка чайкой полетела с пригорка: раскинув руки, как крылья, и горестно вскрикивая. Я догнала ее уже на деревянном настиле, по которому тетушка пронеслась, стуча каблучками, как испанская танцовщица. Затормозила только на специальной площадке с лавочками и стендом с информацией для туристов. Вцепилась в перила, перегнулась через них, всмотрелась:

— Там точно шляпа!

В ее голосе уже звенела колокольным набатом подступившая паника.

— Она там может быть сама по себе, без хозяйки. — Я попыталась успокоить разволновавшуюся старушку. — Вспомни, панамку дважды сносило с головы Марфиньки ветром.

В самом деле, за время прогулки нам уже приходилось возвращать красную шляпу на ее законное место. Один раз я сама гналась за ней по мшистым пригоркам, на которых округлый головной убор резво подпрыгивал, коварно меняя направление движения. Во втором случае Ирка проявила себя как гениальный голкипер, выхватив сорвавшуюся в полет панаму из воздуха.

Теперь пришел черед Бори охотиться на беглую шляпу.

— Скорее, мальчик мой, держи! — Тетя Ида вручила ему свою трость. — Достань ее!

— Но я отсюда не дотянусь, — заволновался Боря, опасливо глянув на трясину.

Миниатюрный джинсовый купол краснел метрах в трех от настила.

— Трость раскладная, а ты высокий, худой, легкий, — оглядела его я. — Если ляжешь и поползешь, то не сразу погрузишься, и мы тебя вытянем назад за штанины… Наверное.

— Если утону в болоте, Джуля меня убьет. — В голосе Бори уверенности было намного больше, чем в моем.

— Не надо лезть в болото! Вы с ума сошли? — рассердилась тетя Ида. — Разберите палку, там внутри встроенная удочка!

— Серьезно? Ой, и правда! — Боря живо развинтил трость и, как любой мальчик, обрадовался новой игрушке. Он опасно взмахнул удочкой, вынудив меня пригнуться. — Отойдите-ка подальше, сейчас я ее подцеплю… Ловись, ловись, шапка, большая и маленькая…

Бормоча волшебные рыбацкие заклинания, наш юный друг со свистом запустил ключок на леске в болото и вскоре вытянул на берег свою добычу.

— Но это же не она! — взглянув на выловленный головной убор поближе, заметила тетя Ида недовольно, что было совершенно нелогично. — Это не Марфина панама!

— Вот и хорошо! — сказала я. — Значит, ты можешь не волноваться за свою подругу, с ней все в порядке.

— С ней-то — да, — каким-то странным голосом произнес за нашими спинами Боря.

Вручив нам промокшую и испачканную красную бейсболку, он не удовлетворился результатом и продолжил свои упражнения с удочкой.

Напрасно.

На этот раз крючок зацепился за что-то тяжелое, вспучившее бурую гладь подобием большущей кочки.

— Ой нет, — пробормотала я.

Захотелось зажмуриться.

— Да вашу дивизию! — воскликнула обычно очень вежливая и культурная тетушка и хлопнула себя руками по бокам. — Так я и знала! Вот сразу, как только увидела эту красную кочку, подумала: не к добру! У меня моментально возникло плохое предчувствие!

— Настолько плохое? — усомнилась я, одним глазом (второй все-таки закрыла) посматривая на приближающуюся к берегу темную массу.

Бурая торфяная жижа с нее стекала, и уже можно было разглядеть на выступающей поверхности ряд ярких желтых точек.

И я даже одним глазом прекрасно видела, что это не болотные огни, а позлащенные закатным солнышком металлические пуговицы.

— Это безобразие, — брюзгливо сказала Ирка, неприязненно глядя на торчащую на горизонте башню Лахта-центра.

Неправильно ее назвали, надо было в честь Фигаро, который и тут, и там. Единственный (пока) в Питере небоскреб обладает поразительной способностью портить пасторальные виды всех окрестностей Северной столицы. Хоть по берегу залива гуляй, хоть по лесам и горам, хоть по болотам — отовсюду увидишь эту башню.

— Тебе тоже не нравится? — Я проявила солидарность с подругой, но мягко намекнула, что наше с ней мнение не единственное.

— Как мне может понравиться то, что я успела буквально к шапочному разбору?

Стало понятно, что речь не о башне.

Я оглянулась на красную бейсболку, лежащую на краю деревянного помоста — рядом с удочкой, удерживающей от погружения в пучину трясины предполагаемого владельца головного убора. Удочку, в свою очередь, удерживала оригинальная конструкция из чашки типа пиалы и пестика, и то, и другое — красного гранита.

Их Ирка купила в сувенирном магазине и выдала мне, когда я попросила что-нибудь тяжелое. На чашке было написано: «Не изгладится из памяти», на пестике: «Стирая грани реальности». Полагаю, изготовители сувенирной продукции так иносказательно вели речь о Питере, но и к нашей ситуации оба девиза подходили просто превосходно. Сами предметы тоже хорошо подошли: увесистые, они надежно придавили удочку к доскам. Сидеть с ней в руках, когда на крючке труп, никому не захотелось.

Оставалось надеяться, что предполагаемый владелец красной бейсболки покинул этот деревянный настил в частности и жизнь вообще не в результате удара тупым тяжелым предметом по голове. В противном случае гранитные сувениры могли нас серьезно скомпрометировать в глазах полиции.

Ту оповестила тетя Ида, позвонив, как я поняла, одному из генералов, что в бытность свою лейтенантами по роду службы имели отношение к КБ, которым она руководила. О той своей ответственной работе тетушка повествует крайне скупо, но, если вдруг вы попросите ее рассказать, чем «Фокстрот» отличается от «Танго», а «Пиранья» от «Макрели», не удивляйтесь, услышав профессионально подробный рассказ не о танцах и рыбках, а о конструктивных особенностях легендарных советских подводных лодок.

— Ты мало что пропустила, — успокоила я подругу. — Позвонила тебе сразу, как только Боря выловил тело.

— А надо было звонить сразу, как только твоя тетя увидела шляпу в болоте!

— Будь оно неладно. — Я попыталась сместить акцент, обвинив в происходящем злосчастные топи. — Пожалуй, это худшая прогулка по болотам после той, на которой Холмс и Ватсон встретили собаку Баскервилей!

— Да, точно, они же тоже неудачно погуляли по болотам! — Ирка неожиданно повеселела, потерла ладони и развернулась на лавочке так, чтобы видеть удочку и все, что с ней рядом. До этого момента мы обе старались смотреть в другую сторону. — Значит, так тому и быть. Расследуем это дело!

— Нет у нас тут никакого дела!

— Ошибаешься! Как всегда говорит наш друг полковник Лазарчук? «Нет тела — нет дела». Значит, правильно будет и наоборот: «Есть тело — есть дело». — Ирка достала из кармана смартфон. — Кстати, о полковнике… Он же еще не спит в этот час, как ты думаешь?

Я думала слишком медленно и не успела ее остановить.

— Привет, привет, Сереженька! — заворковала подруга в трубку, поразительно быстро дозвонившись. Не иначе, наш друг Лазарчук все-таки уже спал и, расслабившись, не посмотрел, кто его вызывает. — Как поживаешь? Привет тебе от Ленки. Мы с ней гуляем этой прекрасной белой ночью по болоту и вспоминаем о тебе.

— Почему это? — с нескрываемым подозрением поинтересовался хриплый спросонья голос в трубке. — Где я, а где белые ночи, не говоря уж о болотах…

— Страшно далеки вы друг от друга, — посетовала Ирка, — а жаль! Ты бы нам тут сейчас очень пригодился.

— Для чего это?

— Как минимум для консультации. Вот скажи, мы же правильно поступили, что удержали тело от погружения обратно в трясину? — В голосе нашей подруги послышалось легкое беспокойство.

— Что-что вы сделали?! — Беспокойство в голосе нашего друга сделалось крайне тяжелым.

— Дай мне. — Пока Ирка подбирала слова, я отняла у нее смартфон. — Привет, Серый. У нас тут небольшое ЧП. Ну, как небольшое? — Я покосилась на туго натянутую леску. — Килограммов на семьдесят, наверное. Мы, видишь ли, случайно — я подчеркиваю: абсолютно непредумышленно! — выловили из болота, как бы это помягче сказать, неживого человека.

— Попросту говоря, труп. — Подруга одним разом вернула себе аппарат, апломб и право слова.

— Чей? — Судя по скрипу, полковник выбрался из кровати. Расхотелось ему спать.

— Без понятия! Мы его не рассматривали, не больно-то хочется. — Ирка поежилась. — Но разошлись во мнениях относительно того, что с ним делать.

— А были варианты? — В трубке звякнуло и забулькало. Не иначе, полковник налил себе чего-то для укрепления нервов.

— Ну, Боря предлагал утопить его обратно, для этого достаточно было снять тело с удочки, трясина прекрасно засосала бы его снова. Но остальные решили, что это будет неправильно, второй раз его тут фиг найдут, даже если мы покажем примерное место, — обстоятельно объяснила Ирка. — Это знаешь какое болото? Заповедное! Крупнейший заказник Санкт-Петербурга — площадью 1877 гектаров! — Она повернулась к стенду и стала беззастенчиво считывать с него информацию, все больше воодушевляясь: — Один из редких природных объектов, практически не затронутых человеческим воздействием! Сестрорецкое болото никогда не подвергалось осушению, и самые древние его участки существуют без изменения уже восемь тысяч лет!

— Представляю, сколько всего такого в нем можно найти, — проворчал Лазарчук в трубке.

Мы с Иркой переглянулись: почему-то не думали об этом.

— Даже скелеты динозавров, наверное! — Подруга подпихнула меня локтем.

— Не будем мы искать динозавров, — поспешно сказала я, чтобы уменьшить ее энтузиазм. — Во всяком случае, не сегодня. Сейчас нам бы полицию дождаться.

— А вызвали? — деловито уточнил Лазарчук. Он уже собрался с мыслями и чувствами. — Хорошо. И что от трупа не избавились, правильно сделали. Не трогайте его только. В болоте мокро, конечно, биологических следов не осталось… Он, кстати, насколько свежий, ваш труп-то?

— Вот уж чего не знаем, того не знаем. Говорю же — мы его не разглядывали, тем более не обнюхивали… Мы ж не собаки Баскервилей. — Ирка хохотнула, но нервно. — Но одежда на нем не зимняя: бейсболка, курточка…

— И он точно не лежал в болоте с прошлого лета, — добавила я, снова сунувшись поближе к трубке. — Иначе металлические пуговицы на куртке не блестели бы. Да что там, иначе его приметная красная бейсболка давно бы уже привлекла внимание!

— Похоже, свежачок, — резюмировал полковник. — Ну, готовьтесь быть первыми подозреваемыми.

Мы с Иркой снова переглянулись, на этот раз безрадостно.

Вот как раз об этом мы уже думали. И надеялись только на тетушкиных генералов, которые как-то отмажут нас, таких огорчительно находчивых.

Полиция приехала минут через сорок после вызова.

Наши мадамы и с ними Боря тут же прибежали из леска, где сидели на удобных пеньках, подкрепляясь чаем из термоса. Делать это на помосте, рядом с выловленным из болота телом, было бы, по меньшей мере, неэтично, а наши мадамы прекрасно воспитаны.

— Интересно, в центре города их, если нужно, не дождешься, а на болото прискакали без задержки! — Марфинька — нет бы похвалить служивых — заглазно выкатила им претензию.

— Это, наверное, потому, что Сестрорецкое болото находится на территории сразу трех муниципальных образований, — предположила Ирка, успевшая за сорок минут прочитать весь текст на информационном стенде.

— Вот это, поверь мне, скорее, отягчающее обстоятельство, — сказала тетя Ида и тут же улыбнулась, потому что предводитель прибывших, едва завидев ее, отвесил галантный поклон. — Но не в нашем случае. Здравствуйте, здравствуйте, Петенька! Как поживает дорогой Митенька?

— Генерал Толстопятов поживает прекрасно и вам, драгоценная Ираида Львовна, желает того же. — Крепкий молодой мужчина в штатском подошел приложиться к ручке тетушки. — Ну, показывайте вашу находку.

— Это там. — Тетушка указала пальчиком, но с места не тронулась и нас с Иркой придержала за полы курточек. — Все, все, девочки, наше дело сделано, дальше будут работать специально обученные люди… Петенька, мы еще нужны или можем ехать? Час поздний, а у некоторых из нас возраст и, как следствие, режим.

Не знаю, кого она имела в виду. Точно не себя и Марфиньку, потому что они-то никакому режиму не следуют. «В наши годы уже все можно!» — таков девиз наших бойких старушек.

Но Петенька, на секунду отвернувшись от пресловутой находки, одним кивком разрешил всей честной компании следовать какому угодно режиму, и тетушка заторопилась, отгоняя нас прочь.

— А опрос? Или, как его, допрос? — расстроилась Марфинька. — Его разве не будет?

Старая актриса наверняка уже приготовила впечатляющий драматический монолог. Тот факт, что она, как метко выразилась Ирка, поспела только к шапочному разбору, не помешал бы ей сорвать аплодисменты.

— Будет, но завтра. — Тетя Ида подмигнула Боре, и тот взял Марфиньку под руку, чтобы увести со сцены.

До машины, оставленной за границей эко-парка, мы дошли удивительно быстро, увеличив скорость передвижения раза в четыре. Оно и понятно: теперь мы по сторонам не смотрели и фотоснимков не делали.

Все, знаете ли, имеет пределы, даже наше любопытство.

Думаю, в этот момент мы бы и явление собаки Баскервилей проигнорировали.

Ночевали мы все у Марфеньки в ее большой квартире в старом доме на канале Грибоедова. Это было запланировано заранее, потому что Борю на время его отсутствия в родных стенах подменила теща, и для него там просто не осталось спального места. А мне без Бори с его личным транспортом пришлось бы добираться домой на такси, что по ночному тарифу обошлось бы недешево.

У Марфиньки мы все разместились достаточно удобно. Боря занял диван в гостиной, тетушка ночевала вместе с подругой в большой хозяйской спальне, а я и Ирка — в маленькой, которую Марфинька называет «Синяя», а все остальные (с моей подачи) — «Голышовая».

Синей-то она была полвека назад, когда обои цвета ультрамарин только поклеили. Надо отдать должное качеству материалов и работ былых времен: за пятьдесят с чем-то лет обои не отвалились, не порвались, не потерлись, но насыщенный цвет все же подутратили, сделавшись зеленовато-голубыми.

В этом был свой шарм — обаяние старой доброй старины, но на фоне поблекшей синевы особенно бросалась в глаза насыщенная желтизна золоченых телес младенцев, обнимающих циферблат старинных часов в массивном корпусе благородного темного дерева. Не знаю, что по задумке автора символизировали собой часовые-младенцы ню, но их сияющие литые попы — первое, что бросается в глаза при входе в комнату. Именно поэтому я окрестила ее Голышовой.

Поскольку старинные часы, несомненно, доминируют в интерьере, Марфинька — наша ценительница ярких акцентов — оставила бы их на месте даже в том случае, если бы они не функционировали. Но старинные часы, что удивительно, продолжают исправно тикать, а периодически и бомкать. Очередное их «бом-м-м-м», повторенное несколько раз (я не успела сосчитать), меня и разбудило.

Я села в своей кровати и посмотрела на соседнюю: она была уже пуста и даже аккуратно заправлена. Очевидно, Ирка проснулась раньше и теперь занималась приготовлением завтрака для всей компании. Из кухни-столовой, расположенной как раз напротив гостевой-голышовой спальни, доносились приглушенные дверью, но все же узнаваемые характерные звуки. Хлопали дверцы шкафчиков, гремели кастрюли-сковородки. Звон фарфора еще не слышался, и я решила, что пока не буду вставать. Подожду, пока подруга позовет всех к столу.

Хотя Ирка, наверное, не отказалась бы от помощи. На это деликатно намекала широкая щель между плотными шторами. Разбудить меня подруга постеснялась, но коварно приняла меры к тому, чтобы утреннее солнце сделало это за нее. Яркие лучи, проникшие в комнату, нежно ласкали золотых младенцев, отражаясь от их литых телес слепящими бликами и делая помещение более пригодным для проведения дискотеки, чем для сна.

Я вздохнула и вылезла из-под одеяла. Сунула ноги в тапки, нашла на кресле свои джинсы и майку, оделась и отправилась в санузел. В барских хоромах Марфиньки их два: один при хозяйской спальне, второй рядом с кухней, дверь которой, как я и ожидала, была открыта. Ирка надеялась, что кто-нибудь услышит, как она хлопочет, усовестится и явится помогать.

— Я в туалет и сразу к тебе, — скороговоркой сообщила-пообещала я, без задержки проходя мимо, но притормозила у распахнутых настежь двустворчатых дверей гостиной.

Там спал Боря, настолько привыкший к младенческому ору без пауз, что никакие звуки меньшей громкости и интенсивности побеспокоить его не могли.

Поскольку своей пижамы в доме Марфиньки у Бори не имелось, в качестве одежды для сна ему была выдана длинная ночная рубашка из ситца милейшей расцветки: в мелкий розовый горошек. Простыня под спящим сбилась, одеяло он скинул, и прелестный ситчик разительно контрастировал с грубой коричневой кожей старого дивана, цветом и очертаниями похожего на крупное животное вроде бегемота или быка.

— Картина маслом! — восхитилась я и пояснила Ирке, высунувшейся на мой голос из кухни: — С Фабержонка сейчас можно писать «Похищение Европы».

— Что за похищение? — не поняла подруга.

— «Похищение Европы» — популярный сюжет в искусстве, основанный на древнегреческом мифе о похищении Зевсом, принявшим облик быка, финикийской царевны Европы. Среди наиболее известных картин на эту тему можно выделить работы Тициана, Рени, Серова и Тьеполо. Доброе утро, девочки, — к нам присоединилась тетя Ида, уже умытая, причесанная и даже с бусиками на шее.

Она посмотрела на Борю-Европу на диване-быке, усмехнулась и добавила:

— Эта вариация ближе к Серову, у него тоже бык красно-коричневый, а не белый, как у большинства других мастеров кисти. — И снова повернулась к Ирке: — Картина Серова хранится в Третьяковской галерее.

— Буду в Москве — загляну, — пообещала подруга и, явно желая закрыть разговор на тему живописи, в которой она плавает, пошла в кухню. — Завтрак готов, прошу всех к столу.

— Добавлю, что репродукции картин Серова, Тициана, Рени, Тьеполо, а также Рембрандта и де Труа, — а они все писали сюжет с похищением Европы, — есть в тех альбомах, которые хранятся в шкафу в Синей комнате, — следуя за ней, спешно договорила тетушка, наш неутомимый просветитель, торопясь выдать эту важную информацию до начала завтрака.

Она глубоко убеждена, что за трапезой, не важно завтрак это, обед, ужин или перекус вне расписания, говорить нужно мало и исключительно о приятном. Чем меньше слов, тем лучше, а потому люди за столом должны использовать рты преимущественно по основному назначению — для приема пищи, а всяческие говорящие устройства вроде телевизора, радио и телефонов надлежит выключать.

Приученные выполнять это неписаное правило, мы сели за стол, обмениваясь не репликами, а исключительно взглядами и улыбками. Но пока все остальные брали в руки столовые приборы, Марфинька, вечная бунтарка, схватилась за газету. У нее свое представление о правильном завтраке: она считает, что утренний прием пищи органично дополняется получением новостей.

Тетушка нахмурилась. Кому-то помоложе она непременно сделала бы замечание, если не выговор, но за своей лучшей подругой и ровесницей вынуждена признавать право на самоопределение. Потому, сверля недовольным взглядом развернутую бунтаркой газету, тетя ограничилась напоминанием:

— Марфа, твои оладьи стынут.

— Что совершенно недопустимо, — пробормотала из-за бумажного занавеса старая актриса, продолжая обделять вниманием оладьи и одаривать им печатную прессу.

Я, Ирка и Боря уже жевали свои порции, с интересом наблюдая за происходящим.

Признаться, обычно наши завтраки в присутствии тети Иды скучноваты. Дежурные разговоры о погоде редко бывают увлекательны.

— Марфа! Ирочке сегодня необыкновенно удались оладьи, и ты непременно должна их оценить. — Тетушка попыталась сменить тактику, нажав на болевую точку подруги — пробелы в воспитании.

Хорошие манеры — то, чем наши мадамы заслуженно гордятся.

— Безусловно, не премину воспользоваться случаем, — вежливо отговорилась Марфинька, судя по отстраненному тону — на автомате.

— Это просто возмутительно. — Тетушка положила приборы и потянулась к газетному занавесу, явно намереваясь собственноручно удалить его со сцены.

Не вышло: газета как раз взлетела, устремляясь вслед за читательницей. Марфинька поднялась со стула, продолжая держать развернутый печатный лист перед собой, с весьма неожиданной репликой:

— Бог мой, неужели? Я не могу в это поверить!

Тетушка закатила глаза и покачала головой, безмолвно призывая всех присутствующих в свидетели: ее опасения были не напрасны, несвоевременное чтение газеты испортило-таки чинную-благородную трапезу!

— В чем дело, Марфа?

Газетный лист поехал вниз, Марфинька выглянула из-за него, как Петрушка из-за ширмы кукольного театра.

Нет, не Петрушка: как его традиционный противник, огорошенный ударом палки по голове.

Я покосилась на тетю Иду. На ее лице демонстративное негодование сменила неподдельная тревога.

— Что случилось, дорогая?

— Идочка, это просто невероятно. К нам едет Бэкингем! — объявила Марфинька и обвела сидящих за столом одновременно потрясенным и вопрошающим взглядом: понимаем ли мы всю невозможность и грандиозность заявленного?

Мы понимали, и еще как!

Ирка вытаращила глаза, я открыла рот, Боря уронил с вилки щедро намазанный вареньем оладушек, и тот шмякнулся мимо тарелки на стол с квакающим звуком, дающим понять: даже оладушек безмерно изумлен!

В театре, где всю жизнь служила Марфа Ивановна Зарецкая, после очень похожей фразы «К нам едет ревизор!» следует немая сцена. Воистину, жизнь есть театр: мы тоже замерли.

Эффект смазала тетя Ида, которая и не оцепенела, и не онемела. Она спокойно глотнула чаю и делано равнодушно поинтересовалась:

— Он еще жив, в самом деле?

Это была явная попытка вернуть происходящее в рамки вялотекущей светской беседы, но она не удалась.

— Какой Бэкингем? Тот самый, из «Трех мушкетеров»? — ожила Ирка. — Который с Анной Австрийской мутил?!

— Да бог с тобой, дорогая, действие романа Александра Дюма-старшего «Три мушкетера» происходит в семнадцатом веке! — Вот теперь тетушка откровенно шокировалась. — Разумеется, это совсем другой Бэкингем! И мутил он, как ты выражаешься, не с той Анной, а с нашей Марфой!

Взгляды публики устремились к мадам Зарецкой. Она польщенно улыбнулась, раскланялась и отдала газету тете Иде:

— Ты посмотри, что тут пишут!

— Позже посмотрю. — Тетушка все еще пыталась спасти чинный завтрак.

— А я прямо сейчас! — Я забрала газету, поискала глазами: — Где читать?

— Тут! — Пальчик с неброским, но безупречным маникюром постучал по бумаге. — Анонс открытия выставки. С ума сойти, мой Бэкингем!

Марфинька со вздохом опустилась на стул, талантливо отыгрывая миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былые времена и давно забытого возлюбленного».

— Минутку, потом повторите на «бис», — попросила ее я, в свою очередь утыкаясь в газету. — Ага, вот: «В популярном культурном пространстве “Клюквин” откроется фотовыставка “Лондон — Ленинград: Взгляд сквозь железный занавес”, на которой будут представлены работы известного британского журналиста и фотохудожника Джорджа Вильерса. Посетители увидят фотографии из СССР 1970-х, сопоставленные с архивными кадрами британской жизни того же времени и являющие зримый контраст двух миров: очереди за колбасой и пабы Лондона, “Жигули” и “Роллс-Ройсы”, сборы советских пионеров и тусовки английских панков».

— Довольно банально, по-моему, — поморщилась тетя Ида.

— Погоди, тут дальше пооригинальнее. — Я еще не дочитала до конца. — «Предполагается, что особый интерес публики вызовет тематическая подборка фотографий “Советский гламур: мода, музыка и запрещенный шик”. Это яркий рассказ о том, как за железным занавесом копировали западную моду, шили наряды по французским журналам, слушали “Битлз” на рентгеновских снимках — репортаж с акцентом на личные воспоминания современника и очевидца».

— А Бэкингем-то где? — Ирка опасно склонилась набок, заглядывая в газету передо мной, но искомого не нашла. Заметка была без фото.

— Ну, деточка, Джордж Вильерс — это и был первый герцог Бэкингем, — объяснила ей тетя Ида. — Известный британский журналист и фотохудожник, о котором идет речь в заметке, дальний родственник знаменитого герцога через не получившую титулов младшую ветвь семьи, а заодно и тезка.

— Его семья относительно обеднела, но фамилия осталась — и Жорик использовал ее как психологическое преимущество. Боря, подай мне, пожалуйста, мед. — Марфинька решила не ждать и приступила к оладьям. — О, в самом деле, очень вкусно! — Она благосклонно покивала Ирке, лицо которой все еще выражало недоумение.

— Жорик — это Джордж, — вставила тетушка.

Марфинька кивнула и ей:

— Как мило, что ты помнишь, — и усмехнулась. — Ему не очень нравилось это имя, зато весьма импонировало прозвище Бэкингем. Говоря откровенно, наш Жорик был снобом и никогда не упускал возможности упомянуть о своем родстве со знаменитым герцогом.

— И в этом определенно был смысл, — напомнила ей тетя Ида. — Наши чиновники, читавшие Дюма, относились к нему с благожелательным любопытством. У него даже завелись покровители среди советской номенклатуры, кажется, кто-то из Министерства культуры? Уже не помню. Но, несомненно, это упрощало Жорику работу.

— Он был вхож на все мероприятия и даже в театральное закулисье, — кивнула Марфинька. — Где, собственно, мы с ним и познакомились…

Тут она многозначительно улыбнулась и сделала долгую паузу.

— Как сейчас помню: ты играла Раневскую, — пробормотала тетя Ида.

— Не лучшая моя роль, но Жорик только увидел меня — и влюбился! — Марфинька вся засияла: глаза, улыбка! — Я была в атласной юбке цвета охры, сверху узкой, а к низу расклешенной, и в кружевной блузке цвета крем-брюле. Рукава с буфами, манжеты на костяных пуговках, высокий воротничок, под горлом камея, а на плечах узорчатая золотая шаль, которая отблескивала в свете софитов, привлекая ко мне все внимание публики — ах, как же это было красиво!

Она снова замерла, притиснув руки к груди и подняв взор к потолку.

— Красиво, да… Но больше полувека прошло. — Тетушка недоверчиво покачала головой. — Я думала, Жорик Вильерс давным-давно умер, но оказывается, что он живехонек и даже снова приезжает… Действительно, удивительно.

— Не вижу ничего удивительного в том, что пылкая натура поддалась ностальгии, — недовольно заметила Марфинька.

Ей не понравилось, что подруга нарушила ее мхатовскую паузу и беспощадно снизила пафос сцены.

— О ком это ты сейчас? — невозмутимо уточнила тетушка.

— О Бэкингеме, разумеется! Не я же к нему приезжаю, а он ко мне!

— К тебе, дорогая, в самом деле? Но разве ты не узнала о его приезде только что — из случайной газетной заметки? — Тетушка была безжалостна.

Нехарактерно для нее. Я прищурилась, присматриваясь к родной старушке.

Определенно, с Жориком Вильерсом, потомком герцога Бэкингема, было что-то не так. Обычно доброжелательной тетушке он сильно не нравился.

— Ты не одобряла их роман? — спросила я прямо.

— Я?! — Тетушка фыркнула. — Да это я, если хочешь знать, их познакомила!

— Правда, правда! — покивала Марфинька. — Ведь поначалу Жорик ухлестывал за Идочкой, и в театр они пришли вдвоем…

— О? — Ирка, большая любительница мелодрам, откровенно заинтересовалась новым поворотом сюжета.

Тетушка сердито покраснела и постаралась перевести стрелки на другого участника давней истории:

— А кто не одобрял тот их роман, так это Фердинанд!

— Генерал Федоскин? — Мы с Иркой переглянулись.

Знали уже, чьей тайной подругой наша дорогая Марфа Ивановна была много лет.

— Тогда он еще не был генералом. Ах, Федя, Федя… — Марфинька снова привычно отыграла миниатюру «Прекрасная дама со светлой грустью вспоминает былого возлюбленного».

Этот маленький театральный номер у нее прекрасно отработан. Еще бы, столько былых возлюбленных.

Ирка не без зависти вздохнула.

— Если бы не Федя, возможно, я бы и ответила на чувства Жорика, — призналась Марфинька.

— А ты разве не ответила? — удивилась тетушка.

— Нет! Когда бы я успела? Федя же сделал все возможное, чтобы бедняжку Жорика выкинули из страны в два счета, без прости-прощай!

— Но ты же ночевала с ним в гостинице!

— Ах, Ида! В его номере, но не с ним же!

Приборы были оставлены, блинчики стыли. Публика за столом с напряженным вниманием следила за диалогом старых подруг.

Надо же, какой необычно интересный завтрак получился!

— У меня в доме шел ремонт, невыносимо пахло краской и клеем, и Жорик как настоящий джентльмен любезно пригласил меня пожить в его номере, — объяснила Марфинька. — Он снимал в «Англетере»… Там тогда была такая милая старомодная обстановка: гобелены, драпировки, лампы «Тиффани», мебель на гнутых ножках, не знаю, как сейчас…

— Когда открытие? — наклонившись ко мне, тихо спросила тетушка, уже не следя за рассказом подруги, в красках описывающей интерьеры «Англетера».

Я сверилась с заметкой:

— Завтра вечером.

— Придется переплатить маникюрше и парикмахерше за срочный вызов, — вздохнула тетушка. — И целый день убить на подбор нарядов.

Я вздрогнула, вспомнив, какое это у наших мадам эпическое действо — подбор нарядов по особому случаю, — и сразу заторопилась:

— Ой, мне уже пора домой!

Неохота было провести день, бегая от шкафа к шкафу, производя раскопки в кладовках, заглядывая на антресоли и работая передвижной самоходной вешалкой.

— И мне пора! Едем. — Боря тоже встал из-за стола, напоследок запихнув по оладушку за каждую щеку. — Джуля прислала сообщение: очень ждет меня.

Джуля — это Борина жена. По паспорту она Юлия, но представляется Джульеттой. Вот кто точно понял бы желание Джорджа Вильерса зваться Бэкингемом.

— Постойте, погодите, а как же предстоящий допрос? — заволновалась Ирка. — Придет же кто-то из полиции, будет спрашивать про вчера…

— Вы сами все прекрасно расскажете про вчера, я в вас нисколько не сомневаюсь! — Я убегала, желая уклониться не от полицейского допроса, а от предстоящих сборов на открытие выставки с участием этого их Бэкингема. — Вы, главное, сегодня-завтра переживите!

Не было сомнений, что мадамы захотят предстать перед благородным кавалером из прошлого в наилучшем виде, в процессе обретения которого замучат всех вокруг.

Маникюршу и парикмахершу мне было не очень жалко, им за это щедро заплатят, а вот лучшую подругу от тяжкой участи хотелось бы спасти.

— Ир, на секундочку! — позвала я ее из прихожей.

— М-м-м? — Подруга явилась, жуя оладушек.

Она сунула Боре, обувающемуся у двери, пару свертков, и тот даже спрашивать не стал, что там. Привык уже получать съедобные гостинцы: все знают, что его женушка до рождения малыша готовить не научилась, а теперь ей просто некогда прокачивать кулинарные навыки.

— Может, поедешь с нами? — предложила я, понизив голос, чтобы меня не услышали мадамы в кухне. — Ты представляешь, что тут сейчас начнется? Генеральная чистка перышек и тотальная ревизия гардеробов!

— Наконец-то я увижу все содержимое шкафов мадам Зарецкой! — Ирка расплылась в улыбке предвкушения.

— Ну, как знаешь. — Я пожала плечами и сунула ноги в кроссовки. — Тогда созвонимся!

И, уже закрывая за собой входную дверь, услышала, как подруга в отдалении мечтательно говорит:

— На вашем месте я бы всем рассказывала, что в молодости за мной ухаживал Бэкингем!

А Марфинька ей отвечает:

— Боже упаси, ни в коем случае! Чтобы все думали, что моя молодость пришлась на семнадцатый век?!

Уже в десять часов утра я была дома. Успела и обед приготовить, и накормить своих мужчин — мужа и сына, и поработать над новой рукописью. Почти дописала главу, когда мой телефон как прорвало: вызовы пошли наперебой.

Сначала позвонила Ирка. Сообщила ворчливо:

— Никто к нам не приходил, но это и хорошо. Боюсь, полицейские решили бы, что у нас тут подпольная комиссионка. Ты бы видела: в доме ступить некуда, на каждом шагу лежит винтажный шмот, да такой классный! Тут, кстати, и для нас с тобой нашлись красивые наряды, приходи завтра на примерку.

— Приду, — пообещала я.

Красивые наряды я люблю, но покупаю их чем дальше, тем реже. В последнее время все то, что я заношу в примерочные кабинки разных магазинов, оказывается хуже, чем то, что я в этих кабинках с себя снимаю. А мадамы наши за долгие годы собрали богатые коллекции одежек такого прекрасного качества, что их запросто можно передавать по наследству.

К примеру, вы в курсе, что так называемый советский трикотаж вязали из чистой шерсти? Поэтому вещи получались долговечные, не требовали специального ухода и не деформировались при носке. Сесть при стирке могли — это да, поэтому мадамы до сих пор осторожничают, не бросают вязаные изделия в машинку, стирают их только руками в еле теплой воде и сушат в расправленном виде на полотенце. Зато жакет «от Славы Зайцева», в котором тетушка форсила полвека назад, теперь с удовольствием ношу я, он выглядит как новенький, не линяет, не вытягивается и не покрывается катышками. Зримое подтверждение того, что прекрасная классика вечна.

Тут я вспомнила, что поводом для ожидавшегося визита полиции, — строго наоборот, — была бренность земного существования, и спросила:

— То есть наши подробные показания никому не понадобились?

— И без нас разобрались, — подтвердила Ирка. — Ираиде Львовне звонил тот генерал, который у нее Митенька. Отчитался: труп криминальный, да, но мы вне подозрений. Жертва — какой-то уголовник со стажем, и убрали его, похоже, свои в их типичной манере: ткнули шилом в сердце. Буквально пришили!

— То есть личность жертвы уже установили, — поняла я, и тут мне в ухо, перекрывая голос подруги, ввинтился звонок. — Ириш, прервемся на минутку, еще кто-то звонит.

Звонил Боря. В голосе — крайнее уныние, фоном — женский плач.

— Ты дома? Можешь зайти к нам прямо сейчас?

— Господи, что там у вас случилось? — Я моментально встревожилась.

Фабержатам всего-то по двадцать с небольшим, а у них уже свой ребенок. Мы не случайно опекаем их всем колхозом: боимся, что собственных сил и опыта Боре и Юле не хватит.

— Что-то с малышом?!

— Нет, как раз с ним все в порядке, просто… — Он запнулся. — Зайди, а? Это не телефонный разговор.

— Уже бегу. — Я закончила разговор с Борей и сообщила мужу: — Коля, я ненадолго выйду.

— Надеюсь, в магазин? — Он перевел слегка встревоженный взгляд с монитора своего компа на меня. — Кажется, у нас нет еды на ужин.

— Кажется! — передразнила его я. — В холодильнике готовые тефтели и овощи для салата. Свари пока макароны, а я вернусь и доделаю все остальное.

— Сын! — крикнул обрадованный Колян, передавая приказ по дистанции нашему младшему, тоже сидящему за компьютером в соседней комнате. — Свари макароны, а я доделаю остальное!

— Что именно? — Я притормозила на пороге: интересно стало.

— Как — что? Достану из холодильника тефтели и овощи, — с достоинством ответил муж.

Вы поняли, как распределяются рутинные домашние работы в нашем семействе, да?

Фабержата живут в доме напротив, только двор перебежать. На мой стук в дверь — звонить я не стала, побоявшись разбудить малыша, — открыла Джуля, почему-то в темных очках, хотя в коридорах и подъездах дома даже нет окон.

— Практикуете ролевушки? — пошутила я, входя в квартиру. — В шпионов играете?

Джуля отчего-то покраснела, а Боря, выглянувший на мой голос и уже открывший рот, чтобы поздороваться, поперхнулся и закашлялся.

— В чем проблема? — Я оглядела их несчастные лица и тоже нахмурилась.

Хоть и принято говорить, что милые бранятся — только тешатся, я не вижу в семейных ссорах ничего хорошего.

— Пойдемте в кухню, в комнате Костик спит, — позвала Джуля.

В кухне Боря двумя пальцами за уголок, как нашкодившего котенка за ухо, поднял со стола блестящий розовый пакетик:

— Проблема в этом. — И уронил его в мои подставленные ладони.

Я заглянула внутрь и озадачилась:

— А что это?

В пакетике помещался комок затейливо спутанных резинок. Плоских, какие в советские годы вдевались в трусы и колготки, только угольно-черного цвета.

— Вот что. — Джуля подняла свой смартфон и показала мне картинку на дисплее.

— Ух ты!

Барышня на фото имела некоторое сходство с Венерой Милосской: у нее тоже было красивое тело и не имелось рук, они просто не поместились в кадр, как и голова. Зато хорошо видна была затейливая амуниция из этих самых резинок и такого же черного кружева. Назвать это снаряжение бельем язык не поворачивался, поскольку оно не скрывало никаких интимных мест, только подчеркивало наличие таковых. Тонкие черные линии затейливо пересекали тело, то и дело скрещиваясь и эффектно контрастируя со светлой кожей.

Интересно, а для негритянок такое из белых бельевых резинок шьют? Или из красных? Нужен контраст, иначе смотреться не будет.

— Я купила это в Интернете, — виновато сказала Джуля. — Хотела порадовать Борюсика, как-то разнообразить нашу интимную жизнь…

— Получилось? — Я искоса глянула на Борюсика, совсем не выглядящего порадованным.

— Не то слово, — мрачно ответил он. Вздохнул и стал рассказывать.

Оказывается, сегодня утром наш юный друг вдруг заторопился домой не просто так, а после того, как получил сообщение от Джульетты: это самое фото Венеры в резинках с припиской: «Мама забрала Костика до обеда, приезжай — поиграем!»

Нормальные мальчики от таких предложений не отказываются, вот и Боря помчался на зов. Мне наконец стало понятно, почему мы с ним летели по трассе с превышением скорости: на игрища у молодых было не больше полутора часов.

Почти половина этого времени ушла на оснащение Юли спецснаряжением. В затейливые резинки ее упаковывали в четыре руки, сначала со смешками, а потом с матерками, искренне надеясь, что соседи не услышат нервных компрометирующих возгласов «Куда ты ногу суешь, это не для ноги!» и «Дай сюда грудь, я понял, где ее место!».

На этом подготовительном этапе участникам интересной игры не хватало опытного конюха или хотя бы старого матроса с навыками обращения с бегучим такелажем, они бы очень помогли. Но кое-как ребята справились и сами, постоянно сверяясь с образцом на фото с витрины интернет-магазина.

— И? — с интересом спросила я, поскольку у Бори закончился запас воздуха, и он замолчал.

Сама я тем временем пыталась распутать резинки-кружавчики, но поняла только одно: в конюхи я не гожусь. В матросы тоже.

— Давайте сразу к финалу, — предложила Джуля и картинным жестом сняла свои черные очки. — Вуаля!

— Ничего себе! — Я уставилась на синяк под ее правым глазом. — Вот так вы доигрались! А что случилось? Пришли завистливые злые соседи — отомстили за свой утраченный покой?

— Нет, просто одна резинка, самая длинная и туго натянутая, в неподходящий момент оторвалась, — пробурчала Джуля, потрогала подбитый глаз и зашипела.

— В самый неподходящий момент, — подтвердил Боря и поежился.

— Так, я не жду подробностей! — Я прикрыла уши ладонями. — Просто скажите, зачем вы позвали меня? Спросить, чем обрабатывать ваши травмы?

— Нет. Мы понимаем, что это непоправимо. — Джуля снова надела очки. — Придется ждать несколько дней, пока фингал сойдет сам. Но послезавтра Костику исполняется пять месяцев, и у нас уже предоплачена семейная фотосессия. Ты же знаешь, что мы проводим ее каждый месяц шестого числа, собираем свою семейную хронику.

— Все знают, — кивнула я.

Еще бы! Джуля результаты этих фотосессий рассылает всем-всем-всем, а потом еще требует комментариев, непременно восторженных и при этом не повторяющихся.

А чтоб вы знали, очень трудно оригинально и лестно прокомментировать снимки младенца, которого фотографируют исключительно спящим, потому что когда он бодрствует — всегда орет. У спящего младенца на всех снимках один и тот же вид. Если честно, его личико больше всего похоже на круглую репку, желтовато-розовую и гладкую, но говорить об этом любящим родителям, как я понимаю, не стоит.

— Так, может, отменить фотосессию? — осторожно предложила я.

— И оставить такую зияющую дыру в фамильной летописи?! — возмутилась Джуля. — Нет, мы будем сниматься, это даже не обсуждается.

— Значит, надо что-то сделать, чтобы твой синяк не стал самым ярким цветным акцентом фотосессии. — Я наконец поняла свою задачу, но не удержалась и съязвила: — А может, все-таки не надо? Были бы дивные иллюстрации для прелестной истории про эту вашу игру в резиночки, они бы очень украсили фамильную летопись.

Джуля посмотрела на меня с укором.

— Ладно, тогда без шуток. — Я пошла на попятную. — Вижу только один выход: фотосессия должна быть не простой, а тематической. Такой, на которой ты, Джуля, предстанешь в образе, требующем маски или чего-то подобного.

— Да! — обрадовалась она. — До этого мы и сами додумались, но не смогли выбрать тему. Боря предложил «Захват заложников», чтобы я была в черной балаклаве омоновца, но это слишком жестко и совсем не красиво, мне кажется. Мой вариант — «Венецианский карнавал», я бы тогда надела бархатную полумаску…

— Прекрасно! — одобрила я.

— А для карнавала нужна не только маска, но и роскошные костюмы, причем для всех нас. — Джуля закручинилась. — Мы не успеем должным образом подготовиться!

— Я еще футбольную тему предлагал, — вмешался Боря. — Мои друзья — фанаты «Зенита», у них полно фирменного мерча, мы без проблем оделись бы в бело-голубое. Ты, Юлька, была бы вратарем, у него как раз маска…

— Как дам сейчас! — Джуля замахнулась на супруга. — Сам наряжайся вратарем, он весь квадратный, как человечек из лего! Я зря, что ли, фигуру после родов возвращала?!

— Тихо, тихо! — пресекла я назревающий скандал. — Есть прекрасный вариант, малозатратный и эффектный. Тебе, Джуля, нужны только длинная юбка, строгая блузка с высоким воротничком и шляпка с вуалью. Боре — брюки и рубашка с бабочкой, младенцу — платьице в кружевах. Будете благородным семейством начала прошлого века. Образцы фото можно посмотреть в альбомах у тети Иды.

— Момент…

Джуля закатила глаза, пошевелила губами, позагибала пальцы. Снова опустила взгляд на меня и пожаловалась:

— Все найду, кроме шляпки с вуалью, а это же самое главное!

Я победно улыбнулась:

— А всяких разных шляпок полным-полно у Марфиньки, и она как раз сегодня провела ревизию своих шкафов и антресолей, так что наверняка еще помнит, где что лежит.

Джуля захлопала в ладоши и радостно взвизгнула. Вторя ей, зазвенел мой телефон. Боясь, что звук разбудит младенца, я быстро приняла вызов.

— Я сварил макароны! — оповестил меня муж. — А ты где?

Сказано было гордо, но не без претензии. Тоном благородного рыцаря, который уже убил дракона, а неблагодарная принцесса этого подвига даже не заметила, поскольку отсутствовала на своем законном месте в замке.

— Возвращаюсь! — Я развернулась и направилась к двери, на ходу бросив Боре комок легендарных резинок (он машинально поймал его, пробормотал что-то вроде «Чур меня, чур!», уронил на пол и даже немного отодвинулся). — Значит, завтра все вместе сгоняем к Марфиньке. Я буду готова в десять утра, посигнальте мне со двора, когда соберетесь выезжать.

— Договорились! — крикнула мне вслед обрадованная Джуля.

Как здорово вышло-то, а? Я и Фабержатам помогла, и себе нашла транспорт на завтра. Не придется ехать на метро.

Лучше бы я поехала на метро. Там никто не гудел бы мне в ухо, как тромбон, на одной мажорной ноте, вызывая желание выпрыгнуть из машины на полном ходу.

У Костика, сынишки Бори и Джули, такая манера сообщать миру о своем в нем присутствии. У него ничего не болит, он ничем не расстроен, просто почему-то не может бодрствовать беззвучно. Мне кажется, его трубный рев сродни деловитому тарахтению механизма, который характерными звуками дает понять, что вполне исправен и нормально функционирует.

За пять месяцев с момента рождения Костика его родные и близкие нашли только три способа временного прекращения младенческого рева. Костик не орет а) когда спит, б) когда ест и в) когда сосредоточенно пробует что-то на зуб. И чем меньше у этого чего-то шансов получить рекомендации педиатров и специалистов по детскому питанию, тем продолжительнее период затишья, сопровождающий дегустацию.

Однажды мне довелось наблюдать, как Костик сунул в рот собственную ногу, и, клянусь, я наконец поняла, почему Бармалей у Корнея Чуковского предпочитал мармеладу и шоколаду маленьких («да, очень маленьких!») детей: очевидно, они в высшей степени вкусные. Если бы у Костика уже были зубки, он бы сам себя съел, как мифический Уроборос.

В этот день случилось небольшое, но очень приятное и, главное, своевременное чудо: был открыт четвертый способ утихомирить голосистого младенца.

Это произошло в квартире тети Иды: мы заехали за ней на Петроградку, чтобы потом вместе отправиться к Марфиньке. Тетушка была уже почти готова к выходу, но задержалась у зеркала в прихожей, решая трудную задачу: какие бусы надеть к жакету цвета бургунди, гранатовые или коралловые.

— Гранат или коралл, коралл или гранат? — бормотала она, хмуря аккуратно подкрашенные брови и поочередно прикладывая к шее названные украшения.

Мы с Джулей, на руках у которой помещался Костик, нетерпеливо переминались на пороге у открытой двери. Младенец радостно орал, одобряя все варианты разом. Тетя Ида колебалась.

И тут по ступенькам деревянной лестницы, ведущей в светлицу на втором этаже, плавно стек Волька — тетушкин питомец мейнкун.

Младенец, увидев кота размером с парковую скамью, вытянулся в струнку, замер столбиком, восторженно икнул и замолчал.

— Костик, что с тобой? — встревожилась любящая мать.

Рот младенца открылся шире, но из него не вылетело ни звука. Взгляд лазоревых глаз, похожих на круглые сапфировые бусины, прилип к коту, отслеживая его дальнейшее перемещение.

Если бы ребенка именно в этот момент сфотографировали для семейного альбома, я бы предложила подписать снимок так: «О Майн Кот!»

— Мо, — мимоходом благосклонным басом мявкнул Волька, что я уверенно перевела с кошачьего как «Можешь расслабиться, пацан, ничего необычного, я всегда так прекрасен».

— Тебе котик понравился, да? — Джуля встряхнула сына, а тот на нее даже не взглянул.

— Тетушка, дорогая! — Меня осенило. — Давай возьмем с собой Вольку!

— Зачем? — Родная старушка всецело сосредоточилась на решении своей дилеммы. — Коралл или гранат, гранат или коралл…

— Затем, что кот поразительно благотворно действует на младенца! Слышишь? — Я подняла палец.

— Что? Ничего не слышу.

— Вот именно! Наконец-то стало тихо!

— Мо, — важно молвил кот, что в данном случае означало «моя заслуга, несомненно».

Кошачий язык — котолингва, как я его называю — очень выразительный, но экономный. Одно «мо» в нем может выражать бесконечное множество смыслов, которые постигаются исключительно ситуативно.

— Хм. В самом деле. — Тетушка наконец определилась: — Гранат! — Коралловые бусы вернулись в шкатулку. — Волька, пойдешь с нами в гости?

— Мо, — снисходительно согласился кот.

— «Можно, если там меня накормят», — перевела я специально для Джули.

Тетушка-то кошачий язык знает уже так хорошо, что могла бы стихи на нем писать.

И мы вышли во двор к машине, в которой нас ждал Боря, впятером: Джуля с Костиком на руках, тетушка с котом у бедра — точь-в-точь матриарх амазонок с ручным тигром — и я с улыбкой на губах.

В тот момент я думала: а день-то налаживается!

Ошиблась, конечно же.

Дверь нам открыла Ирка. Она ночевала у Марфиньки, потому что после эпической битвы за красоту кто-то должен был навести порядок в квартире, по которой будто Мамай прошелся. Даже два Мамая: когда дело доходит до выбора нарядов и аксессуаров к ним, тетушка и Марфинька забывают о своей любви к аккуратности и заведенному порядку и делаются разрушительны, как Пересвет с Челубеем, объединившиеся против общего врага.

Я могла только посочувствовать подруге. Она до позднего вечера разгребала курганы тряпок и завалы коробок у шкафов и под антресолями.

Наверное, именно этим объяснялся ее недовольный вид.

— Вэлкам. — Ирка шире распахнула дверь и выше подняла брови, увидев за моей спиной остальных участников делегации.

Замыкающим шел Волька. По-прежнему молчаливый Костик изогнулся червячком на материнском плече, высматривая поразившего его кота за спиной Джули, идущей предпоследней.

— Хау а ю? — спросила я подругу, поскольку она первой заговорила по-английски.

Не иначе, это ей подготовка к встрече с лордом Бэкингемом навеяла.

— Ай эм файн. Бат мисс Зарецкая из нот файн, — ответила Ирка.

— Вай?

— Вай, вай, какие люди! — В прихожую выплыла сама мисс Зарецкая, и я сразу все поняла. — Людочка, Зиночка, а это, должно быть, младшенький Требушинский — Витенька?

— Вообще-то это Костик, — пролепетала Джуля. — А я…

— А ты сегодня Зиночка, — обернувшись к ней, ласково, но твердо сказала тетя Ида.

— И милый Барсик с вами! — Марфинька наклонилась погладить Вольку, но тот увернулся и порысил в кухню, к холодильнику.

— Итс нот Бэкхемс дэй, — будто извиняясь, развела руками Ирка.

— Это День Комсомола, — кивнула тетушка.

Так она на языке Эзопа деликатно называет те дни, когда у Марфиньки случается ее фирменное помрачение рассудка, при котором восьмидесятишестилетняя мадам Зарецкая превращается в шестнадцатилетнюю мадемуазель.

Меня комсомолка Зарецкая знать не знает и видеть не хочет, я в эти дни для нее пустое место. Это немного обидно, но вполне удобно: не надо притворяться кем-то другим. Ирку юная Марфинька называет Людочкой, Вольку — Барсиком, всех остальных — как угодно, не удостаивая раз и навсегда закрепленными именами, и только тетушка для нее неизменно остается самой собой. Причем шестнадцатилетняя Марфинька будто не замечает седин и морщин давней доброй подруги, искренне считая ее своей ровесницей-школьницей.

— Идочка, наконец-то, я так ждала тебя, мы же собирались в Таврический сад, ты не забыла? Ах, какие милые бусики, это гранаты? И прелестный жакетик! — Марфинька завертела тетушку, потащила по коридору, бросив Ирке через плечо: — Людочка, предложи пока Зиночке чаю, мы вас оставим на одну минуточку…

Скрипнула, открываясь, и хлопнула, закрываясь, дверь хозяйской спальни.

— Фух, — выдохнула Ирка, устало опускаясь на пуфик в прихожей. — Она так с самого утра егозит. Не представляете, как утомительно быть этой ее Людочкой.

— Мне и ее Зиночкой быть неохота, — призналась Джуля и крепче прижала к себе Костика, который спокойно воспринял перспективу переквалифицироваться в Витеньку, но запрыгал, пытаясь вновь увидеть удалившегося Вольку. — Можно я возьму шляпку с вуалью и мы сразу пойдем?

Костик, лишившись благотворного воздействия кота, уже гудел, как разогревающийся мотор, твердо обещая вскоре выдать приличные децибелы.

— Вуалетки здесь. — Ирка встала, открыла шкаф, потянулась и сняла с верхней полки большую картонную коробку с надписями «С Новым годом!», «Елочные украшения» и «Московский стекольный завод М.П.С.С.». — Какую возьмешь?

— С самой густой и темной сеткой. — Джуля быстро сориентировалась в представленном ассортименте, свободной от удержания младенца рукой схватила подходящую шляпку и ею же нам помахала: — Пока-пока! Костик, скажи тетям спасибо-до свиданья…

Костик добавил своей увертюре громкости.

— Мы побежали! — Джуля выскочила за порог, не дав нам услышать новую арию, спасибо ей за это большое.

— Планы меняются. — Вернулась тетя Ида, уже без милых бусиков и прелестного жакетика, явно отданных на откуп юной кокетке. — Девочки, я вынуждена просить вас об одолжении. Сходите, пожалуйста, на эту выставку вместо нас с Марфой!

— К Бэкингему? — Ирка сверкнула глазами.

— Да, чтоб ему пусто было… Явился, перебаламутил всех. — Тетушка, качая головой, прошла в гостиную. Оттуда позвала: — Вот пригласительный! Он как раз на две персоны.

— Откуда это? — Я подоспела первой, взяла белую с золотыми буквами картонку — приглашение на открытие выставки.

— Вчера в почтовом ящике нашлось. — Тетушка вздохнула. — Ах, напрасно мы убили целый день на подготовку… В таком состоянии Марфе на этом вернисаже делать нечего, она Жорика не вспомнит и не узнает.

— Зато ты вспомнишь. Сходи сама, не с Марфинькой, так с Иркой, — предложила я.

— Что ты, что ты! Как я могу сейчас оставить Марфу, она же дитя неразумное! Нет, нет. — Тетушка помотала головой. — Мы пообедаем и отправимся гулять в Таврический сад, потом зайдем в пышечную на Желябова, Марфе там всегда нравилось, может быть, сходим в кино, надо посмотреть, что сегодня дают в кинотеатре «Аврора»…

Она побрела в гостиную, на ходу доставая из сумочки-кроссбоди свой смартфон.

— Что за пышечная на Желябова? — заинтересовалась Ирка. — Мы там были?

Она очень любит разные вкусняшки.

— Сто раз, — кивнула я. — Это та, в которой вечно очереди: на Большой Конюшенной. Желябова — прежнее название улицы, тетя явно строит программу дня с учетом более или менее знакомых юной Марфиньке реалий Ленинграда.

— Грамотно, — одобрила Ирка и вернула на антресоли вуалетки.

— Интересно, что такое М.П.С.С.? — задумалась я, провожая взглядом коробку с надписями.

— Как КПСС, только на другую букву? — предположила подруга. — Еще какая-то партия Советского Союза? Не Коммунистическая, а… я не знаю… Модернистическая?

— Тогда уж Модернистская, но такой точно не было.

— Может, Марксистская? Или Мазохистская?

— Монархическая?

— Матриархальная?

Перебрасываясь словечками и хихикая, мы прошли в нашу спальню — Синюю, иначе Голышовую. Там на кровати, которая сегодня ночью пустовала, потому что обычно ее занимаю я, лежали аккуратно разложенные платья. Одно светло-желтое, с вышивкой черным гарусом и бисером, другое изумрудно-зеленое с перламутровыми блестками.

— Это нам? — Я восторженно ахнула и потянулась к желтому, поскольку оно было поменьше.

— Не помню, я его битый час утюжила, — ворчливо предупредила подруга. — Не знаю, как они в то время обходились без отпаривателей? Обычный утюг на этих финтифлюшках буксует и царапается.

— Но красотища же! — Я приложила к себе платье и повертелась у зеркала.

— Красотища редкая, — согласилась подруга. — И этот их вернисаж с Бэкингемом — как раз подходящий повод ее выгулять. Только надо придумать, что делать с волосами. Завить и распустить или, наоборот, уложить? Как тогда делали?

— Платья в стиле ар-деко, такие носили сто лет назад, конкретно эти — удачная стилизация. Думаю, Марфинька разжилась ими в театральной костюмерной, — предположила я. — Интересно, из какого они спектакля?

— Из «Тетки Чарли», — ответила мне тетушка, заглянув в дверь, которую мы оставили открытой. — По пьесе английского драматурга Брэндона Томаса.

— Смотри-ка, как хорошо подходит! И драматург английский, и выставка, и Бэкингем! — обрадовалась Ирка.

— А подходящие прически можете посмотреть здесь. — Тетушка подошла к книжному шкафу, пробежалась пальцами по глянцевым цветным корешкам иллюстрированных альбомов, вытащила один — под названием «Шик декаданса». Открыла, прочитала с листа: — Роскошный геометричный и пастельно-цветовой декаданс ар-деко был крайне современен на рубеже XX века… Держите, вдохновляйтесь. — Она вручила мне альбом. — А я пойду готовить обед.

— Помочь? — Я передала альбом Ирке.

— Не нужно. Будет лучше, если вы тут посидите тихо, не попадаясь Марфе на глаза и не будоража ее. Тет-а-тет со мной она поспокойнее, а на публике непременно начинает играть. — Тетушка виновато улыбнулась и вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

Вернисаж был назначен на 19:00. Мы вышли из метро «Невский проспект» в половине седьмого и не остались незамеченными — еще бы, в таких-то платьях и с прическами!

Мои светлые волосы были накручены на охватывающую голову бисерную повязку с чайной розой на виске, а Ирка уложила свои рыжие кудри на одну сторону и украсила жемчужной заколкой с пером.

Перо было сине-зеленое, не иначе как из крыла птицы счастья. Уличный музыкант у метро моментально сориентировался и запел про охотников за удачей — птицей цвета ультрамарин. Ирка польщенно улыбнулась, поправила висящую на цепочке бисерную сумочку-мешочек и предложила:

— Пойдем без спешки, длинным путем, пусть народ полюбуется.

Я не планировала блистать на весь Невский, — мне казалось, будет достаточно, если мы украсим собой отдельно взятый вернисаж, — но сопротивляться Ирке, если она что-то решила, бессмысленно: у нас разные весовые категории, подруга почти вдвое тяжелее. Возражай, не возражай — все равно утащит туда, куда ей хочется.

Смиренно подчиняясь, я развернулась «на климате» — так называют вечно заполненный людьми пятачок у входа на станцию те, кто обретается там по роду занятий: побирушки, зазывалы, продавцы экскурсий, карманники — и услышала:

— Лена! Вот и ты!

Радостно улыбаясь, ко мне сквозь толпу пробилась дама лет пятидесяти. Вся в черном, богато декорированная недорогим серебром, она выглядела типичным представителем питерской богемы — на первый взгляд. После второго у внимательного наблюдателя возникали сомнения, и мне было интересно, посетят ли они Ирку.

Я остановилась, дожидаясь, пока дама приблизится, подруга тоже вынужденно застопорилась и развернулась.

— Добрый вечер, — оживленно сказала дама и, поняв, что я не одна, вежливо представилась: — Я Соня, можно Гаврош.

Ирка вопросительно посмотрела на меня. Я безмятежно улыбнулась.

— Я Ирина, можно Ирина, — прохладно сообщила моя подруга, разглядывая новую знакомую и заметно настораживаясь.

Я, признаться, люблю необычных людей — у них всегда есть интересные истории. С Соней, которая Гаврош, мы познакомились условно прекрасным майским вечером, когда Питер беспощадно полосовал внезапный дождь.

Ни дождя, ни знакомства ничто не предвещало. Планировались чинные посиделки на троих в приличном заведении у Пяти углов, где кормят вкусной и понятной едой, не предлагая посетителям никаких гастрономических извращений вроде чебуреков с квашеной капустой. Сидели мы там втроем: я, муж мой Коля и друг наш Саша, который выступил редактором моей новой детской книги про Пушкина. Та как раз вышла из печати и отправилась в продажу, и Саша (он очень известный и уважаемый художник-иллюстратор) авторитетно заявил: книжка получилась такая прекрасная, что простой констатации данного факта совершенно недостаточно, непременно нужно это достойно отметить.

Мы славно посидели, вкусно поели и совсем немного выпили: я и Саша — по бокалу пива, а Коля сто граммов водки (это важно для сюжета). И аккурат к концу торжественного ужина меня вдруг осенило, что мы трагически неправы, ибо оставили в стороне от празднования главного героя нашего проекта — самого Пушкина.

— А давайте мы прямо сейчас… — сказала я, и муж мой вздрогнул, ибо по опыту знает, какие интересные продолжения может иметь такое начало. — Купим шампанского и закатимся к Пушкину! Выпьем с ним за успех новой книжки!

Коля и Саша согласились, что это недурная идея, бывают хуже; мы определились с направлением и пошли в сторону ближайшего памятника нашему всему, а по дороге заскочили в магазин. Пока мы покупали шампанское (а Коля, который уже не мог понизить градус, — маленькую чекушку, это снова важно для сюжета), как раз и полил дождь.

Мы попытались продолжить движение к цели — солнце русской поэзии светило нам и сквозь ливень, но один зонт на троих — не то соотношение, которое позволяет победить питерский дождь с ветром без непоправимых потерь. Признав это, мы решили, что Пушкин всем нам очень близок духовно, во времени и пространстве он уже так далек, что не суть важно, на каком расстоянии от памятника мы станем соображать с ним на четверых. Три метра или триста — какая, собственно, разница?

Мы откупорили шампанское, укрывшись от дождя под козырьком наглухо забитой двери за углом от Невского проспекта.

Это все была предыстория, между прочим.

История началась, когда мы наполнили бумажные бокалы и содвинули их разом.

— Добрый вечер, прошу прощения, но вы не могли бы дать мне сто рублей? — Остановившись у нашего укрытия с временной функцией распивочной, вежливо спросила приятная дама. — Честно скажу, мне не хватает на традиционную вечернюю чекушку, а заработать я не успею, потому что уже десятый час и погода такая, что никто не хочет ехать на кораблике.

Мы в некотором обалдении уставились на прекрасную незнакомку. Одета дама была прилично и даже стильно, но легкое алкогольное амбрэ и едва уловимый флер общего жизненного неблагополучия намекали, что не все так просто.

— Меня зовут Соня, — представилась она. — Но можно Гаврош.

— Почему Гаврош? — отмерла я, тонким писательским нюхом почуяв интересную историю.

— Потому что я бомж, — без тени прискорбия ответила Соня. — Бездомная, как книжный мальчик Гаврош. Живу в парадной вон того дома. — Она махнула рукой в кольцах. — Вместе с главным тренером нашей любимой футбольной команды.

— Он тоже живет в парадной? — Теперь отмер Саша, идейный противник футбола, который он считает крайне не интеллектуальным занятием.

— Нет, он на третьем этаже, — пояснила Соня и напомнила, с чего началась беседа: — Так вы сможете помочь мне с моей проблемой?

И вот тут случилось прекрасное. Антон Павлович Чехов, тоже большой любитель интересных историй, разделил бы мой восторг: ружье, повешенное на стену до начала спектакля, в первом же акте эффектно салютовало! Коля сунул руку в карман, вытащил чекушку водки и галантно преподнес ее Соне с пожеланием хорошего вечера.

— Как? Как вы это сделали?! — Восхищенная дама забила в ладоши и уставилась на моего мужа как на фокусника, который вынул из плоской кепки упитанного кролика.

А дальше была настоящая феерия! Давно, давно я так не хохотала.

Обрадованная Соня с неподражаемым артистизмом в красках и лицах рассказала нам о событиях и персонажах своей жизненной истории — и сами они тут же начали подтягиваться к нам со всех сторон, добавляя словечко-другое. Получился настоящий спектакль. Право, жаль, что Пушкин был не с нами! Но я тут же решила, что непременно сделаю Соню героиней своего очередного романа. Она сказала, что не против, и даже пообещала при новой встрече рассказать еще много интересного.

И вот эта встреча состоялась, хотя и не в самый подходящий момент.

— Прекрасно выглядите, шик и блеск! — Соня одарила нас с Иркой одобрительным взглядом и комплиментом. — Особый вечер? Суаре, пати, тематическая туса?

— Вернисаж, — ответила я, сняв с плеча диссонирующую с шиком и блеском случайную пушинку.

— О! Люблю такое, там же будет фуршет. Жаль, что я не смогу составить вам компанию, — посетовала Соня, и Иркина хмурая физиономия несколько разгладилась.

Подруге явно хватало моей компании.

— Почему же? Ты вполне подходяще одета, — заспорила я, чтобы немного поддразнить Ирку.

Нечего ходить по нашему волшебному городу букой. Тут нужно всегда быть в готовности к самым разным чудесам.

— Ах нет, я же в трауре, ты видишь, сегодня у меня даже заколка в тему. — Соня повернула голову, демонстрируя красную пластмассовую гвоздику на затылке.

— Скончался кто-то близкий? — Я стерла с лица улыбку.

— Апрель. Ты помнишь, я про него рассказывала? Убит, поймал заточку под ребро, такая вот печальная планида. — Соня понурилась и тут же бодро гаркнула, встречая новую партию граждан, вывалившихся из метро: — Катаемся на кораблике! Прогулка по рекам и каналам Петербурга поднимет настроение каждому и скрасит самую серую и унылую жизнь! Подходим, не стесняемся!

Кто-то не постеснялся и сразу же подошел, интересуясь стоимостью духоподъемной прогулки. Ирка воспользовалась этим обстоятельством, чтобы оттащить меня от отвлекшейся Сони, уволокла за угол и только там уже поинтересовалась:

— Эта Соня — она вообще кто?

— Очень милая, веселая, смешная дама. Чистый, незамутненный тип интеллигентного и артистичного питерского бомжа. Она тебе не понравилась?

— Мне редко нравятся бомжи. — Подруга уклонилась от прямого ответа. — Не заводила бы ты таких странных друзей. Слышала же, кого-то там у нее убили.

— Апреля, — объяснила я и оглянулась, но Соню уже не увидела. — Это была анекдотическая история. Как-то Соня снимала угол в коммуналке, где уже имелась ровно дюжина жильцов. Чтобы не заучивать имена, она их с ходу назвала Двенадцать Месяцев, так и стала запоминать: это Январь, это Февраль, это Март… Но у Апреля, как оказалось, уже имелось другое прозвище: Красная Шапочка, потому что у него зимой и летом головной убор одним цветом… Твою дивизию!!!

Я встала как вкопанная и чуть не лишилась руки: Ирка, продолжая тянуть меня, ее едва не оторвала.

— Что случилось?! — Подруга встревоженно огляделась.

Она знает, что «твою дивизию» и «ежики сушеные» — самые страшные мои ругательства. Фамильные, их и тетя Ида употребляет.

— Да ежики сушеные! — Я круто развернулась в толпе. — Она сказала — Апрель убит заточкой под ребро! Ну, не бывает же таких совпадений, правда? — Я уставилась на подругу в тайной робкой надежде, что она мне аргументированно возразит.

Как же! Она даже не поняла, о чем я.

— А что еще не так с Апрелем? — Ирка наморщила лоб. — Ну, кроме того, что он уже насмерть убитый?

— Да уж, весну, считай, похоронили, — согласно пробурчал, ковыляя мимо нас, благообразный пожилой гражданин.

— Но есть еще надежда на лето, — ответила ему симпатичная возрастная гражданка.

— А вот вы помните, в тринадцатом году… — охотно включился в беседу разговорчивый дедуля, пристраиваясь к общительной бабуле параллельным курсом.

Было бы любопытно узнать, о тринадцатом годе какого века речь — дедуля выглядел ровесником библейского Мафусаила, — но другой вопрос занимал меня в тот момент намного больше.

Я ухватила подругу за сумочку и потянула под стену дома, чтобы не мешать прохожим — а они не мешали нам. Встав напротив, я пристально взглянула в ее глаза:

— Следи за мыслью: Апрель — Красная Шапочка — заточка под ребром — труп. Продолжишь логическую цепочку?

— Сестрорецкое болото! — быстро выпалила подруга, испуганно округлила глаза и закрыла ладонью рот.

Она что-то еще промычала, но я не разобрала слов.

Наверняка какое-то собственное фамильное ругательство.

— Вернемся и расспросим Соню об этом ее знакомом? — Я оглянулась.

— Он и наш знакомый, — не ответив по существу, напомнила Ирка.

— Я бы так не сказала. Мы, строго говоря, познакомились с ним уже после его смерти, да и то весьма поверхностно. Шапочно, — невесело сострила я.

Подруга безрадостно хмыкнула, тоже оглянулась, но разворачиваться не стала, наоборот, ускорилась:

— Давай не будем опаздывать к назначенному времени. Судя по приглашению, этот вернисаж — мероприятие солидное.

Она не ошиблась. Выставка оказалась не из тех, на которых за пластиковым стаканчиком вина из картонной коробки собираются друзья и соратники из околобогемных кругов.

Это стало ясно уже на входе в зал, где симметрично стояли два массивных, как огромные гранитные вазы, мужика в серых костюмах. Между ними, окончательно закрывая собой дверной проем, помещалась фигуристая девушка с улыбкой, какие бывают у пациентов слишком дорогих стоматологов. Зубы они демонстрируют превосходные, а радости при этом не излучают, поскольку мысленно подсчитывают понесенные ими непомерные затраты.

Мужики в костюмах смотрели в пространство перед собой и не шевелились, а девушка вежливо спрашивала пригласительные и в случае наличия таковых совершала фигуристым телом волнообразное движение, ненадолго открывающее доступ в помещение.

Мы с Иркой благополучно просочились в охраняемое пространство и отошли от двери в ближайший уголок с хорошим видом на весь зал.

— Вижу накрытые столы, — сообщила подруга, на секунду приложив ладонь козырьком к глазам. — Похоже, будет роскошный фуршет.

— А я вижу три съемочные группы. — Я опытным взглядом выцепила бывших коллег, кое-кому из них приветливо поулыбалась и помахала ручкой. — И фотокоров с десяток, не меньше. А интересных экспонатов, наоборот, не вижу. Но кого-то важного тут ждут. Не приехал ли, часом, с нашим Бэкингемом их принц Гарри?

— Нам их принцы не указ, у нас на нашего вицика госзаказ. — Рэп над ухом заставил меня оглянуться.

Петя Солнцев, основатель и гендиректор СМИ «Питерборщ», отсалютовал мне деревянной шпажкой, снял с нее зубами желтый сырный кубик, прожевал, проглотил и продолжил:

— Кормят хорошо, это сглаживает культурный шок.

— То есть выставка — лажа, а еда — очень даже? — ответно брякнула я, не успев прикусить язык.

Это моя вечная беда: я моментально попадаю под обаяние чужой выразительной речи, непроизвольно мимикрируя под нее. Оставьте меня на одесском Привозе, и через минуту я вольюсь в общий хор тамошних горластых тетушек с их «шо» и «таки» как родная. А у Пети Солнцева одновременно нервирующая и заразительная манера рифмовать свои фразочки, пересыпая их шутками-прибаутками. Его чуток послушаешь — и тоже начинаешь выдавать частушки, что далеко не всегда бывает уместно.

— А и здравствуйте, Петр! Мне показалось — или там на столе осетр? — Ирка тоже позаимствовала стиль Солнцева и, кажется, даже этого не заметила.

— Привезли и осетра, и икры полведра! — покивал ей Петя. — Но народу не дают, пока випы не придут.

— А кто? — спросила я максимально лаконично, чтобы не сбиться на хорей или ямб.

— Да все то же шапито! — Солнцев русской поэзии не затруднился зарифмовать и мой короткий вопрос. — Одна-две фигуры из Министерства культуры…

Тут, на наше счастье, Пете из толпы гостей кто-то помахал, и он оставил нас, коротко извинившись и веско пообещав:

— Встретимся у осетра.

— В четыре утра, — пробормотала Ирка и потрясла головой: — Б-р-р, невозможный человек! Кажется, я понимаю, как он получает финансирование на свои проекты. Не иначе, забегает в высокие кабинеты и давай там шпарить рэпом: «Откройте свой крантик и дайте нам грантик, под вашу задачку сделаем любую телепередачку!» — И чиновники дают ему деньги, чтобы он поскорее ушел.

— Ага, им же нужно блюсти стерильную чистоту своей бюрократической речи, — захихикала я. — Никак нельзя подцепить Петин вирус, иначе потом с трибун звучать будет: «По итогам прошедшего года благосостояние нашего народа увеличилось на двадцать четыре процента, за что следует благодарить в первую очередь президента…»

Ирка не выдержала и захохотала, тем самым привлекла к нам внимание. Головы и камеры, нацеленные на дверь, в которую еще не прошли ожидаемые випы, развернулись на звук жизнерадостного женского смеха, и к нам устремился еще один добрый знакомый.

— Иринушка! Еленушка! — Василий Кружкин двинулся через зал, раскинув руки и сверкая, как дискотечный шар.

Наш друг художник принарядился: сегодня на нем был поистине ослепительный пиджак из серебристой парчи. Не знаю, где Вася им разжился. Не иначе, в цирке: помнится, в детстве я видела подобное великолепие на тамошнем шпрехшталмейстере.

Под парчовым пиджаком застенчиво пряталась футболка с надписью, которая видна была лишь частично, и потому весьма интриговала. «ИТЕ НА» — читалось в просвете между бортами шпрехшталмейстерского лапсердака. Даже высшее филологическое образование не помогло мне с ходу придумать приличную фразу, в которую укладывался бы этот фрагмент. Лингвистическое чутье подсказывало, что футболка является не столько предметом одежды, сколько указателем направления движения туда, куда в нашем отечестве народная тропа не зарастет никогда. Уж слишком часто по ней посылают.

— Вася! — Ирка обрадовалась. — Ты-то здесь откуда?

— В самом деле, — поддакнула я, с интересом оглядывая нашего друга художника. — Вот уж кого странно видеть на мероприятии с министерскими!

— Министервские мне до лампочки, — подтвердил Василий, горделиво задирая бороду. — Мы, настоящие художники, на такие сборища ходим только с высшей целью — ради фуршета. Столы в том конце зала уже накрыты, и, уверяю как специалист, они не уступают лучшим голландским натюрмортам. А тут…

Он без приязни оглядел невзрачные фото, развешанные по стенам, поморщился, выдал экспертную оценку:

— Плюнуть не на что! — И застегнул пиджак, лишив меня надежды на то, что его полы разойдутся шире и подтвердят правильность моей трактовки таинственной надписи.

— Василий, кто это с вами? Мы знакомы? — За оттопыренный локоть Кружкина зацепилась холеная ручка с наманикюренными коготками, к парчовому плечу по-свойски притиснулась нарумяненная щечка. — Ой, а я же вас знаю! — Нара́щенные ресницы запорхали, овевая Ирку. — Это вы нарисованы на портрете Василия!

— Надо говорить: на портрете работы Василия, и не нарисована, а изображена, — наставительно проговорил Кружкин. — Знакомьтесь, дамы. Это Ирина, это Елена, а это Элеонора.

Имя новой знакомой он произнес так, словно сразу после «о» в нем был восклицательный знак, что недостаточно акцентировать интонацией — требовалось еще закатить глаза.

— Ой, прибыли, прибыли! — Эле-О! — нора отцепилась от рукава Кружкина, чтобы захлопать в ладоши.

Аплодируя, она унеслась от нас прочь, пристроившись к встречающим высоких гостей.

— И кто из них министр? — Я присмотрелась к группе холеных мужчин в хороших костюмах.

— И кто эта Элеонора? — Ирка даже не глянула на випов, уставившись на Василия.

Ее можно понять. С момента их знакомства, случившегося года три назад, Ирка была главной и единственной музой художника Кружкина. Это ее портрет принес ему мировую славу и сейчас украшал собой известную художественную галерею в Милане. Это ей он клялся в вечной и бескорыстной любви, без устали твердя о необходимости увековечить черты и формы Ирины Прекрасной на полотне в жанре ню. И вдруг на тебе: какая-то Элеонора!

— Ученица Мастера, — важно ответил Василий. И, поскольку это ничего не прояснило, добавил со вздохом: — То есть моя.

— Девочка, растирающая краски? — съязвила я.

— Ах, если бы. — Он снова вздохнул. — Она сама пишет. Но плохо. А ей нужно написать хорошо, потому что картина предназначается в дар какой-то важной тетеньке. Поэтому Элеонора наняла меня, чтобы я правил ее мазню, что фактически означает — писал заново, сам, а она потом объяснит разительную разницу в стиле и уровне тем, что брала у меня уроки.

— А ты…

— А я взял плату за это «обучение» вперед и уже все потратил. — Третий тяжкий вздох едва не разлучил соединенные пуговицей борта пиджака. — Теперь мне от Элеоноры не отделаться, придется рисовать ее бредятину, а там такой сюжет, вы бы знали…

Мы бы узнали — нам уже стало интересно, — но в этот момент раздался пронзительный поросячий визг микрофона, потом мужественный голос удивительно задушевно произнес: «Раз, раз, раз-два-три» и без паузы продолжил:

— Дорогие друзья, уважаемые гости, участники и организаторы этой прекрасной выставки, мы начинаем! Позвольте представить вам…

Началось перечисление регалий и фамилий, на символическую сцену бравыми козликами поскакали мужчины в хороших костюмах.

— Наш-то который? — Ирка отвернулась от Кружкина и встала на цыпочки, разглядывая костюмированных козликов поверх голов.

— Кого ищем, кому свищем? — Очень кстати рядом с нами вновь объявился Петя Солнцев.

— Героя дня — заморского гостя Джорджа Вильерса, — не скрыла я.

— Костюм в полоску, — сориентировал меня Петя. — Рядом с министром, как свой в доску. Справа в очках толстяк, шесть пудов сала — это директор выставочного зала, а слева ваш касатик-полосатик, британец-мавританец.

Названный господин в полосатом костюме и впрямь был подозрительно загорелым и белозубым.

— Больше на дешевого итальянского мафиози похож, чем на богатого английского лорда, — нелицеприятно высказался Кружкин.

— Вот этот мелкий, рыжий? — Ирка оценила экстерьер представленного лорда и расстроилась: — Фи, какой… А я-то думала…

— Не о том ты думаешь. — Я нахмурилась. — Этот рыжий-полосатый совершенно точно не наш Бэкингем. Ему же лет сорок от силы, он в семидесятом, поди, еще и не родился!

— Ой, и правда! — Она всплеснула руками и схватилась за щеки, как деревенская бабка. — И-и-и, как же так-то?

— Петя! — Я повернулась к Солнцеву. — Скажи мне честно, прямо и желательно суровой прозой: где автор этих фотографий, не сильно украсивших стены? В полосатом костюмчике, вполне возможно, какой-то Джордж, и я даже не исключаю, что он тоже Вильерс, но совсем другой. Не тот лорд!

— Да мало ли в Британии этих лордов, — без всякого пиитета к лордам, да и к Британии пробормотал великий русский художник Кружкин.

— Джордж-морж, Вильерс-шмильерс… — Петя потер чисто выбритый подбородок и заозирался. — О, Машка-ромашка! Дуй сюда!

Долговязая светловолосая девушка с микрофоном подскочила к нам и выжидательно застыла.

— Маша у нас спецрепортер, она на культуре собаку сожрала и про вашего лорда наверняка уже все узнала, — почти прозой отрекомендовал руководитель, похлопал левой рукой по плечу ее, правой — меня и ретировался, напоследок напомнив — все-таки стишками: — Не забываем про осетра, еще с четверть часа — и пора!

— Привет, — сказала я Маше, которая так и не отмерла, только перевела вопросительный взгляд со своего шефа на меня. — Мы тут не поняли насчет Джорджа Вильерса, который в прошлом веке работал журналистом в Ленинграде и сделал все эти прекрасные фотографии…

Маша фыркнула, и я поняла, что реверансы в сторону автора экспонатов излишни.

— Это же не он? — Я кивком указала на сцену, где микрофоном как раз завладел рыжий тип в полосатом костюме.

— Конечно, не он, — подтвердила Маша. — Тот Вильерс, который автор этих работ, уже старый дед, ему сто лет в обед.

Я с неудовольствием отметила, что Солнцев, похоже, успешно прививает подчиненным свою манеру рифмовать и хохмить.

— Он сам приехать не смог, потому вместо него не то сын, не то внук — я еще не разобралась, после интервью точнее скажу. — Маша заметила, что Вильерс отошел от микрофона и заторопилась. — Сорри, мне его и еще замминистра с вице-губернатором кровь из носа записать надо…

— Значит, это не наш Бэкингем, — резюмировала Ирка. — Выходит, даже хорошо, что мадамы не пришли на вернисаж, иначе Марфинька была бы разочарована. Она-то думала увидеться со своим давним поклонником…

— Плохо ты знаешь Марфиньку, — возразила я, наблюдая, как шустрая Маша отлавливает неправильного Вильерса и тащит его под камеру. — Вот посмотришь, мадам будет крайне взволнована и вдохновлена таким поворотом сюжета. Она непременно захочет встретиться с сынишкой «своего» Бэкингема и будет, промакивая платочком слезы умиления, причитать, что мальчик — вылитый отец. Еще и его попытается очаровать!

— Ирина! — Вернулась возбужденная, с разгоревшимися щеками Элеонора и с ходу пристала к моей подруге: — А вот каково это — еще при жизни висеть в Миланской картинной галерее?

— Вы тут пока побеседуйте, а я схожу в народ. — Я улыбнулась подруге и отступила, ловко ввинчиваясь в толпу.

Моей первоначальной целью было подобраться поближе к Маше, пытающей вопросами неправильного Вильерса, и послушать, что он говорит — английский я понимаю. Но толпа, волнующаяся в ожидании приглашения к фуршетным столам, сильно затруднила и замедлила мое перемещение, и до пресс-вола, на фоне которого записывалось интервью, я не добралась: интересный собеседник нашелся раньше.

— И вы здесь, Елена. — В прозвучавших словах не было ни одобрения, ни осуждения: лишь констатация факта.

Анатолий Петрович Пичугин-Бенуа, руководитель крупной строительно-инвестиционной компании по роду деятельности и меценат по зову души, отсалютовал мне бокалом.

Второй чудесным образом сам собой втиснулся мне в руку, так что я не затруднилась с ответным жестом:

— Здравствуйте, Анатоль! Какие люди — и без охраны!

— Да что вы, куда же мы без нее, — тонко усмехнулся олигарх-меценат. — И охрана, и обслуга — все рядом.

В подтверждение сказанного между нами материализовалась тарелка с закусками. Анатолий Петрович меланхолично бросил в рот виноградину и, поведя глазами, молвил:

— Бог мой, какая тоска…

— Это вы про экспонаты? Да, они не впечатляют, — согласилась я и тоже угостилась вкусным виноградом. — Такие фотографии советской Северной Пальмиры найдутся в альбомах любой ленинградской семьи, не понимаю, зачем устраивать столь торжественное мероприятие?

— Политика. — Пичугин-Бенуа пожал плечами в ладно скроенном и прекрасно сшитом пиджаке. — Вы же знаете, какие у нас нынче отношения с Англией. А эта выставка, организованная, замечу, по инициативе британской стороны, прекрасный повод говорить о потеплении, сближении и так далее.

— Организатор — родственник уважаемого лорда-журналиста? — Я кивнула на неправильного Вильерса, уже вещающего на камеру.

— Какой-то семейный фонд, не знаю подробностей. — Мой собеседник повел рукой в сторону, не глядя отставляя пустой бокал, и чьи-то руки в белоснежных матерчатых перчатках моментально его приняли и заменили полным. — Слышал только, что эспозицию формировали неприлично поспешно, поэтому она довольно скудна.

— Зато на фуршете будут осетр и икра. — Мне почему-то захотелось защитить организаторов мероприятия.

В бытность свою тележурналистом я посетила великое множество выставок, но еще не видала такой, где скудость экспонатов с лихвой компенсировалась роскошью фуршета. Это хотелось отметить как достойный подражания пример. Не додали народу пищи духовной? Добавьте икрой, крабами, ананасами в шампанском!

— Предвижу, что за осетра будет битва. — Олигарх и меценат слегка оживился.

— И мы намерены принять в ней участие, — сообщила я. — В нашей команде журналисты местного телевидения, их босс, один великий русский художник со своей ученицей и мы с моей подругой Ириной, вы ее прекрасно знаете. Хотите примкнуть? Нам не помешает человек, повелевающий проворными невидимками.

— Заманчивое предложение! — Пичугин-Бенуа хохотнул. — Я бы с удовольствием засучил рукава и влился в вашу армию, но, боюсь, мне положено быть по другую сторону — со скучными господами из МИДа, Минкульта и Палаты британских лордов.

— Тогда не стойте в первых рядах, мы не станем брать пленных, — предупредила я.

— За исключением осетра, — понятливо кивнул олигарх и меценат, опять отсалютовал мне бокалом и пошел к скучным господам в костюмах, теперь уже улыбаясь от уха до уха.

Что ж, я улучшила человеку настроение — плюсик мне в карму.

Бой за осетра был недолгим, а вот последующее вдумчивое уничтожение захваченной добычи несколько затянулось, и из «Клюквина» мы вышли уже в одиннадцатом часу.

Можно было переночевать в тетиной квартирке на Петроградке, но мне хотелось поскорее сообщить ее хозяйке новости, причем не по телефону, а лично, и мы вернулись на наш запасной аэродром — к Марфиньке на Грибанал, сиречь канал Грибоедова.

Тетушка все еще была там, она не могла оставить свою подругу раньше, чем та достигнет возраста зрелости — в данном случае восьмидесяти шести годочков. В шестнадцать-то Марфинька была, как говорит сама тетушка, «той еще свиристелкой и финтифлюшкой».

К счастью, мощный эволюционный скачок длиной в семьдесят лет Марфинька совершает за одну ночь, а повторяет этот трюк нечасто, так что в постоянном присмотре она не нуждается.

Час был поздний, поэтому давить на кнопку звонка я не стала, осторожно поскреблась в дверь и прислушалась. Изнутри донесся шорох, потом стало тихо, а после кто-то поскребся в ответ. Прозвучало как пароль и отзыв.

— Волька, это мы. Открывай! — уверенно узнав лапу скребущего, прошептала я в щелку.

Брякнул замок, крякнула дверная ручка, высунулась в расширившийся проем суровая усатая морда.

— Дорогу слону султана! — повелела я.

Тетушкиного кота необходимо время от времени ставить на место, чтобы он не зазнавался и не думал, что главнее его зверя нет.

Толкнув дверь, я шагнула за порог. И, успев в последний момент пригнуться, чудом не получила по голове чем-то вроде сабли, пугающе свистнувшей над моей макушкой!

— Ой! Что мы сделали не так? — запричитала за спиной Ирка, принявшая мою проблему (а сабля определенно была именно ею) как свою.

Я уже говорила, что наши благородные мадамы — ревнительницы множества строгих правил и нерушимых традиций. Хотя обычно попрание таковых карается у них исключительно устным взысканием.

— Боже мой, девочки, это вы! — охнула темнота голосом тети Иды.

Щелкнул выключатель, загорелся свет, и я узрела родную старушку в пижаме, в бигуди и в боевой стойке: со здоровенной, почти с хоккейную клюшку железной ложечкой для обуви в высоком замахе. Картина маслом «Ночная тренировка гольфистки»!

— Как интересно! — опасливо восхитилась я, обходя возрастную спортсменку по максимально широкой дуге. — Помнится, мой станичный дедушка мог стукнуть внучку ложкой по лбу за плохое поведение за столом, но ложка у него была самая обыкновенная, не из танкового железа и не метровой длины. Кто бы мог предположить, что моя благовоспитанная интеллигентная тетушка тоже использует такой педагогический прием…

— Ах, оставь, не язви, удар предназначался не тебе! — Тетушка неудачно поставила ложечку-убивалочку в уголок, и та немедленно грохнулась на пол, задев кошачий хвост, после чего все-таки раздался вопль, будто кого-то убили. — Воленька, маленький, прости, прости, я не нарочно!

— Вы не нарочно — что? — уточнила Ирка, не спеша переступая порог. Она услышала же, что удар предназначался не мне, так уж не ей ли? — Случайно взяли в руки этот разящий меч? Непредумышленно поупражнялись с ним в боевом фехтовании?

— И ты, Ирочка, тоже не язви! — Тетушка подняла злосчастную ложечку, мечту бретера и дуэлянта, прицепила на рожок вешалки и заспешила прочь, причитая: — Воля, дружочек, позволь, я заглажу свою вину еще одним вкусным кусочком…

То есть в чем-то она перед котиком уже сегодня провинилась, поняла я. Надеюсь, не использовала как спарринг-партнера в поединке на неправильных ложках.

— Ма! — обиженным басом отозвался Волька уже из кухни — лучшего места для заглаживания вины перед обиженными котами.

— «Маленьким кусочком не отделаешься!» — машинально перевела я для Ирки. — Да войди ты уже, не мнись за порогом, видишь — нас вроде передумали убивать.

В кухне брякнуло, хрюкнуло, мявкнуло.

— Идите сюда, язвы, — вполголоса устало позвала тетушка. — Чай, кофе, коньяк, кисель?

Этим вопросом она регулярно ставит в тупик малознакомых гостей. Жаль, что никто из них, ошеломленных столь широким спектром гостеприимства, почему-то никогда не просит кисель, его тетушка терпеть не может и никогда не варит. То-то был бы афронт.

— Чай, — ответила я, не собираясь издеваться над родной старушкой.

— Коньяк, — отозвалась Ирка. — Впрочем, у меня свой… — И побежала в прихожую за оставленной там сумкой-самобранкой. Вот в той, я подозреваю, и кисель отыскать можно, и кумыс, и безлактозное птичье молоко. Вернулась она с маленькой стеклянной фляжкой: — Кто-то еще будет?

— Ма! — вынув убеленную сметаной морду из миски, жирным голосом сказал наглый кот.

— А тебе восемнадцать есть? — Ирка показала ему язык.

— Мы! — Кот тоже показал ей язык, сел вполоборота и принялся умываться — не зря же язык высунул.

— Я что-то не так поняла — или меня только что назвали мымрой? — напряглась подруга.

— Дети, дети, не надо ссориться! — Тетушка, еще недавно такая воинственная, включила режим миротворца. — Так, чай… — и заметалась по кухне, готовя горячий напиток.

Мы с Иркой сели за стол, она со своей чекушкой, я — с вопросительно поднятыми бровями. Еще никто не объяснил, почему меня чуть не гильотинировали на входе в обычно мирный дом.

Гильотина закономерно проассоциировалась у меня с французской революцией, та — с организовавшими ее народными массами, а те — с юным представителем таковых: Гаврошем. Я вспомнила, что нам сказала Соня, прозванная в честь бездомного парижского мальчика, и сообщила тете:

— Ты удивишься, но мы случайно узнали, кого нашли в болоте — маргинала по прозвищу Красная Шапочка. Это прозвище он получил за привычку в любое время года носить головной убор ярко-красного цвета.

— Я удивилась, — согласилась тетушка, присела за стол и пощипала себя за щеки — верный признак внезапного волнения. — И не сказать, что приятно.

— Момент! — Ирка жестом попросила ее сделать паузу и глотнула из своей микрофляжки. — Теперь я готова, продолжайте. — И нашептала мне: — Что-то мне подсказывает: нас ждет новый шок.

— Знавала я одного персонажа по прозвищу Красная Шапочка, — и впрямь не затруднилась шокировать публику тетушка. — Дурень был редкостный. Совался всюду, куда надо и не надо, пока не получил необычную производственную травму: лишился части скальпа.

— Это что ж за производство было? — удивилась Ирка.

— Не суть важно, но производили там не валенки, — строго глянула на нее тетушка. — До такой степени не валенки, что об этом до сих пор нежелательно распространяться. Короче, ближе к делу: тот нарушитель техники безопасности, помимо физической травмы, приобрел и моральную. Слегка свихнулся, мягко говоря. Стал постоянно носить красные кепки и шапки, символизирующие окровавленную голову. После чего, разумеется, с нашего закрытого предприятия…

— По производству не-валенков, — понятливо кивнула я, поощряя ее продолжать.

— …этого персонажа попросили. А звали его, дай бог памяти, не то Витя, не то Петя… Да, точно: Саня. Александр Попов! — Тетушка прищелкнула пальцами, радуясь, что прошла экспресс-тест на отсутствие возрастного склероза, но снова помрачнела и встала, громко проскрипев ножками стула по полу. — Как странно, выходит, я была знакома с убитым… Позвоню-ка Мите.

— Или Вите, или Сане, — проводив ее взглядом, ехидным шепотом прокомментировала Ирка.

— Да нет же, теперь точно Мите. — Я даже не усмехнулась. — Тому, который у нас генерал Толстопятов.

— Нет, Мите я позвоню утром, сейчас уже поздно. — Тетушка вернулась с полпути, снова села за стол и оглядела нас с настораживающим сочувствием. — Я сожалею, что вы не выспитесь, мои дорогие, но придется ударно потрудиться. Не нужно Марфе знать, что случилось. Она, конечно, и сама видела, но завтра уже не вспомнит, вот и прекрасно, в нашем возрасте нервы нужно беречь.

— И снова момент! — Ирка, провидица, опять остановила повествование, чтобы превентивно глотнуть коньяку, и лишь потом спросила: — А что случилось-то?

— Ах да, вы же все еще не в курсе. — Тетушка в очередной раз встала, поманила нас за собой и на ходу сообщила: — Моя эскапада с подручным вооружением как раз и была продиктована опасением, что это снова они…

— Кто? — успела спросить я, прежде чем тетушка с возгласом «Любуйтесь!» распахнула перед нами дверь Голышовой спальни.

Я ахнула, Ирка присвистнула. Волька мявкнул и ужом полез между ногами столпившихся на пороге, чтобы воссесть посреди разгрома а ля вишенка на торте.

— Куда на книги задом, а ну, брысь! — тут же погнала его тетушка.

— Мо!

— Что значит «Мой зад, куда хочу — туда и сажусь»? Зад твой, а книги чужие и ценные! Брысь, я сказала!

— М-мо, м-мо, м-моу-у. — Недовольное завывание, означающее что-то вроде «Моя жизнь ужасно тяжела и страшно безрадостна», стихло только в кухне. Финальным аккордом донеслось откровенно страдальческое «Иняу!» — ужатый до лаконичного взвизга упрек «И никто не даст мне, бедному котику, сто первый сладкий кусочек».

— Чем вы его там угощаете? — покосилась я на кошачью хозяйку. — Не сушеной валерианой? Я бы тоже сгрызла корешочек-другой, что-то нервно мы стали жить. Кто и зачем вывалил книги из шкафа на пол?

— И обрушил сам шкаф? И ободрал обои в нише? — добавила вопросов Ирка.

— И разбил подвеску на люстре, — дополнила список тетушка. — Тут уже мне интересно, не только кто и зачем, но и как это было сделано, потому что высота потолка три с половиной метра. Может, к нам Халк забегал?

— Ой, а вы знаете героев вселенной Марвел? — некстати обрадовалась Ирка.

— Не настолько близко, чтобы позволять им забегать сюда в наше отсутствие и безобразничать, — ворчливо съязвила тетушка и вышла в коридор, мягко подпихивая на каждом шагу кота, не желающего удаляться оттуда, где еще будет происходить что-то интересное.

Хотя лично я от ночной волонтерской акции по срочному наведению порядка с удовольствием уклонилась бы.

— Поставим на место шкаф, вернем на полки книги — и все пока, да? — Ирка постаралась заранее оговорить объем сверхурочных работ.

— И еще разбитую подвеску снимите, пожалуйста, — попросила тетушка, уже удаляясь. — Я попробую найти похожую на Блошке…

Но до поврежденной подвески у нас той ночью руки не дошли. Мы подняли и задвинули на место в нише шкаф, бессистемно распихали по полкам книги и альбомы, закрепили обои на стене скотчем, наскоро протерли пол и этим ограничились.

Уже светало, когда относительный порядок в Голышовой комнате был восстановлен. Часы, украшенные златопопыми младенцами, показывали половину четвертого утра. Белые ночи хороши, но огорчительно коротки.

— Ну, все на сегодня. В Бедламе объявляется отбой! — сказала Ирка, рывком задергивая плотные шторы.

Упоминание знаменитого английского сумасшедшего дома напомнило мне, что мы еще не рассказали тетушке о неправильном Бэкингеме, но я решила, что это может подождать.

Первый завтрак мы с Иркой проспали. Вышли, пошатываясь и зевая, ко второму.

Тетя Ида и Марфинька чинно пили кофий за круглым столом. На белоснежной скатерти сияли, отражая солнечный свет из окна, чашечки-блюдечки-ложечки и хрустальная ваза с ландышами. Тетушка была свежа, как те цветочки, безупречно одета и идеально причесана. А Марфинька красовалась в небрежно подпоясанном атласном халате с жар-птицами и время от времени осторожно трогала пальчиками тугую шелковую повязку на голове.

Это подсказало мне правильную линию поведения.

— Доброе утро, как ваша мигрень? — спросила я, проходя к свободному месту за столом.

Это официальная версия, объясняющая периодические провалы в дементной памяти Марфиньки. Мол, пролежала бедняжка с ужасной мигренью целый день кряду да и забыла его, как страшный сон. Звучит правдоподобно и всех (включая саму «больную») устраивает.

— Мигрень? Кажется, отступила. — Старая актриса мимически изобразила неуверенность в надежности ощущаемого ею облегчения и принялась аккуратно массировать виски.

— А почему же вы такие кислые? — с громким скрипом выдвигая себе стул, весело поинтересовалась Ирка, которой по утрам трагически не хватает деликатности.

Не понимает она, что не все пробуждаются бодрыми, как Винни-Пух. Некоторым спросонья идейно ближе унылый и желчный Ослик Иа.

— Марфа имела неосторожность включить радио. — Тетя Ида неодобрительно поджала губы.

— Думала услышать что-то бодрящее, подходящее для утренней гимнастики, — объяснила свою оплошность Марфинька. — А там опять передавали какое-то невнятное нытье, и я даже не поняла, у кого такая плохая дикция и кому медведь крепко на ухо наступил — мальчику или девочке?

Она глотнула кофе, прислушалась к своим ощущениям и осторожно покачала головой:

— Кто только пускает на радио таких, с позволения сказать, артистов? Ни песен у них хороших нет, ни голосов, ни даже имен. Вот как можно зваться — Котлеточка?

— Я не уверена, что имя было такое, — заметила тетушка. — Возможно, не Котлеточка, а Конфеточка… Или Копеечка? Что-то в этом роде.

— Все равно звучит ужасно, — заявила Марфинька. — Вот, помню, моим кумиром в юности была актриса Бабанова. Это же звучало! БАБАНОВА! А? Только слышишь имя — сразу ощущаешь глубину корней и мощь народного таланта! А что теперь?

— А теперь все не то. — Я воспользовалась подсказкой, чтобы вырулить на нужную тему. — Измельчали таланты, нет великих имен. Взять, к примеру, хотя бы Джорджа Вильерса…

— Моего Жорика? — Марфинька встрепенулась, развернулась на стуле и впилась в меня взглядом. — А что с ним?

— А то, что он не ваш Жорик, — брякнула Ирка, со вкусом поедая мармеладный тост.

Я посмотрела на нее с укором: нельзя же так вываливать шокирующую правду, Винни!

— Да вам такой Жорик и не нужен. — Подруга попыталась исправиться, но получилось не очень. — Мелкий, рыжий… как таракан.

Из-под стола высунулась мохнатая башка: Волька отреагировал на упоминание вековечного врага.

Тараканы, клопы, жучки-древоточцы в старых домах в историческом центре города раз и навсегда не выводятся, как ни старайся. Наш доблестный кот при случае активно включается в борьбу с неприятными насекомыми и никогда не возвращается с охоты на них с пустыми лапами.

Тетушке стоило большого труда отучить его складывать капитулировавших тараканов ей в тапки.

— Воля, посиди спокойно, мы скоро поедем домой. — Хозяйка мягко, но настойчиво затолкала кота обратно под стол.

Кот выразил недоумение этим подобием ареста, издав короткий протестующий мяв, который благополучно приглушила длинная полотняная скатерть.

— Короче говоря, ваш Жорик в Россию не приехал, вместо него прибыл то ли сын, то ли внук — какой-то более молодой родственник, — сказала я, тоже приступая к завтраку.

— Юный Бэкингем? — Марфинька замолчала — призадумалась.

Я решила, что эту тему мы благополучно закрыли, и перешла к другой:

— А генерал Митенька уже знает про Красную Шапочку?

— Да, я позвонила ему вскоре после начала рабочего дня, — тетушка покосилась на часы, стрелки которых почти сошлись на одиннадцати, — и мы совместными усилиями прояснили ситуацию. Оказывается, тем несчастным, которого мы нашли в болоте, действительно был мой давний знакомый и некоторым образом коллега — Александр Попов по прозвищу Красная Шапочка…

— Кто такой, почему не знаю? — надула губы Марфинька.

— Мы не были друзьями-приятелями, более того, между нами имелись серьезные разногласия. — Тетушка нахмурилась.

Видно было, что вспоминать того знакомого и коллегу ей неприятно.

— Это не вызвало подозрений? — обеспокоилась Ирка.

Тетушка вопросительно подняла брови:

— Каких подозрений?

— Ну, в том, что это вы его убили?

— С чего бы? — Арки тетушкиных бровей взлетели еще выше.

— Так у вас же были серьезные разногласия!

— Полвека назад!

— И что? Месть — это блюдо, которое едят холодным! — важно изрекла Ирка и с хрустом откусила полтоста разом.

Правильно, тост — это блюдо, которое едят горячим.

— Вообще-то это логично, — неохотно признала Марфинька. — Совпадение и впрямь подозрительное. На месте следователя я бы тебя, Идочка, проверила.

— Меня и проверили, — кивнула тетушка, вернув брови на место. — К счастью, прогулку по болотам я совершала не одна, а в компании любителей пофотографироваться, и первую остановку с целью нащелкать красивых кадров мы с вами сделали — где? Помните?

— О да! У фантастически красивых кустов сирени и черемухи на подъезде к заповедному болоту! — Это Марфинька помнила прекрасно.

— Под забором единственного в округе дома, на воротах которого имеется камера, — добавила тетушка. — Благодаря чему следствие с высокой точностью установило время нашего прибытия на болото, а к тому моменту Попов уже был мертв.

— Прекрасно! — простодушно обрадовалась Ирка, уловила укоризненные взгляды и поправилась: — Конечно, не то, что этого Попова убили, а то, что у нас алиби. Значит, про Красную Шапочку можно забыть.

— Одной проблемой меньше, — согласилась тетушка, вовсе не выглядевшая довольной.

— Что за проблемы еще? — наклонившись к ней, шепотом спросила я.

— Позже, — так же конспиративно ответила она.

После завтрака хозяйка квартиры прилегла, борясь с остаточными явлениями своей мифической мигрени, а гости засобирались восвояси. С учетом присутствия в наших рядах особо крупного кота пришлось вызвать такси — с провозом Вольки в метро могли быть сложности.

— Так что за проблемы-то? — напомнила я тетушке уже в машине.

— Меня беспокоит вчерашний разгром в Синей комнате, — призналась она. — Не знаю, что и думать по этому поводу. Версия, которая возникла, мне очень не нравится. — Она крепче притиснула к себе замотанного в шаль кота.

Придавленный Волька вякнул.

— Детский кресло нет! — оглянувшись, предупредил водитель-узбек.

— Обойдемся, — успокоила его Ирка, севшая впереди.

— Излагай, — сказала я тете.

— Ты помнишь, Волька проходил курс лечения у зоопсихолога?

— Век не забуду.

На выведение кота из депрессии, диагностированной у него дорогущим столичным лекарем душевно хворых зверей, тетя отвалила такую сумму, какой хватило бы на путевку в человеческий санаторий.

И это бы ладно, но потратить пришлось не только деньги, но и время, причем мое: сеансы с четвероногим пациентом зоопсихолог проводил по зуму, и я должна была на них присутствовать, приезжая к тетушке со своим макбуком для обеспечения бесперебойной связи между котом и его доктором.

— Мне кажется, его состояние ухудшилось. — Тетушка погладила выступающий из свертка фрагмент кота — не факт, что голову.

Волька беспокойно ворочался в своем матерчатом коконе — и впрямь как буйный пациент в смирительной рубашке.

— Так, погоди. — Я наклонилась, чтобы присмотреться к замотанному коту, и по моему лицу злокозненно мазнул пушистый хвост. — Тьфу ты… Его лечили от депрессии, апатии, безразличия и прочих типичных душевных хворей питерского интеллигента, правильно? И вроде бы вылечили, да?

Хвост дернулся, втянулся в кокон. Тот сначала затрясся как припадочный, а потом выпустил наружу хмурую усатую морду.

— Да, мы наблюдали стойкую ремиссию, — согласилась тетушка. — Но то, что случилось вчера…

— А что случилось вчера? — Мне и вправду хотелось понять.

— Это же был настоящий припадок! — Тетушка всплеснула руками, кокон развалился, и кот вылез из складок шали, пугающе тараща глаза и топорща усы. — Вот! Ты посмотри на него! Один в один — Петр Первый в приступе неуправляемого гнева! Сейчас начнет рубить бороды боярам и окна в Европу!

— Окно не открывай — кондисинер работай! — снова оглянулся на нас беспокойный таксист.

— Вы на дорогу смотрите, пожалуйста, — одернула его Ирка.

— Да ладно! — Я покрутила головой, недоверчиво глядя на тетушку. — Ты хочешь сказать, что это кот свалил шкаф, раскидал книги и разбил люстру?! Волька? Наш Владимир Владимирович?! — Я припомнила полное имя кота, названного в честь Маяковского.

— Ваш Владимир Владимирович маладес! — Таксист, которому запретили оглядываться, оторвал от руля одну руку и показал большой палец.

Ошеломленные подкупающей искренностью этого неожиданного заявления, все замолчали.

Кот помотал башкой, шумно вздохнул и рухнул на колени хозяйки как подкошенный.

— Бедный мой зайчик! — Тетушка погладила нервно вздрагивающую меховую тушу.

Таксист опять оглянулся, открыл рот, но промолчал, потому что Ирка с нажимом сказала ему:

— Не надо! Пусть побудет зайчиком — это не худший вариант. Вот если снова вообразит себя носорогом…

— Смешно вам, да? — с горечью сказала тетушка. — А я боюсь, что дело плохо.

— Буйный котик — горе в семье, — поддакнула я, не зная, смеяться или расстраиваться.

Нам только психического кота не хватало!

Машина заехала во двор, и там Вольке было позволено следовать к крыльцу своим ходом. Мы ж не на скорой приехали, в такси носилок не было, а желающих тащить шестнадцатикилограммового зверя на второй этаж на ручках не нашлось.

Выпущенный на волю кот высокомерно проигнорировал переполошившихся голубей и потрусил к ступенькам, не замечая, как внимательно смотрят ему вслед три пары глаз.

— Честно говоря, я не знаю, как должен выглядеть сумасшедший кот, — призналась Ирка. — Наш вроде смотрится нормальным.

— По крайней мере, в этом ракурсе, — добавила я.

Морду кошачью я как раз не видела. Может, на ней уже пена бешенства выступила?

— Мо? — Волька остановился под тяжелой наружной дверью, которую ему было не открыть, и оглянулся на свою хозяйку.

Я успокоилась: пены на морде пока не было, только недовольство нерасторопностью обслуживающего персонала.

— Можно, можно побыстрее. — Тетушка пошла к крыльцу, спеша поработать швейцаром.

Она открыла дверь, пропустила внутрь кота, а сама замешкалась на пороге, отвлеченная телефонным звонком.

— Что-то случилось, ма шер?

Я догадалась, что звонит Марфинька, и в три шага подскочила поближе, чтобы услышать голос в трубке.

— Идочка, милая, скажи… и спроси девочек, если они еще с тобой: не подбирал ли кто с пола фигурный кусочек стекла, по форме — как половинка дубового листа? — деловито затарахтела Марфинька в телефоне. — Я, знаешь, только сейчас заметила, что на люстре в Синей комнате раскололась одна хрустальная подвеска. Ту половинку, что осталась, я сняла…

— Как сняла? Ты с ума сошла, Марфа? Полезла на стремянку, с твоей-то проблемной головой?!

— Ты так сказала это, будто у меня мозги не в порядке, — обиделась Марфинька. — А у меня всего лишь была мигрень…

Тетушка кашлянула.

— А если бы у тебя закружилась голова? А если бы ты упала и поломалась, как та подвеска?

— Насчет подвески не волнуйся, я знаю прекрасную зеркально-мозаичную мастерскую, там по образцу вырежут точную копию, но нужна вторая половинка. Или придется снова лезть наверх, чтобы снять целую подвеску…

— Успокойся, пожалуйста! Не надо никуда лезть! Вторую половинку разбитой подвески я подобрала, она у меня.

— О, чудесно! А то я чуть было не расстроилась… А знаешь, что странно? — Голос в трубке сделался тихим, таинственным, и я не расслышала сказанных Марфинькой слов.

Лицо тетушки, уже было расслабившееся, вновь сделалось напряженным.

— Я думаю, этому есть простое объяснение: сквозняк! — твердо сказала она. — Вечно ты распахиваешь окна, и ветер гоняет по всему дому разный мусор! Все, Марфа, я позвоню тебе позже, можешь пока договориться со своей зеркально-мозаичной мастерской, мы посетим ее в самое ближайшее время.

Тетушка убрала телефон в сумочку и устало посмотрела на меня:

— Как говорил Штирлиц, запоминается последняя фраза. Ох… Чего-то такого я и боялась. Марфа нашла на люстре клок серой шерсти! Как раз на разбитой подвеске.

Мы, не сговариваясь, заглянули в сумрак парадной, высматривая одного носителя серой шерсти.

— Мо? — донеслось сверху.

И таким это, знаете, хамским тоном было сказано, что сразу захотелось отвесить по чьей-то мохнатой попе ремня.

— Зайдем, пожалуй, — решила Ирка, машинально потрогав пряжку ремешка в брюках. И, приставив ладони рупором ко рту, не сказала, а предупредила кое-кого в парадной: — Нам нужно очень серьезно поговорить!

Говорили мы, сидя за столом.

Ну, как говорили?

Ирка что-то черкала в блокноте, тетушка мелкими глотками пила воду и вздыхала, а я смотрела на Вольку, как гипнотизер, и внушала ему:

— Ты же нормальный кот, Владимир! Сколько мы с тобой знакомы?

— Ма.

Кот удобно сидел на стуле, положив передние лапы на скатерть, и тетушка — против обыкновения — не делала ему замечаний.

— Вовсе не мало! Несколько лет уже. И за это время ты показал себя как кот, достойный уважения. Не скажу, что кот образцового поведения, это было бы уже слишком, но крупную мебель ты прежде не ронял и на люстры не прыгал.

— Вот! — Ирка закончила черкать и двинула свой блокнот на середину стола. — Приблизительная схема.

Я прищурилась на ее рисунок:

— Что тут? Вот это — большое и полосатое? Тельняшка-безрукавка размера 5ХL?

— Это книжный шкаф! А в нем полки! — обиделась художница, чей творческий замысел не поняли.

— А полосатое поменьше? Этажерка?

— А это кот!

— Мо?!

— Ой, да ладно, это же не реалистическое изображение, а схематическое! — отмахнулась от кошачьей претензии художница. — Суть в чем, смотрите: кот не мог прямо с пола запрыгнуть на люстру, а мы же не думаем на самом деле, что клок его шерсти занесло на нее сквозняком. Это какой должен быть сквозняк, — настоящий ураган, как в «Волшебнике Изумрудного города»…

— С мощным восходящим воздушным потоком. — Тетушка утратила отсутствующий вид, придвинула к себе блокнот, взяла карандаш и стала быстро писать какие-то формулы.

— Значит, шерсть попала на люстру вместе с котом, — продолжила Ирка.

— А как попал на люстру он сам? — спросила я.

— Так со шкафа же! Я прикинула: между ними всего-то метра два, для Вольки это не расстояние.

— А на шкафу он как оказался? И зачем?

— Я бы спросила — и почему! — Тетушка уверенно начертила поверх рисунка Ирки ломаную линию. — Смотрите, если сила и скорость кота были выше среднего, он мог, разогнавшись из-под одной кровати, прыгнуть на высокое изголовье другой, оттуда — на боковую стенку шкафа и затем по ней вскарабкаться наверх. При этом сила толчка оказалась достаточной, чтобы старый шкаф пошатнулся, книги с полок посыпались, а нагрузка в виде увесистого кота окончательно нарушила равновесие, и шкаф рухнул. Кот же, не имея пространства для торможения, вынужденно продолжил движение, но несколько изменил направление и перепрыгнул на люстру! Все понятно, и остается лишь один вопрос…

Она оглядела завороженных слушателей, как опытный лектор, задержала взор на озадаченно моргнувшем Вольке и закончила:

— С чего нормальный кот ударился в эту дикую физкультуру?

— А запасы сушеной валерианы, случаем, не под той самой кроватью хранились? — уточнила я условия задачки, потому что тетя-лектор продолжала ждать от нас ее решения.

— Да не было никакой валерианы! Только кошачья мята в кухонном шкафчике, запертом на ключ.

— Тогда я предлагаю вернуться к твоей первоначальной версии, — сказала я. — С котом все нормально, он буянил не без причины: его напугало внезапное появление посторонних.

— Мо, — буркнул кот и отвернулся.

— Можно подумать, Волька такой трусливый! — развернула реплику своего питомца хозяйка.

— Ладно, не трусливый. Давайте употребим другое слово: впечатлительный. И мы же знаем, как он не любит незваных гостей. А тут внезапно явились какие-то чужие люди — тайно, в отсутствие хозяев! Конечно, кот взволновался.

— Ну, предположим, — тетушка задумчиво потерла подбородок, — хотя и не хочется… В самом деле, кто-то мог проникнуть в квартиру в наше отсутствие, но зачем? Ничего ведь не пропало!

— Просто они поспешили уйти, ничего не взяв, из-за Вольки!

— М-м-м? — Тетушка оценивающе посмотрела на кота.

— М-м-м, — согласился тот.

— Звучит убедительно, — сказала Ирка. — Знаете, если бы у меня над головой со шкафа на люстру скакал зубастый и когтистый взволнованный зверь весом в пуд, я бы тоже поспешила уйти из такого цирка, не досмотрев представление.

— Так это же прекрасно! — Тетушка улыбнулась и снова нахмурилась. — То есть прекрасно, что кот не только душевно здоров, но и успешно дебютировал в роли сторожевого зверя. Но Марфе опять придется менять дверные замки — это первое, и нужно все-таки разобраться, кто проник в ее квартиру, — это второе. Теперь, когда Волька вернулся домой, отпугнуть злоумышленников будет некому!

Она вздохнула и встала:

— Что ж, закажу замки и вызову слесаря.

Дом, милый дом встретил меня запахом горелого и возгласом:

— Наконец-то!

Я заглянула на кухню. Муж, сидя за столом, торопливо соскреб с тарелки остатки чего-то черно-бурого, сын, стоя у мойки, энергичнее зашоркал проволочной мочалкой по сковородке.

— Что вы тут жгли?

— Считай, сигнальные костры. — Колян передал сыну опустевшую тарелку. — Уже не знали, как зазвать тебя домой.

— Так соскучились?

Я бы растрогалась, если бы не догадывалась о подоплеке.

И точно — муж ворчливо признался:

— Да, знаешь ли, систематическое отсутствие на штатном месте хранительницы семейного очага создает определенные неудобства.

— Не позволяет достойно хранить священную традицию семиразового питания? — в тон продолжила я.

Сын смешливо хрюкнул и оглянулся на нас:

— Да ладно, мы не голодали. Яичница у папы, правда, пригорела…

— Не пригорела она, так и было задумано! — заявил Колян. — Как бы два в одном: и еда, и средство от проблем с пищеварением… активированный уголь — он же полезный?

— Никогда не слышала, чтобы активированный уголь получали из куриных яиц. — Я прошла к холодильнику, чтобы выяснить, что еще из стратегических запасов ушло на смелые эксперименты. — А что вы сделали с молоком, была же полная банка?

— Не поверишь — тоже уголь! — Сын уже откровенно хихикал. — У папы пригорела каша. Трижды!

— Вы весь день питались одной кашей? — Вот тут я ощутила свою вину.

— Нет, он весь день пытался сварить кашу, но она всякий раз пригорала, — наябедничал хихикающий отпрыск. — Так что в итоге каши мы не ели вовсе.

— Понятно. — Я завершила инспекцию холодильника и скомандовала: — Все брысь отсюда, я буду варить борщ и жарить котлеты.

— Ура! — Муж и сын победно стукнулись в кулачки и вымелись из пищеблока так стремительно, словно их подхватил тот сказочный сквозняк, который с легкостью уносит в волшебные края девочек с собачками и забрасывает на люстры упитанных шерстистых котов.

Наготовив еды, как на целый полк, я ушла подальше от неизменного места встречи любителей регулярного питания, залезла в кровать с макбуком и занялась работой. Нужно было срочно отредактировать рукопись молодого автора, уже принятую издательством.

Часа два я трудилась вполне результативно, а потом споткнулась о заковыристую фразу, расшифровать которую самостоятельно не смогла.

— Кыся! — Я позвала мужа, который уже наелся борща и котлет, а потому был благодушен и склонен к философствованию. — Как ты понимаешь выражение «поджались ягодицы»?

— Как рекламу спортклуба? — предположил он.

— Нет, тут полностью так: «И от тембра его голоса у нее вдруг поджались ягодицы».

— Наверное, это какой-то специальный фитнес-тембр. Он есть у особо продвинутого тренера. Тот только скомандует ягодицам: «А-ну, быстро поджались!» — и сразу проявляется результат.

— Но дело происходит не в фитнес-клубе, а в вымышленном мире с драконами. Один из них что-то говорит своей жене-попаданке, а у нее вдруг поджимаются ягодицы. — Я ожесточенно почесала в затылке. — Блин, да в чем же смысл?! Может, муж-дракон жену-попаданку перидически лупит? По ягодицам, вот в ожидании очередного шлепка они и поджимаются? Чисто рефлексивно.

— Вдруг! — напомнил мой собственный муж-не дракон, подняв палец. — То есть обрати внимание, это у нее неожиданная реакция, не типичная. Прежде не поджимались, а тут внезапно поджались. Это определенно что-то значит. Возможно, какой-то новый этап в отношениях. У них вообще там как, все сложно? У дракона с попаданкой?

— Сложнее некуда, — подтвердила я. — Хочешь, расскажу?

— Не надо! — Муж вскинул руки. — Просто оставь автору замечание на полях: «Кажется, поджатие ягодиц есть великий признак. Но чего именно?» — и пусть объяснит, не морочит голову редактору и читателям.

— Мудро, благодарю! — Я с признательностью приняла ценный совет и, благополучно проскочив узкое место, продолжала работать, пока мне не помешал телефонный звонок.

— Рассказываю, — с ходу начала повествование тетушка. — Замки мы заменили и еще поставили новый крепкий засов.

— Марфинька не удивилась, с чего вдруг?

— Пришлось сказать ей, что ночью мне не спалось, я вышла из спальни и услышала, как кто-то ковыряется в замке. — Тетушка вздохнула: она не любит врать, комсомол и партия учили ее всегда и всем (только не врагам под пытками) говорить правду. — Поскольку слесарь подтвердил, что на механизме замка есть свежие царапины, Марфа поверила, что я удачно спугнула домушников.

— Она расстроилась? — предположила я.

— Конечно! — подтвердила тетушка уже довольным голосом. — Ей же пришлось признать, что я была права, когда отговаривала ее от того интервью.

— Какого интервью?

— А, ты же не знаешь. Это было в феврале, когда ты с Коленьками летала в Египет. Марфу попросил об интервью какой-то журнал, она, конечно же, согласилась, и потом целый день у нее в доме толпились чужие любопытные люди — корреспондент и фотограф. А я предупреждала ее: не те сейчас времена, чтобы открывать двери и душу посторонним, мало ли что из этого выйдет. Тем более фотографии получились действительно роскошные, по ним можно подумать, что Марфа обитает в королевском дворце, как сыр в масле катается, на красном дереве сидит и с серебра ест.

— Это не так уж далеко от правды, — отметила я.

— Вот именно!

— Намекаешь, что кто-то увидел ту публикацию и решил ограбить богатую старушку?

— А чем не версия?

— А что за журнал?

— Толстый, глянцевый. Название, правда, странное: «Артэль».

— «Артель»?

— Нет, именно «Артэль», почему-то не через «е».

— Не видела, не слышала, не читала.

— Вот и мы не видели! В смысле, журнал с публикацией Марфа так и не получила, хотя ей обещали. Только фотографии прислали, и то не все и не в полном качестве. Марфа очень досадовала: она хотела один особенно удачный снимок распечатать как постер и повесить на стену, а там разрешение слабое. Вот мы и решили тебя попросить…

— Разузнать, что за журнал такой подозрительный, который домушников на богатые хаты наводит? — предположила я.

— И это тоже можно. Заодно истребовать в полном качестве ту фотографию, на которой Марфа стоит на фоне книжного шкафа в Синей спальне. — Тетушка оживилась. — На ней желтая шелковая шаль, она очень гармонирует с золотыми младенчиками на часах, и в целом картина похожа и на «Даму с веером» Климта, и на его же «Золотую Адель» — очень интересно выглядит.

Я пообещала, что постараюсь помочь. В поисках информации пошла по пути наименьшего сопротивления: позвонила Солнцеву и спросила, не дожидаясь порции приветственных стишков:

— Петь, вот ты всех знаешь, скажи, что за журнал такой — «Артэль»?

— Ой, это такое фу-ты ну-ты, ножки гнуты. — Судя по тону, Солнцев скривился. — Не для смердов и простых смертных, даже название-гибрид означает что-то вроде «искусство для элит». Типа «арт элиты» — «Артэль».

— Планка на уровне высоко задранного носа? — понимающе хмыкнула я.

Глянцевый журнал — вымирающий вид прессы. Он слишком дорог в производстве, чтобы конкурировать с интернет-изданиями, но обладает одним важным качеством, которого нет у виртуальных СМИ: как говорила одна моя знакомая издательница такого «фасонистого» глянца кубанского разлива — «маешь вещь». То есть это продукт, который можно пощупать, полистать, рассмотреть, понюхать — да хоть на зуб попробовать. Некоторые рекламодатели, особенно пожилые и консервативные, эту ощутимую материальность очень ценят.

— Да вообще! Профессора кислых щей! — фыркнул Солнцев. — Уж такой культур-мультур, такой винтаж-минтаж, что у них даже сайта нет, представляешь? Олдскульные они. Мегаклассические. И цены лупят такие, словно не на бумаге печатаются, а на пергаменте.

— У тебя на них зуб? — догадалась я.

— Размером с дуб! — подтвердил Солнцев. — Они у меня знаешь какого жирного карася-порося увели? Самого Пичугина-Бенуа. Мои продажники его три месяца окучивали, уговаривали-заговаривали, уже почти условились об эксклюзивном интервью по достойной цене, но тут вдруг золотая рыбка вильнула хвостом и уплыла, такие дела.

— Клиент предпочел «Артэль»?

— Ну! И, главное, их рекламщица нашу там встретила, и такая-сякая: «Ой, а что вы сюда все ходите, вы сюда уже не ходите, тут для вас ничего не осталось». Прикинь? Коза-дереза! Ничего для нас не осталось — это в офисном небоскребе, где на каждому шагу — по жирному пирогу!

— Сотрудница журнала ходила к Пичугину-Бенуа в башню Лахта-центра? — перевела я с Петиного языка на человеческий.

Это была хорошая новость. Для меня, не для Пети. Стало понятно, где можно разжиться экземпляром журнала «Артэль».

Я потянулась к смартфону и дернула Ирку:

— У тебя какие планы на завтра?

— Ой, как хорошо, что ты позвонила! — обрадовалась подруга. — Я хотела спросить у тебя то же самое. Есть предложения?

— Не хочешь прогуляться со мной в Кукурузину?

— Опять к Пичугину, который Бенуа? — Ирка голосом выразила сомнение, но решилась: — А давай, у него чай вкусный.

Пичугин-Бенуа ей не нравится, а вот крошечные пирожные, которые в офисе олигарха подают к чаю-кофе, она горячо одобряет.

Тут надо, наверное, объяснить, как мы, простые смертные, оказались в числе тех счастливчиков, которых олигарх принимает как дорогих гостей.

Мне думается, это один из тех случаев, которые народная мудрость определяет пословицей «От ненависти до любви один шаг».

Пару-тройку лет назад Пичугин-Бенуа попытался хитростью подгрести под себя часть бизнеса, доставшегося по наследству одной прекрасной старушке — вдове генерала и, что важнее, приятельнице Марфиньки и тети Иды. Тогда мы с Иркой расстарались и, образно говоря, надавали олигарху по жадным лапам, отстояв бабулино добро[1]. Но Пичугин-Бенуа, что примечательно, не обиделся, даже проникся к нам уважением и позже охотно поучаствовал в другой нашей истории — уже как меценат. Есть, есть у Анатоля авантюрная жилка, биение которой в налаженных бизнес-процессах олигарха затруднено, а мы регулярно помогаем этой стороне его личности проявиться.

А нам же не жалко, мы и себе скучать не даем, и с окружающими приключениями делимся.

На следующий день мы с подругой приехали к Лахта-центру, куда вообще-то так просто не попасть: нужно или платную экскурсию брать, или иметь подтвержденную деловую необходимость. Я отправила Пичугину-Бенуа свойскую эсэмэску: «Мы тут рядом. Как насчет пятиминутной аудиенции?» — и в ожидании ответа потащила Ирку кататься на качелях-лодочках.

В детстве я очень любила такой аттракцион, могла зависать на нем часами. На этот раз покачаться вдоволь не вышло, потому что олигарх и меценат отреагировал на мое сообщение быстро и предсказуемо — тоже по-свойски написал: «Заскакивайте». А лодочки, как выяснилось, злые люди успели снабдить ограничителями, не позволяющими раскачаться как следует.

Ирка именно об этом первым делом спросила Анатоля, встретившего нас в картинном зале, до которого мы внутри башни добирались дольше, чем до самой «Кукурузины» от центра города:

— Что за безобразие, почему лодочки привязали?!

— Это не я, тоже возмущен! — вскинул руки олигарх-меценат. — Но были какие-то несчастные случаи, и ради безопасности… Чаю?

Он сделал шаг в сторону, открывая вид на столик у стеклянной стены с роскошными видом на залив, и Ирка сразу смягчилась:

— Ну разве что чашечку.

Просто столик сам по себе являлся роскошным зрелищем: я с порога видела на нем большое блюдо с крошечными разноцветными пирожными, похожее на цветочную клумбу.

— Шли мимо, решили заглянуть, — сказала я, озираясь.

В персональной картинной галерее олигарха-мецената мы еще не были, а она выглядела весьма представительно. Как зал Эрмитажа, который оснастили панорамным окном, развернули на Финский залив и подняли на должную (четырехсотметровую) высоту, чтобы с большим удобством плевать с нее на бездуховную Европу.

— И правильно, — одобрил нас Анатоль. — Как раз покажу вам свое новое приобретение. Интересно, что скажете?

Он подвел нас к небольшой картине в строгой черной раме, и я напряглась, спешно соображая, что бы такого сказать, чтобы не испорить свою репутацию знатока и ценителя прекрасного.

Картина была классическим натюрмортом. Его автор весьма аппетитно изобразил толстый ломоть ржаного хлеба с тмином, накрытый горкой жареной рыбы, а рядом — курящийся паром чай в граненом стакане с подстаканником.

— Патриотично, — сказала я осторожно. — Просто и со вкусом, по-нашему, по-питерски… Это же корюшка?

И тут нас обоих — и меня, и Анатоля — удивила Ирка, заключившая без тени сомнения:

— Да это же Василий Кружкин! Лучший, я считаю, отечественный художник современности.

Пичугин-Бенуа расцвел, как клумба с пирожными, и наконец препроводил нас за столик.

— Вообще-то мы по делу, — призналась я, глотнув вкусного чаю.

Ирка закинула в рот сразу два мини-пирожных и, не имея возможности что-то сказать, молча кивнула.

— Надеюсь, оно тоже связано с предметами искусства? — Пичугин-Бенуа потер руки.

В прошлый раз, поучаствовав в очередном нашем деле, он пополнил свою коллекцию уникальным произведением доисторической живописи[2].

— Пока только с журналом об искусстве. — Я не спешила что-то обещать. — «Артэль», знаете такой?

— Знаю, размещал у них рекламу, — не стал запираться олигарх-меценат. — Дорого, но по-своему эффективно.

Я не сдержалась и выразила недоверие, слегка подняв брови.

— Не для широких масс, — снисходительно улыбнулся Пичугин-Бенуа. — Этот журнал не продается и не распространяется по подписке, но у него интересный список рассылки, включающий самые высокие и статусные структуры.

— Вроде администрации Президента? — Я тоже тонко улыбнулась.

— Я бы сказал, Президентов. — Пичугин-Бенуа улыбнулся еще тоньше.

Ирка, не обращая никакого внимания на детали чужой мимики, одобрительно покивала всем сразу и продолжила методично зачищать блюдо с пирожными.

— Я правильно понимаю, что номер журнала со своей рекламой вы получили?

— А как же!

— А до этого еще пару-тройку номеров, которые рассматривали, чтобы принять решение об участии?

— Разумеется.

— А куда вы их дели?

Вопрос оказался неожиданным. Пичугин-Бенуа озадаченно моргнул, почему-то оглянулся на стену, увешанную картинами, словно среди них могли затесаться номера журнала об искусстве, потом поднял глаза к потолку со сложной системой разнонаправленных светильников и спросил:

— А куда мы их дели?

Потолок не ответил, и тогда олигарх-меценат досадливо позвал:

— Василиса!

— Да, Анатолий Петрович, — отозвался приятный женский голос с небес.

Я вздрогнула, Ирка поперхнулась пирожным.

— Василиса, где те журналы, что приносила барышня из редакции «Артэль»?

— Три экземпляра последнего номера, в котором ваше интервью, сейчас лежат на столиках в большой приемной, а позже будут архивированы, — без малейшей заминки отозвалась потолочная девушка. — Что до более ранних номеров, представленных вам на ознакомление, то сохранять их не было резона…

— Блин! — Я не сдержала досады. — Вы их выбросили?

Тишина.

— Василиса, где те журналы? — строго спросил Пичугин-Бенуа.

На него потолочная девушка отреагировала моментально:

— Их отдали в наш салон красоты. Там иногда случаются периоды ожидания, которое клиенты коротают за просмотром глянцевых журналов.

— Что за салон красоты? — спросила я. Противная невидимка опять мне не ответила, а олигарх-меценат, пожав плечами, объяснил:

— Сами понимаете, бывает необходимо срочно освежить стрижку, поправить маникюр, а то и в альфа-капсуле с полчасика полежать. Очень удобно, когда все это тут, рядом, быстро и в атмосфере приватности…

Я посмотрела на Ирку. На ее лице отчетливо отразилась пролетарская ненависть, но она поборола это недостойное чувство, закинув в рот одно за другим сразу три крошечных пирожных — как цветные таблетки от черной зависти.

— Анатоль, а можно нам заглянуть в ваш салон красоты? — Я обратилась напрямую к Пичугину-Бенуа, уже не надеясь на отклик высокомерной невидимки.

— Василиса, устрой это, — распорядился он.

— Конечно, — безропотно согласилась невидимка и тут же сменила тему, будто подчеркивая, что наше дело крайне незначительное. — Анатолий Петрович, прибыли шведы. Ждут в ромбовидном кабинете.

— Буду через минуту. — Пичугин-Бенуа поднялся, развел руками. — Увы, вынужден вас покинуть — дела, дела. И вечный бой, покой нам только снится!

Я заворочалась, пытаясь выбраться из слишком мягкого кресла, но олигарх-меценат остановил меня жестом:

— Допейте чай, я настаиваю.

Вежливый! Мог бы прямо сказать: «Доешьте пирожные. Их уже не так много осталось».

— Василиса все сделает.

С этими словами гостеприимный хозяин ретировался.

Ирка проводила его взглядом, закинула в рот очередное пирожное, хмыкнула и сказала:

— Представь, он сможет в старости рассказывать: «Было время, я бился со шведами!» — и все будут думать, что его молодость пришлась на семнадцатый век!

— Как думаешь, Василиса сама отведет нас в этот их салон? — Ирка посмотрела на потолок. — Или сработает как навигатор, подсказывая сверху: «Поверните налево… Пройдите сто метров вперед»?

— Если Василиса — живая девушка, у которой есть ноги, в чем, впрочем, сомневаюсь… — Я не успела договорить: на пороге как раз возникла вполне живая девушка.

И ноги у нее были, да еще какие! Их совокупной протяженности могла позавидовать Байкало-Амурская магистраль.

— Дамы, меня послала за вами Василиса, прошу за мной, — дежурно улыбнулась девушка-БАМ и отступила в коридор.

Мы выкарабкались из донельзя гостеприимных кресел и побрели к двери.

Просторы ВИП-офиса начинали меня угнетать. Вдруг подумалось, что девушка-посыльная не сумеет сберечь здесь свои супердлинные ноги: за год-другой сотрет их до стандартной длины в прогулках по бесконечным коридорам.

— Слушай, а как ты узнала картину Кружкина? — спросила я подругу, проходя мимо натюрморта с чаем и рыбой. — Легко и уверенно, будто опытный профессиональный искусствовед!

— Я узнала подстаканник на картине Кружкина, — со смешком уточнила Ирка. — Тот самый, который он легко и уверенно, как профессиональный ворюга, стырил в поезде, когда ехал с пленэра на Байкале. Мельхиоровый подстаканник со звездой, Вася еще покрасил ее алой эмалью, узнаваемая вещица!

Длинноногая девушка провела нас к неприметной двери без всяких опознавательных знаков, если не считать маленькой, размером со стандартную визитку, металлической карточки, врезанной в дерево на уровне глаз. На начищенном до блеска желтом металле чернели выгравированные цифры и буквы: «10 am — 5 pm».

— Время работы в двенадцатичасовом формате, — объяснила я Ирке. И спросила у нашей сопровождающей: — Тут трудятся специалисты из Великобритании?

С Пичугина-Бенуа сталось бы выписать себе барбершопера из Лондона.

— И с Филиппин, — невозмутимо ответила мне длинноногая девушка.

Она толкнула дверь, заглянула внутрь и позвала:

— Девочки, к вам от Василисы, принимайте!

Стало понятно, что среди сотрудников есть и русские.

В глубине помещения что-то стукнуло, брякнуло. Женский голос до отвращения льстиво напел:

— Иду-иду! — И наша сопровождающая, прощально кивнув, двинулась прочь.

Мы вошли в небольшую комнату с белыми стенами, в каждой из которых имелись двери, не снабженные никакими табличками.

Что за секретность, однако?

Почти все пространство этого маленького холла занимали три больших мягких кресла, очень похожих на те, из которых мы еле выкарабкались в персональном Эрмитаже Пичугина-Бенуа. Между ними подобием сердцевинки экзотического цветка помещался символический столик диаметром с десертную тарелочку.

Очевидно, чаем-кофе с пирожными тут не угощали.

— Здрасте, здрасте, я Алла Александровна, можно просто Алла. Вижу-вижу! — К нам вышла ухоженная дамочка в белом халатике необычного фасона — ультракоротком и с декольте. — Окраска, стрижка, масочка обязательно!

Она хищно посмотрела на меня, и я отшатнулась, спрятавшись за Ирку. Вот еще! Не дамся в руки незнакомому мастеру, даже если его рекомендует сам Пичугин-Бенуа.

Парикмахеры — это же страшные люди. Чего стоит одна их манера врать в глаза, обещая отрезать всего один сантиметр, а потом отхватывать сразу пять. Нет уж, Пичугин-Бенуа пусть рискует своим волосяным покровом сколько угодно, у него, если что, хватит денег на пересадку скальпа, а я себя поберегу.

Тем более что мне неведомо, какие цены в этом салоне красоты. Весьма вероятно, сопоставимые по высоте с Кукурузиной.

— Мы не за этим, — довольно холодно сообщила Ирка, прикрыв меня собой.

— На антицеллюлитный массаж? — Теперь дама хищно оглядела ее. — Или на прессотерапию?

Стоя позади подруги, я увидела, как покраснела ее шея.

Ирка весит сто кило, но весьма гармонично сложена и очень обижается, уловив намек на то, что она толстая.

— И не за этим! — уже откровенно сурово отрезала моя подруга.

Я высунулась из-за ее спины:

— Василиса прислала нас за журналами. «Артэль», помните? Они понадобились Анатолю… То есть господину Пичугину-Бенуа.

Я нарочно оговорилась, чтобы дать понять этой даме, что мы тут не просто так, случайно мимо проходили, а люди, которые на короткой ноге с большим боссом и порой захаживаем к нему в гости, хотя и нуждаемся в стрижке, окраске и массаже с прессотерапией.

— Мину-у-уточку…

Дама еще пару секунд с неприязненным недоумением глазела на нас, а потом удалилась за одну из дверей и вернулась с запрошенными журналами.

— Вот, пожалуйста.

— Большое спасибо.

Я поблагодарила и взяла журналы. Ирка молча шаркнула ножкой, но при этом насупилась, так что это больше походило на разгон быка в начале корриды. Я догадалась, что ей очень хочется нагрубить неделикатной даме, и поспешила увести ее из салона, в котором культивируют не только красоту, но снобизм.

Мы проехались в панорамном лифте — Ирка все еще молча кипела, и я пыталась отвлечь ее, настойчиво приглашая любоваться видами.

— Да видала я их всех… — Мы вышли, и сердитая подруга оглянулась на стеклянную башню. — В хрустальном гробу в белых тапках!

— Спокойствие, только спокойствие. — Я увлекла ее на лавочку с видом на залив — чтобы Кукурузина осталась у нас за спиной и не мозолила глаза и нервы. — Хочешь пиццу? — спросила, я прекрасно зная, каков лучший способ умиротворить подругу.

— Откуда здесь пицца? — Ирка попыталась снова оглянуться на башню, но я приобняла ее, и она только дернула плечом. — Они тут небось одними рябчиками в белом вине питаются и роллами из рыбы фугу.

— И вкусными маленькими пирожными, — напомнила я, чтобы освежить приятные воспоминания. — А пиццу сюда можно заказать, я видела, люди так делают. Курьер доставит минут за двадцать. Давай закажем?

— А давай! — Подруга предсказуемо повеселела.

Я сделала заказ, и в ожидании доставки мы принялись листать добытые журналы.

Выглядели они солидно: бумага плотная белая, текст на двух языках, иллюстрации красивые и стильные. Пресловутое интервью Марфиньки нашлось в мартовском номере. Я было хотела начать его читать, но Ирка торопилась посмотреть фотографии и первой заметила непорядок:

— Ой, а тут страница вырвана!

— Вырвана с мясом, — уточнила я.

— Интересно, что такое было на ней, если кому-то захотелось ее выдрать? — задумалась подруга.

Я пролистала журнал и озадачилась:

— Тут нет того фото, о котором говорила тетушка: где Марфинька, похожая на кого-то из персонажей Климта, стоит на фоне книжного шкафа в Синей комнате. Значит, ее портрет помещался на той странице, которую вырвали.

Мы переглянулись, и Ирка, поцокав языком, как козочка копытцами, завистливо и восхищенно заметила:

— Ей же восемьдесят шесть! И до сих пор у нее есть фанаты!

— Думаешь, страницу с портретом мадам Зарецкой вырвал поклонник?

— А кто же еще? Ненавистник, что ли? Нарисует на фотографии круги мишени и будет бросать в нее дротики? — насмешливо предположила подруга.

— Это вряд ли, — согласилась я.

А Ирка призналась:

— Мне очень захотелось увидеть тот портрет. Говоришь, Марфиньке присылали превьюшку фото? Надо попросить показать нам.

Тут пискнул мой смартфон: подъехал курьер с заказанной пиццей. Я сбегала ее забрать, а когда вернулась к подруге, оставшейся сидеть на верхней ступени-лавочке амфитеатра, увидела, что она снова надута, как аэростат, и напряжена, как высоковольтная линия.

— В чем дело? — Я поставила на лавку между нами коробку и подвинула ее к Ирке: открывай, мол.

— Глянь-ка, мымра салонная вышла в народ. — Подруга кивнула на набережную под нами.

Я посмотрела в указанном направлении и увидела знакомую даму в кокетливом белом халатике. Как там ее? Алла.

Она стояла спиной к нам, лицом к тому, кого я не могла увидеть, но позади этого человека тянулась зеркальная стена ограждения, отражающая фигуру в черном.

— Не иначе, покурить выскочила, — предположила Ирка.

— Сомневаюсь. Если в башне даже салон красоты имеется, неужели курилок нет? Скорее, Алле просто понадобилось встретиться с тем, кто не может пройти в башню. Жаль, без бинокля не разглядеть…

— Зачем же без бинокля? Держи. — Рука подруги нырнула в сумку-самобранку и безошибочно нашла там нужный предмет.

— Мерси! — Я поднесла к глазам бинокль, а дама в белом как раз оглянулась, и я смогла увидеть выражение ее лица — напряженное и озабоченное. — Похоже, у них не дружеская встреча. Приятную беседу с такой миной не ведут.

Алла сунула руку в карман халатика, и Ирка заволновалась:

— Смотри, смотри! Что там у нее?!

Если бы не бинокль и зеркальная стена, я бы не увидела, но в отражении разглядела:

— Деньги! Красные купюры.

— Пятитысячные! — Ирка взволнованно заерзала на лавке, чуть не спихнув на землю коробку с пиццей, все еще не открытую. — Так и знала, что цены на парикмахерские услуги у них заоблачные.

— Не о том ты думаешь, — упрекнула я ее, крепче прижимая к глазам бинокль. Очень хотелось рассмотреть человека, которому дама в белом отслюнила три банкноты, но даже наличие оптического прибора не позволяло это сделать. С фасада эту персону закрывала от меня парикмахерша, а тыл ее, отраженный зеркалом, был недостаточно выразительным: черные брюки, темная рубашка…

Хотя на затылке что-то краснело.

Я покрутила бинокль, настраивая фокус, и увидела красную пластмассовую гвоздику.

Пиццу мы так и не съели.

Помчались вдогонку за уходящей дамой в черном с верхнего яруса амфитеатра, прыгая через ступеньку и рискуя сверзиться и покатиться кубарем, и все равно потеряли ее из виду.

Запасливая Ирка все-таки прихватила с собой квадратную коробку и потом не знала, куда ее деть: в сумку-самобранку та не помещалась, в руках мешала.

Я на бегу одним глазом высматривала даму в черном, а другим косила на подругу: вот смех и грех! С суровой раскрасневшейся физиономией, растрепавшейся рыжей косой и большой квадратной коробкой, установленной под высокой грудью параллельно земле, Ирка выглядела комично. Точь-в-точь сельская дева, со всех ног бегущая встречать хлебом-солью приехавшего барина.

Она еще пыхтела как самовар и пыталась рассуждать:

— Это точно твоя бомжиха!.. Крошечка Гаврошечка!.. Кто б еще спроворил себе заколку из искусственного цветка, это же эксклюзивный аксессуар…

Я даже не пыталась спорить. Во-первых, берегла дыхание. Во-вторых, в принципе, была согласна со сказанным.

Дама в черном с гвоздикой в волосах очень походила на Соню по прозвищу Гаврош — мы недавно видели ее именно в таком наряде!

Хотя лица этой дамы я, признаться, не разглядела. Даже вывод о том, что это женщина, а не мужчина, сделала исключительно на основании прически.

Пока бежали к метро, предположив, что наша Гаврошечка, если то была она, отправится к месту свершения своих скромных трудовых подвигов, Ирка выговорилась, успокоилась и у входа на станцию наконец замедлила шаг.

Гаврошечки мы не увидели.

Сдув со взмокшего лба локон, Ирка с легким удивлением вопросила:

— А чего мы бежим-то?

— Хороший вопрос! Тебе бы им задаться до начала марафона! — Я придержала для подруги с ее коробкой тяжелую дверь.

— Не преувеличивай, полтора километра — это никакой не марафон. — Ирка машинально обмахнулась коробкой, и остывшая пицца стукнулась о картонную крышку, как фанерка. — Эх, только зря еду перевели… — расстроилась она.

Я вытащила из сумки журнал и помахала им перед ее разгоряченной физиономией, как веером:

— А вот и не зря. Мы кое-что узнали…

— Что?

— Обсудим чуть позже, — пообещала я, вернула в сумку журнал и достала из нее телефон. — Алло? Привет, дорогая, ты где сейчас?

— У себя дома, конечно, где же еще? — Тетушка сразу заволновалась. — Или ты забыла, что я жду вас к обеду?! Только не говори мне, что планы поменялись и вы не придете, я нажарила котлет, как на роту солдат!

— Вот и прекрасно, мы скоро будем! — успокоила я ее.

— Очень голодные! — сунувшись к трубке, добавила Ирка, окончательно умиротворив старушку.

Через полчаса мы уже скреблись в ее дверь. Звонок не трогали: он лишен права голоса с той поры, как у нашего священного животного было диагностировано расстройство нервной системы. Тетушка лишила сигнальное устройство электропитания, чтобы не травмировать нежную психику своего котика внезапными резкими звуками. Теперь приходящим гостям даже громко стучать не велено!

Открыл нам сам Волька. Он давно научился поворачивать защелку замка и с легкостью дотягивался до дверной ручки. Только цепочку еще снимать не умеет — недостаточно развил мелкую моторику.

— Привет, оглоед! — добродушно бросила я коту.

— Ми, — буркнул он в ответ, не спеша отдаляться от двери, потому как в нее вслед за мной вошла Ирка с ароматной коробкой.

«Милости просим», вот что означала кошачья реплика без учета интонации. С учетом ее смысл менялся на строго противоположный. Нажаренные тетушкой котлеты Волька не желал делить ни с ротой солдат, ни с родней и друзьями своей хозяйки.

Наглая серая морда, что тут скажешь.

— Привет, привет! Мойте руки и садитесь к столу! — засуетилась при нашем появлении тетушка.

Это у нее непроизвольная реакция на гостей. Она только и ждет, кого бы накормить и приветить. Иногда я думаю: интересно, спроектированные в КБ под руководством нашей милой старушки подводные лодки так же радостно оживлялись, выявив потенциальные цели?

Мы с подругой переместились из прихожей в большую комнату, выполняющую разом функции гостиной-спальни-кухни-столовой. У этого помещения довольно сложная конфигурация, позволяющая зонировать разные углы-закутки. В старых домах на Петроградке это обычная история.

Тут же выяснилось, что на котлеты были званы не только мы: за столом уже восседала в меру принаряженная Марфинька. Кот тоже запрыгнул на стул и устроился на нем с гордым видом свадебного генерала. Тетушка погрозила ему пальцем, но не прогнала. Серый разбойник из своей хозяйки веревки вьет.

— Что это у тебя, дорогая? — Не по годам зоркая Марфинька моментально заинтересовалась коробкой в руках Ирки.

Тетушка выразительно кашлянула.

— Мы это не ели! — поспешно заявила я.

Ирка виновато ойкнула и запоздало спрятала коробку за спину.

Тетушка кашлянула снова.

— Ну да, хотели съесть, — призналась я. — Но обстоятельства нам помешали.

— Большое за это спасибо тем обстоятельствам, — съязвила тетушка. — Дай сюда! — Она решительно забрала у Ирки коробку, откинула крышку и необыкновенно выразительно выдохнула: — Фу-у-у!

Такое «Фу-у-у!» могла выдать многоуважаемая ведьма, получившая вместо клубка первосортных болотных гадюк моток никчемного шпагата.

Насмерть остывшая пицца и вправду выглядела неаппетитно. Как круглая дощечка, покрытая желтой резиной застывшего сыра и инкрустированная подсохшей колбасой.

— И куда это теперь? — Тетя Ида с намеком оглянулась на мойку с мусорным ведром под ней.

— Мне-е-е! — решил вопрос кот.

Он потянулся, подцепил когтем колбасный кружок, вздохнул — мол, жертвую собой ради вас, человечки! — и канул со своей добычей под стол, где без промедления зачавкал с нескрываемым удовольствием.

Ирка тоже вздохнула, забрала у тетушки открытую коробку и сунула ее под стол. Довольное чавканье сделалось громче.

И у кого тут, напомните мне, депрессия? Кто страдает от апатии и безразличия?

— Котлеты! — Избавившись от презренной пиццы, тетушка вспомнила о правильном питании. — Кому с пюре, кому с салатом?

— Кому с салатом и пюре. — Проголодавшаяся Ирка добавила свой вариант.

Мы вымыли руки, расселись и принялись за еду, помалкивая, как того требует тетя Ида, чей кодекс правил поведения за столом допускает только восторженное мычание и просьбы добавки.

За котлетами с салатом и пюре последовал компот с пышками, и наконец я почувствовала, что мне дышать трудно: так наелась!

Из-под стола уже доносилось не удалое чавканье, а богатырский храп. Кот благополучно перешел к следующему пункту программы — послеобеденному отдыху.

Это означало, что уже можно заводить разговор.

— Мы были в башне у Пичугина-Бенуа, — начала я.

— Гадкий мальчишка! — покривилась Марфинька.

— Богатенький Буратино, — то ли согласилась, то ли возразила Ирка. — Представьте, у него прямо в офисе свой салон красоты!

— И там мы взяли журналы «Артэль», — поспешила продолжить я, чтобы присутствующие не отвлеклись на вечно интересную некоторым тему красоты и богатства. — Включая тот, что с вашим интервью.

— Как замечательно! — Марфинька ударила в ладоши. — Где же он, дай посмотреть!

Я выудила из сумки, повешенной на спинку стула, нужный номер и вручила его героине.

— Ах! Тут отсутствует страница! — Марфинька огорченно понурилась.

Я покивала:

— Вот именно. И это как-то подозрительно, не находите?

— Ах, оставь! — Марфинька тут же горделиво распрямилась. — Было время, сотни мужчин мечтали получить мое фото! Неужели ни одного не осталось?

— В самом деле, бывают же долгожители. — Ирка хотела польстить престарелой кокетке, но сделала только хуже.

Бестактный намек на возраст Марфиньку разгневал. Ее щеки покраснели, ноздри затрепетали, рот приоткрылся.

— Вполне возможно, это сделал ваш поклонник, — поспешила сказать я, не дожидаясь взрыва.

Марфинька выдохнула и что-то негромко забормотала.

— Мы просто не можем оценить красоту утраченной иллюстрации, потому что не видели фото, — примирительно добавила я. — А вам же присылали превью? Можно его посмотреть?

Продолжая недовольно бубнить, старая актриса потыкала пальчиком в свой вполне современный смартфон и показала портрет:

— Вот! Ну, разве не хороша?

— Хороша, — согласилась я.

— Даже слишком, — снова ляпнула Ирка. — Как так, у вас тут лицо без единой морщинки, такой серьезный фотошоп?

— Ну что ты, детка, — поторопилась вмешаться тетушка, пока Марфинька опять не разобиделась. — Это же превью — снимок без всякой обработки! Просто Марфа перед съемкой мужественно претерпела пытку молодостью.

— Это как?! — Теперь и я заинтересовалась.

— Как Жора Юматов в «Офицерах». — Марфинька легонько похлопала себя по щекам. — Вы не знали? Он там играл роль юноши в сорок четыре года. Ему заплетали тугие косички и закрепляли их на затылке под буденовкой, а лицо, чтобы убрать морщинки, мазали сырым яичным белком.

— Морщинки убираются белком? — Ирка недоверчиво моргнула.

— А вы не знали? — Мадамы переглянулись. — У нас в театре все пользовались этим средством, нужны всего лишь хорошие свежие яйца. — Марфинька пожала плечами. — Как же еще быстренько омолодиться, если вдруг понадобится?

Ирка, которая уже пару раз заговаривала о ботоксе, помрачнела и с укором посмотрела на меня.

А я что? Тоже не знаю всех секретов наших мадам, они же выдают их по чайной ложечке.

— Так, я на рынок. Куплю хороших свежих яиц. — Ирка решительно встала.

— Вместе пойдем. — Я тоже поднялась.

— Девочки, девочки, погодите, мы же еще не обсудили…

— Позже. — Я решительным жестом остановила тетушку.

— После того, как и мы отважно претерпим пытку молодостью, — с некоторым вызовом добавила Ирка и потащила меня к двери.

Мы купили домашних куриных яиц, а еще клубники и голубики, после чего мне, по-хорошему, надо было ехать домой, пока ягоды свежие. Но испытать чудодейственную силу яичного белка хотелось немедленно, а до дома я без машины добралась бы только через полтора часа. Плюс дома сидели мои любимые мужчины — муж и сын. Вообще-то они были заняты удаленной работой, но с удовольствием отвлеклись бы от нее, чтобы сначала обозреть меня в белковой глазури, а потом оборжать.

У меня очень жизнерадостные мужчины, они никогда не упускают случай повеселиться. Это у нас семейное.

По совокупности факторов напрашивалось единственно возможное решение: возвращаться к тете Иде на Петрагу и там проходить пытку молодостью под наблюдением и руководством опытных мастеров такого рода заплечных дел.

В ход пошли сразу четыре отборных яйца: Марфинька с тетушкой пожелали показать нам весь процесс на личном примере.

Кот сунулся было под руки, выразил недоумение и неудовольствие фактом бессмысленного перевода харчей, от масочки на морду собственного мехового лица с негодованием отказался, сел в углу и уже оттуда таращился на нас круглыми совиными глазами.

Недоверчивое изумление, написанное на кошачьей физиономии, я объяснила себе фантастическим результатом косметической процедуры. Лица под слоем белка в самом деле сделались гладкими и блестящими, как у пластмассовых кукол!

Но и сидеть нам пришлось а-ля пупсы — замерев и даже не разговаривая, чтобы белок схватился. Возможно, именно это так впечатлило кота. Он привык к живым людям, а оказался в компании персонажей музея мадам Тюссо.

Первой не выдержала Ирка. Она, не глядя, нашарила в сумке, оставленной на соседнем стуле, пудреницу, щелкнула ею, посмотрелась в зеркальце и с заметным трудом — маска сильно стягивала лицо — выговорила:

— А ведь работает!

Я и без зеркальца, по лицам окружающих видела, что эксперимент удался. Мадамы помолодели лет на двадцать!

— Жаль, эффект не очень стойкий, — посетовала тетушка, встала из-за стола и пошла в ванную — умываться. — И кожу стягивает очень неприятно.

— Красота требует жертв, — назидательно сказала ей в спину Марфинька. Подождала возражений, которых не последовало, и продолжила миролюбиво: — Но кожу в самом деле тянет, не лицо, а барабан. Еще этот блеск, из-за него сложно сделать хорошую фотографию: лоб, щеки, нос засвечиваются. А если пройтись пуховкой, пудра быстро скатается, и тогда уже точно только умываться, иначе вид такой, будто лицо обгорело на солнце и облезает.

— В общем, средство по-своему эффективное, но для особого случая, — резюмировала я и тоже пошла к умывальнику.

Пока я плескалась, добрая тетушка вызвала мне такси, заботясь о том, чтобы мои мужчины поскорее получили свой ягодный десерт.

Клубника и голубика добрались до дома в лучшем виде, были встречены с радостью и съедены с аппетитом.

Только ближе к вечеру я вспомнила, что мы с подругой так и не обсудили информацию, которую добыли в набеге на хрустальный замок Пичугина-Бенуа.

«Ладно, это не к спеху», — подумала я.

А события тем временем продолжали развиваться…

Тетка Бэлла приехала внезапно и без предупреждения.

Если бы она хоть намекнула, что собирается к ним в гости, дед и бабка наверняка досрочно отбыли бы на дачу, и Мишка мог бы напроситься с ними, а не сидеть в городе, из-под палки посещая летнюю Школу юных программистов, в которую его загнал отец.

Не то чтобы Мишка был решительно против программирования, просто какая школа летом?! Это не забота о ребенке, а издевательство над ним!

Единственным плюсом летней школы было ее местоположение: в самом центре, недалеко от дома деда с бабкой. Отбыв повинность на занятиях, Мишка шел к старикам — по официальной версии, обедать и отдыхать. Обедать-то он обедал, а вот потом не спал, как простодушно полагали бабка с дедом, а занимался любимым делом — играл в смартфоне. «Спалить» его было некому. Дед и бабка — Геннадий Анисимович и Валентина Максимовна — и сами неукоснительно придерживались установленного распорядка дня, важно называемого моционом, и любимого внука считали убежденным сторонником правильного режима. Заглянуть к нему в комнату в «тихий час» и проверить, чем он там занят, им и в голову не приходило.

У стариков вообще была строгая установка: интересоваться только собственными делами, в чужие не лезть.

— Такие они деликатные люди, — объяснял папа, но отчего-то при этом морщился.

У Мишки было смутное подозрение, что не в одной деликатности дело, но сформулировать его не мог, да и не пытался. Он деда и бабку любил, они его обожали — что еще нужно для мирного сосуществования?

А тетка Бэлла опять свалилась как снег на голову, порушив заведенный порядок.

Звонок заверещал, запел, залился соловьем, выдал бравурную трель на три минуты — Мишка как раз углубился в игру, не мог оторваться и открыть дверь, а старики, по своему обыкновению, ушли прогуляться перед ужином. По этой долгой трели Мишка и понял: тетка Бэлла приехала. Кто б еще так нещадно терзал разнесчастный звонок!

— Здорово, дед Михей!

Тетка Бэлла уронила чемоданы, раскинула руки — бросайся, Мишка, в объятия!

Ага, в них попробуй не броситься. Тетка Бэлла сама ка-ак накинется, закружит, затормошит, защекочет!

— Ты снова вырос, дед Михей! Папку небось перегнал уже? — Покружив, потормошив, пощекотав, потискав и разлохматив Мишку, тетка подхватила свои чемоданы, — сразу видно, тяжеленные, — затащила их в прихожую, шумно выдохнула, сбросила туфли и весело гаркнула:

— Есть кто дома? Хозяева!

— Пятый час, — напомнил растрепанный Мишка, глянув на часы в углу прихожей.

— Не продолжай, дед Михей! — Тетка Бэлла остановила его, вскинув руку семафором. — Знаю, помню: вечерний променад, пышки, кофе с цикорием и сгущенкой! Так?

— Так! — Мишкины губы расползались в улыбке, которую он даже не пытался скрыть.

Тетка умела это: ворваться, взбудоражить всех вокруг, перевернуть с ног на голову. У нее выходило, что порядок — это глупость, режим — зло, привычка — нелепость, а невмешательство в чужие дела — настоящее преступление.

Нравилась Мишке тетка!

А дед и бабка не могли с ней ужиться. День-два — и бежали, как зайцы, отсиживались до отъезда шумной гостьи на даче.

На самом деле тетка Бэлла была женой младшего брата деда, точнее, вдовой. Муж ее умер еще до рождения Мишки, тетка одна вырастила их единственного сына, а теперь Ванька был курсантом военного училища в Питере. Жил, как положено, в казарме, куда тетке ходу не было, а потому квартировала она в свои частые приезды у родни.

— Значит, так, дед Михей, слушай мою команду! — Тетка, генерал в юбке, едва скинув плащ, принялась распоряжаться. — Этот чемодан в кухню волоки, там икра щуки и вяленая таранка, перегружай в холодильник, только не разворачивай, а то все рыбой провоняет. Потом тащи швабру и тряпку, я переоденусь — и будем уборку делать. Опять у вас все пылью заросло, чем вы тут дышите — непонятно, дед небось кашляет уже.

— Завтра Даша придет, все помоет…

— Ой, знаю я, как ваша Даша моет! — Тетка презрительно отмахнулась, подхватила чемодан поменьше и потопала, сильно кренясь набок, в комнату для гостей.

Вообще-то там сейчас Мишка обретался, но перспектива остаться без собственной комнаты не пугала.

Все равно при тетке ни у кого тихого угла не будет, у нее с деликатностью очень плохо. Она всюду суется и всем интересуется.

— Где тряпка, дед Михей? — Тетка вышла из комнаты в шортах-бермудах и футболке, на ходу затянула на затылке углы косынки.

Дедом Михеем она называла его с момента знакомства. Тогда Мишке было не больше года, и, сидя на горшке, он кряхтел как старичок.

Геннадию Анисимовичу и Валентине Максимовне это прозвище внука очень не нравилось, а Мишка против него не возражал. Дед Михей из Питера — забавно же. Почти как дядя Федор из Простоквашино.

Часу не прошло, как неукротимая тетка покончила с уборкой квартиры и, не растратив запасов термоядерной энергии, вышла с ведром и тряпкой за дверь. Останавливать ее было бессмысленно, Мишка и не пытался. Знал уже: тетка Бэлла не успокоится, пока лестницу в парадной не отмоет.

Еще и подоконники протрет, и даже двери чужих квартир, и коврики у порогов вытряхнет. Ну нет у нее никакой деликатности!

— А чем это, дед Михей, так воняет? — пошмыгав носом, спросила неделикатная тетка. Еще и голос повысила, чтобы ее на всех этажах было слышно.

Вот дед и бабка никогда бы так себя не повели! Воняет чем-то? Что ж, бывает, дело житейское. «Нас это как-то касается, Валечка?» — спросил бы бабку дед. «Нас это никак не касается, Геночка», — заверила бы деда бабка. И все, вопрос исчерпан. Возвращаемся в свою квартиру, запираем дверь, тихо-мирно живем по устоявшемуся режиму.

А тетка Бэлла ведро поставила, тряпку в него кинула, а сама аж пополам перегнулась — за лестничные перила опасно свесилась да как гаркнет, глядя вниз:

— А ну, стоять, бояться! Кто такие, почему морды в масках, чем так гнусно воняем?!

Мишка даже понять не успел, на кого она вызверилась. Снизу затопали, хлопнула тяжелая наружная дверь — и стало тихо. Только запах противный как будто усилился.

— Ну что за порядки у вас тут? — Тетка оглянулась на Мишку и фыркнула, как лошадь. — Предупреждали хоть, что будут обрабатывать, нет? Объявление вешали?

— Не видел…

— Не видел, не слышал, не знаю! — сердито передразнила его тетка. — Тьфу на вас! И на коммунальщиков ваших, или кто это был — санэпидстанция? Мышей и тараканов вместе с людьми потравят, бестолочи… А ну, живо в квартиру иди, дед Михей, и распахни там все окна настежь, нужно немедленно проветрить ваш подъезд…

— У нас парадная, — заметил Мишка не без ехидства.

— Да хоть эстрадная! — Неделикатная тетка подпихнула его коленом под зад. — Делай, что велено, а то старики наши вернутся — и полягут от этой вони, много ли им надо, болезным… И бабка эта, пижонка, что с первого этажа, кони двинет, а мы с тобой виноваты будем.

— А мы-то чего? — не понял Мишка.

— А кто же, дед Михей, если не мы? — искренне удивилась неделикатная тетка.

— У нас опять ЧП. — Ирка позвонила поздно вечером, когда я уже собиралась ложиться спать. — У Марфиньки в доме без предупреждения травили то ли грызунов, то ли насекомых, навоняли какой-то дрянью — хоть противогаз надевай! Формулировка не моя, так сказала соседка сверху.

— Валентина Максимовна? — не поверила я. — Это она предупредила? Удивительно. Они с супругом живут по принципу «Моя хата с краю, ничего не знаю» и никогда ни во что не вмешиваются. Сидят в своей хатке тихонько, как мышки… уже насмерть потравленные.

— Ты что-то путаешь. Соседку зовут Бэлла, и она крайне неравнодушная гражданка. Велела Марфиньке не возвращаться домой до завтра и проветривает подъезд с помощью вентилятора.

— Парадную.

— Да хоть виноградную. Короче, мы все ночуем у твоей тети, кот в шоке. Ходит, вякает, похоже, жалуется на перенаселенность.

— Понимаю его. Марфинька в больших дозах утомительна, — посмеялась я.

— Не то слово! Я сама убежала из дома и звоню от Васи. Кстати, он передает тебе привет.

— И ему мой передай, — для хорошего человека привета не жалко.

— Слышит, он тут рядом. Работает, плюется.

— Плюется почему? Работать не хочет? — спросила я с невольным сочувствием.

Многие думают, что творчество — это одно сплошное удовольствие. Чистая незамутненная радость и божественное наслаждение. Ага, понаслаждайся-ка, когда за кисть или перо совсем не хочется браться, а сроки сдачи очередного шедевра поджимают.

— Конечно, не хочет! Знаешь, над чем он сейчас работает? Малюет картину той дамочки.

— Эле-О! — норы?

— Точно. А там такая картина — плакать хочется. Прислать тебе фото? Я уже щелкнула.

— Не надо фото, я хочу это увидеть своими глазами.

— Понимаю, тогда я пока своими словами. История такая: Элеонора дружит с какой-то важной дамой, высокой чиновницей.

Фоном что-то забурчал Кружкин. Ирка, видимо, приняла поправку:

— Ну, как дружит? Активно подлизывается. А важная дама, хоть и высокая чиновница, не хочет остаться в истории очередной скучной бюрократкой, поэтому написала книгу.

— Да что ты говоришь? — Мне стало грустно.

Все, все кинулись писать книги. И ничего бы в этом не было плохого, если бы не возмутительная профанация писательского дела. Интернет забит объявлениями: «Книга под ключ за месяц!», «Напиши за неделю!», «Вы еще не издали свою книгу? — Тогда мы идем к вам!»

— Ой, тут такая книга, ты бы видела. — Ирка захихикала. — На каждой странице — малюсенький текстик и фотоиллюстрация к нему. А на фото в уголочке время и дата, когда был сделан снимок: для пущей убедительности, я полагаю. И вот как раз одно такое фото наша Элеонора хочет превратить в картину для подарка чиновнице-писательнице.

— А что за текстики? — Фото меня интересовали мало.

— А я зачитаю тебе, слушай. — Подруга откашлялась и уныло-многозначительно произнесла: — «Было раннее утро…»

— Лирично, — сухо вставила я.

— «Я ехала на службу в машине с водителем…»

— А вот это плохо, широкой публике не понравится, — прокомментировала я.

— «Смотрела в окно и думала: “А ведь жизнь почти прошла…”» Это всё! — Ирка дочитала, ненатурально всхлипнула и искренне захохотала.

Снова забурчал Кружкин.

— Вася упрекает меня, — передала подруга. — Говорит: тебе весело, а я страдаю. Мне, говорит, тут нечего рисовать. Я, говорит, стеснен оковами чужой банальности.

— Как это — нечего рисовать? — не поверила я. — Вась, а, Вась!

— Он тебя слышит.

— Вася, ты что, тут же настоящая трагедия! — Меня тоже разбирал смех, но не хотелось обижать неуместным весельем друга-художника. — Ты вникни в текст: это же практически монолог Марии Антуанетты, которую везут на казнь!

Кружкин снова забубнил, но уже заметно мажорнее.

— Он говорит, ему нравится такой подход. Тут на фото развевающийся белокурый локон, окно машины и улица за ним. Вася уже придумал, что мазнет по локону алым и спрячет в красках рассвета ма-а-аленькую окровавленную гильотинку, будет очень символично.

— И простому народу понравится, — напророчила я.

Мы еще немного поболтали ни о чем, пожелали друг другу спокойной ночи и расстались, условившись завтра встретиться у тети Иды.

А утром тетушка прислала эсэмэску: «СРОЧНО приезжай к Марфе».

А следом — вторую, явно предупреждая мой звонок: «Не телефонный разговор».

Писать капслоком — моветон. Уж если тетушка, истово радеющая за соблюдение приличий, набрала свое «срочно» заглавными буквами, значит, ситуация экстраординарная.

Рассудив так, я затребовала подкрепление и потащила с собой на Петроградку мужа.

Вырванный с корнем из Интернета, где у него всегда масса важных дел, Колян ворчал, что я наверняка преувеличиваю и драматизирую, и взирал на реальность, данную нам в ощущениях, с легкой брезгливостью.

В Интернете у него не бывает косого дождя с ветром и коварно плюющихся холодной водой шатких каменных плит под ногами. В реальности были и дождь, и ветер, и лужи, и выворачивающийся зонт, и острые локти пешеходов, конкурирующих за место на тротуарах — в старом центре они огорчительно узкие.

Уже на подходе к дому Марфиньки мы разминулись с тревожно завывающей каретой скорой помощи, и только тогда Колян перестал бурчать, выражая недовольство внезапной прогулкой: тоже забеспокоился.

Дверь нужной нам парадной — невиданное дело! — была открыта настежь и надежно подперта большим обломком кирпича. Моя тревога достигла пика, и по ступенькам я, хрупкая интеллигентная женщина, взлетела быстрее, чем мой хорошо тренированный двухметровый супруг. Впрочем, он нагнал меня у порога квартиры старой актрисы.

Открыла нам незнакомая женщина — крепкая тетенька с гулькой, как у фрекен Бок, и в таком же фартуке. В одной руке у нее был вентилятор, и это настолько сбило меня с толку, что я забыла поздороваться. Муж за моей спиной издал странный сдавленный звук, и я на всякий случай несильно пихнула его локтем в живот — еще ляпнет сейчас: «Здрасте, фрекен, а Карлсон выйдет?» И это будет ужасно глупо — как же он выйдет, если домомучительница его уже на запчасти разобрала!

Женщина молча кивнула нам и шагнула вперед. Мы расступились, дали дорогу ей, пропеллеру, тянущемуся за ним шнуру удлинителя, и несколько секунд наблюдали, как она устанавливает вентилятор на лестничной площадке. Потом деловитая женщина гаркнула:

— Ириш, включай!

Прибор загудел, а его лопасти закрутились.

Тут только я осознала, что на лестнице неприятно пахнет какой-то химией.

— Заработал? — В прихожую высунулась Ирка, тоже опустила приветствие, быстренько похвалила нас и увлекла в квартиру: — Пришли, молодцы! Заходите.

Я спешно сбросила туфли, оскальзываясь на гладком паркете, промчалась по коридору, взволнованно оглядела компанию в гостиной и не поняла:

— А кто же уехал на скорой?

И Марфинька, и тетя Ида были на месте. Сидели бок о бок на диване, который похож на быка — похитителя Европы, и выглядели как-то кисло.

— Зришь в корень! — снова похвалила Ирка, подойдя из-за спины и протолкнув меня в комнату.

Я села в одно свободное кресло, Ирка — в другое, Колян опустился на свободный край дивана. Я немного подождала, не присоединится ли к нам незнакомка в фартуке, но она не явилась. Тогда я глубоко вдохнула, посмотрела на мужа — он кивнул мне: мол, начинай! — и очень. Очень, ОЧЕНЬ, спокойно спросила:

— Вот какого фига, а?!

— Прости, — повинилась тетушка. — Мне нужно было выражаться яснее, но сначала было некогда, а потом я забыла, потому что все так закрутилось…

— Как вентилятор, — тихо и ехидно подсказал мой муж.

— Тут человека отравили! — бухнула Ирка, как всегда, без всякой деликатности, зато строго по существу.

— Прям тут? — Колян выразительно огляделся и принюхался. — А чем это пахнет?

— Еще один очень хороший вопрос! — Добрая Ирка и его похвалила. — Никто пока не знает, но мы уже успели выяснить, что никакие городские службы не проводили в доме ни дератификацию, ни десинзекцию. То есть ни грызунов, ни насекомых не травили.

— Тем не менее непонятные люди в масках вчера вечером распылили у нас в парадной опасную дрянь. — Марфинька потрогала нос кружевным платочком. — И какая-то гражданка, ночевавшая в подвале, отравилась! А мы ведь даже не знали, что у нас тут обосновались бомжи.

— Как отравилась? Надеюсь, не насмерть? — Я посмотрела на Ирку, потому что именно от нее можно было ожидать коротких ответов по существу.

— Пока неясно. — Подруга пожала плечами. — Но увезли ее в бессознательном состоянии.

— Дикая история, — пожаловалась Марфинька Коляну, развернувшись и доверчиво протянув к нему дрожащие ручки. Ей всегда приятнее общаться с мужчинами, чем с женщинами. — Непонятно кто, непонятно зачем распылил в парадной непонятно что, отравив непонятно кого непонятно насколько серьезно!

— Хорошо, что вы с Ираидой Львовной не пострадали. — Колян успокаивающе похлопал Марфиньку по руке, а перед этим отложил на деревянный подлокотник кресла какую-то штучку.

Я вытянула шею, чтобы увидеть, что там у него, и сузила глаза:

— Коля, где ты это взял?

— Это? — Муж снова поднял и повертел в пальцах помятый искусственный цветок. — Машинально подобрал в парадной. Случайно наступил, а оно так захрустело…

— Да ладно! — ахнула Ирка и испуганно посмотрела на меня. — Это то, о чем я думаю?

— Боюсь, что так…

Я потянулась, забрала у мужа красную пласмассовую гвоздику, повернула ее и продемонстрировала всем прикрученную к цветку заколку.

После обеда мадамы отправились в хозяйскую спальню, чтобы прилечь и отдохнуть, а мы втроем остались на кухне: решили устроить совещание.

Можно было похвалить меня за то, что я потащила с собой мужа (а его — за то, что он на это согласился): Коляну досталась роль Свежей Головы. Так в редакциях газет и журналов называют сотрудника, который не собирает материал для статьи и не пишет ее, но внимательно вычитывает — самым последним — непосредственно перед публикацией.

Мы взяли ручку и блокнот — у Марфиньки в кухне всегда лежит большой, разлинованный, с листами на пружинке.

— Ты будешь говорить, — сказала мне Ирка, — я — записывать, а ты, Коля, оценивать логику рассуждений.

— Оценивать — это я могу, — согласился Колян. — А можно мне еще чаю? Очень он тут вкусный, я оценил.

— Нам нужен кто-то четвертый, — пробормотала Ирка, выбираясь из-за стола, за которым уже устроилась с ручкой и блокнотом. — Тот, кто будет на побегушках.

Налив всем чаю (Коляну — сразу две кружки, чтобы надолго хватило), она вернулась на свое место, затейливо постучала ручкой по столешнице и напела:

— Там… там, там… тарадарадам! Там-там тарадарадам-там, там-там тарадарадамтам, там-там, там, тарадам, тарадам там-там! Там-там та-да-ам! — И на тот случай, если я вдруг не узнала музыку из телефильма с Ливановым в роли знаменитого сыщика, велела: — Вещайте, Холмс!

— Внимайте, Ватсон, — кивнула я.

— Минуточку! — забеспокоился Колян. — А я тогда кто?

— А какие варианты? — Ирка постучала ручкой по зубам. — Или инспектор Лестрейд — или миссис Хадсон!

— Тогда уж лучше инспектор, бабуль у нас хватает.

— Вы будете слушать? — Я начала сердиться.

Ирка выразительными жестами зашила себе рот. Колян застегнул свой на молнию. Оба уставились на меня.

— Рисуй кружочек, — велела я. — Это будет точка отсчета: наш поход на болото. Там мы нашли труп Александра Попова по прозвищу Красная Шапочка, оказавшегося старым знакомым тети Иды.

Ирка нарисовала аккуратный кружочек. Полюбовалась им, закрасила. Пририсовала сверху крестик.

— Выразительно. — Я не то чтобы одобрила это художество, но критиковать не стала. — Рисуй дальше. Второй важный момент: не столь давней, как тетушка, знакомой Красной Шапочки оказалась гражданка без определенного места жительства Соня, фамилию не знаю, по прозвищу Гаврош.

Ирка нарисовала второй аккуратный кружочек, секунду подумала и не закрасила его, но заштриховала. Крестик лепить не стала, изобразила вместо него вопросительный знак.

Я сделала себе зарубочку на память — позвонить в больницу и узнать, как там Соня, — а потом продолжила:

— Идем дальше. Мы отправились в Кукурузину за журналом с интервью Марфиньки и увидели, как дама, которая нам его отдала, встречается с той же Соней Гаврош…

— А вот не факт! — заспорила со мной Ирка. — Мы не уверены, что это была Гаврошечка, потому что не видели ее лица, разглядели только пластмассовую гвоздику на затылке. Мы даже не уверены, что это была женщина…

— Мужчины в наших широтах редко отращивают длинные волосы и скрепляют их декоративными заколками, — напомнила я.

— А вот в Японии до сих пор носят тёнмагэ — традиционную прическу самураев, для которой волосы на макушке выбриваются, а оставшиеся собираются в пучок и закрепляются, — донеслось от двери.

— А вот и миссис Хадсон! — Колян встал и галантно отодвинул стул для Марфиньки.

— Ах, не надо, не надо. — Она кокетливо отмахнулась, но все-таки позволила за собой поухаживать, села и бодро огляделась: — Чем вы тут заняты?

— Думы думаем. — Я оглянулась на дверной проем — не подошла ли миссис Хадсон‑2. — Спасибо за интересную информацию о японской прическе, я приму ее к сведению, но продолжим… Рисуй, Ира, третий кружок, я скажу по-другому: дама, у которой мы взяли журнал с интервью дорогой… миссис Хадсон, на наших глазах встречалась с кем-то в черной одежде и с заколкой-гвоздикой на затылке.

— Есть. — Ирка с удовольствием нарисовала третий кружочек, а к нему — разлапистый цветочек, не очень-то похожий на гвоздику.

— Наконец сегодня из подвала увезли бездомную женщину, которая носила самодельную заколку с пластмассовой гвоздикой, рисуй еще кружочек. — Я обвела участников совещания вопросительным взглядом. — Мне кажется или вырисовывается некая закономерность?

— Какая же? — простодушно заинтересовалась Марфинька.

— А такая: Гаврошечку эту тянет к нам как магнитом! — заключила Ирка. — Лен, я правильно поняла?

Я не успела ответить.

— Да не к вам, — сказал мой муж, Коля Свежая Голова. — К ним! — Он кивком указал на Марфиньку и потянул к себе блокнот с Иркиными художествами. — Смотрите, тут все так или иначе связано с Ираидой Львовной или Марфой Ивановной.

— Ах, как верно подмечено! — восхитилась Марфинька и изогнула шею, как лебедушка, присматриваясь к схеме в блокноте. — Ведь это я уговорила вас ехать на болото. И за моим журналом вы отправились в Лахта-Центр. И в моем доме в подвале отравилась эта бедная женщина.

— И в вашу квартиру кто-то залез, но испугался кота! — вспомнила Ирка и тут же пририсовала новый кружочек между вторым и третьим.

— Когда это? — озадачилась Марфинька.

Я вспомнила, что она не в курсе этой подробности, и внесла поправку:

— Кто-то пытался залезть, но его спугнули тетушка и ее кот.

— Это было, да. — Марфинька успокоилась. — И что теперь? Какой вывод?

— Да, Холмс, какой вывод? — поддакнула Ирка.

Я замялась. Вывода у меня не было.

Спас Холмса, что необычно, Лестрейд. Он встал, потянулся, повел шеей, разминая ее, и предложил:

— А давайте сходим в подвал? Может, там найдется то, что прояснит ситуацию.

— Ге-ни-аль-но! — восторженно прошептала Марфинька и подскочила со стула: — Я — переодеваться!

Уже удаляясь, она заботливо уведомила нас:

— Учтите, в подвале пыльно! — И зацокала каблучками по коридору.

Хорошо, что была белая ночь, иначе мне лезть в подвал не захотелось бы.

Несмотря на то что идею Коляна все приняли с одобрением и воодушевлением, с реализацией ее безобразно затянули.

Марфинька долго подбирала специальный наряд «для подвала», — готового комплекта в ее обширном гардеробе, как ни странно, не было. Разбуженная хлопаньем дверок и стуком ящиков тетя Ида тоже выразила желание присоединиться к экспедиции и задержала ее начало, серьезно озаботившись общей подготовкой и сбором снаряжения.

По ее мнению, в подвале были жизненно необходимы фонарики (а к ним запасные батарейки), веревка, фляжки с водой, топорик, нож, аптечка, спички и запас провианта на пару дней (с учетом правильного пятиразового питания). Пока мадамы все это собирали, наступило время ужина, пришлось его готовить и есть, потом мыть посуду…

В итоге в подвал мы пошли уже в девятом часу вечера, даже не позволив мадамам должным образом финализировать сборы. Ирка силой, как коня на скаку, остановила тетушку, которая металась по комнатам, бормоча: «А где же радиоприемник, точно помню, где-то он был…» По счастью, Марфинька вспомнила, что радиоприемник как раз в подвале. Это решило вопрос.

В подъезде было тихо, сумрачно — наружную дверь уже закрыли, кирпич из-под нее убрали — и почти не воняло, но тетушка все-таки заставила всех использовать средства для защиты органов дыхания. Мы послушно (уже устали спорить) надели медицинские маски.

Я искренне надеялась, что никто не войдет в подъезд во время нашего спуска по лестнице, и мы не посеем в рядах мирных граждан панику. Вереница людей с вещмешками и в масках, целеустремленно шествующих в направлении, указанном старой, еще прошлого века стрелкой с надписью «Бомбоубежище», вполне могла способствовать появлению пугающих слухов.

По счастью, нам никто не встретился. Из парадной можно попасть только в две квартиры — Марфиньки и соседей сверху, тихих старичков, которые крайне редко принимают гостей, да и сами выходят из дома нечасто, строго по собственному расписанию.

Еще из той же парадной можно спуститься в подвал, но из Марфинькиных объяснений у меня сложилось впечатление, что этим маршрутом никто из жильцов давно уже не интересовался.

— Лидочка по моей просьбе сносила туда лишние вещи, — припомнила старая актриса, — но когда это было, точно не помню.

Я уже и ее Лидочку почти не помнила — та служила у Марфиньки прислугой-за-все несколько лет назад, — а потому предполагала, что в подвале, куда давно уже не ступала нога человека, нас встретят сугробы пыли и кружевные полотнища паутины.

Ошиблась! Ни пыли, ни паутины в подвале не было.

— А здесь неплохо, даже уютно, — с недоверчивым удивлением отметил Колян, шагавший первым.

— Но все еще попахивает, — поморщилась тетя Ида. — Не снимайте маски, не хватало еще и нам надышаться опасной дрянью! Марфа, которая из кладовок твоя?

По обе стороны подвального коридора располагались дощатые двери. Я легко догадалась, за какой из них кладовка соседей сверху: за той, в которой два врезных замка и еще один навесной, закрепленный на широкой перекладине. Тихие старички и сами в чужие дела не лезут, и в свои никого не пускают.

— Кажется, моя — вот эта. — Марфинька без уверенности указала на дверь с одним врезным замком и сняла с шеи ключ на веревочке. — Проверим, если подойдет…

Ключ подошел, но это не имело никакого значения, потому что дверь оказалась не заперта, только плотно прикрыта.

Колян мягко отодвинул Марфиньку, снова шагнул первым, посветил фонариком и сообщил:

— А тут вообще красота, можно жить не тужить!

— Где-то справа на стене должен быть выключатель, поищи, — попросила его Марфинька, подслеповато щурясь.

Колян размахивал фонариком, как световым мечом, луч рисовал во тьме сложные геометрические фигуры — что-то разглядеть тому, кто не джедай, не представлялось возможным.

Хлопок, щелчок — в каморке кладовой зажглась тусклая лампочка.

— Идочка, ты посмотри, какой тут коврик! — восхитилась Марфинька. — Помнишь, мы тоже такие вязали?

— Из старых дырявых носков, — кивнула тетя Ида. — Разрезали их по спирали на тонкие полоски, скручивали в клубок — и на спицы.

— Но можно и крючком, — напомнила Марфинька.

— Давайте-ка отложим мастер-класс, — попросила я досадливо.

Любительницы винтажного рукоделия встали в дверном проеме, не позволяя нам с Иркой рассмотреть помещение.

Войти в него мы все вместе не могли тем более: площадь кладовки, навскидку, составляла максимум шесть квадратов, и немалую ее часть занимали два больших шкафа. О содержимом можно было только догадываться, поскольку оба были тщательно укрыты полиэтиленовой пленкой в полосах синей изоленты.

— Это, наверное, Лидочка постаралась, — опять же, без уверенности предположила Марфинька.

— Тут вроде детские вещи! — доложил Колян, уже внедрившийся в кладовку. — Похоже, это капибара!

— Копи… кто? — озадачилась тетушка.

— Сумка в виде меховой игрушки!

Колян поднял коричневый мохнатый рюкзачок, и я его узнала:

— Мы видели его в зеркале у Кукурузины! На спине кого-то в черном с заколкой-гвоздикой!

— Ладно уж, давай все-таки будем называть его, точнее, ее, Соней, — сдалась Ирка. — Похоже, это она и была. И у Кукурузины, и тут, в подвале. В убранстве чувствуется женская рука… Пардон, мадам…

Она решительно протиснулась между подружками-старушками, взяла у Коляна рюкзак-капибару и, решительно дернув молнию, с треском сделала меховому зверю харакири.

— А ведь предупреждают, что нельзя трогать оставленные кем-то вещи, надо сообщать о них по специальному телефону, — не смогла смолчать тетушка, ревнительница всяческих правил.

— Кстати, да, Идочка! — живо повернулась к ней Марфинька. — Не мешало бы, мне кажется, уведомить о происходящем нашего друга генерала!

— Вернемся в квартиру — позвоню ему, — пообещала тетя Ида.

— Эй, народ, а тут барашки в бумажке! — воскликнула Ирка, покопавшись в капибаре. — Да жирненькие такие: раз, два, три… Восемнадцать тысяч рубликов в простом белом конверте без надписей!

— Есть там три купюры по пять тысяч? — Я пробилась к месту действия и заглянула в конверт с деньгами. — Ну, точно! Сдается мне, это те самые деньги, которые дала Алла!

— Кто такая Алла? — заинтересовалась Марфинька.

— Потом расскажу. — Я покрутилась на месте, осматриваясь.

На полу у стены лежал матрас, застеленный потертым гобеленовым ковриком с медведями, рядом — пластмассовый ящик для овощей, накрытый чистой фанеркой. Сквозь дырочки на боках можно было видеть нехитрую посуду внутри: тарелки, кружки. На круглом коврике, связанном, если верить знающим мадамам, из дырявых носков, стояли поношенные, но еще приличные женские туфли. На гвоздях, ровным рядом вбитых в стену, висела одежда, как мне показалось — мужская: теплая куртка с капюшоном, просторная толстовка, дутый жилет со следами неумелой штопки на спине.

— Тут кто-то жил, — озвучила очевидный вывод Ирка.

— Не кто-то, а именно Соня Гаврош! — Я указала на аккуратную стопку буклетов компании, организующей речные прогулки.

— Люди, гляньте сюда! — позвал Колян.

Он отодвинул от стены еще одну фанерку, а за ней обнаружилась небольшая ниша с полками.

На них лежали головные уборы: вязаные шапочки с помпонами и без, кепки-бейсболки, сувенирная меховая ушанка, джинсовая панама с проржавевшими заклепками, пионерская пилотка со звездочкой, турецкая феска с черной кисточкой и золотым галуном…

Все они, даже шапка-ушанка из искусственного меха, были красного цвета.

Ночевать мы все остались у Марфиньки, а перед сном коллективно повисели на телефонах. Тетушка звонила своему другу-генералу, Марфинька — в больницу, куда увезли Соню Гаврош, Ирка — Васе Кружкину, у которого на такой случай есть запасной ключ от тетиной квартиры, так что он может проведать и покормить кота. Колян позвонил сыну и предупредил, что мы не придем ночевать, потом я забрала у него трубку и проинструктировала взрослого ребенка насчет ужина, наказав:

— Не стесняйся заглянуть в холодильник.

— А что там? — В голосе сына прозвучал опасливый интерес.

— Там все, — пообещала я, бессовестно интригуя.

А то ведь он даже не откроет дверь в Нарнию.

Не знаю, у всех или только у моих мужчин очень сложные отношения с холодильником? Кажется, закрытые кастрюльки и непрозрачные судочки вызывают у них мистический ужас — иначе я не могу объяснить, почему сыр, колбасу и мясные нарезки они находят без труда, а борщ ищут так же, как крестоносцы — Святой Грааль: долго, безрезультатно и с тайным сомнением в самом факте его существования.

Я думаю, в скором будущем появятся агрегаты с ИИ, самонастраивающиеся персонально под хозяев-мужчин. Они будут минимум трижды в день выпускать обновления «Путеводителя по холодильнику» с цветными картинками и понятными маршрутами и регулярно рассылать приглашения заглянуть в свой богатый внутренний мир.

При этом они не будут страдальчески пищать, намекая на необходимость поскорее закрыть распахнутую дверцу, наоборот: станут направлять и подбадривать человека бодрым голосом футбольного комментатора. «Николай Николаевич уклоняется от лобовой атаки “Краковской”, обходит взглядом большую белую кастрюлю с желтой крышкой, выдвигает из-за нее маленькую синюю с цветочком, вынимает, открывает и-и-и-и-и… Да! Да-а-а! Это борщ! Трибуны ликуют, Николай Николаевич принимает поздравления».

В награду за достижение умный холодильник будет играть приятную музыку, воспроизводить голографическое изображение неистово рукоплещущей хозяйки дома и предлагать призовую игру с поиском компота.

Мы с мужем улеглись в Голышовой комнате, а диван в гостиной на этот раз достался Ирке. На новом месте ей не спалось, она вставала, включала торшер, ходила то в туалет, то на кухню. Мне стало жаль ее, откровенно мающуюся без сна и компании. Я тоже потихоньку выбралась из кровати и вышла из комнаты.

— Чего тебе не спится?

— Все думаю про Красную Шапочку.

Ирка хлебнула водички, указала глазами на кулер — будешь, мол? Я тоже налила себе. Со стаканами в руках мы сели за стол, и подруга продолжила:

— Надо бы побольше узнать об этом действующем лице.

— Оно уже не действующее, — напомнила я. — На него самого кто-то фатально подействовал и полностью вывел из игры.

— Вот! Ты тоже признаешь, что есть какая-то игра! И у этого Попова, который Красная Шапочка, была в ней немаловажная роль.

— Куда уж важнее — он жертва убийства!

— Вот именно, вот именно…

Ирка повертела в пальцах стакан, хлебнула, скривилась, будто осталась недовольна вкусом водички, хотя та была хорошая, свежая, и повторила:

— О Красной Шапочке нужно узнать побольше.

— Я это уже сделала. — Скрипнула половица — в кухню вошла тетя Ида.

— А вам чего не спится? — спросила я.

— Водички? — предложила Ирка.

— Можно и водички, — без энтузиазма согласилась тетушка, приняла полный стакан и тоже села за стол. — Информация такая: хотя следствие по делу о смерти Александра Попова ведется вяло…

— Понятно, он же бомж, — вставила Ирка.

— …тем не менее какое-то досье на него собрали. — Она поднесла стакан к губам, тут же отставила его и вздохнула. — Признаться, мне совестно. Случай из тех, которых призывали не допускать партия и комсомол: мы потеряли человека, не доглядев, упустив и проявив преступное равнодушие.

— Кто — мы? — уточнила Ирка.

— Весь коллектив и лично я как руководитель. — Тетя Ида снова вздохнула. — Попов был инженером, и неплохим. Работал на судоремонтном заводе, потом у нас…

Она запнулась, и я ласково, чтобы не спугнуть назревающую откровенность, подсказала:

— На предприятии, где делали не валенки…

Тетушка поблагодарила меня признательным кивком и продолжила:

— Потом произошел тот несчастный случай — вообще-то вопиющее нарушение техники безопасности, Попова уволили, и устроиться по специальности он уже не смог. Плюс у него развивалась эта фобия, или идефикс, не знаю, как правильно назвать, с головными уборами красного цвета… Он начал пить, жена с ним развелась и выгнала. Он покатился по наклонной, и вот результат: несчастная одинокая старость, нищета и бесприютность…

— Сестрорецкое болото и заточка под ребро, — сочувственно закончила Ирка.

На пару секунд установилась тишина. Я выждала немного, чтобы не показаться преступно равнодушной, и спросила:

— Интересно, он-то как оказался на болоте? Вряд ли поминал знакомого спеца по трясинам или селфился в дивном вечернем свете.

— Уж точно не селфился, поскольку наверняка был не один, — подхватила Ирка. — Кто-то же пырнул его под ребро! Потом закинул тело в болото, а для этого даже не один человек — минимум двое нужны!

— Мне кажется, ответ содержится в вопросе, — сказала я. — Попов оказался на болоте потому, что оно, как мы уже выяснили раньше, просто идеальное место для того, чтобы спрятать труп. Кто-то специально зазвал его туда, а может, привез живым или мертвым, чтобы захоронить в компании останков динозавров. Это болото никто никогда не тревожил и не потревожит еще тысячу лет…

— Если только «Газпром» не захочет построить там еще одну башню, — добавила Ирка. — Кстати, есть уже такие планы, я слышала.

— Я была плохим руководителем. Нечутким, — пожаловалась тетушка не в тему и не нам — своему стакану с водой, понурившись над ним, как сказочный Иванушка.

— Не вздумай терзаться чувством вины! Ты не могла возиться с каждым проблемным сотрудником, не вожатой в пионерском лагере работала!

— Не валенки делала. — Тетушка грустно улыбнулась. — Конечно, я все понимаю: лес рубят — щепки летят, ради высокой общей цели отдельные жизни ломаются…

Она тяжело поднялась и побрела прочь. Мы с Иркой помолчали, дожидаясь, пока с мягким стуком закроется дверь хозяйской спальни, потом переглянулись, и подруга столь же многозначительно, сколь и бессмысленно, сказала:

— Вот так-то…

— То-то и оно…

Пара вздохов, короткая пауза.

— Пошли, что ли, тоже на боковую? А то завтра будем тупить из-за недосыпа.

Утром за Иркой внезапно заехал Боря, и они укатили смотреть очередную квартиру, которую Фабержата сочли подходящей для покупки. Колян сразу после завтрака отправился домой, я заверила его, что тоже скоро буду, но сначала поехала совсем в другую сторону.

День обещал быть солнечным, но ветреным, значит, прохладным. Я не сообразила попросить у Марфиньки какое-нибудь утепление и зябко ежилась. Мелкие волны в заливе морщились железной чешуей и, кажется, бренчали о берег. Я спряталась от ветра под стеклянной стеной башни так, чтобы видеть вход в нее, и высматривала знакомую особу.

Благодаря особенностям местности народ, стекающийся в Кукурузину, видно было издалека. Офисные сотрудники, прибывающие к месту работы своим ходом, тянулись от метро четким ручейком: на взгляд сверху это походило на муравьиную тропу.

Нужная мне особа появилась без четверти десять. Я не сразу ее узнала: без фривольного халатика она выглядела вполне заурядно. Обычная женщина лет сорока, в меру симпатичная и ухоженная.

— Алла, доброе утро, можно вас на минуточку. — Я вышла ей навстречу и, кажется, напугала.

— Что?! Кто?! — Женщина отшатнулась, крепко прижала к боку сумку.

Интересно, что у нее там? Если особо ценный парикмахерский инструмент, имело бы смысл, наоборот, достать из сумки бритву или ножницы. Типа для обороны.

— Мы с подругой были у вас вчера. «Окраска, стрижка, масочка обязательно», — напомнила я. — Приходили по поручению Василисы.

— Но стричься не стали. — Алла вспомнила и успокоилась. — Только журналы забрали. А я вам их все отдала, что еще от меня нужно?

— Один из журналов оказался поврежден — страница вырвана…

— А я тут при чем? Вы знаете, сколько клиентов через наш салон проходит? Они, конечно, люди приличные, даже очень, но у богатых свои причуды, а мы знаем свое место. — Алла заметно расслабилась, повела плечами, пошутила: — Даже если бы кто-то из них тот журнал зубами рвать стал, сказали бы только «приятного аппетита».

Она сделала шаг в сторону, и я повторила это движение, не позволив меня обойти.

— Вопрос касается не ваших богатых клиентов. Строго наоборот!

По гладкому свежему лицу моей собеседницы пробежала тень.

— Мне некогда, я на работу опаздываю. — Она снова сделала шаг от меня, но вернулась, как только я вкрадчиво сказала:

— Хорошая же работа у вас, да? Не хочется потерять?

— Короче, что вам нужно, говорите прямо! — Глаза Аллы сузились.

— Вы привечали тут одну гражданочку без определенного места жительства, верно? — Я тоже цепко сощурилась. — Вчера только дали ей денег. За что?

— Господи…

Алла посмотрела в сторону, помотала головой.

— Знала же, что добром это не кончится… Саму ее спросите, на что я, дура, ей денег дала.

Она дернулась, и мне пришлось удержать ее за рукав:

— Послушайте, дело очень серьезное. Эту даму вчера увезли с отравлением неизвестным ядом…

— Ее тоже убили?! — Алла вздрогнула.

— А кого еще? — быстро спросила я.

— Так папочку же…

Папочку?!

— Вашего папу? — повторила я.

Шестеренки в голове закрутились, как вертолетные винты. Будь на моем месте Шерлок Холмс, у него ветром снесло бы с головы любимую шляпу-дерстэлкер!

— Вы же Алла Александровна! — вспомнила я. — А как, простите, ваша фамилия — уж не Попова ли?!

— Была Попова, по мужу давно уже Селиванова. — Алла перебросила сумку на живот, полезла в нее, достала портмоне. — Слушайте, давайте договоримся? Не нужно, чтобы это стало известно там. — Она кивнула на башню. — Я заплачу вам, хотите?

— Как заплатили Соне? Она вас шантажировала? — предположила я.

— Кто? Эта тетка с жуткой гвоздичкой в волосах? — Алла пренебрежительно фыркнула, а я вспомнила, как секретарша Верочка в «Служебном романе» с очень похожей интонацией говорила о героине актрисы Немоляевой: «Ну вон же она сидит, в жутких розочках!» — Как бы она меня шантажировала, кому бы что рассказала, кто бы ее к нам вообще пустил? Таких у нас на входе разворачивают, если не отправляют далеко и надолго!

Мне стало обидно за безобидную, добродушную Гаврошечку.

— Тем не менее вы дали ей пятнадцать тысяч.

— О, вы и сумму выяснили? — Алла поморщилась. — Дала, да. Пятнадцать тысяч — не слишком дорогая цена, чтобы не участвовать в этом спектакле.

Я уже догадалась:

— Вы про похороны и поминки Красной Шапочки?

— И это прозвище знаете?

— Простите, мне следовало бы говорить о вашем папе более уважительно…

— Не следовало бы. — Алла открыла кошелек. — Сколько…

— Нисколько, — отмахнулась я. — Я не собираюсь брать с вас плату за молчание. В конце концов, это секрет Полишинеля: кому нужно, легко выяснит, чья вы дочь.

— А кому это нужно? — Тут моя собеседница по-настоящему заинтересовалась. — На мое место нашли кого-то другого, да? Меня хотят убрать? А за что? Только за то, что я пару раз подстригла этого жалкого бедолагу, чтобы он был похож на человека?

— Вы стригли Александра Попова? — Один пазл встал на место, но тут же обнаружилась нехватка другого: — Постойте, а как же он попадал в башню? Сами сказали: таких на входе разворачивают.

— Верите — сама хотела бы знать. — Алла спрятала кошелек, поправила на плече сумку. — Я-то его точно не проводила, да и не смогла бы. Умел он как-то пролезть, куда нужно…

Она выразительно посмотрела на золотые часики на запястье, и я понятливо посторонилась с ее пути.

До открытия глубоко засекреченного салона красоты оставалось меньше пяти минут, а расстояния в башне, я сама видела, ого какие. Будет нехорошо, если из-за меня трудящийся человек опоздает на работу.

Ирка не брала трубку. Не иначе, вымеряла с линейкой кривизну стен и высоту потолков — или что там проверяют опытные люди перед покупкой квартиры.

Полагая, что информация, которую я раздобыла, важна и должна быть доведена до сведения всех моих Ватсонов незамедлительно, я позвонила тете Иде: можно было не сомневаться, она с удовольствием расскажет остальным.

— Последние новости, — начала я.

Тетушка тут же меня перебила:

— Почему последние? Других уже не будет?

— Последние на данный момент, то есть самые свежие. Ты сядь, если стоишь.

— Сажусь… ой!

В трубке послышался придавленный кошачий мяв и тетушкино виноватое воркование: очевидно, спеша выполнить мою команду, родная старушка не заметила, что ближайшее посадочное место занято.

Я поняла, что тетушка уже у себя дома. Терпеливо дождалась, пока закончится очередной сеанс рассыпания бисера перед одним наглым животным, и продолжила:

— Знаешь, кем оказалась та парикмахерша, у которой мы забрали журнал с интервью Марфиньки? Дочерью твоего Александра Попова по прозвищу Красная Шапочка!

— Да что ты?! Аллочка, бедная девочка! — запричитала добрая тетушка. — Ты в курсе, что после развода он оставил без всякой помощи и внимания не только бывшую жену, но и детей? Ни алиментов они от него не видели, ни даже сладких новогодних подарков.

— Сладкие новогодние подарки им отправляло предприятие, где делали не валенки? — сообразила я.

— И подарки, и путевки в наш детский лагерь… Это было меньшее, что я могла сделать.

— Тогда тебе, возможно, приятно будет услышать, что Красная Шапочка восстановил отношения с дочерью. Ну, как восстановил? Иногда являлся к ней в башню, чтобы бесплатно постричься.

— И имел возможность полистать там журнальчики?

Тетя не просто так много лет руководила конструкторским бюро: у нее блестящий аналитический ум.

— Точно! Сдается мне, это Красная Шапочка вырвал страницу с портретом Марфиньки, — сказала я. — Как думаешь, мог он быть фанатом нашей великой актрисы?

— Почему нет? Он не намного моложе Марфы… был, к тому же она на этом фото такая красотка, спасибо тугим косичкам и яичному белку… — Тетушка помолчала. — Но вроде бы в подвале портрета не было? А ведь фанат украл бы его, чтобы повесить и любоваться.

— Возможно, он любовался им тайно, — предположила я. — Явно не мог, раз в подвале с ним жила другая женщина — Соня Гаврош. Она бы приревновала. Кстати, о Соне: знаешь, зачем она приходила к Алле?

— Просила денег на похороны и поминки Попова?

— Как ты догадалась?!

— Это логично, к тому же раньше ты уже упоминала какую-то Аллу в связи с деньгами, найденными в подвале. — Тетушка снова помолчала. — Интересно было бы узнать, кто еще дал Соне денег: помимо трех пятитысячных от Аллы, у нее были и более мелкие купюры… Или Алла дала ей не три, а четыре пятитысячных, просто одну бумажку Соня успела разменять, чтобы купить себе водки… Ах да, я же звонила в больницу!

— И?

— И мне сказали, что на трезвого человека средство, которое распылили в парадной, не подействовало бы так, как на Соню. А она выпила водки, отсюда совокупный эффект…

— Не умерла, надеюсь? — Мне еще никто не сказал, какой там эффект.

— Да нет, жива, уже на ногах!

— Тогда надо и к ней съездить — расспросить…

— Зачем ехать? Она же сама к нам явится — в свой уютный подвал. Там-то мы с ней и встретимся, — рассудила тетушка.

— Тогда я домой, меня ждут мои мужчины и работа. Звони, если что.

— Если что?

— Если все!

Мы посмеялись и на том закончили разговор.

Я села добивать редактуру и, полагая, что никому в ближайшее время не понадоблюсь, выключила телефон.

Из-за этого кое-что пропустила.

Спешный отъезд Геннадия Анисимовича и Валентины Максимовны на дачу, больше похожий на паническое бегство, тетку Бэллу не только не обескуражил, но и вдохновил на новые подвиги.

— Вот и правильно, вот и хорошо, чего им в душном городе сидеть, да, дед Михей? — подбодрила она слегка приунывшего Мишку.

Папа сказал — летнюю школу юных программистов бросать нельзя, на дачу поедешь позже, в августе. А обедами тебя и тетка Бэлла прекрасно покормит, она так готовит — пальчики оближешь! Он мечтательно улыбнулся. Тоже, когда был мальчишкой, радовался приездам бодрой веселой тетки.

— Ты давай ешь, дед Михей, — велела тетка Бэлла, выставляя на стол полные тарелки, — а после будешь мне помогать. Послеобеденный сон отменяется, молод ты еще белым днем бока пролеживать, надо нам с тобой как следует потрудиться, пока старики на даче загорают. При них же окна не откроешь — то им сквозняк, то пыль, то шум…

— А что мы будем делать? — Мишка задержал у рта полную ложку вкуснейшего супа с фрикадельками.

— Как — что? Окна мыть, дед Михей!

— По-пиратски?! — обрадовался Мишка.

— А как еще? Мы по-другому не умеем! — подмигнула ему веселая тетка.

Пиратское мытье окон представляло собой увлекательную игру, которую тетка Бэлла еще для своего Ваньки придумала, когда тот мелким был, чтобы он охотно участвовал в генеральной уборке.

Пиратский стиль подразумевал, что все окна в доме распахиваются настежь, отчего занавески и шторы парусят, шурша и вздуваясь пузырями, а отважные мойщики в лихо повязанных косынках опоясывают себя крепкими веревками, подставляют лица ветру и топчут босыми пятками теплые влажные доски подоконников. Барашками на морских волнах пенится мыльная вода в тазах и ведрах, летят сверкающие брызги, скрипят деревянные рамы, и тетка Бэлла тянется к форточке под высоким потолком со словами «Свистать всех наверх!» — а Мишку называет не дедом Михеем, а юнгой Майклом.

Суп был проглочен в два счета, тефтели сунуты за щеки — юнга Майкл приобрел большое сходство с морской свинкой!

— Чур, окна во двор — твои, а на улицу — мои! — едва прожевав тефтели, потребовал он, повязывая голову бабкиным платком, повышенным в статусе до пиратской банданы.

На улице можно было увидеть что-то интересное, а во дворе ничего необычного никогда не происходило. Максимум — коты подерутся или забредет какой-нибудь певун с гитарой, нуждающийся в месте для репетиции перед концертом на улице.

— Нет уж, от подоконника до середины — все твои, а выше — мои, — не согласилась капитанша Бэлла.

Так оказалось даже лучше: можно было работать вместе, перебрасываясь шутками и взглядами. Пока юнга Майкл драил окно слева снизу, капитанша Бэлла мыла стекло справа сверху, а потом они менялись.

Что-то интересное заметила именно тетка.

— Эй, впередсмотрящий! — позвала она, приставив ладонь козырьком к глазам: солнце било в глаза. — Погляди-ка, кто это на самом малом ходу следует курсом на зюйд-зюйд-вест, хоронясь за простыней на веревке?

— Торговое судно британской Ост-Индийской компании? — предположил вжившийся в роль Мишка. — С богатым грузом, скажем, пряностей и слоновой кости?

— Какой-то груз наблюдаю, — подтвердила тетка-капитанша, слезла с кухонного окна, перебралась на соседнее — в гостиной и уже оттуда сообщила, повысив голос: — Что-то подозрительно мне это судно! Болтается, как… гм. Как что-то в проруби!

— Дрейфует? — Юнга тоже сменил мачту, ой, окно.

— Без руля и без ветрил. — Тетка Бэлла посмотрела налево и направо, отслеживая подозрительный дрейф.

— Нас боится, — предположил Мишка.

— С чего бы, мы еще не поднимали флаг с костями… — Капитанша почесала кудрявый висок, сбив набок косынку-бандану. — А я ж его еще на улице заприметила, он и там болтался, теперь вот во двор к нам заплыл, а никуда не причаливает… Знаешь что, юнга? А давай-ка мы…

— Пальнем в него! — азартно предложил Мишка. — Из всех орудий! Зря я, что ли, оставшиеся с Нового года хлопушки с антресолей достал!

— Может, и пальнем, — согласилась тетка Бэлла, продолжая смотреть во двор. — Но сначала… Давай-ка, юнга, — на абордаж!

— Серьезно? Вот прям с пушками и саблями? — Мишка одной рукой цапнул хлопушку, другой, поискав глазами, потянулся к ящику со столовыми приборами.

— Серебряную-то саблю куда? — остановила его хозяйственная капитанша. — Много чести будет — фамильным серебром незнамо кого крошить. Вот, возьми. — Она дала Мишке твердую картонную трубочку, с которой они уже размотали все бумажные полотенца.

— Это не сабля!

— Ну, подзорная труба, — примирительно сказала тетка и тут же построжала: — А вообще — не капризничай, юнга! У нас, пиратов, так: что под руку попалось, тем и сражаемся. Всё, геть на абордаж, я сказала!

Когда прозвучала первая трель, Марфа Ивановна Зарецкая протирала мягкой влажной тряпочкой плотные листья фикуса по имени Товарищ Фидель и с интонациями, больше подходящими для колыбельной, мурлыкала ему песню кубинских революционеров:

— За правду сражается наш народ! Мы знаем — в бою нас победа ждет…

За первой трелью последовала вторая.

— За счастье цветущей страны родной, за мир и свободу идем мы на бой![3] — уже более быстро и бодро допела Марфа Ивановна, положила на подоконник рядом с лейкой пылеудаляющую тряпочку и, вскинув кулак, заверила зеленого Товарища Фиделя:

— Эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо![4]

Пока она шла к двери, трель звонка сделалась бесконечной.

— Но пасаран[5], — злорадно пробормотала себе под нос Марфа Ивановна, памятуя о новых замках.

За дверью стояла гостья и родственница соседей с верхнего этажа — Бэлла, — кажется, разгоряченная и взмыленная как в переносном, так и в буквальном смысле и источающая сильный запах моющих средств.

Марфа Ивановна с интересом осмотрела ее с перекосившейся на голове косынки до нервно переступающих ног и вежливо молвила:

— Салют, камарадас!

— Хэллоу, — ответила Бэлла почему-то по английски. — Тьфу! Здрасте. — И перешла к сути: — Мы тут взяли на абортаж одного такого… представителя британской Ост-Индийской компании, а ему, оказывается, вы нужны. Он там под окнами барражировал, точного адреса не знал, только дом. Сказать ему номер квартиры или лучше вызовем полицию? А то ходят тут всякие, а потом у нас в трюме бомжи погибают.

Не уловив глубоко законспирированной логической связи между Ост-Индийской компанией и суровой участью питерских бомжей, Марфа Ивановна переспросила:

— Простите, что? Кто?

— Конь в драповом пальто! — Бэлла притопнула, как упомянутое животное. — В окно посмотрите, мой юнга держит его в плену во дворе.

Окончательно запутавшаяся Марфа Ивановна послушно заспешила в кухню, чтобы выглянуть во двор. Бэлла, не дожидаясь приглашения, затопала следом, обскакала хозяйку, первой потянулась к занавеске и отдернула ее:

— Вон они, у площадки для сушки белья.

Марфа Ивановна увидела только две разновеликие темные фигуры.

— Минутку, я так не вижу…

Она спустила со лба на нос очки, посмотрела еще раз и ахнула:

— Это же он! Мой Бэкингем!

— Что, в самом деле англичанин? По-русски вроде хорошо говорит. — Бэлла тоже удивилась, но не так сильно. — Так что, сказать ему номер вашей квартиры? Или свистнуть юнге, пусть ведет пленного сюда…

— Ни в коем случае! — Марфа Ивановна с удивительной для ее возраста прытью подскочила к Бэлле, чтобы удержать ее руку, уже поднятую для задорного пиратского свиста в два пальца. — Вы с ума сошли, дорогая?! Как я могу принять Бэкингема в таком виде!

Она выразительно оглядела свой клеенчатый фартук и домашнее платье.

— Держите его и никуда не пускайте! Я буду готова через десять… нет, пятнадцать минут!

Я упорно пробиралась сквозь дебри чужой фантазии, редактируя огорчительно длинный роман, когда муж прилепил мне к уху свой смартфон, сказав:

— Это тебя.

В трубке недовольно забурчала Ирка:

— Что с твоим телефоном, почему никто не может тебе дозвониться?

— А кто пытался?

— Твоя тетя и я!

— У тебя получилось, поздравляю. А что за срочность?

— Мы мчимся к Марфиньке! На такси! Она позвонила в дикой ажитации и ничего нам толком не объяснила…

— Как и ты мне, — заметила я.

Из трубки донеслись звуки, сопровождающие борьбу за право слова, и я услышала тетушку:

— Дело в том, что к Марфе явился Бэкингем!

— Сам? — удивилась я. Потом вспомнила, что Бэкингем в этой истории не один, и уточнила: — А который? Молодой или старый?

— Могу сказать одно: наверняка не тот, который жил в семнадцатом веке, — не без язвительности ответила тетушка. — Тот мог явиться разве что призраком… Подробности мне неизвестны. Марфа просто заорала мне в ухо, как на пожаре: «Ида, это кошмар! Он уже тут, а я без макияжа и прически!» — и то ли бросила, то ли уронила трубку.

— Почему же ты решила, что к ней пришел именно Бэкингем? Может, это был слесарь из Горгаза с дежурной проверкой. Или, ты думаешь, слесаря Марфинька приняла бы без прически и макияжа?

— Не приняла бы, конечно. Но какой-то другой голос, не Марфин, сказал мне в ухо: «Тут Бэкингем из Ост-Индийской компании» — и еще что-то про юнгу, который держит оборону в одиночку.

— Звучит бредово.

— В целом — да, но в частности — вполне логично. Визит Бэкингема — это обязывает, сама понимаешь.

— Так вы едете, чтобы помочь Марфиньке с торжественным приемом?

— Как минимум с приемом успокоительного, — опять съязвила тетушка.

— Тогда позвони мне, когда ситуация прояснится.

На том и порешили.

Она действительно позвонила мне двумя часами позже, когда я уже была дома одна, потому что мои мужчины ушли в бассейн. Задыхаясь от волнения, тетушка сообщила:

— Она пропала! Марфа исчезла, и я не знаю, что делать!

— Как исчезла?

— Молча! Записки не оставила, на мои звонки не отвечает.

— Ушла гулять с Бэкингемом?

— Это наиболее вероятно, — признала тетушка, чуть успокоившись. — Но никто не видел, как они уходили.

— А кто видел, как он пришел?

— Энергичная гостья Марфиных соседей с верхнего этажа, ее зовут Бэлла, ты с ней уже встречалась.

— Такая… фигуристая, похожая на Фрекен Бок? — Я вспомнила даму в фартуке и с вентилятором.

— Очень точно! — Судя по голосу, тетушка улыбнулась. — Бэлла сказала — Бэкингем молодой, рыжеватый, в хорошем пальто и с какой-то коробкой. Что-то он Марфе принес, я полагаю, презент от ее Жорика, но мы тут эту коробку не увидели… как, впрочем, самого Бэкингема-младшего и Марфу.

— А что у вас там за шум? — Я прислушалась. — Вы продолжаете поиски?

Фоном к голосу тетушки из трубки доносились стук и лязг. Судя по звуку, можно было подумать, что на поиски пропавшей прекрасной дамы уже выдвинулся отряд благородных рыцарей в плохо подогнанных по фигурам железных доспехах.

— А, это снова Бэлла.

Мое воображение нарисовало Фрекен Бок в латах. Пока я усилием воли стирала эту картинку, тетя Ида продолжила:

— Она развила бурную деятельность по установке нового замка на входную дверь парадной.

— Там ведь уже был какой-то?

— Именно какой-то! Такой, который плевком открыть можно! — Подуспокоившаяся было тетушка снова начала горячиться. — Вот и шляются туда-сюда в парадную и обратно все, кому не лень! И бомжи, и неустановленные личности с ядохимикатами, и рекламные агенты с буклетами, и велосипедисты из доставки! А Бэлла — молодец, такая бдительная: только сегодня прогнала аж трех подозрительных типов!

Не до конца развеявшаяся в моем воображении Фрекен в латах взмахнула мечом и снесла сразу три головы Змею Горынычу.

— Сейчас слесарь закончит свою работу, и мы разделим ключи: три — соседям сверху, остальные Марфе, — продолжила тетушка.

— Зачем ей три ключа к одному замку?

— Ей не три, а один. Второй — мне, а третий я попрошу тебя кое-кому передать. Не навсегда, только во временное пользование. — Тетушка подозрительно стушевалась.

— Кому?

— Ой, да Соне этой несчастной, конечно! А то как она попадет в свой подвал, если у нее не будет ключа от парадной.

— Вообще-то это не ее подвал…

— Вообще-то мы хотели расспросить ее о Красной Шапочке, ты забыла? И собирались сделать это, когда она выпишется из больницы и вернется в подвал. Так ты отвезешь ей ключ или мне попросить Ирочку? Мне показалось, она не очень расположена к этой Соне…

Я посмотрела на часы: всего лишь начало седьмого. Впереди прекрасный вечер и долгая белая ночь, почему бы мне не прогуляться?

— Ладно, буду у вас через полтора часа, — пообещала я тетушке и, убрав смартфон, пошла лепить на кастрюльки и судочки в холодильнике наклейки с надписями «Гуляш» и «Овощи для салата».

А на сам холодильник — стикер «Ужин здесь!».

И еще один — на самую середину обеденного стола: «Еда там (стрелочка в направлении холодильника). Приятного аппетита!»

Новый замок в старую дверь парадной врезали крепкий: ни плевками, ни пинками он не открывался. Пришлось мне на манер чирлидерши скакать, размахивая руками, под окнами во дворе, привлекая к себе внимание штатного гарнизона не моего дома-крепости.

Заметила эти физкультурные упражнения, что примечательно, все та же Бэлла. Удивительной активности женщина! Я бы сказала — в каждой бочке затычка, но это было бы черной неблагодарностью.

— А мы как раз собираемся пить чай, — сообщила Ирка, по наводке доброй Бэллы открыв мне дверь парадной.

— С ромашкой?

— И с мятой, они хорошо успокаивают.

Успокаивающими травками даже в парадной пахло так, что у меня началась зевота, в квартире же аромат природных средств для усмирения волнения чуть с ног не сшибал. Так и хотелось упасть плашмя, как умеет делать Волька, закрыть глаза и безмятежно засопеть. Но я не упала, наоборот — собралась:

— Тетя настолько разволновалась?

— Переживает ужасно, — подтвердила Ирка вполголоса, чтобы нас не услышала тетушка в глубине квартиры. — Как гиперзаботливая маменька, отпустившая на первое свидание с Серым Волком юную Красную Шапочку.

— Не лучшее сравнение в нашей ситуации, — отметила я, перегружая на вешалку курточку, шарфик и сумку. Сунула ноги в безразмерные гостевые тапочки, зашаркала ими по полу. — И где она?

— В кухне, я же сказала — мы собираемся пить чай. — Подруга развернула меня в правильном направлении.

— Мне не наливайте, — предупредила я. Терпеть не могу чай с ромашкой! — Я без посиделок, только возьму ключ, отвезу его Соне — и сразу домой.

— Оставишь тетушку в такую минуту? — упрекнула меня Ирка.

Я иронично покосилась на нее. Честно и правильно сформулированный вопрос звучал бы так: «Оставишь меня в такую минуту?»

Моя подруга — человек действия. Метания, сомнения, раздумья — не ее стихия. Видно было: необходимость сидеть с разволновавшейся старушкой, отпаивая ее чаем с травками и не имея возможности предпринять что-то более героическое, Ирку заметно тяготит.

— Можно же заявить о пропаже Марфиньки в полицию или хотя бы сообщить об этом вашему генералу. — Я против воли втянулась в поиск вариантов подходящих случаю активностей.

— Ты шутишь?! — Тетя Ида аж подпрыгнула сидя. — А вдруг с Марфой все в порядке, она просто загуляла, как в молодости, от полноты чувств, забыв кого-нибудь об этом предупредить? Она же не простит мне, если я подниму шум и предам ее сердечные дела широкой огласке.

— Вы серьезно?! — Я оглянулась на Ирку и по ее лицу поняла: серьезнее некуда, эта вероятность уже обсуждалась. — Сердечные дела, полнота чувств и загул — в восемьдесят шесть лет?!

— А вдруг ей сейчас не восемьдесят, а восемнадцать? — Шестью годами тетушка пренебрегла как величиной незначительной. — Утром мы все — даже я! — уехали до того, как Марфа встала. Что, если у нее сегодня снова День Комсомола?!

Я почесала висок и нашла, как мне показалось, аргумент против:

— Тогда она не пошла бы гулять с Бэкингемом. В ее восемнадцать они еще не были знакомы.

— Вот именно! — Тетя кивнула так глубоко и энергично, что из пучка на ее затылке выпала шпилька. — В восемнадцать она запросто пошла бы гулять с первым встречным, будь тот достаточно галантным и симпатичным!

— Ах, вот в чем дело… — Я призадумалась.

Задачка превращалась в классическую сказочную: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. В полиции на просьбу отыскать то ли бабушку, то ли девушку, которая то ли сбежала, то ли загуляла неведомо с кем, в лучшем случае, покрутили бы пальцем у виска. Возможно, тетушкин друг-генерал Митенька отнесся бы к проблеме с бо́льшим пониманием…

— А Митеньке я не могу об этом рассказать, потому что считаю своим долгом хранить секрет Марфы: о том, что у нее деменция, должны знать только самые близкие, — угадав ход моих мыслей, объяснила тетушка.

— Тогда единственное, что можно сделать…

— Да? — Тетя Ида и Ирка одинаково вскинули головы.

— …это то, что вы уже делаете: держать себя в руках и ждать, — договорила я, и обе разочарованно поникли. — Так где новый ключ от подвала?

Не хотелось задерживаться, потому что держать себя в руках и ждать — это не мой стиль. Я лучше куда-нибудь побегу и чего-нибудь натворю, мне это органичнее, чем тоскливо куковать в уголочке.

— Если Марфинька вернется, сразу позвони, — попросила я мрачную Ирку, уже удаляясь.

— Если не вернется, тоже позвоню, — пообещала она.

Прозвучало это как угроза.

О здоровье Сони по прозвищу Гаврош уже дважды — поочередно — справлялись наши мадамы: Марфинька звонила в больницу вскоре после того, как пострадавшую увезла скорая, тетушка — вчера. Благодаря этому я хотя бы знала, где эту самую пострадавшую спрашивать, хотя ее паспортные данные и даже имя и фамилия по-прежнему были мне неизвестны.

В учреждениях здравоохранения я, слава богу, бываю редко, но по эпизодическим вынужденным визитам в больницы и поликлиники составила нелестное о них впечатление. Мне представлялось, что отыскать Соню Гаврош будет непросто: придется долго осаждать, а потом штурмом брать справочную, где за маленькой амбразурой в стене из толстого плексигласа сидит предпенсионного возраста тетенька со взглядом голодного удава и дружелюбием злой собаки.

Оказалось, напрасно я демонизировала и этого персонажа, и больницу вообще. Или я просто явилась в неурочное время, когда все штатные процессы, включая осаду справочной, с одной стороны, и облаивание стоящих в очереди, с другой, завершились. В вечерний час никакой толпы у справочной не было, и злая тетенька за окошком не сидела: там помещались сразу две молодые симпатичные девушки, брюнетка и блондинка.

Я объяснила им свою задачу: хочу, мол, проведать неизвестную гражданочку, к которой в такой-то день и час вызвала скорую, доставившую пострадавшую в вашу больницу.

На самом деле надышавшуюся неизвестной отравой Соню нашла в подвале Бэлла, спасибо ей за небезразличие и неугомонность, а неотложку вызвала Марфинька, но эти подробности не имели значения. Милые девушки тоже читали Экзюпери, знали, что мы в ответе за тех, кого приручили, и без дополнительных объяснений поняли мой благородный порыв.

— По скорой поступила… а куда — в токсикологию? — клацая мышкой и глядя в монитор, уточнила блондинка.

— Да как бы не сразу в реанимацию, — с сомнением отозвалась я.

— А! Это, наверное, та, которую потеряли! — подсказала блондинке брюнетка.

— Как — потеряли?! — всполошилась я. — Вчера мне сказали, что она идет на поправку, уже ходит!

— Видать, далеко пошла, — сказала блондинка, при поддержке брюнетки отыскав в компьютере нужную информацию. — Сбежала она, как только ее в отделение перевели!

— Как — сбежала? — повторила я.

— Как была — в пижаме и тапочках, — охотно объяснила блондинка.

Я вспомнила, что и пижаму, и тапочки закинула в скорую, увозившую больную, добросердечная Марфинька, а у той даже наряды для сна и отдыха такие, в которых можно пройтись по подиуму на модном показе — и сорвать аплодисменты знатоков и ценителей.

В пижаме и тапочках Марфиньки беглая пациентка если и выделялась в толпе обычных горожан и гостей культурной столицы, то исключительно потому, что была наряднее и элегантнее подавляющего большинства.

Я вышла из просторного и прохладного больничного холла, присела на лавочку под отцветающей сиренью и позвонила Ирке.

— Марфинька еще не нашлась, — сразу же сказала мне она.

— А Соня уже потерялась, — доложила ей я. — Как только встала на ноги — сбежала из отделения.

— Небось побоялась, что с нее денег за лечение попросят, — предположила подруга. — Или не захотела встречаться с полицией и отвечать на вопросы о том, как она оказалась в чужом подвале, где чуть не двинула кони. В любом случае хорошо, что она уже в норме.

— Она не в норме, — возразила я. — Она в пижаме и тапочках Марфиньки. Будь та дома, можно было бы спросить у нее, какого цвета и фасона эта пижама, чтобы я знала, что за чудо-птицу высматривать в толпе… Ладно, пока: поеду на Невский. Может, Соня уже там, на своем рабочем месте. А вы в окна посматривайте, может, она появится во дворе. И не удержавшись, нажаловалась: — Гоняете там чаи, а что за стенами творится — и не видите.

— Все мы видим, не сомневайся! — заверила меня подруга. — Твоя тетя уже с полчаса лежит животом на подоконнике.

— Надеюсь, не потому, что ее тошнит от чая с травками?

— Нет. Она высматривает Марфиньку, полагая, что та должна появиться на позднее двадцати двух ноль-ноль. В восемнадцать лет у нее это было время отбоя.

— Пусть не слишком обнадеживается, — посоветовала я. — Если Марфиньке сейчас не восемнадцать, а восемьдесят шесть, время отбоя может сдвинуться до бесконечности.

— Мы подумаем об этом позже, — пообещала Ирка совсем как Скарлетт О'Хара. — После двадцати двух ноль-ноль. — И на этом мы закончили очередной сеанс связи.

Я дошла до ближайшей станции метро, приехала на Невский проспект, вышла «на климате».

Никакой уверенности в том, что Соня Гаврош прямиком из больницы отправилась к месту свершения своих трудовых подвигов, у меня не было: просто не знала, где еще ее можно искать.

«На климате» было людно и шумно. Там всегда так. Заходит-выходит толпа пассажиров метрополитена, плывет по Невскому плотный поток гуляющих, помехи ему создают фотографирующиеся на мосту и на фоне Дома Зингера туристы и зазывалы на всяческие экскурсии. Тут же кучкуются любители живого вокала и уличные музыканты, образующие единый конгломерат с длинной очередью в подвальчик относительно приличной недорогой столовой. Отличить наслаждающихся музицированием от дожидающихся трапезы можно только по выражению лиц: по вторым видно, что зрелищами они уже пресытились и теперь жаждут хлеба.

Я поискала глазами Соню — не нашла. Попыталась справиться о ней у ее коллег и конкурентов, вербующих пассажиров прогулочных корабликов, но не преуспела. Как только зазывалы понимали, что я не желаю отправиться в плавание по рекам и каналам Петербурга, сразу теряли интерес к разговору и невежливо отворачивались.

Вдруг кто-то дернул меня за рукав:

— Эй, эй!

Я обернулась и увидела вертлявого, чернявого, смуглого пацаненка лет десяти-двенадцати. В руках у него была самодельная книжка-«раскладушка» с полиэтиленовыми кармашками, сквозь пленку виднелись сувенирные магнитики с видами города.

— Спасибо, не нужно, — вежливо отказалась я и сразу же отвернулась, полагая, что и этому юному коммерсанту я интересна только как покупатель.

— Эй, эй! — Он не отстал, поднырнул под мой локоть, встал передо мной и запрыгал, привлекая внимание. — Гаврюшу ищешь?

Единственным знакомым мне Гаврюшей был теленок из мультфильма про Простоквашино. Он четко проассоциировался у меня с этим напористым пацаном — идейным соратником самостоятельного и предприимчивого Дядя Федора, поэтому несколько секунд я тупила, пытаясь сообразить, а я-то каким боком в этой сказке?

Потом до меня дошло: не Гаврюша, а Гаврош! Просто мультик пацан смотрел, а Гюго не читал.

Смекалистый мальчик отметил, что мой затуманенный непониманием взор прояснился, и продолжил:

— Что дашь, если расскажу?

— Подзатыльник, — предложила я. — Или добрый совет, выбирай.

— Не-е-ет! — Пацан захохотал. — Тыщу рублей!

— Нет, все-таки подзатыльник. И еще таблетку от жадности.

— Ладно, пятьсот рублей.

— Сто для начала, — предложила я. — Если расскажешь что-то интересное, еще добавлю. Только у меня налички нет…

— Переводи на телефон. — Юный коммерсант спрятал в один карман ветровки раскладушку с магнитами, из другого достал весьма недешевый смартфон и деловито продиктовал мне номер. Заодно и представился: — Никита Викторович Ка — это я.

Я перевела Никите Викторовичу сто рублей. Он, не поверив мне на слово, дождался, пока транзакция прибудет, и только тогда сообщил:

— Гаврюша тут была сегодня утром. Расфуфыренная, как на свадьбу! Работать не работала, потолкалась, покрасовалась, а потом ушла с каким-то прижмуренным скуфом.

— Что за прижмуренный? — не поняла я. — От слова «жмурик» в значении «мертвец»? Типа полудохлый? Хилый, бледный, слабый?

Кто такой скуф, мне пояснять не нужно. Так непочтительные юнцы называют заурядных и, по их мнению, скучных мужчин «за сорок».

— Чего? — Никита Викторович выкатил глаза и захохотал. — Нет! Он реально прижмуренный! Вот такой. — Он сощурил правый глаз и почиркал по веку пальцем: — Из-за красного шрама вот тут… Или вот тут? — Правый глаз открылся, левый сощурился, палец поерзал по другому веку. — И не хилый он, а с пузом. И с шеей, как у жирафа.

— Такая длинная шея? — опять не поняла я.

— Не длинная, а… как это? — Никита Викторович проутюжил воздух ладонью, будто изображая взлетающий самолет. — Прикривленная и поднаклонная.

— Горазд ты сочинять слова. «Прижмуренный», «поднаклонная», «прикривленная»…

— А как по-другому сказать? Такая шея, будто он всю жизнь исподтишка в приоткрытые двери заглядывал. — Никита Викторович потянул на себя воображаемую дверь и заглянул в воображаемую щелочку, иллюстрируя данное описание.

— Выразительно, спасибо. Еще что-нибудь расскажешь?

— Про Гаврюшу или вообще?

— Вообще — как-нибудь в другой раз. — Лишняя информация была мне ни к чему.

Я вознаградила информатора еще сотней и, убирая свой смартфон в сумочку, попросила:

— Как увидишь Гаврюшу снова — сообщи, без вознаграждения не останешься.

Телефон, который я не успела засунуть в кармашек сумки, вздрогнул в моей руке — пришла эсэмэска. Ирка коротко написала: «Все еще не вернулась!»

Часы на дисплее показывали 22:05. Значит, пропала не восемнадцатилетняя Марфинька, а нормальная — восьмидесяти шести годков от роду.

Я позвонила мужу, доложила ему о ситуации, предупредила, что переночую у Марфиньки (возражения не принимаются!), и по позлащенным незакатным июньским солнцем улицам зашагала к знакомому дому на канале Грибоедова.

— Зачем нужен был новый замок, если дверь парадной опять распахнута настежь? — с порога спросила я Ирку.

— У Марфиньки нет нового ключа, — напомнила она, ногой придвигая мне тапки. — Мы не хотели затруднить ей долгожданное возвращение. И дверь парадной распахнули, и из квартиры я выглядывала буквально на каждый шорох. Слушай, тут реально какой-то проходной двор! Раза три, не меньше, кто-то совался в парадную.

— Кто? Опять рекламщики со своими бумажками и доставщики с коробами?

— Не знаю, я никого не увидела. Все испарялись, как только я высовывалась на лестницу.

Она дождалась, пока я сниму курточку, и заспешила в гостиную.

Там, оказывается, был оборудован натуральный наблюдательный пункт, увы, не используемый по прямому назначению. Окно было открыто, на подоконнике, вплотную к которому придвинули кресло, лежал наготове театральный бинокль. В самом кресле спала тетя Ида.

Ирка взглядом указала мне на нее, приложила указательный палец к губам и кивнула в сторону кухни. Мы прошли туда — там был устроен второй наблюдательный пункт: с видом во двор.

— Садись и рассказывай. — Ирка потянулась к чайнику, но передумала его включать: закипая, он громко свистит. Налила нам по стакану воды из бесшумного кулера и тоже села. — Что там с Гаврошечкой?

— У нее, оказывается, есть еще одно прозвище, адаптированное для юного поколения: Гаврюша. И она появлялась «на климате» сегодня утром, но работать не стала и вскоре ушла с каким-то прижмуренным пузаном.

— С каким пузаном?

— Прижмуренный он, — с удовольствием повторила я. — И с шеей поднаклонно-прикривленной.

— А по-русски можно?

— У него на одном веке шрам, потому глаз полностью не открывается. А шея такая, будто он всю жизнь исподтишка в приоткрытые двери заглядывал.

— А деревянной ноги нет? И говорящего попугая на плече? — Подруга хмыкнула. — Ты же описала старого кока с пиратского судна. Он когда-то едва не лишился глаза и теперь опасливо наблюдает за боем из камбуза.

— Яркий образ. Чем навеян?

— А, это Бэлла и внук соседей с верхнего этажа сегодня играли в пиратов. Как раз взяли на абордаж Бэкингема, с чего все и закрутилось. — Ирка хлебнула водички. — Куда же унеслась наша старая бригантина? На всех парусах…

— Ты про Марфиньку? — Я посмотрела в окно.

И вовремя! Во двор как раз закатилась машина такси. Ее задняя дверь открылась, в проем высунулась одна ножка в лаковой туфельке с перепонкой, вторая. Потом пеной выплеснулись кружевные юбки, и наконец, поднырнув под низкую дверь, показалась голова в изящной шляпке. Обрамленное ее полями румяное личико обратилось к нашему окну и осветилось улыбкой. Взмыла и покачалась в приветствии украшенная кольцами рука.

— Господи, слава Тебе! — выдохнула Ирка. И не сдержалась: в ответ на приветственное помахивание погрозила в окно пальцем.

Я против воли залюбовалась: Марфинька была дивно хороша. Мятно-зеленое в мелкий белый горошек крепдешиновое платье с кружевной оторочкой, длинная нитка жемчуга на шее, ажурная кремово-белая шаль на плечах. И аккуратная дырчатая шляпка, и серебряные локоны под ней, и дымчато-белые газовые носочки, и два серебряных перстня — один с изумрудом с голубиное яйцо, второй с крупным жемчугом барокко… С ума она сошла — в таких драгоценностях ночами без охраны гулять?!

Захотелось погрозить неразумной красавице не пальцем, а розгой.

— Вот я ее… Вот я ей… — четко в тему преступлений и наказаний забормотала разбуженная стуком входной двери тетя Ида.

Она вылетела в коридор и встала перед подругой, уперев руки в бока. Ноздри разгневанной тетушки раздувались, грудь вздымалась, бинокль на шее ходил вверх-вниз.

— О, вы тоже не спите? — простодушно поинтересовалась Марфинька. — Ах, понимаю: такая дивная ночь!

Она раскинула руки, зажав в кулачках концы шали, и покружилась, усилив сквозняк, и без того продувающий квартиру благодаря распахнутым на все стороны окнам.

У тетушки челка встала дыбом.

— Где ты была, Марфа?!

— Ах, где я только не была! — Марфинька поправила перекрутившуюся жемчужную нить и доверительно призналась: — Не нагуляться! Не надышаться! Как прекрасна жизнь!

Ирка восторженно хрюкнула.

— Ты шаль испачкала, — безжалостно приземляя воодушевленную подругу, сказала тетушка.

— Где? — Марфинька глянула через плечо, увидела пятно и нисколько не расстроилась: — Это от красного вина. Такое вкусное! Итальянское.

— Не отстирается, — напророчила тетушка. — Придется выбросить такую красивую вещь.

— Какой пустяк! — сказала на это Марфинька и повела плечами, сбросив шаль на руки подоспевшей Ирке. — Я свяжу себе новую. Скоро зима, будет чем заняться долгими вечерами.

Она пощелкала замочками лаковых туфелек, разулась и, пританцовывая, удалилась в ванную.

— Как это — скоро зима? Лето только началось! — пробормотала ей вслед Ирка.

— Ты же видишь: кое у кого особые отношения с временем, — заметила тетушка, покачав головой. — Все, девочки, отбой воздушной тревоги. После водных процедур Марфа сразу ляжет спать, так что ни расспросить, ни отчитать ее сегодня не получится. Придется отложить воспитательное мероприятие до утра.

Но утром оказалось, что воспитывать нам некого.

— Спорим, она кутила с Бэкингемом? — Ирка венчиком энергично взбивала сливки с сахаром — наши мадамы очень уважают их к блинам — и азартно гадала, какова была программа минувшего вечера у Марфиньки. — Интересно, где это они пили то хорошее итальянское вино, которое оставило неистребимое пятно на шали?

— Терпение, Ирочка, терпение. — Тетушка засыпала в чайничек заварку, залила кипятком. — Вот проснется наша гуляка — и все нам расскажет.

— Доброе утро, мои дорогие! Идочка, Людочка! — донеслось с порога кухни.

Я не могла оглянуться, поскольку все свое внимание отдавала блинам на сковороде, но и так поняла, что тетушка ошиблась: сегодня мы о вчерашнем загуле Марфиньки ничегошеньки не узнаем.

— Доброе утро, — голосом более кислым, чем та простокваша, которая пошла на блины, отозвалась тетя Ида.

Она тоже сразу сообразила, что сегодняшний день проведет в компании шестнадцатилетней подружки.

— Как это не вовремя! — не сдержавшись, посетовала Ирка.

— Что не так, Людочка, милая? — Марфинька ее походя приобняла и перепорхнула к тете Иде. — Дорогая моя, отчего ты не в духе? Посмотри, какое прекрасное утро! Пойдем сегодня в парк, на парашютную вышку!

— Марфа, нет!

Я отмерла и поспешила перевернуть пригорающий блин.

— Никаких парашютных вышек! — Тетушка замахала руками, будто отгоняя мух. Или развеивая бредовую картинку с летящей под парашютом старушкой в жемчугах и крепдешине.

Да в самом деле, какие парашютные вышки? Насколько я знаю, их в парках уже не осталось.

— Хочешь в парк — прекрасно, будем кататься на лодочке! — Тетушка предложила безопасную альтернативу.

— На лодочке! Чудесно! — Марфинька забила в ладоши. — Тогда я надену белое сатиновое платье с матросским воротником!

— Да хоть с пиратским, — устало разрешила тетушка, но подружка ее уже не услышала — унеслась прочь.

Через минуту она вернулась с ворохом тряпок, привычно встала у гладильной доски в углу кухни. Напевая «В парке Чаир распускаются розы», принялась орудовать утюгом.

Я с интересом поглядывала на нее от плиты.

Вот как так, а? Утюг с парогенератором и керамическим покрытием, таких в годы молодости Марфиньки и в помине не было, а она управляется с ним с привычной ловкостью, нисколько не удивляясь наличию современных функций. Предположим, это тот случай, когда, как говорят, «руки помнят». Но в кухне полно других предметов, которые шестнадцатилетняя Марфинька должна воспринимать как анахронизм — привет из далекого будущего. Электрический чайник, двухкамерный холодильник, микроволновка… Да что там, у нее в кармане домашнего платья отчетливо вырисовывается прямоугольник: это смартфон, которым она прекрасно пользуется даже в свои Дни Комсомола! Как, интересно, все это укладывается в ее голове?

— Лена, блин! — повысила голос тетушка.

Я с недоумением посмотрела на нее, с усилием оторвав взгляд от Марфиньки.

— Блин горит!

— Ой!

Я перевернула блин, потемневший и подсохший, как осенний лист, и снова подумала: любопытно, Марфинька никак не отреагировала на тетушкин окрик. Почему так?

Я уже говорила, что в Дни Комсомола для Марфиньки не существую. Но ведь она не только меня не видит — вообще всего, что со мной связано, не замечает! Тетушка только что позвала меня, казалось бы, Марфинька должна заинтересоваться — какая Лена, где она, что за разговор с невидимкой? Нет, будто ничего не услышала.

Или сейчас я снимаю готовый блин, перекладываю его на блюдо, набираю половником новую порцию теста, выливаю его на шипящую сковородку — все это происходит в поле зрения Марфиньки, но она никак не реагирует на летающие в воздухе блины и кухонную утварь! Выходит, невидимыми и даже не существующими для нее становятся все предметы и процессы, которые связаны со мной?

Дойдя в своих рассуждениях до этого промежуточного вывода, даже испытала некоторую гордость: я, получается, как царь Мидас. У него все, к чему он прикасался, превращалось в золото, а у меня — обретает невидимость!

— Да Лена, блин же!

— Ой!

Опять у меня блин пригорел.

— Заканчивай. — Ирка не выдержала, подошла, оттеснила меня от плиты, сама взяла в руки лопаточку, подцепила ею до хруста засушенный блин — и тут же случилось чудо.

— О, у нас на завтрак твои фирменные блинчики, милая Людочка? — обрадовалась Марфинька, потянув носом.

А когда мои фирменные блинчики обугливались, и ноздрей не шевельнула!

То есть все, чего я фигурально или буквально касаюсь, делается не просто невидимым, а вообще неощутимым… Во всяком случае, зрение, слух и обоняние Марфиньки на меня не реагируют. А как насчет остальных чувств — осязания и вкуса, они тоже пасуют? Как бы это проверить?

Если я сейчас стяну с верха стопки горячий блин, уже щедро политый маслом, он для Марфиньки сразу исчезнет. А если я — невидимая! — подойду к ней и этим масляным блином, как влажной тряпочкой, до блеска натру ее безмятежную улыбку — это-то она заметит? Или даже такой плотный контакт пройдет мимо ее странно вывернутого сознания?

— Куда? Сначала за стол сядь! — Ирка хлопнула меня по руке, уже потянувшейся к блинам.

— Ну, Ира! Ты мне такой эксперимент сорвала!

— Какой?

Я покосилась на Марфиньку — крайне невежливо обсуждать кого-то в его присутствии, но ведь мадемуазель меня все равно не услышит! — и объяснила:

— По определению характеристик одного прелюбопытного расстройства — «синдром Зарецкой» называется.

— В самом деле, есть такой? — заинтересовалась тетушка.

— А то вы сами не видите? — Я кивнула на Марфиньку, которая как раз закончила утюжить платье и приложила его к себе, довольно улыбаясь. — Еще как есть, только ученые психиатры о нем пока не знают, потому что мы безответственно скрываем от них уникальный случай.

— Сядь уже, — повторила Ирка и подпихнула меня к стулу.

Она переставила на стол блюдо с блинами, тетушка разлила по чашкам чай.

— Идочка, Людочка, приятного аппетита! — вежливо пожелала всем видимым ей сущностям благовоспитанная барышня восьмидесяти шести лет.

После завтрака мы разбежались: я поехала домой, мадамы — в парк, Ирка — в тетушкину квартиру на Петроградке, чтобы покормить кота. Договорились, что снова встретимся у Марфиньки завтра, когда синдром Зарецкой в очередной раз сдаст позиции здравому уму.

Но утром следующего дня мне позвонил Боря и попросил съездить с ним в ту квартиру, которую он уже почти решился купить.

— Зачем? — не поняла я. — Ее уже смотрела Ирка.

— Она смотрела квартиру, а ты посмотришь на хозяев. Вдруг они только притворяются приличными людьми, но на самом деле мошенники? А ты у нас славишься…

— Мудростью? — Стало приятно.

— …как автор детективов, значит, разбираешься в криминальных сюжетах, — невозмутимо договорил Боря.

— Думаешь, автор детективов с первого взгляда понимает, кто преступник, а кто нет? Как бы не так! — Я хмыкнула. — Да у меня собственные персонажи, бывает, вступают в историю как самые порядочные граждане, а по ходу дела перебегают на сторону зла, не спрашивая моего разрешения. Приходится потом под них подстраиваться и перекраивать весь сюжет.

— Так ты поедешь, нет?

— Я могу поехать, но, по-моему, тут больше поможет не писатель, а психолог…

— Точно! — Боря обрадовался. — Я еще Мару позову! Сейчас поговорю с ней и перезвоню тебе, окей?

— Окей.

Боря в трубке пропал, зато рядом со мной появился Колян.

— Что за «окей», на что ты опять подписалась? — спросил он с подозрением, заранее не одобряя мои еще не выясненные намерения.

— Боря просит посмотреть квартиру, которую хочет купить. Он не решил, достаточно ли она хороша, и нуждается в советах мудрых старших.

— Я тоже могу поехать с вами. — Колян самовыдвинулся в советчики.

Как суп сварить, так он неискушенное дитя, а как советы раздавать — так сразу мудрый старейшина!

— Поехали, — согласилась я. — Только с нами еще будет Мара, ничего?

— Ой нет, я вспомнил, у меня через два часа срочный созвон по зуму, я должен остаться дома. — Муж сразу взял самоотвод.

Мару он выносит с большим трудом и очень плохо это скрывает.

Мара — сестра-двойняшка Ирки, она перебралась в Питер с год назад — после замужества. По паспорту она Марина, но предпочитает зваться Марой, и знающему человеку это говорит очень много. Незнающих могу просветить прямо сейчас: в мифологии Мара — древнеславянская и балтийская богиня. У славян она ассоциируется с зимой, смертью и ночью, у латышей — с плодородием и похвальной заботой о коровах. Плюс у некоторых народов Европы в фольклоре есть «мары» — духи, которые вызывают кошмары, а в буддизме это воплощение демона, мешающего достичь просветления. Впечатляет, не так ли? И в этом богатом наборе практически все, за исключением заботы о коровах, про нашу дорогую Мару!

В свое время она закончила физмат и могла бы двинуться по научной линии, но предпочла пойти учителем в школу и за двадцать лет в непрестанных боях с детьми, их родителями и администрацией учебного заведения отшлифовала свою харизму, от природы имевшую алмазную крепость, до состояния бриллианта. Тогда она, видимо, решила, что далее совершенствоваться в школьных стенах не может, и уволилась, тем самым вырвавшись на оперативный простор. Там, оглядевшись, Мара снова устремилась в универ, но теперь уже на психфак, где благополучно отучилась и получила второй диплом — психолога. А затем на мощную базу двух серьезных академических образований наслоила целую кучу каких-то курсов, в результате чего теперь сама затрудняется, как рекомендоваться новым людям. Она и стратегический психотерапевт, и клинический гипнотерапевт, и трансперсональный арт-терапевт, и много кто еще — даже мне, филологу, понятны не все слова, напечатанные на ее визитке мелким шрифтом.

Колян людей, неистово стремящихся к просветлению и оздоровлению с помощью псевдонаучных практик, медитаций и языческих ритуалов, называет просто и без почтения: лучезарные дурашки. Но Мара вовсе не дурашка, а лучезарность ее сродни боевому лазеру. Противостоять ей, когда она начинает развивать свои теории, крайне сложно и очень, очень утомительно. Гораздо проще и куда полезнее для нервной системы просто держаться от нее подальше, что мы обычно и делаем.

На этот раз уклониться от общения у меня не вышло, пришлось провести в обществе Мары пару часов, причем совместным осмотром квартиры и ее хозяев программа не ограничилась. Мара похвасталась, что изобрела какую-то замечательную оздоровительную гимнастику, и пожелала немедленно обучить ей наших матриархов — тетю Иду и Марфиньку. Остановить ее в этом благородном порыве было невозможно, пришлось Боре везти нас на канал Грибоедова.

Мы подъехали ко двору как раз в тот момент, когда к нему подошли сами мадамы, еще не знающие, какое счастье им привалило в лице Мары с ее новой гимнастикой. Тетя Ида и Марфинька чинно, под ручку шествовали из булочной, о чем свидетельствовали два пышных румяных батона в классической сетке-авоське.

Мы выбрались из машины, поздоровались. При виде Мары лицо тетушки вытянулось: она тоже предпочла бы уклониться от контакта с арт-психологом и стратегическим гипнотерапевтом. Но Марфинька, большая любительница всяческих волшебных процедур, предсказуемо позвала всех на чай, а воля хозяйки дома — закон.

Боря от чая отказался, сославшись на дела, а мы вчетвером неспешно двинулись к парадной, разбившись на пары по интересам: Марфинька с Марой, я — с родной старушкой.

— Чего нам ждать сегодня? — опасливо поглядывая на спину шагающей перед нами Мары, тихонько спросила тетушка. — Хотелось бы знать заранее и принять какие-то меры, чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Она сделала паузу, кивнула своим мыслям и добавила:

— И как в позапрошлый.

В прошлый раз Мара обучала Марфиньку своей уникальной практике по избавлению от накопившегося негатива. Практика подразумевала громкий, от всей души крик над открытой водой. Прогулочный катер, очень неудачно заплывший в канал, над которым встали наши практикующиеся, получил сдвоенный акустический удар, вильнул и буквально полез на стену! Чуть не перевернулся.

А в позапрошлый раз Мара проводила для Марфиньки обряд физического и духовного очищения в свете полной луны. В отличие от водной практики эта проводилась в полнейшей тишине и заключалась в неподвижном стоянии под луной на протяжении ровно двенадцати минут, не больше и не меньше. Стоять надо было воздев руки и закрыв глаза, из-за чего наши очищающиеся не увидели случайного прохожего, завернувшего во двор с целью, простите, опорожнить мочевой пузырь.

В центре Питера бывает трудно найти общественнный туалет, особенно поздней ночью, когда все заведения общепита закрыты. А полная луна, как на грех, входит в зенит именно в этот час…

Короче, тот прохожий, пьяный в хлам, принял застывшие фигуры не то за деревья, не то за статуи, а что было дальше, вы, наверное, уже догадываетесь. Физическому очищению под луной помешала пляшущая струя мочи, а духовное пошло насмарку в ходе последующего скандала с рукоприкладством.

В общем, тетино беспокойство мне было понятно.

— Какая-то новая оздоровительная гимнастика, — нашептала ей я. — Подробностей не знаю.

— Физкультпривет! — очень в тему прозвучало за нашими спинами. Мы оглянулись, приостановились, и с нами поравнялась Бэлла со шведскими палками в руках.

По этим палкам, как и по наряду, включающему длинную майку, лосины и кроссовки, было понятно: вот человек, практикующий вполне традиционную оздоровительную гимнастику.

— Доброе утро, Бэллочка, — одобрительно улыбнулась тетушка.

Я тоже поздоровалась.

Бэлла, не останавливаясь, обогнала пару перед нами и поприветствовала персонально Марфиньку:

— Салют, камарад, что, сегодня пешочком? Правильно, не каждый же день на машине кататься.

Маре, конечно, не понравилось, что правила здоровой жизни ее подопечной внушает кто-то другой, но оспорить несомненную истину она не могла, поэтому авторитетно развила поучение:

— В самом деле езда, как быстрое перемещение, ассоциируется с внешними целями и суетой, что противоречит принципам замедления и осознанности. Ходьба же важна как форма медитации и единения с природой, поскольку позволяет наблюдать и достигать умиротворения и просветления…

— Так я же не каждый день на машине! — поспешила оправдаться Марфинька.

— Позавчера вечером, даже ночью, вы приехали на авто! — с улыбкой напомнила Бэлла.

Удивительная женщина, все-то она видит и замечает.

— А вчера днем уехали!

— Да нет же! — Марфинька, надувшись, как несправедливо обиженный ребенок, оглянулась на нас. — Скажи, Идочка!

— Простите, Бэллочка, но вы ошибаетесь: вчера мы с Марфой Ивановной гуляли исключительно пешком, — присоединилась к беседе тетушка.

— Я видела, как Марфа Ивановна садилась в машину, и не могла не узнать ее шаль. Она такая эффектная и явно единственная в своем роде, — сказала всевидящая женщина. — И вообще это было так красиво и благородно — водитель вышел, открыл ей дверь.

Образовалась пауза. Решив, что точка в беседе поставлена, Бэлла переложила обе палки в одну руку, ловко открыла новый замок новым ключом и скрылась в парадной. Стукнула дверь, ожила тетушка:

— Вчера ты ходила в пончо. А где твоя шаль, Марфа? Та, светлая, с винным пятном. Куда ты ее дела?

— Куда я могла деть светлую шаль с неистребимым пятном, сама подумай, Идочка? — досадливо поморщилась Марфинька. — Два варианта: или в мусорку — или в корзину на раздачу. Но это еще очень хорошая шаль, красивая и крепкая, поэтому, как ты понимаешь…

Не дослушав ее, тетушка подошла к двери, открыла ее своим ключом и тоже скрылась из виду.

— Что вообще происходит, я не понимаю? — озадачилась Мара.

Я ловко обошла ее и устремилась вслед за тетей.

Нашла ее в ванной — над открытой корзиной из ивовых прутьев, с плетеной крышкой в руке.

— Шали тут нет, — обернулась она ко мне.

Я заглянула в пустую корзину и заметила:

— Это не значит, что она тут была.

— Это значит, что наша юная комсомолка вчера отдала кому-то все содержимое корзины, — уверенно сказала тетушка и потыкала пальцем в пустую емкость. — Тут еще лежала моя розовая шапочка. Совсем новая, я поддалась порыву и купила ее, не увидев, что она мне совсем не идет. Просто освещение в примерочной было слабое, а уже дома я поняла, что цвет слишком яркий, он скорее для девочек, а знакомых детей у меня нет…

— Можешь не объяснять, — я уже все поняла.

Наши мадамы запасливые и рачительные хозяйки, они не разбрасываются вещами, даже из дырявых носков могут коврик связать и в последний путь на помойку отправляют только явный хлам, которому не могут найти применение. Более или менее годные вещи, которые они уже не носят, старушки складывают в так называемую «корзину на раздачу» — вот эту самую.

Значит, наша восьмидесятишестилетняя мадам, вернувшись из ночного загула, положила безнадежно испорченную шаль в корзину. Которую шестнадцатилетняя мадемуазель вчера опустошила…

— Момент! — Тетушка выскользнула из ванной, процокала каблучками по коридору, потом по лестнице — и обратно. Вернулась и доложила, задыхаясь: — Розовую… шапочку… она тоже… видела!

«Она» — это Бэлла, догадалась я. Значит, та женщина, которую всевидящая соседка приняла за Марфиньку, узнав ее приметную шаль, была еще и в розовой шапочке тетушки.

Нарядненько.

А кого наша юная комсомолка могла одарить обновками? Кто с радостью принял бы шаль с пятном и слишком яркую шапочку — и тут же в них облачился?

Я прикинула: Марфинька и Соня Гаврош примерно одного роста и сложения. И повторив тетину реплику:

— Момент! — потянулась за смартфоном.

Я отправила своему юному информатору Никите Викторовичу сто рублей и к ним вопрос: «Видел еще Гаврюшу? Как она была одета?»

«Не видел, не появлялась», — без задержки прилетело в ответ.

Я задумчиво посмотрела на тетушку. Она ответила мне аналогичным взглядом.

— Водитель вышел, открыл ей дверь, — припомнила я.

— Бездомной бродяжке без денег, — многозначительно добавила тетушка.

— Момент! — произнесли мы дуэтом, выскочили из ванной и бок о бок заспешили по коридору.

— Вы куда это?

В прихожей пришлось лавировать, огибая только что вошедших Марфиньку и Мару.

— Момент!

Мы с тетей без задержки поднялись по лестнице и постучались в квартиру этажом выше.

— Еще вопрос, Бэллочка, если позволите, — начала тетушка и не закончила, — согнулась, пытаясь отдышаться.

— Как выглядел водитель той машины? Который вышел и открыл дверь пассажирке в шали и шапочке? — договорила я за нее.

— Такой… солидный. — Бэлла пририсовала себе в воздухе живот и пригнулась. — И очень почтительный. Он даже голову опустил, будто кланяясь.

— Поднаклонный и прикривленный, — прошептала тетушка и прихлопнула рот ладошкой.

Я коротко глянула на нее и снова посмотрела на Бэллу:

— А глаз он не прижмурил?

— А глаз его я не видела. — Она пожала плечами. — Он же был в темных очках.

Спускаясь по лестнице, мы прошагали мимо квартиры Марфеньки, вышли во двор, но далеко уходить не стали, сели на лавочку у парадной. Пока я раздумывала, с чего начать, тетушка ойкнула и согнулась. Я испугалась, что у нее прихватило сердце или приключился приступ печеночной колики, но ничего не успела предпринять. Тетушка как ни в чем не бывало распрямилась и продемонстрировала мне зажатую между двумя пальчиками светлую нитку:

— Она сидела на этом месте! Ветер был… дай-ка вспомнить… точно: западный! Длинную шаль раздувало, бахрому относило влево, одна из кистей зацепилась за чугунный завиток боковины скамьи, и, когда она встала, ниточка вырвалась!

Она победно посмотрела на меня и тут же посетовала:

— Наши советские хлопчатобумажные нитки при всей их натуральности имеют недостатки. Во-первых, они легко рвутся, во‑вторых, не выдерживают химической чистки, оттого-то и нельзя вывести винное пятно. Хотя можно было попробовать одно средство…

— Погоди про пятна. — Я остановила ее, хотя в другой раз с интересом послушала бы. Мадамы у нас вроде атлантов: обладают древними знаниями, которые большинство землян практически утеряло, от них иной раз можно узнать волшебный допотопный секретик. — Вернемся к ней: «она», которая сидела здесь в шали, это кто? Не Марфинька же, я правильно понимаю?

— Конечно же, это не Марфа! Та вчера целый день была под моим присмотром, и к этой скамье мы даже близко не подходили.

— Постой, если она целый день была под твоим присмотром, когда успела отдать кому-то шаль и шапочку?

— В обед, — немного подумав, уверенно ответила тетушка. — Я не могла отойти от плиты, а Марфа подозрительно долго мыла руки в ванной. Я не придала этому значения, услышав, как она причитает: «Ах, бедная ты, несчастная!» — и подумала, что это она о себе. Заметила выскочившие на носу веснушки и начала привычно страдать по этому поводу. А это она увидела в окошко ванной другую бедную-несчастную, взяла барахлишко из корзины и, сбегав во двор, отдала его. — Она покачала головой. — Вот же шустрая! Как будто и вправду шестнадцатилетняя.

— Великая сила самовнушения, — поддакнула я. — Но кто же сидел на лавке в шали, если не Марфа?

— Ты же уже и сама знаешь ответ, — покосилась на меня тетушка. — Наверняка это была бездомная Соня, как вы ее называете — Гаврошечка. Она тут же надела подаренную ей шапочку, завернулась в шаль…

— У шапочки были поля? — перебила я. — Или козырек, или вуалетка — то, что затеняло лицо?

— Конечно, это же был дирсталкер, только не классический — не из английского твида в «гусиную лапку», а из шерстяного трикотажа на плотном подкладе. — Тетушка оживилась. — Чудесная шляпка, только цвет совершенно ужасный…

Я опять перебила ее:

— Дирсталкер? Так называемая «шляпа Шерлока Холмса» — высокая кепка с двумя сильно выдающимися козырьками, один впереди, другой сзади?

Тетушка покивала.

— Белая ажурная шаль с кистями и розовый дирсталкер, ослепительная красота! — Я не удержалась от модного приговора, но спохватилась: — Это, впрочем, не важно. Главное, что теперь понятно, как их могли перепутать.

— Марфу и Соню? Ты тоже думаешь, что увезти хотели нашу дорогую подругу?

— А кого еще? Не Гаврошечку же. — Тут я кстати припомнила: — Гаврошечку-то Прижмуренный уже куда-то уводил, мне мальчик сказал, что они вместе ушли от метро.

— Погоди, тут не сходится, — заерзала тетушка. — Если Прижмуренный знает Гаврошечку и уже видел ее раньше, как он мог принять ее за Марфу?

— Прижмуренный же! У него, считай, всего полтора глаза, и те были за темными очками. Плюс к тому лицо женщины прекрасно прятали козырьки дирсталкера, да еще она была в Марфинькиной уникальной шали.

— Шаль, точно! — Тетушка сидя подпрыгнула, как птичка. — Если он видел Марфиньку в этой шали, то не усомнился, что на лавочке сидит именно она.

— А видеть Марфиньку в этой шали он мог позавчера, когда она кутила с Бэкингемом…

— Вот знала я, что от Жорика Вильерса ничего хорошего ждать не стоит! — Тетушка стукнула сухоньким кулачком по чугунной боковине лавочки и встала. — Поднимайся, пойдем выяснять обстоятельства их позавчерашнего рандеву.

В квартире все было в порядке, ничего экстраординарного не происходило, только из самой большой комнаты — гостиной — доносился голос Мары, обучающей Марфиньку своей хитрой гимнастике. Та, судя по отдельным репликам, представляла собой некий гибрид йоги и спортивного ориентирования:

— Наши глаза закрыты, взгляд устремлен внутрь себя… Третий глаз смотрит строго на восток… Верхняя чакра — на солнце в зените…

Я немного удивилась, что занятие, требующее контакта со светилом, проводится не под открытым небом. Видимо, Мара приняла во внимание неудачный опыт очищения под Луной и сочла, что солнце в зените как-нибудь само пробьется к ним через потолок, еще один этаж сверху и оцинкованную крышу.

— Надеюсь, они сделают перерыв на обед, — сказала тетушка и прошла в кухню. — Поставлю разогреваться фаршированные перцы.

Уж не знаю, насколько точно смотрели куда надо первый, второй и третий глаза гимнасток, но носы их безошибочно учуяли запах вкусной еды, и занятие закончилось ровно в тот момент, когда я загремела тарелками, вынимая их из буфета.

— А вот и мы! — Мара и Марфинька, розовые и вспотевшие, бок о бок шагнули в кухню, но старшая (по возрасту, не по уровню спортивного мастерства) гимнастка тут же убежала со словами:

— Погодите, я должна вам кое-что показать!

— Надеюсь, это будет не сальто в три оборота, — проворчала тетушка, бухнула назад в кастрюлю извлеченный из нее перец и укоризненно посмотрела на Мару.

— Мои упражнения адаптированы для новичков и абсолютно безопасны! — заявила та.

— Скажи это капитану и пассажирам едва не затонувшего катера, — съязвила я.

Мара покраснела, хотела что-то возразить, но не успела — ее мягко отодвинула в сторону Марфинька. Она вернулась, как мне показалось, с иконой, которую и подняла, будто благославляя присутствующих:

— Вот! Смотрите, что мне подарил Бэкингем!

— И что же это? — Тетушка опустила на нос очки.

Это было что-то похожее на складень: две картины, соединенные петлями и раскрывающиеся, как книга. В закрытом виде получалась коробка, богато инкрустированная светлым металлом.

— Самое настоящее стерлинговое серебро, смотрите, тут и проба есть! — похвасталась Марфинька, настойчиво демонстрируя тыльную часть коробки.

— Ты лучше покажи, что внутри. — Тетушку больше интересовали картины.

— Не что, а кто! — Марфинька снова открыла складень и поискала глазами, куда бы его положить.

Я быстро освободила часть стола, сдвинув расставленные тарелки.

Серебряный складень лег на полотняную скатерть.

— Тот самый снимок? — взглянув на картины внутри, удивилась тетушка. — Твой портрет из журнала «Артэль»?

— Тот, да не тот. — Марфинька пальчиком осторожно погладила изображение. — Это картинка маслом! Но перерисовали ее из того самого журнала, тут ты права.

— А это? — Тетушка указала на вторую картину.

— А это как раз фотография.

Справа помещался перерисованный портрет из журнала, слева — старое фото, еще черно-белое, с легкой рыжиной. Когда-то — похоже, весьма давно! — на нем была запечатлена уходящая в туман женская фигура. Изначально почти неразличимая, она не столько виднелась, сколько угадывалась. Так же смутно просматривались темные силуэты деревьев, косые клетки шпалер, белые фигуры скульптур…

— Это Летний сад? — первой угадала тетя Ида. — А по аллее в туманную даль уходишь ты? Я помню этот твой жакет с вышивкой на спине.

— Донна Роза шила, царство ей небесное. — Марфинька помянула знакомую театральную костюмершу, много лет снабжавшую ее эксклюзивными нарядами. — Да, мои дорогие, это я! Даже не знала, что Жорик сделал этот снимок, а он, оказывается, столько лет его хранил! — Она коснулась пальчиком угла глаза, убирая невидимую и, полагаю, несуществующую слезинку. — А посмотрите, что тут написано! — Сухой пальчик прошелся по гравировке под изображениями в складне.

Под фото с условным названием «Марфа в тумане» было написано: «Я вспомнил чудное мгновенье», а под портретом — «Передо мной явилась ты».

— Очень мило, — сухо сказала тетушка, — но Пушкина можно было бы и не перевирать. У него «Я помню чудное мгновенье», а не «я вспомнил».

— Не придирайся, Идочка, все-таки русский язык для Жорика не родной, — отмахнулась от критики Марфинька, закрыла складень и переложила его на подоконник. — И он научил русскому своего сына, это ли не проявление уважения к нашему великому и могучему языку?

— Так, значит, нынешний Бэкингем — сын того вашего, не внук? — Я снова расставила тарелки, тетушка вернулась к плите и опять открыла кастрюлю.

— Сын, сын. Очень поздний ребенок. — Марфинька прошла к своему обычному месту за столом и хотела сесть.

— Иди мой руки, Марфа! — остановила ее тетя Ида. А когда Марфинька послушно вышла, добавила недовольно: — Хватала тут что попало…

Подарок, сделанный давним поклонником Марфиньке, тетушку явно не обрадовал, не задобрил, к Бэкингему не расположил. Чувствовалось, что она воспринимает его как аналог Троянского коня.

— Бойтесь Бэкингемов, дары приносящих? — с намеком перефразировала я поговорку о данайцах, глядя на тетушку, плюхающую в тарелки красные и зеленые перцы.

Она ответила мне сердитым взглядом и позвала, повысив голос:

— Марфа, можно побыстрее?

Не иначе, опасалась, что подружка-непоседа опять сбежит.

Чтобы не разозлить еще больше тетю Иду, и без того уже сердитую, за едой застольных разговоров не вели. Но как только мы с Марой убрали со стола и вымыли посуду, тетушка сама потребовала:

— А теперь давайте наконец все выясним, — и обеими руками похлопала по стульям рядом.

Мы с Марой сели, а Марфинька еще и не вставала, и тетушка задала ей главный вопрос:

— Рассказывай, Марфа, где ты была и что делала позавчера, когда вернулась домой уже за полночь.

Мара удивленно округлила глаза. Видать, не подозревала, какая бурная жизнь может быть у прекрасной дамы 80+.

Марфинька не стала запираться и с удовольствием поведала нам, что гуляла с младым Бэкингемом «по памятным местам», включая некий ресторанчик, ныне итальянский, а в советские времена псевдогрузинский.

— Мы много говорили о моем дорогом Жорике, — она опять потрогала сухой глаз, — и Жоржик — так я называю милого мальчика — рассказал мне, как страдал его папа в разлуке со мной.

— И как же он страдал? — не скрывая скепсиса, поинтересовалась тетя Ида. — Уехал, знать о себе не давал, женился, сына родил, дожил до преклонных лет — невыносимо мучался, как видно.

— Во-первых, Идочка, не надо этого — «до преклонных лет», мы молоды, пока у нас внутри горит огонь, да, Марочка? — Марфинька обратилась за поддержкой к специалисту.

— Мн-э, да, конечно, — промямлила Мара, не готовая сответствовать такому напору. — Хотя ключевыми для нас являются не физические качества молодости, а духовное развитие, практика добродетелей, таких как сострадание, достижение просветления…

— За всех-то не говори, — тут же оборвала ее Марфинька, не готовая расставаться с физическими качествами молодости ради какого-то сомнительного просветления. — Во-вторых, Идочка, Жорик и вправду мучился, а не давал о себе знать не просто так, а потому, что думал — я в лучшем из миров!

— В Америке, что ли? — предположила вконец дезориентированная Мара.

— Да не в Новом Свете, а на Том! На небесах, детка! — Марфа помахала ладошками, как крылышками. — Кто-то внушил бедняжке Жорику, что я умерла, представляете?

— Я даже догадываюсь, кто, — протянула тетя Ида. — Не иначе, как Фердинанд.

— Ах, Федя, Федя, — вздохнула Марфинька, и ее палец, как примагниченный, снова устремился к уголку глаза. — Он так страстно меня любил и так страшно ревновал! Думаю, Идочка, ты права: это Федя внушил бедняжке Жорику, что я покинула сей бренный мир во цвете лет. Причем у меня сложилось впечатление, что Жорик отчего-то чувствовал себя виноватым. Наверное, думал, что должен был защитить меня от этого страшного человека, — я имею в виду Федю, — спасти от ужасов режима, похитив, как бык Европу, и умыкнув за железный занавес.

— Очень поэтично, — сухо похвалила тетушка. — Это все тебе Бэкингем-младший рассказал?

— О нет, он же сам до последнего времени знать не знал об этих страданиях папы! Бедняжка Жорик все держал в себе, никому ничего не говорил, но ведь одно то, что женился он только годы спустя после нашего с ним драматического расставания, говорит о великой силе его чувства!

— Ага, ага, — покивала тетушка. — И с чего же это великое чувство вдруг проснулось теперь?

— А вот это очень хороший вопрос, — сказала я. — Прям не в бровь, а в глаз!

Марфинька, снова потянувшаяся было пальчиком к глазу, опустила руку.

— Так он узнал, что я жива!

— Как?

— Это же очевидно, Ида! — Марфинька кивнула на оставленный на подоконнике складень. — Жорик прочел мое интервью в журнале! Тот, оказывается, и впрямь распространяется в высоких кругах, в том числе за рубежом.

— Это, кстати, объясняет и искаженную строчку Пушкина, — встрепенулась я. — Джордж Вильерс не помнил, а именно вспомнил чудное мгновенье! — Я посмотрела на Мару: — Слушай, а не мог он и вправду до поры до времени забыть свою любимую? Скажи мне как нормальный психолог, а не этот самый. — Я не смогла подобрать правильное слово для определения нынешней деятельности Мары и просто изобразила над своей головой вертолетик.

— Почему нет? — Мара поморщилась, но ответила, как просили. — Глубокая психологическая травма могла заставить его вытеснить воспоминания. Вот логичное и драматичное объяснение: причина не в простой забывчивости, а в механизме защиты. Мозг Вильерса намеренно «похоронил» эти воспоминания, чтобы защитить его от чувства вины и стыда. Произошла психологическая блокада!

Мадамы переглянулись.

— А потом произошла сцена-триггер, — воодушевившись почтительным вниманием публики, повысила голос Мара. — Вильерс листал журнал и вдруг увидел Ее портрет! Не молодой женщины, какую знал когда-то, а зрелой, уважаемой актрисы, которая пережила все трудности, стала заслуженной артисткой РСФСР!

Марфинька приосанилась.

— Это открытие подействовало на Вильерса как электрический разряд! — Мара, войдя в раж, с мастерством, за которое ей самой можно было дать звание заслуженной артистки, изобразила действие разряда: потряслась и замерла с распахнутыми глазами. Отмерев, она продолжила: — Вся сконструированная им за полвека реальность обрушилась в одно мгновение! — Тут ее руки запорхали, строя в воздухе невидимый вавилон, а потом пали, безжалостно руша воображаемое сооружение. — Оказывается, Она не умерла! Она не была сломлена. Она выжила, стала успешной и прожила долгую жизнь. Тот ужасный исход, который он представлял и винил себя, — оказался ложным.

Марфинька растроганно всхлипнула.

— Чувство чудовищной вины, которое так долго держало память Вильерса на замке, мгновенно исчезло! — Мара жестами показала и память на замке, и ее исчезновение. — Психика больше не нуждалась в защите, и будто плотину прорвало: мозг Вильерса, освобожденный от груза, выдал вытесненное воспоминание во всех мельчайших деталях! — И она показала эти воображаемые детали, частыми щипками подхватывая их со стола, как невидимых блох.

— Ого, — уважительно сказала тетя Ида.

— Да-а-а-а, — протянула Марфинька.

— Синдром Зарецкой, — пробормотала я.

— Не уверена, что есть такой, — заметила Мара.

— Даже не сомневайся. — Я глазами указала ей на Марфиньку.

Мара понятливо кивнула, а Марфинька, не расслышав наше перешептывание полностью, покритиковала:

— По-моему, правильнее было бы назвать это «Синдром Бэкингема», но, так и быть, я позволю увековечить мое имя и таким странным образом.

— Вернемся в сегодняшний день, — предложила тетя Ида. — Признайся, Марфа, не договаривались ли вы с Бэкингемом-младшим о новых встречах?

— Во всяком случае, не исключали таковых, — кокетливо улыбнулась Марфинька.

— Не собирались увидеться вчера? — нажала тетушка.

— Идочка, если бы мы собирались увидеться вчера, мы бы это сделали, — заявила Марфинька, но все-таки полезла в карман домашних брючек за смартфоном. — Как говорится, точность — вежливость королей, а Жоржик все-таки потомок герцога… Ах, ну как же так?! — Она смотрела на дисплей с тоской Пьеро. — Я пропустила сообщение!

— Не надо так расстраиваться, — попыталась утешить ее Мара, будучи не в курсе всей истории целиком. — Вы-то не потомок герцога…

— Дай-ка! — Тетушка на редкость бесцеремонно вырвала у подружки смартфон и сама прочитала сообщение: — «Дорогая Марфа, пришлю за Вами машину к полудню. Предвкушаю новую встречу! Ваш Дэ Вэ» — инициалы латинскими буквами.

— Вот теперь мне все понятно! — Я хлопнула в ладоши, но под скептическим взглядом тетушки поправилась: — Почти все. Ну, кое-что. Во всяком случае, ясно, что Соня уехала к Жоржику.

— Какая Соня? — почти безразлично, без ожидаемой ревности спросила Марфинька. Она вернула себе смартфон и теперь озабоченно просматривала список контактов. — Странно… Вот же номер Жоржика, почему про машину он написал мне с другого?

Она посмотрела на тетушку, потом на меня, но ответа ни от кого не получила.

— Позвоню ему и извинюсь за то, что проморгала сообщение. — Марфинька послала вызов и прилепила трубку к уху.

Недостаточно плотно, и мы все услышали автоматическое уведомление:

— Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

— Боже мой! — Вот теперь тетушка схватилась за сердце. — Еще и Бэкингем пропал!

Марфинька попыталась еще несколько раз, но не дозвонилась ни по тому номеру Джорджа Вильерса, который был у нее записан, ни по тому, с которого ей пришло сообщение.

— Искать Бэкингема, даже если он действительно пропал, не наше дело, — непререкаемым тоном объявила тетя Ида, наблюдавшая за подружкиными попытками наладить связь с Вильерсом-младшим, в просторечии — Жоржиком, с откровенным неодобрением. — Иностранец высокого ранга из недружественной страны — вообще не подходящая для нас, добропорядочных гражданок, компания.

— Поглядите-ка, пуганая ворона до сих пор куста боится! — всплеснула Марфинька руками, в одной из которых остался зажат телефон. — Идочка, так было в эпоху гонки вооружений!

— Ты же не думаешь, что она закончилась? — невесело усмехнулась тетушка.

— Эпоха?

— Гонка!

— Не закончилась, но ведь мы к ней уже никакого отношения не имеем! Ты давно уже не в рядах, ты на пенсии, Идочка!

— Погодите-ка, о чем вообще речь? — Я вклинилась в их эмоциональный диалог, все больше напоминающий перепалку. — Каким кустом вас напугали в ту эпоху?

Тетушка посмотрела на меня устало и с легким высокомерием:

— Ты разве не знаешь, где я работала?

— В КБ, где конструировали не валенки.

— Вот именно. А Бэкингема-старшего, чтоб ты знала, в два счета выдворили из нашей страны не просто так, а по причине определенных подозрений. Конечно, нельзя исключать, что то была всего лишь инсинуация ревнивца Фердинанда, который избавился от соперника с использованием служебного положения, но я бы не стала исключать…

Она замолчала, и лицо у нее сделалось такое угрюмое и отстраненное, что я поняла: расспрашивать дальше бесполезно. Есть вещи, говорить о которых тетушка решительно не желает, и первая и главная из них — ее былая работа и все, что с ней связано.

— Ладно. — Я встала со стула. — Тогда попробую поискать Соню. Никто не возражает?

— Вообще-то она тоже не подходящая для нас компания, — проворчала Марфинька, но больше по инерции, продолжая оппонировать тетушке.

Мара ушла вместе со мной. Мы прогулялись до станции метро «Невский проспект», побродили в разношерстной толпе, но Соню не высмотрели. Не было в этот раз «на климате» и моего юного информатора Никиты Викторовича.

— Я домой, — решила Мара. — А ты куда?

— Я на Петрагу, проведаю кота и Ирку. Расскажу ей последние новости, а то она разобидится, что ее оставили в стороне.

Мы спустились в метро и там расстались, потому что нам нужно было в противоположные стороны: Маре на «Сенную площадь», мне на «Горьковскую».

На стук в дверь тетиной квартиры никто не ответил. Я открыла своим ключом, вошла и позвала:

— Ау, кто дома?

Дома был кот. Сидел, по своему обыкновению, на ступеньке лестницы, ведущей в светлицу, и взирал на меня с мрачным удовлетворением.

— Мо? — произнес он, отворачиваясь, в театральной манере «реплика в сторону».

«Мог ли я думать, что когда-нибудь обрадуюсь твоему появлению?» — так это надо было понимать.

— Что такое? В зоопарке тигру недокладывают мяса? — ехидно поинтересовалась я.

Кот недовольно дернул хвостом.

— Пойдем, проинспектируем холодильник, — позвала я.

Это предложение было встречено с энтузиазмом. Волька моментально телепортировался в кухню и встал у холодильника на задние лапы, передними опираясь на ручку дверцы.

Смотрелось это драматично. Как будто безутешный страдалец, потерявший самое дорогое, прильнул в отчаянии к холодной беломраморной гробнице.

— Отойди, несчастный.

Я выдала страдальцу кусок куриного филе, охлажденного, но не замороженного, и под бодрое кошачье чавканье-урчанье прошлась по квартире, чтобы понять, куда делась Ирка.

Ее куртка висела в прихожей, там же стояли лоферы. Это означало, что подруга где-то в доме, поэтому я взяла ложку и стукнула ею по вертикальной трубе батареи на кухне. В ответ сверху прилетело два коротких стука — сигнал азбуки Морзе, имеющий мнемоническую словесную форму «и-ди».

— Иду, — ответила я, хотя меня мог слышать только кот, и пошла в квартиру этажом выше — к Васе Кружкину.

Ирка действительно была там — стояла у подоконника с функцией стола с пузатой бутылью в руке, готовясь наполнить рюмки. Одна из них была чистой, две — со следами красной жидкости.

Понятно, рюмку для меня добавили только что.

— Что отмечаем? — спросила я, пробираясь в ванную, чтобы помыть руки.

Жилище нашего друга Кружкина, как обычно, было талантливо захламлено. Свободным от разнообразного барахла оставался только квадрат три на три метра напротив окна — собственно творческое пространство художника. Там стоял мольберт, на нем — картина, рядом — сам Василий. Кистей и палитры в его руках не было, значит, работу над новым произведением он уже закончил.

— Я дописал полотно Элеоноры, — ответил мне творец одновременно радостно и пристыженно.

— И это не бессмертный шедевр? — догадалась я. Вытерла руки полотенцем, вышла из ванной и выбралась на оперативный простор. — Ну-ка, ну-ка?

— Вот, — Василий отступил, пропуская меня к мольберту, — и вот… — Он сунул мне мягкую книжечку, раскрытую посередине и беспощадно зафиксированную бельевой прищепкой. — Это исходник.

Я посмотрела на книжечку, перевела взгляд на полотно и похвалила:

— Твой вариант гораздо красивее! Эти багряно-бурые тона, озаренный восходящим солнцем Невский за окном машины, окрашенный красным локон на переднем плане…

— Я не стал добиваться детализации, потому что она могла помешать общему впечатлению, — пояснил польщенный похвалой художник. — И эти бурые тона, как ты понимаешь, не от того, что я ленился мыть кисти, просто на темном фоне особую яркость приобретают акценты…

Что-то шевельнулось у меня в голове. Это уже было: яркий красный акцент на буром фоне болота…

Я приблизила лицо к картине, игнорируя ударивший в нос запах еще не просохшей краски.

— А это что? — спросила я севшим голосом, ткнув пальцев в холст.

— Какие-то люди, случайно попавшие в кадр. — Василий забрал у меня книжечку, заглянул в нее и кивнул. — Просто прохожие, обычная массовка. Двое стоят, разговаривают… Я бы их и не писал, но тогда пропало бы это яркое пятно, а оно очень удачно расположено, на редкость гармонично: уравновешивает разбросанные акценты…

— Это же алая бейсболка! — не дослушав его, воскликнула я. — А у того, с кем беседует Красная Шапочка, шея согнута так, словно он всю жизнь в дверные щелки заглядывал!

— И что? — не понял Василий.

— А то…

Я обернулась к Ирке. Она нахмурилась и вопросительно шевельнула бровями: мол, в чем дело-то?

— Налейте-ка мне уже чего-нибудь, тут без рюмки не разберешься, — вздохнула я.

Мы сидели втроем на верхней ступеньке лестницы в светлицу — я, Ирка и кот. Волька, наевшись, подобрел и разрешил себя гладить, — нельзя было упустить такое редкое удовольствие. Мы с подругой синхронизировались так, чтобы наши руки поочередно проходились по пушистой спине кота, и тот громко замурчал, подрагивая, как машина с мотором на холостом ходу. Под его размеренное тарахтение мы и беседовали.

— Ты права, этот Прижмуренный — крайне подозрительная личность. — Ирка переваривала донесенную до нее информацию. — Судя по фото в книжке чиновницы, он встречался с Красной Шапочкой на Невском, и что? Не прошло и недели, как Красную Шапочку убили!

— После того не значит вследствие того, — больше по инерции, чем возражая ей, напомнила я.

— Но вспомни: Прижмуренный разговаривал и с Соней, а вчера увез ее куда-то в машине, и что? Она пропала!

— У Сони нет определенного места жительства. Как мы можем утверждать, что она пропала?

— И наконец Бэкингем-младший, которого Марфинька называет Жоржиком. — Ирка пропустила мою реплику мимо ушей. — Не удивлюсь, если он оказался вне зоны доступа из-за того, что тоже как-то связан с Прижмуренным!

— Как он с ним может быть связан? — Моя рука зависла над спиной кота, и тот недовольно мявкнул. Пришлось немедленно вернуться к процессу ублажения высшего существа.

— Как-то да связан! Ведь это Прижмуренный увез Соню, которую принял за другую, на машине, о которой Марфиньку предупредил Бэкингем!

— Или не Бэкингем, а кто-то другой, подписавший сообщение инициалами Джорджа Вильерса, — уточнила я. — Но ты верно говоришь: Прижмуренный — очень подозрительный тип. Как, впрочем, и Бэкингем. Чего им всем надо от нашей старушки, почему они пристали к Марфиньке?

— Вопрос…

Мы замолчали, в задумчивости старательно наглаживая тарахтящего кота.

— Узнать бы о них побольше, — сказала наконец Ирка.

— Как? Ладно еще, Бэкингемы, старший и младший. Они не последние люди у себя в Англии, возможно, и пресса о них пишет, и в соцсетях можно что-то поискать. Но как найти информацию о Прижмуренном, если мы ни ФИО его не знаем, ни кто он таков — вообще ничего!

— Мы же знаем телефонный номер, с которого Марфиньку предупредили о машине! — сообразила Ирка и от радости слегка подпрыгнула, от чего ступенька скрипнула, а кот вякнул. — Пардон, мусью… Вот бы пробить этот номер — чей он? Вдруг это выведет нас на Прижмуренного?

— Да как же мы пробьем… — Я тоже подпрыгнула: — Не мы! Это сделает…

Игнорируя негодование потревоженного кота, мы сидя развернулись лицом друг к другу и одновременно произнесли:

— Архипов!

Вадим Архипов — наш общий друг и компаньон по паре детективных дел. Мы чуть ли не сроднились, когда оказались подозреваемыми в совершении убийства: это, знаете ли, очень сближает[6].

Архипов директорствует в IT-компании и располагает всеми ресурсами для поисков в сети: у него самая продвинутая техника, высокоскоростной и безлимитный интернет, а также крутые спецы — молодые и охочие до новых вызовов. Они уже не раз выручали нас, когда след тянулся в виртуальный мир.

— Привет, привет! — Вадик обрадовался моему звонку, но услышал голос Ирки и сразу насторожился: — Вы там вдвоем? Опять новое дело? И без меня!

— Без тебя не получится, потому и звоним: нужна твоя помощь.

— Вообще-то я как раз собираюсь в отпуск…

— Это ты к тому, что не сможешь для нас поработать?

— Нет, это я к тому, что могу уже завтра быть в Питере!

— Так ты срочно нужен нам не в Питере, а в интернете! — сунулась к трубке Ирка.

Я сделала большие глаза, безмолвно давая понять, что нельзя же так бестактно, и поспешила смягчить прозвучавшее заявление:

— То есть мы будем очень рады видеть тебя в Питере, но информация нам нужна срочно, чем быстрее, тем лучше.

— И что вам нужно?

— Во-первых, пробить один телефончик и выяснить, чей он. Ты же сможешь?

— А ты же знаешь, что это незаконно?

— Значит, не сможешь?

— Ха! Мы Пентагон ломали! Пришли номерочек. А что во‑вторых?

— Нужно раздобыть информацию об одном таком… гражданине Великобритании. Зовут Джордж Вильерс…

— Как герцога Бэкингема?

Я снова сделала большие глаза и выразительно скосила их на трубку: вот, мол, сразу видно культурного человека.

— Это было его прозвище в наших широтах, а как он известен в Англии — понятия не имею. Там вообще-то целых два Джорджа Вильерса — старший и младший, папа и сын.

— А ваш какой?

— Да они оба наши, — сказала я с досадой и сожалением.

Жили мы без этих Бэкингемов — и горя не знали!

— Я понял, поищем что-то на обоих. И номерок ты обещала.

— Момент.

Пока я разговаривала с Вадиком, Ирка успела списаться с тетушкой и получила от нее эсэмэску с пресловутым телефоном — тем самым, с которого пришло пропущенное Марфинькой сообщение о машине.

Подруга развернула смартфон ко мне, чтобы я могла считать номер с дисплея. Я посмотрела, в третий раз сделала большие глаза (правильно говорят: Бог любит троицу!) и временно отпустила Архипова:

— Перезвоню через минуту.

Потом зашла в свой список контактов, нашла один новый и развернула смартфон к подруге.

Обладатель того самого номера был записан у меня как Никита Викторович.

На этот раз мой юный информатор потребовал оплату натурой, и мы устроились у окна с видом на оживленную улицу в популярном заведении фастфуда, в логотипе которого раньше были две желтые арки, а теперь красуются косые черточки и точка, обыгранная в названии.

— У тебя заболит горло, — напророчила Ирка, со священным ужасом глядя на вереницу стаканчиков перед Никитой Викторовичем.

Я не стала мелочиться и взяла все виды мороженого, представленные в меню.

— С чего это? — удивился Никита Викторович, вооружившийся сразу двумя ложками.

Одной он зачерпнул клубничное мороженое, другой — шоколадное. Загрузил в рот, проглотил, заработал ложками энергичнее и быстро опустошил два стаканчика. Отодвинув их, он принялся за пломбир с оранжевым топингом, при этом опасливо поглядывая на вафельный рожок в картонном стакане. Тот накренился и обещал вот-вот закапать столешницу. Никита Викторович упредил эту катастрофу: слопал пломбир с такой скоростью, что от летающей туда-сюда ложки в воздухе образовался инверсионный след, и схватил тающий рожок в последнюю секунду.

— Надо же, а я думала — эта миссия невыполнима, — пробормотала я.

— Не могу это видеть. — Ирка встала и ушла.

Я проводила ее рассеянным взглядом и снова сфокусировалась на Никите Викторовиче.

Тот с энтузиазмом молодого бобра в два счета сгрыз хрустящий вафельный рожок, с бобровой же невнятной дикцией промычал что-то одобрительное и наконец разрешил:

— Теперь спрашивайте.

Вернулась Ирка с дымящимся картонным стаканом в одной руке и фольгированным пакетиком в другой, путем нехитрых манипуляций быстро приготовила горячий чай, спросила:

— Сахар класть? — Взглянула на Никиту Викторовича, сама себе ответила: — А как же, и побольше… — И подвинула чай к пожирателю мороженого: — Пей, пока не заболел!

— С чего бы это, — повторил он, но стакан взял. Хлебнул, откинулся на стуле. — Так что за вопрос?

— Вопрос такой. — Я приступила к делу. — Позавчера с твоего телефона одному человеку пришла странная эсэмэска…

— Не человеку, а бабке, — поправил Никита Викторович.

Мадамы наши были бы в шоке! Я тоже нахмурилась, и мой информатор поправился:

— Конечно, бабки тоже люди.

Подумал немного, хлюпнул чаем и добавил философски:

— Конечно, когда они не деньги.

— Короче, филосОф! — Сердитая Ирка почему-то сделала ударение на последний слог. — По существу отвечай!

Никита Викторович отставил стакан.

— По существу так: топчусь я, как обычно, «на климате» и вижу — какой-то чечик метусится. Чего-то хочет от народа. — Он кивнул мне: — Как ты тогда.

— Я тогда Соню искала, — объяснила я Ирке.

— А ему труба нужна была.

— Какая труба? — Подруге опять понадобилось объяснение.

— Ну, не печная же! — Никита Викторович хохотнул. — Мобила! У него своя разрядилась в ноль, а ему срочно нужно было эсэмэс кинуть. — Он сморщил гладкое румяное лицо и проскрипел противным голосом со старческим хрипом: — Бабусечке своей старенькой.

— И ты за пару сотен одолжил ему свой смартфон, — предположила я.

— Чего за пару? За три! И не одолжил, конечно, я что, на лоха похож? Штриху какому-то мобилу задонатить… Дай ему трубу, а он ливнет с ней — не догонишь.

— Наш друг не простофиля, чтобы одаривать подозрительного и даже опасного незнакомца, который запросто может убежать с доверенным ему телефоном, — скороговоркой перевела я для подруги.

Ее близнецам по десять лет, они — и Ирка с ними — еще только начинают осваивать молодежный сленг.

— Точняк! — Никита Викторович одобрил мой подстрочный перевод. — В общем, набрал я его эсэмэску сам.

— Молодец, без ошибок написал. — Я сочла нужным похвалить его.

— Я ж под диктовку. — Честный юноша не принял незаслуженный комплимент.

— Все равно молодец — сделал доброе дело, помог человеку. Как, кстати, он выглядел?

— Чечик как чечик.

— Ты же сказал — штрих!

— На первый взгляд — чечик, а присмотреться — похоже, что штрих.

— Опиши! — потребовала Ирка.

— Да нечего там описывать… Ну, невысокий, не накачанный, лицо я даже не запомнил… В черной майке с енотом.

— С каким енотом? — Ирка уцепилась за единственную подробность.

— С обыкновенным. — Артистичный Никита Викторович со сладострастным предвкушением протянул: — О-о-о да-а-а! — Забросил на плечо воображаемый гранатомет и повел его дулом в поисках цели.

— Интересное у тебя представление об обыкновенных енотах, — желчно заметила Ирка. — То-то Паустовский удивился бы.

— Зато Голливуд оценил бы, — заметила я. — Еще что-нибудь? Хотя бы цвет волос: этот штрих, он не рыжий был?

— Не, такой же, как я.

— Тоже потомок Чингисхана? — съязвила я, не удержавшись.

— Я узкоглазый, по-вашему? — Никита Викторович обиделся.

— Ты жадный до дани.

— Ну, жизнь такая. — Его снова потянуло философствовать. — А штрих тот был чернявый. А больше ничего не знаю. Хотя…

Он притворился, что думает.

— Еще мороженое? — ехидно предложила Ирка.

— Нет, не лезет уже, — с откровенным сожалением отказался от дани идейный соратник Чингисхана. — Так расскажу вам даром: штрих не один был. Когда я его эсэмэску отправил, он кому-то рукой помахал.

— Кому?! — Ирка так сильно подалась вперед, что грудью едва не снесла со стола пустые стаканчики.

— Не видел, не знаю. — Никита Викторович развел руками. — Знал бы — гамбургер у вас попросил, а то от сладкого тошнит уже.

Гамбургер мы, уходя, ему все-таки купили.

Архипов позвонил мне уже вечером.

— Могу письменно, а могу устно доложить о результатах, тебе как больше нравится?

Что я могла сказать?

— Конечно, устно!

Не лишать же боевого товарища заслуженной минуты славы.

— Тогда слушай. — В трубке послышался шелест бумаги. Не иначе, заслужить минуту славы Архипову помогли, и результат все же был представлен письменно. — Начну с того, что этот ваш Джордж Вильерс старший — ни разу не лорд, но это, наверное, ты и без меня знаешь.

— И не сэр он, и не пэр, — покивала я, хотя собеседник меня видеть не мог.

— Но и не голь перекатная, со средствами дедушка, имеет собственное поместье, — продолжил Архипов. — Знаешь, где? Тебе понравится: в Уэльсе, на острове Англси, вблизи деревни Ллан… Сейчас, подожди, это так просто не выговорить: Лланвайр-Пуллгуингилл, вот! Более известное название — ты приготовься! — Лланвайрпуллгуингиллгогерихуирндробуллллантисилиогогогох, вот! — Архипов захохотал, видно, радуясь, что не сломал язык.

— Я запомнила только «огогогох», давай этим и ограничимся, — предложила я.

— Ты что? Нельзя так, это очень красивое название, оно переводится с валлийского языка как «Церковь святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви святого Тисилио у красной пещеры».

— Интересное место, похоже, — вежливо согласилась я. — И что, где-то там наш Вильерс-старший?

— Ага! Не в красной пещере обитает, конечно, но тоже живет весьма уединенно, практически как анахорет и отшельник. — Архипов перестал веселиться. — Если серьезно, нигде ничего. Соцсетей у него нет, светской жизни он не ведет, ни бизнесом, ни благотворительностью не занимается, сидит в своем… огогогохе, как сыч, уже полвека. Вот как вернулся из давней журналистской командировки в СССР, так и сидит. И что особенно примечательно: до той поездки Джордж наш Вильерс был сама общительность и любознательность, на всех тусовках светился, во всех кругах крутился, точно флюгер! Во все бочки с мальвазией затычка!

— Тетя Ида говорила, что и в Ленинграде он на все мероприятия пробивался, в чем ему очень помогало родство с легендарным Бэкингемом: наши чиновники от этого млели, ощущая и себя великими историческими деятелями, — припомнила я. — Так, значит, по возвращении Вильерса в Англию все изменилось?

— И образ жизни, и характер, — подтвердил Архипов. — Он, правда, как-то умудрился жениться и стать отцом, значит, все же контактировал с другими людьми, но ограничивался исключительно близким кругом. И вдруг, представь себе, новый крутой поворот: внезапно старичок-боровичок бросил прятаться в валлийских мхах, аки гриб трухлявый, и начал бурно активничать. Затеял выставку своих давно уже никому не интересных работ, отправил с ней в Россию единственного сына-наследника… Интересно, да?

— Очень интересно, — призналась я. — И столь же непонятно. Если насчет того, почему Вильерс после возвращения из СССР стал социальным коматозником, у меня есть одна версия, то последний крутой поворот я объяснить не могу. А ты?

— А я не то чтобы могу, но есть у меня одно предположение. — Архипов снова зашуршал бумажками. — Про социального коматозника это ты хорошо сказала, метко. Вильерс и вправду был чуть ли не на последнем издыхании, причем не только в социальном плане: он перенес два инфаркта. А вот этот его неожиданный оживлямс, произошедший пару месяцев назад, мог быть инспирирован — знаешь, чем?

— Не томи. Не знаю, не читала аглицкую прессу.

— А мы почитали, только не прессу, а книжку, — похвастался Архипов. — Ну, как почитали? Полистали электронную версию и ознакомились с отзывами в СМИ. Так себе книжка, я бы сказал — дежурная: воспоминания одного великобританского деятеля. Не великого британского, а просто великобританского, хотя он, конечно, мнит о себе…

— Что за книжка, что за деятель? Вадик, говори, говори! Не заставляй меня пожалеть, что я не выбрала письменный отчет!

— Вот же ты злая. Книжка — довольно скучные мемуары, деятель — некто Джеральд Ковентри. Вот он как раз лорд и сэр, высокопоставленный английский политик, тоже весьма пожилой. Не слышала о таком?

— Ковентри, Ковентри… нет.

— В 1970-е этот Ковентри был молодым амбициозным дипломатом в британском посольстве в Москве. Сейчас он — уважаемый ветеран Консервативной партии, лорд, «совесть нации», строит из себя ястреба и моралиста. Его мемуары — унылая писанина, но при этом местная сенсация, поскольку лорд в них выставляет себя главным борцом с советской угрозой.

— И что?

— А то, что вашего Вильерса он в своей книжке тоже упоминает! Аж три раза, мы подсчитали.

— В каком ключе?

— О, тут такой ключ… Прям гаечный! И четко нашему дедульке Джорджу по голове: «Я, — пишет Ковентри, — всегда был непоколебим в борьбе с советской угрозой и лично участвовал в разоблачении русского агента Вильерса»! Это я тебе только одну прямую цитату привел, но две других — в том же гаечном ключе.

— Вот это да!

— Впечатлилась? А представь, как деда Вильерса проняло! Вот и закопошился он, начал обелять свое имя — доказывать, что был всего лишь честным журналистом, фотокором-хроникером, летописцем истории. Отсюда и затея с выставкой в Питере, я думаю.

— Звучит убедительно. Спасибо, Вадик!

— Всегда рад, обращайтесь.

Мы символически расшаркались и расстались, обоюдно довольные: я получила информацию, Архипов — благодарность и комплименты.

А еще позже мне позвонила тетушка — и тоже с отчетом о проделанной работе.

— Докладываю, — начала она деловито, — я расколола Марфу!

— Надеюсь, исключительно в переносном смысле?

— В нем, в нем. Она, вертихвостка, призналась мне, что они с Жоржиком, который Бэкингем-младший, не просто встретиться условились. Они запланировали настоящую авантюру!

— Сбежать и пожениться в Гретна-Грин?

— Вот ты все шутишь, а дело-то серьезное! — рассердилась тетушка. — Марфе реально надо голову проверить. Представь, что удумала: пожить в номере Жоржика в «Англетере», а его на это время поселить у себя в квартире!

— Зачем? — не поняла я.

— Вот! И я ее так же спросила — зачем?! Оказывается, «чтобы освежить воспоминания и придать истории некую завершенность».

— В смысле?

— Ну, их же с Жориком, Бэкингемом-первым, Фердинанд подбил на лету, не дал красивому роману развернуться во всю ширь! Как только узнал, что Марфа вознамерилась в «Англетере» ночевать, так сразу хвать ее кавалера за шкирку — и выкинул из дома на канале Грибоедова аж за Ла-Манш! Теперь Фердинанда уже нет в живых, но Марфа хочет отыграться.

— Психологи называют это «закрыть гештальт», — подсказала я. — И что плохого? Переночует Марфинька в гостинице, прольет слезинку умиления на тамошние лампы Тиффани и гобелены…

— За их гобелены я не тревожусь!

— А-а-а, поняла. Ты не доверяшь Жоржику — не воспринимаешь его как ответственного квартиросъемщика?

— А ты воспринимаешь? Мы этого Жоржика знать не знаем, может, он проходимец. А Марфа мне: «Он английский джентльмен, Идочка, надо же понимать — воспитание, традиции, национальный характер, в конце концов»! Как сельская дурочка, право слово! В квартире полно дорогих вещей и антиквариата, какие могут быть традиции?! Тиснет у нее что-нибудь ценное этот пронырливый англичашка да и упрет к себе на остров — в лучших традициях британских колонизаторов!

Я не выдержала и захохотала — обычно сдержанная тетушка редко бывает так эмоциональна.

— Смешно тебе, — проворчала тетушка, но тоже хихикнула. — Возможно, я слишком категорична…

— И пристрастна, — добавила я. — Тебе не нравился Бэкингем-старший, и ты перенесла это свое отношение на младшего, хотя — сама же сказала! — мы его совсем не знаем.

— Так я бы узнала, если бы имела возможность. Специально попросила Марфу нас познакомить, чтобы составить обоснованное мнение об этом так называемом джентльмене. Но Марфа звонит ему, звонит, а абонент все недоступен и не в сети. Что ты об этом думаешь?

— Что час уже поздний, не стоит на ночь глядя придумывать себе всякие страхи и ужасы, — сказала я не то, что думала, а то, что могло успокоить разволновавшуюся старушку. — Бэкингем найдется, вы познакомитесь, и все будет в порядке.

— Что ж, будем надеяться.

— Ага. Надежды — они же не только юношей питают…

Я сделала провокационную паузу, и тетя Ида ожидаемо забурчала, что намек на возраст — это грубость и бестактность.

— …но и девушек! — закончила я, не обращая внимания на ее ворчание. — Таких, как вы с Марфинькой!

— Вот это мне нравится. — Тетушка успокоилась, подобрела и повеселела, чего я и добивалась.

Меня успокоить и повеселить было некому, а отвлечься от тягостных мыслей, которыми я не стала делиться с тетушкой, хотелось. Чтобы переключиться, я проверила почту, а там нашлось письмо от магазина обуви с напоминанием, что имеющаяся у меня скидка вот-вот сгорит. Я, конечно, полезла смотреть товары в каталоге и кое-что присмотрела, о чем сразу же оповестила Коляна.

Мужчины, как правило, не любят спонтанных покупок, их к предстоящим тратам надо морально готовить заранее.

— Мне нужно купить кроссоножки, — убежденно сказала я, имея в виду такую удобную летнюю обувь.

Ежу же понятно, что кроссоножки — это кроссовки в виде босоножек, правильно?

Ежа рядом не было. Был муж.

Он услышал по-своему: крысоножки. И совершенно логично заключил, что это гибрид крысы и сороконожки. И — добрый человек! — не стал мне так сразу отказывать, а сначала осторожно поинтересовался:

— И много тебе их нужно?

— Хотя бы пару, — ответила я, откровенно недоумевая.

Я ж не пират одноногий, на что мне одна кроссоножка?

— Ферму откроешь? — уточнил муж и поежился, видимо, представив себе эту ферму.

— Фирму? — недослышала я. — Да нет, массмаркет сойдет.

— В смысле, на рынке продавать будешь? — Муж уже не просто придумал мне уникальный бизнес, но и начал его развивать.

— Почему — продавать? Покупать! — вернулась я к тому, с чего начала.

Я развернула к мужу свой макбук и показала вожделенные кроссоножки.

А он захохотал и тоже повернул ко мне свой макбук. С изображением крысоножки, которую успел нарисовать ему услужливый ИИ.

Симпотный зверек, кстати говоря, получился. Очень. Может, правда заняться разведением?

— Надо же! — посмеялся муж. — Ты имела в виду одно, а я вообразил совсем другое, но обе версии выглядели очень логично.

Что-то было в его словах — важное, имеющее отношение не только к выбору и покупке обуви, — но я слишком устала, чтобы докапываться до глубинной сути.

Благодаря забавному эпизоду с кроссо-крысо-ножками мое настроение, омраченное беспокойством о судьбе запропастившихся куда-то Бэкингема-младшего и Сони, заметно улучшилось, и спать я улеглась с улыбкой.

Однако мысли, запущенные в подсознание, продолжали там вариться.

Знакомо бомкают старинные часы, отмечая время: час ночи.

Я почему-то нисколько не удивляюсь, что нахожусь не у себя дома, а в квартире Марфиньки. В Голышовой спальне пахнет свежей штукатуркой, краской и остывшим чаем, комната завешана простынями, мебель сдвинута, гардины сняты — идет косметический ремонт.

Я стою посреди комнаты, дыхание сдавлено тисками страха. Правая рука в кармане пальто сжимает маленький цилиндрик. Мозг отчаянно просчитывает варианты: отправить его диппочтой? Не успею. Уничтожить? Равносильно самоубийству. Похоже, остался всего один шанс.

Мой взгляд скользит по стенам. Комната в процессе ремонта. Старые обои с нелепыми цветами местами содраны, беспощадно обнажены слои серой, потрескавшейся штукатурки. В углу, за тахтой, участок стены уже зачищен и заново зашпаклеван. Работали небрежно, по-советски: шпаклевка легла неровно, с пузырями и наплывами.

Я действую быстро и решительно. Мои пальцы, не дрогнув, находят едва заметный дефект — небольшую каверну, воздушный пузырь размером с монету, где штукатурка отошла от кирпичной кладки, прикрытая тонким слоем свежей шпаклевки. Идеально.

Из левого кармана я извлекаю перочинный нож с костяной ручкой — невинный аксессуар туриста. Лезвие блестит в свете одинокой лампочки. Я не ковыряю шпаклевку — это оставило бы свежий, заметный след. Вместо этого я аккуратно, почти хирургическим движением подрезаю край уже отслоившейся старой штукатурки, приподнимаю ее, создавая миниатюрную «дверцу».

Затем достаю из правого кармана капсулу — гладкий, запаянный с концов алюминиевый цилиндрик, не больше сантиметра в длину. Вкладываю ее в образовавшуюся полость, в холодную пыль и мрак стены. Капсула исчезает, будто ее и не было.

Теперь самое важное — маскировка. Я не использую клей или шпаклевку — их запах и свежий вид могут выдать тайник. Я подбираю с пола комок старой, почти высохшей замазки, выпавшей из рассохшихся оконных рам. Разминаю его в пальцах, слегка смачиваю слюной. Теперь нужно аккуратно залепить щель вокруг «дверцы» тайника, вдавив массу так, чтобы ее текстура слилась с окружающей неровной поверхностью стены. Старое на старое — идеальная формула невидимости.

Финальный штрих. На полу валяются обрывки тех самых старых обоев. Я отрываю крошечный кусочек, плюю на изнаночную сторону бумажки и прикрываю ею заплатку, разглаживаю рукой. Влажный клейстер из слюны и пыли прихватывает обрывок к стене. Через час бумажка высохнет и будет выглядеть как случайно прилипший при ремонте мусор.

Я отступаю на шаг, оценивая работу. Ничего. Ни малейшего намека на вмешательство. Тайник абсолютно неотличим от множества других дефектов ремонта в этой комнате. Его не найдет ни служебная собака, ведь запах перекрыт слоями штукатурки, краски и пыли, ни металлоискатель, ведь алюминиевая капсула слишком мала и скрыта в толще стены, ни самый дотошный сотрудник КГБ.

Я выдыхаю. Капсула в безопасности. Можно сказать, сдана на хранение в банк времени. Теперь остается только дожить до того момента, когда мне представится шанс вскрыть свой тайник.

Я проснулась с победным возгласом:

— Йес!

— Есть? — заворочался рядом разбуженный муж. — Сейчас, среди ночи? Это же очень вредно, а впрочем, я не против, если что-то вкусное…

Он опять услышал не то, что я сказала.

— Не «есть», а «йес», — оживленно пояснила я. — Мне приснился сон, в котором я была англичанином, агентом под прикрытием, и это все объясняет!

— Вот прям все-все? — усомнился Колян, сел в кровати и включил лампу на тумбочке. — Включая природу темной материи, причину асимметрии вещества и антивещества, детальный механизм работы магниторецепции и причины движения времени вперед?

— Тебя все это настолько интересует, что можно ночью разбудить — и ты озвучишь список вопросов? — уважительно подивилась я. — Мощно! Нет, у меня всего лишь сложился сюжет детективной истории. Я, кажется, все поняла…

— Когда кажется, надо креститься, а не кричать, мешая спать добрым людям, — проворчал Колян, выключил лампу и заворочался, снова укладываясь.

— Прости, молчу, — пообещала я и тоже легла на бочок, но не смогла даже закрыть глаза.

Они сами собой раскрывались все шире по мере того, как я «пересматривала» в голове свой яркий сон.

В отличие от множества других он не развеялся после пробуждения и не расползся на обрывки, при ближайшем рассмотрении никак между собой не связанные, сохранил реалистичность и достоверность.

— Это был не просто сон, а результат подспудной работы мозга, который аккумулировал информацию, выбрал из нее нужное и сложил пазл, — уверенно сказала Мара.

Я позвонила ей, а не Ирке или тетушке, потому что увидела в ее аккаунте в мессенджере зеленый значок. Был второй час ночи, нормальные люди уже спали, а мне решительно необходим был заинтересованный собеседник, способный выслушать меня, не зевая в ладонь и не ворча.

Я выбралась из кровати и как была, в пижаме, прошлепала с ноутбуком в холл у лифта, где есть удобные кресла-мешки и хорошая звукоизоляция: там я точно никому не помешаю ночным разговором.

— А что было в капсуле? — спросила Мара.

— Не знаю, не видела, — ответила я с сожалением. — Это еще предстоит выяснить, только не знаю — как. Что-то маленькое, но ценное. По всей видимости, добытое неправедным путем, а потому спрятанное от властей.

— То есть государственной важности? М-м-м-м… — Мара тихонько помычала, раздумывая. — Не знаешь, Алмазный фонд в семидесятых не грабили?

— Алмазный фонд в Москве, в Питере Бриллиантовая кладовая Эрмитажа, — поправила я. — Но мысль интересная. В Бриллиантовой кладовой хранятся непревзойденные шедевры ювелирного искусства, среди них есть и миниатюрные: по размерам — крошечные, но огромной цены…

— Давай я попрошу Бордовского, у него полно друзей-искусствоведов и антикваров, пусть узнает, не пропадало ли что-то подходящее из ленинградских музеев в… каком точно году?

— В тысяча девятьсот семьдесят втором, — припомнила я и искренне поблагодарила: — Спасибо, это может помочь.

Бордовский — это Марин муж, ученый-археолог. Сам-то он специализируется на ценностях куда более древних, но вполне может добыть в закрытых профессиональных кругах информацию, нужную мне. Точнее — нам.

Команда доморощенных сыщиков продолжала увеличиваться: вчера пришлось включить в нее Архипова, а уже завтра в наши нестройные ряды должен влиться Бордовский. Мара твердо обещала, что уговорит его тряхнуть связями и поискать ответ на вопрос, который возник внезапно, но стал ключевым: что спрятал Бэкингем-старший в квартире нашей Марфиньки?

— Он что-то спрятал тут, у меня? — Марфинька широко распахнула глаза, и они тут же подернулись влажной пеленой. — Хотите сказать, что внезапное пылкое чувство Жорика ко мне было всего лишь игрой, на самом деле его интересовала только моя квартира как место, где можно устроить тайник?!

— Да ничего подобного! — Тетушка поспешила успокоить подругу, бросив укоризненный взгляд на меня. — Конечно же, Жорик был отчаянно в тебя влюблен! Просто одно другому не мешает, понимаешь?

— Мухи отдельно, котлеты отдельно, — брякнула Ирка.

— Я муха?!

— Вы котлета!

Я оценила выражение лица Марфиньки и не смогла сдержать смех. Рядом мелко затряслась, сдавленно хихикая, тетя Ида. Марфинька немного подумала и не стала обижаться:

— Котлета — это звучит гордо. Так, значит, вы думаете, что Жорик спрятал в Синей комнате какую-то архиценную мелочь?

— Да, потому что это все объясняет. Или, по крайней мере, многое. — Я вовремя вспомнила, что на вопросы о темной материи, движении времени, асимметрии антивещества и чем-то там еще ответить по-прежнему не могу.

— Это объясняет, почему эпицентром странностей стало твое, Марфа, жилище. — Тетушка вычленила главное. — Ведь кое-кто лез сюда, точно муха на мед! А зачем?

— Чтобы забрать из тайника сокровище! — ахнула Ирка и вскочила.

— Сядь, — велела ей тетушка. — Не будем делать резких движений. Обсудим все, а уже после станем действовать.

Ирка неохотно опустилась на стул.

Мы вчетвером сидели на кухне в «эпицентре странностей». На столе стыл чай в чашках, сохли пирожные, которые я купила по дороге. Ни есть, ни пить желания не имелось, — хотелось поскорее обыскать квартиру, особенно Синюю-Голышовую спальню, но было страшновато обмануться в ожиданиях и разочароваться.

— Давайте еще раз рассмотрим сложившуюся версию, — предложила тетушка. — Лена, тебе слово. Просьба излагать кратко, четко, ясно, без отступлений и откровенных фантазий.

Ирка дотянулась до подоконника и взяла лежавший там блокнот с карандашом под пружинкой: приготовилась конспектировать.

Я немного помолчала, сгоняя в кучу разбегающиеся мысли.

— Итак, как я все это вижу… В семьдесят втором году в Ленинград прибыл Джордж Вильерс. Официально — журналист, на деле — темная лошадка. Обделывая здесь свои делишки, он познакомился с актрисой Зарецкой и неожиданно сильно в нее влюбился.

— И что тут такого, обычное дело, — не удержалась от самодовольного комментария Марфинька.

— У Зарецкой шел ремонт, влюбленный Вильерс предложил ей на время поменяться жилищами и отдал даме свой комфортабельный номер в гостинице, а сам намеревался честно терпеть неудобства в ее квартире. Но совершить этот маленький подвиг ему помешал другой кавалер прекрасной дамы — Федор Федоскин по прозвищу Фердинанд, человек решительный и влиятельный — на тот момент подполковник КГБ.

— Ах, мой Федя! — вздохнула Марфинька.

— Ваш Федя использовал служебное положение и избавился от соперника, да так, что у того не осталось шансов вернуться в СССР. А чтобы и желания такого не возникло, убедил его, что Зарецкая умерла. И Вильерс, мучимый виной, надолго забыл обо всем, что было связано с его несчастной любовью, — о механизме этого психологического выверта нам уже рассказывала Мара. Но!

— Всегда есть «но», — посетовала Марфинька.

— Но в ту ночь, когда Зарецкая мирно спала в «Англетере», а Фердинанд явился в ее квартиру, чтобы крепко взять за жабры Вильерса, последний имел при себе нечто ценное, притом такое, что не должно было попасть в руки КГБ. И эту вещь Вильерс спрятал в Синей комнате, о чем потом забыл на полвека, как и обо всем остальном, связанном с Зарецкой, из-за блокировки памяти.

— Вот это, я понимаю, склероз! — прокомментировала Ирка.

— Не склероз, а совсем другое, но это не важно. Важно то, что этой весной Вильерс увидел портрет Зарецкой в журнале с ее интервью, и память к нему вернулась. А вместе с памятью — и прежняя активность, даже авантюризм. Сам Вильерс не мог отправиться в Россию, потому что недавно перенес инфаркт, и послал сюда с миссией сына. Он-то и пытался всеми правдами и неправдами попасть в квартиру Зарецкой, чтобы добраться до тайника.

— Что значит «правдами и неправдами»? — Марфинька свела брови галочкой.

— Ну, Марфа! Это же очевидно! — не выдержала тетушка. — Он подбросил в твой почтовый ящик приглашение на выставку и, когда мы ушли из квартиры, проник в нее и весьма грубо устроил обыск.

— Да? Когда это было?

— Потом расскажу. — Тетушка отмахнулась от подруги. — Сейчас, я полагаю, настало время пойти и узнать, какой сюрприз ждет нас в Синей комнате. — Она поднялась, опираясь на стол, и сверху оглядела присутствующих, как генерал, устраивающий смотр войскам. — Все готовы?

Тщетно сдерживая нетерпение, стараясь не бежать и не толкаться, наша великолепная четверка (Холмс, Ватсон и сразу две миссис Хадсон) проследовала в Голышовую комнату.

Мы с Иркой аккуратно, чтобы не посыпались книги, которые не хотелось снова ставить обратно, отодвинули от стены шкаф. С мажорным треском отодрали полосы скотча, на которых держались обои, уронили их на пол и вперили взоры в стену.

Был белый день, но Марфинька включила и верхний свет, и торшер, и настольную лампу, а тетушка принесла фонарик — после недавнего похода в подвал он остался лежать в прихожей и опять пригодился.

Я и без полной иллюминации нашла бы в стене каверну, послужившую тайником! Она была на том же месте, что и в моем сне. Маленькая ямка, полуприкрытая подобием дверцы из сухого лепестка штукатурки.

Пустая!

Взяв любезно предложенный тетушкой фонарик, я посветила внутрь и рассмотрела отчетливый след, оставленный вдавленным в штукатурку миниатюрным цилиндром.

— Что ж, — после минуты общего разочарованного молчания заключила тетя Ида, — теперь мы знаем, что тайник действительно был.

— Но что же в нем лежало? — озадачилась Марфинька.

— И куда же оно делось?

Ирка бросила взгляд на пол и осмотрелась, хотя это не имело смысла. Наводя порядок после учиненного в комнате разгрома, мы вымыли пол, и хотя сделали это не слишком старательно, пропустить такую интересную штучку, как маленький цилиндрик неизвестного происхождения и назначения, никак не могли.

— Значит, Бэкингем все же добрался до него, — вздохнула тетушка. — Нашел тайник, вскрыл и забрал его содержимое.

— И мы даже не узнаем, что это было? — огорчилась Ирка.

— Узнаем, если найдем Бэкингема. Заставим его сказать! — Я сжала кулаки.

Включившийся от этого фонарик выпустил острый мощный луч — совсем как световой меч джедая. Очень героически получилось.

— А как мы его заставим? — спросила наивная Марфинька.

— А как мы его найдем? — Тетушка, как обычно, смотрела в корень и не питала иллюзий. — Возможно, он уже выехал из страны со своей добычей, потому его здешний мобильный не отвечает.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — пообещала я, постаравшись, чтобы прозвучало веско.

Никакой уверенности в этом у меня не было.

Было ощущение, что путеводная ниточка оборвалась со звоном, как лопнувшая скрипичная струна, больно щелкнув самонадеянного Холмса со товарищи по носу.

Чувствовала она себя еще не очень. Даже очень не очень. Может, не надо было убегать из больнички, но не хотелось иметь дело с полицией. Печальный жизненный опыт подсказывал, что ее не только быстро свяжут с Красной Шапочкой, но и с удовольствием обвинят в его смерти. Отличная же кандидатура на роль убийцы бомжа — такая же гражданка без определенного места жительства, подруга и собутыльница жертвы!

По уму, и возвращаться к дому, в подвале которого друг-собутыльник устроил себе вполне комфортную берлогу, не стоило. Но крепостью ума она после больнички похвалиться не могла, а в том подвале осталась ее сумка с деньгами. Скорее всего, их уже кто-нибудь тиснул — она совсем не помнила, как ее выносили из подвала. Может, не только ее забрали, но и денежки. И все же надо было хотя бы убедиться, что их «ушли», чтобы не терзаться неопределенностью.

До подвала она не дошла — плохо стало. Добрела до лавочки во дворе, села, обмякнув полуобморочно. Глаза закрыла, стала глубоко дышать. Сквозь звон в ушах не расслышала ни шагов, ни голоса, но ощутила на коленях внезапную мягкую тяжесть. Подумала вяло: должно быть, кот запрыгнул. С трудом приоткрыла глаза — нет, не кот. На коленях лежал теплый матерчатый сверток — что-то вязаное.

День был солнечный, но ветреный. Тень от качающейся ветки дерева металась по ее лицу, а глаза еще застилала пелена дурноты, так что щедрого дарителя она не увидела. Вежливо поблагодарила заплетающимся языком:

— С-сиб вам большое, — и осталась сидеть.

Но любопытство оказалось сильнее дурноты. Дрожащими от слабости руками она потеребила мягкий ком, развернула его. Внутри была шляпка вроде кепки с двумя козырьками, как будто совсем новая и такого яркого розового цвета, что при одном взгляде на нее зрение сделалось резче. А эту шляпку-мечту окулиста неведомый щедрый даритель завернул в шикарную шаль в стиле бохо.

Она еще немного посидела, собираясь с силами, а потом все-таки накинула на плечи обновку. И дико розовую шляпку надела — козырек очень удачно затенил лицо от скачущих по нему солнечных зайчиков.

Подъехавшую машину она, если честно, и не услышала, и не увидела. С закрытыми глазами сидела, о своем думала, точнее — грезила в полудреме. Былые времена вспоминала, когда жила сыто, даже богато. Потому и предупредительно открытую для нее дверь авто восприняла как обыденность, не усомнилась, что сесть в поданную машину и можно, и нужно.

Села и сразу же спокойно уснула.

А когда проснулась — не поняла, ни где она, ни с кем. Даже решила, что поездка в машине ей приснилась, потому что место явно было одним из тех, в которых она обитала в последние годы: не то погреб, не то подвал, сырой и темный.

Но шаль-то ей не приснилась! Вязаная, узорчатая, она по-прежнему была на плечах, и это еще больше сбивало с толку. Что реально, а что нет? Может, ей уже не в простую больничку пора, а в психиатрическую?

Реальность она воспринимала плохо, соображала еще хуже. Вроде был в том месте, кроме нее, еще кто-то. Кажется, видела над собой чье-то бледное, с подбитым глазом лицо в золотистом нимбе. Не святой же мученик ей явился? Святые не лопочут неразборчиво и непонятно, они уж если и говорят, то как школьные учителя: четко, ясно и с установкой на полное понимание, принятие и исполнение.

Лопочущего бледнолицего с нимбом она проигнорировала, сочтя еще одним видением. Хорошо, если не знает, что ее уже ждут на небесах.

Кажется, она снова отключилась. Очнулась, ощутив во рту знакомый вкус «огненной воды». Кто-то с щедростью, не свойственной обычным собутыльникам, вливал ей в рот сорокаградусную. Она послушно глотнула раз, другой, потом хотела перестать, но ей не дали отстраниться. Кто-то крепко держал за подбородок, а затылок упирался в холодную стену. Мелькнула несвоевременная мысль: а где же розовая шапочка? — но была вымыта из мозгов водкой. Та лилась и лилась в горло — она бы захлебнулась, если бы не глотала!

Что было дальше — не видела, не слышала, не помнила.

— Вы скажете: какая-то невероятная история. Бомжиху кто-то увозит, чтобы до потери памяти напоить водкой. Но ведь мне это не привиделось? — Соня прошлась по нашим лицам рядом растерянным взглядом. — И я не чокнутая лунатичка. Сама никак не могла затеряться в лесу, я люблю город и из него ни ногой! Да и не пью так, чтобы вусмерть…

— Спокойно, детка, у нас нет сомнений ни в ваших умственных способностях, ни в относительной добропорядочности вашего своеобразного образа жизни. — Тетушка пощипала себя за щеки, так взволновалась. — Очень жаль, что вы не видели того человека или людей, которые вас подвергли этим испытаниям…

— Ах, у меня возникло страшное подозрение! — Марфинька хрустнула пальцами. — Лена, принеси мой смартфон!

Я метнулась в хозяйскую спальню, сдернула с прикроватной тумбочки стоявший на зарядке аппарат и доставила его Марфиньке. Та открыла нужный снимок и показала его Соне:

— Пожалуйста, скажите, что это не он!

Я нагнулась над ее плечом, тоже взглянула на дисплей, оценила фотографию:

— Очень милое селфи.

На снимке Марфинька и Бэкингем-младший прижались щечкой к щечке, улыбаясь в камеру. Рыжие волосы англичанина действительно походили на золотой нимб.

— Это же не тот бледнолицый человек с подбитым глазом, которого вы видели в подвале или погребе? И который лопотал на чужом языке? — Марфиньке очень хотелось услышать отрицательный ответ.

— Я не уверена. — Рассматривая снимок, Соня склонила голову к правому плечу, потом к левому. — В смысле, я не уверена, что видела его на самом деле, а не во сне. Но очень похож. Пожалуй, если убрать улыбку и добавить свежий синяк под глазом, будет один-в-один.

— Ах! — Марфинька откинулась на спинку стула, смартфон вывалился из ее пальцев и брякнулся на стол. — Я так и знала! Говорила, что Жоржика нужно искать, с ним случилось что-то плохое, а вы мне не поверили. Еще и объявили его злоумышленником! А это вовсе не он! Он тоже жертва!

— М-да, похоже, мы ошиблись. — Ирка исподлобья глянула на меня, как будто персонально обвиняя в роковой ошибке. — Но если капсулу в стене Голышовой спальни искал не Бэкингем-младший, то кто?

— Какие-то его помощники. — Я все же не стала говорить «подельники», — которые потом не поделили ценную добычу и стали соперниками, в результате чего Бэкингем-младший оказался в каком-то подвале вместе с Соней.

— И? Продолжай, надо же как-то объяснить, почему там оказалась Соня. — Тетушка заговорила голосом преподавателя, который подводит туповатого ученика к решению задачки. — Злодеи приняли ее за Марфу, это очевидно. Но с какой целью похитили?

Я добросовестно поразмыслила. Мне никто не мешал.

— Только одно приходит в голову: злодеи отчаялись найти способ тайно проникнуть в эту квартиру. Здесь же все время кто-то был, им постоянно мешали. Они решили наплевать на конспирацию и просто заставить мадам Зарецкую отдать им капсулу.

— Но это значит, что до сих пор они ее не получили! — живо возразила мне тетушка. — А в стене никакой капсулы нет. Так где же она?

— Злодеям это тоже очень интересно! — в тон ответила я. — Они подозревают, что капсулой завладела Зарецкая!

— Или Жоржик, который явно в этом не признался, раз его избивают! — Тетушка взмахнула кулачком, будто врезав невидимке. — А это значит — что?

— Что? — дружным эхом выдохнули, кажется, все, кроме меня.

Я уже сама догадалась.

— Те, кто держат Жоржика в плену, не друзья ему, а враги. И, значит, он никакой не злодей…

— И мы должны его спасти! — Марфинька вскочила, едва не опрокинув стул.

— Кого спасти? — моргнув, спросила Соня. Она, похоже, мало что поняла. — Откуда спасти?

— Откуда — это главный вопрос. Марфа, сядь! — Тетушка потерла лоб. — Давайте думать, как мы можем выяснить, где держали Соню и, будем надеяться, все еще прячут Жоржика. Дорогу ты не помнишь, так?

Соня помотала головой.

— А где тебя нашли грибники, не знаешь?

— Слышала: недалеко от Белоострова.

— Курортный район города, — быстро сориентировалась коренная петербурженка. Посмотрела на меня тетушка, заметила, что ее многозначительный тон не произвел впечатления, и объяснила: — Совсем рядом с Сестрорецким заказником, смекаешь?

— О боже! — Марфинька, смекнувшая первой, снова заломила руки. — Только бы они не выбросили Жоржика в болото, как Красную Шапочку!

— Соню же не выбросили, — напомнила я.

— Соня, при всем к ней нашем уважении, бомж, а Жоржик — важный иностранец, — жестко сказала тетушка. — Одно дело найти в лесу тело смертельно пьяного бомжа, совсем другое — обнаружить в аналогичной диспозиции чуть ли не сэра и пэра. В такую случайную смерть не поверят, заведут дело, станут копать и разбираться.

— Так, может, пусть заведут это дело уже сейчас? Давайте позвоним в полицию, — предложила Ирка.

— Так ведь нет тела — нет дела! — На этот раз вековечную полицейскую мудрость изрекла тетушка. — И вообще ничего нет, кроме наших с вами фантазий. Именно так нам и скажут в полиции, будьте уверены.

— А ты позвони Митеньке! — плаксивым голосом потребовала Марфинька.

— А Митеньке сейчас звонить нельзя. — Тетушка вздохнула. — Митенька лег в НИИ нефрологии имени Павлова на пересадку почки.

— Он же еще молодой! И семидесяти пяти нет! — ужаснулась Марфинька. — Ах, боже, боже… Мужчины совсем не щадят себя…

— Но мы же не оставим этого Жоржика в плену у злодеев, которым не впервой убивать? — нахмурилась Ирка. — Даже если это все наши фантазии, я бы так не рисковала. Вот как вы, Марфа Ивановна, пойдете в следующем году фотографироваться на болотах, подозревая, что в топях лежит несчастный Жоржик?

— Ах, какие ужасы ты рисуешь, Ирочка! Идочка, у тебя при себе корвалол?

Несколько минут суеты с корвалолом позволили мне собрать мысли в кучку.

— Я знаю, что делать, — объявила я, когда звон стекла затих, а в воздухе повис характерный больничный запах. — Похоже, у нас есть лишь один способ выяснить, где держат Жоржика…

И, когда все взгляды устремились ко мне, закончила:

— Узнать это у самих злодеев.

С учетом риска для жизни Жоржика тянуть с его освобождением было нельзя, а потому план мы составили быстро и привели в исполнение безотлагательно.

Это не был план спасения — предполагалось, что оно станет вторым этапом операции.

Это был план взятия языка, который мог бы дать нам нужную информацию. В первую очередь ответ на самый актуальный вопрос: где злодеи держат Жоржика? Остальные, а их у нас скопилось немало, предполагалось прояснить позже. В расчете на то, что такая возможность нам предоставится, Ирка заполнила короткими фразами с вопросительными знаками в конце два блокнотных листа.

— А вы уверены, что мы справимся сами, без полиции? — Более или менее вникнув в суть дела, Соня изменила своей обычной манере относиться к охранникам правопорядка с недоверием и предубеждением. — Пять слабых женщин против неизвестного количества настоящих злодеев…

Я оценила то, что она причислила к нашему женскому отряду и себя. Хороший человек эта Соня. Настоящий Гаврош! Тоже руководствуется принципом «Сам погибай, а товарища выручай».

— Кто это тут слабый? — Ирка расправила плечи и выпятила грудь — вполне себе стенобитное орудие.

— Мы, возможно, слабы телом, но не духом и умом. Среди нас два инженера, — напомнила тетя Ида. — Что-нибудь изобретем.

Ирка — она по первому образованию инженер-строитель — задрала нос. Возгордилась, что составит пару изобретателей с тетушкой, которая действительно талантливый и опытный инженер-конструктор.

— А мы, люди творческого труда, значит, просто мимо проходили? — обиделась за нас с ней Марфинька и взглядом призвала меня разделить ее негодование. — Мы очень хорошо умеем изобретать, сочинять и придумывать!

— Вместе и придумаем, и изобретем. — Я решительно объединила функции. Не время для разобщенности! — Значит, так, излагаю условия задачки. Время действия: нынче вечером, когда стемнеет. Место: эта квартира. Нужно заманить на нашу территорию злодеев…

— Думаю, это будет несложно, раз они сами сюда стремятся, — вставила тетушка.

— …поймать их и допросить! — закончила я.

— То есть: А) заманить; Б) поймать и В) допросить. — Младший инженер разбил процесс на этапы.

— У меня есть отличные плоскогубцы! — зловеще сузила глаза Марфинька. — И прекрасный утюг с отпаривателем! Если злодеи будут как следует зафиксированы, допрос я беру на себя!

— Боже, Марфа, какая кровожадность, не ожидала такого от тебя, — посетовала тетушка.

— А в подвале я видела превосходный паяльник, — повернув голову к Марфиньке, сообщила Ирка.

— И от тебя не ожидала! — Тетушка не дала ей развить тему.

— Вы никого допрашивать не будете, — сказала я Марфиньке. — Вас вообще тут быть не должно, иначе наш план провалится уже на стадии А: никого мы сюда не заманим. Нужно, чтобы злодеи были уверены: квартира пуста, путь для них свободен. А это значит, что постоянные обитатели этого жилища должны показательно из него откочевать.

— Куда? В «Англетер»? — съязвила тетушка.

— Куда — не важно. Главное — как: демонстративно, чтобы все в округе знали — хозяев дома нет и не будет. Нужно, чтобы эта информация дошла до злодеев…

— Которые наверняка наблюдают за домом! — Ирка хлопнула в ладоши. — А, так вот почему мы закрыли окна и задернули шторы: для конспирации! Чтобы злодеи начего не увидели и не услышали!

— А ведь у них могут быть какие-то технические средства наблюдения, — встревожилась тетушка. — Мощная оптика, жучки для прослушки, тепловизоры…

— Жучков тут точно нет, — успокоила ее я. — Иначе злодеи знали бы, что кое-кто отдал приметную шаль бездомной даме, ведь мы с тобой говорили об этом. У них не случилось бы конфуза с похищением Сони вместо хозяйки квартиры. Насчет тепловизоров не знаю, но на такой случай квартиру нужно оставить действительно пустой, вообще без людей.

— А кто же тогда поймает тут злодеев и будет их допрашивать?! — Ирка, похоже, решила, что это наши с ней героические роли, и отказываться от них не желала.

— Давайте по порядку, — вмешалась тетушка. — Итак, пункт А: заманить негодяев в квартиру…

— Минутку! — Ирка встала, включила газ под чайником и объяснила: — Создадим невинную картинку на случай, если у них все-таки есть тепловизоры. Пусть видят: сидят себе люди, пьют чай, ничего подозрительного.

Сразу после чая в прикуску с коварными планами Марфинька с тетушкой пошли гулять возле дома и бродили, бедненькие, по окрестностям часа три, не меньше. Вернулись усталые, но довольные. Побожились, что непринужденно оповестили о своем скором отъезде все население в радиусе километра от дома. Если где-то поблизости таились глаза и уши злодеев, то теперь они точно знают: в квартире старой актрисы Зарецкой вот-вот начнется ремонт. Старушка с подружкой собираются с вещами на выход, уступая территорию строительной бригаде, которая станет работать с утра до вечера. А с вечера до утра квартира будет пустовать.

— И ведь изящно придумано! — Марфинька подпихнула меня локотком. — Все началось с ремонта и им же закончится, классическое рондо!

— Венок сонетов, — пробормотала тетушка. Ее заботила не лирика, а физика. — Дорогая, ты уверена, что крюк выдержит, не рухнет? Он все-таки очень старый…

— Ну и пусть рухнет, ничего страшного, люстру мы с него заранее снимем, потом повесим ее на новый, если что, — не стушевалась Ирка.

Пока старушки гуляли и оповещали широкую общественность о своих планах, она детализировала чертежи, набросанные тетушкой перед уходом. Мы с Соней были на подхвате: искали в шкафах и кладовках предметы, необходимые для создания конструкций.

Их, не мелочась, соорудили аж три! Возились до самого ужина, который приготовили наскоро: просто пожарили яичницу с колбасой и помидорами. Даже когда сели за стол, то и дело выскакивали из-за него, чтобы внести еще правку-другую в созданный общими силами шедевр инженерной мысли.

В десятом часу вечера Марфинька и тетя Ида с дорожными баулами сели в такси, которое вызвали уже во дворе, чтобы заполнить время ожидания машины озабоченными переговорами типа: «А ты газ выключила? А воду? А утюг? До утра же в квартире никого не будет».

Наблюдая за мадамами во дворе сквозь щелку между плотными портьерами, я заметила, что уже в такси Марфинька привычно вскинула руку, чтобы помахать нашим окнам, но бдительная тетушка ее остановила.

Правильно. Дома же «никого не осталось»!

— Очень некстати сейчас эти белые ночи, — проворчала Ирка, последней выходя из квартиры. На лестнице было светло, но с этим мы ничего не могли поделать.

Закат солнца вручную в наши планы не входил.

Зато в квартире опустили жалюзи и задернули шторы, так что там воцарилась требующаяся по плану темнота.

Бесшумно ступая и пригибаясь, чтобы не показаться в окне на лестничной площадке, мы — я, Ирка и Соня — спустились в подвал и приготовились ждать дальнейшего развития событий.

В подвале, из которого мы кое-что вынесли в процессе подготовки к предстоящему ночному шоу, сделалось попросторнее. Даже втроем мы устроились с относительным удобством. Жаль, поболтать не могли: надо было внимательно прислушиваться к звукам в парадной, чтобы не пропустить момент нашего выхода.

— Было бы у нас побольше времени — могли бы поставить в прихожей видеокамеру, — посетовала Ирка примерно через полчаса вынужденного молчания. — Хотя бы простейшую «радионяню», нам же идеальная картинка не нужна, достаточно заметить факт вторжения в квартиру…

— Тихо! — Соня приложила палец к губам. — Кажется, я что-то слышу.

Добропорядочные граждане, полагающие, что увеличение числа запорных механизмов в дверях может сильно осложнить незаконную деятельность граждан недобропорядочных, огорчительно наивны.

Новый замок в двери парадной незваным гостям не помешал. Отмычка в опытных руках открыла его в два счета. Почти так же быстро сдались более дорогие и сложные замки в укрепленной двери квартиры.

Двое в черном с головы до ног открыли дверь — та даже не скрипнула — и с порога прислушались. В квартире было тихо, только размеренно и важно тикали где-то часы, судя по звуку — большие, возможно, старинные.

— Точно никого? — опасливо спросил подельника человек с кривой шеей.

Его товарищ достал из кармана пузырек, встряхнул, откупорил — и стиснул ноздри пальцами, чтобы не чихнуть от мощного запаха. Помотал головой — никого, точно! Закрыл и спрятал пузырек, достал фонарик.

Приди ему в голову направить луч вверх, все усилия креативной команды по созданию интереснейшего сюжета могли бы пойти прахом. Но кому нужно подсвечивать высоченные — почти четыре метра! — потолки, если путь к цели лежит по полу?

Луч фонарика высветил блестящий паркет, уходящий в даль протяженного коридора сказочной дорогой из желтого кирпича.

Двое в черном прикрыли за собой входную дверь и бок о бок двинулись в глубь квартиры.

Тонкую леску, натянутую поперек коридора на уровне щиколотки, в свете фонарика не разглядел бы и Соколиный Глаз. Кривошеий задел ее ногой — и шоу началось!

«Дрожание моей левой икры есть великий признак», — говорил Наполеон Бонапарт. Это он не видел великих последствий дрожи нашей лески!

— Мы у меня на Петроградке, — сказала тетя Ида. Я позвонила ей с дороги, увидев на своем смартфоне с полдюжины пропущенных звонков. — У Марфы невозможно оставаться, масло оказалось такое хорошее — никак не отмывается, придется завтра вызывать профессиональный клининг. Везите Вильерса сюда. — И она сказала в сторону, но громко, так что и я услышала: — Нашли, нашли твоего Жоржика, он жив, здоров, только грязен, как черт… Куда?! Не время для парадной прически и макияжа, уймись, пожалуйста!

— Едем к тетушке, — выключив смартфон, сказала я Ирке. — Мадамы уже там.

— На Петрагу? Мы не вернем бандитскую тачку туда, где ее взяли? — засомневалась подруга.

— А пусть побегают, поищут свой транспорт! — злорадно ухмыльнулась я.

— Если, конечно, полиция их отпустит, — добавила Соня с привычным недоверием к органам охраны правопорядка.

Был третий час ночи, наконец-то стемнело, но спать почему-то не хотелось — наверное, мы слишком перевозбудились.

Тетушка открыла нам дверь и сразу жестом регулировщика перенаправила вонючего лорда в санузел. Дала ему с собой пару чистых полотенец и приготовленную одежду, судя по следам не отстирывающейся краски, позаимствованную у нашего друга художника.

Марфинька, все-таки соорудившая прическу и наложившая макияж, металась по кухне, корректируя сервировку. Судя по тому, что на стол были выставлены лучшие чайные пары с серебряными ложечками, мадамы постарались не ударить в грязь лицом перед английским гостем. Но поскольку сам гость ударил в грязь лицом не фигурально, а буквально, его выхода из ванной мы дожидались долго: пришлось даже дважды кипятить чайник.

Все это время ко мне, Ирке и даже Соне банным листом лип Волька, от лорда шарахнувшийся с воплем. Тот пах не тем, что могло пленить кота, а на нас сохранился запах валерианки, разлитой злодеями в квартире Марфиньки. Пришлось снова побеспокоить Кружкина, чтобы принять душ в его пенатах, и сменить одежду на свежую, только тогда Волька вернулся к своей обычной манере взирать на людской род сверху вниз — со ступенек лестницы в светлицу.

И вот наконец все собрались за столом. Тетушка разрезала еще теплый пирог, налила всем чаю…

Я подло нарушила ее священное правило, предписывающее хранить молчание за трапезой. Не могла больше томиться неизвестностью!

— Дорогой мистер Вильерс, мы понимаем, что вы очень устали, но просто не сможем сомкнуть глаз, пока хотя бы в общих чертах не узнаем эту историю, — сказала я прежде, чем успела открыть напомаженный ротик Марфинька, тоже наверняка не собиравшаяся соблюдать тишину. — Давайте я расскажу ее так, как понимаю, а вы поправите, если ошибусь. Хорошо?

— Хорошоу. — До блеска отмытый розовощекий зарубежный гость согласно тряхнул сырым рыжим чубчиком и поспешил некультурно запихнуться пирогом.

Оголодал, бедняга, в заключении.

— В 1972 году ваш батюшка, Джордж Вильерс-старший, прибыл в Ленинград как газетный корреспондент, но имел и другие цели. — Я постаралась сформулировать деликатно. — Поначалу он успешно справлялся со своими разнообразными задачами, но потом влюбился в актрису местного театра Марфу Зарецкую, и все у него пошло наперекосяк. Другой поклонник актрисы, высокопоставленный офицер КГБ, избавился от соперника в лице англичанина, сделав так, что его выслали из СССР без возможности вернуться, а для пущей надежности еще и уверил Вильерса в том, что его возлюбленная умерла.

Зарубежный гость развел руками, заодно взяв с блюда еще кусок пирога.

— Потрясенный этой потерей, Вильерс вычеркнул из памяти все, что было связано с его поездкой в Ленинград, — продолжила я. — Он прочно и надолго забыл не только свою любовь, но и подробности секретной миссии. В частности, то, что спрятал в стене квартиры Зарецкой маленькую капсулу, которая не должна была попасть в руки советских властей.

— Как вы узнали? — спешно проглотив пирог, спросил гость.

— Да уж догадались, когда в ту самую квартиру началось настоящее паломничество! — фыркнула тетушка, нарушив собственное правило. — Кто только в нее не рвался: курьеры, рекламные агенты, разные неопознанные личности!

— Позволите продолжить? — Я строго посмотрела на нее, давая понять, что прерывать меня не нужно. Сама вполне могу споткнуться, поскольку не все понимаю. — Но недавно память к Вильерсу вернулась. Это произошло, когда он увидел журнал с портретом Зарецкой и ее интервью…

Зарубежный гость поднял палец, останавливая меня, и поправил:

— Сначала он увидел портрет, а уже потом нашел журнал и ознакомился с интервью. Его прислали почтовым сообщением из Санкт-Петербурга.

— Кто?

— Человек, который был его помощником в Ленинграде, некто Алекс Петров.

— Папа? — удивилась Соня.

— Папа?! — повторил дружный хор не менее удивленных голосов.

— Простите, я не сказала раньше. Не думала, что это важно. — Она пожала плечами. — Александр Петров по прозвищу Красная Шапочка — мой отец. Я его старшая дочь от первой жены, которую он бросил, чтобы уйти к другой, впрочем, это действительно не важно.

— Так вот почему Прижмуренный спрашивал у тебя, не оставил ли Красная Шапочка какое-то наследство! — сообразила я. — Он подозревал, что капсула может быть у Петрова!

— Почему? — не поняла Ирка.

— Не нашел ее в стене, полагаю. — Я поглядела на кота. — Сдается мне, это Прижмуренный учинил погром в Голышовой спальне. И шрамом на веке его наградил наш Волька, когда метался по комнате, запрыгнув даже на люстру!

— Оу? — Наш английский гость с большим интересом посмотрел на нашего русского кота.

— Это объясняет, откуда в парадной взялась та дрянь, которой отравилась Соня, спавшая в подвале, — продолжила я, торопясь поделиться своими открытиями. — Прижмуренный думал, что кот постоянно присутствует в квартире, и пытался его нейтрализовать!

— Так вот зачем вчера они взяли с собой пузырек валерианки! — хлопнула в ладоши Ирка. — Чтобы отвлечь кота!

— Простите, а можно я спрошу? — Марфинька постучала ложечкой по чашке, привлекая к себе внимание. — Кто такой этот Прижмуренный, о котором вы говорите?

Я посмотрела на зарубежного гостя:

— А это к вам вопрос, Вильерс. Кто такие Прижмуренный и его напарник? Ваши подельники? Или, наоборот, противники?

— Ни в коем разе не подельники! — Гость прижал руку к сердцу. — Я бы никогда не позволил себе такие методы в отношении прекрасной дамы, столь дорогой сердцу моего отца!

Марфинька польщенно заулыбалась.

— Оф коз, конкуренты! — Гость покивал, потом помотал головой: — Увы, я не подозревал об их существовании! Они же, напротив, знали о капсуле в стене и пытались добыть ее любой ценой.

— Для кого же? — Тетушка, как обычно, заметила неувязку. — Вы хотели достать капсулу, чтобы отдать ее своему отцу. А они?

— Я полагаю, его врагу. Одному очень важному господину, который обвинил моего отца в бесчестности и предательстве своей страны…

— Сэру Ковентри?! — ахнула я. — Так-так-так… Этот самый сэр недавно опубликовал мемуары, в которых объявил Джорджа Вильерса советским шпионом, и приписал себе честь его раскрытия. Капсула могла подтвердить это обвинение, да?

Я даже не сомневалась в положительном ответе.

Но Вильерс-младший неожиданно сказал:

— О нет!

И, когда я вытаращилась на него откровенно недоверчиво, пояснил:

— Капсула могла подтвердить, что моего отца оговорили: предателем был сэр Ковентри!

Воцарилась полная изумления тишина.

— Да кто такой этот Ковентри? — слабым голосом спросила Марфинька, при этом посмотрев почему-то на кота.

— Мо, — ответил тот.

«Можно подумать, я знаю!»

Волька дернул хвостом и повернулся ко всем нам задом, но не ушел, а только поднялся на ступеньку выше.

Он тоже любопытный и хочет все знать.

— Я объясню, это уже ничему не помешает, — сказал Вильерс-младший, поставил чашку и сложил пальцы домиком. — Дело в том, что в этой капсуле микрофильм.

— Как — микрофильм? Не… — Я осеклась.

Выходит, мы промахнулись. Великая рубиновая мушка, представлявшаяся нам идеальным объектом приложения шпионских талантов Вильерса-старшего, таковым не была. Ошибочка вышла!

Ирка посмотрела на меня сочувственно и слабо махнула рукой: забудь, мол. И на ту старуху, которая миссис Хадсон, бывает проруха, даже Холмс может ошибиться.

А зарубежный гость продолжал рассказывать:

— Это отчет о секретной сделке между СССР и Великобританией. О негласном соглашении, по которому британские компании через подставные фирмы поставляли в СССР стратегические товары — станки для заводов ВПК, компьютеры — в обход эмбарго. И курировал эту схему с британской стороны как раз Ковентри. Он не шпион в классическом смысле, но коррумпированный чиновник, который ради денег и связей укреплял военно-промышленный комплекс своего идеологического врага. Его нынешняя риторика о «жесткой линии» с Россией — лицемерие высшей пробы.

Тетушка покивала: она следит за происходящим в мировой политике и понимает, что к чему.

— Публикация этого компромата сделает Ковентри не патриотом, а продажным дельцом, который наживался на холодной войне. Это уничтожит его наследие и вызовет грандиозный политический скандал, — закончил Вильерс-младший.

— Вызвало бы, — поправила тетушка. — Если бы капсула не пропала.

— Но куда же она делась? — Марфинька округлила очи и обвела присутствующих таким взглядом, будто ждала, что кто-то немедленно ответит на этот вопрос.

— Похоже, это останется тайной, — заключила Соня.

— Как и то, зачем твой папа отправил Вильерсу-старшему вырванный из журнала портрет Зарецкой, — добавила я.

— Как раз на этот вопрос я могу ответить, — возразила мне Соня. — Недавно папа, не раскрывая подробностей, похвастался мне, что скоро у него будут деньги. Сказал, что один богатый иностранец ему сильно задолжал, оставив без обещанной помощи. Мол, это было больше полувека назад, пора уже стребовать должок с процентами.

— Должно быть, он говорил о моем отце, — кивнул Вильерс-младший. — Насколько мне известно, Александр Петров был не диссидентом, а прагматичным циником. Он помогал моему отцу не по идейным соображениям, а за деньги. Был его «источником», ценным активом. После выдворения отца КГБ потрепало и Петрова. Его не расстреляли и не посадили, но полностью сломали ему жизнь.

Я вопросительно глянула на тетушку.

— Уволили с работы с «волчьим билетом» — с запретом на работу по специальности, — уныло подтвердила она.

— Он спился, опустился на дно, потерял жилье и стал одним из многих «неблагонадежных» бомжей, болтающихся по городским вокзалам и помойкам, — грустно добавила Соня.

— И винил в этом моего отца, — предположил Вильерс. — Считал, что тот его подставил, не уберег, а сам благополучно свалил на Запад и забыл. Эта обида и мысль о «справедливом вознаграждении» тлела в нем все эти годы.

— А как узнал о капсуле Ковентри? — спросила я.

— Не удивлюсь, если тоже от Петрова, — рассудила тетушка. — Не получив ответа от одного англичанина, он мог попробовать продать тот же секрет другому, о деятельности которого, вероятно, что-то знал, раз в свое время помогал Вильерсу.

— И люди Ковентри его убили! — подхватила Ирка. — А компромата при нем не нашли и принялись тот искать!

— Кажется, теперь мне все понятно, — немного подумав, сказала Марфинька. И не удержалась, опять спросила: — Но куда же делась капсула?!

Спать не легли — упали. Мадамы и зарубежный гость разместились внизу, а мы с Иркой на последнем издыхании вскарабкались по крутой лестнице в светлицу. Платье я стягивала уже с закрытыми глазами, так что отлетевшую пуговицу не увидела, но услышала, как она запрыгала по полу. Успела еще подумать: надо ее поднять, а то кот, большой любитель погонять жучков, закатит ее куда-нибудь — ищи потом…

Не подняла, конечно: сама упала. Уснула, кажется, раньше, чем долетела до подушки.

И так же резко проснулась!

Уже светало. Розовые солнечные лучи отражались от жести крыши под окном, настойчиво лезли в окно — то даже скрипело. Я подняла голову: на форточке сидел кот, похоже, раздумывая о чем-то. По позе и не поймешь, пришел, уходит или просто злокозненно развлекается, катаясь на скрипучей форточке над моей головой.

— Ты уже определись, туда или сюда, — попросила я его сердитым шепотом. — Хорош скрипеть, как несмазанная телега!

— Ма!

— Манеры мои тебе не нравятся, неужели? — Я села и пошарила рукой у кровати в поисках тапки. Она мягкая, но с хорошей аэродинамикой. Прилетит точно в цель, но этой самой цели не повредит.

Кота имело смысл прогнать из комнаты, пока скучающий поганец не перешел от катания на скрипучей форточке к хоккею с пуговицей…

Пуговица! Кот!

Мысль, которая разбудила меня своим настойчивым трепыханием в подсознании, выскочила из глубин мозга и ослепительно блеснула!

Тапка, тоже взлетевшая, не попала в кота.

— Ми! — ехидно высказался он по поводу моей меткости, развернулся и бухнулся на крышу — прогнувшаяся под увесистой тушкой жесть бухнула пушкой.

— А вот и не мимо, — возразила я, правда, не по поводу тапки, и встала с кровати.

Я не бессовестный кот, никого разбудить не хотела, поэтому оделась бесшумно и по лестнице из светлицы спустилась не по скрипучим ступенькам, а по перилам. Думала, выйду из дома тихонечко и вернусь, пока все спят.

Не вышло.

— Ты куда это? — шепотом спросила Ирка, шлепая по ступенькам с тапками в руках.

Я не стала запираться:

— Нужно срочно проверить одну идею!

— Где именно? Ага, ясно. Я с тобой.

Я как раз сняла с гвоздика ключи от квартиры Марфиньки, и Ирка поняла это совершенно правильно.

Мы обулись, сдернули с вешалки курточки и мышками вышмыгнули за дверь.

— На машине или на метро? — Уже во дворе Ирка посмотрела на часы. — Оно уже открылось.

Был всего лишь шестой час, Золотой треугольник, ареал обитания зажиточных петербуржцев и пафосных туристов, еще дремал. Я прикинула, какова вероятность в такое время встретиться с патрулем ГИБДД, и решила, что ею можно пренебречь:

— А давай на машине! Быстрее будет.

— Заодно вернем чужую тачку на место, — согласилась подруга.

Она любит порядочек.

Петроградская сторона, давно уже не рабочая, только начинала просыпаться. Мы спокойно и быстро доехали, не встретив ни патрульных, ни пробок.

— Про масло не забываем! — напомнила Ирка уже у двери квартиры Марфиньки.

Я молча кивнула. Про это масло я еще долго не забуду.

— Что ищем? — едва мы вошли в квартиру, деловито поинтересовалась подруга.

Я повернулась к ней:

— Ответ на главный вопрос.

— Есть ли жизнь на Марсе?

— Марс подождет. Наш главный вопрос сейчас: у кого капсула?

— И у кого же?

— Сама подумай: не у Жоржика, не у его конкурентов, не у нас — я имею в виду тебя, меня и наших милых старушек. Так у кого же?

— У того, кого мы не знаем?

— У того, кто сам не знает, что это важно. Не имел возможности узнать. — Я осторожно, бочком перемещалась по коридору.

— Почему не имел? — Ирка, распластавшись по стене, двигалась следом.

— Вы с этим персонажем с тех пор не встречались. А меня он в упор не замечает.

— Погоди-ка… — Подруга замерла врастопырочку, как мертвая бабочка, и тут же трепыхнулась, как живая: — Этот персонаж — комсомолка Зарецкая?!

— Бинго! — Я миновала опасную зону масляного разлива и с ускорением зашагала к хозяйской спальне. — Ты помнишь, как она была одета в тот день, когда они с тетей ходили в пышечную, а мы — на взятие осетра?

— Серое в белую полоску штапельное платье — шалевый воротник, накладные карманы…

Я открыла платяной шкаф и, перебирая одежки на вешалках, продолжила:

— Прижмуренный сорвал со стены обои, достал капсулу, но подвергся нападению кота, был ранен, выронил капсулу и сбежал. Волька развлек себя игрой в хоккей с упавшей капсулой и выбил ее из комнаты. Вернулись наши мадамы, Марфинька подобрала капсулу, а тетушка этого даже не заметила, поскольку сфокусировалась на разгроме в Голышовой… Вот оно!

Я сняла с перекладины вешалку с нужным платьем — серым в белую полоску, с шалевым воротником и четырьмя накладными карманами. В каждом из них что-то топорщилось. В нагрудных — бусина и оторванная пуговка. В правом нижнем — скомканный чек, а в левом…

В левом кармане лежала маленькая металлическая капсула, потерявшая блеск, но все еще похожая на серебристого жучка.

Капсулу мы отдали Вильерсу-младшему только после того, как тетушкины знакомые в органах убедились, что ее содержимое никакой государственной тайны уже не составляет. Зато коварного сэра Ковентри микрофильм скомпрометировал будь здоров! Архипов целую неделю звонил мне по утрам, чтобы в красках расписать, как разворачивается скандал в Великобритании: следил за событиями по публикациям в местной прессе.

Прижмуренного с его подельником как следует прижали, в доме у болота нашли доказательства, уличающие их в убийстве Красной Шапочки.

Александра Петрова похоронили его дочери Соня и Алла. На кладбище обе рыдали, обнявшись.

Соня Гаврош неожиданно перестала быть бомжом! Вильерс-младший, благодарный ей за свое спасение, и Вильерс-старший, запоздало пожелавший заплатить старый долг Петрову, купили ей жилье. Предлагали студию в пригороде, но Соня предпочла комнату в коммуналке на Васильевском острове. Сказала, что слишком любит центр города и не сможет жить одна.

В квартире Марфиньки сделали частичный ремонт: в Голышовой спальне переклеили обои и заменили доски пола, поврежденные жесткой посадкой чугунной гусятницы. Сама гусятница, кстати, совершенно не пострадала. «Летать еще и летать!» — обрисовала ее перспективы Ирка, любовно погладив черный чугунный бочок.

Подруга моя собралась уезжать, поскольку Боря наконец определился с выбором и приобрел себе новую двушку.

Объединив все поводы, мы устроили прощально-праздничный обед в самой просторной из наших штаб-квартир — в хоромах Марфиньки. Он прошел прекрасно, в теплой дружеской обстановке. Даже оба Вильерса почтили нас своим присутствием, поприветствовав всю честную компанию по зуму.

Уже откланиваясь, Мара вызвала меня в прихожую и смущенно сказала:

— Такая странная история… Подумала, тебе нужно знать. Помнишь, я говорила про сокурсницу Бордовского, которая сейчас служит в Эрмитаже? Ту, которая поклонница твоего творчества?

— Такое не забывают, — кивнула я.

— Она вчера звонила, удивлялась невероятному совпадению. У них в музее прошла масштабная ревизия экспонатов, на этот раз руки дошли даже до мелочей, и обнаружилось, что Великая рубиновая мушка…

— Пропала?! — громко ахнула я.

В кухне, где мадамы, бок о бок стоя у раковины, мыли и вытирали посуду, разом стих и плеск воды, и звон фарфора. Из гостиной, откуда со стопками тарелок в руках сновали Соня и Ирка, высунулись две заинтересованные физиономии.

— Не совсем, — сказала Мара, не заметив впечатления, произведенного на непраздную публику нашим приватным разговором. — Она на месте, но это не настоящая Великая рубиновая мушка. Это ее точная копия! И никто не знает, когда и как так случилось, что настоящий артефакт заменили поддельным…

— Насчет «когда» у меня есть предположение: в одна тысяча девятьсот семьдесят втором году, — сказала Ирка, проходя мимо нас с тарелками.

— Но как… — Растерянная Мара проводила взглядом сестру и посмотрела на меня. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Так, кое-что, — отговорилась я и улыбнулась.

А с кухни донесся довольный голос Марфиньки:

— Ай да Бэкингем! Ай да…

Последние два слова заглушило журчание воды, но угадать их труда не составило.

Это же легче легкого — не то что детективную историю распутать.

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Миллион оттенков желтого».

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Лебединая песня мамонта».

Марш 26 июля. Музыка: Agustin Diaz Cartaya. Слова: С. Болотина и Т. Сикорской.

«Пока мы едины, мы непобедимы!» — слова из знаменитой песни чилийского поэта и композитора Серхио Ортеги.

«Они не пройдут!» — знаменитый политический лозунг лидера испанских коммунистов Долорес Ибаррури Гомес.

Читайте об этом в романе Елены Логуновой «Не плачь, Рапунцель!».

Мы друзья мадам Зарецкой! Мы вас выпустили из подвала и сейчас находимся в заповеднике «Сестрорецкое болото» (англ.).