С трудом разлепил глаза. Мир двоился, дергался. Спина, плечи, затылок ощущали землю, болели. Моргнул. Все плыло. Я лежал навзничь в воронке раскинув руки. Контузия, хоть и легкая, но в моем-то возрасте и такая может довести до смерти. А я живой, уже хорошо.

Движение! Не всех я положил.

Метрах в трех, выше меня на бруствере замер враг. Здоровый боров, форма мышиного цвета, выгоревшая, далеко не новая — фашистская. Коричневая чума, дьявол забери. Отец не додавил эту падаль в сорок пятом. Проросла новая. Пялится остервенело. Рожа перекошена, рука дергает затвор… Чего? Почему у него не калаш? Или что-то натовское? Шмайсер. Им уже такое старье выдают?

Пока мозг недоумевал, организм сработал как часы. Вскинул правую, в которой зажато оружие, нажал на спуск.

Бах! Отдача слабее, чем ожидал.

— Шайзе… — Застонал враг, выронил заклинивший пистолет-пулемет и схватился обеими руками за бок.

Но я тоже недоумевал. У меня же был обрез, а здесь пистолет. Поэтому и точность стрельбы подвела. Только задел, не убил. Черт!

Нажал еще раз, чтобы подправить и добить гада. Щелчок. Патронов нет. Да какого!

Фашист тем временем не раздумывал. Шагнул, свалился в воронку. Тяжело сопел, ноги его слушались плохо. Подскочил ко мне рывком. Ударил, сбил руку с пистолетом, навалился, вдавливая меня в землю. Нож не достал, не успел, не догадался или не имел. Повезло.

Врешь, не возьмешь. Пнул его, лягнул, но крепким оказался фашист.

Придавил меня к земле. Сцепились. Он рычал, давил. Скользил окровавленными руками. А я пытался скинуть его.

Вдохнул побольше воздуха. Ноздри, а через миг легкие резанул невероятный, удушающий, забивающий все смрад. Через вонь грязного, потного тела, давящего сверху, пробивался еще более сильный, всепоглощающий химический запах.

Хорошо я их подпалил, паскуд этаких!

Врезал ему раз, второй, искал то место, куда попала пуля. Но он давил массой, а я еще плохо соображал. Голова гудела словно чугунок, по которому врезали молотом.

— Свали! Нахрен! — Выдал я и не узнал своего голоса. Какой-то сорвавшийся, молодой.

Резко, что было сил, ударил правой. Тем самым пистолетом.

Фашист прикрылся плечом. Хрипел, но не сдавался. Окровавленные руки пытались добраться до моего горла. Возил меня спиной по земле. А я отбивался, пытался сбросить.

Старость. Сил не хватало. Надо брать умением.

Давай! Вадим Иванович! Давай!

Резко собрался, напрягся. Взял тело под полный контроль. За миг до этого руку мою с пистолетом в очередной раз отбросили. Пальцы убийцы сошлись на горле. Начали сдавливать. Он умирал, но хотел забрать меня с собой. Рожа злая, грязная, бледная. Зубы скрипят, на них кровь. Шипит что-то.

Хрена!

Левая сжалась в кулак, и я ударил. Целился в бок, в его кровоточащую рану.

Еще удар. Попал! Потекло мягкое, липкое, теплое. Нащупал, сдавил.

— Аргх…

Хватка мгновенно ослабла. Кривая пасть моего убийцы издала стон полный боли. Получил! Врешь, не возьмешь! Правой сбил его слабеющие руки. Завел перед собой и начал отворачивать его голову, уперся снизу. Левой продолжал давить четко на рану. Сил отпрянуть, отскочить, у него уже не было. Фашист захрипел, попытался отшатнуться, дернулся, начал оседать, давая мне все больше воздуха и простора.

Хватанул ртом кислорода. Легкие обожгло жаром. Рвануло позывом прокашляться. Зараза!

Но я уже почти свалил его. Удар! Еще и еще. Он уже почти не сопротивлялся, только хрипел. Подключил корпус, крутанул. Толкнул. Наконец-то! Он сполз, почти отвалился на бок. Стонал, пытался закрыться руками. Все вокруг залито кровью.

Усилие, еще удар. Руками и ногами оттолкнул этого гада. Рывок. Насел сверху.

— Шайзе… — Застонал массивный боров. Злобный, дикий взгляд голубых глаз поплыл. — Ганс…

Голос его звучал тихо и хрипло, больше напоминал агонию умирающего, чем крик победителя. Туда тебе и дорога, падаль! Фашист. Наемник что ли? Реально немец?

Ударил рукояткой пистолета четко в лоб. По лицу. Раз, второй. Сломал нос. Все, вроде все. Дергаться перестал, обмяк.

Замер на поверженном враге. Сердце билось как бешеное. Как не выскочило наружу, черт знает.

Вдох-выдох.

Такой кабанище! Но как так? Как все вышло? Почему я в воронке? Почему этот клоун…

Миг передышки. Вот теперь вопросы. Их все больше, а ответов нет.

Свалился с убитого, восстанавливал дыхание, приходя в себя.

Там был вечер. Смеркалось. Здесь солнце. Вонь, не продохнуть. Что-то горит вблизи. Не могла простая легковушка рвануть так сильно, что… Где я? Воронка от авиабомбы. Даже снаряд арты такую не оставит. В этом-то я разбираюсь.

Бомба? Но откуда здесь?

Сверху небо, под спиной земля. Слева мертвый хмырь. Вдох-выдох. Голова идет кругом и взгляд плывет. Все двоится. Сердце бьется как сумасшедшее. Нет, мое старое уже бы остановилось. Не выдержало такого. Чудно — я еще жив. Вдох-выдох.

Глаза слезились, постоянно хотелось кашлять.

Горело что-то за моей спиной, метрах в десяти, вне воронки. Металл, резина, может что-то еще. Что за дерьмо творится вокруг? Где я?

Я потер виски, уперся указательным пальцем себе под нос. Это всегда помогало. Голова прояснялась, но понимания что происходит не добавлялось.

Соберись, старый дурак!

Дернулся, принял кое-как сидячее положение. Прикрыл лицо рукавом от накатывающей вони.

Что за одежда? Почему я в зеленом? Хаки? Чудной покрой. Гимнастерка. Я же был… Не помню. Мутит. Голова отозвалась резкой болью, но все же тошнота и головокружение отступали.

Убитый враг. Он в серо-зеленом кителе и таких же штанах. И то и то сильно выгорело на солнце и явно носилось не первый день. Какие-то погоны, знаки отличия. Вообще на наш, не современный какой-то черт, а как в фильмах про Великую Отечественную войну. Фашист, вермахт. Дополняли картину подсумки с торчащими оттуда прямыми рожками. Нет. Ерунда какая-то. Что за реконструктор — убийца? Так сейчас никто не носит оружие и боеприпас, это глупо. И такое не носят.

Вдох-выдох. Контузия отступала.

Это что? Цирк клоунов? ДРГ вооружено по образцу солдат вермахта? Психическая атака? Безумие, но с этих станется. К тому же на ногах сапоги наши кирзовые, хоть и новенькие. О, эти я никогда не забуду. Почему не берцы? Зачем гробить ноги?

Так, ладно, а где его оружие? Выронил на бруствере, точно. Затвор заклинило. Это точно был немецкий шмайсер.

Подполз, начал обыскивать, осматривать здоровяка более предметно.

Рожки есть, а…

Где-то вблизи грохнуло так, что голова вновь резанула болью. Все поплыло, уши заложило.

— Зараза. — Я, скрипнув зубами, прикрылся мертвым немцем. Боекомплект рванул, осколки ударили слева и справа.

Вжался в землю. Туша борова была хреновой защитой, но какая есть. Вся надежда на то, что лежу в воронке.

Рвались снаряды. Один, второй, десяток!

Держись Вадим Иванович! Живы будем не помрем!

Грохнуло. Потом еще. Такое ощущение, что земля встает на дыбы. Слева и справа от воронки падали ошметки ящиков, куски дымящегося металла. Стало нечем дышать. Огонь забирал кислород из воздуха. Надо выбираться, но это безумие, меня осколками посечет. Стиснул зубы что есть мочи. Кровь на губах, пот на лице. Трясет всего. Или это земля подо мной стонет?

Терпи дорогой!

Ждал. Минуту? Больше? Меньше? Когда гремит такая канонада и каждый «ух» отдается во всем теле,ощущение времени теряется. Остается просто лежать и надеяться что скоро… что вот-вот. Наконец.

И, вроде утихло.

Приподнялся на локтях. Отвалил вражеский труп. Встряхнулся. Земли на меня нападало прилично, но живой. Рука сама собой уперлась в лоб.

Кровь. Мгновение на осознание. Повезло. Не моя, этого борова. Всего меня измазал, гад. Но главное сам вроде цел. Хотелось заорать — «не возьмете суки!». Просто, потому что жив. Но, надо действовать.

Продолжить осмотр. Оружие найти. Быстро собрать все нужное и валить. Уползать, убегать.

Один клоун в фашистской форме, но там справа еще был кто-то второй.

Вдох-выдох. Повернулся, вновь сел. Потер виски, стер рукавом с лица грязь. Вроде в норме, правда слышен только гул. Еще бы, после такой канонады. Не скоро пройдет.

Что мы имеем вокруг?

На другой стороне воронки неподвижно лежал парень. Русский. Это мне стало понятно сразу. В гимнастерке и галифе. Каска неказисто прикрывает голову. Тоже как из исторического фильма про Великую Отечественную. Молодой. Упал ничком. На спине бандура. Что за чертовщина? Я такие только в юности видел, да и то… Больше не такие, а похожие. Черт разберет. Чехол брезентовый, зеленый, оттуда коробка торчит, вся пулями прошитая. Видимо насквозь.

Вроде рация, но больно допотопная.

Бойцу досталось явно сильнее чем мне. Убитый мной немец скорее всего срезал его очередью, оружие заклинило, ну а тут я успел его снять. Всмотрелся в то, что зажимал до сих пор в руке — ТТ. Где обрез?

Ладно! Чудеса продолжаются.

Рядом с радистом, о чудо, мосинка, но какая-то укороченная. Карабин? Я неплохо разбираюсь в оружии, но более современном — Калаш, СВД, еще десятки вариантов привычного огнестрела, а здесь что-то стариковское. Я не особо охотник, я… Лицо пересекла кривая улыбка. Я старый солдат.

Отец мой небось с таким воевал, а то и дед, в гражданскую.

Карнавал какой-то. Посмотрел на фашиста, вновь на нашего.

Театр! Чтоб вас черти всех разобрали! Только вот боль и кровь настоящие. Вокруг воронки дым пожарищ, рвутся снаряды. А самое главное, люди в ней, кроме меня, мертвы. Убить меня хотели не в шутку. Взаправду. На постановку ну никак не похоже.

Облизнул губы. Хотелось пить. Руки-ноги целы. Вроде цел и сознание проясняется.

И тут я понял, взглянул на свои ладони.

— Господь бог… — Вырвалось само собой. А ведь я-то никогда сильно верующим не был! Это что такое? Почему они не в мозолях? И не стариковские? Это же… Это…

Размышления мои прервали хлопки выстрелов, пробивающиеся через глухоту. Важный фактор, чтобы перестать думать и начать действовать.

Собраться!

Все потом, вокруг явно идет бой. Взять оружие, выжить и выбраться. А потом разберемся с остальными мелочами. Ну или не мелочами.

Стащил у убитого мной фрица нашейный платок. Да, он у него на удивление был. Что-то типа шарфа, но лучше чем ничего. Быстро соорудил себе повязку на лицо. Еще не хватало надышаться каким-то токсичным дерьмом и вырубиться. Секунда. Рванулся вперед. Шаг, второй в приседе. Голова уже почти не болела и в глазах установилась стабильная, не двоящаяся картинка.

Навис над радистом, прислушался, как мог. Что по сторонам? Вроде тихо. Стрельба вдалеке. Метров… Около ста. Вроде есть минута.

Проверил еще раз свое оружие — легендарный ТТ. Удивительно, но это все потом. Патронов нет. На поясе подсумков тоже нет. Некогда. Запихнул в кобуру как есть. На ней тоже нет запасного магазина. Черт.

— Прости, парень. — Проговорил одними губами. — Тебе уже не надо, а мне сгодится.

Я стащил с убитого радиста ремень с патронными сумками. М-да, не привычная мне разгрузка, неудобная, но что поделать. В срочку что-то такое носил. Давно это было. Перекинул через пояс, поверх уже имеющегося ремня. Понял, что у меня еще и планшетка есть. Новенькая, кожаная. Откуда? Я офицер?

Опять заболела голова, всплыли какие-то силуэты, мысли, тоска. Не мои словно. Чужие.

Так. Собраться!

Планшетка это хорошо, там карта и, если останусь один, смогу разобраться где я и выбраться к своим.

Подхватил карабин и сразу ощутил себя спокойней. Оружие в руках придает уверенности. Осмотрел, проверил затвор. Все работает. Патроны на месте. Бить гада готов.

Пора глянуть что вокруг.

Прижался к земле, осторожно выбрался на край воронки, высунулся. Слева, почти рядом, лежал немецкий пистолет — пулемет, если быть точнее — шмайссер. Вот и нашлась потеряшка. Подтянул к себе. Глянул. Затвор заклинило, но дел на несколько секунд. Стукнул раз, второй. Взвел рукой, проверил магазин. Патроны есть. Но пахнет он и ствол горячий. Стреляли недавно. Видимо из него убит радист.

Карабин и автомат это хорошо, патроны заберу чуть позже. У фрица еще и гранаты могут быть.

Что там дальше?

В паре метров труп. Все та же выгоревшая мышиная форма вермахта. Валяется на боку, рядом винтовка, выпавшая из охладевших рук. Вторая мне не нужна, избыточный вес. А патроны? Черт знает подойдут или нет. Разбирать — тратить время. Да и без вещмешка все упереть вряд ли выйдет.

Что дальше?

Присмотрелся, осмотрелся и…

— Твою… — Процедил мимолетом. Увиденное не радовало.

Вокруг был не бой, это больше походило на бойню.

Впереди, слева и справа, холмы. Между ними дорога уходит вправо. Чтобы увидеть, надо вылезти, но это пока рано. Еще есть жидкая оборона, построенная наспех и явно неумело. Окопы не в рост, ямки какие-то индивидуальные. У поворота дороги что-то вроде ДОТ-а, бывшего. Всадили в это строение фугас и разнесло его считай в щепки. Остов дымит.

Все это наши.

Почему? Сердце подсказывает, что мы, это русские. Даже нет — советские. Форма же старая, советская. Коснулся плеч — погон нет. Что на вороте? Петлицы.

Черт! Форма начала войны. Сорок первый или уже сорок второй?

Потом! Надо продолжить осмотр.

Вокруг горит земля, листья на редких деревьях почернели. Несколько машин стоят брошенными. Большинство на дороге, но четыре, что я видел по левую руку. Пара чадит, а одна прямо горит — весь перед, мотор, кабина клубятся и, из-под черного дыма вырываются языки пламени. Все неказистое какое-то, древнее, допотопное. Это не КАМАЗы, не УРАЛы и даже не ГАЗ и УАЗ. Полуторки, что ли?

Еще орудия. Тоже времен войны. Вон за машиной торчит стволом вверх отброшенная и раскуроченная сорокопятка. Эту уж я точно узнаю. А вон дальше. Вроде ЗИС или что-то потяжелее. Ее тоже разворотило взрывом, что не разобрать.

— Черт…

А еще! Телеги. И бьющиеся возле них раненые, умирающие лошади. Одна в этом дыму неслась куда-то, совершенно лишившись рассудка. Бегала по полю в предсмертной агонии, добавляя картине хаоса.

Ржания я не слышал, видимо все еще оглушен.

Сквозь марево стелющееся по полю, видно там еще вон на взгорке. Трупы.

Сердце мое сжалось от злости.

Не три. Считать, не пересчитать. Десяток, два, может больше. Это только те, что с моей позиции видны.

От злости руки холодной хваткой вцепились в цевье карабина. Война! Это война. Та самая Великая Отечественная. Только почему… Почему я здесь, ведь… Ведь я родился после нее и дожил до седин. У меня там шел две тысячи двадцать четвертый год…

Вопросы на которые нет ответов.

— Плохо… — Проскрипел холодно. — Разгром. Полный разгром. Колонну накрыли.

Правее увидел движение. Кто? Миг и понял — это враг. Пригибались к земле, оглядывались по сторонам, передвигались метрах в ста, может чуть больше, мимо моей воронки. Шли от холмов туда, мне за спину. А за машинами еще. Навскидку около полусотни солдат вермахта. Серая форма. В руках преимущественно винтовки.

Это не кино… Это…

С холма грохнуло!

Я уставился туда. Дьявол! Танк! Или? Метров триста-четыреста. Здоровенная серая приземистая громадина завалила дерево, выдавала дым, чуть вращалась на месте. Ставила прицел. Штуг. Штурмовое орудие. Грохнуло еще раз и еще. Туда дальше, по правую руку за первым были его «друзья». И там еще техника. На высотах засели фашисты и долбят.

А из-за самих холмов поднимался клубами черный смоляной столб. Далеко, километров десять, не меньше. Но что-то там обильно и мощно горело. Склады? Наши склады, не иначе.

Куда садит враг с высот? И куда идет его пехота? Где наши, дьявол? Где оборона⁈

Мне тут делать явно нечего, никого из живых и готовых сражаться, долина смерти. Я хоть и опытный вояка, но один с такой толпой не совладаю. Надо отходить, искать своих, собирать отряд. Организовываться. Пробиваться, ставить заслоны. Крепить оборону.

Оценил ситуацию, прикинул, что наступающим до меня пока дела нет. Привлекать их внимание пока рано, да и глупо.

Быстро перебрался на другую сторону воронки.

Ага. А вон и свои. Чертовы бродяги! Драпают!

Метрах в тридцати за кустами и несколькими деревьями прослеживалось, поблескивало русло неширокой речушки. Я такую преодолею, не проблема. Скорее даже плыть не придется. Так, вброд рвану. Но ниже по течению есть мост, и к нему двигаются фрицы. Деревянный, как раз там, дальше. Теперь получается — слева.

А за рекой деревенька. Там суета, дымят пара домов, вот-вот разгорятся. А один прямо ярко полыхает, словно факел. Опять же, хаос. Видно, что люди бегают. И не только местные. Еще и в форме.

Черт, где организованная оборона? Как останавливать штуги? Чем?

Дальше, уже за домами, приземистые холмы да овраги, и там… Там примерно то же самое, что вокруг меня, разгром. Машины, преимущественно стоящие и брошенные, подводы, лошади, люди. Что-то едет, что-то бежит и все стремится туда, куда-то к холмам за рекой. Убраться подальше, спастись.

А по ним ведут огонь с высот. Прицельно и безжалостно расстреливают отходящую живую силу и мат часть.

Сердце мое наполнилось злостью.

Зараза! Как так-то!

И тут из деревеньки по холмам ударило орудие. Застрочил пулемет, пытаясь скосить идущих к мосту врагов. Отбросить. Ура! Оборона есть! Еще не пала! Кто-то сражается. Присмотрелся. Вроде бы несколько бойцов пытаются подползти к мосту. Да, река ерунда, но техника может и завязнуть. Рабочий план взорвать мост… На несколько часов задержит. Те кто выжил из отступающих, смогут предпринять хоть что-то. Занять новую линию обороны.

Почему не сделали раньше? Вопрос риторический. Видимо враг прорвался внезапно. Как часто было и в сорок первом и сорок втором.

К своим. Туда мне надо.

Вновь переместился по воронке, вгляделся в наступающих. Прикинул местность, что можно использовать и как двигаться. Вон овражек, там кочка, повозка и машина горит. Вот как-то так.

Выбирал место своего прорыва.

В деревне еще был кто-то готовый сражаться. Надо им помочь выйти хотя бы, чтобы не остаться здесь одному в гуще врага. Наших надолго не хватит. Стоят в низине. Сейчас враг подтянет минометы, пиши пропало. Да и те самые машины на холмах, штуги и танки, уже могут скорректировать огонь. Думаю за первой волной будет еще.

Даже если там в деревне не одно орудие, а укрепилась батарея, шансы явно не равны.

Лучше было подпустить всю эту сволочь ближе, атаковать с замаскированных позиций. Только… только такое готовится загодя. Судя по увиденному, врага здесь не ждали. Это тыл и прорыв. Черт, где же я?

Пока думал, смотрел на то что происходит. Время не терял, строил план броска.

Понял что без боя не пройти, идущие приземисто немцы прижимались к земле. Они не паниковали, понимали что впереди враг. Не шли как на параде. Стали пробираться вперед медленнее, но более толково и деловито. Постреливали, прикрывали друг друга.

Толковые, опытные, матерые гады, залегли. Действовали перебежками. Отстреливались.

Ну что, пора и мне собираться и прорываться. Видимо мой последний бой, который я решил дать захватчикам, пришедшим на мою землю под Курском, не закончен. Не знаю как я здесь очутился и где это? Здесь? Но судя по всему это моя земля! Мои люди! Русские. Советские. И фашистская зараза пытается вновь своим коричневым ботинком придавить нас к земле, вогнать в каменный век.

Хрена лысого!

Нырнул на дно окопа, осмотрел труп немца, стащил все ценное, разжился его ранцем, который не приметил сразу, рожками к трофейному пистолету-пулемету, флягой, противогазной сумкой, в которой имелся какой-то хлам, а не средства индивидуальной химической защиты. Вновь привалился к брустверу.

Черт! Долго сидел. Все изменилось. Отряд немцев решил обойти деревеньку через мою позицию.

От машины к машине, что на дороге, прямо передо мной движение. Отделение. Трое, вон еще трое, а вон еще. Малыми группами идут, толково работают.

Так просто уйти они мне не дадут. Рванусь — заметят. Поползу — скорее всего тоже.

Сцепил зубы, криво улыбнулся. Ну, Вадим Иванович, повоюем!

Осмотрелся, нырнул вновь на дно воронки, там валялась каска полная земли. Вытряхнул, нацепил. Не хватало еще осколком посечь голову. И так контузия.

Высунулся. Что мы имеем?

Девять фрицев — три по три. Крадутся. Уверен, они хотят обойти позиции в деревне с фланга. Глянуть есть ли сопротивление у реки, за ней. Если нет, то перейдут, закрепятся. А за десятком полезет взвод, а то и рота. Раз там у моста им дали бой, то опытные немцы, а это были именно они, обойдут, ударят во фланг или вообще окружат. Сила на их стороне, они уже давят наших.

Орудие снова грохнуло. Наступление по центру пока ослабело. Но это дело каких-то минут. Штуги скоро накроют.

Так.

Бить из одной воронки — смерть. Нужны иные позиции, для перебежки и огня. Что еще? В десяти метрах чадит машина, та, где рвались снаряды. То что от нее осталось. Хорошо, в дыму меня будет не видно. За ней еще есть рытвина, а вон вроде овраг, ведущий к реке. Отлично.

Вдох-выдох. Шмайсер за спину, чтобы не мешал. Давай!

Вскинул карабин, задержал дыхание, свел мушку и прицел. Бах! Отдача привычно ударила в плечо. Затвор. А вот это уже сложнее. Была бы автоматическая подача патронов, я бы уложил троих, а так один упал. Пока вкидывал новый патрон, остальные залегли. Уверен они что-то орали, искали стрелка, но я не слышал.

Попался. Бабах!

А нечего задом светить. Злая улыбка и второй немец дернулся. Вряд ли убит, но попал ему в филейную часть, это уж точно. Смеху будет у его сослуживцев. Если… Да нет, их всех надо уложить. Тут не до шуток.

Отвалился от бруствера, толкнулся ногами, оказался на другой стороне воронки.

Рывок!

Пока они не понимали откуда я бью, нужно переместиться. Выбрал маршрут, двигался пригибаясь на полусогнутых. Устремился к машине, за нее. Дым давил на легкие. Но я понимал, за ним меня не видно. Лучше так, чем словить свинца.

Пробежал, нырнул в овражек. Не глубокий, больше рытвина, но дальше назад все шире и шире. Но мне пока не туда. Хотя отходить будет удобно. Позиция не плохая. Лег, распластался, прополз чуть вперед.

Ничком лежит наш боец. Слишком сильно высунулся, пуля пробила голову. Чуть дальше справа еще два тела,водитель и боец. Распластались в неестественных позах. Взрывом накрыло, посекло осколками.

На щеках заиграли желваки. За каждого надо отомстить. Эту падаль коричневую я домой не пущу. Не сегодня.

Прикрылся кустами и травой, всмотрелся в залегших с новой позиции.

Немцы заняли оборону, озирались, перекрикивались. Первая тройка потеряла двоих. Третьего я не видел. Но там рядом, где пало двое, стояла машина. Скорее всего он за полуторкой. За колесом. Хорошо спрятался. Еще трое, самые далекие от меня, залегли за краем дороги на обочине. Вижу, вон возятся, кричат. Командир среди них. Нужно снять его, но больно далеко и позицию хорошую выбрали. С первой моей точки это было очень сложно, сейчас на грани возможного. А мазать нельзя. Один выстрел — один труп.

Где еще?

Вижу. Продвигаются по одиночке, перебежками. За машинами прячутся твари, а дым теперь мешает не только им, но и мне. Одно хорошо. Они лезут к воронке откуда я бил, а меня там уже нет.

Пополз вперед по овражку, огибал позицию врага слева. Заходил во фланг.

Впереди движение, вскинул карабин. Но в последний миг понял, тут свой.

Что за дела, почему не стреляет? Сдрейфил или ранен? Парень лежал ничком, его трясло. Звуков кроме гула в моей голове не было, но я готов был поставить что угодно на то, что хныкал, повторял что-то. Слова не разобрать. Контузия и оглушение не ушли совсем. Да и слишком тихо он шептал. Молитва или простое «мама».

Да какая разница.

Подполз ближе, почти рядом. Надо привести юнца в чувства.

Он заметил меня в последний момент, резко дернулся, вскинул винтовку. Мосинка нацелилась на меня. В глазах широко раскрытых и голубых словно небо, невероятный животный ужас, паника. Но это наш, точно наш. Форма советская, вихрастый, молодой. Боец лет восемнадцати — двадцати.

— Свой! — Выкрикнул я и где-то вдали услышал свой голос. Уши до сих пор заложены.

Винтовка упала из рук юнца, уткнулась дулом в землю. Он дернулся, прижал руки к лицу и заревел. Совершенно по-детски. Свернулся калачиком, поджал ноги, дернулся, его затрясло.

Рыдал.

Эх, вояка. Но ничего. Такое бывает. Из таких вырастают хорошие солдаты, если только переживут первый бой.

Дал парню пару мгновений. Толкнул его, взял за плечо, тряхнул. Хотел дать затрещину, это часто помогало. Легкая боль приводит в себя.

Но вроде бы хватило и без нее.

Он развернулся, уставился на меня через зареванные глаза. Я видел какую-то паническую собранность на его лице. Самоубийственную обреченность, но готовность идти до конца. Что-то внутри него сломалось. Страх ушел и пришла ответственность. За себя и за дело.

Уставился ему в глаза, не высовываясь из овражка, указал на землю ладонью, лежи мол, затем направление.

— Там враг. Ты понял? Кивни.

Он кивнул.

— Ты слышишь меня? — Решил уточнить на всякий.

Он кивнул второй раз, проговорил что-то короткое. «Да». Только я не слышал этого.

— Не слышу. — Показал на уши, мотнул головой. — Стреляешь хорошо? Патроны есть?

В глазах его стояла решительность. Шмыгнул носом, кивнул. Подтянул к себе винтовку.

— Я с тобой. Ты не один. Мы справимся. — Начал я приводить его в чувства короткими фразами. — Мы их положим. Всю эту падаль. — Хлопнул его по плечу. — Я отползу. — Указал направление по оврагу. — Туда. Выстрелю первым. Ты выбирай цель подальше и бей сразу за мной. Понял?

Он кивнул.

— Потом отползай туда, назад. К реке. Я за тобой.

Кивки продолжались. И к ним добавилась фраза, которую я разобрал больше по губам:

— Есть, товарищ политрук. Я готов.

Политрук! Ни черта себе! Но все потом. Надо выжить.

Действуем.

Приведение в чувство бойца отняло у меня несколько очень важных мгновений. Но союзник уже хорошо. Вдвоем мы их нащелкаем.

Высунулся. Немцы вновь двинулись вперед. Они шли, как и думал, к той моей воронке. Работали слаженно, указывали друг другу жестами. Действовали как единый механизм, двигались перебежками. Приседали, залегали, смотрели по сторонам, прикрывали тех, кто устремляется вперед.

Только все это происходило не туда. Я уже слева. Ударим им во фланг.

От этой мысли на лице моем заиграла злорадная ухмылка. Обманул врага, считай победил.

Хорошо. Взглянул на найденного бойца. В норме, не подведет, собрался. Нос рукавом обтер, шмыгнул, но винтовку держит, готов выползти на рубеж и бить. Ждет когда я выйду на свой.

Вперед!

Сам прополз метров десять по все уменьшающемуся овражку. Дальше уже опасно, заметят. Слева новый ориентир и укрытие. Метрах в семи перевернутая подвода. Не плохо, но винтовочная пуля прошьет ее насквозь. Нет, прятаться за такое нельзя. Это тебе не кино.

Как убрать всех семерых? Их больше чем нас, а это сильное преимущество. Если заметят позицию, то смогут подавить огнем, подобраться. Даже если свалим двоих и останется пятеро. Риск.

Думай!

Граната. Нет, слишком далеко. Не доброшу. Раскрою себя.

Смотрел во все глаза. Моргал. Они слезились от дыма и пота. Думал, искал выход. Время текло медленно. Казалось моргни и оно вообще замрет.

Может перебежка к машине, что несколько дальше подводы? Но она правее, ближе к фрицам. А что там? Боеприпасы? Могут рвануть от пули. Да и очень далеко, заметят рывок. Эти не новобранцы. Черт! Если мы снимем двоих, то их пятеро и нас двое. Решено. Когда будут подходить, ударю из шмайсера. Такого они не ждут. Они же слышали винтовки. Надо выманить на себя.

Картина боя построилась.

Вскинул карабин, начал выискивать цель. Хорошо бы снять главного. Но тот скрывался позади остальных, действовал очень толково.

И тут из-за моей спины, от реки грохнул раз, второй, третий. Наши бьют из винтовок. Недолго думая, я тут же пальнул в того, кого видел. Попал. Свалил.

Получи свинца, падаль!

И мой парнишка сделал дело. Грохнул выстрел рядом. Сразу вслед за моим. Не ориентировался он на стрельбу других бойцов, действовал как приказали. Отлично.

Всего трое немцев упали. Ранены или убиты не важно. Остальные опять залегли. Четверо, а нас выходит больше. Смотрел, думал как снять еще кого-то. Но прятались они очень хорошо. Оставшиеся укрылись за обочиной дороги. Начали отползать. Боя не приняли.

Ура! Маленькая, но победа.

— А падаль… — Процедил я. — Поняли, что не пройти без боя.

Но радоваться рано. Они придут сюда большим числом или двинут отряд на иной фланг, за мост. А может через десять минут подойдет штуг и начнет долбить по нам с высоты. И тогда пиши пропало. Гранаты есть, но это еще доползти надо. Надежда невелика. Даже если есть там у отряда ПТР на такой дистанции не пробьет. А в бензобак или мотор, это невероятная снайперская точность нужна, на такой-то дистанции.

Стиснул зубы, выругался.

Где артиллерия? Почему бьет только одно орудие?

Пока думал, полз обратно. Земля черная сырая холодила брюхо, а спину припекало идущее к закату к холмам солнце. Добрался. Хлопнул парня по плечу. Он был бледен, шмыгал носом, но на лице видна была гримаса злости и готовности сражаться.

— За мной. — Увлек за собой, показал что надо двигаться не высовываясь. — Делай как я.

Устремились по оврагу к своим.

Надо еще понять кто там от реки бил врага. Возглавить. Раз я политрук, это будет не сложно. Отлично, я не один. Нас все больше. Есть кому сражаться, и мы сделаем это. Теперь бы к артиллерии добраться. Штуги и их позиции я срисовал, запомнил, можно бить. Только было бы чем. Одно орудие очень мало. И это явно противотанковое, а не гаубица. Накрыть бы всю эту сволоту градами… Эх, мечты-мечты.

Пока полз, думал. Кто я, откуда. Как политрук оказался в воронке с радистом?

Но голова в ответ только гудела и никаких ответов не возникало. Все как в тумане.

Вдвоем мы, пригибаясь к земле и под неспешным, ленивым огнем отступающего противника, добрались до склона ведущего к реке. Здесь приметное деревце росло, клонилось над промоиной. Овраг тянулся туда, резко углублялся, расширялся и выходил к руслу. Пахло сыростью и прелыми листьями. Под ногами чавкало.

Стекающая с холмов дождевая вода размыла за годы.

Вывернул из-за поворота. Взгляд уперся в крепкого мужика лет сорока, с петлицами сержанта. Два треугольника на петлицах. Я это знал, может читал когда-то? Или иная память подсказала. Форма на командире грязная, мокрая. Левая рука окровавлена, на плечо наспех накинута перевязка, клок ткани затянул поврежденное место. Правая сжимает мосинку.

Уставился на меня, в глазах смесь уважения, удивления и непонимания. Проговорил что-то, но я не слышал.

Я замер. Мотнул головой, показал на уши, мол оглох. Толкнул вперед, пропустил перед собой к реке найденного паренька, следом подошел сам.

Старшина дернулся, понял что поприветствовал не по уставу. Чуть поправился, сморщился. Рука явно не давала ему двигаться в полной мере, тревожила. Отложил винтовку, отдал воинское приветствие. Вновь начал говорить и я уже кое-как слышал слова, пробивающиеся через гул в голове

— … Товарищ политрук… Отделение… Задача…

Я мотнул головой, вновь указал на уши.

— Слышу плохо, сержант. Где бойцы? Сколько живых? На пальцах покажи. Жестами.

Он кивнул. Толковый, опытный боец. Махнул рукой к реке, затем повернул ладонью, указал направление. Получалось, что располагались вверенные ему люди отсюда вниз и в сторону моста. Следом показал на себя и потом растопыренную ладонь.

— Пятеро и ты?

Он кивнул.

— Что… Холмы… Куда…

Я слышал обрывочные фразы, не понимал.

— Отставить, сержант. Слушай приказ. — Уставился на него пристально, отчего тот прилично удивился. — Нужно здесь закрепиться и немцев пока не пускать. Не дать обойти оборону села с фланга.

Он кивнул, хотя на лице его я видел скепсис. Мол да, политрук, попробуй этих не пусти. Их вон сколько, а у меня — то пятеро. А если танки попрут, то что? Но я продолжал:

— Немцы здесь хотели обойти, не вышло. Думаю, придут еще. Покажи им, что вы здесь есть. Будет тяжко, придут штуги, отводи парней. Закрепляйся на той стороне и не пускай их через реку. Я постараюсь подмогу организовать.

Он вновь кивнул, а я продолжил:

— Важно. Им нужен мост. А мы его не рвем. Я к нему. А там по ситуации. Мост. Надо. Взорвать. Как взорвем, отходи. Укрепляйся на той стороне и жди ночи. Раньше… — Вздохнул. — Надо стоять… Отец. — Слово как-то само легло на язык. Хотя если так задуматься, я-то старше его раза эдак почти в два. — Надо.

Мы смотрели друг другу глаза в глаза и удивление в них сменилось уважением и пониманием.

— … Точно. — Он козырнул, уставился на пришедшего со мной паренька. Ясно стало, что он не из его части, незнакомый.

— Этот со мной. — Тоже глянул на него. Он присел, держался за оружие, осматривался. — Идем боец.

Спасенный мной юнец кивнул, поудобнее перехватил винтовку.

— Держитесь.

С этими словами я, приседая к земле, двинулся дальше по оврагу. Через несколько шагов наткнулся на засевшего, смотрящего туда на холмы бойца, потом увидел еще одного и еще. Они занимали здесь оборону. Распластались на берегу, прятались в камышах, прикрывались изгибами местности и высматривали врага. Как раз те самые пятеро. Мокрые, грязные, собранные. Они точно перешли реку здесь и закрепились. Этакий малый плацдарм.

Промоина закончилась, дальше берег покрывал камыш и либо нужно лезть через него, либо как-то обходить. По полю, где меня тут же снимут немцы, или по воде. И там и там земля, в случае чего, не прикроет, но второй вариант лучше.

Подобрался к самому краю. Присел. Слух понемногу возвращался. Через гудение все отчетливее слышались выстрелы со стороны моста. Грохнуло орудие. Второе бьет, позиция не там, откуда был первый удар.

Из низины особо ничего не видно. Камыш закрывает обзор моста. Крыши домов, дымы пожаров. Все.

Действуем аккуратно, но дерзко.

— Вперед. Делай как я. — Отдал приказ спасенному пареньку и мы, пригибаясь вдоль извилистого берега, устремились вперед за камыш. К воде.

Речка была неширокая. Где-то метров пять в ширину. Вдоль более-менее высокого берега, прикрываясь камышом, нужно идти вперед, искать место где можно выбраться у моста. Или даже плыть.

Вошел в воду. Шаг второй. Сапоги сразу начали пропускать. Пальцев коснулся приятный холодок. Даже желание пить чуть отступило. Проверил патроны на поясе и шмайсер за спиной. Пока что все выше уровня воды с запасом. Хорошо.

Чавкал по илу, что под ногами, погрузился где-то до середины бедра. За спиной продвигался следом молодой боец.

Я старался идти так, чтобы не погрузиться по пояс. Замочить боекомплект дело плохое. Оружие наготове. Мало ли кто вылезет из кустов. Осматривался. Мост был впереди, но что творится слева от него, где лезут немцы, и справа, откуда изредка бьет пулемет и ранее садило орудие, не ясно.

По правую руку тоже камыш и спуск к реке от домишек. Деревянные избы выглядят отсюда брошенными. Суеты здесь нет. Все же это задние дворы, получается, огороды. А все кто хотел, уже удирает на восток. А в худшем случае попрятались по погребам.

Ну а что же наша пехота?

Мой зоркий глаз срисовал в окнах одной избы движение. Затем через три дома из-за угла раздался выстрел, второй. Били в сторону моста. Стрелковые подразделения разворачиваются, занимают позиции. Пытаются дать бой, не пустить врага.

До моста метров семьдесят, может чуть меньше.

Слева камыш стал редеть. Я высунулся. Новый овражек. А напротив, через реку, занимающие оборону бойцы. Они прятались в избе, это точно, рядом с ней за огромной поленницей, я приметил одного, залегшего и орудующего лопаткой.

Так. Надо держать связь.

Мы выбрались на сухое место. Я резким движение добрался до кромки оврага. Высунулся. Осмотрелся. Отсюда пространство у моста было видно ощутимо лучше. По дороге и за ней, скрываясь в изгибах местности и воронках, прикрываясь нашей разбитой техникой, к мосту медленно, но неуклонно продвигались немцы. Сотня, если не больше. Самым передовым до него оставалось примерно столько же, сколько и мне. Один рывок.

Но пока бой шел вяло. Фрицы явно ждали подкрепления для решающего броска. Не хотели нести потери. В очередной раз я подчеркнул опытность этих гадов. С такими просто так не совладаешь.

Что еще? Вгляделся.

Туда дальше, за дорогу и за мост, еще один отряд, поменьше. И он делал примерно то же, что и отделение, с которым мы вступили в бой несколько минут назад. Обходил основной очаг советской обороны.

— Сволочи. — Процедил.

Но злость моя через миг стала еще сильнее. Слева. Там, где дорога уходила за холмы, поднимались клубы дыма. Массивная железная коробка двигалась вперед. Штуг. Пока метров четыреста до реки, может даже больше. Но это дело пары минут, когда эта громада выйдет на позицию для хорошего наведения.

Изначальный план резко изменился.

Я быстро повернулся к бойцу. Он замер за моей спиной. Озирался, ждал приказаний.

Хорошо. Подтянул планшетку, открыл. Карта! Отлично, а еще бумага, листы из тетради в крупную клетку. Еще лучше. Всмотрелся на план местности. Это не то. Слишком мелкая! Тут реки, поселки, дороги. По такой можно понять куда перемещаться на машине или отрядом на марше. Выдать приказ о занятии объекта. Но невозможно скорректировать артиллерию.

Так, ну и где я? Хотя бы примерно?

На карте, на том развороте, который был открыт, прямо по центру обозначался населенный пункт Совет… Дальше буквы были неразборчивы. Зато поверх было четко написано «119 сбр». Стоял овальный флажок. Были еще какие-то обозначения, но это место обведено и что-то подсказывало — я должен быть здесь.

Что еще?

Река Кшень отмечена синим цветом, пересекала карту с севера на юг. Просматривались высоты. Крестом обозначался какой-то объект западнее и чуть севернее. Мгновение, и я понял, что там сейчас поднимаются дымы пожарищ. Только… Река как-то… Не стал тратить время, бегло изучал дальше. Слева в край планшетки упиралась еще одна голубая лента Тим. А справа, на востоке, значился крупный населенный пункт Касторное. И туда вело несколько железнодорожных путей. Один как раз из обведенного и затертого «Совет». И где? Тут деревенька в несколько домов.

Ладно. Потом. Может с моей позиции не вижу и это окраина. Все же холмы.

Я мгновенно сопоставил все что увидел со своими познаниями истории. По спине пробежал холодок. Появилась уверенность, что сейчас конец июня сорок второго. Начало Блау. Немцы рвутся к Дону и Воронежу. И я… Здесь!

Но, некогда размышлять.

Быстро покопался в планшетке. Иного плана нет.

— Зараза. — Процедил зло, поднял взгляд на паренька. — Следи, чтобы к нам не подобрались.

Он кивнул, вылез чуть, высунулся, прикрываясь травой начал наблюдать.

Сам я вздохнул, вытащил вполне длинный хорошо заточенный химический карандаш, пристроил лист бумаги и начал малевать. Река, высоты, подбитые машины. Поначалу по памяти, потом тоже выбрался для обзора, докидал недостающие объекты. Облизнул грифель, чтобы он стал синим. Ткнул в план.

— Так, боец. Сюда смотри.

Он дернулся, оторвался от наблюдения, уставился на мое творение. Набросано конечно наспех, но лучше сделать времени нет.

— Вот мы, вот те шестеро, которых мы обошли, вот… — Указал аккуратно рукой на разваленный ДОТ на повороте дороги и три машины рядом. — Хороший ориентир. От него налево, вон видишь дымы. Это штуг. Он идет сюда. И… Его надо подбить. — Лицо парня стало совершенно бледным. Но он кивнул в ответ. — Еще вон там. — Я вновь указал рукой. — Ориентир, роща. Изгиб, вооон дуб высокий стоит. Вроде бы на краю холма. От него метров пятьдесят видишь?

Он вновь кивнул.

— Это еще один штуг, а за ним, уверен, еще и еще. Штуки три. — Мои слова подтвердила вспышка, вторая, третья и донесшийся до нас через пару секунд раскат орудийного выстрела.

Снаряды ушли куда-то вдаль. Пока что враг своими орудиями бьет по отступающим и не занят обороной. Доверил прорыв к мосту пехоте. Но это на считанные минуты.

Говорил дальше, торопился.

— По ним тоже надо ударить или обороне конец. А самое главное. Мост! Его надо взорвать. А еще, оборону обходят с фланга. Вон. — Показал рукой туда, дальше.

Боец уставился на меня, не понимал до конца, что я от него хочу.

— Слушай приказ. — Я положил ему руку на плечо. — Наши, за рекой. Тут рукой подать. Метров двадцать пять. Изба. Ты перебираешься туда. Ползи к ним. Ищи. — Повторил еще раз. — Не идешь, ползешь. Не бежишь. Ползешь, чтобы не убили. Ясно?

Парень заморгал, закивал.

— Найдешь командира орудия или батареи или хоть самого черта, кто там ими командует. Отдашь бумагу. Ясно?

Он смотрел на меня, глаза расширялись. Голова начала трястись. Идти одному ему совершенно не хотелось. Но это был не страх за себя, а иное. Он не хотел оставлять меня одного. Сопливый мальчишка, но уже толковый. Чувство локтя и поддержки заложено.

Но я продолжал.

— Слушай. Четко. На словах скажешь. Я, политрук Вадим Иванович, иду к мосту. По реке. И жду там саперов. Понял! Саперов! Или хотя бы тол. Мост. Надо. Взорвать.

Солдат смотрел на меня так, словно я спасаю его, а сам остаюсь здесь на верную смерть. И, как ни странно, ему это не нравилось. Он горел самопожертвованием.

— Это приказ. Очень важный. Выполнять. — Вручил ему в руку бумагу, подумал секунду. — ТТ возьми. Если не поверят, скажешь, вот. Я отдал. Патронов там все равно нет.

Пока говорил, отцепил кобуру своего пистолета. Толку от него действительно никакого, а мальчишке этот жест придаст большей уверенности. Да и чем черт не шутит. Если командиры там начнут полоскать пареньку мозг, будет отдельный аргумент.

— Приказ ясен?

— Да… Да, товарищ политрук. А… — Он шмыгнул носом. — А как же вы?

— Дело надо сделать, боец. Вперед. — Я не оставлял ему возможности даже задуматься. Нечего сопли развешивать. Война, дело такое. Есть приказ, выполняй.

Парень кивнул, быстро расстегнул ворот гимнастерки, закинул туда кобуру с пистолетом. Руками сжал винтовку и мою бумагу. Рывком подскочил к воде, шаг, второй. Отстегнул патронташную сумку. Все же дальше было глубоко. Поднял все это над головой и двинулся на тот берег.

Я мельком посмотрел, вроде перейдет. Уставился на холмы, на врагов.

И тут заметил движение слева и впереди. В овраге, к которому мы вышли,немцы. Крадутся сюда, проверяют оборону.

— Сука. — Процедил я. Отступать нельзя! Вестового надо прикрыть.

Если я их заметил, то и они меня слышали.

Подкрадывались толково, прикрываясь местностью. Уверен, это еще один отряд по типу тех, кого мы отбросили. Ищут подходы к реке. Рассчитывают переправиться, закрепиться. Ударить во фланг пулеметному расчету и орудию. Сломить оборону моста.

Решение родилось само.

Я продолжил говорить, как ни в чем не бывало. Таким же тембром, как давал команды своему бойцу. Малость изменил известный детский стишок. Чтобы он не сильно походил на то, чем являлся, и сбил его ритм.

— Говорят, что у меня. — Всмотрелся, прикидывал сколько им до меня. Оказалось всего ничего. Метров двадцать пять, тридцать. По изгибам местности, крадучись, это меньше минуты. Надо бить.

— Понимаешь боец, есть огромная родная семья. — Аккуратно отложил карабин. С ним против нескольких бойцов вблизи не выстоять. Издырявят.

— Травинка, лесок, колосок, вон через речку тебе перейти надо. — Скинул шмайсер, резким движением вытащил начатый магазин, вставил новый. Затвор пока не дергал. Могут услышать. Взял пока в левую руку.

— Чтобы Родину от гада защитить. — Вытащил гранату.

Двадцать метров, крадутся, сейчас уже появятся. Тут промазать невозможно.

— Всех своих я очень люблю. — Медленно скрутил колпачок, дернул за шарик. Время пошло. Раз… Два… Чуть задержал, подскочил, словно пружина выпрямился и на три метнул. Вжался в землю. Съехал по краю берега к воде.

— Сдохните.

До ушей донеслись выкрики, а потом взрыв. Грохнуло сильно, недалеко. Столб земли поднялся вверх и меня вновь осыпало. Но я уже рванулся вперед. Шмайсер перед собой. Пока они оглушены, надо действовать. Даже если кого не поразило, так точно контузило. Сразу в себя не придут.

Овраг был сродни тому, по которому я шел минутами ранее. В полный рост меня бы заметили наступающие на мост. На полусогнутых. Десять шагов, пятнадцать, вильнул правее. Корни слева, справа. Высунулся аккуратно. А вот и они.

Дымилась земля. Два тела, точно не то что от них осталось, валялись по обе стороны на склонах. Еще один прямо ничком рухнул около моей позиции. Трупы.

В ноздри ударила вонь.

Увидел движение.

Резко нажал на спуск и немец, что пытался подняться, отползти, замер навсегда.

— Туда тебе и дорога, падаль.

Пронесся мимо них, словно злой волк, выслеживающий добычу. Найти и растерзать.

— Нихт… Нихт… Шиссен… — Пятый, последний, вжался в небольшое ответвление. Окровавленной спиной ко мне. Орал. Причитал.

Короткая очередь без всякой жалости. Готов.

Мимоходом высунулся за край оврага. Вроде никого. Хотя рытвина опять же уходила туда, дальше к дороге. Но движения не видно. Вроде тихо. Наступление замерло. Так, понемногу перестреливаются лениво через реку из винтовок. Наши не дают подняться, они — высунуться.

Спустился вниз. Что здесь? Пятеро. Отлично поработал. И что самое главное, у них есть гранаты.

Быстро начал обыскивать трупы. Оружие их меня не интересовало, как и документы и все прочее. Времени на такое нет. Но вот для подрыва деревянного, хоть и крепкого с виду моста, нескольких гранат может хватить. Конечно, у пехотинцев не может быть тола. Откуда ему взяться, а вот колотушки, дело нужное.

На четверых нашлось аж десять. И это меня порадовало.

Но, время шло.

Настала очередь идущего первым. Того, что попытался рвануться вперед, скрыться за корнями. На поясе одна. Мало. Нужно больше. Больше! Еще есть ранец, издырявленный, дымящийся. Все в крови. Рванул руками крепкую ткань. Треск. Посыпались сухари, вывалилась пробитая банка тушенки, истекающая вязкой студенистой жижей.

Фотоаппарат!

И папка похожая на альбом. В ней застрял осколок.

Откинул ее, рассыпались фотокарточки. Но мне нужны гранаты. Увидел две рукоятки — отлично. Привстал, собрался уходить и понял, что с портретов, из открытого альбома, смотря на меня лица.

Кто же? Пока тишина, само собой потратил миг, второй.

Рядом размещались люди в гражданской форме и фотокарточки с ними. Довольные, улыбчивые, радующиеся. В руках цветы. Позади яркий город. Платья, пиджаки, толпа людей.

Но на соседней странице разворота, как безумный контраст.

Люди в форме. Тоже улыбающиеся. Только вот на заднем фоне горящий русский танк. Рядом с башней труп танкиста. Еще выжженное село и группа солдат вермахта.

Еще… Еще…

Сплюнул. Мерзость. Хотел столкнуть, но в голове что-то щелкнуло.

Я политрук и такие фото могут быть полезны. Чем? Да тем, что на них показано, как эти твари сжигают наши дома, убивают наших людей. Женщин, стариков, детей! Это вещдок! Мало ли что там есть еще. Быстрым движением захлопнул, сунул в планшетку. Влез с трудом. Будет время, может разберусь.

Все, пора уходить и так задержался.

Не разворачиваясь, пятясь отошел к воде.

Парня, что я отправил на тот берег, не видно. Но троицу наших срисовал. Оборона есть. Сидят тихо, не лезут, не стреляют, ждут.

Идем дальше.

Вновь закинул шмайсер за спину и полез в воду. На этот раз пришлось двигаться прямо по кромке камышей. Старался как мог не касаться их, не качать. Да, ветер конечно был. Клонил дымы пожарищ на восток. Но немцы не дураки, могли дать очередь и кто знает, спас бы меня прикрывающий берег или нет. Тут не поймешь, дело каких-то десяти сантиметров.

Мост все ближе, но суеты там никакой нет. Нет саперов. Но и нет врагов,что уже хорошо.

Присмотрелся. Пока пробирался через воду, думал как взрывать.

Конструкция вполне обыденная. Деревянные упоры на берегах. Загнанные в землю, как сваи массивные бревна держат конструкцию, а их укрепляет наложенный друг на друга сруб. Он и берег крепит и мост подпирает. Пролет из крупных бревен. Усилен установленной по центру реки дополнительной подпоркой. Массивной, толково сооруженной. Причем, судя по старению дерева, упор сварганили недавно. Не удивлюсь, если настил, который со своей позиции я не видел, тоже укреплен.

Зачем? Скорее всего здесь могли проходить наши тридцатьчетверки.

Только вот теперь это все играло против нас. Ведь наступала не советская армия, а вермахт.

Шел, загребал воду ногами, смотрел.

Лучше всего заложить тол, или на худой конец гранаты, прямо по центру. В новое укрепление. А еще под опору. Это приведет к подрыву настила и разрушению важной части моста. Не сдержит врага надолго. Инженерные войска наладят переправу за ночь. Может в лучшем случае к обеду завтрашнего дня. Но это возня и время. Штуги не пройдут дальше. И наши части смогут более спокойно отступить. Напор на арьергард снизится.

Что по сторонам и где саперы?

Через реку продолжалась неспешная перестрелка. Пулемет молчал, орудие тоже затихло. Легкая передышка, но это затишье перед бурей. Враг сейчас подтянет резервы, выдаст новые целеуказания для штурмовых орудий и начнется. А пока затишье, нужно пользоваться моментом и рвать мост.

До него оставалось рукой подать. Камыши закончились. Здесь вокруг моста виден был небольшой пляж, мостки для стирки белья на другой стороне. И пяток изб по две стороны от дороги на противоположной стороне. Скорее всего их было больше, просто от реки не все видно. Садовые деревья, огороды, хозпостройки. Есть где скрыться.

С этой только неказистые сараи, раскуроченные пулеметным огнем. Но мне на руку, прикрытие хоть какое-то.

Двадцать метров. Выбрался из воды, залег. Почти на месте.

На советской стороне приметил движение. Трое бойцов медленно ползли к мосту. Они точно видели меня. В руках винтовки и у одного увесистый вещмешок, который он не тащит на спине, а волочит за собой. Боится попадания.

Саперы. Пара минут и все сделаем в лучшем виде.

Довольная улыбка стала расплываться по лицу. Но видимо я сглазил.

Раздались отдаленные хлопки орудийных выстрелов с холмов и почти сразу три оглушительных взрыва. Дальний дом в моем поле зрения — точное попадание. Он разлетелся просто в щепки. Бревна разметало в разные стороны, запалило. Гул, дым, огонь.

— Зараза!

Вперед, ползком, нужно торопиться! И я устремился вперед и вовремя, потому что с занятого фрицами берега, захлопали минометы. Это даже хуже, чем штуги. Навести их и скорректировать в режиме реального времени гораздо проще. Где противник, туда сразу и бьет.

Берег занятый РККА, загудел. Осколки секли воздух, земля комьями взлетала вверх. Нелегко братцам приходится. Держитесь там. Держитесь!

Немцы были не дураки. Они укладывали мины по дворам деревни, по дороге, по садам и домам. Но не били по мосту. Их задача не выбить советскую армию, не просто отбросить, а сохранить переправу.

Огнем они не давали никому из наших прорваться и подорвать. Только вот не знали фрицы, что на их стороне есть я. Живой и двигающийся к переправе.

План подрыва надо менять.

Вжался в берег, подполз к краю ската. Выбрал место, которое прикрыто растительностью. Нужно одно место. Раз и завалить, хоть как-то. Хоть что-то сделать!

Высунулся, всмотрелся в наступающего врага. Что там?

Ага, передовые отряды фрицев в полусотне метров. Это рукой подать. Из-за них, из-за изгиба дороги, бьет четыре миномета. Небольшой калибр. Обычная поддержка пехоты.

Сейчас отстреляются и начнется штурм, пока наши не пришли в себя.

— Сука! — Зубы скрипели. Я мельком глянул на парней, которые ползли к мосту с той стороны. Их и след простыл. Живы? Да кто его знает. В таком аду далеко не факт.

Ладно. Вадим Иванович. Ладно. Вдох-выдох. процедил:

— Если хочешь что-то сделать, сделай это сам.

У меня пока была отличная позиция. Немцы не подозревали, что кто-то из русских есть на их берегу. Они били дальше, не давали подойти. Лезть сейчас конечно нельзя, осколками посечет. Но как отстреляются, сразу рывком.

Мгновенья канонады. Вдох-выдох. Тяжкое ожидание.

Вроде тишина. Высунулся. Немецкие офицеры поднимали своих в атаку.

Пора!

Рванулся пулей к мосту через пляж. Меня не должно быть видно. Мешают строения и уклон. Есть шанс.

Оказался у его береговой опоры. Упал на колени сходу. План опять менялся. Нужно взрывать здесь. Не будь центральной опоры, я бы вообще не думал и сразу целился бы сюда. Но она меня смущала. Вдруг устоит. Но теперь делать нечего. Без тола взрывную волну толком не направить. Гранатами действовать плохо. Нужно подорвать одну опору и надеяться, что завалив пару свай нарушу целостность всей конструкции. Она начнет заваливаться.

Иного выбора нет.

Пока думал, залез под мост, резко скинул ношу со спины. Нашел самую крепкую, центральную опору. Балки сверху. Нашел глазами. Утвердил место. Должно выйти. Главное, чтобы силы взрыва гранат хватило. Ударил ножом по земле раз, второй, начал отгребать. Глупо кидать взрывчатку поверх, нужно уложить ее хоть как-то в глубину. Направить взрыв любым возможным способом.

Еще удар и еще. Черпнул руками. Повторил в третий, четвертый раз. Работал остервенело, не отвлекался.

Мины за спиной рваться перестали.

— А… — Прорычал я в ярости. Продолжал бить и отбрасывать.

Времени все меньше. Немцы преодолеют расстояние за считанные мгновения и конечно глянут под мост, а тут я. На тебе здрасте. Скинул шмайсер, бросил справа. Гранаты в трофейном ранце. Вроде влезет. Упаковал, впихнул кое как в откопанное у опоры, утрамбовал. Осмотрелся. Миг. Нашел место куда можно убежать, укрыться. Там, дальше за мостом, росло несколько деревьев. Прямо плотно. И небольшой овражек за ними. Должен успеть.

Вдох-выдох.

За спиной заработал пулемет. Ух бродяги! Живы! Дайте им жару! Дайте перцу! Дайте черти, что есть сил!

Хлопали одиночные выстрелы. Пули свистели. Шла интенсивная перестрелка через речушку. А я заканчивал работу.

Готово!

Крутанул, вынул тросик, дернул. Бежать! Подхватил автомат и пригибаясь рванул к отмеченному овражку. Раз. Два. Выбрался из-под моста. Три… Преодолел в несколько прыжков расстояние до деревца, прикрылся им. Четыре. Вот и овражек. Влетел туда, вжался в землю. Только бы бревнами разлетающимися не прибило! Пять! Тишина. Шесть!

— Сука, что за!!!

И тут грохнуло, ухнуло! Земля подо мной дрогнула.

Вокруг падали комья грязи, щепа дерева, хлюпнула вода.

Через секунду я ощутил вблизи запах гари. Но отлеживаться некогда, здесь опасно. Рядом враг. Прополз метр, высунулся из овражка, прикрываясь кустарником. Немцы вблизи, рукой подать. Метров двадцать. Один, второй, еще и еще. Передовой отряд. Они ошеломленно замерли. Кто-то залег, кто-то стоял на колене, но опустил оружие.

Разрушение несущей конструкции моста даже ветеранов привело в шок. Они же шли к нему, это была их цель, рукой подать.

Миг я считал. Человек двенадцать — пятнадцать. Малыми группами по трое.

— Врешь, не возьмешь. — Прошипел, скручивая колпачок с рукояти гранаты, дернул.

Раз. Чертово немецкое качество. Два. Какого черта запал не четкий? Метнул на три. Не ждал. Перевалился, сместился чуть назад, чтобы лучше был сектор обстрела. Фрицы там, куда я отправил «колотушку», заорали. Грохнул взрыв. Не смотрел, вскинул шмайссер и дал очередь по еще одной тройке. Самых близких срезал очередью. Скосил всех. Даже двум залегшим досталось. Они все же не от меня укрывались, а от стрелков с иного берега.

Оружие заглохло. Патроны ушли слишком быстро.

Юркнул вновь в овражек. Бежать! На полусогнутых, полуползком.

Выбрался к реке и по ее руслу, по течению, рванулся вперед, метров пятнадцать, рухнул, влетел плечом в берег. Перекатился за небольшую кочку. Колючий куст расцарапал плечо. Это ерунда. Руки инстинктивно отбросили рожок. Достал другой, воткнул, пополз дальше. И тут за спиной началось. Место откуда я бил накрыли из минометов.

Вот чего боялся. Когда все работают слаженно так и происходит.

Я ударил по ним, жестко, четко из засады. Положил. Но рота ветеранов это слаженный механизм. Они считаются с потерями и мстят за своих. Не прощают таких ударов.

Если бы не отошел, мне конец.

Воспользовался тем, что бьют по оврагу, отполз дальше. Камыши, ими хоть как-то можно прикрыться. Да и дым, гарь от минометных разрывов мне на руку. Не спасет от свинца, но несколько мгновений не даст меня обнаружить. Осмотрелся. Увидел что здесь, прямо напротив на той стороне, приземистые склады, крепкие бревенчатые сараи, посеченные пулями. Одна стена даже завалилась, видимо от близлежащего взрыва.

Валить! Пора!

Карабин за спиной, шмайссер в правой, последняя граната в левой, а еще планшетка — там бумаги, нельзя замочить. И я рванул.

Вода холодила, замедляла. Я топал по дну, толкался ногами вперед. Быстрее! По пояс, по грудь. Патронные сумки залило, но было не до этого. Вперед! Все. Начала опускаться, перешел. Живо нырнул в камыш. Ломанулся вперед. Помогал себе руками. Здесь уже надо было быть максимально быстрым. Плевать на скрытность.

В ноздри ударил смрад гнили. Мошкара роем налетела. Но это всяко лучше свинца в затылок.

Проломился через заросли. Над головой свистели пули. Хлопок, еще один. Они не видели меня, но понимали примерно где. Чвак совсем рядом. Сука! Быстрее. Сейчас перенацелят минометы.

Взлетел на берег. Земля наконец-то стала твердой. Толкнулся, кувыркнулся, упал, пополз в сторону от того места, где продирался. Укрытие искал глазами, хоть что-то. Строения слишком далеко. Дерево. Не пойдет. Оно чуть на взгорке, а за ним…

Выворот. Пень! Отлично.

Наконец-то. Завалился в лунку, нору. До склада не добрался, не успел. Но он все же прикрывал меня своими стенами, хоть как-то.

И тут началось.

По камышу, где я только что продирался, ударил пулемет. Уверен — немецкий МГ. Но в целом — а какая разница? Он бил мощно, уверенно, срезал растения, словно коса. Выбивал дробь из стены, что была передо мной. Пули врезались в бревна. Какие-то застревали, а какие-то пробивали навылет. Летела щепа. Инерция мощная. Судя по звуку заросли, через которые я лез, разлетались в пух и прах. Дерево, за которым я миг назад упал и прополз еще два метра, застонало от ударов пуль. Его секло, пару раз пробило по краям.

Не все, еще не все. Я сжимался, вдавливал сам себя в рытвину. Пытался занять как можно меньше места и не высовываться.

Затем засвистели мины.

— Падаль. — Процедил я сквозь зубы.

Недолет. Одна ухнула в воду и выбила фонтан брызг. Еще одна с чавком рухнула в камыш. Ух, фонтан жижи чавкнул. За ней туда же угодила третья. Четвертая легла сильно правее, ближе к мосту, который я завалил.

Миг тишины.

— Твою… — Вырвалось само собой. Напряжение уходило.

Не достали, выбрался. Я уже далеко. Не так далеко, чтобы расслабиться, но достаточно, чтобы не умереть от всей этой адской канонады. Вдох-выдох. Пол минуты полежу, подожду и двину.

Документы. Надо глянуть что у меня при себе. Без них мне в штаб, или что у них тут, идти бессмысленно. Как докладывать, когда не знаешь кто ты.

Рука легла на правый нагрудный карман. Мокрый. Черт! Это плохо. Планшетку то с картой я над собой держал, а тут… Да и в ней вроде бумаг не было и это верно. В левом я нащупал что-то. Расстегнул пуговицу, вытащил. Фу, вроде только краем замочил. И так, самую малость.

Ну поглядим.

И тут ответили наши. Хлопки винтовочных выстрелов с теперь уже моего берега усилились. Миг и жахнул пулемет, дал короткую очередь. Затем на фланге, с моей стороны разрушенного моста, вдарил второй. Застрочил третий где-то далеко, за деревней. Следом грохнуло орудие, потом второе, еще и еще.

Ого! Да здесь целая батарея! А чего мешкали? Чего ждали? Заманивали? Молодцы бродяги! Только вот я-то про это не знал и думал, что все… Конец нам всем пришел. Раз молчат и не бьют, то и нет никого.

Не гремело дружное ура, никто из наших не полез наружу, не рванулся на тот берег под огонь вражеских штугов. Используя подготовленные позиции в поселке подразделение, как я выяснил сто девятнадцатая отдельная стрелковая бригада или ее часть, давала отпор.

Пока немцев били, я лежал на боку, прижимался к сырой земле. Изучал находки. Две книжки и свернутый вчетверо листок.

Так, что тут?

Номер раз. Темно-красная книжечка. Надпись «Всесоюзная коммунистическая партия» и маленькая буква «б». Это партбилет. Открыл. Фотография и личные данные. Лицо молодое, коротко стриженное, достаточно острое, насупленно агрессивное. Скорее всего парень — то был добродушным, но возложенную на него партией ответственность принимал очень серьезно.

Но… Как-то так вышло, что теперь я за него.

Как звать? О тезка. Хотя фамилия, конечно, не моя. Но… Теперь получается моя. Морозов Вадим Иванович. Дата рождения… Так это мне скоро двадцать четыре стукнет. Десять дней. Член партии с десятого февраля тысяча девятьсот сорок второго года. Листы голубоватые, на них водяные знаки. Край промок, но не серьезно, подсохнет. Новенький документ еще не затертый. Моими грязными руками даже как-то трогать не ловко.

Ясно понятно.

Ладно, пока дальше посмотрю, приду в себя. Пара минут уже погоду не сделает. Мост взорвал. Надо двигаться в штаб и выяснять обстановку.

Вокруг гремела канонада и стрельба. Но по звукам я понимал что немецкое наступление забуксовало. Откатываются фрицы. Отлично. Но было у меня четкое понимание того, что ненадолго это все. Час, два и возобновят. Подтянут арту, накроют деревню, а потом пойдут на штурм. Либо оставят и обойдут. Оба варианта очень и очень плохие. В первом — нам не выиграть артиллерийской дуэли. Во втором — окружение.

Что дальше там по документам?

Развернул бумагу. Командировочное предписание. Бланк фирменный. Шапка… Так. Политуправление сороковой армии Брянского фронта. Так… номер, дата — а вот это интересно… Июнь, двадцать седьмое. Это выдано. Получается, сейчас либо этот день, либо двадцать восьмое, ну и в самом крайнем — двадцать девятое.

Значит угадал.

Но от осмысления происходящего никакой радости не было. Время тяжелое. Очень тяжелое.

Блау. Немцы рвутся к Воронежу и Дону.

Ладно, что там дальше? Цель. Для пополнения штата политруков подразделений. Пункт отправления… Понятно. Пункт назначения размыто, место дислокации сто девятнадцатой отдельной стрелковой бригады на реке Кшень.

Видимо часть передислоцировалась и точно в штабе армии не знали где она сейчас.

Что это значит? Да что плохо все и коммуникации управления в армии, а может быть и у фронта, нарушены. Бардак форменный. Немец прорывается, ситуация меняется очень быстро. Кто где и что — не ясно.

Вдох-выдох. Дело военное. Туман войны.

Свернул аккуратно.

Ну а третий документ, понятно. Красноармейская книжка. Политрук и так далее.

Закрыл, спрятал пока в планшетку. Карманы влажные, только больше промокнет бумага.

— Надеюсь я прибыл туда, куда надо и эта река… — Хмыкнул. — Кшень.

Ну что Вадим Иванович? Повоюем? Полежал, в себя пришел. Отдышался. Пора действовать.

Что вокруг? Прислушался.

Стрельба продолжалась, но накал ее стал ощутимо меньше. Немцев отбросили, боеприпас экономили. Это верно.

Выбрался ползком из своего укрытия, поправил кое как форму, снаряжение. Чумазый как черт, но что делать, бой. Глянул назад. Камыш горел, дерево рядом накренилось. А там дальше дымил завалившийся мост. Разобрать сложно, но вроде из строя выведен. Ну а впереди стена сараев, жестко посеченная пулеметным огнем.

Война.

Неспешно пополз дальше от воды, в деревню. Вначале даже не думал подниматься в рост, прикрывался местностью, выбирал направление и продвигался не по прямой от реки, а по диагонали. Главное не скорость, а наличие укрытий.

Теперь главное выжить.

Наконец-то на пузе обогнул те крепкие сараи. А вон и наши. Приметил паренька и двинул к нему. Он видел, что ползу, ждал, высматривал по сторонам. Больше за реку. Прополз часть огорода и оказался у одной из изб. Укрылся за завалинкой и тут же наткнулся на того самого молодого бойца.

— Здравия желаю, товарищ политрук. — Отчеканил он. — Аккуратно, тут…

Он увидел в моих глазах полное понимание ситуации и замолчал. Еще бы. Товарищ политрук, чумазый словно черт, выбрался из самого настоящего ада. Они же видели куда били минометы и косил пулемет. Уверен боец понимает кто подорвал мост. Может быть господь бог? Или сам черт? Нет. Это сделал человек. И раз политрук ползет оттуда, то, вероятно, это он есть. То есть я.

Продвинулся за бойца, прикрылся стенами избы. Все, можно выдохнуть.

— Боец, где штаб бригады?

Парень смотрел на меня с неким удивлением и думал. Чувствовалось, что прикидывает, идти самому или передать меня кому-то. Судя по глазам, он меня не знает. Ориентируется на петлицы. Решился.

— Товарищ политрук. Позицию покинуть не могу. Вдруг немец рванет через реку. Там дальше наши… — Он махнул рукой. — Товарищ сержант…

— Служи боец. — Я хлопнул его по плечу. — Спасибо.

Пригибаясь к земле и прикрываясь домишкой, по которому раз, другой били пули, я двинулся в условный тыл.

Вывернул из-за стены. Двор. У сарая окапывается один боец. В сенцах еще двое. Лежат, пятки только видно, третий выглядывает, контролирует подходы.

— Здравия желаю…

— Вольно. — Отмахнулся я, продолжил осмотр.

В саду, между деревьями воронка дымит. Двое сидят в ней и копают малыми лопатками, укрепляют, углубляют себе позицию так, чтобы врага было видно, если он мимо домов сунется. У них ПТР. Сектор обстрела узкий, но направлен четко на мост. Видимо надежда на тех, кто слева и справа. Еще один у соседней избы, приметный. Там из поленницы и завалинки пулеметную точку сооружает. А дальше тоже народ возится какой-то. За кустарником и плетнем не разобрать.

Засели, ждут, укрываются. А из домов раздаются винтовочные выстрелы. Оборону крепят и не дают фрицу головы поднять. Против пехоты может и устоят. Только вот на стороне немцев штурмовые орудия. Удалось их накрыть по моей наводке или нет?

Так, а вот и сержант. Я приметил человека с карабином, засевшего у дороги, прикрывающегося забором. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Явно ждал. Место хорошее выбрал. Ему оттуда всех своих видно, кроме тех, что в домах. Все отделение как на ладони.

— Товарищ политрук. — Он махнул рукой. — Сюда. Сюда. Пригибайтесь только.

Это ты конечно молодец. Сам понимаю.

Я на полусогнутых перебежкой добежал до парней, расширяющих воронку. Лица бронебойщиков сосредоточенные, напряженные. Оказалось один перевязан. Бедро и кровь на галифе.

— Здравия…

— Отставить. Работайте.

— Служу Советскому Союзу. — Проговорили быстро оба и продолжили копать.

Я мельком осмотрел позицию. В целом делают все годно. Секторы обстрела хороши. Друг друга перекрывают, поддержать могут. Отступить тоже есть куда.

Еще рывок и я у сержанта.

— Здравия…

— Отставить. Бой идет, сержант. Это сто девятнадцатая бригада? Кто у вас руководит обороной?

Он кашлянул, на лице было удивление. Инстинктивно проверил пуговицу на шее. Застегнута или нет.

— Товарищ политрук. Третий батальон, восемьдесят четвертый стрелковый полк, шестая… Шестая стрелковая.

Черт… Все становилось в разы сложнее. Я не там где думал. А где?

Уважаемые читатели, спасибо за интерес к моему творчеству!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Это очень мотивирует!

Откашлялся, смотря на сержанта. Ситуация, конечно, неприятная. Хотя, где оказался, там и сгодился. Фрицам я задал жару на всю катушку. Ошарашенные рожи фашистов, смотрящих на взорванный мост, приливом радости отразились в моем сердце. Они — то думали рукой подать. Рывок и возьмут. Не тут-то было!

Но надо разобраться.

— Но это же река Кшень? — Миг нужен был, чтобы собраться.

— Да, точно Кшень, и поселок… Кшень. Одноименный, так сказать. — Сержант улыбнулся. — Товарищ политрук, сто девятнадцатая… Сто девятнадцатая. Они же севернее, у Советского, за ним. Соседи мы. Это…– Он задумался.

— Да? А это не Советский? — Вроде бы на карте был указан мост, но…

Мне хотелось хлопнуть себя по лбу. Конечно. Советский же обозначен как пункт с железной дорогой, а здесь, где она? Да, в горячке боя не придал этому большого значения. Решил, что окраина райцентра. Станция где-то дальше по руслу. Списал на плохой обзор. Да и некогда было думать особо.

— Советский… — Сержант мотнул головой. — Нет. Кшень. Старики говорят его… Да… — Он смутился, по глазам было видно, что понял. — Точно, товарищ политрук, вы, наверное, у местных спрашивали дорогу. Вот они и напутали. Зараза. До революции — то городок Кшенском звался. Или как-то так. А это деревенька Кшень. Мы южнее.

Черт. Потер виски. А что я здесь делаю?

Голова закружилась, подкатила тошнота. Перед глазами стали появляться образы, остаточные фрагменты памяти мальчишки, тело которого занял я. Машина, дорога, палящее солнце, молодой парень водитель, болтливый… Тут резко все изменилось — кровь, его голова пробита осколком, битые стекла, в ноздри бьет едкий запах дыма. Приступ животного ужаса. Не мой. Его…

Ноги дрогнули. Я сцепил зубы, моргнул. Морок сменился на новый.

Тот самый радист, которого я обнаружил в воронке, когда оказался здесь. Машина стоит, а он в кузове. Я вышел, смотрю на поле засеянное рожью. Рукой коснулся, щекочет. Так и хочется пойти через поле хлебное, вдохнуть аромат, развалиться. А водитель стоит, говорит с людьми. Лиц не видно, не могу разобрать. На перекрестке дороги. Телега у них и лошадь. Что еще?

Мы ехали куда-то. Куда? Да все понятно, в расположение по путевому листу.

Сбились, заплутали. Расспрашивали встреченных местных.

Вновь приступ боли и давящего ужаса, от которого словно нечем дышать. Разрывы, стрельба. Я вывалился из машины, бежал куда-то. Свистели пули. Эмоции накатывали словно волны. Не мои, чужие. Эти чувства были мне совершенно чужды. Таким меня не напугать, но мальчишку… Хоть и бывавшего в деле. На все сто. Ему очень, очень-очень хотелось жить. И, что меня удивляло,показать себя. Доказать, что достоин.

Чертов юношеский максимализм.

— Товарищ политрук. — Услышал я приглушенное, словно тонул в омуте, а меня звали снаружи.

Яркие воспоминания навалились скопом, шли из глубины души. Того паренька, прошлого меня. Они сменяли друг друга. Страх, растерянность, злость. Он как политрук должен был быть примером, а выходило не очень. Растерялся.

Пронесся целый калейдоскоп. Видимо еще довоенный. Женщина средних лет. Мужчина за столом, юные сверстники, здание школы. Какой-то кружок, самодеятельность. Театр? Не разобрать.

Соберись! Вадим Иванович!

Картинка вновь стабилизировалась. Я понял, мы сбились с пути.

Трое. Мой реципиент, его водитель и радист. Мы ехали. Он точно был с нами. И мы прилично так напутали, заплутали. А потом стрельба, немцы, попытка удрать, взрывы. Машина сошла в кювет. Взрывы.

Вдох-выдох. Перед глазами за пару секунд пронеслось все то, что случилось с тем мной за последний день. С раннего утра и до того, как он оказался в воронке. Уф…

Наконец-то я снова здесь. Встряхнулся. Дышал тяжело, сердце билось словно бешенное.

Сержант смотрел на меня напряженно и собранно, как на больного или раненого.

— Вы контужены, товарищ политрук. Вам бы в санчасть. — Участливо проговорил он, не спрашивал, констатировал факт. — Это же вы мост? — Лицо его стало напряженным. — Там саперов наших… Лично не знал, но люди — то свои…

Я приметил, что рука его дернулась, но остановилась. При члене партии креститься не решился.

— Мне бы в штаб. Карта есть. Свериться, понять как добраться в расположение. — Проговорил я.

— Это можно. Это сейчас. А вы? — Это был больше дежурный вопрос, чем какое-то сомнение. — Откуда к нам?

— Политуправление сороковой армии. Мне бы поскорее, сержант. Нас накрыло. — Я показал на уши. — Контузия легкая, голова…

— А, это мы мигом. Тут недалеко. И санинструктор там как раз. Она вас осмотрит. — Он собранно посмотрел на мою голову, уши, лицо. Еще бы — я весь в грязи, крови, мокрый. Не политрук, а сущий черт. Повторил. — Сейчас. Васька!

Из соседнего двора высунулось лицо бойца, вихрастого, сосредоточенного.

— Да, товарищ сержант?

— Сопроводи товарища.

— Есть сопроводить.

Парень пригибаясь к земле, в несколько шагов подбежал к нам. Отдал воинское приветствие.

— Здравия желаю, товарищ… — Глаза его скользнули по петлицам. И он тут же как-то приосанился. — Политрук.

— В штаб и к санинструктору.

При упоминании медицинского работника лицо Василия расплылось в довольной улыбке. А сам боец даже как-то немного расслабился.

— Мы тут это… Значит туда нам. — Он немного витал в облаках, нервничал, указал направление. Глянул на меня, поправил верхнюю пуговицу. — Вам бы товарищ политрук переодеться. Еще бы.

— Хорошо бы. — Улыбнулся я ему вполне доброжелательно.

Мы все так же на полусогнутых двинулись по деревенской улице, по обочине дороги, прижимаясь к заборам и плетням. Шли в сторону моста, того что от него осталось.

Я смотрел по сторонам и примечал окружающее.

То, что с той стороны реки из воронки и с берега казалось мне необустроенной линией обороны, на деле было организовано ощутимо лучше. За первой полосой, что опиралась на дома, у реки имелась вторая. По левую руку сады, огороды — все перекопано и укреплено. Там траншеи, капониры и огневые позиции для пулеметных расчетов. Кое-где возились люди.

Да, все выглядело недостроенным. Но все же запасные позиции при отходе у бойцов имелись. Уже не плохо.

Прошли один дом, второй. Я слушал приближающуюся ругань, но такую весьма культурную, советскую.

— Ах вы, репы вареные, давайте. Что вы словно девку ее лапаете! Это же пушка! Поднажми!

Вывернув к третьему дому, я понял что происходит.

Расчет пытается выкатить орудие из огневой позиции на запасную. Толково, потому что с минуты на минуту сюда обрушится ответный огонь вражеской артиллерии. По меньшей мере штуги могут дать несколько залпов. Наши засветились, дали жару фрицам.

Но сил расчета и помогающей пехоты явно было недостаточно. Будь здесь сорокопятка, все бы получилось, но это новенький ЗИС. Видимо к нему еще бойцы не привыкли, действовали неслаженно. Да и по весу он ощутимо превосходил свою предшественницу.

— Давай, чертяки зеленые! Салажата немытые! Мне за вас перед мамками вашими…

Командир орудия заметил меня, лицо его исказилось, кашлянул. Сам резко уперся в броневой лист.

— Поднажмем братцы. Товарищи, давай… Взяли… Вместе.

Прошли мимо, оставили орудие позади, а я подметил, что вид политрука здесь вселяет уважение и придает сил.

Дальше по дороге еще одно орудие успешно перекатили через улицу, устанавливают на второй линии обороны, оттуда заржала лошадь.

Мы свернули, преодолели траншею по уложенному из бревен мостку. Зашли за дом.

— Вон изба. Уже почти. — Проговорил Василий.

И действительно я видел избу, в стены которой упирались пути сообщения. Укреплено все достаточно хорошо. Сам сруб сооружения обложен дополнительными бревнами, землей. Завалинка поднята выше пояса. Скат усилен.

Замер на миг, осмотрелся бегло.

А вон и лазарет. Организован в овражке. Натянут зеленый брезент от дождя. Да и маскировка неплохая, если корректировщики летать будут. У немцев они точно есть. Пока там всего двое, и санинструктор, молодая девушка, бинтует одному из них голову. Именно по ней — то я и понял что там расположено. Волосы заплетены в косы, голова прикрыта беретом. Хорошо, туда потом, но надо поспешать. Видимо тяжелых нет, а легкие до конца боя предпочли перевязаться сами, как тот противотанкист в воронке. Придут ближе к вечеру, лучше бы поспеть до них. Если мне дальше двигаться, в расположение по предписанию.

— Спасибо боец.

Василий вытянулся по струнке, отчеканил:

— Служу Советскому Союзу, товарищ политрук.

Казалось, он ждал дальнейших указаний и это верно.

— Василий, подожди меня. Будь добр. — Я улыбнулся ему как мог, по-доброму. Понятно что рожа моя не располагала сейчас к излишнему позитиву. Мост подрывал, под пулями бегал, и грязен как черт. Но проводник по части мне мог быть полезен. Искать нового? А зачем, когда уже есть смышленый парень.

— Есть подождать. — Он миг помялся, добавил. — Разрешите я в лазарет, узнаю есть ли что для вас от контузии и предупрежу товарища санинструктора?

Хитер.

— Действуй. — Улыбка моя стала еще более широкой.

Он козырнул и помчался через огород, а я остался один. Повернулся и направился быстрым шагом к дому. У входа стоял охранял боец, смотрел на меня. Ждал. Докладывать не шел. Но меня больше интересовало другое. Чуткий глаз высмотрел тянущийся из закрытого ставней и забитого досками окна кабель. Он уходил куда-то за овражек с лазаретом и терялся.

По крайней мере есть шанс, что связь есть.

— Здравия желаю, товарищ политрук. — Отчеканил боец, стоящий у входа в штаб, когда я подошел почти вплотную.

— Вольно. Я к главному вашему. Доложи, Морозов Вадим Иванович.

— Да пусти ты его! — Раздалось из избы громко и сердито. — Мы тут не на параде. Немец прет! Собака!

Парень дернулся. Инстинктивно повел плечами, ну а я прошел.

В сенцах четыре спальных места и несколько ящиков с патронами у стен. Малый склад выходит. Толково. Видно опытные люди, не новички.

Дверь открыта. Вход приземистый, пришлось мне пригнуться.

В самом основном помещении размещался штаб. Мрачновато. Окна-то закрыты ставнями, заколочены, засыпаны дополнительно утрамбованной землей. Все, кроме одного, превращенного в бойницу. Но и от него света считай нет. Рядом приставлен знаменитый Дегтярев. На лавке лежит два сменных диска. И там боец замер, наблюдает. Приметен, потому что свет на него падает.

По центру стол. За ним как раз сидел тот, кто предлагал мне войти и уже знакомый паренек, отправленный мной совсем недавно через реку. Слева у стены еще один человек — радист. И рация. Провод как раз ведет к бывшему окну, превращенному в часть стены и укрепленному.

Источник света керосиновая лампа на столе.

— Здравия…

— Здравствуй. Мы тут на войне, товарищ политрук. Заходи, садись. — Процедил командир.

Это был капитан. Одна шпала на петлицах. Стрелковые части. Около тридцати, сухой, высокий и сгорбленный, усталый и злой.

Я прошел, глянул на рацию, вроде работает. Присел.

— Ты этого бойца прислал? — Прямо с налета задал вопрос капитан.

Юнец дернулся, заозирался.

— Да. — В руках капитана я заметил свой намалеванной рисунок.

— Толково. — Кивнул мой собеседник головой. — Толково. И мост ты взорвал?

— Я. — Таиться смысла не было никакого.

Он помотал головой, опустил глаза в стол.

— Один?

— Один.

— Герой, товарищ политрук. — Капитан толкнулся руками, встал, резко подошел, протянул руку. — Дай руку твою мужественную пожму. Это же надо. Один. Мои не смогли. Не успели мы. Думали… — Он резко замолчал.

Я ответил на рукопожатие. Ладонь сдавило словно тисками. Мгновение и капитан отступил, вновь сел, уставился на меня.

— Откуда, куда, зачем?

Чтобы не говорить голословно, я полез в планшетку за документами.

— Да брось ты эти бумажки. Потом. Тут дурость сплошная. Хаос. Через нас отходят те, кто должен был немца сдержать и не только. Машины шли. Бабы, деды на подводах… — Он головой тряс, негодовал. — Бродяги. — Шарахнул кулаком по столу. — Бродяги! Утром только сообщили из штаба дивизии, что наступление началось. Утром! А к вечеру здесь немцы. Это как⁈ Как? Где первая линия? Бежит.

Он дернулся, вдохнул. Но вроде успокоился. Видимо накопилось за день и выплеснул.

— Товарищ капитан, я направлен в сто девятнадцатую бригаду. — Проговорил я спокойно, выслушав гневную тираду.

Он поднял взгляд, уставился на меня.

— Семен. Семен Ермаков. Ты прости, политрук, не представился.

— Вадим Морозов. — Ответил я.

— Добро. Сто девятнадцатая бригада севернее. Они там Советский держать должны. Бронепоезда им в помощь. — Он мотнул головой. — Должны, черти держать. — Злость в нем так и бушевала. — Только ты пойми, политрук. Они тоже вторая линия. Растянуты на двадцать пять километров, как и мы… Растянуты… А если немцы уже здесь, то и там. А там… — Я видел как желваки играют на его лице. — Там мост — то побольше нашего будет. А еще железнодорожный есть.

Я понимал его злость. Враг за день наступления продвинулся глубоко, очень глубоко. Прорвал передовые позиции и развивает наступление. Его надо остановить, но стрелковые дивизии против танковых слабые игроки. Мы здесь бились не с малым передовым отрядом, а с авангардом. За ночь на том берегу реки Кшень столько живой силы и техники, что этим людям не позавидуешь. Утром здесь будет настоящий ад.

— Повоюем, Семен.

— Повоюем. С тобой, так точно повоюем. — Он задумался. — Только, надо бы доложить в штаб дивизии хотя бы, что ты здесь, а до сто девятнадцатой… А смысл?

Опять же понимал я этого человека. Идут бои по всей линии соприкосновения с противником. Если я поеду, то в полный туман войны.

Немцы, если историческая память мне не изменяет, завтра прорвут и эту линию обороны. Ударят на Старый Оскол и Касторное. Капитан понимает ситуацию. Раз фрицы тут, то врезали они нам со всей силы. У него каждый боец на счету. И какой смысл отпускать меня в этот хаос, на север? Никакого.

Но, с иной стороны у меня приказ. Предписание. И не смотря на ситуацию, я его должен выполнять. К тому же в Советском мосты. В голове рождалась холодная решимость. Мосты надо уничтожить. Надо. Любой ценой.

Я все же извлек документы из сумки, показал.

— Мне надо в расположение. В Советский.

— Все понимаю. Но как ты туда доберешься? Да, мы соседи, но вечер. Бои идут. Машины… — Он кашлянул, давая понять, что у него их нет. — Ладно, свяжусь со штабом, пусть решают.

— Хорошо, капитан. Спасибо. Я пока в санчасть. — Показал на уши.

На самом деле мне хотелось переговорить с бойцом Василием. То, что капитан мог мне не сказать, потому что не хотел отпускать, вполне мог знать простой боец. Где бы мне раздобыть средства передвижения. Сколько до соседей? Где тут дороги и как пробраться. Все же приказ есть приказ. И задача важнейшая — мосты.

— Действуй и возвращайся. Комплект… Комплект тебе подберем. — Он вздохнул. За ночь петлицы перешьешь. Делов то.

Я кивнул, вышел. В целом отношения кое-какие наладились. Самое важное, я понял где нахожусь. Дальше дело техники. Советское, это мосты. А дальше, дальше отходить к Касторному. Вместе с бойцами сто девятнадцатой бригады.

Вышел. Пальба почти прекратилась. Двинулся к овражку, где был организован лазарет. Краем глаза приметил, что два бойца на плащ-палатке тащат третьего по дороге. Василий высунулся, махнул мне рукой. Лицо довольное, словно и нет войны, нет смертей. Приметил меня, вылез.

Я почти дошел.

Удаленные хлопки орудийных выстрелов. Мое исказилось.

— Сука… Ложись! — Выкрикнул, рванулся вперед. — Все ложись! Арта!

Овражек. Толкнул туда своего провожатого. Прыгнул сам, сгреб санинструктора, недоумевающе смотрящую на меня, прикрыл, придавил к земле. Мы все вжались в край.

— Да что… — Зазвенел ее голос.

Но через миг все вокруг погрязло во взрывах.

Земля дрожала, уши вновь заложило.

Ну что Вадим Иванович, если ты еще не понял, то это война. Война!

Сколько длилась канонада сказать сложно. В такие моменты не считаешь время, не понимаешь что вокруг. Просто надеешься, что когда-то, когда-нибудь ад закончится. Молишься, орешь матом, вспоминаешь святых, родню, кузькину мать. Не так важно.

Но сейчас я прикрывал собой людей. Санинструктора и того бойца, Ваську. Держал, придавливал к земле. Группой опаснее, но зато ты чувствуешь, что не один. А им это было нужно. Все же у меня за спиной целая жизнь, а они юны и не помотало их еще. По глазам видно было.

Наконец затихло. В ушах звенело, но я к такому привычный. Надо вставать, действовать.

Отпрянул, поднялся, отряхнулся. Землей присыпало,дело военное.

Что у нас? Живы? Боец сжался клубком. Девушка лежала ничком, ее трясло. Она всхлипывала, ревела, бормотала что-то под нос. Еще бы. Тут и крепкому опытному мужику не легко. А молодой девчонке что? У нее возможно вообще опыта боев нет.

— Все… Все кончилось. Уже кончилось. — Проговорил я, сев рядом. Коснулся ее плеча. — Закончилось.

Конечно это была ложь. Что кончено? Война? Нет конечно же. Все только начинается. И сегодня еще будет и ночью, и завтра и еще до сорок пятого сколько придется пройти. Но нужно сказать то, что я сказал. Это людям нужно. Они должны работать, спасать жизни, отбиваться. Или враг перейдет реку, двинет дальше к Дону.

Санинструктор здесь на то, чтобы оказывать помощь, а раненых сейчас прибавится. Нужно работать.

— Товарищ санинструктор! — Выдал я более грозно. — Придите в себя. Готовьтесь к приему раненых!

Она завозилась. Повернулась, уставилась на меня зареванным лицом. Вдохнула, закусила губу, кивнула. Хорошо, это хорошо. Удивился я увиденному в ее глазах. Поразился даже. Решилась, собралась быстро, страх отступал.

Время дорого.

— Васька. Вставай. — Толкнул бойца.

Тот глаза открыл, засобирался.

— Сейчас понесут раненых. Задача помогать здесь! Понял.

Он закивал, мотнул головой.

Вроде работа налажена. А мне некогда. Надо понять что происходит. Ведь немцы не просто дали нам жару. Сейчас полезут. Что с обороной?

В несколько шагов я высунулся наружу из овражка. Повезло что сюда не влетел фугас. Попади он, и все мы здесь оказались бы в братской могиле. Скрипнули зубы. Перед глазами дымящиеся воронки.

— Сука… — Процедил злобно.

Одна воронка прямо у избы, где располагался штаб батальона и капитан. Выдержала ли стена? С той стороны, куда попал снаряд, дымило, но бревна укрепленные землей вроде удержались. Дом не развалился, не разметало его в щепу.

Что еще? Слева дымы от воронок, справа тоже. Деревья покосило. Дома за улицей, первая линия, что там? Сквозь поднимающееся от земли марево я видел как занимается пожаром один из них. Вроде там, где стояла пушка. Тот самый ЗИС, который никак не поддавался. Успел ли сержант и расчет добраться до капонира? Надеюсь. Очень надеюсь.

Живые есть? Приметил движение. Услышал стоны и ругань. Хорошо. Сейчас бойцы в себя придут и начнут отбиваться. Жить то всем хочется, просто так не дадутся.

Нужно понять что с капитаном и управлением.

Рванулся через открытое пространство к укрепленному дому. Пригибался, одну воронку перескочил, вторую обогнул. Долбили нас плотно, сволочи! Подбежал. Первое что увидел — боец, стоявший на часах. Его отбросило взрывом. Навзничь лежит в сенях в неестественной позе, дверь подпирает, кровь на полу, рот перекошен. Стеклянный взгляд уперся в потолок.

— Товарищ капитан! — Взревел я. — Ермаков! Семен!

Тишина и запах дыма изнутри.

— Прости. — Оттолкнул труп, убрал с прохода.

Проем перекосило, просто так не войти.

Потянул на себя. Слишком маленькая щель. Схватил винтовку убитого бойца, упер ее как рычаг, надавил. Понемногу поддалась. Просунул руку в проем, сработал плечом. Все, можно войти.

— Живые есть? Капитан!

Протиснулся внутрь. Не видно ни черта, хоть глаз коли.

— У… У… — Раздалось откуда-то с пола.

Рядом с рацией движение.

— Радист, жив?

— Г-голова…

Говорит, хоть и заикается, значит не все плохо. Капитан сейчас важнее.

Я двинулся вперед сквозь темноту и дымку. Удар пришелся вблизи той стены, где располагался стол. Плохо. Мы за ним с Ермаковым говорили буквально… Вот до обстрела. Так, где люди? Замер. Глаза должны привыкнуть. Запах гари бил в ноздри. Мрак помещения пересекали лучи, пробивающиеся через посеченное осколками дерево. Но вроде конструкция выдержала удар. Только ударная волна не пощадила.

Вижу силуэты. Пойдет. Стол сдвинут, лавка отброшена. Что внизу? На полу?

Черт. Тело.

Это мальчишка, которого я нашел на том берегу и отправил сюда с донесением. Он лежал на боку. Дышал неровно. Контужен. Хнычет. Значит живой. Общупал его, крови вроде нет, значит если и ранен, то не глубоко.

Искать дальше.

— Капитан!

Семен лежал, упершись лицом в землю. Дыхание сбивчивое, прерывистое. Зараза. Так батальон без управления останется. Что с ним? Начал осмотр. Руки, ноги — ранений вроде нет и лужи крови под ним тоже. Хорошо. Голова, коснулся уха. Плохо. Пальцы нащупали горячую вязкую жидкость. Контужен сильно.

Радист в углу потихоньку приходил в себя, стонал, но собирался. Бурчал:

— Товарищ… товарищ капитан, я… Я сейчас. Надо… Надо передать…

Чтобы вытащить Ермакова нужна помощь. Один я долго возиться буду.

Здесь же был еще боец, тот с Дегтяревым. Жив ли он, что с ним? Продолжал искать ранения на теле капитана, поднял взгляд. Силуэт в углу. Красноармеец привалился к стене. Остекленевшие глаза смотрели не мигая. Ему уже не помочь, и он не помощник. Либо осколок все же пробил сруб и угодил прямо в него, либо…

Сам Вадим, давай сам!

Подхватил капитана под руки. Его нужно вынести и к санинструктору.

Тело все же не мое. Тренировано не так хорошо, как я в лучшие годы. Но, молодость компенсировала потери. Все же там в двадцать четвертом я был уже дед, а здесь полон сил и жизни.

Жизни… Пока тащил к двери, в голове роились мысли.

Жизни бойцов, тех кто уперся на берегу Кшени. Здесь батальон. Капитан ранен, контужен. Кому брать командование? Сейчас будет бой. Он уже начался. Я, таща контуженного, слышал раздающиеся со стороны реки хлопки винтовок. Немцы не просто так жахнули по нам. Они идут на штурм. Моста нет, но если выдавить нас, сломать оборону, то его можно восстановить за ночь. Если не выбить, мы этого сделать не дадим. Все просто. Только за этой простотой цена — десятки, сотни жизней.

Уперся в дверь филейной частью. Когда влетал не открыл ее до конца. Торопился. Только чтобы протиснуться. Зараза. Надавил, начал по сантиметру расширять проход. Шло плохо.

У дома услышал шаги.

— Товарищ капитан!

Через секунду в сенцах появился кто-то.

— Помогай! — Выкрикнул я из-за полуоткрытого проема. — Ермаков контужен.

Сам навалился на дверь. Увидел еще одни руки. Вдвоем с новоявленным мы быстро открыли, отпихнули, освободили проход. Распрямился. В сенях передо мной замер старший лейтенант. Судя по петлицам, пехотинец. Какого черта он здесь забыл? Почему не в роте?

— Здравия… — Удивленно выпалил он.

Молодой, растерянный, всклокоченный. Лицо орлиное, нос с горбинкой, карие глаза навыкат.

— Несем. Все потом. — Выпалил ему в лицо. — Помогай.

Вдвоем мы подняли капитана и быстро потащили через открытую местность. Я про себя ругался. Как так, что за глупость. Почему не вырыта траншея от линии обороны к санчасти. Почему между первой и второй нет переходных частей? Улица? Не ждали немца и не хотели ее перекапывать? Не успели?

Быстро донесли Семена до овражка. Там к санинструктору, бледной, зареванной, но возящейся с принесенным раненым девушке, добавилась еще одна, тоже испуганная, рыжая с двумя косичками, смешно торчащими из-под берета. Она то нас и встретила на спуске, дрогнула.

— Здравия…

— Да вы что сговорились все… — Взревел я. — Работайте. Бой идет!

Интенсивность выстрелов действительно росла. А капитан управлять не может. Зараза!

— Принимайте. Контужен. — Мы вдвоем с лейтенантом уложили Ермакова на плащ-палатку сбоку от рыжеволосой. Она побледнела. Веснушки на щеках стали совсем яркими.

— Где медвзвод? Кто у вас главный?

— Та… Там… — Пропищала конопатая, широко раскрыв глаза. — Метров… Сто с небольшим. Петр Федорович… Он…

— Капитана надо к нему. Нужно вернуть управление батальоном хотя бы… — Я понимал, что Ермакова контузило сильно. Но без него тут начнется полный хаос. — Хотя бы к утру.

— Я… Я…

— Васька! — Парень был здесь, сидел с ошалелым видом, не знал чем помогать. Но когда его окликнули, тут же вскочил, собрался. — Слушай приказ. Ты, с санинструктором… Как вас?

— Зина. — Больше простонала, чем проговорила девушка с косичками.

— С Зиной хватаете капитана и тащите в зеленую зону.

— Куда? — Боец захлопал глазами.

Черт, они же тут еще так не говорят, не делят.

— В медчасть батальона! Живо. Туда и обратно. Здесь нужны люди. Все, кто есть.

Мои приказы подействовали, работа завертелась. Василий подхватил плащ-палатку там, где была голова и плечи, девушка взяла за ноги, и они кое-как двинулись по овражку в тыл. Здесь хоть отработано не плохо. Путь отхода имеется.

Почему только штаб батальона располагается так близко к краю обороны? Ротный, я бы еще понял, но батальонный, меньше ста метров от реки. Это же… Некогда.

— Товарищ политрук, вы… — Начал лейтенант.

— В отсутствии командира батальона беру командование на себя. — Проговорил я собрано. А какие еще варианты? — Доложи обстановку.

Лейтенант дернулся, выпрямился.

— Обстрелом уничтожено одно орудие. — Голос его дрожал. — Еще одно… Одно выведено из строя. ЗИС и сорокопятка. Пулеметное гнездо на первой линии накрыто, еще два… Пулеметчики ранены, один легко, второй… — Он уставился на бойца, которого бинтовали. — Враг идет на штурм силами до батальона пехоты. Подтащили минометы. Два штуга на дистанции более полкилометра.

Что-то ты преувеличиваешь боец. Батальон — это по всему нашему фронту. К переправе вряд ли бы подошло больше сотни человек. Смысла так концентрироваться нет. Прорыв здесь решит поддержка артиллерии. А противодействовать ему может только… Только наша стойкость и две пушки. ПТР-ми на пять сотен метров бить по штугам — глупая затея.

— А мы чего здесь? — Я махнул рукой, указывая на поврежденный дом. — Идем. Немца сдержать надо.

Выбрались из оврага, пока шли к дому, спросил:

— Тебя как звать?

— Федя… Виноват, Федор Пожидаев. Лейтенант… Старший лейтенант, ком роты я… товарищ политрук.

Мы добежали до чуть покосившегося дома.

— Вводи в курс дела, Федор. Мы здесь, а что слева и справа? Там немец вышел к реке?

— Не… не могу знать. Но судя по разрывам, напор идет на нас. Мы… Товарищ капитан так и думал, поэтому и сам. Сам здесь был. Мы же у моста. Тут и укреплялись.

Вошли в сени, я юркнул внутрь избы. Радист более-менее пришел в себя, растолкал паренька, и они вдвоем возились у рации.

— Связь со штабом полка мне.

— Т-товарищ… — Радист понял, что пора бы уже наплевать на обращения. — Связи с батальоном… Связи не-нет. М-минута… — Судя по голосу контузия его была довольно легкой. Парень отделался больше испугом. Сейчас чуть позаикается, а к ночи придет в норму. — П-проверю рацию и е-если не в ней дело… Н-найду обрыв.

Батальоном, не полком? Выходит, это ротное КП, а какого черта здесь сидел комбат?

— Действуй. Передай выше, что мост взорван и что немец ударил, выбить нас хочет. Нам бы резерв. Если связи нет. — Кивнул на уже один раз отправляемого бойца. — Вот, вестового отправляй. Координаты они знают. За мост по тому берегу. Может жахнут полковой артиллерией по гадам.

Я понимал, что рисковать нашей артиллерией можно только при уверенности, что она четко накроет врага. Дуэль с немцами нам не выиграть. Хотя… Есть шанс, что они еще не подтащили все что есть. Хотя артподготовка несколькими минутами ранее показала, что что-то тяжелое все же подвели. Вопрос — сколько?

Сейчас бой шел пока пехотный с поддержкой штугов. Того, что шло в первом эшелоне наступления. Но что будет дальше — черт его знает.

Пока говорил приказ, подхватил Дегтярева. Тяжелый он был, зараза, неудобный. Глазами нашел вещмешок. Закинул туда сменные диски, помчался наружу. Лейтенант все также мялся в сенях, поглядывал на лежащего в углу мертвого бойца, сопел.

— Так что с делами, Федор?

Дернулся, поднял ошалелый взгляд.

— Батальон занял оборону на реке Кшень в районе…

— Это ясно. Где политрук, комиссар? где нач. штаба? Почему капитан так близко к линии соприкосновения?

— Так это… В штабе… Там все. Товарищ политрук.

— А это что? — Не то, чтобы я был удивлен.

Все больше понимал, здесь что-то не так. Не похоже это на батальонный штаб. Слишком мало людей, слишком близко к реке. Да и медчасть — больше ротный сборный пункт раненых. Фельдшеров нет, одна девчонка и вторая откуда-то появилась.

А штаб батальона, и его санчасть должны располагаться в тылу, а не на передовой. И там политрук или батальонный комиссар — в связи с потерями и военным временем, может по-разному быть, нач. штаба, адъютанты. Не все через рацию передать можно. Часто приходится людей посылать. А тут один пулеметчик и один у входа, да радист. Это не дело.

— Это… Товарищ капитан, он привык все вблизи. Говорил так… — Пока думал, лейтенант замялся, отчитывался, словно на уроке отвечал плохо выученную тему. — Это артиллеристы себе…

Все встало на свои места.

Все кроме одного. Какого черта капитан тут решил обустроиться? Но… Ему сорок, он понимает что происходит. Опыта много, не даром занимает майорскую должность. А в подчинении у него кто? Юнцы лейтенанты. Вот и решил страховать. Сам на опасном направлении все в свои руки взял. Здесь же самый основной удар должен быть, по мосту. Вот и вылез на передовую, чтобы контролировать и снизить плечо управления.

Героический мужик, правда не повезло.

— Ясно. Давай к своей роте. Держать оборону. Фрица не пускать. Держаться.

Он козырнул, пригибаясь выбежал из хаты и понесся к первой линии. А я начал осматриваться. Видел как к ротной санчасти тащили раненых. Слышал звуки нарастающего боя. Нужна позиция, откуда я буду видеть все сам, смогу отдавать приказы или влиять на ход боя. Лейтенант молодой, вряд ли струсит, но может растеряться.

— Т-товарищ п-политрук. — Это был радист. — Разрешите связь н-нада.

Я пропустил его. Вслед за ним шел тот самый юнец.

— Знаешь, где штаб батальона?

— Н… Никак нет… — Он мотнул головой.

Ага, тоже не местный.

— Тогда пока с радистом. Помогать, прикрывать и по сторонам смотреть. Вы по кабелю до штаба дойдете. Живо.

Тот закивал.

Вроде первые дела я поделал. Нужно руководить боем роты. Запросить помощь у батальона, а то и полка. Должен же быть какой-то резерв. Основное направление невозможно было не усилить. А здесь мост. Ермаков должен был это понимать.

Немцы, судя по звукам, уже подошли к воде. Ударил один пулемет, второй. В ответ с той стороны тоже застрочила смертоносная машинка. Грохнул выстрел, свист, удар. Воздух дрогнул. Инстинктивно присел, вжался в стену дома.

Это штуги бьют по первой линии. С этим надо что-то делать. Нужно увидеть, что происходит.

Обзор — важнейшее дело.

В этот момент я полностью понял капитана. Человек с опытом не мог положиться на необстрелянных бойцов. Это работало подсознательно. Он хотел своим примером, тем что сам рядом с ними, воодушевить их. Придать уверенности и, что тоже важно, руководить боем без долгой передачи приказов. Вот и сейчас. По-хорошему надо отойти в штаб. Запросить там информацию, включиться в работу. Реагировать на ситуацию по связи.

Но! Я здесь и здесь через реку рвется враг. Связи нет. Нужно брать управление в свои руки.

Ладно. Вадим Иванович. Где наша не пропадала.

Подхватил тяжелый Дегтярев, высунулся из дома. Двое с носилками бежали через огород ко второй линии обороны. Пригибались. Пули свистели.

Вывернул, юркнул в траншею. Прикинул где мост. Немцы не дураки. Они сейчас нас прижали здесь, но скорее всего… Черт, они же могут обойти слева или справа. Припомнил то, что видел.

Пока двигался, думал.

Не зря же там, откуда я начал свое пребывание в этом огненном сорок втором, было несколько групп. Проверяли, прощупывали. Отличное место для захода во фланг. Сейчас они попробуют ударить там и обойти. Я бы на их месте подкатил пару танков на дистанцию, где ПТР-ами их не достать. И при поддержке пехота прорвалась бы в стык наших рот. Что дальше, севернее, черт знает. Вроде бы более высокие холмы и спуск к воде сложнее. Но южнее деревеньки обойти нас вполне не плохо.

Пробрался по траншее метров двадцать.

Капонир. Замаскированный, прикопанный ЗИС. Тот самый, что хорошо с помощью лошади успели откатить с первой линии. Бойцы укрылись, расселись по разные стороны. Сержант, командир расчета, смотрит в бинокль, изучает позицию. Выжидают, когда враг подойдет ближе. Их цель — танки и штуги. Для иных целей раскрываться только в самый крайний случай.

— Здравия… — Красноармейцы, увидев меня, завозились.

Я махнул рукой, в три шага добрался до упирающегося в бруствер главного.

— Что немцы?

Он дернулся, крутнул головой, нахмурился, пытаясь понять кто перед ним.

— Товарищ…

— Отставить. Докладывай.

— На взорванный мост идет человек сто, сто пятьдесят. Передовой отряд уже у воды. Два пулемета. Бьют короткими очередями по нашим огневым точкам. Перемещаются. Это те, что видно. Думаю, есть еще. Позицию минометов я срисовал, товарищ… — Он кашлянул, продолжил смотреть в бинокль. — Штуги не вижу. Примерно понимаю где, но укрылись, гады… Местность — то больно овражистая. А мне… Нам точно ударить надо. — Повернулся ко мне. — Накрыть бы. А? Минометы — то, гады, сейчас по нам дадут!

Я вздохнул. Тяжелое решение.

Вся беда в том, что если ударить сейчас, то в ответ накроют позицию орудия. Это вечное противостояние. Заметить и ударить в ответ. Если боец может переместиться, спрятаться, скрыться, отойти с позиции, то убрать пушку дело не быстрое. А судя по тому, что здесь было несколько минут назад, у фрицев все же есть какая-то артиллерия в передовом эшелоне наступления. И БК они не жалеют.

— Рано. — Процедил я. — Что слева?

— Да что… Дом загораживает. Мы же так ставили, чтобы мост прикрывать. Там стрелки. Третий взвод. А дальше, уже за деревней, в низине третья рота.

— Пушки в третьей роте есть?

— Две сорокопятки батальные по штату. Не мои парни.

Ага, эта фраза дала понять многое. Получалось, что здесь стоит не только батальон капитана Ермакова, но еще и какое-то полковое или даже дивизионное усиление противотанковой артиллерии.

— Спасибо сержант. Жди. Как немцы совсем насядут, бить из минометов начнут. Тогда крой. Не раньше. Ищи гада. Ищи танк. Во все глаза смотри. Понял.

Он посмотрел на меня, вздохнул.

— Понимаю… Товарищ политрук. — Злость в его голосе слышалась.

Хлопнул его по плечу.

— Я дальше, гляну что там.

И правда. Прислушался, звуков боя с окраины села не слышно. Это настораживало. Пригибаясь, двинулся дальше. Дом, еще один. Вторая линия обороны была почти пустой. Встретил только пару бойцов, тащивших раненого.

Деревенька заканчивалась. Передо мной был дом и справа, чуть на отшибе, еще один. Дальше поле. И на той стороне, вдали я слышал стрельбу. А здесь у домов тишина. Высунулся. Мать честная — здесь поле, перепаханное взрывами. Обороне досталось очень сильно. И… Никого…

Движений нет, дым от разрывов поднимается над землей, стелется словно туман, густой и дурнопахнущий. В нем и черта лысого не увидишь, не то что немцев на том берегу. Что-то потрескивает, явно разгорается, дымок тянется кверху. Один, второй, вот там правее, уже ближе к мосту,третий.

Стрельбы нет. Тишина, это плохо. Везде немцы лезут, а тут что? Особое место? Нет конечно.

Перехватил поудобнее дегтярев, осмотрелся, рванул через дорогу.

Земля сильно перепахана взрывами. Домишки покосились, дымили, один начинал разгораться. Тушить некогда, да и какой там, фриц лезет, не до спасения материальной базы мирного населения. С моей стороны ситуация выглядела еще не плохо, не разметало по бревнышку и ладно. А вот с фасадов, выходящих на реку, решето. Это уже не укрытия, руины.

Вперед. Плетень остался позади. Рывок через двор.

В нос бил запах дыма и гари. Пот инстинктивно смахнул рукой.

Во дворе прямо на тропинке, по которой я двигался через огород, вблизи развалившегося сарая, наткнулся на двух мертвецов. Наши, сложены словно раненые, но сразу видно — это двести. Тут врач не нужен, чтобы определить. Видимо кто-то оттаскивал их сюда. Зачем? Не время для такого.

Что там в дыму?

Пригибаясь, пробрался чуть вперед. Воронка, вторая. Здесь ложились очень плотно и кучно. Дыма много. А в нем движение.

Вжался в рытвину, готовя оружие. Впереди кто-то есть, а еще чуть дальше от реки, чавканье, характерный плеск воды. Немцы идут! А наши что? Все погибли? Почему не стреляют?

Стиснул зубы, высунулся. Ветер немного рассеял едкий, давящий на легкие, дым.

Впереди рукой подать линия обороны, укрепленный окоп и там возня. Кто-то есть, но чего не стреляет?

Подбежал, спрыгнул. Один парень слева вжался в землю спиной, сидел вцепившись в винтовку двумя руками, покачивался.

— У-у-у… У-у-у…

Он пялился остекленевшими глазами на бруствер, тяжело дышал. Контузия. Сильная. Совсем молодой, не стреляный. Досталось ему прилично, но жив, уже хорошо. В лазарете отойдет и сможет вести бой. А сейчас бесполезный.

Справа еще кто-то.

Второй ворочал тело убитого, присыпанного обрушившейся стеной окопа товарища, копал руками, тянул и повторял:

— Бра-ат… бра-атик… Я, я се-ейчас… Поте-ерпи… поте-ерпи, я сей-йчас. — Он откинул еще землю, мотнул головой. Подхватил его подмышки и медленно, не обращая внимание на меня, потащил.

— Поте-ерпи бра-ат. Я вы-вынесу. Мы же… Мы-мы же все…

Черт! Да им тут крепко досталось.

— Отставить. — Проскрипел я. — Отставить, боец.

Других движений не видно, дым закрывает обзор на реку. Что там, отсюда не разобрать. Но, к гадалке не ходи — немцы лезут.

Он словно не слышал, но врезался в меня, резко повернулся, отпрянул. Весь чумазый, гимнастерка изодрана, живого места нет. Шея в крови, глаза навыкате. Тоже контужен. Лицо круглое, откуда-то с востока парень, уж точно, из Сибири.

— Немцы. — Я схватил его за грудки. Так надо было. Привести в чувства, первостепенная задача. Даже пощечину отвесить можно, если нужно. Но пока можно обойтись. — Оружие к бою.

Смотрел прямо в глаза, заставлял сфокусировать взгляд на мне, тряс.

— Оружие где? Потерял?

Он дрогнул, но затуманенный доселе взгляд стал проясняться. А мне показалось, что я вот прямо сейчас ощутил его невероятный, животный страх, ужас, что шел волнами и сводил с ума. Подавляющий, заставляющий сжаться и не сражаться. А еще, еще нежелание принимать то, что все мертвы, все кого он знал, все вокруг. А он… Он еще нет.

— Боец. К бою. — Вновь тряхнул. — Ты живой. Сражайся. Мсти.

Увидел проступившие слезы на глазах.

— Ра-аненых… Ра-аненых надо.

— Немцы перебьют всех. К бою. — Во фразе не было лжи. Если они прорвутся, то нам здесь всем конец. А то, что этот парень принял мертвецов за раненых. Выдал желаемое за действительное. После артобстрела и не такое сотворишь с непривычки.

Тряхнул его еще раз.

— Оружие найти, занять оборону. Живо.

Он неуверенно кивнул.

Этот готов, нужно идти дальше. Найти место где видно реку. Подступы к ней.

Впереди я приметил еще движение. Кто-то возился в земле, выбирался. Отпустил контуженного парня, тот неспешно, что говорило о сильных повреждениях, все же принялся искать брошенное оружие. Винтовка была рядом. Я поднял сам, вручил. Он вновь поднял глаза на меня. Опять кивнул. Сдавил цевье так, что костяшки побледнели.

— Служу… С… Слу…

Хлопнул его по плечу, махнул рукой, указывая где враг, а сам рванулся дальше через дым.

Семь шагов. В ответвлении возня. Парень вскинул на меня винтовку, замер. Глаза напуганные, рот перекошен, но этот к бою готов.

— Немцы. — Прорычал я, словно дикий зверь. — Там. — Указал на реку. — К бою.

Он дрогнул, кивнул, завозился сильнее, а я двинулся дальше. Пять шагов, поворот.

Траншея дальше перепахана, завалена бревнами от разлетевшегося курятника. Вонь стоит невероятная и дымит все, вот-вот разгорится. Обогнул и вот оно. Отличное место, хорошая позиция.

Только…

Пулеметное гнездо разбито. Все мертвы, посечены осколками и щепой. Старый добрый максим опрокинут, разворочен так, что я с трудом узнал его. Вода из кожуха льется, собралась в небольшую лужицу.

Но обзор отличный. Оборону строили более-менее толково. Да и дыма впереди уже ощутимо меньше. Осмотрелся, прикинул куда смогу отойти в случае чего. Есть место. Там вроде дальше запасная позиция. Все как полагается.

От оставшегося за спиной дома, второго от края деревни, грохнул выстрел. Отлично, кто-то еще жив. Кто-то сражается. Пора и мне.

Привалился к стенке окопа, уставился на реку.

— Суки…– Сорвалось злое, шипящее.

Передовой отряд фрицев в десять был уже на нашем берегу. Неспешно продвигался вперед, озирался воровато. Они пригибались, перебегали, садились, прикрывали друг друга. Толковые упыри. Метров тридцать до самых ближних. Еще с пол сотни, подняв оружие над головой, шли через воду. Старались не шуметь, но все же не хлюпать у них не получалось.

Времени в обрез. Меня еще пока прикрывала дымка.

Хлопнул еще выстрел, но немцы не били в ответ. Не хотели показывать, что они здесь. Один стрелок не страшно. А вот подмога нам могла нарушить их планы.

Я миг потратил, чтобы осмотреться.

Гранаты. Наши родные Ф-1. Повезло. Аж две штуки. Лежат в развороченном окопчике, пулеметном гнезде, в небольшом приямке на уровне колен. Их не присыпало даже. И еще пара банок РГ-42 лежали левее.

Схватил лимонки. Давай, не подведи родная. Поцеловал. Рванул первую чеку, метнул по наступающему противнику. А вторую почти сразу, что есть силы, отправил на берег. Немцы там в воде как на ладони, без прикрытия. Их должно снести. Должно!

— Achtung! Granate! — Раздался выкрик.

Но я не ждал.

Вскинул дегтярев, упер его в бруствер. Своим примером, товарищ политрук, словом и делом. Так и остановим врага. Давай, пулемет, не подведи.

Свел целик и мушку. Считал.

Оружие выплюнуло первую короткую очередь. Вторую. Третью. Пора! Пригнулся. Грохнула первая граната. Секунда — два удара сердца. Вторая. Немцы, наткнувшись на сопротивление, заорали. Коварный план занять тихо нашу траншею не удался.

Зло шумели упыри. Слышались приказы.

Я плохо понимал то, что они говорят, хотя с языком был неплохо знаком. Но в горячке боя там брань и слэнг, а не литературная речь.

Вскинулся, дал еще очередь, подхватил пулемет и пригибаясь покинул позицию. Заторопился дальше по траншее. Грохнули выстрелы. Пули врага ударили по моей старой позиции за спиной. Они могли заметить остатки Максима, но в дыму вряд ли видели насколько он поврежден. Били туда, где меня уже не было.

Десять шагов по траншее, пятнадцать, ответвление и здесь еще одна позиция. Сбоку от нее кто-то сопит, кашляет. Бойца привалило развалившимся бруствером, но он почти выбрался.

— К бою! — Взревел я, сам влетел в запасное пулеметное гнездо.

Радовало то, что пока перебегал от наших позиций, раздались одиночные хлопки выстрелов. Да, мало, но это показывает, что оборона жива. Так просто нас не взять.

Хлопнул взрыв гранаты, второй. Остаткам курятника вновь досталось. Полетели вверх только-только улегшиеся перья, пыль и щепа.

Немцы закидывали мое прошлое место. Если изначально дым шел им на пользу. Не ясно было от второй линии обороны, что у реки творится, то сейчас он нам на руку. Мы в дыму и бьем из него по ним.

Работаем!

Руки сбили опустевший блинчик. Все же сорок семь патронов, не так уж и много для плотного боя. Но ничего, у меня еще есть. Пара секунд возни. Привел в готовность пулемет, вскинул. Миг понять что происходит и куда сместился враг.

Примерно сотня немцев вышла на эту позицию. Где-то половина, если не больше, еще на том берегу, остальные перебирались под их прикрытием. Скольких я положил гранатами и огнем не очень понятно, но бой продолжается. Они — то думали здесь никого нет, а вышло, что я подпустил их близко и дал жару.

Где же вы, гады?

Движение внизу у самой кромки воды,короткая очередь и крик боли. Вон еще один! Перебегает от кустов к воронке. Очередь. Ганс кубарем полетел, уже не встанет. Хлопков с нашей стороны прибавилось, но тут от их позиций на том берегу из изгибов местности врезал длинной очередью один пулемет. Затем второй, уже от дороги, с большей дистанции.

Да, видели они плохо, но после того как мы стреляли, становилось понятно откуда бьют. Опытные вояки, толковые. Начали подавлять наши огневые точки. Все же преимущество на их стороне.

Надо переходить.

В дегтяреве еще оставались патроны, но не так чтобы много. Еще на пару коротких очередей хватит. А это все же лучше, чем трофейный шмайсер. Рванулся обратно к позиции с искореженным Максимом. Туда враг больше не бил. Думали, что покончено со мной,но нет.

Не доходя пару шагов, прямо у поворота в ответвление, вскинулся.

И чуть ли не лицом к лицу столкнулся с немцем. Каких-то десять метров. Бежит, пригнувшись к траншее. За ним еще один и еще. Тот самый передовой отряд и те, кто от него остались.

— Шайзе. — Он пальнул не целясь навскидку, но я успел скрыться за бруствером. Пуля ударила в землю в паре сантиметров.

Сам не тратил время на ругань.

Очередь срезала его и еще одного зазевавшегося. Отдача была зверской. С упора — то бить попроще будет, а тут на весу. Зараза! Слишком много потратил боекомплекта в молоко. Третий успел уйти и рванулся вперед с диким криком. Я не успевал, чертовски не успевал. А тут еще патроны закончились и дегтярев, изрыгающий поток свинца, замолчал.

Он вылетел на меня, спрыгнув в окоп.

Штыка на его винтовке не было. Но это не остановило фрица, и он попытался проткнуть меня стволом, словно заправский копейщик. Выпад. Я отпрянул. Тяжелым дегтяревым орудовать в узком окопе не удобно. Он выпал из рук. Еще выпад, рожа немца перекошена от безумной ярости и желания жить.

Он или я? Иного вокруг нет.

Свободной ладонью я перехватил несущееся на меня оружие врага. Потянул и встретил ударом локтя в ухо, под каску.

Фриц взревел, заваливаясь набок. Рука его резко дернулась к поясу. А вот хрен тебе. Там же нож, тот самый штык, которым снаряжать оружие он на вылазку не стал. Моя левая отпустила цевье вражеской винтовки.

— На.

Врезал ему по лицу. Снизу вверх, без какой-то сложной конструкции, как в постановках. Как успел. Расквасил нос, совсем лишая координации. Правой через долю секунды я заломил ему руку. Корпусом толкнул, навалился, придавил к стенке окопа и вынудил повернуться ко мне спиной. Ударил раз, второй ниже шеи. Он застонал и осел. Пленный, только вот есть ли на это время?

Врезал еще раз для надежности, высунулся на бруствер. Лучше переборщить и случайно добить, чем оставить врага в чувствах за спиной.

Что там на поле? Что происходит?

Отпрянул от поверженного и осторожно высунулся, чтобы осмотреться.

Фрицы поливали огнем нас с того берега. Били два пулемета, слышались винтовочные выстрелы, но их атака заглохла. Видимо мои гранаты и пулеметные очереди охолодили врага. Они — то думали тут никого нет, полезли нахрапом. Но не смогли. Умылись кровью и стали отходить.

За спиной ощутил движение.

Резко повернулся, вскинул шмайсер.

Через огороды, примерно там где несколькими минутами ранее шел я, перебежками двигались наши. Миг и грохнуло дружное «Ура!»

Хлопнули выстрелы.

Вряд ли бойцы понимали, что тут происходит. Они, как я думал, рассчитывали вступить в бой с насевшим на окопы противником, готовились выбивать врага, биться в рукопашную. Все же дым не давал хорошего обзора, а стрельба говорила о превосходстве на данном участке немцев.

— Куда? — Сцепил я зубы.

Пулеметные очереди с того берега дали еще огня и наши залегли.

Я провел рукой по лицу. Мотнул головой от накатывающей волнами злости.

Подкрепление, это хорошо. Но! На кой черт орать и не беречь свои жизни. Можно же подойти аккуратно. Даже если здесь есть враг, вы свалитесь ему как снег на голову. Видимо пережитки линейной тактики и движения цепями еще глубоки в мировоззрении советских людей. Добежать, это конечно хорошо, но лучше действовать скрытно, в полуприседе, ползком. Да, как угодно, лишь бы сохранить жизнь бойца. Ведь живой он может убить врага, а раненый или мертвый — нет.

А их гадов кто-то должен бить!

Подавил клокочущую в душе ярость. Перехватил поудобнее трофейный шмайсер и уставился на поле боя. Место с развороченным максимом было отличным, идеальным прямо для обзора.

На нашем берегу врага не было. Живого по крайней мере и рвущегося вперед. Возможно кто-то затаился, ранен, ждет сумерек, чтобы отползти или сделать нам какую-то гадость. Надо будет проверить и не отпустить никого. Но пока пулеметы бьют, это глупая затея. Здесь сидеть надо так, чтобы головы не поднимать, не терять людей.

Благо сейчас фрицы решили не тратить патроны и постреливали больше для острастки.

Так, что еще? Берег в крови и дыму. Тела фрицев несет течением. Приметил парочку, но уверен их там больше. Граната рванула как раз в процессе переправы. Где им спрятаться — то? На той стороне возятся, занимают оборону. Расстояние хорошее, полторы сотни метров примерно, да еще река. У нас преимущество, укрепленные позиции. У них там рытвины, горящая, поврежденная, брошенная техника и воронки. Кустарник, высокая трава, деревья. Не то чтобы много, но кое-что. Там только передовые части.

Я вздохнул. Самое страшное для нас дальше.

Холмы. От полукилометра до километра на том берегу. И там в них и за ними враг. Я уверен, сейчас к тем четырем железным монстрам, штугам, добавляются танки. Подходит артиллерия, подвозится топливо и боекомплект. Ночью все это вряд ли на нас полезет. Не привыкли фрицы воевать в темноте. Может гадость какую-то сделают, этого ждать от опытных вояк можно.

Вылазку, рейд. Не больше.

Но они прилично получили здесь по роже. Скорее дождутся утра, подтянут резервы, наведут на нас авиацию, грохнут еще раз артиллерией. И тогда будет очень… Очень-очень жарко. Завтрашний день окажется тяжелым для всей дивизии.

Надеюсь успех не только на нашем участке, но и по всему ее фронту.

Я услышал, как к окопам подбираются наши.

Повернулся, устремился к пленному. Тот лежал пока что без движения, но раз время есть, надо бы его связать и тащить в штаб. Вроде быпока передышка, туда мне точно надо. А то вышло что пришел, навел тут шороха. А кто я, и что здесь делаю, командование батальона не знает. Мне же вообще в иную часть. Как я здесь оказался? Вопросов ко мне может быть очень много.

Неразбериха, это и нужно говорить.

В окоп рядом со мной скатился боец, уставился на меня обезумевшим взглядом.

— Товарищ…

— Отставить. Работай.

Он продолжал смотреть на меня ошалело. Миг, дернулся, и двинулся дальше, занимать позицию для обороны. Вслед первому в траншею забирались еще бойцы. Взвод. Видимо какой-то резерв. Кто-то из вышестоящего руководства догадался отдать приказ. Я-то здесь покомандовать на передке могу. К тому же уже говорил одному ротному, что «беру командование на себя». Но это больше была дежурная фраза, чтобы привести его в чувства, когда тот увидел раненым своего капитана. Хотя…

Прикинув ситуацию, я решил что все же важно сейчас обойти позиции. Хотя бы ротные, что здесь прикрывают самое важное направление и остатки моста.

В этот момент ко мне подбежал взводный. Молодой лейтенант, что было понятно по петлицам. Лицо бледное, но образ такой, весьма интеллигентный, очков не хватает для полной картины.

— Товарищ политрук. — Отдал воинское приветствие, проговорил удивленно. — Как вы им…

— Пригнись, лейтенант. — Процедил я. — Ты зачем людей в полный рост повел? Там же пулеметы?

Махнул рукой на противоположный берег.

— Я… — Глаза его округлились.

— Отставить. — Буркнул. — Ты за бойцов в ответе, если мы здесь все поляжем, кто немца остановит? Люди живые нужны, чтобы гада этого бить. Ясно?

— Ясно, товарищ политрук.

— Смотри. — Я начал пояснять ему диспозицию и показывать все, где мы оказались. — Гнездо пулеметное, хороший обзор. Но беда в том, что немцы его быстро накроют. Знают что отсюда хорошо огонь вести. Как только очередь дадим, сразу жахнут в ответ. Сюда самых толковых ставь, чтобы отстрелялись и на запасную позицию. Пулемет, ясно?

— Ясно. — Кивнул он.

— В траншее могут раненые быть, контуженные. Я точно двоих видел.

Он вновь кивнул, а я глянул на свой дегтярев.

— Нужен? Патронов только нет.

— Так… Да нужен.

— Немцы там. — Аккуратно высунулся из-за бруствера. — Не светись. — Чуть осадил его, схватил за гимнастерку, придавил к земле. — Смотри. Вон и вон. — Указал на точки. — Кусты. Там овражек, где-то там раз пулемет. Скорее всего позицию они после огня сменили, не дураки. Люди опытные против нас воюют. Но далеко не отошли, думаю. Там деваться некуда, открытка везде.

— От… Открытка? — Не понял он.

— Местность открытая.

— А…

— Так, второй вон там. За дорогой. Но… Там он мог куда угодно уже деться. По обочине перейти хоть сто налево, хоть направо. — Подумал, добавил. — Смотри, сейчас пока затихло. Вроде к ночи, не уверен, что полезут. Отойдут, закрепятся. Но могут своих попробовать вытащить. Если есть у тебя толковых пара человек, неприметных, невысоких. — Глянул на него. — Хорошо бы осмотреть огороды, что к берегу идут. Там немцы могут раненые быть. Трофеи собрать, оружие и патроны могут пригодиться. Нам тут завтра еще стоять. А их там… Их там явно много. А еще, могут быть раненые и пленные.

Немец мой, тот самый, начал возиться под ногами.

Лейтенант дернулся, уставился на него и тут же вскинул винтовку. Лицо исказила гримаса жгучей ярости.

— Стой. Допросить надо. — Я перехватил оружие. — Пленный это.

— Товарищ… — На лице его я видел дикую злобу. Видимо нелегка была жизнь этого лейтенанта. Может недавно похоронку получил или случилось что-то. Война. Война с лютым врагом не щадящим никого.

— Эти твари… Они же… Они же детей…

— Спокойно боец. Допросим и… — Я положил ему руку на плечо, и он дернулся, успокоился немного. — Его бы в штаб. Есть с кем отправить? Только чтобы довели, а не грохнули по дороге.

— Есть. — С холодом в голосе проговорил лейтенант. — Есть, товарищ политрук.

— Добро. Это чучело в штаб. Занимай оборону, я к Федору Пожидаеву. Гляну что там, потом тоже в штаб.

Он кивнул, начал раздавать приказы. А я тем же путем, которым примчался сюда, но уже более неспешно двинулся обратно.

По траншее расходились, занимали позиции бойцы подошедшего взвода. Приметил я, что они осматриваются, ищут раненых, мертвых. Началась привычная, тяжелая работа. Кто-то смотрел за бруствер, аккуратно, чтобы не стать целью вражеского стрелка. Кто-то работал лопаткой, укреплял порушенные стены.

— Ты как? — Услышал я. Приметил того самого, замершего в траншее с остекленелым взглядом, парня. Он все так и сидел, не принимал участия в бою. Покачивался и смотрел куда-то в небо. Благо выть перестал, уже прогресс.

А над ним навис один из бойцов, тряхнул за плечо.

— Товарищ, ты как? Ты… Ты чего? — В голосе звучал страх. Видеть такого же как ты в непонятном состоянии сложное испытание.

Того, что таскал тела видно не было. Все же мой разговор с ним привел его в чувства и, судя по всему, он отстреливался как мог. Занял какую-то позицию, а сейчас приходил в себя. Или его уже отправили в лазарет? Так быстро вряд ли смогли бы.

— Контужен он. — Проговорил я, проходя на полусогнутых мимо. — Досталось им тяжело, но вы вовремя подошли. Молодцы.

Боец уставился на меня. Глаза его округлились.

— Товарищ…

— Вольно. Этого в лазарет. А вы тут держитесь. Как бы ночью кто не полез в темноте.

— Этих мы разглядим, гадов. — Зло проговорил боец.

Я наконец-то выбрался из окопа и перебежками, через воронки, рванулся ко второй линии. Воронки, сараюшка пробитый пулями от немецкого пулемета. А за ним нашелся тот, второй контуженный. Три трупа и санинструктор Зина на коленях рядом с ними. И боец, ошалелый, грязный, тот самый, вцепился в нее.

— Вяжи… Перевязывай, ну что ты? Что?

Он тряс ее, а она…

Зина смотрела на него и не знала что ответить. В глазах ее стояли слезы. Вот-вот и разревется девчушка. Косички смешно подрагивали, прикрытые беретом, но это лишь добавляло ужаса, увиденного мной.

— Вя-яжи, се-естра.

Я быстро подошел, навис над ними.

— Боец. Ты контужен, тебе надо в медсанбат. Сам дойдешь?

Сжал его плечо, тряхнул. Не сильно, больше чтобы обозначить свое присутствие.

Он резко повернулся ко мне, лицо стало серьезным:

— Т-товарищ по-олитрук. Я е-ей… Я же-е е-е-е — Он запнулся, задрожал, коснулся трясущейся ладонью своей головы у виска. — Е… Е… — Слово словно застряло у него во рту. — Е-ей го-оворю… А о-она. — Произносил парень все это на полном серьезе. Хотя я ощущал, что он весь взмок от холодного липкого пота, вызванного контузией, и зрение плохо фокусировалось. Досталось ему действительно сильно.

— Отставить. — Голос не был злым. Уверенный и дающий понять, все решится без него. — Товарищ санинструктор все сделает. А тебе в медсанбат. Дойдешь?

— Д… Д-да. — Он кивнул. — Но-о о-о-о… — Его вновь затрясло.

Я потянул его, чтобы парень поднялся и оторвался от ревущей девушки. Она и так уже была ни жива ни мертва. Черт, что с людьми делает война. Молодые, им бы жить да жить. Этот на грани безумия, мертвых за раненых принимает, контуженый. Смириться не может. Зина бледная от ужаса. Глаза круглые, хлопает ими и сказать ничего не может. А что? Что она может ему сказать? Что друзья его, сотоварищи, с которыми он еще несколько часов назад делил хлеб и шутил, мертвы? Как?

— Товарищ санинструктор справится. — Спокойно проговорил. — Я помогу ей. Боец. Это приказ. В медсанбат.

Он коснулся лица рукой. На глазах выступили слезы.

— Е-есть. — Пригибаясь к земле на плохо слушающихся ногах, двинулся куда его направили.

Зина всхлипнула.

— Спа… спасибо товарищ политрук. Они же…

Руки ее лежали на груди одного из мертвецов. Такие же юнцы, как и ушедший. В сердце моем что-то защемило, зубы сдавило, а в носу защипало. И злость, звериная злость в груди забилась. Такая, что завыть волком захотелось.

Миг и все прошло. Поборол я в себе этот порыв. Только еще черствее стал. Хотя, казалось бы, куда?

— Они мертвы, Зинаида. Я понимаю. — Опустился рядом с ней. — Я понимаю как это страшно.

— А почему?.. Почему вам?.. — Она всхлипнула.

— Не страшно? — Я криво усмехнулся. — Не боятся только дураки и мертвые. Боятся все, только…– Я тяжело вздохнул, посмотрел ей в зареванные глаза. — Только есть такое слово «надо». И этим словом можно горы свернуть. Ты здесь зачем?

Решил перевести разговор на более рабочий вопрос. Смысла в философствовании не было никакого. Время тратить нельзя. Бой хоть и стих, но немцы никуда не делись, сидят там за рекой, укрепляются. Женщинам на передовой не место. У нее же есть медбратья, которые таскают раненых, да и сами бойцы своим помогут, дотащат. Она специалист и нужна не здесь, а в месте сбора и сортировки. На кой черт пришла?

Мы смотрели друг на друга, я ждал ответа, но он никак не следовал. Молчание затянулось.

— Ну. Зинаида. Товарищ санинструктор.

— Так… Так тут бой, раненые. Что я… — Она собралась, провела рукой по лицу, вытерла слезы. — Вы не подумайте, я. Я комсомолка. Я сама… Я добровольно же.

— Ох. — Я вновь тяжело вздохнул. Молодость, максимализм. Это все отлично, это сила нашего духа. Только порой нужно делать дело, несмотря ни на что, а не рисковать собой. Усмехнулся своим мыслям. Ага, как ты сам — Вадим Иванович. Просто делать дело и не рисковать.

Но сейчас речь не обо мне.

— Зинаида. Ты раненых перевязывать должна, а не таскать. — Проговорил спокойно, ловя ее взгляд. — Ты молодец. Умница, хороший специалист. — Произнес то, что должен был.

— Что вы…

Но я не слушал, говорил дальше не смотря ни на что.

— На тебя партия возложила великую ответственность.

— Это какую? — Не поняла она.

— Лечить, перевязывать и возвращать в строй. Так чего ты под пули — то лезешь?

Зинаида захлопала глазами. Наверное думала, что я начну раздавать приказы, орать на нее и требовать что-то. Так тоже было можно, когда бой и когда надо быстро привести в чувства, заставить сделать то, что нужно. Но такие действия дают скоротечный результат. А когда объясняешь человеку что и как, учишь, эффект иной. Он глядишь додумается, сам своим мозгом, а не из-под палки и не по приказу поймет, как и чего делать надо. Запомнит и… И может быть это спасет ему жизнь.

А каждая жизнь ценна. Это же мои люди,родные.

— Я… Я… — Простонала она. Вновь начала всхлипывать, но вроде бы собралась как-то.

За спиной я услышал шаги. Повернулся. Бойцы, аккуратно пригибаясь, тащили раненого. Голова перевязана и еще бинт на бедре, окровавленный. За ним еще один парнишка вел того самого контуженного, который не отзывался. Он и сейчас брел покачиваясь и выглядел не особо живым. Будто тело здесь, а душа, мысли где-то в ином месте. Там нет войны, там спокойно и не гремит канонада.

— Перевязочные пакеты раздавайте, товарищ санинструктор, и обратно. — Проговорил я спокойно, добавил. — С ними.

Девушка кивнула, глянула на три лежащих рядом трупа.

— А с ними что?

— Они нам больше не помогут. Похороним, как время будет. — Я тяжело вздохнул. — А чтобы ты могла помогать, ты должна жить. Жить и делать свою работу на отлично. Поняла.

Она хлюпнула носом.

— Так… Товарищ…

— Меня Вадим зовут, товарищ Зина. — Протянул ей руку, помог подняться, но тут же чуть пригнул, произнес. — В полный рост не надо. У фрицев там пулеметы. Раненых сопровождайте. Аккуратно, скрытно. Вон, берите пример с бойцов.

Девушка глянула на подходящих, вновь закивала и начала делать свое дело. Вручила молча сопровождающему контуженного сумку с пакетами, сама подхватила его подопечного. Собралась.

— Сестра…– Начал было озадаченный парень с медицинской сумкой в руках.

— Пакеты раздай, товарищ. — Проговорила Зина серьезным голосом. — Идем в медсанбат. Давайте.

Он кивнул, глянул на меня, повернулся и аккуратно устремился обратно к окопам.

А мы двинулись в сторону второй линии. В траншее разминулись. Я остался, огляделся оттуда, прислушался. Вроде бы там, дальше за деревней, бой тоже стих. Наши в окопах возились, перестреливались с другим берегом реки, но вроде больше для вида, чем яростно и зло. Вроде бы устояли, прорыва нет.

Посмотрел что тут, в самой деревеньке Кшень. Бой тоже затихал. Слышались стоны раненых, ругань. Кто-то звал санитара.

Пригибаясь, пробежал до капонира с орудием. Оно так и не выстрелило, и верно. Танков нет. Раскрывать позицию без особой необходимости нельзя.

— Это ты им там задал, товарищ политрук? — Командир орудия, с которым я говорил меньше чем полчаса назад, сидел злой, раздраженный. Уставился на меня как на призрака. — Там же… Там же тихо все было, и как только ты туда…

— Пехотного ротного видел? Живой? — Все это можно оставить на потом. Сделал то, что должно, и дальше надо делать.

— Видел. У себя он. Пробегал, спрашивал все ли… А мы сидим тут… А там… — Он зло сплюнул.

— Ваше дело танки жечь. Завтра. — Я пристально посмотрел ему в глаза. — Завтра их тут будет много.

Он вздохнул, посерьезнел.

— Да понимаю я, товарищ политрук. Все я понимаю.

— Так, где ком роты?

— В штабную избу пошел.

Кивнул, двинулся туда.

Все то же, уже известное мне место. Устоявший во время обстрела укрепленный дом, сад с несколькими воронками, и тропинка к оврагу, где ротный прием раненых организовал. У входа в пострадавшую, но не сломленную избушку, занимал позицию глядящий по сторонам боец. Лицо собранное, рука сжимает оружие.

Но внутрь мне пока рано.

Во дворе сидели несколько артиллеристов. Дальше к овражку бойцы тащили нескольких раненых. Там шла работа. Кто-то кричал, сильно, протяжно. Маму звал.

Быстрым шагом подошел к сгрудившимся на открытой местности во дворе.

Помятые, испуганные, потерянные бойцы. Четверо артиллеристов. Пока шел, за линией нашей обороны, дальше за оврагом, приметил движение. Видимо вестовой какой-то от штаба батальона или радист возвращается. Доберется, поглядим что да как. А пока разобраться надо.

— Чего вы здесь, бойцы? Где позиция? Где орудие? — Я понимал, что бой затих, но сидеть вот так прямо во дворе, когда в любой момент могут по нам ударить из минометов или повторить артобстрел, дело гиблое. Что же они тут все такие беззаботные.

— Так это… Мы… — Один из артиллеристов замялся. Остальные глаза опустили.

Юнцы, им лет по двадцать дай бог каждому.

— В укрытие. — Проговорил я зло. Они стояли на открытой местности, даже не пригибались. — Докладывать, как положено.

Загнал их в расположенную вблизи крупную воронку. Махнул рукой, усаживая.

— Вы чего? Жить надоело? А если мина? Снаряд?

Они переглянулись, потупились. Старшины, командира орудия нет. Может погиб?

— Доклад. — Процедил я. Не сильно злобствовал, но давал понять, что так дело не пойдет и воевать подобным образом, полнейшее разгильдяйство.

— Пушку разбило, товарищ политрук. — Начал все тот же, который говорил до этого. Ворот расстегнут, гимнастерка пузырем вздыблена. — Сержант на позиции остался. А нас, как… Нас с двумя ранеными отправил… И мы это… Мы… — Парень явно нервничал, сбивался все больше, поглядывал на мои петлицы.

М-да. Это не как положено. Ну да черт с ним.

— Бойцы. Вы же не медсанбат. Принесли товарищей, молодцы. Сержанта почему бросили? Он там что, один?

— Так мы…

— Вернуться на позицию. Занять оборону. Пушку попробуем вам найти. Здесь сидеть смысла нет. Будут искать, а вас нет на позиции. Вперед, живо. — Отдал холодно приказ.

Они переглянулись, распрямились, козырнули, собрались уходить, вновь даже не думая пригибаться.

— Да вы сдурели что ли все. Заговоренные? — Схватил одного, потащил вниз. — Пригибаться. От пуль прятаться. Двигаться по траншеям. Прикрываться избами и прочими… — Посмотрел на одного, на другого. — Если открытая местность, то рывком, согнувшись. Если стреляют, то ползком.

Наконец-то до бойцов дошло. Пригнулись, озираться стали.

— Так… — Начал медленно, неуверенно уже другой.

— Да, товарищ политрук. Есть. — Процедил я. — Вперед, исполнять.

После дополнительной установки, парни начали выполнять приказ более толково. Устремились куда-то к передовой, к своей позиции.

Мальчишки, черт их дери, необстрелянные. Хотя вроде с виду кадровые, а не ополчение. Чего так дурят. Ужас войны их разума лишил что ли? Ладно… Я потер лицо руками. Кому смогу, помогу, постараюсь спасти как можно больше. А там глядишь, те, кто переживет сегодня, станут ощутимо более толковыми и опытными. Уже не будут подставляться настолько глупо.

А моя задача сделать так, чтобы они выжили. Глянул вслед, вздохнул, добрался до ротной избушки.

Боец, что на входе, пропустил меня без вопросов. Вытянулся, приложил руку к голове в воинском приветствии.

— Вольно. Ротный здесь?

— Да.

Я постучал, вошел не дожидаясь ответа.

— Федор Пожидаев, ты как? — Спросил с порога.

Парень навис над столом с картой. Больше в помещении никого не было. Пыль улеглась. Дымом все еще пахло, но так, не то чтобы критично. Убитых вынесли, хотя в углу пятна крови остались. Где пулеметчика посекло осколками. Некоторое подобие порядка навели, но радист еще не вернулся. И вестовых никаких нет.

— А… — Он дернулся, вытянулся. — Товарищ политрук, вы.

— Вольно. Связь с полком, с дивизией есть?

— Нет. — Мотнул головой раздраженный и прилично испуганный ротный. Его потряхивало, видно было что после боя адреналин и куча прочих гормонов еще не ушли из крови.

— Как рота? Потери?

— Я…

— Соберись, товарищ Пожидаев. Мы устояли, это главное. Ты на левый участок деревни подмогу прислал?

— Не… Нет. Хотел, но…

Понятно. Значит управление боем идет лучше, чем я думал. В батальоне есть резервы, и когда назрел кризис, кто-то отдал хороший приказ. Начальник штаба? Батальонный комиссар? Кто-то из них. Может, конечно, капитан в себя пришел, но вряд ли так быстро смог бы среагировать.

— Что немцы?

Лейтенант указал на карту.

— Вот. Ситуация такая.

Начал докладывать. А я понимал, что все это я уже знаю. Не понятно сколько людей потеряно, это его промашка. И что с соседними ротами. Они устояли? Не просочились ли какие-то отряды врага? Крепка ли оборона? А то может у нас в тылу уже пара взводов этих упырей бегает.

На середине доклада в дверь постучали и появился радист.

— Товарищ лейтенант, разрешите.

— Да, конечно.

— Связь с батальоном у-установлена. И с-с полком. Тоже. — Он все еще заикался, но уже почти неприметно. — Я оттуда. Товарищ ка-апитан в медсанбате. Е-его в госпиталь… А он…

Лейтенант побледнел. Видно было, что ему стало страшно. Ответственность. Комбат же не просто так здесь был. Он человек опытный и понимал своих подчиненных. Видимо этому офицеру он на все сто доверить самый важный рубеж не смог. Но почему тогда поставил его? Крепкие младшие командиры и сержанты?

Да черт знает, чужая душа — потемки.

— А как же?.. Как же батальон? — Спустя краткую паузу, ротный уставился на связиста, на меня. Его глаза стали еще более выпученными, а орлиный нос сопел.

— Чего не знаю, того не знаю. — Пожал плечами связист. — Связь я наладил. И… Там в штаб привели какого-то немца. У тебя в роте есть кто на ихнем шпрехает?

— Я пойду. — Сухо проговорил, добавил. — А где тот боец, который с тобой был? Этот, как его…

Тут я понял, что не спросил, как зовут человека.

— Бережной? Товарищ батальонный комиссар его… — Связист кашлянул. — Попросил остаться.

Ага, задержали значит. В целом — то ясное дело. Какой-то боец не из их числа, проверить, поговорить хотя бы нужно. Вдруг диверсант. Думаю со мной тоже разговор будет.

— Товарищ… — Пожидаев смотрел на меня, переводил взгляд на радиста, потом опять на меня. — А как же мы… Как же мост? Мы же здесь…

— Так. — Я подошел к карте, развернул ее к себе, добавляя большей солидности. Это было необходимо для наставления. Можно было просто сказать, ты здесь за главного и никто тебя не заменит. Вся ответственность на тебе, лейтенант. Но так нельзя. Место слишком важное. Он должен понять, что за все отвечает сам. И еще осмыслить что кроме него принять ответственность за бойцов некому.

— Радист, передай в штаб, что скоро толмач будет.

— Кто? — Переспросил он

— Переводчик.

— А, есть, товарищ политрук.

Я навис над картой.

— Смотри, Федор. Мост ночью надо еще рвануть. Там саперы были. Не знаю, живы или погибли. Но у них вроде бы взрывчатка имелась. Если так не справитесь, то парой снарядов долбаните еще разок. Для верности. Понял?

— Да… Это сделаем.

— Дальше. Завтра день будет тяжелый. Очень тяжелый. Думаю я. — Уставился на карту. В целом она подтверждала мои мысли. — Думаю немцы здесь на тебя и попрут. Всей силой ударят прямо с рассветом. Подними бойцов раньше. Сделайте вид, ночью, что вы на первой линии, а сами отойдите на вторую. Откатите пушки. Все что есть, отведите. — Глянул ему в глаза и показалось, что сейчас я смогу ему внушить все что угодно. — Оставь самых толковых и опытных. Собери десяток человек. Размести так, чтобы они видели всю реку. Понял?

— Так… Вторая линия.

— Да. Думаю я, что ударит немец по первой опять артобстрелом. Накроет, а потом, как закончится. Вы туда вернитесь и сидите тихо. Ждите. Подпускайте, а потом из всех орудий. Из всего, что есть. Понял?

Он поднял на меня глаза. Бледный, необстрелянный юнец, которому нужно брать ответственность за сотню жизней. И как? Как он с этим справится. Да а как иначе? Должен, значит сделает.

— Ты понял? Федор Пожидаев?

— Да, все понял. Спасибо, товарищ.

Положил ему руку на плечо.

— Ты справишься. Я знаю. Танки пойдут, выбирайте те, что полегче. И деритесь. Стоять надо.

— Это почему? — Не понял он про танки, но конкретизировал. — Почему легкие?

Я не знал, кто нам противостоит и что у них там за материальная база. Но логика моя строилась на определенных вещах. Сорокопятками долбить по танкам новых немецких моделей не очень результативно. Это раз. А второе, я выдал ему словами:

— Легкие по легкому настилу пройти смогут. Реку форсировать. По тылам ударить. А те же штуги, да и новые тройки, четверки. — Я покачал головой. — Им крепкий мост нужен. Хороший. Без саперов тут не справиться. Бронебойщиками бейте по гусеницам. Черт с ним, что не сгорит, главное остановить их здесь, как можно больше. Пусть чинят. Пусть ремонтируют. Но вы выиграете время.

— Время? — Не понял он.

— Время для контрудара. — Я сдавил его плечо. — Чем дольше вы здесь стоите, тем лучше его подготовят. И врежут так… — Криво улыбнулся, тряхнул ротного. — А я пошел. Надо фрица допросить, может чего толкового скажет и… Я же в сто девятнадцатую бригаду должен попасть.

— Спасибо… — Он помялся, но собрался, вскинул руку. — Спасибо, товарищ политрук.

— Бойца мне дай какого-нибудь. А то я штаб ваш не найду.

— Там все просто. — Он говорил уже более собранно. Растерянность уходила. — За санитарами, по овражку. Чуть меньше чем полкилометра. Там навес, замаскированный. Но с земли его видно будет. Не ошибешься. Там резерв, минометчики и кухня. Пахнуть должно едой. — Он втянул носом воздух, улыбнулся как-то глупо. — Не пропустишь.

— Удачи тебе, Федор Пожидаев. — Помолчал, добавил. — Стоять надо. Стоять.

Он приложил руку к виску, и мы распрощались.

Я вышел, вздохнул. Инстинктивно поправил ремень, планшетку, которую таскал с собой, осмотрел форму. М-да… В таком виде идти в штаб плохо. Но вариантов нет. Внезапно в относительной тишине до слуха моего донесся нарастающий гул, идущий с запада.

— Воздух! — Заорал кто-то на первой линии.

— Воздух! — Вторили ему другие голоса.

Гудело довольно далеко, а значит несколько мгновений у меня есть. Все же это не привычные для меня сверхзвуковые, которые проносятся словно черти, и превращают землю, по которой приходится удар, в настоящий ад.

Вывернул из-за дома, всмотрелся в горизонт.

Бежать до воронки мне было буквально пару секунд. Как раз до той, где говорил с молодыми артиллеристами. Можно глянуть, понять сколько, чего, куда летит и стоит ли опасаться.

Черные точки в небе, много. А у нас против них ровным счетом — ни черта.

Начал считать. Из-за облачности сделать это было не легко. Вроде бы девять впереди, клином, за ними еще чуть более широким построением, вроде бы больше, десять или одиннадцать. Странно. Прищурился. А нет. Вон и прикрытие — истребители. Но их посчитать сложно,меньше профиль. Высоко.

На пикировщики не похожи, хотя… Может и путаю. Я в этом все же не силен. В мое время техника уже была иной. Но далеко идут, севернее, и явно не на нас.

— На Воронеж идут, сволочи. — Донеслось из-за спины.

Повернулся. Федор Пожидаев стоял в паре шагов, смотрел на небо, грозил им кулаком.

— Твари.

— Не на нас? — Спросил больше для порядка. Сам уже понимал ответ.

— Нет. Для нас у гансов «Муссолини» есть. Летали этим утром. — Он вздохнул. — Еще лаптежники, эти пострашнее. Завтра… Завтра утром… — Мотнул головой, сморщился. — И встретить — то этих гостей нечем.

Лаптежники, муссолини — это видимо какой-то сленг. Что-то всплывало в памяти моего прошлого я, подсказывало какие-то типы самолетов. Пикировщики. Но до чего забавные названия, хотя… Это только русский боец может назвать так с иронией машины смерти.

Я продолжал смотреть вверх на идущие севернее, мимо позиций, самолеты. Не била по ним зенитная артиллерия, не летели навстречу наши сталинские соколы. И от этого на душе становилось как-то гадко. Вот он враг. Виден, а сделать… Сделать ничего нельзя.

А лейтенант тем временем продолжал с нарастающей злостью.

— Эти сволочи… Они же… Нам же газеты раздавали два дня назад. Читал, товарищ политрук? Да как не читал, всем давали. — Слова наполнялись сталью в голосе, чего я совсем не ожидал от ротного. — Из Воронежа привезли. Батальонный наш… Товарищ батальонный комиссар собрал командиров, зачитал. Раздал, чтоб мы… — Он осекся. Слышалось, что ком в горле застрял у парня от воспоминаний.

Начал припоминать.

Да, точно. Память подсказала, и я не обрадовался тому, что вспомнил. Только зубами скрипнул.

Еще до начала наступления, в середине июня, точной даты к сожалению не знал, фрицы совершили налет на Воронеж. А там в самом центре, в саду Пионеров проходили гуляния в честь окончания учебного года. День, вроде бы затишье, решили устроить праздник.

Бомбы были сброшены. Погибли дети. Много. Десятки, сотни.

В груди что-то сжалось от холодной злобы.

— Обыкновенный фашизм. — Проговорил я, не узнав своего голоса. Он был полон стали и клокочущей ярости. Помолчал, повторил. — Обыкновенный фашизм.

— Дать бы по ним…

— Федор. Завтра пойдут танки и пехота. По ним дашь. Так дашь, чтобы знали за что мы здесь все стоим. — Я понимал этого ротного.

Злость переполняла и меня самого, но в бессильной ярости только один толк, направить ее в нужное русло. Желание не пустить эти машины бомбить наш город — отличное чувство. Там же мирные жители, там дети, женщины. А фрицам плевать. У них приказ. Это же не просто война, это война на уничтожение.

Но сделать мы с самолетами ничего не можем. Но завтра. Завтра рота должна встать насмерть. Выиграть день, несколько часов. Биться так, чтобы враг кровью умылся.

Вспомнил я того паренька в окопе, что хотел взятого мной пленного пристрелить. Понял его. Вот откуда такая злоба. Комиссар довел сведения до бойцов. Газеты раздал. А как иначе? Такое нельзя забывать. Нельзя замалчивать. И люди драться будут злее, ожесточеннее. Будут понимать, за что сражаются и с кем. Ради чего они здесь стоят и отдают свои жизни. И память будет. Память, что сильнее всего на свете. Ведь пока люди помнят, они приложат силы, чтобы не допустить повторения.

Зубы мои сдавило. В глазах поплыло. Время, из которого я попал сюда. Как же так вышло, что мы стали забывать?

Встряхнулся, пришел в себя. Я здесь, а не там. И тут у меня много работы.

— В штаб передал? — Спросил у ротного.

— Да. — Проговорил он холодно. — Передал. Толку только. Эх… Где же наши сталинские соколы? Где же, товарищ политрук?

Я повернулся к нему, понимал его чувства, эмоции. Но должен был сказать не то, что думал сам.

— Отставить. — Пресек эти упаднические мысли на корню. — Враг силен. Бьет он нас, а мы только злее становимся, товарищ Пожидаев. Мы здесь стоим на своей земле. Здесь все наша Родина. За нами Воронеж, лейтенант. — Прищурился, зло смотря ему в глаза. — Бить будем тем, что есть. Понял?

Он дрогнул, опустил глаза, кивнул.

— Враг будет разбит, Пожидаев. Победа будет за нами.

Я-то знал, что так и будет. Только цена страшная отдана за победу будет. Тяжелой поступью, оттолкнувшись от Волги, пойдем мы на Запад. Да так пойдем, что земля содрогнется. Вспомнились мне слова сержанта Поприщенко из великого фильма «Они сражались за Родину».

А ротный уставился на меня.

— Готовь оборону, Федор. Завтра надо устоять. — Я положил ему руку на плечо. — А я в штаб. Фрица допросить надо.

Он козырнул мне. Я инстинктивно ответил таким же жестом, развернулся и двинулся к лазарету, что был в овражке. Спустился. Людей здесь прибавилось. Один боец стонал сквозь зубы, плакал, то и дело срывался на хрип.

— Потерпи, потерпи миленький. Сейчас тебя в тыл отправим. — Санинструктор, та темненькая, которую я от артобстрела спас, работала. Бинтовала предплечье бледного, тяжело дышащего солдата. Зины видно не было. Хотя того бойца, что она вела от самых южных позиций вместе со мной, приметил. Сидел, все так же покачивался, но уже не выл.

И второго, что мертвых за раненых считал, тоже. Выглядел он вполне неплохо, удивленно смотрел по сторонам осоловелым взглядом, ждал своей очереди.

Работы здесь много, девушка одна явно не справлялась. Но, насколько я понимал, она только предварительно перевязывала, как и положено. Сортировала кого здесь можно оставить или вообще отпустить после медицинской помощи, а кого дальше, в зеленую зону, в батальонный лазарет. Санитары помогали с переносом. А там уже и в тыл, в госпиталь — начальство решало.

За ночь могли успеть отправить.

Потратив пару секунд и стараясь не привлекать лишнего внимания, не отвлекать от дел, я двинулся дальше по овражку. Командир роты пояснил все весьма толково, на карте показал. Сбиться сложно. По дороге встретил возвращающихся санитаров. Они козырнули мне, я ответил:

— Вольно, работайте. — Торопился сам дальше.

Шел и понимал что там наверху, на равнине, те самые брошенные побитые машины стоят. Возы. В основном слева по дороге и на обочинах. Что-то даже дымило, но я старался не обращать на это внимание. Да и в целом выбираться сейчас на открытую местность проверять работоспособность, шанс подставиться под огонь.

И вот добрался до штаба батальона. Минут пять по естественному овражку попетлял и нашел.

Укрепленный бревнами склон, замаскированная, прикрытая ветвями деревьев и маскировочной сетью позиция. Землянка, дальше накрытое брезентом пространство где лежат раненные. Здесь уже чувствовался эдакий тыл. Несколько спрятанных телег, лошадей я тоже увидел. Кухня опять же.

И люди. Дальше по оврагу трое бойцов караулили группу гражданского населения. Вместе с ними сидели несколько человек в форме, смотрели по сторонам. Охрана была настроена как-то вяло. Такое ощущение, что приставлена для порядка. Переговаривались с местными, но руки с винтовок не отпускали.

Интересно. Задержали беженцев и беглецов. Там же я приметил Бережного. Того паренька, которого встретил еще на том берегу и отправил к капитану с донесением.

Надо бы разобраться.

Но тут меня отвлекли голоса.

У входа в замаскированную землянку стояли и спорили двое. Это было единственное сооружение и ошибиться в том, что оно и есть штаб, я никак не мог. Первый в белом халате. Это был точно старший военфельдшер. Как его там? Петр Федорович, если мне не изменяла память. Зина его так назвала. Пожилой, интеллигентного вида, сухой высокий сгорбленный мужчина белом халате и сползших на нос очках. Второй, петлицы выдавали в нем батальонного комиссара. Невысокий, можно сказать вообще маленький, щуплый, приземистый. Лет тридцать с небольшим на вид. Взгляд пронизывающий, любопытный, все подмечающий. Смотрит исподлобья, словно не доверяет, но заинтересован. Интересно, почему он здесь, а не в полку? Должности пока нет?

— Вы же не понимаете… Мне нужно… Раненые…–Донеслось до моего слуха.

Интонации четко говорили, что идет спор. Точнее фельдшер пытается что-то доказать или чего-то добиться.

Я двинулся вперед, к ним. Привлек внимание своим видом. Комиссар встрепенулся, повернулся, оценил быстрым взглядом. Может он до войны ревизором работал? Или бухгалтером каким? Уж больно придирчивый взгляд этакого счетовода, у которого все по порядку должно быть. Лицо его резко стало выражать скептицизм относительно меня. Видимо со мной все было далеко не в порядке.

Ну а медик вздохнул, сделал недовольную мину и смотрел на меня как на нежеланного, отрывающего от дел гостя.

— Здравствуйте товарищ батальонный комиссар, товарищ старший военфельдшер. Политрук Вадим Иванович Морозов прибыл для проведения допроса захваченного немца. — Я вытянулся, отдал воинское приветствие.

— Вольно… — Батальонный комиссар смотрел на меня, щурился.

А действительно. Выглядел — то я как настоящий черт. За последний час, или сколько там с момента моего попадания прошло, я умудрился облазить оба берега реки на пузе, переправиться через водную преграду, подорвать мост, потом еще и в дымящийся дом влететь, а потом… В общем от всего этого моя форма одежды, мягко говоря, не выглядела чистой и свежей.

Но, где я возьму новую?

— Ты тот самый?.. — Голос комиссара был одновременно заинтересованный и напряженный. Смотрел на меня изучающе, но как-то холодно, придирчиво. — Глаза у тебя больно суровые, а молодой совсем.

— Двадцать четыре скоро. — Я постарался улыбнуться как можно более глупо.

Ситуацию я вполне понимал. Какой-то молодой политрук, не ясно откуда взявшийся в расположении части, ведущей бой. Творит странное. Взорвал мост без приказа и дальше, и дальше все по порядку. Что из моих действий уже здесь известно, а что нет пока не понятно. Но воюю я не как необстрелянный юнец. Это уж точно. Да и взгляд не скроешь. Все же за плечами — то у меня не два с небольшим десятка лет жизни, а несколько больше годков службы в разных, далеко не самых приятных, но важных местах. Службы, за которую ввиду секретности, не часто дают награды.

Улыбка на моем лице стала чуть шире. Вспомнилось из прошлой жизни.

Это мы про меж своих собирались и говорили, когда кто-то еще из сослуживцев жив был. Шутка такая была у нас, что Суворовские традиции о груди в крестах на нас не распространяются. Хотя голову в кусты прятать не привыкли.

— И как ты к нам попал — то? Товарищ политрук? — Комиссар изучал меня, а стоящий рядом медик явно начинал нервничать. Ему такой разговор не нравился и не хотелось фельдшеру присутствовать здесь. А приходилось, ведь проблему, с которой он пришел, явно не решили. Но она его очень беспокоила.

— Водитель заплутал. Неопытный. — Пожал я плечами, начиная рассказ. — Командирован в сто девятнадцатую бригаду. Она севернее. Рабочий поселок Советский, где она стоит, раньше Кшень назывался. При царях еще. — Я вздохнул. — И несознательное местное население его до сих пор так называет. Вот и… Ошибочка вышла, товарищ батальонный комиссар. А тут стрельба. Мы в кювет. Машина в хлам, водитель… — Вновь вздохнул, показывая тягость потери. — Радист, что с нами был… Очередью его срезало. А я… Легкая контузия, поэтому… Голова сама не своя. — Перевел разговор на третьего, не участвующего пока в нем человека. — Товарищ старший военфельдшер, такое же может быть? А то санинструктор…

— Да, батенька… — Он кашлянул, поправился, явно понимая, что сморозил этакий каламбур. Скорее это он мне в отцы годился, а не я ему. — Да товарищ, может. Контузия она к разным последствиям может вести. Я и говорю, капитану Ермакову…

— Удобно. — Перебил его комиссар, продолжая буравить меня взглядом. — Зачем вы?.. — Он сделал краткую паузу, явно думая, не назвать ли меня гражданином, но видимо все же не решился на такое. — Зачем же мост было взрывать?

— А как иначе? — Лицо мое показало удивленную мину. — Пришел в себя. Вокруг немцы. Идут к нему. Осмотрелся. Несколько штугов на холмах. Оборона молчит. Сориентировался по обстановке. Да и… Я же видел, что к нему от первой линии, от домишек саперы ползли.

— Саперы значит.

— Да, саперы. — Продолжал я продвигать свою версию. — Товарищ комиссар, саперы там были. Ну… или бойцы. Я за саперов их принял, потому что вещмешок они тащили. Прямо к мосту. А потом стрельба… — Вновь сделал глупое лицо. — Опять же. Гранатами я там только одну опору повредил, хоть и сильно. Я нарушил какой-то приказ?

На мгновение повисла тишина.

— Нет. Но и приказа взрывать мост не было. Мост специально был укреплен, чтобы по нему могли пройти наши танки в случае контрнаступления. А теперь… — Глаза его сузились.

— Товарищ батальонный комиссар. — Я понимал к чему он клонит. — Наших танков я не видел. Я видел немцев, идущих к переправе и их штурмовые орудия. Принял решение действовать по обстановке.

— Действовать по обстановке… — Протянул он в ответ. Глаза выражали некоторое раздражение, напряжение и недовольство.

— Я понимаю ваши опасения, товарищ батальонный комиссар. В ходе наступления эти гады часто засылают в тыл диверсантов. — Смотрел ему прямо в глаза. — Нас так учили на ускоренных курсах. Сам понимаю, почему вы меня так расспрашиваете. — Специально заменил «допрашиваете». — Документы у меня при себе, все с ними в порядке. Я их товарищу командиру батальона, капитану Семену Ермакову показывал. Кстати, как он?

— Мы тут с товарищем… — Начал было фельдшер, но комиссар глянул на него и тот счел за лучшее замолчать. А я воспользовался краткой паузой.

— Еще, товарищ батальонный комиссар. Я на том берегу у мертвого немца альбом нашел. Думаю, снимки для газеты можно использовать. Их бы как-то в тыл.

— Альбом? — Комиссар проговорил вначале задумчиво, не понимая. Мне удалось несколько выбить его из колеи уходя от темы. Но потом вскинулся. — Газета. Это же фашистов!

— Да, там фотографии… — Я скривился, показав полное отвращение.– Фотографии того, как эти твари… Они еще и улыбаются. А вокруг наши лежат. Я только мельком, когда гранаты искал. Но понял, что может сгодиться. Хоть и гадость редкостная.

Сплюнул показательно.

— И зачем эта мерзость? В газеты? — Он непонимающе смотрел на меня. В глазах нарастала злость.

— Товарищ батальонный комиссар, это же военные преступления. Свидетельства. Думаю, наше дело передать куда следует, а там… Там уже решат нужно или нет. Сжечь всегда можно.

— Разберемся.

Сбоку раздался сухой, хриплый голос.

— Савелий Иванович, да оставь ты его. Штаб ждет. — Это был уже знакомый мне капитан. Стоял в дверном проеме, покачивался. Голова перевязана. Рука упирается в стену. Шатало его прилично.

— Вы зачем встали? — Громко выпалил фельдшер, увидев такое нарушение режима. — Вы контужены, вас надо…

— Я сам решу, что мне надо. — Процедил Семен Ермаков зло. — У меня батальон. А там. — Он неуверенно махнул рукой туда. Откуда я пришел. — А там, немцы. Танки. Пехота. Кто… — Он покачнулся.

— Быстро возвращайтесь в…– Видимо фельдшер хотел сказать в кровать, но осекся. — Соблюдайте предписанные меры.

Неровный взгляд капитана устремился на меня.

— Политрук. — Усталая улыбка озарила его бледное лицо. — Спасибо… А ты оказывается еще и по-немецки?

— В школе учил. — Я вновь состроил глупую улыбку, чтобы сойти для пытающегося допросить меня и влезть в душу за простачка. — Немного понимаю. Думаю, основное смогу перевести.

— Штаб ждет. Товарищ Потапчик. Савелий Иванович, да отстань ты от человека.

Комиссар бросил на капитана холодный взгляд, но ничего не сказал. Видимо уважал этого человека и перечить не решился.

— Заходи, политрук. — Капитан коснулся свободной рукой головы. — Надо этого гада допросить.

— Допрашивай, а потом мы с тобой еще поговорим. — Это добавил холодно и сухо Савелий Иванович. — И альбом покажешь, что там у тебя.

Я вполне понимал этого человека. Он конечно не особист, тот мог быть более въедливым и жестким. Работа такая. А здесь вполне логичная заинтересованность и желание понять, откуда я взялся и почему действовал на свой страх и риск. В худшем для меня случае товарищ из особого отдела мог ждать меня в штабе полка, а скорее только в дивизии. Да, части второй и третьей полосы обороны укреплялись и были хорошо укомплектованы, но в начавшемся хаосе один полковой особист мог закопаться с головой в иных делах.

Сделал шаг вперед, замер, задумался.

— Товарищи. — Посмотрел на свою форму. — А есть какая-то сменная гимнастерка? Все же политрук красной армии, а… — Я кашлянул, давая понять, что не хорошо как-то говорить с пленным фрицем вот в таком вот виде. — И умыться бы.

Повисло короткое молчание.

— Форму найти по размеру для тебя, дело не быстрое. — Проговорил спокойно Савелий Иванович. — А время дорого. Умыться… А вон там. — Он махнул рукой. — Есть у нас бочки.

Я кивнул, быстрым шагом добрался до указанного места, рядом с импровизированным госпиталем батальона. Осматриваться было некогда, да и замаскировано хорошо. Брезент укрыт ветвями, окопан, чтобы в случае дождя не заливало. Там шла работа, слышались стоны и женский знакомый голос. Зинаида. Точно она.

Времени нет.

Бросил пару горстей воды себе в лицо. Провел рукой по волосам, сполоснулся еще, протер шею. Здесь даже нашелся приличный шмат мыла. Только вот на привычное мне хозяйственное оно не походило. Цвет отличался и торчали из него какие-то ошметки, будто опилки примешаны. Попытался взмылить. М-да… Тот еще суррогат. Но, что есть с тем и работаем.

Через полминуты я уже более чистый и опрятный возвращался к штабу для допроса. Все были внутри, а старший военфельдшер поджидал меня на подходе.

— Товарищ. — Обратился он ко мне. — Товарищ, вы бы зашли, потом. Зиночка. Товарищ санинструктор говорила про вас. Да-да… — Он посмотрел на меня задумчиво, поправил очки. — Точно про вас. О контузии.

— Да, конечно. — Я кивнул и уже собирался пройти мимо, но медик остановил меня.

— Вы, бате… — Он вздрогнул, видимо привык так ко всем, и никак на фронте не мог это в себе победить. — Вы убедите товарища капитана, пожалуйста. Его и самых тяжелых надо в госпиталь. У него… Я подозреваю у него контузию средней тяжести. Его тошнило. А он… — Врач вздохнул. — Упрямый, храбрится. И бойцы, что у нас здесь, раненые. Их в дивизию надо. А лучше в Воронеж.

Я кивнул.

Эх, старик. Сразу видно, что ты не очень хорошо понимаешь суть военной медицины и норов солдатский. Да, скорее всего все по уставу. Уверен, его он прочитал и вызубрил хорошо. Но война, когда идет вражеское наступление, все меняет, трактует свои правила. Кого-то вывезти просто не представляется возможным. Кем-то, к сожалению, приходится пожертвовать, чтобы спасти тех, кого спасти еще можно. Меньшее зло, чтоб его черти разорвали. Но иначе никак.

— Я постараюсь, товарищ старший военфельдшер. — Ответил и попытался пойти дальше.

— Спасибо, спасибо вам. Вижу… — Он явно хотел поговорить, может быть, увидел во мне человека нового, участливого, и вывалить собирался свои проблемы, о которых здесь все и так уже были наслышаны.

— Извините, допрос. — Я ответил спокойно, но четко.

— Да, да, конечно. — Медик тяжело вздохнул, сгорбился и двинулся к себе. Ворчал что-то себе под нос. Что мол спешат, спешат, молодежь.

А я наконец-то вошел в штаб.

Темноту рассеивал свет импровизированной лампы, сделанной из снаряда. Ну и через входной проем, через щели в бревнах, сбоку проникали последние лучи заходящего солнца.

Обстановка вполне обычная. Низкий потолок. Справа от входа выложенный, обмазанный глиной очаг, холодный сейчас. Справа рация и притаившийся там в темном углу радист. Стол по центру, опорные конструкции, удерживающие настил. Пеньки вместо стульев. Несколько лежанок. На одной из которых, что ближе всего к столу, разместился капитан Ермаков. Он тяжело дышал, привалился к стене. Помимо него и радиста здесь были комиссар, два бойца, стороживших пленного фрица, и еще один командир. Видимо начальник штаба. Тоже капитан судя по петлицам, нависший над картой. Мрачный, деловитый, крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти.

То, что при пленном карту не убрали со стола, говорило о сомнительных дальнейших перспективах фашиста. При врагах документами не светят обычно.

Все они уставились на меня.

— Здра…

— Вольно. — Тяжело вздохнул начальник штаба батальона. Махнул рукой на пленника. — Знаешь по ихнему?

— Немного. — Пожал я плечами, чуть лукавя. — В школе хорошо учил, но опыта то…

— Понятно. — Опять вздох. — Лучше, чем ничего. Тогда приступим.

Я подошел к допрашиваемому, мельком осмотрел. Все тот же, захваченный мной. Узнал меня, лицо исказила гримаса страха. Бойцы, что охраняли, и это было видно, испытывали к пленному сильную неприязнь, ненависть. Один аж челюстью водил, сопел. Уверен, прикажи, и они вполне мог застрелить его. И фриц это чувствовал, елозил на пеньке, импровизированном стуле, нервничая, озирался. Пот выступил на его чумазом лице. Командиры смотрели на него спокойно и холодно.

Начальник штаба подсел ближе.

— Поднимите.

Два бойца мигом выполнили приказ.

— Приступай. Нужно понять кто там против нас, каковы их цели и задачи. Сколько танков. — Вновь послышался тяжелый вздох. — Далеко ли артиллерия, что с горючим, боекомплектом. Да… Все надо. Все, что знает вытащить надо.

Я кивнул, уставился немцу в глаза. Тот попытался ответить несгибаемым арийским взглядом. Но страх переполнял его, и вся эта идея о высшем превосходстве улетучилась. Хорохорился враг буквально мгновение, опустил взгляд, плечи поникли.

— Не убивайте. — Проговорил он на своем.

— Чего он там бормочет? — Заинтересовался комиссар.

— Просит не убивать. — Я перешел на немецкий, спросил. — Имя. Фамилия?

— Не убивайте, прошу. — Губы фрица затряслись.

— Имя, фамилия, солдат?

— Франц Хубер. — У него был неизвестный мне акцент. У них же, у немцев, каждый регион по-своему говорит. С единым литературным языком все весьма сложно. Интеллигенция, офицеры, говорят на нем, но вот простые бойцы болтали так, как привыкли в своих деревушках и городках. Этот говорил немного мелодично, протяжно, в отличии от привычного мне агрессивного, топорного звучания немецкой речи, и сглаживал гласные.

— Подразделение, дивизия, полк?

— Девятая танковая дивизия, десятый мотопехотный полк. Командир дивизии генерал-майор Йоханнес Бесслер. Командир полка, полковник… Полковник Виллибальд Боровиц.

Я перевел сказанное своим, понимал что фрицпростой солдат и вряд ли много чего знает. Но надо крутить, давить, вынимать из него сведения.

— Танковые соединения?

Немец захлопал глазами.

— Я… Я пехотинец.

— Не дури. — Процедил я сквозь зубы. — Вы идете вместе. Я видел штуги.

Он опять мялся, переступал ногами.

— Говори! — Рыкнул я.

Почувствовал что бойцы, стоящие слева и справа от немца, готовы сделать с ним что-то нехорошее. И он тоже понял, посопел мгновение для вида и сломался. Раскрылся.

— Штуги не наши. — Выпалил фриц. — Да. Я видел танки, много танков. Я…

— Стоп. Как не ваши? — Его фраза была мне не понятна. — Не тараторь. Говори четко и медленно.

Он кивнул, начал рассказывать простыми словами, старался держать умеренный темп. Но его все сильнее потряхивало.

— Я таких машин у нас не видел. У нас танки. А это… Это… СС, но я не из них. Нет! — Выкрикнул. — Я не СС. Я рабочий.

Какой ты к чертям рабочий. Пролетарий хренов. Ты солдат вермахта. Армии, которая воюет с нами. Воюет так, как ни с кем. В нарушении всех договоренностей о правилах ведения войны.

В душе моей закипала злость.

При упоминании войск СС я услышал тяжелый вздох от начальника штаба, а комиссар через мгновение нервно проговорил.

— Переводи, что он там про фашистов бормочет. СС?

— Говорит, что те четыре штуга, что были на том берегу, это не их техника. Говорит, это эсэсовцы.

— Зараза. — Процедил Савелий Иванович. — Две дивизии? Против нас.

Я вновь перешел на немецкий.

— Что за дивизия? Говори.

— Я простой солдат. Я даже не немец. Я… Я австриец.

Ага. И не солдат, и не немец. Так какого черта ты здесь делаешь? В Донских степях то, а?

— Родня Гитлеру. — Процедил ему в ответ, перешел на русский. — Говорит, что из Австрии.

— Что с эсэсовцами, сколько их? Кто? — Подал голос комбат со своей лежанки. И это были действительно важные вопросы.

— Что за соединение? — Я судорожно пытался вспомнить кто шел на Воронеж летом сорок второго, но все же память моя не принадлежала историку. Тех крупиц, которыми я обладал, не хватало для полной картины. Там же и танковые части и пехотные, да еще венгры в придачу. А потом румыны подключатся, уже южнее.

— Гросдойчланд! — Выпалил он. — Еще… еще я видел на марше танки из двадцать третьей. А наши, наши говорили что и венгры где-то южнее. Я… Я простой солдат, я ничего не знаю. Я даже не ефрейтор и не унтер. Я… — На глазах его выступили слезы.

— Великая Германия. — Процедил Потапчик, видимо переводить название известной элитной дивизии ему было не нужно. — Это же те твари, что в Югославии, еще до войны… У нас они тоже отметились. Сволочи.

Только вот… Великая германия — это элитная дивизия вермахта, а не СС. Я это точно знал, читал где-то еще в той, прошлой жизни. что же этот хмырь тогда несет, про СС? Я задумался, но в целом ситуация роли не играла Великая Германия, это сила. Части, снаряженные лучшим и состав у них — отменные, опытные бойцы. А вермахт или нет, тут уже дело второе.

— Он говорит. — Я дождался пока Савелий Иванович выплеснет эмоции. — Видел еще какие-то танки. Не их и не Великой Гемании. Двадцать третья дивизия. Но он не уверен.

— Три. — Голос контуженного комбата прозвучал зло и сурово. — Три. А мы ведь второй эшелон.

А я продолжал допрос:

— Боевой путь сегодня? Потери? И почему вы атаковали пешком? Вы же… — Я вспоминал, как это на немецком. — Мотопехота.

— Мы… Мы шли во втором эшелоне. Выступили утром после артиллерии. От места, места… — Он явно пытался подобрать нужные звуки. — Сзчижры

— Чего?

— Сзрыгры

— Щигры?

Он кивнул, я переводил. Командиры в штабе вокруг все сильнее хмурилась.

— Мы шли вторым эшелоном. Наш батальон весь на колесных машинах. Не на ваннах…

— Ваннах?

— Да, Die Badewanne. — Он все больше дрожал. — Так мы называем Sonderkraftfahrzeug.

— Дальше.

— Мы шли вторым эшелоном. — Это уже было в третий раз, видимо чтобы подчеркнуть, что они по пути никого не убивали.

Ага, конечно. Второй эшелон как раз занимается зачисткой районов. А как иначе? Авангард, группа прорыва, а идущие сзади зачищают.

— Сопротивления почти не было. Может… Может где-то. Но мы почти не видели подбитых наших танков. Шли. Еще до полудня пересекли реку. Там, там поселки были и мост. А потом мы свернули с дороги направо. На юг, вроде. И по полям. А впереди, то есть. — Он сбился замолчал, засопел. — Там, куда мы шли вначале, по дороге. Там шел бой. Мы слышали, как гремит канонада. А потом дым. Тот дым, что отсюда виден. Столб.

— Дальше.

— Горючее кончалось. Думаю… Я думаю…

— Что?

— Я думаю, что мы ушли слишком далеко.

Думает он, черт.

— И? Дальше!

— А дальше нам приказали взять… Взять поселок за рекой и мост. Этот поселок. Я видел. Штуги и танки. Там… — Он попытался махнуть рукой куда-то, показать направление. Но один из охранявших его бойцов перехватил руку. Сдавил с силой, отбросил вниз. Выпалил зло с придыханием. — Но… но, не маши. А то мы тебе тут крылья — то подрежем. — Явно он хотел добавить что-то еще, но с трудом сдержался. Отбросил руку фрица зло.

— Дальше? — Я вернул немца в русло допроса.

— Дальше бой. Полк с марша… Мы устали. Но приказ есть приказ. Мы… Нас… Нас держали в тылу, а потом, после того как била артиллерия…

— Откуда здесь пушки?

— Я… Я не знаю. Я не видел.

— Состав полка?

— Моего? — Он заморгал.

— Твоего.

— Два батальона пехоты. Пушки есть, но… Но они отстали. Это я точно знаю. Слышал как ругался майор и кто-то из Великой Германии. Не видел звания. Далеко.

— Что ты еще видел?

— Я… Я видел штуги. Видел мотоциклистов. Видел танки. Много танков. Не убивайте только. Не надо. Я же все. Все сказал. Я рабочий. Я не немец, я австриец. У меня семья. — Начал он ныть.

— Перестань. — Я схватил его за плечо, тряхнул. — Говори. Какие танки?

— Я…

— Не говори, что не знаешь. — Тряхнул еще раз. — Какие танки?

— Тройки, четверки, штуги… Все новое. Старого нет. Все Великая Гемания.

— Ясно. — Вздохнул я, начал переводить наш диалог в общих чертах, а фриц бормотал себе под нос просьбы о спасении.

Лица собравшихся в штабе моих соотечественников становились с каждым словом все более и более серьезными.

— Что-то еще? — Спросил я.

— Спроси, какова цель наступления? — Проговорил со вздохом начальник штаба.

Да, вопрос логичный, только в текущей ситуации дежурный. Вон Ваську, что мне помогал и капитана тащил сюда контуженного, поймайте и спросите, какова цель любого нашего наступления? Да откуда он знает, но раз надо, то надо.

— Цель наступления?

Немец мялся, глядел по сторонам, бубнил под нос что-то уже вообще не разборчивое. Молился что ли?

— Ну⁈ — Прикрикнул я.

— Нам сказали, что сорок второй будет последним годом войны. Советы падут, Англия, оставшись в одиночестве, сдастся.

То есть то, что США уже вступили в войну эдак полгода назад, ты не в курсе? Это вам там так мозги промывают жестко или избирательная логика? Если за океаном, то их и не существует вовсе.

— А здесь? Задачи дивизии.

— Я… Я…

— Что говорили? Слухи, ну что у тебя ушей нет? — Схватил не сильно его за ухо, тряхнул.

Он не на шутку испугался и заблеял. Такой информации, конечно, доверять нельзя, но а что мы еще хотели от простого бойца.

— Дон… Говорят, что мы должны выйти к Дону.

Я повернулся, перевел.

— Увести. — Подытожил Савелий Иванович. — Смотрите, чтобы не сбежал. В дивизию пошлем, в штаб. Пусть более точно все разбирают.

Бойцы подхватили фрица под руки и повели к двери. Он уперся, выкрикнул.

— Нет! Не убивайте! Скажите им! Скажите! Нет!

— Иди. — Процедил я холодно.

Его выволокли наружу, а начальник штаба вновь вздохнув так тяжело, что казалось все бремя мира лежит на его плечах, заговорил:

— Завтра будет тяжелый день. Очень тяжелый. — Повернулся к радисту, начал диктовать сообщение. — Передавай. По данным, полученным от языка части шестой танковой дивизии и части дивизии Великая Германия, вышли…

За дверью штаба возня с пленным резко усилилась. Он заорал что-то дикое. Удалось разобрать только:

— Нет… нет… Не стреляй!

Потом хлопнул выстрел, затем второй.

Комиссар был ближе к двери чем я, выбежал первым, выхватывая пистолет. Я последовал за ним, но остался в дверном проеме.

— Что здесь происходит⁈ — Взревел он.

Но, все было понятно.

Один из бойцов сидел на земле, мотал головой, смотрел на второго. А тот, который еще в штабе выглядел сильно злым, держал винтовку дулом чуть к земле. Из нее он только что убил пленного. Фриц лежал на боку с простреленной грудью.

— Бежать хотел. — Бледный боец повернулся, уставился на нас. — Бежать, товарищ батальонный… комиссар. — Он очень сильно нервничал, дыхание участилось, руки подрагивали от напряжения.

Я понимал, что красноармеец врет. Голову могу дать на отсечение, парень толкнул своего напарника, чтобы сделать вид, будто это сделала немец. Тот опешил, заорал, но красноармеец пристрелил его без всякой жалости. Пленного.

Понимал ли это Потапчик? Думаю да, он был толковым человеком, въедливым и подмечающим мелочи.

— Красноармеец. Ты понимаешь…

— Да, товарищ батальонный комиссар. Готов понести… — Он сбился, голос его дрожал. — Он, он бежать хотел. Товарищ комиссар.

— Боец. Этот пленник был нужен. И. Он пленный! — Продолжал давить на него Савелий Иванович. — Ты понимаешь, что это трибунал?

— Понимаю, товарищ комиссар. Я… Я кровью искуплю. В первых рядах завтра, в обороне. Я готов. — Говорил сбивчиво, но я понимал, что этот парень все для себя решил. Молодой, двадцати еще нет, это точно. А в глазах не растерянность, нет. Злость еще не угасшая.

— Товарищ… — Начал было я.

— Отставить. — Процедил Потапчик. — Оружие сдать. Стрелка взять под стражу. — Это уже относилось к напарнику стрелка. — Разберемся. Выполнять.

Сидящий на земле и не очень понимающий, что произошло второй красноармеец, поднялся.

— Ты зачем? — Непонимающе проговорил он, пялясь то на немца в луже крови, то на сотоварища своего. — Ты зачем?

— А как! Как иначе! — Юнец дрогнул, уставился на него, перевел взгляд на нас с комиссаром. — Как⁈ У меня сестра… младшая… — Голос его сломался, вот-вот и расплачется.

Я не спеша двинулся к нему, смотрел в глаза.

— Боец, оружие опусти. Здесь все свои. — Шаг, второй. — Показал рукой, ладонью, медленно на землю. — Что с твоей сестрой? Что случилось?

— Что? Товарищ батальонный комиссар знает. Он же сам нам… Сам газеты. — Слезы потекли из глаз стрелка.

Я сделал еще шаг, второй.

— Говори. Что случилось, здесь же все свои?

— Свои! А он! Он! Они же! Они все! Сволочи.

Рука его дрожала, вот-вот и сделает что-то нехорошее, сорвется, пальнет в кого-то. Но я был уже рядом.

— Что с твоей сестрой? — Спросил я участливо, хотя понимал ответ. И от осознания этого на душе горько стало.

— Нет! Не отдам! Убью!

Он резко попытался вскинуть винтовку, но мне удалось достаточно близко подобраться. Рывок, и поднимаемое медленно и неумело оружие я перехватил. Выдал парню знатную оплеуху, от которой он полетел на землю. Оружие выкрутил, не пинал, не бил, просто отобрал.

А он дернулся и сжался, заревел как мальчишка.

Я отдал мосинку второму бойцу. Глаза того навыкате, стоит смотрит ни жив ни мертв. Не понимает что творится.

Сам присел возле стрелка.

— Убили… Сволочи… Убили ее… — Стонал он и ревел. Слезы лились градом, а судорога пробивала тело. — Убили… Ее… — Повторял. — Сестренку мою… Я их всех! Всех!

Сука война.

Злость накатила. К глазам подступили слезы. Такая боль, скорбь, неимоверная жалость и к нему, потерявшему родного человека, и ко всем таким же как он. Но… Но что сделаешь, если такая жизнь. Не мы их звали, они сами пришли. И одолеть, наша задача. Чтобы поток смертей остановился, чтобы дети могли спокойно играть во дворах, ходить в школу. Мы должны победить! Враг будет разбит! Победа будет за нами! И в майский день над их Рейхстагом будет реять наш алый флаг.

Положил руку на плечо бойца. Дал понять, что он не один.

— Я понимаю. — Прошептал. — Я все понимаю. Но… Но есть приказ, устав. Мы на войне.

Он подергивался, дрожал.

Подошел комиссар, уставился на нас, не знал что сказать.

— Сестра у него. — Проговорил я, ощущая гнетущую, давящую в груди боль. — Сестра.

С трудом слезы сдержал. Казалось бы, тертый калач, а чужим горем так наполнился, что сердце закололо.

— Я знаю. — Холодно проговорил Савелий Иванович. — Знаю.

На миг мы замолчали. Смотрели друг на друга. И внезапно я понял, что не будет ко мне больше вопросов. Увидел в глазах моих этот человек то, что не могло быть у шпиона или диверсанта, и у дезертира-побегушника не могло быть. Эмоции такие невозможно передать, подстроить. Поверил Потапчик мне здесь и сейчас.

Внезапно тишину нарушил дробный стук копыт и ржание. Я вскинулся.

— Под арест его. — Холодно повторил приказ Савелий Иванович замершему рядом с нами бойцу. — Что там еще за черт?

— Всадник! — Выкрикнул дозорный, сидевший наверху склона. — Сюда идет! Наш.

Минута, и взмыленный, запыхавшийся боец, слетел с еле живого скакуна на краю оврага, скатился вниз. Лошадь приняли без него, повели поить. А он, увидев нас, подбежал, отдал воинское приветствие.

— Здра… Здра… вствуйте… товарищи… — Голос его сбивался, слова давались с трудом, с придыханием. Но наконец он пришел в себя, набрал побольше воздуха в легкие. — Я из Советского, из сто девятнадцатой бригады.

— Что там? — Нахмурился комиссар.

— Связи нет. Два часа назад стали отходить.

Лицо Савелия Ивановича дрогнуло. На щеках заиграли желваки.

— Что же мы. — Процедил он. — Как в сорок первом, что ли.

Но почти сразу он пришел в себя.

— Связь с дивизией есть, надо доложить. Срочно.

— Да. — Кивнул усталый вестовой. — Куда мне?

Мы все вернулись в штаб. Первым вошел Савелий Иванович, вестового я пропустил перед собой и вошел последним.

Комбат тяжело дышал, откинулся назад, запрокинул голову. Судя по всему, его мутило. Контузия давала о себе знать. В госпиталь капитана надо, старший военфельдшер был прав. Нечего геройствовать и в таком состоянии пытаться воевать. Ни к чему хорошему это не приведет, сам погибнет и людей подведет.

— Здравия… — Начал было вестовой, вытягиваясь по струнке и действуя по уставу.

Но начальник штаба прервал все это, раздраженно махнул рукой.

— Докладывай, красноармеец. Откуда, куда и что? — Он поднял усталый взгляд от карты. Даже не удосужился узнать, что там произошло на улице. Для него инцидент оказался неважным, что несколько насторожило меня. Видимо все и так понял, что творится. Может пока мы с комиссаром были там, он мельком глянул на ситуацию, понял что ничего ему не грозит. Но скорее всего он так и не поднялся с места. Сидел над картой и думал. Излишне спокоен. Это уже какая-то апатия.

— Я из Советского, что севернее. Сто девятнадцатая бригада. — Вестовой руку вскинул, взглянул на открывшийся циферблат. — Два часа двенадцать минут назад бригада начала отход. Оставлен отряд прикрытия. Связи нет. Меня послали в штаб шестой дивизии. В надежде на связь. Но… — Он вздохнул тяжело. После скачки еще не до конца восстановил дыхание. — Но, я же не знаю, где штаб. Искал. Нашел вас. Пакет при мне.

— Это даже не штаб полка. — Процедил нач. штаба Наумов. — Мы здесь решения не принимаем.

— Так связь есть. Передать надо, товарищ… — Потапчик смотрел на него удивленно.

— Надо передать. — Кивнул я. — Боец, куда отход?

Вестовой уставился на меня с некоторым удивлением.

— Мне к вам надо. — Проговорил спокойно. — Направлен в сто девятнадцатую бригаду, но налетел на фрицев.

Радист, что-то бубнивший в трубку, слушающий ответы у рации, подал голос.

— Товарищ капитан, связь. Штаб дивизии.

Вестовому сразу стало не до меня.

Начальник штаба батальона взял трубку, начал предавать, ну а примчавшийся связной стоял и ждал. У него был пакет, были сведения. Но вначале должен был доложить командир.

Я тем временем подошел к столу и уставился на карту. Комиссар был рядом.

— Что думаешь, политрук? — Спросил он тихо, чтобы не мешать передаче важной информации.

— Да что тут думать. — Вздохнул я, показывая напряжение. — Мне же в сто девятнадцатую надо. А она отходит.

Савелий Иванович посмотрел на меня пристально, произнес.

— Бои идут. У нас каждый боец на счету, каждый командир. — Я понимал к чему он клонит. Но что-то говорило мне, не здесь я должен быть. Мосты. Там в Советском, Кшенском если по старому, дореволюционному, еще есть мосты. Что с ними и как, не понятно.

Посмотрел на карту.

— Вроде бы близко. Ты понимаешь, Савелий Иванович, там мне надо быть. Там же мосты. И немцы через них. — Злость накатила сама собой.

— Да и здесь тоже. Один ты уже взорвал. — Потапчик невесело улыбнулся.

Да и ты же сам мне про него выговаривал. Совсем недавно. Но видимо теперь прочувствовал всю ситуацию. Какие наши танки? Где они? Сколько их ждать? А враг вон он там, за рекой Кшень. Ночь пройдет и здесь будет настоящий ад. А если фрицы уже перешли Кшень севернее, то что? Ударят по тылам, и как бы крепко не стояли здесь бойцы, ничего хорошего ждать не придется.

— Я вот все смотрю. Савелий Иванович. Слова того фашиста вспоминаю и думаю. — Начал я проталкивать свою идею. Ее хорошо бы в голову комполка вложить, а еще лучше комдива. Показал на карту, что на столе лежала и изучалась начальником штаба батальона. — Севернее нас Раково. Дороги там конечно нет, колеи как здесь. Но вот смотри. — Ткнул пальцем севернее нашей позиции и южнее Раково. — Видишь, тут низина. Холмы слева и справа. И получается, низина эта на запад от реки идет.

— И чего?

— Танкам по холмам ездить не с руки. — Криво ухмыльнулся я. — Если фриц правду сказал, то думаю СС-овцы вот здесь станут. Саперы их за ночь попробуют переправу навести. О нас — то они зубы обломали. Мин бы туда, да по тому берегу жахнуть арт…илерией.

Я чуть не сказал привычное сокращение «артой» но, вроде бы в то время где я оказался, так не принято еще было.

— Думаешь? — Комиссар насторожился. — Там уже не наш полк стоит. Что мы, умнее их что ли.

— Может доложить соображения?

Он взглянул на меня пристально.

— А если их там нет?

Я посмотрел ему в глаза. Понимал, что он комиссар при батальоне, хотя звание уже более высокое и должен быть в полку. А значит — либо недавно повысили, либо что-то тут не чисто. В любом случае ошибки допустить он не хочет еще и по личным мотивам. Доложат они наверх свои соображения, ну может до дивизии это все и дойдет. Только вот резервов — то у них кот наплакал. Да и боекомплекта и мин, скорее всего не так, чтобы тратить по каждому опасению. Все это нужно и важно для обороны. Информация должна быть точной.

— Мне в сто девятнадцатую надо. Это на север. Я могу взять людей, проверить и вестового прислать. Или, кто там стоит, с ними связаться.

Савелий Иванович смотрел на меня пристально. По глазам было видно, что задумался, размышляет. Не то чтобы не верит, но дело — то я непростое предлагаю и рискованное.

— Ты пойми, товарищ батальонный комиссар. Я же как лучше хочу. А если на вас поутру, прямо с севера, с фланга, а не с фронта ударят? Что тогда?

Он скрипнул зубами.

— На то командование есть. Нам о своем рубеже думать надо.

— Так я о вашем и думаю. Как его удержать, если не через реку ударят, а вдоль нее с севера? Савелий Иванович, ты пойми.

— Да понимаю я. — Процедил он зло. — Все понимаю, людей тебе где взять?

— Так мне много не надо. Мне туда добраться. Сколько тут. — Я опять уставился на карту, взглянул, прикинул. — Километров пять. Это на коне полчаса ходу, если не меньше. Пешком за час дойдем. Там же другой батальон стоит. Люди же там есть. Там и проверим.

— Стоит. В том и дело.

— Чего вы там? — Начальник штаба батальона Наумов закончил доклад.

— Да вот, товарищ политрук проверить хочет. Мысль одну.

— Что за мысль? — Он вновь подсел к карте, вздохнул.

Я изложил соображения. Капитан нахмурился.

— М-да. — Прогудел он и засопел тяжело.

— Ну посудите товарищи. Мне же в сто девятнадцатую надо, так? — Давил я свое.

— Так.

— По пути я проверить могу?

Я слышал, как комиссар скрипнул зубами. Оба молчали.

— Мне всего трех-четырех бойцов. Да и то, чтобы вестовым потом один или двое к вам вернулись, или в штаб к тем, кто там стоит. Доложили. А потом уже по связи. Рация или телефон у них же есть.

Комиссар и начштаба переглянулись.

— Ладно. В дивизии по тебе сказали, чтобы действовали по ситуации. Не до тебя там.

— Приказ у меня. И по пути разведаю.

— Обдумать надо. Выйди.

Я понял, что обсуждать при мне дело они не хотят. Козырнул, вышел.

На улице темнело, раненые утихли, слышались тихие голоса. Все вроде бы было спокойно. Только с запада шли тяжелые, мрачные тучи. Будет дождь, да не простой, гроза, ветер. Может это и к лучшему. В такую погоду переправы наводить не то чтобы самое лучшее занятие. Да и авиация. Фриц же гад, господствует здесь в воздухе. А если тучи, облачно, поливает как из ведра, то и аэродром промокнуть может и вылеты могут быть невозможны. Нам в такую погоду тоже не сладко в окопах сидеть, но все лучше чем под разрывами бомб в землю вжиматься.

— Как вы, товарищ политрук?

Я обернулся, это была Зина. Щеки ее покраснели, видно было, что стесняется девушка. Не сразу ко мне обратилась, хотя я как-то даже не приметил как подошла. Тихая походка, прямо разведчица.

— Я, да хорошо. Спасибо, товарищ санинструктор. — Улыбнулся ей.

Она еще сильнее покраснела.

— Вы там… Вы меня…

— Вы, Зинаида, большой молодец. Вы людей спасали. — Проговорил я спокойным голосом. — Как тот боец, что идти не хотел? Много раненых?

Перевел разговор в привычную ей тему, чтобы не заставлять ее молчать и опять краснеть. Но она глаза опустила, вздохнула только. Всхлипнула.

— Много.

— Понимаю, Зинаида. Но, война.

— А вы. Вы с контузией своей к Петру Федоровичу подходили? Вас же… Ой… — Она всплеснула руками.

— Чего? — Насторожился я.

— Хотите, я форму вашу постираю? Я умею и время у меня есть. — Щеки ее совсем раскраснелись, глаза в землю, руки сцеплены, пальцами перебирает. Нервничает, волнуется, девчушка совсем еще.

— Спасибо, товарищ санинструктор. — Улыбнулся ей. — Пока не знаю. Мне же в сто девятнадцатую бригаду надо. Решают командиры отпускать или здесь я нужнее буду.

— Но вы, если что… — Она замялась.

Посмотрел на нее и так жалко мне девушку стало, что сердце аж сжалось. Молодая, симпатичная. Ей бы в кино сниматься или. Да черт с этим кино. Просто бы жить и жизни радоваться. Учиться и жить. Семья, дети, дом, хозяйство или квартира, все как у людей. А здесь — война.

— Товарищ санинструктор, может вы ночью в госпиталь, раненых сопроводить и товарища…

Договорить я не смог. Она зло вскинулась, уставилась на меня.

— Вы что же это. Думаете, раз женщина, то… — Мотнула головой так, что косички ее вырвались из-под берета. — Я — то думала вы… А вы!

— Зина! Где тебя носит? — Раздался недовольный голос от лазарета. Старший военфельдшер негодовал, что на него было очень не похоже.

— Ой. Заговорил меня совсем. — Выпалила она и бегом рванулась на голос.

А я услышал, как дверь в штаб открывается.

— Зайди. — Холодно произнес Потапчик.

Я вошел внутрь.

— Значит так, политрук Морозов. — Начал холодно и серьезно Иван Семенович Наумов. Повторил, тяжело вздохнув. — Значит так. С дивизией мы связались. Добро они дали. — По моему лицу видимо он понял, что я этой новости доволен и тут вскинул указательный палец вверх. — Но. Но! Идешь ты с батальонным комиссаром и еще тремя красноармейцами, а лучше пятью. Проверить все надо так, чтобы точно понимать. Где фрицы. Где их танки. И что они затеяли. Понял?

— Понял, товарищ капитан. — Отчеканил я. — Только…

Наличие комиссара казалось мне избыточным. Там же, если я верно понял, свои люди, свой полк. Меня, как разведчика сопровождать — то зачем? Видимо личные амбиции Потапчика вмешались в дело.

— Отставить. Туда выдвигается дивизионная разведка. Нас там ждут только потому, что мы взяли фрица, допросили и ты, как знающий немецкий, можешь пригодиться. — Он посмотрел мне в глаза, добавил. — А еще нам надо понять, что с Советским, что немцы, что наша оборона там.

— И мосты. — Тяжело вздохнул начальник штаба батальона.

— Понял. — Коротко ответил я.

— Еще. — Комиссар продолжал. — Альбом твой передашь с ранеными. Сейчас еще чуть стемнеет, и колонна двинется в медсанбат. В тыл. Я говорил с дивизией. Там встретят, глянут и решат. Нам здесь думать надо, на месте.

— Кому передать?

Потапчик было глянул на капитана. Но тот был совсем плох. Его вырубило, лежал на спине, тяжело дышал, даже хрипел. Руки подрагивали.

— Петр Федорович выберет сопровождение. Санинструктору и передадите.

Я кивнул.

— Пять минут на сборы и выдвигаемся.

— Товарищ батальонный комиссар. Кого с собой берем?

Он уставился на меня, лицо было суровым, свет, что отбрасывала импровизированная лампа, углублял морщины и делал его резким:

— У нас каждый боец на счету. — Он смотрел на меня пристально, явно ждал предложений. — Кого думаешь? С тобой же потом кого-то посылать. Не одному же тебе среди ночи бригаду искать.

— Я бы предложил Бережного, который со связью помогал.

— Побегушник он. — Недовольно процедил Потапчик.

— Я его с оружием в руках там нашел. — Сказал, как отрезал. — На том берегу. Немцев он бил. И приказ мой выполнил, перебрался через реку, Ермакову доложил о ситуации.

— Ладно. Под твою ответственность. Он с тобой тогда дальше пойдет. Кто еще?

— Василия, что раненых таскать помогал.

— Трубицын. — Комиссар вздохнул. — Шустрый, ушлый он больно. Но, может и к лучшему это. Еще?

Я поразился тому, что Потапчик своих бойцов так хорошо знает. Работал плотно, это видно было. Может, конечно, не все и не про всех, но первого попавшегося бойца сразу же отметил и краткую характеристику выдал.

— Еще. Товарищ батальонный комиссар, я бы забрал того, что арестован.

Савелий Иванович нахмурился.

— Дело больно рискованное. А он.

— Ему же трибунал светит. И, возможно, расстрел.

— Возможно. — Процедил Савелий Иванович. Ему явно такой расклад не нравился, но против трибунала не попрешь. Приказа ослушался, ценного пленника убил. Тут и расстрелять могут.

— Жалко парня. А если он делом искупит.

— А если он опять немца убьет?

Тоже резонно, конечно. Но после того, что я увидел, после того как ревел этот юнец навзрыд, вряд ли он сорвется повторно. Он пережил уже этот кошмар, набрался опыта. Скорее всего, если жить будет, то служить станет хорошо, толково и со знанием дела. С холодной и злой головой.

— Под мою ответственность, товарищ батальонный комиссар.

— Уж больно много. — Он мотнул головой, вздохнул. Вздох повторил начальник штаба, слушающий все это. — Много на себя ответственности берешь.

Стоял, смотрел ему в глаза, не отпускал ситуацию

— Ладно. Сдался Потапчик. Я еще пару человек возьму и вестового. Он дорогу должен знать. Пять минут и выдвигаемся.

— Есть, пять минут.

Через озвученное время наш отряд собрался в ложбинке около штаба. Уже почти стемнело. Красноармейцы с тревогой озирались. Потапчик о чем-то говорил со старшим военфельдшером. А мы ждали.

Я оценил взглядом собравшихся.

В комиссаре я был уверен, как в себе. Может он не такой матерый, но человек крепкий и стойкий. Если надо, жизнь за дело отдаст. Но, рисковать попросту не будет. Рассудительный, въедливый. С собой он взял двоих красноармейцев. Простые парни. Один крепкий, высокий. Не то, чтобы косая сажень в плечах, но видно, что каким-то спортом до войны занимался. Второй улыбчивый, среднего телосложения.

Вестовой стоял несколько криво. Видно было, что скачка далась ему не легко. А тут опять в путь дорогу. Лицо выражало некоторое недовольство.

Ну а моя троица оказалась довольно колоритной. Васька все бросал взгляды по сторонам, высматривал чернявенькую санинструкторшу. Не Зину, ту вторую, которую я вместе с ним спас. Лицо его выражало совершенную отрешенность от ситуации. Этакий деревенский дурачок. Только вот за этой внешностью, как верно ответил Савелий Иванович, скрывалась глубокая человеческая хитрость. Бережной стоял спокойно, лицо осунувшееся, отрешенное, будто не здесь он. Только в винтовку вцепился так, что костяшки аж побелели. Ну и третий — тот самый убийца фрица. Лицо умытое. Глаза широко раскрытые. Нервничает, сопит.

Подошел к нему.

— Ты, боец, не робей. — Положил руку на плечо. — Ошибся ты. Сильно ошибся. Но… — Уставился пристально ему в глаза. Он мгновение держал контакт, потом отвел, засопел сильнее. — Но, партия и Родина сегодня тебе дали шанс, как ты и просил, искупить. Второго такого, слышишь меня. Второго такого шанса не будет.

— Так… Да.

— Как тебя зовут?

— Красноармеец Шишкин. — Он замялся на миг, добавил. — Борис.

— Не подведи, Борис.

Комиссар двинулся к нам, а вместе с ним, чуть сбоку и отставая на пару шагов, брела осунувшаяся Зинаида.

— Так. — Проговорил он. — Товарищ санинструктор будет сопровождать раненых в тыл. Передай ей альбом.

— Есть.

Я расстегнул планшетку, потянул, извлек. Взвесил. Казалось там, когда я его забирал, он был менее увесистым. А тут оказался прямо целый талмуд, набитый снимками.

— Вот. — Протянул Зине.

Она отвела взгляд, засопела зло. Я с трудом сдержал усмешку. Небось решила, что это я уговорил командиров ее отправить в тыл. Злилась. Зря, я ведь даже не пытался, не в моей компетенции такое.

Девушка не глядя протянула руку, взяла, повернулась и бегом рванула к лазарету. Уверен, на ее глазах сейчас выступили слезы.

Ну а у нас был краткий инструктаж и еще через пять минут, проверив не звенит ли снаряжение, мы выдвинулись в ночь. Слева, на северо-западе все так же поднимались к небу дымы. Где-то там дальше, куда шли мы, полыхали зарницы. Доносился звук канонады.

Шли не спеша. Ориентировались в наступившей темноте по зареву. Берег был наш, бойцы использовали светомаскировку и не жгли костров. Да и двигались мы в относительном тылу, забрали вначале крюк, чтобы не налететь на своих же и не получить очередь от дозорных. Немец рядом, все на пределе, могут и пальнуть.

Идти — то в целом было не так уж и далеко. Вестовой только как-то пронесся мимо, промахнулся, обошел позиции стоящего по правую руку полка.

Старались не издавать ни звука, но получалось это плохо. Останавливались, осматривались, прислушивались. Слева, по берегу реки, тянулась наша линия обороны, за которй где-то во мраке таился враг.

Еще один рывок, остановка. Сверились с курсом, и когда уже поднимались, я услышал, как впереди и чуть правее кто-то двигается. Металл звякнул о камень…

— Шайзе. — На грани слуха.

Уважаемые читатели, спасибо за интерес к моему творчеству!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, писать комментарии.

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Это очень мотивирует!

Мы сидели в небольшом овражке, уходящем вдаль во мрак, загибая все больше на восток. Переводили дух. По краям нас прикрывал кустарник и несколько разлапистых сосен, растущих на склоне.

Пахло сыростью. Дно оврага полнилось влагой.

Было темно. Бойцов я видел еле-еле, только силуэты и глаза. Рассчитывал что они не начнут дурить и замрут. Ситуация не располагала к резким движениям.

Тучи закрывали и луну, и звезды. Дул сильный ветер, пронизывающий, промозглый. Срывались капли дождя. Вот-вот и ударит гроза. Зарницы вспышек блистали на западе, добавляясь к тем, что с вечера горели на севере и северо-западе. Казалось не только фрицы, но и само небо ополчилось на нас и пошло в наступление.

Мы понимали куда идти и вроде бы пока не заблудились. Но этот тихий вскрик. Он изменил все.

Судя по лицам бойцов, они тоже слышали. И его и последовавшую за ним возню.

Я быстро указал ладонью не землю, показывая, чтобы они все сидели, притихли и не двигались. Приложил палец к губам. Прислушался, задержал дыхание.

Миг. Второй, вроде бы тихо. Потом хрустнула ветка.

Идут.

Кто это? Просочившиеся саперы? Разведка врага? А может диверсанты или даже какие-то элитные части типа Брандербуга? Какая разница. Врага надо устранить.

Они двигались мимо. Вот-вот и будут здесь. Комиссар смотрел на меня, в глазах пылала ярость. Надо бить, но я указывал на землю, мотнул головой. Рано. Не торопись Потапчик. Не надо резких движений. Если это опытные диверсанты, они вас тут всех положить могут. Надо выждать, ударить так, чтобы наверняка.

Только не дергайтесь парни!

Выкрикнуть этого я, к сожалению, не мог.

Повторял про себя, смотря на них всех, держа указательный палец у рта. Слушал. Казалось, замерло все. В какой-то момент даже ветер после сильного порыва успокоился. Ударил и затих. И тут на кромке, на фоне чуть серого неба, появился первый силуэт.

Сволочь! В форме нашей. Разобрать по петлицам звание не получается. Командир, это точно. Шаг, второй. Спускается, даже не озираясь особо, сосредоточен, чтобы не упасть. Трава скользит. Он сильно давит ногами, проминает каблуками. Даже не пытается маскироваться. Как у себя дома прет. Только бы комиссар не психанул, не дернулся. До них рукой подать, — метров пятнадцать. Но, нужно чтобы все.

Я облизнул губы. Почувствовал, как пот выступил на лбу.

Второй показался на кромке, когда первый достиг дна. Но была у меня уверенность, их больше. Трое или даже четверо.

— Стоять! — Черт бы тебя побрал Потапчик. Рано.

Моя короткая очередь срезала того, что был наверху. Он даже не понял ничего, вскинул руки и завалился на краю овражка с протяжным стоном. А я уже рванулся к его позиции, ловить, бить остальных, если будут. Тот что спустился, более легкая добыча. Надеюсь, мои его не упустят.

Хлопнул выстрел, второй, третий. В ночи они звучали оглушительно громко. Бойцы рванулись врассыпную, падали, занимали позиции для стрельбы.

Ловите его, черти!

— Живым брать! — Взревел Савелий Иванович. Это уже толковый приказ.

Немец внизу рухнул как подкошенный. Словно дикий зверь метнулся в кусты, дальше по оврагу. Перекатился, пустил короткую очередь не глядя туда, откуда стреляли по нему. Наугад, не целился. Ломанулся бежать на полусогнутых. Все это я приметил краем глаза. Рефлексы у него — мое почтение.

Дальше я уже не понимал, влетел наверх. Еловые ветви хлестнули по лицу, обожгли. Плевать. Это мелочь.

Приник к земле, рывком выбрался из овражка.

Семь метров, фриц. Зараза. Прямо предо мной. В нашей форме, тварь.

Он сжался, рванул чеку нашей, родной Ф-1. Миг и тем внизу конец. Замахнулся. Мой трофейный шмайсер выдал очередь. Со звериным хрипом немец попытался все же метнуть гранату, но не смог. Завалился там где стоял, бросок не удался.

Я пригнулся, юркнул обратно в овраг.

— Ща рванет! Сверху!

Выстрел, еще один.

— Живым брать третьего!

Слетел вниз по диагонали. Еле удержал равновесие на скользкой траве. Пятки хорошо проминали грунт. А немец удирал. Я не столько видел его, сколько слышал. Рванулся следом. Шаг, второй и взрыв наверху, сбоку. Полетели комья земли и ветки.

Вперед!

Кто-то кричал, а я устремился по дну оврага за последним врагом. Ноги чавкали в сыром грунте. Где-то рядом были мои. Слева, справа. Я слышал их. Тоже чавканье, злые выкрики. Ветви не щадили нас, били, хлестали. Влетел в ствол сосны, появившийся словно из ниоткуда. Вправо. Рывок, кусты. Затрещала гимнастерка, зацепился за что-то рукавом. Некогда!

— Твою… — Кто-то из преследователей с грохотом рухнул, остался позади.

Где он? Сопит, продирается вперед, словно загнанный дикий кабан. Даже звуки похожие. Метров пять. Продирается. Ему тоже нелегко. Только вот нам он нужен живым, а мы ему нет.

Немец резко развернулся. Я больше ощутил это, а не увидел. Автомат в его руках, наш ППШ затрещал. Вспышки озарили ночь.

В последний момент мне удалось среагировать и нырнуть на землю, перекатиться. Коряга больно ударила в бок. Шаг, второй в полуприседе вправо. Обогнуть врага, ударить сбоку. Такой план.

Корпусом влетел в сухую ветку. Навалился, отломал.

Враг не видит куда стреляет. Он только обернулся, действует на интуиции. Хотя бьет толково, в такой ситуации. Опытный гад. На вскидку поливает узким сектором. Мы же все в овраге.

Пули ударили по стволам деревьев и те негодующе задрожали. По земле, вороша подлесок. По кустарнику, срезая ветви.

Бах, бах… но он не успевал развернуться, а я был уже слева.

Метнул свое импровизированное оружие. Инстинктивно фриц прикрылся плечом, ППШ замолчал. Это дало мне нужные доли секунды. Налетел на врага, ударил кулаком в корпус. Прямо в бок.

— Шайзе! — Взревел он.

Но я молча резко саданул левой снизу вверх по стволу «папаши». Схватиться бы, да больно горячо. Толкнул, отвел в сторону, навалился. Есть ли еще патроны в барабане? Он отчаянно сопротивлялся, не желая падать. Перехватил автомат, чтобы бить прикладом. Миг, и фриц взревел от боли, не учел что ствол от стрельбы сильно нагреется.

Это дало мне еще толику времени.

Он замахнулся, чтобы приложить меня прикладом, но не успел. Я провел серию ударов в корпус, живот, толкнул в грудь. Наконец-то он пошатнулся. Крепкий, опытный, тренированный.

На, тварь!

Подсечка, почти вслепую на инстинктах.

Он всплеснул руками, пытаясь ударить меня в очередной раз. Тут из-за спины на него налетел Василий, приложил прикладом прямо по спине. С другой стороны, из мрака вырос тот, выбранный комиссаром крепыш и четко провел боксерский хук. Прямо как на картинке отработал.

Чавк. Кулак вошел в скулу прямо передо мной.

Немец не выдержал такого напора. Выгнулся после одного удара, опрокинулся на землю после второго. Рука его рванулась к гранате на поясе. Но я уже был тут как тут. В ход пошло самбо. Придавил коленом, схватил запястье, дернул, заломил. Он ощерился злобно, попытался вывернуться, но почти сразу застонал. Понял, что проиграл.

— Жри землю. — Цедил я, поворачивая переодетого фрица рожей вниз, толкал, пинал. Наконец-то подавил сопротивление, оседлал, завел обе руки за спину. — Жри гад.

Ткнул лицом в грунт раз, второй.

Он дергался, хрипел, но с каждым разом уже все слабее и слабее.

Парни, пришедшие на помощь, замерли рядом, понимали что сделали свое дело и дальше уже прессовать фрица толпой не особо полезно. Забить можно случайно. А так, чтобы допросить, уже я справляюсь.

— Веревка есть? Или… Стащите с него ремень. — Поднял немца, удерживал в скрученном состоянии с заломленными руками. — Все из карманов, вообще все.

Красноармейцы тут же включились в работу.

Подбежал улыбчивый боец, грязный как черт, мокрый. На лице мина была совершенно иная. Испуганная. Злая и раздраженная.

— Где Потапчик, жив? Что с Шишкиным, Бережным? С вестовым? — Я не знал имени последнего.

Крепыш помогал мне, а Васька пробормотал:

— Гляну что с теми двумя. Наверху.

Подождал миг одобрения. Кивнул ему, и боец рванулся наверх.

Пол минуты, и сопротивляющийся фриц был скручен его же ремнем, планшеткой и прочими элементами воинского обмундирования. Также у улыбчивого нашлась веревка, что добавило нам возможностей по пеленанию пленного. Он шипел, ругался на своем, уже не скрываясь. Понимал что вскрылись они, засветились и отбрехаться не выйдет.

— Все. Вроде все.

Уложил на землю связанного. Отстранился от него, понял что весь взмок. От формы казалось пар шел. Рукавом по лбу провел. Осмотрел. Сам еще раз похлопал по карманам, проверил ворот. Вряд ли, он ампулу уже раскусил бы, но мало ли. Чем черт не шутит. Пусто.

Посмотрел на аккуратно сложенное, добытое у диверсанта, имущество. Вроде ничего необычного, стандартный набор красного командира. Планшетка, без ремня. Он пошел на связывание. Открыл — карта, карандаши, компас. Все на первый взгляд советское. Документы. Оружие, конечно, тоже наше.

Вещмешок глянул мельком. Какое-то барахло. Мыльно-рыльные принадлежности, полотенца, аж пять штук, бритвы и… Ого! Мыло. Много, килограмма два, может даже больше.

Да ну? Откуда оно у фрица?

Вынул брусок, повертел, потер пальцем. Точно мыло, хорошее, формованное, новенькое. Только вот не то, которым я руки мыл недавно. Без примесей. Потер еще, мылится. Да не верю я в такие чудеса. Чтобы фрицы мыло за плечами таскали при переходе линии фронта.

Ногтем содрал верхний слой.

Ага! Сволочи!

Под внешним покрытием и пахнущим и выглядящим как мыло, был тол. Так я и думал. Глупо было надеяться, что фрицы несут нам помыться, попариться. Но! Как подготовились, твари.

Быстро все покидал обратно. Затянул вещевой мешок.

Потянул пленного, поднял. Он пронзительно смотрел на меня, скалился. Понимал, что раскусил я их хитрость. Обычный патруль мог бы и не заметить. Да и отбрехаться можно. В отступлении нашли брошенное. А вещь нужная. Вот и забрали. Да и полотенца и прочие вещи тому подтверждение.

Уверен, еще у двоих то же самое.

— А ну. — Толкнул врага перед собой, повел назад, туда где мы отдыхали.

Улыбчивый и крепкий двигались рядом. Переглядывались, молчали. Видимо адреналин отступал, и они чувствовали себя все более неуютно.

Продирались там, где гнали фрица. Шагов тридцать по дну сырого, поросшего кустарником, оврага. И как мы здесь вообще могли бегать? Такое вот волшебство случается когда надо. Казалось, пролезть здесь, найти укрытие и играть в догонялки, очень плохой план. Легко можно напороться на острую корягу.

Дождь срывался все сильнее. Гроза заходила все ближе и ближе. От вспышек до раскатов грома время почти не ощущалось.

Вышли на тихий разговор.

Примерно там, где фриц спускался, сидел Савелий Иванович. Лицо злое, напряженное, в отсветах молний, бледное. Кривится он от боли. Шишкин бинтовал ему руку в районе плеча. Левую. Отматывал трясущимися руками бинт, штатное содержание от перевязочного пакета. Перекидывал, а когда затягивал Савелий Иванович скрипел зубами.

Рядом лежал тот самый вестовой. Им никто не занимался, что значило только одно.

Я подошел, навис над телом, присел. Капли дождя ударили по плечам сильнее, одна, вторая, третья.

Черт, а все же было просто. Почему не дождались третьего. Мы бы их… В этом овражке… Лучше бы всех положили, чем вот так. Да кого я ругаю то⁉ Война. Здесь всякое бывает. Ошибка? Теперь судить проще. Нас могло здесь вообще не быть, и группа пронесла бы взрывчатку в тыл. Или нас мог поразить тот третий, гранатой. Всех.

Каково принять решение в миг самого накала? Сложно. Очень сложно.

— Мертв. — Проговорил я вслух, тяжело вздохнул. Провел рукой по лицу павшего красноармейца. — Спи спокойно, дорогой товарищ. Родина тебя не забудет. Ты выполнил свой долг до конца и погиб с оружием в руках. Ты защищал свою землю. Нашу землю. Нашу Родину. — Перевел взгляд на комиссара. — Ты как? Савелий Иванович.

— Пустяки. — Процедил он. Все же рана его беспокоила.

Ярко полыхнула молния прямо над нашими головами, ослепила. Гром врезал по ушам сразу. Оглушил, и сказанное дальше Потапчиком потонуло в этом грохоте.

Миг, и ударил дождь. Сильный, словно стеной водяной окатил. Пробивал ветви разлапистых сосен над нами. Гимнастерка сразу же промокла. Еще немного и намокнет все! Плащ-палатки у меня не было. А вот бойцы оказались более прозорливы, быстро стали доставать, разворачивать, облачаться.

Ну а я прикинул, что павшему товарищу вестовому оно как-то уже не нужно. Его вещмешок лежал рядом и к нему была примотана свернутая плащ-палатка. Стащил, накинул. Сразу как-то полегче стало. Провел рукой по волосам, по лицу, скидывая капли, стряхнул.

Непогода, чтоб ее. Но лучше так. Немцам она тоже задаст жару. Снабжение может задержаться. Саперам работать сложнее. Это нам плюс времени, а не помеха.

Шишкин тем временем быстро завершал перевязку. Комиссар спрятал руки под накидку. Наш поредевший на одного красноармейца отряд, уставился на спеленутого, мокнущего под дождем, злобно скалящегося фрица.

— Ты же нашего… — Начал было тот, что показался мне при первом знакомстве улыбчивым.

— Отставить.

В этот момент сверху к нам скатился, по вмиг намокшей траве, Василий. А за ним полились настоящие потоки воды. Отплевывался, распрямился. В руках два вещмешка. Один очень сильно пострадавший.

— Товарищи, у них мыло было. — Он удивленно смотрел на нас. — Много. На двоих килограмм семь. Зачем фрицам мыло? — Глаза его удивленно хлопали. Рука инстинктивно провела по лицу, стряхнула капли. — Вот.

— Это не мыло. — Проговорил я спокойно. — Это тол. Далеко нам еще, товарищ батальонный комиссар? Тут допросим или уже расположение близко?

— Близко. Дошли почти. — Ответил он нервно. — Как они их пропустили — то? Как?

Да как. Отступающие с первой линии. Командиры. Этот — то в форме капитана, комбат выходит, что там наверху?

— Василий, что за звания у тех двоих? Документы собрал?

Он потупился.

— Товарищ политрук, я… Это… У того, что на краешке, да. А второй…

— Гранатой разворотило. — Произнес я холодным голосом. Подметил, что Савелий Иванович несколько насторожился. Так-то да, было чему удивляться. Я вел себя не как парень, только что закончивший курсы переподготовки политработников. Мои действия больше походили на матерого диверсанта, бойца прошедшего через очень и очень многое. Что в целом-то и было правдой. Но, как объяснить комиссару кто я? Да и надо ли?

Нет, точно нет.

Василий тем временем засопел. Видно было, что увиденное красноармейцем вызвало отвращение. Но вещмешок притащил,молодец.

— Да, там.

— Понятно. Документы, планшетка?

— Только вещмешок, товарищ политрук. Там…

— Понимаю.

— Что второй? — Вмешался Потапчик.

— Так вот. Я все в вещмешок. И как раз когда запихивал, мыло проклятое это и увидел. Это же надо. Такое прямо, как до войны еще. А вишь чего.

— Диверсанты. Переодетые в наших. Сволочи. Кто слышал, как они на немецком говорили? — Решил я спросить для точности.

Все закивали.

— Идем. — Потапчик все больше хмурился. — Здесь недалеко уже. Фрица там допросим, а то нас тут зальет.

Под ногами действительно начинала собираться вода. Уже по щиколотку, но она пребывала, торопилась туда, откуда мы пришли.

— Давай. — Я поднял фашиста, толкнул перед собой. — Вперед.

Этого хмыря решил вести сам. Красноармейцам опасного черта доверять не стоило. Комиссар вроде бы не протестовал. Он в целом немного сник. Рана давала о себе знать.

Бойцы перераспределили трофейные вещи, оружие так, чтобы тащить было более-менее удобно. Папаша, это хорошо, еще гранатами отряд разжился. Да и пленный диверсант, дело хорошее. Вряд ли он чего толкового скажет. Но если в наше переоделся, то уже не военнопленный, а шпион. Отношение иное.

Вперед. Надо забирать ближе к реке. Уже близко.

Мы выбрались на кромку оврага. Дождь чуть стих. Стучал по плечам, стекал по капюшону, но уже не лил как из ведра. Радовало то, что сапоги пока держались. Мокрые ноги дело плохое.

Промокшие и напряженные после боя, все мы двинулись дальше. Темнота, хоть глаз коли, дождь, видно и слышно плохо. Ориентироваться тоже сложно. Брели, чавкали по грязи, скользили по траве. Старались двигаться след в след.

Метров двести вперед и вот до ушей моих донесся разговор. На нашем, великом и могучем. Добрались кажись.

— Стоять! — Заорал кто-то из темноты. Остервенело и яростно.

— Стой, стреляю! — Вторил второй голос.

Хлопнул выстрел, еще и еще.

Быстрым движением я плюхнулся в грязь. Отряд последовал моему примеру и все мы залегли, прикрылись кустарником и изгибами местности. Такая себе защита, но лучше чем ничего.

Да твою дивизию! Не хватало еще от своих пулю словить.

— Свои! — Заорал Потапчик. — Отставить стрельбу!

— Хрэна тама, а нэ своы! Своы булы и Пэтьку с Ефимом! — Раздался ответ. — Убылы!

Рядом, метров двадцать, максимум тридцать. Кричат вроде бы из низинки, нас не видят. Окоп там или какая иная огневая позиция. В такую темень и не разберешь.

Радует, что это точно наши. Такой говор подделать, это еще постараться надо.

— Боец! Мы их поймали! — Закричал я. — Один у нас!

— Брэшэшь! Сдавайся!

— Вы же выстрелы слышали! Это мы их словили!

В ответ тишина. Секунда, вторая. Дождь глушил звуки. Скорее всего красноармейцы, что боялись нас подпускать, переговаривались шепотом, решали. А мы валялись в грязи и мокли. Я глянул на фрица, он озирался по сторонам, как мог.

— Даже не думай. — Процедил ему холодно. — Забью. Я злой. Злее меня никого нет.

Смертью его пугать было мало. Диверсант должен понимать, идя на задание, что отношение к нему будет совсем не такое, как к пленному. Но вот побоев он, как и любой человек, опасаться должен. Боль, дело такое. Считай любому рот развяжет. И даже намек на нее пугал. Это в подкорке людской зашито.

Он замер. Но я даже не думал расслабляться. За этим глаз да глаз надо. Чуть что и рванет в ночь.

— Рукы ввэрх! И мэдлэнно! — Наконец-то раздалось от позиций, встречавших нас бойцов. — Мэдлэнно к нам.

— Да вы что, одурели там все? — Взревел разъяренной комиссар. — Вам что, не доложили? Третий стрелковый батальон, восемьдесят четвертый стрелковый полк. Мы шестая стрелковая, соседи ваши. Вы же нас ждете!

Вновь повисла тишина.

— Разреши, товарищ батальонный комиссар. — Проговорил я негромко.

С людьми надо было просто поговорить, подойти подняв руки. Одному. Не провоцируя конфликта. Им же страшно. Они там небось над телами павших товарищей сидят. Кому доверять, если в ночи диверсанты переодетые шныряют, как крысы.

— Рукы ввэрх! — Донеслось от позиций красноармейцев уже менее уверенно.

— Ладно. Действуй. — Процедил Потапчик. — А то мы тут долго.

— Только, вы за этой тварью смотрите. Чтобы не дурил. — Проговорил я спокойно. — А то еще даст деру.

Ко мне пополз крепкий паренек, тот боксер. На него можно было рассчитывать. Секунды и передал ему надзор, проговорил настоятельно.

— Он хмырь опасный. Ты с ним с полной серьезность.

— Сделаю, товарищ политрук. Вы не беспокойтесь. — Он ощерился. — Опыт имеется.

Я не стал комментировать какой у него есть опыт. Некогда. Завозился, привстал на одно колено, руки поднял. Вряд ли, конечно, засевшие дальше красноармейцы меня видели хоть как-то в таком мраке. Но, мало ли.

— Товарищи! Я иду! Иду один! — Поднялся окончательно. — Не стреляйте. Мы свои.

Автомат закинут за спину. Карабин на плече. Вооружен я, конечно, считай до зубов. Еще патронташа через грудь не хватает. Но, что имеем, то имеем. Не оставлять же здесь, во мраке.

— Давай. — Это был уже другой голос. — Без резких движений. Подходи.

Понимал откуда говорят, но был на все сто уверен, что видят они меня крайне плохо. Да и я их примерно так же. Пошел на голос.

— Иду. Не стреляйте, товарищи, я свой. У нас один фриц, пленный. Ведем допросить.

— Иды сам. Пока сам! Одын!

Идея, чтобы я подошел в одиночку, им понравилась. А как еще разрешить нашу ситуацию? Даже если мы с поднятыми руками припремся все, мы их отвлечь сможем и перебить.

Диверсанты так бы и сделали.

Несколько шагов, обошел кустарник, впереди метров семь открытой местности и овражек. Видно плохо, но худо-бедно я понимал куда идти. А вот и позиция. Оборудованная огневая точка. Точно. Дальше одна из линий обороны. Может быть это прикрытие штаба батальона.

— Иду. Не стреляйте, я свой.

— Разбэрэмся.

Еще несколько шагов и я оказался над кричащими нам красноармейцами. Навис, глянул вниз.

Дождь продолжал поливать. Двое бойцов стояли внизу в грязи, в укрепленном деревом окопе, от которого путь сообщения вел куда-то дальше во мрак. Один откинул с уступа за бруствером плащ-палатку. В глаза ударил свет. Не резкий, но темноту он все же отбрасывал и давал понять кто есть кто.

Керосиновая лампа. Боец крутанул ручку, добавляя свет. Приподнял, прикрывая лампу сверху от дождя, чтобы в отверстие на пламя не попала вода, уставился на меня.

Невысокий, чуть сгорбленный, хотя может это и из-за дождя, человек. Морщины пересекли лицо, волос коснулась седина. Глаза глубоко сидят, смотрит с прищуром. Из-под плащ-палатки, которой он укрывался сам, видны петлицы сержанта.

Второй, молодой боец, в этот момент целился в меня из винтовки.

Я мотнул головой, сделал вид что скидываю скопившиеся капли. Но в этот момент огляделся. Ага. Вон еще один слева и еще один справа. А под ногами этих, что меня встречали… Сердце мое сжалось. Убитый, накрытый плащ-палаткой. Сапоги торчали, и я видел вывалившуюся из-под накидки руку. Наш.

— Товарищи красноармейцы. — Проговорил я, держа руки перед грудью ладонями вперед. — Мы поймали этих гадов. — Указывал взглядом на их убитого товарища. — Ведем одного в штаб.

— Разбэрэмся. — Сержант подсвечивал лампой и пристально меня осматривал.

Интересно, а что они хотели со мной сделать, как проверить, свой я или чужой? Диверсанты говорили, скорее всего, на чистом русском. Одеты были, как командиры красной армии, снаряжение не отличишь. Документы. В такой дождь проверять бумаги, сущий ад. Да и что простой боец мог понять в них? А здесь я видел сержанта и красноармейца. Кто скрывался по флангам не ведомо.

— Ступню покажи. — Проговорил напряженно сержант, державший лампу. — Сколько вас?

— Чего? — Не понял я. — Ступню?

— Подошву! — Повысил он голос. — Подковы есть?

Какие к чертям собачьим подковы? Хотя… Что-то я припоминал. Точно. Пятиконечные шляпки гвоздей вместо наших круглых, да и качество было получше.

Я поднял ногу.

— Сержант, чего ты в такой мокряди увидишь — то? Хочешь, я тебе «Катюшу» спою? Или «Вставай страна огромная»? — Попытался я несколько разрядить ситуацию.

Но тот был непреклонен.

— Ага, на допроси ты ще ни так запспиваешь. Скильки вас там? Усих положим. — Процедил сержант, всматриваясь с приличного расстояния в мою подошву.

— Вас тут четверо. Всего. Надо, мы бы уже прошли. Но свои же. — Проговорил спокойно. — Мы в штаб вам диверсанта ведем. Разведчики подойти должны. На тот берег сходить.

— Прошли бы они. — Прищурился сержант. — Ишь ты. — Помолчал, продолжая неприязненно смотреть в мою сторону. — Разведчики, говоришь. А как нашего полковника зовут? А?

— А, черт, я знаю кто вы такие? Тут перемешалось все. Весь день отступают. Да и льет, как из ведра. — Быстро ответил я. — Капитан третьего стрелкового батальона, восемьдесят четвертого стрелкового полка. Шестая стрелковая. Этого знаю. Семен Ермаков.

— Слышал, вроде. А еще. Еще кто?

Мы что тут, черт, в угадайки играем или воюем?

— Старший военфельдшер. В батальоне. Такого знаешь?

— Ну! Ермаковского врача. — Заинтересованно выдал сержант. — Его весь полк, если не вся дивизия знает. Из бывших, очень уж въедливый, но хирург толковый. Очень толковый. — Он встрепенулся. — Как звать? А?

— Петр Федорович.

— Опыши, ка? — Сержант малость расслабился.

Я дал краткую внешнюю характеристику.

Сержант кашлянул.

— Ошыбочка выйшла, товарыщ полытрук. — Он вскинул руку к виску в воинском приветствии. — Вы простытэ. Хлопцы, своы это!

— Отец, нас там отряд. — Проговорил я. — Мы разведчиков здесь из дивизии ждать должны. Ну и на этих тварей напоролись. В форме нашей.

— Да, оны… — Сержант скрипнул зубами. — Вон Ефим лэжит. Часа два назад только с ным говорыл. И Пэтька. Оба ножамы порезаны. Юнцы, совсем. — Сержант дрогнул, рука сама крест положить рванулась, но сделал вид, что поправляет накидку, защищающую от дождя. Проскрипел зло. — Сволочы. Фашисты.

— Товарищ батальонный комиссар! — Я повернулся вполоборота. — Савелий Иванович! Можно!

Я махнул рукой, больше по привычке. Вряд ли кто-то из залегших бойцов хорошо видел меня. Сам двинулся к ним, чтобы подстраховать диверсанта. Сердце чуяло, что удрать хочет.

— Ну, давай, давай гад, чего ты? — Выдал крепыш красноармеец, двигаясь в темноте на меня. — Вперед. Пшел.

Фриц явно пытался саботировать. Но парень держал крепко, толкал.

Бойцы поднимались, отряхивались. Подходили. Выглядели мы, конечно, как сущие черти. Мокрые с головы до ног. Грязные. Да еще и ободранные местами. Беготня по овражку, заросшему кустарником, дала о себе знать. В тусклом свете керосиновой лампы было несколько лучше все видно. Напряженные лица, насупленные брови, собранность в движениях.

— Вы звиняйтэ, товарыщ это, комыссар. — Сержант отдал воинское приветствие нашему начальнику группы. — Мы жэ ж.

— Вольно. — Проговорил Потапчик, подходя к окопу. — Все верно сделали. Диверсанты, разведчики. Фронт рядом. Немцы кругом.

Мы наконец-то спустились в окоп. Ноги чавкнули в грязь, по щиколотку. Сразу стало как-то тесно здесь.

— Где штаб батальона? Разведка уже прибыла?

— Чэрэз нас тильки эти… — Он тяжело вздохнул, ощерился на немца. — У… Тварь. Я бы тебе за парней! — Погрозил кулаком. Казалось, вот-вот кинется. — Ты ж их, мальчышек. Сам нэбось. А? Ножом?

— Товарищ сержант. — Я положил руку на плечо разъяренному человеку. — Его нужно допросить. Это спасет сотни жизней. Скорее всего.

— Спасет. — Сержант дернулся, но руку мою не сбросил. В глаза уставился, с прищуром, заинтересованно так. — А этих мальчишек кто спас? Я нэ спас. — Шмыгнул носом, кашлянул. — Что матэрям их сказать? Что? Лучше бы уж… — Он сокрушенно мотнул головой. — Лучше б уж мэнэ. Я чэтвертый десяток размэнял. Все видал.

— Война, сержант. Война, она же не мать родная. — Я тряхнул его несильно. Так, больше приводя в себя. — Завтра бой будет. Завтра всю злость свою и используй, отец. Всю, что накопилось.

— Ой много ее, сынку. — Проговорил он. — Ей богу… Он подтянулся. — Товарыщ политрук, вы простыте.

— Собраться! — Раздался приказ комиссара. — За мной! Морозов! Не отставать.

Да куда уж я отстану. Фриц — то на мне. Крепкий красноармеец, конечно пока справлялся, но черт знает, что этот диверсант выкинет. Он же понимает, что мы его расстрелять можем легко. По законам военного времени. Будет ли говорить? Так-то выбить можно многое. Но, правду скажет или насмехаться станет и брехать.

Я похлопал сержанта по плечу и двинулся вслед уходящему отряду. Обогнал замыкающего улыбчивого и Василия. Поравнялся с крепышом, взглянул на спину ведомого немца. Вроде на первый взгляд все узлы на месте.

— Вырывается?

— Да, товарищ политрук. — Ответил красноармеец. — Думал там, когда лежали. Чуть отползти пытался, но у меня не прорвешься.

— Боксер?

— Не… — Он хмыкнул. — Так… Хотел, конечно, но не успел. Нас у мамки — то четверо. Батька — то у меня нефтяник. По вахтам все. Ну а я за старшего был. Старшим. Приходилось. Ну и при заводе бригадмилам помогал.

Термин мне был не очень знаком. Но, судя по составу слова, это что-то вроде народных дружин, которые уже после войны в шестидесятые были. Если так, то парень действительно толковый был. Правда сравнивать шпану, которую он мог ловить да гонять, и опытного диверсанта никак нельзя.

— Тебя звать как?

— Владлен. Товарищ политрук. Это от Владимир Ленин. — Ответил он довольным голосом. — Петров я.

Мы шли, петляли по пути сообщения. Несколько минут и оказались вблизи штаба. Очень похожего на тот, батальонный, откуда выступили. Только лазарета здесь не было, хотя дальше по траншее слышались какие-то голоса. Да и землянка здесь больше напоминала старый овощной склад на окраине села. Холодный, заглубленный. Рядом со входом битый кирпич валялся. Ну и вокруг больше окопано все. Не естественный овраг, а искусственно сделанный, замаскированный.

Дождь постепенно заканчивался, но костры жечь никто не собирался. Рядом, на том берегу немцы. У них артиллерия и танки. Минометы, пулеметы, полный набор. А здесь хоть и не первая линия, но в ночи видать — то хорошо даже замаскированные отсветы. Наведут и накроют.

Нас встретил караульный, отдал честь. Рядом со штабом собралось два десятка бойцов в плащ-палатках. Собранные, с оружием, без вещмешков. Шел инструктаж. Вел его утомленный комбат, но завидев нас повернулся.

— О, товарищ комиссар. Савелий Иванович. Быстро вы. — Взгляд его упал на бинт, что украшал левое плечо Потапчика, потом резко скользнул по спутанному пленнику. — А вы с добычей.

— Здравствуй, Петр Федотович. — Холодно проговорил наш главный. Видимо не уставное обращение ему не очень понравилось.

— Аж с самого верха приказ. — Улыбнулся принимающий нас капитан. — Тот берег проверить. Михаил Иванович задачу поставил. А у нас тут…

— Что, разведка уже прибыла?

Я понимал, что Потапчик ошибается. Эти бойцы, которых инструктировал капитан, на разведчиков не тянули. Обычные красноармейцы. И я понимал, какая им поставлена задача.

— Эти? — Усмехнулся комбат. — Да нет. Тут у нас. — Лицо его посуровело. Диверсанты. — Он уставился на нашего связанного. — Но вижу вы и тут нас обошли. Кто это у вас?

— Те самые диверсанты. Видишь? В нашу форму, гад. — Комиссар сделал шаг, толкнул в плечо пленного. — Сволочь фашистская.

— Ну что. — Капитан смотрел на пленного. — Допросим.

— Бойцов бы где-то разместить.

— Это можно. Да и тебя бы, к нашему эскулапу. Он, конечно, не то что у вас. Не Петр Федорович. Но, показаться стоит.

— Царапина. — Процедил Савелий Иванович.

— Как знаешь.

Капитан быстро раздал указания. Собранный для поиска диверсантов отряд расформировался. Бойцы собирались разойтись и спать. К нам приставили пару провожатых.

— Ты с ними, Морозов. — Произнес комиссар, смотря мне прямо в глаза. — Ты человек, вижу, не по годам опытный. Готовь к вылазке и жди разведку.

Так, не хочет чтобы я в допросе участвовал. Интересно, с чего это? Вроде же мы с тобой, товарищ Потапчик все прояснили, все выяснили. А доверия все равно до конца нет. Почему же ты не хочешь, чтобы я присутствовал?

— А это кто у тебя? Вроде не из твоих? — К нам подошел местный комбат.

— Вадим Иванович Морозов. — Ответил я, отдавая воинское приветствие.– Направляюсь в сто девятнадцатую бригаду. Заплутал малость.

— Это ты брат… — Усмехнулся комбат. — Нехило так заплутал.

Он хлопнул меня по плечу, тряхнул так, что вода аж брызнула.

— Это он фрица переодетого поймал. — Комиссар продолжал смотреть на меня пристально. — Вот гляжу на нашу молодежь. Партийную и не нарадуюсь. У нас мост взорвал. Деятельный. Но, толковый. Еще и немецкий знает.

Звучало это все как-то двояко. То ли похвала, то ли какой-то двусмысленный намек. Вот и думай.

— Кстати. Мы же у этих гадов в мешках знаешь что нашли? — Он повернулся к капитану.

— Что?

— Мыло. Представляешь, десять кило мыла.

— Да? — Лицо капитана выражало крайнюю степень удивления. — И на кой черт оно им. Они же…

— Вот. А этот политрук вмиг догадался. Оно же мылится не как наше, сейчас, а как довоенное. Сковырнул, а там. Представляешь. — Савелий Иванович хмыкнул недобро. — Шашка толовая.

— Дела. Десять кило?

— Десять. — Он бросил взгляд на фрица. — Надо бы нам понять и выше передать, куда эти десять кило должны были уйти.

— Товарищ комиссар. — Решился я. — Разрешите присутствовать при допросе?

— Хм. А готовить группу кто будет?

— Так… — Я картинно пожал плечами. — Я так до конца и не понял, мы идем или разведка дивизионная только. Так — то, может лучше они? Они парни опытные. А мы то… — Улыбнулся, как мог по-глупому. — Стрелки простые.

Савелий Иванович вскинул бровь, уставился на меня с некоторым недоверием.

— Разрешите, товарищ батальонный комиссар?

Он хмуро уставился на меня. Тут подошел комбат, проговорил, нарушая наш диалог:

— Говорите тут у Раково переправу готовят?

Я не отводил взгляд от Потапчика, проговорил:

— Здесь стык дивизии и сто девятнадцатой, да и местность. Поэтому хорошо бы фрица допросить. И я бы поприсутствовал.

Комиссар посмотрел на меня, потом на комбата. По плащ-палаткам опять забарабанил дождь.

Мы продолжали играть в гляделки. Потапчик явно не хотел, чтобы я участвовал на допросе. Почему? Вряд ли он мне не доверял, скорее какое-то чисто человеческое упрямство. Мол нечего, не твои обязанности и точка.

— Товарищ Морозов. Вы же политрук, а не штабист. — Проговорил он холодно, спокойно, выдержав паузу. — Да и в порядок надо отряд привести. Люди промокли, напряжены, встревожены. А им в бой идти. Или в разведку.

Значит решения еще нет. То ли мы идем вместе, то ли нет.

— Так, товарищ батальонный комиссар, к чему готовиться?

— Слушай приказ, Морозов. — Потапчик все же решился на выдачу четких указаний. — Иди к бойцам, приведи их в порядок. Обозначь политику партии по нашему вопросу. Идем в разведку или нет, решим после. Как разведгруппа будет здесь.

— Есть. — Я приложил руку к виску. Приказ есть приказ, тут уже ничего не попишешь. — Только нам бы просушиться. Да и кипятку бы.

— Кипяток в избе можно. Мы там оборудовали. — Проговорил комбат с некоторым удивлением смотря на Савелия Ивановича. Видимо не понимал он, отчего не дает добро на присутствие.

— Спасибо, товарищи. — Я вновь козырнул и отправился выполнять данное поручение.

Фрица, конечно, тряхнуть мне хотелось, но с другой стороны. Этот черт говорил на русском, я бы к нему применил какой-нибудь хитрый метод допроса и возникли бы у товарища комиссара еще большие вопросы. Так-то мужик он толковый, я бы на его месте тоже к странному, появившемуся в расположении молодому политруку, приглядывался. Да вообще к необычным всяким вещам присматривался и проверял бы по два раза. А тут чудес навалом — мост взорвал, атаку на левый фланг обороны батальона отбить смог, комбата вытащил из избушки, потом еще ночью за диверсантами гонялся. Про взрывчатку догадался. Слишком много вокруг всего. Несколько круто для обычного, прошедшего курсы политруков, бойца.

Да, можно списать такое на опыт сорок первого. Но, уж больно он тогда крутой, опыт этот выходит.

Пока шел, в голове неспешно всплывали туманные картины из прошлого моего. Точнее, не совсем моего, а того паренька, чье место я занял.

Добрался по путям сообщения до приземистого, укрепленного землей почти до верха окон, домика. Оперся о стену. Голова закружилась. Нахлынуло что-то из глубины, сердце удвоило ритм. Мысли, память. Не мое вроде, а того парня, место которого я занял. Его воспоминания, курсы политруков. Ускоренные. Усталый вояка говорил нам что-то. Ворчал, ругался. Потом калейдоскоп. Книги, методички. Дешевая газетная бумага, конспекты, чернила.

Встряхнулся. Вдохнул холодный влажный воздух. К запахам дождя добавился еще и дым.

Мои печку затопили.

Нашел дверь. Дневальный стоял у входа, мок, но пост есть пост. Уставился на меня устало, прищурился. Увидел петлицы, вскинул руку к виску в воинском приветствии.

— Вольно. — Тихо проговорил я. — Бойцы от соседей, восемьдесят четвертый стрелковый, здесь?

— Да. — Он кивнул, сдвинулся в сторону, чтобы пропустить. — У печки их разместили, сушатся.

Кивнул ему, отворил со скрипом, вошел. Темно, хоть глаз коли. В ноздри ударил запах сена и человеческого пота, к которому примешивался приятный аромат сушеного разнотравья.

Сенцы — тут не мои.

Четверо вроде бы лежат, посапывают.

Дальше комната. Внутри уже не так темно, но людно. Кто-то спал по углам, занимая большую часть помещения. На лавках, на полу, подстелив то что удалось найти. Духота как в казарме, когда все окна закрыты. Запах пары десятков тел остро ударил в ноздри.

Подождал немного, чтобы глаза к полумраку привыкли. От печки шел тусклый свет и тепло. Заслонка не была задвинута, дровишки потрескивали. А еще из-за нее, как раз где и приметил я своих вояк, тускло-тускло светила керосиновая лампа. Зона была отделена куском брезента или это пара сохнущих плащ-палаток? Черт разберет.

Прошел аккуратно, половицы только скрипнули.

Мои сидели в углу, занимали примерно треть комнаты. Разместились на двух лавках и каким-то образом взяли в пользование печь. Сидели в исподнем. Гимнастерки и брюки мокрые и грязные были разложены на печи, сушились.

Эх, мне бы тоже не мешало так сделать.

— Товарищ политрук. — Начали они вставать, завидев меня.

Каждый что-то делал. Кто-то проверял оружие, кто-то чистил форму, ворчал. Васька что-то кашеварил, возился с котелком.

— Работайте. — Проговорил спокойно. — Я с вами. Тяготы солдатской жизни делить буду. И поговорим, кратко.

Они закивали, но смотрели как-то несколько настороженно. Хотя во взгляде так же виделось уважение. Мои подвиги в Кшени им могли быть неизвестны, а вот с диверсантами — то я при них отработал. Своим примером показал, что да как.

Но, все же они простые красноармейцы, а я политрук. Человек партийный, тот на кого та самая партия возложила обязанности следить за их моральным состоянием и нести политику в головы. А это не всегда хочется. Порой подремать оно надежней и полезней, чем воодушевляющие слова. Границу сложно найти.

— Ну что, товарищи. — Проговорил я тихо. — Приказ у меня от товарища Потапчика. Подготовить вас всех, нас точнее, к разведывательному рейду. Поэтому, хочу начать со знакомства. Чтобы каждый из нас знал, кто что лучше других умеет.

Перевел взгляд на Василия, выдал.

— Вот, боец. Скажем. Хорошо умеет добывать всяческий провиант. — Смотрел на него пристально, улыбался дружелюбно и тот перестал возиться с котелком, уставился на меня, а я продолжил. — Скажи, Василий, а где мыло, где три вещмешка?

Бойцы переглянулись.

— Так это. Не пропадать же добру? — Проговорил он. — Товарищ политрук.

— Надеюсь мыло ты не выменял? — Такого разгильдяйства я бы не потерпел. За исчезновение тола можно и к стенке поставить.

— Избави… — Он дернулся, понял, что со мной так лучше не говорить. — Нет, товарищ политрук. Никак нет. Мыло все осталось в трех вещевых мешках. Но там, помимо мыла было еще сухпайка добро. Тушенка наша, суп гороховый. Я воды раздобыл. Вот. — Он поднял котелок. — Сейчас горяченького.

— Молодец, хвалю. Думаю, мы это мыло с собой возьмем. — Посмотрел на красноармейцев. — Вернем врагу его же подарки. Пусть там оно горит синим пламенем.

Они довольно закивали. Шутка зашла.

— Смывать мыло, если кто думает и время найдет, не рекомендую. — Стал серьезен. — Понимаю, дефицит. Но тол, штука вредная химически. Не рванет, но отравиться можно. Мылом этим руки лучше не мыть. И хранить осторожно.

Они закивали.

— С Василием все понятно. — Продолжил. — Товарищ Бережной. Ты что сказать можешь о себе?

При упоминании красноармеец дернулся, потупился, молчал.

— Вижу, человек скромный. Но, скажу вам товарищи, ответственный. Я его на той стороне реки нашел. Когда немцы на нас пошли. — Начал я. — Стреляет хорошо.

— Да я это…

— Ты молодец. Не струсил, по приказу открыл огонь. — Подбодрил его. — А потом, товарищ Бережной по моему приказу через реку перебрался и комбату вашему важные сведения передал. Это значит что?

Все молчали.

— Значит, ответственный. На такого положиться можно.

— Спас… Спасибо, товарищ политрук. — Даже при нашем скудном освещении видно было, что красноармеец покраснел. — Я же из сто шестидесятой. Мы второй линией были. Как началось все. Утром. Мы в окопы. Час, два. Тихо. А потом приказ, отходим. И тут началось. — Он мотнул головой. — Я, товарищи, не трус. Не струсил я. Я же с оружием. С оружием в руках шел.

— Товарищ Бережной. Ты приказ выполнял?

— Да, да товарищ политрук. А потом. Потом колонну разбомбили. Кто жив, кто нет. Это уже в полдень было. Кто куда. Ну и мы малой группой. Но я же с оружием. Я товарищи никого. Я не подвел. Я к своим шел. Чтобы с оружием в руках. Чтобы как и вы.

— Ты все правильно сделал, товарищ Бережной. — Поддержал его я. — Ты приказ выполнял. И мой приказ тоже выполнил. Мы все видели, как ты в бою товарищей не бросил.

Он совсем раскраснелся. Остальные бойцы слушали, кивали. Я чуть помолчал, продолжил:

— Дальше Шишкин. Что скажешь?

Парень, что убил пленного немца, опустил глаза, засопел.

— Ладно, я скажу. Товарищ Шишкин да, один раз оступился. — Проговорил я спокойно. — Вы все знаете, убил пленного немца. Но. — Сразу пометил, что не все так плохо. — Товарищ Шишкин сразу же заявил, что проступок свой кровью готов искупить. Горе у него. И в горе этом товарища понять и поддержать надо. Это не значит, что приказ нарушать можно. Нет. Ни в коем разе. — Разъяснил я. — Но и с плеча рубить никак нельзя. Разобраться надо. И когда враг стоит рядом. Дать шанс человеку проявить себя. Он в бою сориентировался. Пока мы за фашистом бежали, он товарища Потапчика бинтовать начал. Увидел, что комиссар ранен, сразу оказал помощь. Хвалю.

Красноармеец сидел, смотрел в дощатый пол.

— Спа… Спасибо.

— Что у тебя? — Прогудел сидевший рядом с понурым Шишкиным крепыш. — Убили?

Парень носом шмыгнул. Сил ответить не нашлось. Потеря сестры глубоко запала в душу и сердце. Я смотрел на него и понимал, очень хорошо понимал. Первая потеря, страшное дело. А потом, потом, как это ни страшно признавать, привыкаешь. Душа, конечно, болит. Но, отходит все быстрее и быстрее. И в какой-то момент бояться начинаешь, а не умер ли ты там, внутри.

— Фашисты разбомбили детский праздник в Воронеже. — Проговорил я холодно. — Вы все это знаете. В газетах писали. Там погиб родной…

— Сестра моя. — Поднял глаза Шишкин. — Товарищи. Хочу чтобы запомнили вы. Ее Нина звали. Красивая, высокая. — Голос его дрожал. — Школу заканчивала. Глазищи, ух… Коса толстая. Смеяться… Смеяться она так любила. Я кавалеров гонять устал. — Он шмыгнул носом. — Запомните ее, товарищи. Пожалуйста. Сестру мою. Нину. — Вновь хлюпнул носом, руку к лицу приложил. Задрожал.

Я сделал шаг, положил ему руку на плечо.

— Борис. Мы запомним. И, ты не думай, мы все, каждый из нас отомстит фашистской гадине. Только. Только делать это надо с холодной головой и горячим сердцем. Так еще Дзержинский говорил. А он великий человек был. Надо делать так, чтобы их погибло больше, а мы. Мы жили и били их. Понял.

Железного Феликса я вкрутил, чтобы хоть как-то этот разговор с молодыми парнями насытить партийной идеей. Все же в ней я был не силен. Кое-что в голове всплывало из памяти молодого политрука. Методички, конспекты. Но этого было мало. Очень мало. Приходилось импровизировать. Применять свой, несколько иной опыт.

Все замолчали, переглядывались и я, выдержав паузу, продолжил:

— Так, а вас двоих я знаю хуже. — Уставился на крепыша. — Вижу ты парень крепкий. Расскажешь о себе?

— Владлен Петров. — Он пожал плечами. — Да что, товарищ политрук, говорить — то. За старшего в семье был. На завод пошел в бригадмилы записался.

Василий аккуратно помешивал варево в котелке, ложка случайно задела край, издала звон. В тишине избы он показался неестественно громким и Бережной, сидевший рядом, аж вздрогнул.

— Наверное еще спортом занимался?

— Да нет, товарищ политрук. — Владлен хмыкнул. — Ну как. Да как все. Хотел на бокс, но… Какой там, когда в семье еще трое. А отец в Сибири нефть ищет. Нефть — то нам сейчас ой как нужна.

— Нужна. — Подтвердил я. — Вот, человек сознательный, понимает потребности нашего Советского государства. Крепкий ты, товарищ Петров.

— Мамка говорила, что в деда. Я — то. Я — то ни разу не видел его. Но, вроде на селе самый крепкий парень был. Отдавать мамку за городского не хотел. Но отец…– Парень смешался, замолчал.

Это уже была какая-то семейная, личная история. Так глубоко копать смыла — то особо и не было и я перевел разговор.

— Так, ну а ты? — Последним был бывший улыбчивый, а сейчас насупленный и настороженный парень. — Кто таков? Что умеешь?

— Я… Да что я. — Потупился он, втянул носом воздух. — Иван Иванов я. Детдомовский. Но…

— Стреляет он хорошо. Снайпер. — Тихо проговорил Петров.

— Да ладно тебе, Влад. Какой там. Скажешь тоже.

— Вся рота наша знает. Может в батальоне даже лучший.

— Да…

Я вмешался, перебил его.

— Это хорошо, товарищ Иванов, что ты своим достоинством не кичишься. Гордыня, дело плохое. Но, если люди говорят, значит умение есть.

— Немного есть, товарищ политрук. — Он смущенно пожал плечами. — Тир очень любил. Еще до войны. Я же после детдома на завод сразу. Пристроили, помогли. Ну и там у нас кружок был. А я. Как-то оно мне. Нравится в общем. — Парень запинался, но с каждым словом начал все сильнее улыбаться, видно было, что винтовка, ее строение и ощущение от выстрела, попадания в цель, доставляют ему удовольствие. Но тут он внезапно, резко помрачнел. — Только. Только по мишеням, это одно, а по людям…

— Понимаю, Иван. Не просто. Вроде бы они тоже люди. Но, ты пойми. — Тут уж я пошел полностью в пропаганду, чтобы избавить бойца от страхов. — Они же творят такое, что не каждый человек представить даже может. Когда мы дом защищаем, когда от диких зверей кого-то спасаем, мы же стреляем? Стараемся сделать это так, чтобы свалить сразу. И зверь не мучается и опасность проходит. Так?

Он кивнул, вроде бы понял, а я продолжил

— Вон, все же вы знаете не понаслышке. Детский праздник разбомбили. Фашисты. И сколько еще всего. Такое творят у нас дома, что бить их надо. И гнать.

Парень помялся, ничего не ответил. Но чувствовалось, что заложил я в него зерно понимания. И теперь воевать ему полегче будет.

— Значит, товарищи, я остался. — Улыбнулся, посмотрел на них. — Вадим Иванович Морозов. Так меня звать. Политрук. Попал я к вам случайно. По ошибке. Должен быть в сто девятнадцатой бригаде, а вот, получилось у вас. — Говорил тихо, спокойно, монотонно. — Видите, как бывает. Несознательное население использует старые названия. Раньше городок назывался Кшеньский. Там на юге, где мосты. А теперь Советский. Неразбериха вышла. А тут немцы ударили. Вроде бы тыл, вторая линия. Теперь я с вами.

Повисла тишина, которую нарушил Василий.

— Товарищ политрук. Угощайтесь. Не побрезгуйте.

Я уставился ему прямо в глаза.

— Красноармеец Трубицын. — Начал серьезно. — Мне брезговать не положено. Что боец ест, то и я должен. Мы же все одно дело делаем. Немца бьем. И сон и еду делить с вами, это уважение.

Он протянул мне котелок.

— Аккуратно, горячо.

— Спасибо. — Принял, чуть замешкался, припоминая где моя ложка.

Как говорится — «Ложка, жена и винтовка, орудия сугубо индивидуальные», поэтому просить у бойцов не с руки было. Но Василий видимо учел, протянул, проговорил:

— Я у этих ряженых нашел. Но вы не думайте, я помыл. Ей… — Кашлянул, в глазах опять испуг проскользнул. — С мылом помыл. Не с их. С нашим.

Я принял, уставился в котелок. Пахло оттуда приятно, отдавало горохом и мясом. Видно красноармеец смешал банку тушенки и суповой концентрат или даже два, потому что прямо густо получилось, ложка ворочалась с трудом. Черпнул, хлебнул, язык приятно обожгло, по телу разошлось тепло. И тут я понял, что до сих пор сижу в мокром. М-да. Отвлекся на политзанятие, так отвлекся. Черпнул еще пару раз, передал дальше.

— Спасибо, товарищи. — Поднялся, начал одежду стаскивать.

— Товарищ политрук. — Василий подал голос. — Там у одного из этих ряженых форма… Вроде ваш размер. Ну и петлицы… Петлицы, конечно, другие.

Хм. Форма — то у политрука, командира и красноармейца одинаковая. Отличие действительно только в петлицах. Интересно, чего Василий себе не припрятал. Но за подгон такой спасибо. Перешить знаки различия дело быстрое. Нарукавные звезды отменили еще в сорок первом.

— Может и нитка с иголкой есть?

— Конечно. — Улыбнулся Василий. — Вы бы себе один вещмешок присмотрели, а то ходите с этой немецкой бандурой.

И точно, я же до сих пор таскал противогазную сумку и там в ней валялся какой-то инвентарь. Ну а вещмешок найденный, вместе с гранатами отправился под мост и был я последние часы без него.

— Спасибо, товарищ Трубицын.

Разговор несколько разрядил обстановку.

— Василий, где форма?

Красноармеец завозился, протянул

— Вот, товарищ политрук. Еще полотенце, а то совсем продрогли.

— Спасибо.

Дальше я занимался переодеванием, приведением себя в порядок, ужином. Бойцы делали примерно то же самое. Прежде чем надеть форму, я ее хорошенько проверил, сверил со своей, чтобы не было каких-то отличий. Не хватало еще, чтобы из-за кроя или каких-то незначительных моментов, во мне приметили диверсанта. Но вроде все было в норме.

Котелок опять вернулся ко мне, я черпнул три раза, передал.

— Знаете, товарищи. Мы сейчас с вами как наши древние предки. — Заговорил спокойно. — Они, воины, обычай такой был, еду, хлеб, питье делили. Чтобы укрепить этакий воинский союз.

В полумраке лица их, действительно казались мне своими. За этот разговор мы стали друг другу настоящими товарищами. Каждый узнал о другом что-то важное и ценное. Теперь воевать попроще станет. Но вот терять теперь кого-то из своих будет тяжелее. Что есть, то есть.

Время шло. Одежда бойцов подсыхала. Мы отдыхали, дремали. Сколько прошло времени, я не примечал. Часов — то у меня не было. Но в сенцах раздались шаги. Скрипнула дверь.

— Морозов. Выводи своих. — Голос принадлежал Потапчику.

Пора.

На сборы у нас ушло около минуты. Одеться, проверить снаряжение, не звенит ли, не блестит что-то. Лично заставил всех попрыгать, когда накидывали вещмешки. Осмотрел, дал добро. Мы загодя распределили мыло между друг-другом. Да, лишний вес, но взрывчатка может пригодиться.

Вышли, построились. Ждали. Потапчик говорил о чем-то с комбатом и кем-то еще одним, чуть поодаль. Разобрать сложно, по голосам понятно кто.

Разведгруппу было не видно.

Дождь продолжал накрапывать, но вот будет ли он усиливаться или пойдет на нет,не ясно. Звезд и луны не видно, значит тучами обложило. Для проникновения самое то. Но немцы уже жгли световые ракеты. На той стороне реки как раз висела одна. Опускалась еле-еле, подсвечивала реку белым, холодным, мертвенным светом.

М-да. Враг — то особо не маскируется, показывает что подошел к Кшени. Видно опасения диверсионных вылазок выше, чем скрытность. Раньше не били? Мы по крайней мере не видели. Может потому что с их стороны к нам пробирались несколько разведгрупп и диверсантов?

Идея казалась логичной, только вот от осмысления ее было как-то нехорошо на душе.

Наконец-то троица подошла к нам.

Тот третий, которого я не разобрал, оказался старшим лейтенантом. На вид крепкий, сбитый, явно опытный. Глаза посажены глубоко, выбрит наголо. Если прислали не просто группу с сержантом, а офицера, точнее по тем временам командира, то в дивизии понимали всю серьезность дела. Взвод пешей разведки, ими обычно командует летеха. Но в данном случае видимо человек опытный, пошел на повышение, только вот звание получил, а назначение пока нет. Но то, что такой человек идет на дело, это хорошо, даже отлично.

— Товарищи красноармейцы. — Начал комиссар. Говорил не громко, но воодушевляюще. Хотя выглядел он плохо. Рана давала о себе знать, его немного покачивало и лицо имело бледный, даже землистый оттенок. Лучше бы ты, товарищ, отлежался. — Товарищи красноармейцы. — Повторил он, осматривая нас тяжелым, утомленным взглядом. — Там за рекой враг. Возможно, возможно. — Дыхание его сбивалось. — Там за рекой враг собирает свои темные орды. Десятки танков и грузовиков. Но. Возможно, это не так. Возможно, это гнусная хитрость. И танки ударят не южнее Раково, а где-то еще. Пойдут на поселок Советский.

Все стояли вытянувшись по стойке смирно. Я слышал как по плечам, по накидке, постукивают капли дождя. Земля под ногами превратилась в грязь. Переступать было тяжело.

— Старшим группы назначаю товарища Морозова. — Он бросил на меня взгляд, устало улыбнулся. Какую-то свою игру он вел. Тут показывал свое расположение, а участвовать в допросе не разрешил. — Ваша задача подстраховать нашу разведку. — Он повернулся к старшему лейтенанту. — Товарищ Коршунов поведет их. И введет вас в курс дела.

Старший лейтенант Коршунов выступил вперед. Комиссар сделал пару шагов назад и о чем-то вновь тихо заговорил с местным комбатом.

— Здравствуйте, товарищи красноармейцы. — Проговорил тихо, взглянул на меня оценивающе и с интересом. — На инструктаж, на пару слов.

— Вольно. — Сказал я своим, а сам двинулся вслед за старлеем.

Мы обогнули дом, здесь нашелся навес и под ним располагалась та самая разведгруппа. Шесть снаряженных парней. Пятеро молодых, шестой постарше, сержант. Четыре ППШ, СВТ со снайперским прицелом и дегтярев в руках крепкого плечистого мужика с тяжелой челюстью. Подсумки, разгрузка, вещмешки, в которых я мог дать голову на отсечение, найдется взрывчатка.

— Здравия… — Они начали подниматься при виде меня и своего непосредственного командира.

— Отставить. — Махнул рукой старлей. Быстро развернул карту. — Так, посвети-ка.

Один из бойцов достал фонарик и направил свет на бумагу.

— Значит так, политрук. — Он глянул на меня, улыбнулся, словно волк ощерился. — Мы с пленным немцем потолковали. — Сказав это он потер свой правый кулак. — Говорит, там их нет никого. Так для виду здесь стоят. Создают эффект.

Я хмыкнул.

Это было ложью. На все сто процентов уверен, ударят здесь, под Раково. Может какое-то скрытое послезнание мне подсказывало направление удара. Или что-то связанное с попаданием из одного времени в другое. Но прямо чувствовал я. Здесь! Завтра! Признаться, я с такой точностью не помнил, где фрицы нанесли удар двадцать девятого июня сорок второго. Но все сходилось к тому, что три дивизии обрушатся на наши позиции на реке Кшень.

— Вот и я так как-то думаю. Подумай-ка. Ваш первый фриц, простой солдат. Он трусил, сказал все, что видел. А этот, наш. — Он сплюнул. — То же мне, на язык подвернулось. Наш… Хрену лысому он наш, а не мне. — Вдохнул, выдохнул зло. — В общем, тварь он, диверсант. Русский знает как ты и я, паскуда. Говорит, представь-ка. Они здесь готовят мост, чуть южнее. Выше Раково по течению. Делают вид. Поэтому и свет, и отряды прикрытия. И их забросили здесь, потому что удара сильного не будет. Здесь не будет. Веришь? Задача была смешаться и разведать. Что думаешь?

— Думаю брешет фриц. — Проговорил я спокойно, повел плечами. — У них мыло было. Взрывоопасное. Тол. И не в часть они шли. Убили здесь двух наших. Зачем? Просочиться хотели. Дальше уйти, за линию фронта.

— Смышленый ты. — Он прищурился, смотрел на меня пристально. — Вот и я думаю. Что десять кило тола. Или сколько вы там нашли? Это не для того, чтобы смешиваться и разведывать. Это, братка, что-то затевалось. — Глаза его скосились на карту.

Я взглянул туда же.

— Железные дороги же вблизи есть? Вроде как от Касторного к Осколу. На восток не так далеко. Даже пешком. А может в Воронеж хотели, и там… — Не нравилось мне, что фрица допросили без меня. Я бы из него по ниточкам все вытащил. Только… только удивило бы это товарищей сильно. Проговорил немного сокрушенно. — Ладно. Чего гадать.

Старлей смотрел на меня пристально.

— Гадать нечего, это верно. — Он мотнул головой. — Комиссар твой говорит, ты человек опытный, а вроде и не скажешь с виду. Только как заговоришь, понимать начинаешь, что бывал ты в передрягах. — Хмыкнул. — Но раз говорит, значит знает. Помощь твоя нужна будет.

Пристально слушал, отвечать пока нечего было.

— Мы с парнями реку перейдем и двинем за холмы, на запад. Поглядеть, что там. Километров десять, до десяти. Туда и обратно, чтобы к рассвету обернуться. — Он вскинул руку, глянул на часы. Кивнул, словно проговаривая себе что-то. — Торопиться надо, полночь уже вот-вот. Дождит, конечно, но светает быстро. Лето.

— Моя задача?

— Твоя задача. — Он повел рукой по карте, по тонкой синей линии. — Твоя задача на рожон не лезть. Понял? Проверить берег. Тут вот река сильный изгиб делает. — Ткнул конкретно пальцем. — Петляет раз и два. Видишь?

Я кивнул, слушал внимательно.

— Мы перейдем в самом близком к нашим позициям месте и прямо дальше-дальше на запад. А тебе, тебе политрук надо перейти вот здесь. — Он указал на северную окраину Раково. — И вдоль реки, тихо-тихо проверить. Что там немцы делают. Есть ли дозоры. Что вот в этом леске, а что вот в этом. — Палец разведчика ткнул на два лесных массива. Там же за ними были обозначены крошечные населенные пункты, хутора. — Мы — то между ними просочимся. Одним глазом глянем. Но наша цель, найти танки. А ваша, выходит, саперов, их работу и мост.

— Понял. — Ответил я кратко.

— Только ты в оба смотри. Саперы же могут, как этот фриц сказал, делать вид. — Он задумался, пробормотал. — Только вот как понять? — Почесал подбородок. Вздохнул. — В общем, по ситуации. В драку не лезь. Твое дело смотреть, вернуться, доложить. Рации у тебя нет. Но ты и не далеко уходишь.

— Все понял, товарищ лейтенант.

Смотрел я на него и понимал, что разведчик человек опытный. Хотелось мне с ними идти. Свое мастерство бы там показал, уверен, пригодилось бы. Но с иной стороны и здесь, у реки, дело может тяжело пойти.

— Фриц говорит, что отряды в лесах стоят. — Продолжил старший лейтенант. — Пара батальонов. Саперный и пехотный. Ну и для шума четыре машины у них. Говорит штуги. Чтобы фырчали и создавали вид.

Ага, видел я как они вид создают. Благо не полезли тогда в более близкий контакт. Надавили у деревеньки Кшень, у моста, поняли что с нахрапа на возьмут, отошли. Ночь передохнут, подтянут резервы, пополнят горючку и боекомплект и навалятся всем что есть.

— Разреши вопрос, товарищ Коршунов.

— Да ты со мной попроще. Я солдат бывалый. Устав это все для… — Он усмехнулся одними глазами, договаривать не стал. — Спрашивай, политрук.

— Связь со сто девятнадцатой появилась? Мне же туда надо. Я тут случайно.

— Да, комиссар твой… Ну или не твой. — Хмыкнул. — В общем говорил про это Потапчик. Нет связи. Кроме того связного, что вы в овражке оставили до утра, чтобы схоронить со светом, сведений нет. — Лицо его с каждым словом выражало все большую суровость. — Отходит бригада. Открывает наш фланг. И если фриц на нас надавит тем, про что ваш немец говорил…

Он замолчал. Все было и так понятно.

— А что про танки диверсант говорит?

— Говорит нет ничего. — Кратко повторил легенду старший лейтенант. Скривился. — Думаю брешет.

— Наш про Великую Германию говорил. Это же элита. Как такое спрячешь.

— Вот и я думаю. Столько танков в кустах не утаить. Думаю, за холмами они. — Ткнул опять в карту. — Вот тут где-то. Поищем.

Повисла тишина.

— Мы себе мыло оставляем. — Проговорил я тоном, не терпящим возражений.

— А я и не претендую. У нас свое есть. — Усмехнулся он. — Хоть и не такое пахучее. Ладно, политрук. Удачи тебе. — Протянул мне свою руку.

— И тебе удачи, старший лейтенант.

Мы обменялись крепким рукопожатием.

Он не отпускал, глянул на мое запястье.

— Товарищ политрук, часы в разведке важное дело.

— Так нет у меня их. Где взять?

— У Потапчика попрошу. Он здесь все равно остается. Мне не откажет.

Я кивнул. Сам бы не пошел просить, но раз старлей сказал, все сделает. Чего бы и нет.

На удивление Потапчик согласился. Стянул с руки, передал.

— Для дела. — Проговорил он холодно. — Вернешься живым, вернешь, политрук.

Я молча принял, нацепил на запястье.

Через пару минут два отряда выдвинулись в ночь. Вначале шли вместе. Разведка впереди, мы замыкали. Но довольно быстро разминулись. Мы забрали севернее, а они прямо. Шли молча, только по сторонам поглядывали. Вела нас пара бойцов и сержант. Комбат отправился вместе с разведгруппой. Видно было, что волнуется за них.

И вот, наконец-то переправа.

Сопровождающие вывели нас к покосившемуся домишке, который стоял близко у реки в том месте, где нужно переправиться. В его саду, прямо у входа в постройку лежала на боку неказистая лодка и пара плотов.

Сопровождающий боец указал на плавсредства, тихо, одними губами произнес, то что смогли быстро найти.

Этого было более чем достаточно. Лодку я отмел сразу. Ее еще маскировать потом. Да и на водной глади оно здесь приметно. А вот плот, самое то. Можно было, конечно двигаться так, вплавь, в брод. Но это опять промокнуть, продрогнуть. А здесь плот, который потом припрячем в кустах,отлично.

— Так, что там на той стороне? — Спросил я, обращаясь к занимающему здесь позицию сонному бойцу.

Мы сидели в ответвлении ходов сообщения. Здесь была самая крайняя огневая точка. Сам дом не переоборудовали и не укрепили. Больно старенький был. От него до воды метров пятьдесят. Вроде бы далеко, но ближе система обороны не вела. Самое лучшее, что только могло быть.

Красноармеец кивнул мне, высунулся, всмотрелся во мрак.

Осветительная немецкая ракета взлетела вверх сильно левее. Как раз где-то там, где должны были переправляться люди Коршунова. Все же сложное место они себе выбрали. Могли бы и обойти, но почему-то решили по кратчайшему пути.

— Значится, товарищ политрук, получается так. — Затараторил он. — Вона тама, левее. Река чуть от нас отбежит. Потом так раз, раз. — Он махнул рукой, видимо показывая изгибы, которые я видел на карте. — И потом опять ровно. Тама домишков нету. Но мы тама у гнезда пулеметного, что по-над рекой стоить. Мы тама плот заготовим, чтобы вам утром… поутру ждать будем и прикроем. Как застрочит максимка наш. Фрицы — то головы не покажуть.

Уф, из этого потока слов сложно было что-то понять.

— Так, а лес вон, что напротив, там что?

Тут же на той стороне пара хуторов должна быть. И там могли как раз засесть немцы. Устроить перевалочные базы.

— Да нет ничо. Ну… — Он тихо кашлянул. — Может это, немцы может быть.

— Дома?

— А… точно. — Он хлопнул себя по лбу. Сам испугался звука. Что присел, приложил палец к губам. — Хутор тама, маленький, брошенный, за лесом. И тама. Он махнул рукой примерно в направлении по центру нашего движения.

Я задумался, вспомнил карту. У меня была своя, но она была иного масштаба. По ней можно выйти к Советскому или найти дорогу и отойти к тому же Касторному. А вот несколько километров берега реки отмечено так, очень мелко.

Получалось нам надо пройти где-то километра два. Если по прямой. Но, поскольку разведка предполагала движение вдоль русла, да еще и с проверкой близлежащих лесов на предмет саперов и их количества, то расстояние могло удвоиться или утроиться.

Поднял руку, глянул на комиссарские часы.

Нехотя мне их Потапчик отдал. Но, для дела нужны. Он в сан часть отправился, на перевязку, а поутру может и в госпиталь, если наступления не будет.

— Ну что, товарищи красноармейцы. Взяли.

Мы ухватились за плот и неспеша, пригибаясь к земле, потащили его, используя изгибы местности.

На переправу ушло минут двадцать. Пока донесли, пока спустили, тихо, аккуратно, чтобы не шуметь. Прислушались, вжимаясь в берег, осматривались. Тихо, вроде никого. Толкнулись, отплыли. Кшень, река не широкая. Дождь бил по ее глади, ветер поднимал небольшие волны, шла рябь.

Пересекли быстро, уперлись в камыши, чуть подгребли, чтобы меньше по грязи нырять.

Я махнул рукой, указал на Ваську. Как-то в голове его по фамилии опознавать не укладывалось, уж больно ушлый. Чем-то кота мне напоминал, такого, дворового, который у всех жрет и, если надо ластится. А если захочет, может и царапнуть и куриц подрать за милую душу. Вторым выбрал Бережного, как человека ответственного.

Указал направление.

Они аккуратно спустились, медленно зачавкали к берегу, пробираясь через заросли. Камыш покачивался, но красноармейцы не спешили, да и в темноте вряд ли кто-то мог это движение заметить. Пригибались, шли аккуратно, озирались. Темно было. Пятнадцать секунд. Следом пошел сам и крепыш Петров.

Остальные замыкали.

Вонь стояла жуткая. Каша, гниль, грязь. Мы чавкали, утопая до середины бедра. Но почти сразу дело пошло на лад. Шаг уже по колено. Еще, по середину голени. Выбрались на берег. Здесь был небольшой подъем. Васька сидел на кромке, вытряхивал грязищу из сапог. А Бережной всматривался из-за края в темноту. Прислушивался.

Минута и все мы были готовы двигаться дальше.

Сам прислушался, вроде тихо. Дождь накрапывает, движений никаких нет. Впереди луг, частые кустарники и редкие, чахлые деревья. Но метрах в ста с небольшим на фоне чуть более светлого неба виднелась стена леса. Опушка.

Возможно где-то здесь есть проселочная дорога. На карте ее не было, но вдоль реки вполне могла быть накатанная, неотмеченная колея. С хуторами — то какая-то связь должна быть.

— Вперед. — Проговорил одними губами. Указал направление на ближайшие заросли. Все же лучше идти от укрытия к укрытию, а не отсвечивать. Пускай даже и в темноте.

Двинулись все так же, Васька и Бережной в авангарде. Я с крепышом Петровым центр, ну а замыкают Иванов и Шишкин.

Крались словно звери. Пригибались, озирались, обменивались информацией с помощью жестов. Указывали направление.

Сто метров прошли без проблем. Деревья уже вот-вот окружат нас. Но, как я и думал, здесь оказалась плохо просматриваемая и явно редко используемая колея. Она поросла травой, не имела обочин и не выйди на ее, вряд ли смогли бы найти. Возможно даже с самолета ее было не так просто опознать, как дорогу.

Я указал парням залечь. Все же колея могла использоваться фрицами для передвижения. Даже если каким-то чудом диверсант сказал правду и никаких танков тут нет, а есть имитация бурной деятельности саперов.

Прислушался. Вроде тихо, но что-то смущало. Бывает так, когда все неплохо, но подсознание говорит. Нет, не доглядел ты, товарищ политрук, не все рассчитал, Вадим Иванович.

Махнул рукой и мы вместе с Петровым перемахнули рывком через колею. Опушка, дальше начинался лес.

И тут я понял что меня беспокоило. Во-первых с этой стороны в колее, промоченной дождем, отпечатались следы хорошо подбитых ботинок. И не одних. Прошло здесь даже не десять человек. Прямо вымесили местами, истоптали.

А еще… Я втянул носом воздух. Нет, не подвела интуиция. Дым. Точно дым. Где-то недалеко костер и… Черт, да они что-то готовят. Вот гады! Жрать собрались посреди ночи.

Петров припал к земле, озирался по сторонам.

Остальные четверо залегли, засели на другой стороне дороги. Дождь усилился. Дальше лес. Деревья в ночи, во мраке да под дождем, казались настоящей стеной, идущей от земли куда-то ввысь к небу и уходящими налево и направо. Конца и края не видать. Света нет. Дым да, чувствуется и запах еды. На этом все.

Задумался.

Приказ был идти вдоль берега и не вылезать дальше от него. С одной стороны. Но с другой, вот тебе налицо первые признаки фашистов. Следы сапог. Много. Дым. Может, конечно, это кто-то из местного населения, уйти не успел и топиться решили в дождливую ночь. Но как-то не очень верится.

Что там дальше? Вроде бы хутор. Может и местные. Надо проверить. Только… Я глянул на Петрова, нервно смотрящего по сторонам. Лучше бы мне одному. Но если разделять, как потом собраться? Ни ориентиров, ничего. Часы одни на всех.

М-да. Ситуация. Еще миг раздумий и решился, идем вместе, а там как пойдет.

Махнул рукой. Повел бойцов за собой в лес.

Отошли от обочины метров на двадцать, засели в кустах. Тропинок вроде нет, но попробуй в такой темноте что-то найти.

— Значит так, красноармейцы. — Проговорил я шепотом. — Следы все видели?

Судя по лицам отпечатки немецких сапог приметил только перешедший со мной первым Петров и то, потому что я показал. Но зато Васька и Иванов принюхивались, переглядывались.

— Дым чувствуете? — Продолжил пояснять идею. — Приказ такой. Идем аккуратно. Здесь вроде хутор неподалеку. А может немцы.

Лица их стали более собранными и напряженными.

— Идем след в след. — Продолжил я шептать. — Если показываю вот так. — Начал обучать их базовым знаниям подачи сигналов жестами. — То садимся. Если так, то вперед. Так, по сторонам смотреть. И, тихо. Очень тихо, товарищи.

Они закивали.

— Пошли. — Поднялся и как мог аккуратно двинулся вперед.

Пришлось попетлять, потому что лезть ночью через лес, да еще в дождь, дело весьма неблагодарное. Особенно, если где-то здесь может за любым деревцем сидеть какой-то фриц с винтовкой, или того хуже, пулеметное гнездо. Скосит нас очередью за раз.

Подлесок промок. Мох под ногами чавкал. Упавшие стволы деревьев, через которые приходилось иногда лезть, скользили под ногами. Касаться руками коры было неприятно, холодная, влажная. Я двигался не спеша, отгибая ветви деревьев, грозящие ударить по лицу. Передавал идущему следом Петрову, он, судя по звукам, делал тоже самое.

Мы обошли заросли орешника. За ним открылась поляна.

Высокая зеленая трава, кое-где даже по пояс. А прямо по центру покоились ровно нарубленные бревна. Целый штабель. Высотой и шириной почти с два метра, длинной где-то метров шесть.

Направо во тьму уходила просека.

Дождь затих, и я услышал звук трещащего мотора. Словно бензопила работает. Далеко. Но в такую погоду расстояние на слух определить точно сложно. Да и… Откуда здесь бензопила? Может мотоцикл? В лесу?

Показал бойцам присесть. Одними губами произнес.

— Я к штабелю, вы здесь. Смотреть в оба. Махну, тихо за мной.

Они закивали. Глаза уже привыкли к мраку и более-менее на небольшом расстоянии мы видели друг друга и окружающее пространство.

— Рассредоточиться.

Не дожидался пока они выполнят приказ, пошел вперед. Аккуратно, пригнувшись к земле и озираясь по сторонам, двинулся к бревнам. Поляна явно была рукотворной. Деревья валили здесь и здесь же складывали. Под ногами похрустывали приминаемые ветви и сучья. Попадались пни, покрытые обильной растительностью.

Несколько секунд, и я добрался до штабеля. Ага. Спилы не свежие. Это местные, или наши саперы готовили и не вывезли. Второе вряд ли. Не бросили бы. Но лес точно не сегодня пилен.

Прислушался, осмотрелся.

Звук мотора пронизывал тишину. Мотоцикл. Точно. Дальше по просеке. И это точно немцы. Кому еще.

Махнул своим, подзывая за собой. Сам двинулся вперед в прогалу между деревьями.

Пахло дождем, мхом, сыростью и прелой листвой. Обычные запахи леса. Но к ним все отчетливее примешивался дым и аромат еды. Не будь я голоден, может и не учуял бы. Но Васькино варево только разожгло аппетит в молодом теле. Что там по нескольку ложек похлебки закинуть. Это для того, чтобы желудок к позвоночнику не прилип. А насытиться — уж точно нет.

Метров двадцать, и я на просеке. Впереди темный силуэт еще одного штабеля. И звук мотора, к нему присоединился второй, третий, возможно еще и еще. Сосчитать сложно.

Ближе там за деревьями, за лесом. Приближаются.

Мои подтянулись. Я показал на ухо и направление. Они закивали. Несколько секунд и звук работающих моторов заглох. Зато теперь я был уверен, что слышу речь. Кто-то выкрикнул и тут же замолчал.

Мы заняли позицию на краю поляны, переходящей в просеку. Приметное место, отличный ориентир. По нему я прикинул откуда мы пришли и куда уходим. Если отходить тем же путем после стычки с фрицами, быстро пойму.

Засели мы в корнях, растущих из одного места трех высоченных широких деревьев. Даже лесорубы не рискнули на них позариться. Уж больно необычно смотрелся этот пейзаж. Днем скорее всего величественно. А сейчас пугающе-сказочно.

— Там. — Я указал рукой. — Враг. Наша задача не вступить в бой, а понять. Мы. — Подчеркнул важность фразы, осмотрев их всех с выдержанной паузой. Повторил. — Мы уши и глаза дивизии. У нас задача разобраться. Обман это все или правда здесь сотни танков. И целая немецкая дивизия.

— Дивизия. — Глаза Васьки полезли на лоб.

Видимо краткую речь комиссара Потапчика он пропустил мимо ушей. Или фраза о десятках танков и машин не была в его голове равна пониманию — немецкая дивизия. Ох, святая простота,Василий.

— Мы идем туда, посмотреть и послушать. Тихо. Предельно тихо, товарищи. Чтобы сообщить, мы должны выжить. Так что не рискуем понапрасну.

Они закивали. Все всё поняли, геройствовать будут только по делу. Хотелось в это верить.

Я вновь услышал какой-то крик. Вроде бы женщина. В сердце что-то екнуло. Если там мирное население и немцы. Зараза. А чего ждать от этих вояк? Кто не успел уйти за реку, тому сейчас не сладко. Грабеж припасов, это лучшее, что могло случиться. А худшее — насилие, поиск партизан, карательные операции, расстрелы. Обыкновенный фашизм.

Сцепил зубы. Вздохнул.

— Товарищи. Там, возможно, наши. Возможно, вы увидите что-то… — Я не стал договаривать, красноармейцы точно все понимали. — Без приказа ничего не предпринимать. Ясно?

— Ясно. — Ответил каждый из них. — Ясно, товарищ политрук.

— Я вперед. Иванов, ты глазастый, снайпер. На тебе тыл, прикрываешь последним. Остальные гуськом за мной.

Выдвинулись. Шли, пригибались к земле. Оружие наготове. Раз впереди враг, то возможно придется вести бой и отходить. Крики приближались, становились громче. И то, на что они были похожи, мне все больше не нравилось. Женские и не один, может даже не два. К ним примешивался отвратительный хохот.

Сто метров, кажется уже вот-вот дойдем.

Плач, запах гари, гомон голосов, смех. Вновь взревел мотор где-то левее. Оттуда донесся звук удирающего через лес, пробирающегося куда глаза глядят человека. Выстрел. Второй в темноту.

Сволочи. Я все отчетливее понимал, что здесь происходит. И злость закипала в жилах от этого осознания. Разведка рисковала накрыться медным тазом.

Закусил губу, махнул рукой. Повел бойцов с открытой местности, и мы резко убрались с просеки. Отошли метров на десять, вжались в землю, прикрылись деревьями.

Там дальше творилось какое-то форменное безумие, разгул.

Я понимал, мы подходим к хутору. Или местный комбат ошибся и здесь приличных размеров поселок? Впереди околица. Крайний дом своим углом просматривается в темноте. Он огородом упирался прямо в опушку. Рукой подать. И там дикая возня.

Где-то там разгорался костер, пока не сильно, но света хватало, чтобы видеть качающиеся людские тени.

Силуэты сновали туда-сюда. Слышался хохот, самодовольные выкрики. Кричали, умоляли, стенали в ответ несколько женщин, плакал ребенок. Ревел навзрыд, задыхался второй. Вроде бы слышалась молитва. А звук мотоциклетного мотора резко разрывал тишину ночного леса.

Миг и слева по деревьям ударил яркий свет фары. Они вырвали из мрака еще один дом. Источник освещения был не виден, он там дальше. Но это точно фара.

— Выходи! — Орал кто-то на немецком. Громко, ничего не боясь и преисполнившись своей этой безнаказанностью. — Выходи маленькая госпожа.

Злость накатила. Рука сдавила цевье трофейного шмайсера. Суки. Вот суки. По лицам своих бойцов я понимал их чувства. Они тоже поняли смысл. Фройляйн — довольно хорошо запоминающееся слово и многие красноармейцы его знали.

— Ганс, свети. Мы найдем ее. Позабавимся. — На немецком и приступ хохота.

Правда в погоню фрицы не лезли. Мокрый лес не располагал к беготне по нему. Свет двигался по кустам метрах в тридцати от нас слева, но не приближался и не удалялся.

Глаза моих красноармейцев выражали полную решимость вступить в бой. Но шуметь нам нельзя. Черт знает, сколько их здесь. Кто они такие? Те самые саперы, эмитирующие бурную деятельность, или передовые части элитной дивизии Великая Германия. Или кто-то еще. Как тот австрийский рабочий, наш пленный. Пусть наша земля пухом ему не будет.

Я всмотрелся в темноту. Напряг слух.

Помимо мотоцикла за домом, вблизи которого мы засели, слышалась еще активная возня.

— Бережной, Трубицын, вы здесь? — Я стащил с плеча трофейный шмайсер. Вручил его найденному на этом берегу Кшени бойцу. Он более ответственный, не подведет. — Если что пойдет не так. Если немцы ломанутся. Пара гранат и прикрывать отход. Позиция вон. — Указал на поваленное массивное дерево. — Ясно?

— Ясно.

— Иванов. Ты обходишь вон там, справа. Смотришь между домами и, если начинается шум, бьешь всех фрицев, которых увидишь. — Подумал, добавил. — Если их там много, бей сразу, быстро не целясь два выстрела. Это будет сигнал, что нам надо уходить. Понял?

— Ясно.

— Шишкин и Петров со мной к дому.

Они кивнули.

Мотоцикл вновь взревел, свет искал кого-то слева от нас. Но среди немцев началась перебранка. Насколько я понял язык и разбирал слова, унтер был не очень доволен поведением своих вояк и требовал дисциплины. Но то ли был молод, то ли по иной причине, не очень пользовался авторитетом подчиненных. Обычные солдаты разговаривали с ним не как со старшим по званию.

Вряд ли это Гросдойчи. Но, мало ли. Может и у них из-за пополнения есть проблемы.

Пока за домом, во дворе и слева от него, за вторым творился какой-то форменный бедлам. Мы рывком на полусогнутых втроем добрались до стены крайней избы. Внутри тихо. Шагов, разговора не слышно. Прокрались до угла. Там с хлопком ярко полыхнул, затрещал огонь. Стало ощутимо светлее.

Раздался дикий испуганный детский крик. Смех.

Я указал, чтобы красноармейцы залегли.

— Хватит орать! Русские близко! — Призывал к порядку унтер. — Заткните этих…

Раздался звук удара, стон.

— Господин. — Эта фраза звучала несколько насмешливо. — Девушка сбежала. Она может сообщить им о том, что мы здесь делаем. Мы ловим ее.

— Вы орете, как стадо диких свиней! Хотите поймать, идите в лес.

— Господин. — Раздался смех. — Свиньи не бегают стадами. Мы стая волков, нападающих на курятник. — Солдат протяжно завыл.

Безумие какое-то.

Я аккуратно высунулся из-за угла у самой земли. Дальше за двором того дома, где мы прятались, горел импровизированный костер. Складывалось впечатление, что фрицы стащили что попало, облили бензином и только что подпалили. Это сильно упрощало обзор. На свету все было как на ладони, а вот мы, прячущиеся в тенях, скорее всего им будем не очень-то видны.

Чуть дальше за пылающим костром был еще дом и еще. Я насчитал четыре жилых и еще несколько хозяйственных построек. Стояли они больше не улицей, а как-то будто бы сходясь дворами к центру хутора. Обычные русские, довольно бедные хаты. Сенцы, большая комната с печкой,все удобства. Несколько окон.

Труба третьего, выходящего к нам входом, дымила. Судя по всему, именно там готовилась пища.

Мотоциклистов, ловящих девушку и светящих фарами, отсюда было не видно. Их прикрывал крайний левый дом.

Немцев я видел пока четверых. Один тот самый унтер переругивался с теми самыми ловцами-осветителями и крикунами по совместительству. Второй подкидывал со смехом всякую рухлядь в костер. Судя по всему, ему это доставляло удовольствие. А ведь сжигал он сейчас мебель, вынесенную явно из одного дома. На очереди была корзина с книгами и газетами.

А ведь вон у маленького сарая или бани, черт разберешь,, поленница.

Еще двое, с оружием в руках охраняли сгрудившихся наших. Зубы мои скрипнули сами собой. Два тела лежало на земле у ног фашистов. Не подавали признаков жизни. Молодой парень и, вроде бы, женщина. Еще человек пятнадцать, стариков, женщин и детей, издавая панические крики, всхлипы, жались друг к другу.

— Тише, тише, тише. — Повторял согбенный, седой как лунь дед, пытаясь прижать всех к себе.

Первый, видимо командирский мотоцикл, стоял недалеко от костра. Пулемет устремлен прямо на меня. Но чтобы стрелять, нужно успеть до него добраться. Второй я приметил прячущимся в тенях, в дальней части от меня, у угла дома с топящейся печкой. Третий видимо светом пытался найти в деревьях беглянку.

Немцы смеялись. Стрелять перестали и бегать по мокрому лесу, судя по всему, желания никакого не имели.

Так.

Три мотоцикла, четыре человека, плюс еще двое, судя по голосам из-за дома. Маловато. Если их отделение, это же десять человек. Или потери? Да нет, слишком веселые для тех, кто только что потерял боевых товарищей. Где еще? Сколько? Ну допустим девять, по три на машину.

Я не знал штатного снаряжения и состава мотоциклетного взвода вермахта на сорок второй год. Но предполагал. Если три мотоцикла, то еще где-то два или три человека. А если четыре? То, где еще машина с экипажем?

Засунулся обратно.

— Так. — Шепот мой звучал тяжело, рублено. — Нам нужен язык. Там есть унтер, он пойдет. Форма на них вермахта. Что за часть не ясно.

Двое красноармейцев широко раскрыли глаза, кивали. Я понимал, им страшно. Но они полностью осознают по звукам, что творится там, куда я только что высовывался. И приказ убивать врага они точно выполнят.

— Я прокрадусь к тем гадам. — Продолжал я, показал налево. — Что светят в лес. Кину гранату. Ты. — Указал на Шишкина. — На позиции слева. Бьешь левого фрица. А ты справа, правого. Как только рванет. Унтера живым возьму я сам. Ясно.

Они закивали. Видно было что нервничают, но уверен, справятся.

— Еще. На мотоциклах пулеметы. Увидите кто к ним ползет, бежит. Сразу бейте.

— А если… — Зашептал Васька. — Унтер.

— И его. Наши жизни дороже языка.

В их глазах я увидел уважение.

Перехватил поудобнее карабин, доставшийся мне от погибшего связиста, еще того в воронке. Чуть отступил в лес. У дома было светло и движение могло привлечь вражеское внимание. Понимал, что каждый миг, это шанс, что кого-то из наших граждан, жителей хутора расстреляют, изобьют или сотворят что-то еще похуже. Но, нужно было сделать так, чтобы уложить всех гадов быстро и убраться отсюда. Вывести людей. Возможно, рядом враг. Скорее всего его людей здесь много, и это просто передовой отряд. Прикрытие, разведка. Начнется бой, сюда сразу подтянутся резервы. Поэтому, чтобы спасти людей и не положить тут всю группу, надо действовать быстро.

Ну а потом тряхнуть унтера. Или дотащить его до штаба, через реку.

Пока думал, пересек просеку подальше от света. Устремился к орущим мотоциклистам. Судя по тону разговора, унтер убедил их перестать заниматься ерундой. Но фару и мотор они еще не выключили, хотя девушку звать перестали.

Уже хорошо.

Будет им подарочек. Вместо русской красавицы злой политрук и граната под колеса.

Думая так, я продвигался вперед. Прислушивался, поглядывал по сторонам.

Почти вышел к хорошей позиции. Рывок до дома в обход луча света, и уже можно атаковать. Показалось услышал тихий стон. Зараза. Неужели подстрелили девчушку?

Стиснул зубы. Миг размышлений.

Решение сложное. Там пятнадцать, а тут одна. Закусил губу. Не могу. Надо выручать! Аккуратно, стараясь не шуметь и вообще не издавать даже шороха и шелеста, продвинулся на звук. Присел, осмотрелся, прислушался.

Ага. Вон там.

Увидел ее. Спряталась хорошо, лежала на боку, прикрывшись большим толстым стволом дерева от света и фрицев. Зарылась в листву, как смогла. У самого выворота расположилась. Но платье было светлым и выдавало девушку с моей позиции. Если бы они пошли ее искать, то уверен, уже тащили бы обратно к остальным.

Повезло.

С линии света она скрылась и это ее спасло. Искали фрицы сильно левее. Присел, прикинул шансы. Метров семь. Рывок. Нельзя дать ей закричать. Привлечет внимание.

Что с ней? Постанывает. Трясется. Может и не ранена. Дыхание прерывистое. Может страшно до чертиков. А как иначе то? Пришли в ее дом, творят что хотят.

Так. Понять бы, где что.

Потратил еще пару мгновений. Шаг, второй. Неспешно. Рывок. Присел, придавил ей рот, навалился всем телом. Пикнуть она не успела. Но решила вырываться.

— Тихо, свои. Тихо. — Зашептал, сжимая и не давая двигаться.

Она дернулась, молчала, пыталась оттолкнуть, укусить.

— Свои. Свои. — Шипел я максимально тихо прямо ей в ухо.

Миг, второй, она замерла. Еще миг и я начал отпускать, чуть поднялся. Глянул в испачканное зареванное лицо. Из глаз ручьями лились слезы.

— Не бойся. Тебя ранило? Кивни.

— Она мотнула головой.

Черт. Зря я лез.

Сменил положение тела, но руку не убрал. Физический контакт еще нужен, мало ли что надумает учудить. Психика дело такое. И тут понял, она меня обманывает. Плечо в крови. Пуля задела не сильно, но все же болезненно.

Вздохнул. Свободной рукой достал аккуратно перевозочный пакет. Показал ей. Разорвал зубами, приложил вату. Она сморщилась, засопела сильнее.

— Руку уберу. Не кричи. Тихо. Перевяжу и пойду. — Говорил одними губами. Мотнул в сторону хутора головой. — Мы их сейчас всех. И вас заберем. Всех. Только тихо. Поняла? Кивни.

Слезы лились из ее широко раскрытых глаз. Она лежала словно мертвая, пялилась на меня не мигая.

— Поняла? — Повторил вопрос. — Кивни.

Наконец-то ответила кивком.

Убрал руку. Быстро накинул бинт. Обмотал, затянул. Жить будет. Рана не серьезная. На свет бы ее, посмотреть, может промыть. Но это уже лучше делать там, у нас за рекой. Туда мы ее и остальных мирных должны доставить. Только фрицев перебьем и на плоту. Сразу.

Посмотрел ей в глаза. Приложил палец ко рту.

— Тихо. Я вернусь. Лежи.

Она кивнула. Собралась вроде бы даже.

Посмотрел по сторонам, прислушался. Медленно двинулся дальше. Немцы продолжали перекрикиваться. Но уже все это больше походило на шутки, а не спор. Солдаты и унтер нашли общий язык. Они не орали во все горло, а он смеялся вместе с ними. Обсуждали, как девчушка юркнула в лес, словно зверь. Спорили. То ли заяц, то ли лиса.

Черт, время потерял, унтер подошел к светящим фарой, стоял, вглядывался в ночь. А нам он был нужен живым. Граната-то не выберет. Ждать. Нужно ждать.

Минута. Медленно, очень медленно. Казалось, даже биение сердца почти остановилось.

И тут из хаты с дымящей трубой показался еще один фриц. Улыбчивый, довольный, крепкий такой.

— Готово, друзья. — Проговорил он, явно намекая на еду.

Все заулыбались. Унтер хлопнул по плечу одного из мотоциклистов, с которыми болтал.

— Так парни. Я все проверю и вернусь.

— Но… — Начал было один из них.

Однако унтер явно решил отыграться за неповиновение и хмуро проговорил.

— Это приказ.

Развернулся и двинулся к избе. Махнул тем двоим, что караулили гражданских.

— Пусть еще постоят. — Замер у входа. Глубоко вздохнул, набрав в легкие побольше воздуха. — Лес, его дух полезен для здоровья. — Засмеялся, добавил. — Здоровье им понадобится, чтобы лучше служить рейху.

Наконец-то он вошел в хату. Дверь захлопнулась, и я начал свое продвижение к позиции для броска.

Один из ближайших ко мне мотоциклистов выругался. Зло, смачно. Сплюнул. Второй покачал головой.

— Зря ты так. Он хороший унтер.

— Свинья он. Из фольксдойче.

— Это слухи, Ганс. — Мотнул головой другой. — Этого просто не может быть. Не у нас.

— Говорю тебе. Он чертов пшек. Обманул кого-то, дал взятку и теперь издевается над нами. А мы с тобой. — Названный Гансом хлопнул второго по плечу. — Настоящие. Мы из самого сердца рейха.

— Не может быть, Ганс. Вся дивизия набиралась из самых лучших. Самых… — Он выпятил грудь вперед. — У нас ни одного в очках нет. А ты говоришь… Чертов пшек. — Мотоциклист сплюнул. — Пшека бы сюда не пустили и на выстрел.

Дальше я не слушал. Чека аккуратно вышла из места ее нахождения. Лимонка в руках была готова лететь под ноги фрицам. Интересно, а то, что вы относите себя к высшей расе, спасает от разрыва гранаты под ногами? А?

Отлично стоят, гады, смеются. Их от группы гражданских отделяли сараи и хозпостройки. Опасаться нечего.

Фрицы разговаривали слишком громко и не слышали вообще ничего.

Уперся плечом в ствол дерева, положил карабин так, чтобы успеть до взрыва еще выстрелить. Давай Вадим Иванович. Давай, сделай четко.

Раз — замах.

Два — метнул.

Постарался рассчитать так, чтобы граната упала им под ноги и почти сразу же взорвалась. Минимальная задержка. Все же это не их колотушка, а наша лимонка. Нельзя дать им сделать и шагу. Отпрыгнуть.

Три — упал сам, изготовился бить.

Шлеп. Вскрик непонимания, переходящий в отчаянный вой!

Четыре — навел на дернувшегося, насторожившегося фрица у костра. Он еще ничего не понял. Спуск, выстрел, отдача.

Жаль не увидел их удивленных лиц.

Грохнуло! Фонтан грязи поднялся вверх, немцев отбросило в стороны, посекло осколками. Мотоцикл подлетел, перекувырнулся, рухнул рулем вниз в грязь, из пробитого бензобака хлынуло топливо. Миг, пламя и еще один взрыв.

Фашистов уже от первого побило так, что живыми они точно не могли остаться. А уж после второго там даже и осматривать нечего будет. Швырнувший в костер охапку книг фашист дрогнул, замер, выронил все из рук. Осел на колени, завалился на бок. Все его хрипы и стоны померкли в грохоте.

Хлопнул выстрел, второй. Мгновение и третий — уже с иной позиции. Хм. Куда бил наш снайпер? Целей для него я не видел. Видимо там в темноте были еще враги. Арьергард на дороге, четвертый мотоцикл.

Застрекотал автомат. Дальше за домами, из-за хутора. Еще хлопок и он затих. Топот, крик из темноты. Звон разбиваемого стекла. Звук вываливающегося тела, вскрик.

Я слушал все это, а сам рвался вперед к дому, где топилась печь.

— На землю! Лежать! Свои! — Орал, что есть силы. Понимал, что унтер и оставшийся с ним крепкий, импровизированный повар, сейчас из дома начнут творить дела, поливать свинцом все и вся. Зная их натуру, могут палить во все что движется, лучший вариант в сложившейся для них ситуации.

Пока бежал, на ходу передернул затвор. Вылетела гильза, новый патрон вошел в ствол.

Быстро, как только мог, я несся вперед. Пересек расстояние от позиции у корней дерева, мимо горящего мотоцикла, к тем самым хозяйственным постройкам. Вжался.

Слушать!

Крики, возня. Еще один звук разбитого стекла.

Черт! Внутри сарая громко кудахтала ошалевшая от происходящего птица. Мешала слушать. Фрицы все забрать не успели. Видимо просто не могли, не поместилось бы. Или собирались остаться здесь надолго.

Я высунулся из-за сарая, припав на колено. За краткий миг оценил ситуацию. Быстро отпрянул обратно. Кто-то грузился на мотоцикл за углом дома с печкой. Наши, то есть местные, попадали. Немцы из охраны убиты. В домах темно, никого не видать. Либо пусто, либо притаились, сволочи.

Грохнула автоматная очередь по дому с топящейся печью. За него, куда-то в район припрятанного там транспорта. Это Бережной начал действовать по ситуации, хорошо.

Пока прикрывают и подавляют, рванулся перебежками к дому с фашистами.

Хлопнул еще выстрел, далеко в темноте за домами. Ему ответил второй.

На той стороне хутора, который был мне почти не виден, шла неспешная перестрелка. Иванов, судя по темпу стрельбы, перестреливался с притаившимся там где-то фрицем. Кто кого в этой дуэли.

Помочь надо, но после.

Еще хлопки выстрелов от леса по окнам. Наши давят, действуют толково.

Добежал до избы, врезался с разгона в стену плечом. Прислушался. Тишина. Окно рядом. Но там темно. Зараза. Метнулся вдоль хаты, огибая ее. Если унтер толковый вояка, он засядет там и будет отстреливаться, откидываться гранатами, попробует держаться. Ждать подмоги.

Из дома раздался дикий вопль.

— Стой! Свинья! Стой! Убью! — Немецкий. Голос принадлежит унтеру.

Рискну.

Рука нащупала хорошее такое бревнышко, валявшееся на завалинке. Подхватил.

Метнулся к двери, потянул на себя и влетел в сенцы. Темно,пахнет домом, уютом, едой. Пригнулся, замер. Еще одна дверь. Мгновение ушло, чтобы понять на себя открывается или от себя — по петлям, блеснувшим в темноте. Заглублены! Шаг, второй. Толкнул и левой метнул полешко внутрь.

— Шайзе! — Дикий злобный рев.

Сам перекатом влетел вслед за своей пугалкой. Она возымела отличный эффект и дала мне пару столь важных мгновений. Унтер с испугу, решив что влетела граната, упал, закатился за лавку. Раздался грохот. Он прикрылся мебелью, надеясь что спасется, автомат не выпустил. Я услышал характерное металлическое бряцание.

Естественно взрыва не последовало. А вот мне удалось добежать и врезать прикладом карабина лежащему по рукам. Целил в голову, но в последний момент он начал поднимать свой шмайссер. Пришлось охладить.

— А-а-а! Взревел немец.

Откатываться ему было некуда. Стена, лавка, угол. А тут я, злой русский, долбящий прикладом куда попало из темноты. Хотя места я выбирал. Унтер нужен живым, поэтому целил по спине и конечностям. Еще удар. Еще. Наконец-то обезоружил, заставил бросить шмайсер, отбросил ногой. Он пролетел, проскрежетал по полу.

Фриц взревел и попытался рывком вцепиться мне в ноги.

Но не тут-то было. Отскочил и ударил, еще раз прямо встречным. Какой же ты живучий, гад!

— Сдавайся! — Выпалил на их наречии. — Гарантирую жизнь.

Он распластался на полу, пыхтел. Попытался перекатиться, поскольку пространства для маневра у него стало больше. Я не дал. Сократил дистанцию. Пнул хорошенько. Вновь обрушил карабин. Попал в ключицу, услышал хруст. Далее последовал нечеловеческий, совершенно лютый не то рык, не то хрип, проталкиваемый сквозь зубы. Словно дикого кабана забиваю, ей богу.

Последний рывок, но рука его подломилась, и он с воем шлепнулся на пол ничком. Тут уж я не дал ему ни малейшего шанса. Придавил коленом. Завел здоровую правую за спину. Он выл, стенал, толкался. За столь яростное сопротивление получил оплеуху, вторую.

Наконец-то фриц обмяк, задрожал всем телом. Ревел, как обиженный мальчишка от бессилия. Не мог он видимо признать поражения.

Я начал разоружать его, срывать подсумки. Мало ли, вдруг сейчас извернется и каким-то чудом гранату выхватит. Черт его знает. Лучше перестраховаться. Все это оставалось на полу. Стащил ремень, накинул на запястья.

Пока разоблачал уже переставшего отбиваться пленного, слушал.

Выстрелы прекратились. Возня в хуторе вроде бы тоже.

— Товарищ политрук! — Раздалось от двери резко и нервно. — Вы там⁈

Петров, крепкий парнишка оказался не робкого десятка, тоже пошел в атаку. Просчитал, отметил, куда я делся.

— Да! Владлен! Вяжу гада!

— Какие указания? Помощь нужна?

— Справлюсь. — Процедил я, поднимая немца на ноги. — Иванова найти, проверить куда стрелял. Кто ему отвечал. Гражданских к лесу! Трупы фрицев обыскать! И веревку найди!

— Сделаем.

Толкнул немца вперед к двери. Тот понуро двинулся.

— Не будешь дурить, больно не будет. — Проговорил на их языке.

— Обученный. — Выдал он с раздражением. Русского он не знал. — Вам всем конец. Этот год войны будет последним. Фюрер нам сказал. — Унтер бросал короткие фразы неохотно перебирая ногами. — Мы дойдем до Волги. До самой Индии! — Взревел, дернулся, но я держал крепко. Потянул руки вверх, и он согнулся вперед, захрипел.

— Давай. Вперед. — Потащил к выходу.

— Ты! — Попытался он опять что-то нести. — Кровавый комиссар. Еврей.

Это было смешно и в то же время противно. Я, конечно, не видел себя в зеркало. Но судя по фото в документах вполне себе русский парень. Толкнул его в дверь, он вновь дернулся, и я целенаправленно приложил фрица о косяк. Каждый удар лишал его воли к сопротивлению. А то уж больно резвый и дерзкий попался.

— Иди спокойно, а то сломаю что-то еще. — Процедил зло.

— Монстр!

— Поговори мне. Вы детоубийцы и насильники. А монстрами зовете нас. Вперед. Тварь.

Без всякой жалости я вытолкал его на улицу. Здесь уже хозяйничали мои бойцы. Петрова видно не было. Трубицын Васька приводил в чувства, поднимал с земли местное население. Говорил им что-то воодушевляющее. Шишкин осматривал того немца, что жег костер и получил от меня пулю. Стаскивал ремень, подсумки. Бережной со шмайсером наперевес занял позицию у угла хаты, где был я. Смотрел в темноту. Сопел.

— Вон, твои друзья валяются. И вон еще. Смотри. — Резким движением швырнул унтера на землю. — Товарищи, веревка нужна.

— Сейчас, товарищ политрук. — Выкрикнул Шишкин.

Вскочил. Подбежал и мы мигом крепко накрепко связали бледного, злого и дергающегося унтера.

— Петров и Иванов где? — Спросил я, пока пеленали этого гада.

— Так это. — Красноармеец нервничал, руки его тряслись. Видимо всплеск адреналина давал о себе знать. — Иван… Красноармеец Иванов обходил деревню, там стрельба была, и Петров к нему.

— Толково. — Я кивнул головой.

Внезапно в темноте взревел мотор. Недалеко, на краю хутора, метров может пятьдесят — семьдесят от нас. Бережной сразу же вскинул оружие, готовясь бить по врагу.

— Ты пока здесь. — Приказал Шишкину сторожить фрица. — Только не как в прошлый раз.

Он кивнул. Сам я быстро подбежал к краю хаты. Пять шагов.

— Дай глянуть. — Оттеснил Бережного, высунулся.

Всмотрелся во мрак, ни черта не видать. Зато почти сразу здесь за углом еще один мотоцикл и валяющийся рядом немец.

Во мраке мотор урчит. Не колонна, одиночка, это вряд ли фрицы.

— Петров⁈ Ты⁈ — Скрываться уже смысла не было. Мы здесь нашумели мама не горюй. Наделали дел.

— Свои! Не стреляйте! Товарищи! — Довольный голос принадлежал нашему крепышу. Приближался. — Мы тут трофеи! Трофей!

— Товарищ Бережной. Осмотреть этого немца. — Махнул рукой на валяющегося в паре метров. — Проверить мотоцикл, быстро и на край хутора. Смотреть в оба, слушать. Иванова с собой. А мы здесь. Чуть что. Давай сигнал.

— Понял. — Он кивнул, перекинул шмайсер за спину и юркнул к трупу фрица.

За хутором я наконец-то увидел силуэт приближающегося мотоцикла.

— Иванов жив⁈

— Да! Да, товарищ политрук. Он там! Там немцев обыскивает.

— Хорошо. — Это уже больше себе сказал, а не ему.

Я был уверен, что раз нашумели мы знатно, то скоро здесь окажутся враги. Если целая дивизия к ночи вышла на рубеж реки, то это ее передовой отряд. Возможно, приданный саперный батальон или какая-то еще вспомогательная сила. Но там в километре за лесом или может в двух-трех окрест, стоят замаскировавшись немецкие части. В ночи после марша в перелесках и изгибах местности, за холмами прячутся батальоны и полки — танки, мотопехота, машины. Огромная сила.

Не было веры что их здесь нет.

Услышав стрельбу, а ее в тишине ночной слыхать далеко, сюда скоро явится враг.

Быстро подбежал к Василию, налаживающему взаимоотношение с гражданскими. Хлопнул по плечу.

— Красноармеец Василий, осмотреть мотоциклы, немцев. А я здесь сам.

Он дернулся от неожиданности, кивнул, отступил и сразу же начал возиться с валяющимся рядом фрицем. Одним из охранников.

— Товарищи.

Я смотрел на собравшихся около меня людей и сердце кровью обливалось. Тяжелое зрелище. Парень лет четырнадцати лежит ничком. Над ним женщина на коленях. Мать. Слезы льются градом. Но тихо плачет, звуков почти не слышно. К боку прижалась худенькая маленькая девочка в грязном платье. Лет пять ей. Смотрит на меня огромными, круглыми глазами. Рукой вцепилась маме, а это она, точно она, в плечо. Кулачок сдавливает так сильно, как только может.

Пожилой мужчина, лет шестьдесят ему, замер над убитой женщиной. Та на боку. Платье порвано, лужа крови вокруг. Ее убили прямо здесь.

Дальше женщины, жмущиеся к ним в страхе дети — мальчишки, девчонки. И старик. Согбенный, казалось ему лет сто. Седой как лунь, трясущийся.

И все смотрят на меня. И… Такая боль в сердце моем родилась, такая печаль, злость и ярость. Как! Как же так! Почему фриц дошел до этих мест. Так далеко, так глубоко? Как же! Черт! Возьми! И почему эти люди страдают!

Вроде бы спасли мы их. Да только что сказать? Сколько таких хуторов, деревень? Скольких еще фашистская гадина убьет? Скольких не спасти? Герои мы? Да какой там. В глаза смотреть больно.

Скрипнул зубами. Собрался.

— Товарищи. Мы вас вытащим. Там за рекой. — Я махнул рукой. — Наша оборона. Есть плот. Всех заберем. Пять минут на сборы. Самое ценное. Еду дня на три, документы. Мы вас переправим, но фронт. Небезопасно. Вам нужно будет уходить на восток.

Они смотрели на меня кивали. Какая-то апатия на них напала.

— Солдат, ты скажи, а что… — Прошамкал дед. — А что… Настю ты видел?

Настю? Я миг задумался, но понял про кого он.

— Да, ранена, но жива. В лесу. Мы ее заберем. Прошу, товарищи. Мы здесь нашумели. Немцы скоро будут здесь. Надо уходить.

Люди кое как начали двигаться, озираться, собирались с мыслями. Ступор проходил. Мокрые, грязные, они понимали что остались живы. И нужно жить дальше.

— Быстрее! — Взревел я. — Собирайтесь! Немцы скоро будут здесь!

Крик подействовал. Они забегали, засуетились. Каждый рванул к своей избе за самым ценным. Даже мать, потерявшая сына, поднялась. Распрямилась, взглянула не меня. И во взгляде видел я немой вопрос — «Почему?».

Почему поздно? Почему они пришли сюда? Почему война? Почему он мертв?

И что мне было ответить? Ничего я сказать не мог.

Ситуацию спас въехавший к домам Петров.

— Гляди какой зверь, товарищи! — Выкрикнул он спрыгивая с места водителя. — А еще, коляска, пулемет!

Я отвлекся, а когда повернулся обратно, она уже быстро уходила к своему дому. Тому самому, что с печкой. Где я унтера взял.

Остались передо мной два старика, дед и прадед, как я их про себя назвал. Один просто стоял, трясся. Второй оторвался от убитой женщины, уставился на меня, стоя на коленях.

— Пулемет дашь, командир. — Проговорил он холодно и спокойно. — Я прикрою.

— Отец…

— Да я тебе в деды гожусь, парень. — Проговорил он с невероятным спокойствием в голосе. — Дай пулемет. И гранат штуки три хотя бы. Я стрелять умею. В империалистическую…

— Давай с нами. Там разберемся. — Начал было я. — Вместе…

— Там меня в тыл. Я старый, больной. Куда мне. А здесь. — Он вздохнул, поднялся, отряхнул колени, распрямился. — А здесь мне терять уже нечего. Злость силу даст. И земля. Родная. Задержу. Если и правда придут. А не придут, переправлюсь.

На щеках моих заиграли желваки. И что сказать этому добровольцу? Проигнорировал, взял время на подумать, обратился ко второму.

— Что у вас тут за хутор? Чего за бревна там в лесу?

— Так мы валили. Думали избы новые ладить. В том годе еще. По весне. Разрешение выбили, усе по закону. Весной. До войны исчо. — Он вздохнул. — Свадьбы. — Вспоминал старик прошлое с невероятной грустью в глазах. — А тут… Все это. И мужиков наших всех… Кого сразу. Кого по зиме. Вот и лежать.

— Ясно. — Следующие слова дались мне нелегко. — Старик. Хутор ваш сжечь надо. И бревна тоже.

— Как же так милок. Как же? — Он заохал.

— Фрицы придут, избы на бревна раскатают и то, что вы в лесу нарубили, заберут. Себе заберут. Переправу строить будут. Рубить долго, украсть быстро. Время им тратить некогда. А нам их держать надо. Как можно дольше, держать. Понимаешь.

Повисла тишина. Закапал, забухал по плечам крупными каплями дождь.

— Он дело говорит, Семен. — Проговорил тот, что пулемет просил. — Я помогу. Там вон еще. — Он махнул рукой. Еще один мотоцикл. Их одиннадцать было. Четыре машины.

— Одиннадцать? — Переспросил я нахмурившись.

— Да. Двух ты гранатой. Трое тут. — Он мотнул головой вокруг. — Офицер и еще двое в доме…

— Черт. — Зло выпалил я.

— Что, один удрал?

— Видимо да. Один то вон из окна прыгнул, второй унтер. Пленный сидит. И все.

— Убег. — подтвердил старик спокойно. — Значит будут гости. Дай пулемет. Я сам покажу где.

Миг раздумий и я понял, что деда мне не переубедить.

— Ладно. Сам снимешь с коляски?

— Попробую. — Он кивнул. Задумался. — Раз вы тут жечь все будете, я вон там. — Махнул рукой в сторону от хутора. — Там залягу. Там овражек. Оттуда по ним очередью дам. Ну а там. Там, как пойдет. — Улыбнулся обреченно. — Я свое пожил. А вы, вам жить. Людей наших уводи, парень.

Я кивнул.

— Мотоцикл только покажи моим.

— Хорошо.

Протянул ему руку. Он взглянул на нее, на меня. Пожал крепко, тяжело.

— Как тебя звать, старик?

— Зачем тебе? — Удивился он.

— Запомнить хочу. И другим рассказать.

Он хмыкнул.

— Никифор Савельевич, а фамилия Степкин.

— Спасибо, Никифор Савельевич.

Он ничего не ответил, повернулся и как мог быстро двинулся еще к одному дому. Видимо там где-то фрицы оставили последний свой мотоцикл. Люди от своих домов постепенно начали собираться. У кого-то был чемодан, у кого-то вещмешок за плечами или просто мешок. Кто куда мог собрать как можно быстрее, туда и запихнул вещи.

— Товарищи красноармейцы! — Обратился я к своим. — Мы взяли языка! Надо уходить! Уверен враг слышал наш бой! И явится сюда!

Мои бойцы со своих позиций смотрели, кивали.

— Хочу сказать! Местный житель, Никифор Савельевич Степкин, вызвался прикрыть наш отход. Добровольно! Запомните его! Подвиг его не должен быть забыт!

Перевел дух.

— Василий! Выводи людей! Идешь первым!

— Есть! — Красноармеец подпрыгнул, подбежал ко мне.

— Товарищи, прошу за мной.

А я продолжал раздавать приказы.

— Мы должны поджечь все! Все дома! И те штабеля бревен! Нельзя оставлять это врагу! Слить бензин, запалить все перед отходом! Оружие немцев, пригодное для боя, взять. Языка… — Задумался, самому его вести или поручить кому-то.

— А мотоцикл? Товарищ политрук! — Глаза Петрова говорили о том, что трофеи он оставлять не хочет.

— Как мы его до реки через лес, а? Красноармеец Петров?

— Тут объезд есть. — Тихо проговорил стоящий рядом седоволосый старик. — Могу показать.

Черт, а как мы его на тот берег? Плот? Ну, если переправить всех людей, а потом еще раз вернуться. Река — то не очень широкая. Я задумался на миг. Красноармейцы начали готовить поджоги.

Я повренулся вслед уходящим гражданским, которых поторапливал Василий, заметил вернувшуюся из леса девушку. Она прижалась спиной к стене дома. Смотрела на нас. Выбралась сама. Искать не надо, молодец. Уйдет вместе со своими. У нас там рану ее глянут. На сердце как-то стало ощутимо легче.

Но тут, вдали за лесом, на западе загудел мотор, второй, третий — далеко, на грани слуха.

Зараза! Слишком быстро. Я думал время есть, хотя бы минут пятнадцать еще, чтобы мы ушли.

— Тута наделече. Круголя малеха. — Проговорил старик. — Я покажу.

— И как ты покажешь, отец?

— Так люлька имеется. — Он улыбнулся. — В мотоагрегатах ентих.

Я пристально посмотрел на него. Дед не выглядел крепким, как тот, что добровольно оставался нас прикрывать. Посажу его в люльку, так он еще развалится по дороге. Оно мне надо? Но с другой стороны…

— Чего глядишь, парень? Мыслишь развалюсь? — Он словно мои мысли угадал. Вздохнул. — Савельич вон покрепче, немца бить остается. А я чи шо?

— А на фрицев мы не налетим?

Он пожал плечами с какой-то хитрой, достаточно безумной улыбкой.

— Тебе решать, командир.

Что за народ эти старики. Совершенно бесшабашные. Один остается нас прикрывать, второй просит, чтоб я его в люльке по ночному лесу, в дождь покатал. А лес еще и немцами полон. Так-то для дела оно и неплохо. Задача — то была берег проверить, а не в хутор лезть.

— Тут круг малый. Я примерно понял, где вы от Кшеньки к нам вышли. Минут… — Он задумался. — А… Не знаю, сколько на мотомашине этой. Но рядом так-то. На кобыле я за четверть часа езживал.

Время поджимало. Мотоцикл нужен, очень нужен. С ним я быстро смогу добраться до сто девятнадцатой бригады. В расположение. Возможно еще и весть какую-то передать от упирающихся в Кшень частей. У них же связи со штабом нет, а у нас есть. А тут долететь ранним утром можно. Ночью не рискну по полям кататься, это уж точно. Вернусь, посплю часика хотя бы три, и как рассветет, рвану.

Только вот…

Да, с людьми пятеро красноармейцев. Люди толковые. Боем проверенные. Но я же командир группы. Оставлять их не дело, но задачу выполнить надо. Да и послать из них некого. Либо мне, либо бросать все и отводить гражданских. Опять же пленный унтер.

— Товарищ политрук. — Это был Иванов. Бережной шел следом. — Немцы. Моторы.

— Слышу. — Холодно ответил я. — Надо уходить. Что там за хутором? Что за стрельба была?

— Да я троих. Они на мотоцикле. Развилка там. Одного хлопнул сразу. Второго чуть погодя. Ну а с третьим. — Он хмыкнул. — Повозился. Но добил, товарищ политрук.

— Молодец.

— Служу советскому союзу! — Отчеканил боец вытянувшись.

— Развилка. Ага. — Вмешался дряхлый дед. — Нам вот по ней и налево надобно. В объезд леска. Пролетим, мыслю. Дорога хорошая. Обойдем и с той стороны — то зайдем. А дальше по полю. А они через лес, командир. Им дольше.

Меня продолжала глодать сомнительная и довольно безумная идея. Выдвинуться не в объезд леса, через который мы прошли, а выполнить поставленную командованием задачу. Провести разведку дальше. По тому участку, который нам поручили, вдоль реки.

Чем больше думал, тем больше понимал — отчего нет.

Мотоцикл немецкий. Фрицы вряд ли решат в темноте, да еще в дождь, что кто-то здесь гоняет наш, советский на их трофее. Как, откуда ему взяться, да еще и не пешком? Если на технике, то точно для них свой. Язык я знаю хорошо, даже отлично. Если что, отбрешусь, крикну. Форма. Да черт, у фрицев побитых есть же плащ-палатки. Они почти всего меня закроют. Накину сверху, черт меня кто узнает по дождю и в темноте. Ну и на деда накину. Помчим вдвоем. Каски их есть. А со своими красноармейцами передам, чтобы ненароком очередь по мотоциклу не дали в месте встречи.

Шальная мысль, конечно. Но там, у места встречи, нас будет ждать плот. Одина на меня, деда и мотоцикл. Уже шансов больше. Этот, на котором пришли мы, его гонять несколько раз не с руки. Мирное население вывести нужно. Это и так может статься не одна ходка. А тут целый мотоцикл. Немцы скоро будут здесь, пойдут по следам, начнут обстрел. Отпечатки шин и преследование, такой наглости они не ожидают. Вся советская техника за рекой.

Решено! Главное, чтобы старик не подвел.

— Так! Красноармейцы! — Проговорил громко. — Василий уводит гражданских на тот берег. Он впереди. Бережной, Шишкин, жгите здесь все. Быстрее. Иванов, смотри в оба за дорогой. Петров, помогать товарищам, а мотоцикл твой реквизирую для выполнения задачи штаба!

Он вскинулся, уставился на меня. Лицо удивленное.

— Вы жгите здесь все и уходите, а я по маршруту со стариком проеду. Это приказ! — Повернулся к нему. — Отец. Вдоль реки дорогу покажешь?

— Ох милок. Я-то думал… А оно воно что. — Но смотрел он без испуга, с этакой хитрецой. — Надо, покажу. А там мы как? Через Кшеньку?

— Переправимся. Там наши. За двумя изгибами ждут. Понял? Два изгиба реки.

Он насупился, соображал, кивнул через секунду.

— Да. Добро. Выведу.

— Так вот. — Опять повернулся к ошарашенным приказом бойцам — Петров, Иванов, вы прикрываете. Жгите все и там в лесу бревна тоже. Имущество трофейное, что можно с собой. Что нельзя, в дома, в огонь. Документы этих гадов с собой. И языка.

Задумался на миг.

— Владлен. — Обратился по имени. — Ты человек крепкий и с опытом. Тебе поручаю доставить унтера в штаб. Пусть его там колят.

— Колят? — Не понял боец.

— Допрашивают. — Улыбнулся я. — Словно топором раскалывают.

— А… Есть. — Он приложил ладонь к виску.

— Выполнять!

Петров рванулся через открытое пространство к пленному немцу. Остальные красноармейцы обливали бензином углы домов. Его было не очень много. Все, что удалось слить с одного. Второй я не дал, забрал себе, горючка мне еще потребуется. А третий не виден был. Бегать, искать, сливать уже некогда. Подпалят и славно.

К нам со стариком подошел Никифор Савельевич. Лицо не выражало никаких эмоций. Глаза только злые. На плече пулемет. Немецкий MG34 и трофейный ранец. Тоже весьма увесистый. Замер, клонился к земле, натужно сопел, ждал.

— Товарищ Степкин, мы вас добросим до развилки. Там позиция хорошая?

Он взглянул на меня пристально. Задумался на миг.

— Да. — Ответил холодно. — Сойдет.

— Жгите все и уходите. — Приказал я своим. — Живо!

Гул моторов был еще далеко. Но это ненадолго, скоро фашисты будут здесь.

Минута, и мои бойцы стали отступать в лес. Хутор разгорался.

Я за это время вернул себе трофейный автомат, пополнил запас патронов к нему из унтерских. Стащил с убитых немцев плащ-палатки и каски. По три. Выдал каждому старику и сам накинул. Да, ткань в крови, но накрапывающий дождь смешает это все с грязью. В темноте не разберешь. А на подъезде к своим скинем. Делов то. Посмотрел на свои ноги, они торчали. М-да. Советское галифе, но что делать, черт. Не меняться же с фрицами штанами. Да и некогда уже. Звук моторов приближался.

Потратил еще немного времени на то, чтобы изучить у одного из убитых документы. Остальные забрали мои, ушедшие к реке.

Что тут? Солдатская книжка. В целом, по логике, как и наша. Развернул, глянул — звание, имя, выданное вооружение и обмундирование.

Это были солдаты дивизии «Великая Германия».

Еще имелось удостоверение водителя мотоцикла или что-то похожее. Разбираться времени у меня не было.

Оторвал взгляд от бумаг, глянул на убитого более пристально. Я как-то их не изучал, некогда было. Красноармейцы мои этим занимались.

М-да. Арийская внешность, высокий, крепкий. На погонах вышито «GD». На правом рукаве кителя черная манжетная лента с вышивкой серебряного цвета нитью — Großdeutschland.

Никакой ошибки. Не могли обычные саперы или приданный им батальон прикрытия, как говорил тот диверсант, для имитации, еще и форму элитного подразделения копировать.

А если так…

В каком-то из документальных фильмов, помнится, еще в прошлой жизни видел. Сам Гитлер, поскольку ревностно относился к «своей» элитной части, требовал использовать ее только целиком. Конечно требование могло нарушаться на местах. Но, что-то подсказывало мне, что если отделение здесь было именно их, то и вся дивизия здесь. Все больше факторов свидетельствующих об этом.

Мотнул головой. Пора! Подошел к мотоциклу.

— Едем. — Произнес дежурно.

Толкнул педаль кикстартера. Раз, второй. Да чертова немецкая машина! Давай! Третий! Есть. Заурчал.

Сел на место водителя. Старик влез в люльку, Никифор Савельевич передал ему пулемет и прочее имущество. Теперь у нас их стало аж два. Взгромоздился сам за моей спиной. Обхватил руками.

— Я аккуратно. — Пока сам понимал куда ехать.

Мы покатились. Тут было совсем недалеко. Метров семьдесят, не больше. Одна колея уходила дальше и там уже проглядывало через деревья небо, а еще виднелся подрагивающий на дороге свет от фар. Пока вдалеке, но приближался, как и звуки двигателей. Это не мотоциклы, машины и несколько.

Степкин слез. Крякнул. Принял пулемет и ранец с патронами и гранатами.

— Спасибо. — Проговорил я кратко. Больше как-то слова на язык не поворачивались. — Спасибо, отец.

Он молча кивнул, двинулся в лес справа от дороги.

Я вывернул руль, и мы с дедом двинулись прочь. Слева, через деревья виднелось зарево разгорающейся деревушки. За ней, там чуть дальше, тоже полыхнул столб пламени. Кто-то из красноармейцев явно захватил с собой канистру бензина и полил им штабель бревен. Молодцы.

Только бы успели. Немцы же видят все это, ускорятся сейчас и двинутся вдогонку. А нашим надо переправить гражданских. За один раз вряд ли выйдет.

Думал, рулил, мчался вперед. Медленно, километров десять в час выдавал, не больше. Трясло прилично. Дорога была, мягко говоря, не очень. Видимо старик тут привык на кобыле ездить, а ей то все равно на ухабы.

— Отец, это ты называешь хорошей дорогой? — Проворчал, в очередной раз подлетев на кочке.

— Может света дадим? — Ответил он.

В целом, а чего нет. Мотор слышно издали. Кому надо нас услышат и выйдут встречать. А свет, свет создаст для фрицев видимость, что мы едем как свои, ничего не опасаемся.

— Хорошо. — Проговорил тихо. — Только дальше молчи. Я немецкий знаю, если кто окликнет, попробую отбрехаться.

— Толковый ты парень, командир. — Проворчал старик и поглубже забрался в люльку. Вцепился в пулемет.

Мы домчали до еще одной развилки. Пролетели ее, пошли по лугу. Мотор ревел, дорога здесь оказалась немного заболочена. Лес на пару минут закончился, но я видел впереди, в свете единственной фары, еще какие-то деревья.

— Налево, это к нашим. — Проворчал дед. Если тебе вдоль реки надо, то это направо. Прямо, болотина. Не проедем, увязнем.

С опозданием, конечно, но суть я понимал. Сверни с дороги и тут даже вездеход может сесть. Пойма Кшени болотистая. А дождь добавил сырости.

Летели мы, тряслись прямо в глубь непонятно чьей территории. То ли есть там враг, то ли нет. Дорога вновь уходила в лесную полосу. Слева и справа поднимался кустарник. За ним возвышались деревья. Дождь то вроде бы начавший затихать, врезал вновь.

Мы катили не особо торопясь. Капли бились в лицо, промозгло было до ужаса. Я понимал, дай газа и улетим с дороги на первой солидной кочке. А их тут было видимо невидимо.

Мотор гудел, работал без надрыва, но шумно. Машина несла нас через ночь.

Где-то далеко за спиной раздались выстрелы. Грохнуло раз, второй. Тяжелая пулеметная очередь, протяжная, одинокая. Ответы из автоматов, хлопки винтовочных выстрелов. Еще взрыв. Еще. И еще. Очередь, пулемет, ему вторит второй.

Ох старик.

Сцепил зубы и рулил дальше.

— Что там? — Раздалось на немецком метрах в тридцати. — Ганс, слышишь, стрельба.

— Да, что-то горит. И, вроде пулемет. — Второй голос несколько ближе. Но говоривший тоже не виден. Они за кустами, в лесном массиве.

Сука!

Старик, услышав чужую речь вцепился в пулемет еще сильнее и засел глубже в люльку. Казалось куда еще-то. Но оказалось возможности имеются.

Черт! А им же на меня наплевать, что ли? Даже не думали останавливать, всполошились только услышав выстрелы. Там, вдали.

— Эй! Кто там? — А нет, и по мою душу интерес имеется. Проклятье.

Перешел на немецкий. Выдал прочитанное в документах того убитого немца. Добавил, что у меня задание:

— Ищем русских диверсантов! — Выкрикивал, потому что звук мотора заглушал слова. — Прикрываем вас!

— Скорее отступающих, дезертиров. — Рассмеялся тот самый Ганс. — Хорошо мы иванам дали. За день сколько? Пятьдесят?

— Да! Хорошо! — Ответил машинально, хотя коробило меня от этого разговора прилично.

Я понимал, что надо держаться и не показывать эмоций. Вытянуть как можно больше и двигаться дальше. Затормозил, двигался медленно, примерно со скоростью пешехода, мимо их позиций. Прислушивался. Где-то дальше, там в лесном массиве или даже за ним, гудело несколько моторов. Какой-то еще шум, лес не пуст.

Говорившего я не видел, а он не видел меня и это спасало нас обоих. Пост или что-то иное был замаскирован, отделен от дороги кустарником. Вряд ли они успели окопаться.

— У вас все тихо? Точно? — Я проговорил участливо.

— Да, не беспокойся. Дорога чиста. Наши проверили. Ты тут первый. — Он вздохнул, заворчал. — Только чертов дождь. Проклятая Россия. То снег, то дождь. Постоянно грязь. А если нет! То жарит солнце. — Постовой, или кто это был, оказался очень разговорчивым. Повезло.— А у нас же приказ. Вас надо переправить.

Нас. Значит это не Великая Германия, а кто-то еще. Вспомогательные войска, саперы. Раз говорят о переправе, то точно.

— Да, я уже хочу искупаться в Дону. — Пошутил я. На душе было отвратительно, но нужно говорить. — Ладно. — Показательно прибавил газу, надо уходить.

— А что там гремит⁈ — Выкрикнул вдогонку Ганс.

— Там хутор. — Я сказал со спокойной интонацией, сдерживая эмоции.

— Ганс, кто там? — Это был тот самый, первый. И голос звучал сильно ближе. — Опять ты бездельничаешь? За работу! Ганс!

Черт. А вот это плохо. Разговор с одним, ерунда. А двое, еще проверить решат, подойти.

— Патруль! — Выкрикнул немец, с которым я говорил. Проговорил уже тише. — Езжай, унтер наш. Злой.

В глубине леса загудел мотор. Громко, перебивая звуки моего мотоцикла.

— Ганс! Черт тебя дери! Ко мне!

Я дежурно попрощался и ускорился. Встречаться лицом к лицу с постовыми, или кто это там был, мне совершенно не хотелось. Вообще странная ситуация. Почему пост не на дороге? Почему не остановили не проверили? Что-то здесь не так.

За спиной я слышал разговор, но за гулом мотора различить, что там было сложно. Справа слышались приглушенные голоса и звуки моторов. Что-то разобрать за стрекотом мотоцикла было невозможно.

Мы проехали метров сто по дороге. Она здесь заворачивала все ближе к реке, оставляя за спиной лесной массив.

Остановился, мотор поставил на самую малую, чтобы послушать. Да, в лесу была техника и люди. Лил дождь, и они там что-то делали, возились. Видимо поэтому мой мотоцикл не вызвал у них большого интереса — работа, гул, шум. Чуть больше, чуть меньше, не так важно. Может это соседи шумят.

Повезло.

Крутнул руль туда-сюда. Свет фары вырвал из мрака по правую руку какую-то конструкцию, далеко, прикрыта деревьями. Это не танк, не машина, нет. Что-то объемное, большое и там, дальше, возились люди. Опять пахло дымом.

Я не видел всего этого, полагался больше на слух и интуицию.

Саперы. Понтоны. Готовятся поутру переправляться. В неразберихе не обратили на меня слишком уж много внимания. Да и откуда тут русским взяться на мотоцикле? Они же за рекой.

Вновь дал по газам. Еще сто метров. Дорога петляла, прыгала.

— Старик, что тут еще вокруг? — Проговорил тихо.

Дед тяжело пыхтел. Видимо встреча с фрицами далась ему нелегко.

— Ты так по ихнему лопочешь. Я уж мыслил… Сердце в пятки…

— Что тут еще? Старик. — Повторил вопрос.

— Сейчас лесок проедем и деревенька дальше, а потом…

Я скрипнул зубами.

— Там же фрицы. Старик. Ты видишь, сколько их. К реке выходят.

— Да я же откедова… — Простонал он. От того задора, с которым он хотел показать мне дорогу, не осталось и следа. — Там две дороги. Одна через, вторая кругом, вот мы по ней. По второй.

— А потом?

— Потом болотина, но там дорога имеется, через нее. Пролетим и… Нас тряхнуло на очередной кочке, старик аж подскочил в люльке, охнул. — А потом вроде как твое место. За двумя горбами Кшеньки.

Деревня. Сука! Деревня! Отец, как же так. Неужто ты не думал, что раз к тебе пришли враги, то и туда явились. Но если в объезд…

— Объехать никак?

— Да нас же слышно. Гутарю, там окружной путь за домами. Перед рекой. Мож фрицев там нема.

Отвечать на тему отсутствия немцев смысла не было, поэтому я сказал иное:

— Ты стрелять умеешь?

Он крякнул.

— Отдача тут небольшая. Мотоцикл все глушит. — Начал пояснять я. — Наводишь, жмешь спуск и поливаешь эту гадину. Ясно?

Дед молчал.

Я только вздохнул, поближе передвинул трофейный шмайсер, чтобы в случае чего быстро дать очередь. Гранаты проверил. Трофейные парочка есть и лимонок еще две. В доступе.

— В случае чего, целься и стреляй.

Не дожидаясь ответа, повел мотоцикл по дороге. Не спешил, держал запас хода. Минута, вторая. Мы выехали на простор к деревеньке. Ее дома метрах в трехстах. Там было движение. Машины, гудела техника. Сука! Немцев, как грязи! Здесь не было того разгула, что устроили на хуторе бывшие владельцы трофейного мотоцикла. Здесь часть занимала удобное для ночлега позицию.

— Поворот тут недалеко. Не проскачи. — Проговорил тихо старик. Я чувствовал, что ему чертовски страшно.

— Дальше молча.

Прорвемся. Дал газу.

Проскочить развилку действительно оказалось сложно, потому что почти сразу я увидел в свете фары фигуру в фашистской форме. Патруль!

— Стой! Стой кто⁉ — Здесь уже проверка была адекватной. Не какой-то боец за кустами, а полноценный патруль.

Я продолжал давать газу, приближаться. Начал выкрикивать на немецком свою легенду. Имя, фамилия, номер части, название и задача. Патруль, поиск диверсантов. Это должно было хоть как-то сбить их с толку. Хотя вопросов, конечно, ко мне очень много. Почему один, а не группа? Где остальные? Как минимум.

Но хоть немного дать времени, подъехать и понять сколько их, какая позиция.

Расстояние сокращалось. Свет фары вырвал из мрака несколько деревьев. Я специально подергивал рулем, чтобы осветить как можно больше, петлял, делал вид, что объезжаю кочки, ругался на немецком, проклиная русские дороги. Направлял свет в глаза, не давая им увидеть меня и мою форму.

Такой же мотоцикл, как и мой. Один боец в люльке скучает за пулеметом. Мгновенье и очередь прошьет нас без проблем. Второй стоит на самой развилке, держится рукой за шмайсер. Третий справа. У деревьев, прикрывает. Но как-то расслабленно действует. Винтовка на плече. Прячется под деревьями, переступая с ноги на ногу. Промок. Дождь мне в помощь.

— Ты пьян? Держи руль! Не свети в глаза! — Зло выкрикнул патрульный. — Глуши мотор! Йозеф, свет, черт тебя дери!

— Барахлит. — Ответил я однословно.

Видел, что командир патруля нервничает, а оружие у него наготове. Сделал шаг вперед, вскинул руку прикрывая глаза.

— Глуши сказал! — Резко и зло.

А вот это плохо. Пулеметчик завозился в своей коляске. Сейчас врубит фару и сразу станет ясно, что мы не фрицы. Разделяло нас каких-то метров тридцать, расстояние сокращалось. Мы приближались, мотор я не глушил, но замедлял.

— Барахлит! — Выкрикнул раздраженно и тихо шепнул деду. — По мотоциклу.

В ответ я, кажется, ощутил, как его тряхнуло. Страх. А умеет ли он вообще стрелять? Он же так и не ответил мне.

Но, делать нечего. Времени нет.

— Давай! — Остановился, не глуша мотор.

За секунду до того, как в нас ударил свет их фары я вскинул шмайсер и дал короткую очередь по тому, что стоял под деревьями, прятался от дождя. Старик нажал спуск и пулемет затарахтел.

Бам! Бам! Бам! Свинец прорезал дождливый воздух, ударил по люльке, по мотоагрегату, высекая искры, пробивая насквозь. Мощь у этой машинки была недюжинная.

— А! — Раздался крик.

— Партизаны! — Заорал я сам на немецком. — Тревога!

Понятно, что наша стрельба сейчас поднимет всех, кто был в деревеньке. Есть малый шанс смутить их криками. Вряд ли диверсант будет орать во всю глотку на немецком, что вокруг партизаны. Такой был мой расчет.

Старик сработал отлично. Выступивший вперед фриц упал, тот, что сидел в коляске замер, осел. Но я решил не рисковать, тоже пустил очередь из шмайсера. Чтобы наверняка.

Вырубил фару. Глаза должны вновь привыкнуть к темноте. По светящейся цели, по нам ударить очень просто. А на звук — еще пойди попади.

Дальше! Что дальше!

— Партизаны! В лесу! — Заорал я на немецком. — У реки!

Расчет был на то, что выкрики мои кто-то услышит.

— Ты чего? — Ошалело сипел дед. Его трясло.

— Пускай ищут не нас. — Ответил ему. — Дай еще очередь, вверх и меняй коробку.

— Коробку…

Мда, получится ли у него? Если ни разу этого не делал, то задача — то не тривиальная.

Он нажал на спуск, очередь прорезала тишину, влетела в стволы деревьев.

— Партизаны! Тревога!

Пока кричал, скрутил колпачок, метнул гранату туда, где упал срезанный первой очередью фриц. Двинул мотоцикл на малых оборотах ко второму, немецкому. Туда, прямо в колени мертвого пулеметчика отправил вторую. Выкрутил руль и вдарил по газу.

— Держись. — Процедил сквозь зубы. — Дед.

Мотор взревел, и я повел мотоцикл мимо деревни. Глаза более менее привыкли к темноте. Дорога была относительно прямой и я видел ее может быть метров на пять-семь. Да и то больше кусты по краям, перекрывающие обзор.

Двигались мы по той самой дороге, про которую мне сказал раньше старик.

— Она прямая? — Выдал тихо.

— Да, но там дальше, поворот.

— Не пропустим. — Цедил и рулил по грязищи. — Увидишь, кричи, «а»!

Мы ехали. Медленно. Быстро гнать никак нельзя. Справа в деревне поднялась тревога. Кричали люди, заводилась техника Один мотор, два, десять. Черт, да их там целый полк что ли? За спиной, дальше позиции мотоциклетного патруля, я слышал выкрики. Шум продирающихся через заросли, бегущих по лугу людей. Что орали немцы разобрать сложно. Да я и не старался. Все силы уходили на то, чтобы хоть как-то контролировать путь, петлять по ухабам и не влететь в обочину на поворотах.

Дорога то поднималась, то опускалась, но действительно не очень сильно изгибалась.

Справа хлопнуло, свистнуло. В небо взлетела осветительная ракета, начала опускаться. Следом ушла еще одна.

Спасибо!

Фрицы прилично помогли мне. Да, теперь им было проще увидеть и меня, но все же мотоцикл, вряд ли они будут просто по нему бить не думая. Вдруг это свои? Надежда запутать теплилась в моем сердце.

— Партизаны! Преследую! — Заорал я, что есть силы. — Уходят!

Дал по газам. Теперь уже было двигаться попроще, глаза видели дорогу.

— Мать честная. — Выдал дед тихо, когда мы в очередной раз взлетели на взгорок.

— Что?

— Танки.

— Смотри и считай.

А я рулил, как черт. Грязь скользила под шинами, мотор ревел. Справа к нам неслись еще мотоциклы, бежали люди. Надо отдать им должное, не стреляли. Они слышали нас, но выучка говорила, что просто так палить в темноту по непонятно кому нельзя.

Свет фар добавился к осветительным ракетам. Скоро они поймут, что мы не немцы. Уверен, поймут.

— Не пойдут. — Хмыкнул дед. Там болотце.

И правда. Я услышал ругань, звук затихающего мотора. Крики, что-то про обход, проклятия. Видимо по полям здесь ездить было очень и очень нелегко.

А я гнал. Впереди словно из-под земли, на очередном взгорке, вырос лес, кустарник. Крутанул руль. Мотоцикл занесло, шины заскользили по мягкой грязи.

— Зараза! — Это самое цензурное, что я выкрикнул в тот момент.

Вывернул руль, удержал управление, почти из самого кювета мы двинулись дальше.

А за нами уже шла погоня.

— Стоять! Стоять! — Слышались крики.

Я уже не отвечал. Вряд ли кто-то из немцев уже верил, что какой-то неведомый мотоцикл гонит партизан к реке.

— Далеко еще?

— Близенько. Там еще поворот. И метров сто по полю.

— По полю. — Я сцепил зубы.

— Пройдем. Там если прямо, то не болото. Я знаю. Только не гони, командир.

Как не гнать, когда где-то там за спиной тебя преследуют, хоть и отстающие, не знающие местность и летевшие в топь, фрицы. Их — то много, а мы одни.

Дал газа, попытался оторваться на более менее прямом участке. Было уже достаточно светло, чтобы видеть, куда ехать и как. Всматривался, прикидывал. Вон слева русло петляет. Вроде бы сюда. Тут главное не оказаться между молотом и наковальней. Наши же прикрывать будут. Как дадут по нам всем из пулеметов.

— Снимай фрицовское, дед. — Проговорил я.

Застрекотал пулемет. Сильно мимо, правее бьют. Все же то, что я не врубил фару, давало хоть и не большой, но бонус. А петляющая, вечно прыгающая то вверх, то вниз дорога стала прикрытием. По нам не так уж и просто попасть. Да и на ходу стрелять, такое себе.

Мы подлетели. Старик скинул каску, она ушла куда-то в грязь, стаскивал плащпалатку. Я тоже рванул завязки, когда появилась такая возможность.

Мотоцикл скатился с холмика, чавкнул колесами. Дорога стала забирать направо. Вроде бы немного оторвались, крики и шум остались где-то позади.

— Сюда. — Проговорил старик

Я глянул на него, вздохнул, крутнул руль и повел трофейный транспорт по лугу Здесь, конечно, мы замедлились. Да, болота не было. Но кочек прибавилось. Кустарник приходилось объезжать, петлять.

Но река была уже близко.

— Свои! Свои! Не стрелять! — Выкрикнул я, давая газу для того, чтобы не завязнуть в промоченной дождем земле. Но шли мы не так плохо, как я опасался. Трава помогала, повышала сцепление почвы. Но шины скользили по ней еще сильнее и мотало нас из стороны в сторону так, что казалось еще немного и полетим к чертям.

Я правил, стараясь выбирать более-менее ровную местность. Но кочки скрывались под высокой травой.

— Свои! — Заорал я.

Из-за спины ударил пулемет.

И тут в ответ ему с того берега ответили. Застрекотал наш родной максим. Близко, пол пути уже прошли. Хлопнула винтовка, вторая. Немцы отвечали, но моторы их притихли. Если нас преследовали только мотоциклисты, это еще пол беды. Но в деревне могли быть минометчики. Сюда могла ударить артиллерия. Ночью конечно вряд ли, но черт знает что могло случиться. У них же там танки и настоящая гора техники.

Рулил, трясся, удерживался ногами на месте только каким-то чудом. Мотоцикл нес нас словно безумный скакун, решивший выкинуть к чертям ездока. Прорывались.

Камыши уже впереди.

— Стоять! Руки! — Заорал кто-то. На ломанном немецком выдал. — Руки вверх!

— Свои мы! Политрук Морозов! — Выкрикнул я.

Немецкая накидка и каска остались где-то на дороге. Но я понимал, что выгляжу больше как настоящий черт на мотоцикле. Грязь всю дорогу летела во все стороны. И на меня в том числе. Если немецкий плащ еще как то спасал и доставалось только ногам, то сейчас, при езде через луг, я был еще более чумаз, чем до того, как переоделся.

Благо форма не порвана, уже хорошо.

— Руки!

От реки к нам рванулись два красноармейца. Метнулись тенями, пригибаясь к земле.

— Политрук Морозов. — Я поднял руки, добавил. — Дед, ты тоже давай, а то мало ли.

Один из наших остался чуть в стороне, целился в нас, был готов стрелять. Второй подошел. Оружие не опускал, уставился на лицо, на петлицы.

Очередь разрезала ночь, ей ответила вторая, потом еще одна и еще. Фрицы видимо подтягивались и не хотели отпускать нас. Они не очень понимали что происходит. Но если какой-то мотоцикл проскочил к реке, значит там те самые партизаны. А их надо остановить.

Красноармеец смотрел на меня пристально, потом глянул на деда.

— Сынок, мы тут трофеев взялы маленько. — Улыбнулся старик. — Свои мы.

— Группа уже должна вернуться, красноармеец. — Проговорил я. — Бери нас в плен. Черт с тобой! Только давай на тот берег, а то нас тут всех.

Он глянул на мотоцикл.

— Его тоже бери.

Чтобы долго не выяснять ситуацию я сложил руки друг с другом, готовый подчиниться. Плевать как, переправимся на тот берег, там разберемся. А то не ровен час нас тут сейчас поливать свинцом начнут и долбить из минометов.

— Я его видел. — Резко выдал тот, второй. — Точно. Ванька, это наши.

— Где? — Красноармеец стоявший рядом не сдавался.

— Да где. У штаба батальона. Нас же за диверсантами собирали. Группу. И он с этим, комиссаром пришел, диверсанта они притащили. Они от соседей.

— Точно?

— Ну… — Протянул красноармеец. Сделал два шага вперед. — Точно.

— Товарищи. — Выдал я, опуская руки. — Нам бы трофей с собой забрать.

Два бойца уставились на наш агрегат. Один цикнул зубом.

— Не пропадать же добру.

— А, черт. — Выругался тот, что меня узнал. — Давайте вместе.

— Вылезай старик, дальше на своих двоих.

Он подчинился, мешком вывалился в грязищу. Я помог ему встать.

— Плот там. Как раз на старика и машину. Остальные вплавь. — Проговорил боец. Иначе потопнем.

Я кивнул.

Уже не давая газу, а толкая руками, мы потащили мотоцикл к камышам. Шуметь нельзя, мотор слышно и это хороший ориентир. От реки к нам подскочили еще трое.

— Вы чего удумали? Из зарослей высунулось недовольное лицо. Судя по петлицам сержант.

— Трофей переправить. — Проговорил я. — Нам к соседям поутру надо вестового слать. На чем? Связи — то нет. А тут вот. — Пока говорил, подталкивал все ближе и ближе.

— А черт. — Он юркнул обратно и я услышал. — Братцы. Тут машина. Надо бы ее на плот. Давайте веревку, подтянем. Быстро. Быстро.

Мы заработали командой. Дед и еще один боец поглядывали по сторонам. Со стороны деревни от наших преследователей пока активных действий не было. Постреливал пулемет, гудела пара моторов. Но я слышал, что дальше туда на захваченную территорию раздается усиленный шум мотора. Тяжелая машина, ванна, как ее назвал тот пленный фриц или может даже танк.

С нашей стороны стрекотали пулеметы. Бойцы примерно поняли где враг и били неспешно, небольшими очередями, не давая ему особо двигаться вперед. Прикрывали наш отход.

Минута.

Наконец-то переднее колесо вкатилось на плот.

— Поднажмем. — Процедил я, проваливаясь по колено в мерзко пахнущую перегноем и тленом жижу. Сапоги видимо тут останутся.

Толкнули. Готово. Плот накренился, ушел под воду, но бойцы поддерживали. Кое как закрепили парой веревок. Перекинули через руль. Продели через колесо. Через второе.

— Аккуратно. Давайте. — Ворчал сержант. — Старик, ты придерживай.

Для деда на плоту действительно осталось немного места и он, сел спереди у руля, вцепился руками в дерево.

— Потащили.

Плот был снабжен веревочной тягой. На той стороне реки бойцы помогали. Сержант отдал команду и они начали натягивать канаты. Находившиеся здесь, удерживали плот, не давали ему перевернуться.

И тут со стороны немцев жахнуло орудие.

Вот твари!

Свист и громкий бабах. Метров сорок левее, прямо у берега, по изгибу реки. Грязь фонтаном вместе с водой.

— Быстрее. — Процедил я. — Давайте.

Парни на той стороне реки тянули что есть силы. Я, оставив сапоги где-то в грязи, плыл цепляясь за паром. Двое бойцов замыкали. Оружие они скинули в люльку. Двигались следом за мной. Река — то не большая, вплавь тут ерунда, только потом сушиться.

Бабах!

Еще выстрел. Уже ближе к нам, но дальше от реки. Полетели комья мокрой земли, вывернуло кустарник.

— Давайте, товарищи.

Мы уже почти добрались до того берега, как последовал третий выстрел. Бабах! Пулеметные очереди фрицев рассекли воздух сразу же после него. Наши в ответ не отвечали. Раз долбят из орудия или танка, то лучше не показывать позиций. Бить по огневой точке ощутимо проще, чем по темноте, камышам, кустам в дождь. Нас — то там считай и не видно, а трассеры пуль отследить можно.

На этот раз правее, но еще ближе.

Разрыв ударил по ушам. Камыши на той стороне реки, где мы только что были, посекло осколками. Комья земли попадали в воду.

Я понял, следующий прилетит по нам еще ближе. Считал. Где-то десять секунд на перезарядку и наведение у них уходит. Я посчитал. Не торопятся фрицы. Действуют медленно, может дождь мешает и темнота?

Раз. Ноги уже давно упирались в дно и я с бойцами, подоспевшими на помощь, толкал. Тут берег был более чистый от камыша. Воды реки подмыли его, нанесли на изгиб песка.

Два — плот уперся, дрогнул.

— Режь веревки и от плота. — Приказал я холодно. Врассыпную. — Старик, давай в гору и прячься.

Я понимал, что прыгни он в люльку, мы не выкатим агрегат быстро. А заводить. Вспомнилась моя возня с кикстартером там, на сожженном хуторе.

Пять.

— Навались.

Мы выкатили мотоцикл на берег.

Шесть-семь.

Ноги скользили, но усилиями нескольких бойцов, удалось втащить его выше. На относительно ровную позицию. Канава! Между деревьями, что росли близь подхода к реке. Дальше начинался небольшой лесок, роща.

— Туда! — Выкрикнул я. — Толкай

Восемь.

На девять мотоцикл поехал сам и влетел колесом вниз, замер.

— Ложись. Врассыпную. — Я отпрыгнул, укрылся за корнями, вжался в землю.

Красноармейцы тоже залегли.

Десять — тишина… Может все?

Бабах!

Вжался еще сильнее. Снаряд угодил прямо в середину реки, где мы недавно были. Фонтан воды, плот отбросило на берег, перевернуло, сломало. Грязь со дна и несколько осколков ударили по деревьям. Но мы все были живы.

Тишина. Я начал считать вновь. Взревел мотор, второй, третий. Мотоциклы двинулись вперед, к реке. С нашей стороны молчали. Неужто решат переправляться ночью. Тогда надо готовиться дать ответ гадам!

Я завозился, подполз к мотоциклу. Целый. Колесо не пострадало. Глянул на люльку. Пулемет действительно снимался легко. А там внутри были сменные коробки. Дед не смог поменять, даже снять ее. Но патроны были, а это уже кое что.

— Так. — Я уставился на двух высовывающихся красноармейцев. Самых близких ко мне. — Трофей в тыл, к штабу. Старика тоже. А мы тут прикроем. Вдруг полезут.

Они закивали.

Появился сержант, вжался в дерево. Лицо злое, уставился на меня.

— Товарищ политрук, вы…

— Немцы могут полезть. Все потом. Готовь бойцов.

Он недовольно козырнул. Видимо то, что мы вытащили немецкий мотоцикл, его не очень-то обрадовало. Но он передал быстро своим приказ о подготовке обороны. Здесь были пара отделений, человек двадцать, что пришли прикрывать наш отход. Дальше, судя по всему те, кто с более тяжелым вооружением закрепились. Им у воды делать нечего, прикрывать будут издали.

Ну а мы здесь повоюем.

Красноармейцы завозились, выбирали позиции для боя. Я смотрелся. В целом отсюда хорошо бить. Запасная позиция. Вроде бы вон там за деревом метрах в десяти, пойдет. И еще одна, правее. Тоже метров десять

Упер трофейный пулемет, сменил в нем коробку питания патронами. Прицелился, проверил как оно.

Бить врага можно.

Часть взвода замерли в ожидании. Немецкие моторы приближались. Хлопнула еще одна осветительная ракета и мы увидели как по лугу, где недавно пробирались мы, ехали цепью четыре мотоцикла, а за ними небольшими группами двигались пехотинцы. Дальше туда к деревне, в изгибах местности, гудел, поднимал дымы своих моторов танк.

Я скрипнул зубами, улегся поудобнее. С той стороны в небо взмыла осветительная ракета.

Ну давай, Вадим Иванович. Надо бить гадов.

Немцы своей осветительной навредили только себе. Да, понимаю, они — то думали, что кто-то удирает и решили подсветить, чтобы и из танка было проще жахнуть и им словить беглецов. Пулеметами постричь или пулю из винтовки загнать. А может и живыми взять. Кто же из них думал, что мотоцикл можно через реку переправить так быстро. Уверен, рассчитывали найти его на этом берегу. В камышах, заглохшим и брошенным. Ну и тех самых партизан в нем или около него.

А то, что по ним из-за реки не очень настойчиво били наши пулеметы, так это война. На ней стреляют. И у них поддержка вон. Целый танк, а за спиной еще.

Но не рассчитали, что нас тут целый взвод злых, промокших советских парней.

Откуда-то из-за спины застрекотал дегтярев. Один из тех, что бил раньше. Врезал второй, третий. Били с разных позиций по лугу, по которому продвигалась вражеская пехота.

Фрицы замешкались, закричали раздавая приказы, ударили в ответ. Очереди от мотоциклов разрывали ночь своими трассерами и грохотом сжигаемого пороха.

Рано. Мне еще рано.

Я ждал, выдавать позицию пока они далеко, не стоит. Именно мы должны встречать врага передовым огнем на самой близкой дистанции, если он будет прорываться, подойдет к воде. Раскрываться нельзя, пусть идет, дольше отходить будет, больше потеряет сил.

Враг в люльках бил по леску, туда за наши спины из своих MG. Загудели надрывно двигатели.

Бах! Грохнуло танковое оружие. Свист. Где-то в нашем тылу разрыв. Со скрипом начало заваливаться дерево. Грохнуло, ухнуло. А я смотрел во все глаза, прикидывал когда. Когда уже пора.

Пехота фрицев залегла. Солдаты начали отстреливаться из своей стрелковки. Наступление встало, забуксовало. Не ждали они тут такой встречи.

— Давай! — Взревел я что было силы и нажал на спуск.

Немецкий пулемет загрохотал, сильно врезал мне в плечо. Отдача то в нем могучая. Короткая очередь, еще одна, еще. Слева и справа гремели выстрелы мосинок. Застрекотал пистолет-пулемет — наш папаша, к нему присоединился второй.

— Ура! — Орал я, что есть силы. — Ура! Товарищи! Бей их!

Моя машинка заглохла, щелкнула. Последняя пуля ушла на тот берег. От ствола шел дым, капли дождя шипели попадая, и тут же испарялись. Нагрелся сильно. Я подхватил его аккуратно, чтобы не обжечься. Пригибаясь к земле, рванулся к позиции справа. Пять метров, семь. Босыми ногами чавкал по палой прошлогодней листве. Два бойца в изгибах местности скрываются, целятся, стреляют. Пронесся по-над ними. Еще один из-за дерева высовывается, палит по врагу.

Добежал, свалился. Ямка здесь была хорошая, прямо отличная, и дерево и слева кусты. Кто-то здесь хорошо оборудовал первую линию вблизи воды. Рассчитал так, что малыми силами можно перебегать от места к месту и поливать врага огнем. Использовал изгибы местности, чуть углубил, укрепил. Да и назад отбежать можно. Пути сообщения, прикрытые деревьями, имеются. Начал торопливо менять коробку с патронами.

— Давай, зараза немецкая. Давай!

Мокрые от дождя пальцы скользили. Все же инструмент непривычный, но все оружие похоже, если так подумать.

Что происходит там, на поле боя, не смотрел. Реку не переходят, гранаты не кидают, значит плевать. Первоочередно перезарядка. Рядом гремели выстрелы, красноармейцы орали «Ура!», подхватив мой первый выкрик. С той стороны огрызались.

Бабах!

Прямо у самого берега в землю, недалеко от того места, где секунды назад был я, влетел снаряд. Толковый наводчик, распознал огневую точку. Не уйди я, скорее всего контузило бы. И это в ночи. Что же будет днем.

Вдох-выдох.

Готово, пулемет снаряжен. Высунулся аккуратно, изготовился к стрельбе. Но, судя по увиденному, смысла выдавать новую позицию уже не было. Враг откатывался. Забирал раненых и убитых. Они перестали понимать смысл своего наступления. Какова цель? Фрицы искали партизан, диверсантов, рассчитывали догнать и найти мотоциклистов, понять что происходит. Но вести ночной бой с огрызающимся во всю противником, нести потери, не входило в их планы.

Не дай мы здесь отпор, они точно переправились бы, сформировали плацдарм, но нет. Этого не вышло.

Танк грохнул еще раз. На этот раз между выстрелами было не меньше пяти секунд задержки. Да и снаряд влетел примерно туда же, куда и предыдущий, чуть левее и на пару метров выше.

Наш берег замолчал.

Все понимали — с бронированной техникой ничего сделать не получится. Он далеко. Может долбить по нам сколько угодно. Только если не будет понимать целей, то и какой смысл во всем этом огне? Только расстреляет боекомплект по кустам.

Фрицы откатывались, быстро отходили. Мотоциклы отползали, тоже перестав стрелять. Складывалось ощущение, что налетев друг на друга, обе стороны решили отложить драку до утра. А утром — то…

Бах! Еще один разрыв почти там же где был последний. Взревел мотор. Танк тоже дал заднюю, плюнул напоследок и удирать.

Я вздохнул, расслабился.

Рисковать и бить по отступающим, уже довольно хорошо прикрытыми кустарником, камышами и изгибами местности на той стороне, с риском получить прилет из танкового орудия, было плохой идеей. Задача выполнена, враг отброшен, все отлично.

Красноармейцы, что были рядом, тоже выдыхали. Начали посмеиваться.

— Ну что, умыли мы их. — Проговорил один.

— Ага. — Усмехнулся тихо второй.

— Они утром снова полезут, и что?

— Снова умоем.

Настроение бойцов мне нравилось. Нет паники, нет страха. Такая малая победа во всем хаосе происходившего отступления передовых частей, уже хороший знак.

Над полем боя медленно опускаясь к земле, болталась осветительная ракета.

— Так, что здесь? Где сержант? — К нам из тыла пробирался кто-то. — Сержант Базаров? Ко мне. — Донеслось из-за деревьев. Примерно от линии, где били пулеметы.

— Здесь я, товарищ лейтенант.

Ага, это взводный видимо. Сидел там, контролировал подавляющий огонь и общее руководство. Толково. А теперь решил разобраться.

Я тоже, пригибаясь к земле, двинулся на голоса. Угроза миновала. Фрицы отошли, танк тоже начал отползать и больше не бил. Скорее всего пойдут отсыпаться, зализывать раны, а утром снова придут в гости. С них станется. Как выразились красноармейцы, надо будет умывать.

Только вот для их техники нужны понтоны или какая еще переправа. И в этом для нас плюс.

Пока пробирался через лесок в поисках лейтенанта, думал. Вряд ли тройки и четверки смогут проехать тем, где я промчался на мотоцикле. Нужно укрепление грунта. Да и то. Старик сказал, что здесь еще не заболочено, а многие подступы к Кшени — это топь. Пойма широкая, влажная, да еще дождь. Саперам врага придется повозиться. Это же отлично.

Довольная улыбка расползлась по моему лицу.

— Товарищ лейтенант, тут товарищ политрук… — Метрах в тридцати от берега, в низине между деревьями, общались два командира. Рядом было оборудовано пулеметное гнездо.

Я вышел из темноты на голоса.

— Здравствуйте, товарищи.

Сержант скосил на меня глаза, приложил руку к виску.

— Здравствуйте, товарищ политрук. — Лейтенант смотрел на меня пристально, тоже отдал воинское приветствие. Все же я, если так посудить, несколько старше их по званию.

— Благодарю за помощь с трофейным грузом. — Улыбнулся я. — Мне бы в штаб.

— А где остальные? — Лейтенант нахмурился. — У меня задача шестерых с того берега вытащить. А вас… — Он кашлянул. — Вы, товарищ политрук, и тот старик, еле живой от страха. И… Мотоцикл.

— Вестового из штаба не было? — Ответил я вопросом на вопрос.

— Пока нет.

— Разминулись мы с группой. — Лицо мое выражало полную серьезность. — Там немцы. — Указал направление. Дым был виден даже отсюда, как и продолжающийся пожар. В темноте приличное зарево на горизонте. Километра два где-то, если по прямой, не так уж и далеко. Это пешком если идти, то три раза утонуть можно в болоте и Кшени.

Продолжил:

— Там немцы хутор захватили. Население… Население мучали. Ну мы на них и… — Я вздохнул, лейтенант слушал внимательно, не перебивал. — Но приказ проверить берег был. Моя группа пошла выводить жителей, а я с местным добровольцем…

— Стариком, что ли? — Глаза лейтенанта по мере того, что я рассказывал, все сильнее лезли на лоб.

— Да. Мы с ним тут за рекой по дороге проехали. Не думал я, что там столько этих гадов. Насилу выбрались. Спасибо вам за помощь! — Повернулся к старшине. — И тебе спасибо. — Улыбнулся добродушно.

— Служу Советскому Союзу. — Отчеканил тот.

— Товарищ старшина, проводите в штаб. — Глаза лейтенанта опустились на мои ноги. Он кашлянул.

— Мне бы да. Сапоги какие-то. — Пожал я плечами. Там в болоте…

Повисла тишина.

— В штабе. — Неловко проговорил летоха. — У нас — то откуда запасные?

В целом — то верно. Откуда?

— А мотоцикл где? — Я пристально смотрел на него. — Его тоже в штаб. Я же его не себе. — Тут конечно кривил душой в некоторой степени, но говорил почти правду. — Я его для дела. Чтобы вестового в сто девятнадцатую к соседям отправить. Да и пулемет. — Мотнул головой на свою еще теплую ношу. — Его бы обратно установить.

Лейтенант вновь окинул меня недовольным взглядом. Видимо надеялся трофей оставить себе. Черта с два, парень. Не ради этого я жизнью рисковал.

— Товарищ сержант, проводите товарища политрука до наших тыловых позиций, там местный, тот старик и мотоцикл. А потом в штаб. — Спустя секунду добавил. — И если найдутся сапоги, то…

— Есть. — Ответил Базаров. — Идите за мной, товарищ политрук.

После боя он смотрел на меня уже не так недовольно, а вполне понимающе и с некоторым уважением. Мы дежурно распрощались с лейтенантом и двинулись дальше от реки. Метров сто где-то и добрались до второй линии обороны, опирающейся уже на дома деревни Раково и всякие хозпостройки. Дождь прекратился, но темно было хоть глаз коли. Что и как здесь с гнездами и обороной я не особо понял. Довел меня сержант через рощу, вывел к избе, укрепленной землей. Тут мы и нашли старика и мотоцикл. Машина была загнана под навес, там же на лавке сидел старик. Трое бойцов, один из которых был с дегтяревым, стояли рядом и о чем-то переговаривались с местным жителем.

— Вы чего из окопов вылезли? А? Черти! — Заворчал сержант. — Живо на позицию. Приказа не было.

— Но товарыщ…

— Так. — Нахмурился сержант. — Красноармеец Мищенко. — Он уставился на одного из бойцов. — Отставить разговоры. Приказ лейтенанта, доставить политрука, старика и трофей в штаб.

— Здравствуйте… — Они втроем подтянулись. Сразу — то не поняли, кто идет с их сержантом. Я весь с головы до ног мокрый, в грязищи, еще и босиком.

— А еще. Сапоги нужны. — Он махнул на мои ноги. — Товарищ политрук, пока спасал трофейную технику, в болоте их оставил.

— Так откедова?..

— Мищенко. — В голосе сержанта я слышал негодование. — Я же знаю, есть у тебя. Вся рота знает.

— Мыщенко, Мыщенко. — Заворчал красноармеец. — Ну и шо, шо я чеботарем работал, шо тэпэрь, все у меня имеется, чи шо?

— Поговори мне. Ты что, не видишь, кто перед тобой? А?

— Да бачу, товарища сэржант. Тильки откедова?

— Из закромов. Из закромов своих.

Боец с дегтяревым вздохнул.

— Мне для красного командыру ничого не жалко. Тильки розмеру такого…

— Товарищ Мищенко, а вы сами откуда? — Меня заинтересовал его говор. Вроде бы здесь части либо сибирские, либо местные. Если мне память не изменяла. Может, конечно, ошибался. Всякое же случается на войне.

— Из пид Россоши. — Он улыбнулся. — Как бачат наши тама. Это километров… трыста на юг.

Ну, значит почти местный.

— Товарищ Мищенко. Понимаю ваше недовольство. Сменяем на колотушку немецкую. — Улыбнулся ему в ответ. — Ну сами посудите, как мне до штаба босиком. А вам тут в обороне колотушка — то пригодится.

Он замер удивленно. Не думал, что политрук попытается действовать не приказом, а предложит обмен.

— Товарищ политрук. — Начал было сержант.

— Все понимаю, товарищ. Но это не просто обмен. — Я говорил совершенно серьезно. — Вижу боец Мищенко хороший пулеметчик. И лишняя граната ему может быть завтра ой как потребна.

— То да. Гранат — то бы поболе нам. — Он смешался. — Вы товарыщ полытрук не бе… не подумайте. Я нычого. Просто размэр — то не ваш. Я-то завсигда. Мы — то за советску власть всей душой. Я мыгом.

Он спрыгнул в окоп.

— Одна нога тут, другая там. Будэ. — Заторопился куда-то в темноту.

А я подошел к старику, сидевшему, кутавшемуся в плащ-палатку, уже нашу, выданную бойцами. Глянул на мотоцикл. Достал свой вещевой мешок из люльки. Накинул плащ-палатку.

Сержант повозился в своем скарбе, достал, протянул сухую тряпицу.

— Товарищ политрук, вы бы ноги, того… А то продрогли совсем. Я бы в хату вас, там печь, но вы же в штаб.

— Да. Я уж там согреюсь. — Улыбнулся ему, принял, начал протирать. Обратился не глядя к старику. — Отец, ты как?

— Чай не помер, но… — Он усмехнулся. — Не поверишь, старуху с косой видел. Она прямо пару раз каааак…

— Чего? — Удивился я, бросив на него взгляд.

— Как замахнется. Но ты, командир… Так рулил ловко, что мазала все время.

Я усмехнулся.

— Ох, старик. Спасибо тебе.

— За шо?

— Да за то, что дорогу показал. И стрелял неплохо.

— Так то да. — Дед аж подбоченился, колесом грудь выпятил. — Я же их убил, да товарищ командир.

— Да, отец, убил. Гадов.

Лицо его посуровело, а я спросил:

— За своих переживаешь?

— Немного. Но твои парни толковые.

Мы поговорили еще немного. Сержант Базаров организовал двоих красноармейцев, чтобы оттолкать мотоцикл к штабу. Заводить мотор, шуметь он не решился и я поддержал эту его идею. Тряпица его стала чумазой и мокрой. Но ноги свои я в порядок более менее привел.

Вернулся Мищенко, протянул мне кирзовые сапоги. Сержант посмотрел на него недовольно.

— Да я ж гутарю. Нету у меня хрома такого размеру. Нэма. Лучше бы було ботинки с обмоткой, но для товарыща полытрука не с рукы.

— Спасибо.

Я достал из подсумка, протянул ему колотушку.

— Пользоваться умеешь?

— А то. Вот тут колпачок, потом дерг и по голове его гада. — Улыбнулся Мищенко. — А, товарыщ полытрук. Портянку же. — Протянул мне два отреза хорошей байковой ткани.

— Молодец. — Похвалил его сержант. — Догадался.

— Служу Советскому Союзу. — Отчеканил Мищенко почти что без акцента.

— Вольно красноармеец. — Улыбнулся я. — Отдыхай.

Он ушел. Я натянул сапоги. Сидели они вполне неплохо. Как говорится, пойдет. Притопнул, перевалился с пятки на носок, обратно.

— Идем в штаб. — Проговорил сержанту. — Ты, отец, с нами.

Старик кряхтя поднялся с лавки.

В этот момент к нам подбежал боец.

— Товарищ сержант, там из штаба вестовой.

— Чего ему?

— Говорит, группа… — Он уставился на меня. Приложил ладонь к голове. — Здравствуйте товарищ…

— Докладывай. — Разрешил я.

— Группа политрука Морозова вернулась. Привели гражданских из хутора. А сам… — Он опять бросил на меня взгляд. — Политрук Морозов должен выйти к вам в самое ближайшее… — Вновь взгляд. — Время.

— Политрук Морозов в самое ближайшее время вышел. — Улыбнулся я в ответ. — Где вестовой?

— Да там вон. У крайней избы нашей обороны ожидает.

— Давай его сюда, поможет с трофеем.

Боец кивнул, убежал в темноту.

Через пару минут мы малой группой толкали мотоцикл по указываемой сержантом и корректируемой вестовым траектории в направлении штаба. Минут десять, может чуть больше, и нас окликнули охранники. На этот раз обошлось без того недоразумения, что случилось при нашем первом появлении.

Только вот глаза при виде трофейного мотоцикла и старика, шлепающего рядом с нами, у красноармейцев округлились.

Еще минут пять и мы добрались до штаба. Здесь стало более людно. Беженцы, которых мы вытащили, сидели под навесом, красноармейцы разговаривали с ними, что-то выспрашивали, отпаивали принесенным в котелках чаем. Люди промокли, продрогли. Видно было, что многие взрослые перебирались вплавь. На плот вместились не все. Только самые немощные старики и дети.

Мои пятеро бойцов, приводившие себя в порядок под навесом, завидев меня вскочили. На лицах играли гримасы дикого, невероятного счастья. Смотрели на меня словно на спустившегося с небес ангела.

Васька рванулся первым.

— Мы, товарищ политрук. Мы — то думали, что все… Переправляемся и слышим… Оно же как… И бах… Бах…

Он замер рядом, смотрел в глаза и, казалось вот-вот расплачется от избытка чувств.

— Вы и мотоцикл. — Петров потерял дар речи, смотря на спасенную технику. — Как?.. Как, товарищ политрук?

— Отставить. — Эти слова принадлежали комбату. — Морозов, зайди, доложишь.

За его спиной появился хмурый Потапчик. Злой, усталый взгляд уперся в меня.

Товарищ батальонный комиссар выглядел плохо. Лицо серое, рука на подвесе. И без того щуплое телосложение как-то совсем стало выглядеть согнувшимся, будто постарел лет на десять человек. Отлежаться бы. Но, въедливая и обстоятельная натура видимо не давали покоя. Волновался Потапчик за дело, ну и контролировать хотел ситуацию.

Я двинулся к штабу.

— М-да, Морозов, ну и вид у тебя. — Комбат окинул меня взглядом.

А чего он хотел, я на мотоцикле по такой грязищи ездил, а потом еще через реку плыл, утопая по колено в зловонной преющей жиже. Сапоги благо добыл новые, уже победа. Ну и конечно за время, пока мы толкали мотоцикл от переправы сюда, я малость просушился. Когда сверху не льет как из ведра, а ты работаешь физически, одежда на теле кое-как подсыхает. Грязь правда от этого никуда не девается.

Но доклад не требовал отлагательств. Время, наш самый ценный сейчас ресурс.

Я зашел в штаб. На удивление здесь их местный комиссар отсутствовал, а начальник штаба дремал в углу. Комбат глянул на него, вздохнул, махнул рукой, мол черт с тобой. Сел за стол. Потапчик уже занимал второе место. Оба смотрели на меня. Помимо них был еще радист. Все. В целом убранство примерно такое же, как и в штабе третьего стрелкового батальона, восемьдесят четвертого полк.

— Докладывай политрук, что там? И что с разведкой?

Про разведку я не знал, но рассказ начал.

— Как и было приказано, мы переправились. — Я сделал шаг к столу. — Разрешите карту, товарищи, я по ней.

— Толково, садись, показывай.

Я сел, пару мгновений изучал разложенную карту. Развернул ее, чтобы видеть большее пространство.

— Ага. — Вроде сориентировался, ткнул пальцем. — Вот тут мы переправились. — Повел дальше. — Двинулись вот сюда и вышли к проселочной дороге. Грунтовка заросшая, неприметная.

— На карте ее нет, но бойцы да, докладывали, когда еще до наступления фрицев на хутор ходили. — Кивнул комбат.

Потапчик смотрел на карту, но взгляд его был отрешенным. Видно комиссару было довольно нехорошо. Но он держался, крепился из последних сил.

— На дороге я заметил следы пехоты противника.

— Как понял? — Прогудел Савелий Иванович.

— Предположительно следы противника. Следы сапог. Много. Грязно же, вот там натоптано прямо обильно.

Потапчик кивнул. Исправление его удовлетворило.

— Дальше ощутил запах дыма.

Комбат вскинул бровь.

— Красноармейцы, Трубицын и… — Кто же был второй? — Иванов, точно…

Дальше я кратко изложил все произошедшее со мной без всяких прикрас. Первая часть о том, как дошли до хутора, увидели происходящее, не смогли оставить людей без помощи. Принял решение я, приказ мой. Ответственность моя. Вначале решил, что если немцы уже тут, то они везде вокруг. Дальше обыск, трофеи.

Комбат кивал, а Потапчик вновь впал в легкую прострацию.

— Дальше, когда услышали моторы, решили отходить, но… — Я сделал паузу. — Приказ — то не был выполнен. Приказ же был пройти по руслу реки.

— Верно.

— Я воспользовался трофейным мотоциклом и добровольным провожатым.

— Старик?

— Да, он самый. Второй. Никифор Савельевич Степкин остался с трофейным пулеметом прикрывать отход красноармейцев и жителей хутора. Уверен, звуки боя вы слышали.

— Слышали. Дальше. Что на берегу? — Комбат напрягся еще сильнее.

Я стал рассказывать про дорогу, про саперов, решивших со мной поговорить и принявших за своего.

— Это как так? — Процедил Потапчик, ну а комбат вскинул бровь от удивления. — Как за своего?

— Так мотоцикл, товарищи. Мы же не можем там у них на мотоциклах ездить, откуда нам там взяться? — Пожал плечами. — А немецкий я знаю. Неплохо. Товарищ батальонный комиссар, я же немца в штабе у вас в батальоне допрашивал.

— Допрашивал. Старик подтвердит?

Вопрос был глупый.

— Да, конечно. Он там в люльке сидел. Тоже в каске и плаще от дождя трофейных.

— И.

— Получается. — Я глянул на карту, потратил пару мгновений, чтобы понять где я ехал и где встретился с саперами. — Вот здесь. Примерно, и так вот по краю. — Обвел рукой район расположения. — Саперы и у них… Товарищи я не уверен, я все же сам не сапер, могу ошибиться. — Сказал это, чтобы речь моя не выглядела уж больно самоуверенной. Моя задача не вызвать у них недоверие, а наоборот, расположить к себе. — Техника. Понтоны сборные.

— Понтоны? — Процедил комбат.

— Уверен. Они. — Обвел линию на карте. — Вот отсюда и на запад. Как много и далеко и сколько, не знаю. Дорога по краю шла. Они лесом прикрываются.

— Дальше.

— Дальше гнал. Вот здесь налетел на патруль. Совместно со стариком устранил его.

Потапчик хмыкнул. Ему мои геройства не давали покоя. Как парень с малым опытом боев под Москвой и несколькими месяцами курсов, мог творить такое. Я же списывал все на везение. Ну, с диверсантами повезло, и тут повезло, и там. Немецкий знаю, отбрехался. Выстрелил первым, убил.

— Отвлекая противника криками про партизан, рванул по указанной местным жителем дороге.

— Криками?

— Да, на немецком. Рассчитал, что стрельбу и взрывы гранат фрицы все равно услышат. А вот мотоцикл, водитель которого орет что-то по — ихнему про партизан, введет в заблуждение.

— Дальше. — Капитан потер переносицу пальцами. — Дальше.

— Дальше летели мимо деревни. Я рулил, а проводник смотрел по сторонам, докладывал. Говорит танки там, много и машины.

— Ты сам видел?

— Мельком. Сколько — то, сказать не могу. Но больше десятка. Старик считал. Я ему приказал считать.

— Как вы переправились?

— Уходили от погони. Дурить долго я их не смог. Вышли к месту, где был обещан плот. Мотоцикл решили не бросать. Нам же нужна связь со сто девятнадцатой бригадой, хоть какая-то. Переправили трофей, старика. Сами перешли. Я. — Улыбнулся глупой улыбкой. — Поэтому такой грязный, товарищи. Дали бой немцам. Они отошли. — Замолчал, выдержал пару мгновений. — Доклад окончен.

— Давай еще раз, где и чего по карте.

Я показал. Сгоревший хутор. Туда вышла какая-то часть, деревня,там танки. Ну и между ними саперы и понтоны.

Комбат потер лицо руками.

— Так, Морозов. Иди переодевайся и обратно. Мы пока поговорим со стариком.

— Есть. — Ответил я.

Вышел на воздух, вздохнул. Вроде бы все по путю рассказал. Надо в штаб дивизии, а лучше армии передавать, что здесь Великая Германия готовит прорыв своим танковым кулаком. Но, то не мне решать. Задумался смотря на небо. Что разведка, они же еще не вернулись. Смогли ли пройти? Вроде стрельбы — то не было. Наверное да. Но вот получится ли выйти обратно, разговор иной.

Старик прошел мимо меня, сопровождаемый бойцом.

— Надеюсь ты посчитал танки. — Улыбнулся ему.

— Старался. — Хмыкнул тот в ответ.

Быстрым шагом двинулся к той избе, где нам выделили место. Холодно было. Поздно уже, точнее сказать, рано. Вскинул руку, часы Потапчика показывали два часа двадцать пять минут. До рассвета часа два. Летом же солнце рано всходит.

М-да. Забыл вернуть комиссару. Но ничего, успеется еще.

Вновь та же изба. Сенцы, спящие бойцы, основная часть тоже спят, люди и мои ворочаются, но уже отдыхают. Проник за полог из плащпалаток в отведенную моим людям часть избы. Все дремали, только Бережной при виде меня вскинул голову, глупо, сонно улыбнулся.

— Товарищ политрук. Форма ваша высохла. А эта… — Смотрел на меня усталым осоловелым взглядом. — А эта совсем уже промокла.

— Отдыхай, боец. — Ответил ему по — доброму.

Быстро переоделся в свежее, подсохшее и теплое. Тот свой первый, изначальный комплект. Петлицы только… Петлицы надо было бы перешить. Это дело пяти минут при должном навыке. Приказ был какой? Приказ привести себя в порядок. Не могу же я…

Быстро достал нитку с иголкой, спорол, начал работать.

В тепле избы клонило в сон, я боролся с ним как мог. Глаза слипались. Но укол иголкой в палец привел меня в чувства. Вновь применил известный прием. Уперся костяшкой пальца себе под нос. Нажал, подержал. Организм постепенно собирался, мобилизовался, силы возвращались, а сон отступал.

Моргнул, дошил, вскинул руку с часами. Так, семь минут ушло на все про все. Согрелся, ощутил что голоден как черт, но не до еды мне было сейчас. Увидел на печке пару сухарей. Прихватил их, решив что это товарищи красноармейцы мне оставили, понимая, что я к ним приду когда уже спать будут.

Выбрался из избы и поспешил обратно к штабу.

На подходе увидел как двое красноармейцев толкают перед собой, ведут того самого фрица, который руководил отрядом, вошедшим в деревню. Унтер шипел что-то себе под нос, явно проклятия, что же еще. Но шел.

Его ввели, я постучал.

— Разрешите?

— Заходи, Морозов. — Это был капитан, голос звучал устало, тревожно. — Ты же немецкий знаешь?

— Да. — Ответил я.

В штабе кое-что изменилось. Потапчик занял место начальника штаба батальона. Тот сидел за столом и вместе с комбатом, они изучали документы, лежащие перед ними. Я узнал немецкие солдатские книжки и водительские удостоверения. То же самое, что я брал с собой у одного из фрицев.

В углу, стараясь выглядеть неприметно, сидел мой седой как лунь старик, проводник.

Два бойца, что ввели унтера, поставили его так, чтобы тусклый свет керосиновой лампы высвечивал грязную форму и побитое лицо. Приличных размеров кровоподтек расплывался у него на шее, щека вздулась, глаз был подбит. Вроде бы по лицу я ему не бил, может быть товарищ Петров постарался.

— Товарищ Морозов, спроси у него, кто такой. Имя, звание, часть. Какой у него был приказ. — Устало проговорил комбат. Опять началась рутина допроса.

Только вот этот фриц, в отличие от того испуганного австрийца рабочего,что я допрашивал еще вечером в штабе другого батальона, вел себя совершенно иначе. Он заявил, что является военнопленным, что ранен и нуждается в медицинской помощи. Когда я перевел, зубы комбата скрипнули, но он промолчал.

Дальше немец говорил очень неохотно.

Выдал только то, что приказ у них был выйти к реке, найти место, где может остановиться их моторизованный батальон. При вопросе о глобальных планах начальства засмеялся мне в лицо и произнес:

— Я же говорил тебе, русский дьявол. Мы дойдем до Волги, до самой Индии. Моя смерть ничего не изменит.

Перевел, пояснил конкретику фразы в логике того, что он уже мне все это вещал, когда попал в плен.

— Спроси у него про саперный батальон и про количество танков.

Я сомневался, что из этого будет толк, но вопрос задал. Ответом было молчание, тогда я переспросил громче и злее. Фриц вскинул на меня взгляд и ответил:

— Я не считаю должным выдавать планы своего командования, русский Иван. Можешь расстрелять меня. — Повторил с надменной улыбкой на лице. — Моя смерть ничего не изменит. Вы все уже покойники. Рейх сокрушит вас! Хай Гитлер!

Последнее он выкрикнул в каком-то безумном порыве, за что тут же получил затрещину от стоящего рядом красноармейца.

— Извините, товарищ капитан. — Быстро выпалил боец. — Не сдержался, готов понести…

— Отставить.

В глазах комбата я видел одобрение. Нечего мол в нашем штабе своего фюрера прославлять. Он нам враг и точка. Иных вариантов нет.

Далее последовало еще несколько рутинных вопросов. Когда призван, откуда, есть ли награды, как попал в плен. — Тут больше проверяли меня.

— Товарищ. — Комбат обратился к старику.

Тот задремал, явно не понимал что речь о нем.

— Товарищ! — Повысил голос командир. — Отец. Проснитесь!

Седовласый старик дернулся, вскинул усталый взгляд.

— Извините, това… — Он зевнул, лицо выражало крайнюю степень стеснения, но поделать он ничего с собой не мог. — Товарищи. Вы меня звали?

— Да, отец. Скажи. — Спокойно заговорил комбат. — Этот человек к тебе на хутор немцев привел, ими руководил, вас из домов выгнал, двоих, как ты до этого рассказал, расстрелял, за девушкой… Как ее там?..

— Настенька.

— Да, За девушкой Анастасией…

— Да. — Холодно ответил старик. — Это все они. Он у них… что-то навроде сержанта или прапорщика. Главный вроде. Младшой офицер или как там правильно-то?

— Значит виновен в военных преступлениях. — Проговорил в тон ему комбат.

— Выходит так. — Пожал плечами старик.

Ну а раз виновен, то должен понести наказание.

— Товарищ капитан. — Влез я. — Может его… В штаб.

— На кой черт он там нужен? Да и как везти? В дивизию? Тут часа через два-три такой ад начнется, что… — Комбат покачал головой. — Они же всей дивизией по нам вдарят. Как молотом. А мы стало быть… Стало быть наковальня.

— Так мотоцикл трофейный… — Начал я.

— Политрук. Ты же в расположении сто девятнадцатой должен быть. Так? — Перебил меня комбат. — Мотоцикл, думаю, ты с этой целью вывез.

— Товарищ… — Начал было я.

— Ты все верно сделал, политрук. Связи нет. Части сто девятнадцатой бригады отходят. Один единственный вестовой пробился. Благо до вас добрался, сообщил. Нужно наладить связь. Хоть какую-то. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Мотоцикл, то что добыл, ты молодец. Это отлично. Мы тебе еще коня дадим и рацию, людей. Нужно к сто девятнадцатой добраться, найти ее.

Я кивнул. Приказ был толковый и совпадал с моими планами.

— Давай, смотри что у нас есть. — Он несмотря на присутствие фрица, развернул карту.

— Товарищ капитан, а с этим что? — Недоуменно проговорил один из бойцов, охранявших унтера.

— А, он еще здесь? — Комбат вскинул голову. — Вывести и расстрелять.

— Товарищ капитан, я протестую. — Проговорил я. — Пленного надо в штаб.

Он уставился на меня усталым взглядом человека, который хочет крепко выругаться матом.

— Товарищ Потапчик говорил мне, что вы, Морозов, весьма упрямый и яркий человек…

— Товарищ Потапчик хотел отправить под трибунал бойца, который у нас пленного расстрелял. — Проговорил я спокойно. — Я не испытываю жалости к этому гаду. Но в его голове могут быть ценные сведения, которые мы с вами вытащить не можем.

Комбат вздохнул, уставился на своего начальника штаба.

— Что скажешь?

— Так — то парень прав, Петр Федотович. — Качнул он головой. — Но ситуация. Как мы его отправим?

— А черт. Связь со штабом!

Прикорнувший радист встрепенулся, организовал связь. Через минуту немца увели под конвоем. За ним должны были прислать машину. Судя по тому, что я слышал, там была оговорка, что если ситуация изменится, начнется бой, прорыв, а машина не успеет, расстрелять как преступника.

После всего этого комбат посопев, показал на карту.

— Да, мы все устали. И тебе, товарищ Морозов, надо отдохнуть и нам. Завтра… Точнее уже сегодня день тяжелый. Хотя бы часа два, а лучше четыре поспать. — Он зевнул. — Вот бы дождь еще зарядил и фрицы полезли бы не с самым рассветом.

Я кивнул, смотрел на карту.

— Значит так. Тебе, товарищ Морозов, приказ с самого верха. Даже не от Куракина, комполка. А из дивизии. Наладить связь со сто девятнадцатой, понять куда она отходит.

— Есть, наладить связь.

— Уж больно лихой ты парень. — Он мотнул головой. — Если даже половина того, что рассказывали о тебе Потапчик и этот… — Взгляд его перешел на дремлющего в углу старика. — Местный. Если половина правда, то цены тебе нет.

Я плечами пожал. Черт знает, чего они там наболтали.

— Смотри сюда. Ситуация следующая. — Он показал на тонкую извилистую линию реки Кшень. — Вот здесь мы. — Поднял руку выше. — Вот тут тоже мы. Наш полк севернее Раково чуть оборону загибает, по речушке… Как бишь ее… — Он уставился на карту, прищурился. — Крестище, точно. А дальше от Советского до Советского… — Он улыбнулся, замолчал, ждал реакции

— Это как? — Я не очень понял шутку, смотрел на него.

— Да вот так. — Хмыкнул он. Сразу за этой Крестищей есть малая деревенька Советский. Хутор даже. А через десять километров станция. Рабочий поселок Советский. Бывший Кшень.

Кивнул, теперь стало более понятно.

— И вот эти десять километров. — Лицо его стало хмурым. — Эти десять километров держит черт, бог и все его эти… Как их…

— Я человек советский, не знаю.

— Да вот и я. — Он вновь невесело хмыкнул. — В общем. Мы же второй эшелон. Дивизии растянуты. Стоят не плотно. И там приличная такая дыра. Только фрицы про нее пока не знают. Видимо.

От этой новости я малость ошалел. Десять километров фронта ничем не прикрыты. Это как вообще?

— Выходит нам повезло, что…

Он кивнул, невесело улыбнулся.

— Ну как повезло, товарищ политрук? Повезло что по нам вдарят, а не в тыл зайдут. И то, что остановить фрицев здесь есть кому. Ладно. — Помолчал, продолжил. — Сто девятнадцатая, как мне Потапчик пояснил и со слов вестового, ведет бои севернее на реке Кшень и отходит. А вот куда? На север, на юг загибает. Или на восток к Касторному, это понять надо. А еще. — Он понизил голос. — Еще штаб сообщил, что там под Советским, западнее наши бронепоезда стояли. Там же путь железнодорожный. — Он ткнул пальцем. — Черемисово, Мармыжи, Советский, Касторное. Если с запада на восток. И Мармыжи, Ливны, если с юга на север. Связи с поездами нет. Надо понять, что с ними. К четырем из штаба дивизии будет вестовой, передаст тебе два пакета. Один для штаба сто девятнадцатой. Второй для любого из бронепоездов. Секретные. Понимаешь?

Я кивнул.

— Большая ответственность на тебе, товарищ Морозов.

— Понимаю, товарищ капитан.

— Ладно. — Он еще раз показал мне названные поселения и пути сообщения на карте. Добавил. — Тебе бы через Крестище чуть на восток перейти, а дальше уже… — Опять показал точку на карте. — Река Грязная и мост через нее.

Задача была ясна. Нужно было дождаться вестового.

— А теперь приказ. Отдыхать. — Он поднялся. — Лучше здесь, чтобы вестового не проспать.

Предложение было отличным. Старика вывели из штаба, отправили к своим спать там. Поутру их должны были отправить в тыл. Своим ходом, иных возможностей не было. В лучшем случае может с какими-то частями снабжения из тыла. Но километра два три им придется все равно двигаться от фронта вглубь на своих двоих.

Я разместился на лавке. Провалился в сон без сновидений. Казалось выключился, включился, и на тебе…

Разбудили выстрелы, гром бьющего от реки пулемета. Что, уже рассвет? Немцы поперли в наступление?

Я быстро поднялся, проверил на месте ли, под рукой оставленное оружие. Начал собираться. Как говорится, казаку одеться, только подпоясаться. Вот и мне… Спал в одежде. Портянки намотать, ноги в сапоги впихнуть, да всю разгрузку накинуть. Помедленнее, конечно, чем с одним поясом,но и враг вроде не у порога стоит.

— Зараза! — Комбат вскочил, лицо ошалелое. — Что там?

Часовой у входа в штаб молчал, значит все относительно спокойно. Вряд ли это наступление.

Я поднял руку с часами Потапчика. Четыре часа пять минут.

Черт. Проспали мы мало, очень мало. Голова ответила легким гулом на это замечание. Но, как говорится: «Отдохнем на том свете». Чуть перед выходом в разведку перехватил полчасика дремы и сейчас вот.

Прорвемся.

Капитан тоже начал спешно собираться. Начальник его штаба завозился, поднялся, смотрел на мир немигающим дурным взглядом. Какой-то он неповоротливый был, не расторопный. Потапчик открыл глаза, повернул голову.

— Что там? — Голос слабый.

Видно совсем не хорошо комиссару было. Рана давала о себе знать. Вроде бы царапина, но если потом активно бегать да ночь не спать, то жар, слабость неимоверная и прочие прелести жизни случаются. К тому же Савелий Иванович не выглядел крепким человеком.

— Если что, поднимем, товарищ батальонный комиссар. Отдыхайте. — Проговорил комбат. И тот смежил веки.

Пока собирался, думал.

Начало пятого? Что-то рано для рассвета и для немцев. Я у них был не так давно, там инженеры конечно что-то делали, но не верилось что они так быстро все подготовили за прошедшие пару часов.

Я выбрался из штаба первым.

Холодно, промозгло, серо, срывается дождь. Словно не вблизи Донских степей мы, а в болотах Беларуси. Позиции пока еще спали. Да и та сторона реки вроде бы тоже. Почти все. Уж больно сонная погода. Солнца не видно, но уже окрест можно кое-как разбирать взглядом что и где.

У реки шла стрельба. На том берегу или…

Нашел хорошую позицию для осмотра, вгляделся. Здесь же петляет сильно и сразу не поймешь — то ли там, то ли здесь. Заросли, камыш, кусты, трава кое-где по грудь, если не выше.

Пока слышались одиночные винтовочные и короткие очереди ППШ.

Застрекотал пулемет.

Это уже точно наш. К нему с иного угла подключился второй. Грохнуло. Это уже граната. Миг и все затихло. Нет, на наступление не похоже.

Рядом появился капитан, уставился на запад.

— Разведка возвращается. — Проговорил холодно, устало. — Думаю они. Что ты, товарищ политрук, что Коршунов. Разворошили гнездо немецкое.

Я молчал, смотрел.

Минута, еще одна,тишина, только дымок над поймой реки.

А еще через несколько минут к штабу мокрые, грязные, усталые, подошли разведчики. Смотрел на них и понимал, я-то недавно выглядел так же, если не хуже. Вернулись не все. Одного тащили два стрелка, а еще один, тот что с дегтяревым, хромал, опираясь на свое могучее оружие, отставал. Снайпера не было.

— Где ваш… — Начал было комбат.

— Цел. — Успокоил его хмурый Коршунов. Лицо злое, недовольное. — Ты понимаешь, комбат. Эти гады у изгиба реки себе два поста устроили. Прямо у тебя под носом. Туда шли, не было такого. А тут… — Глянул на меня. — А ты уже вернулся? — Улыбнулся криво. — Есть что сказать, комбат, готовь связь с дивизией.

Дальше пошла рутина.

Старший лейтенант раздал указания своим. Отправил бойцов приводить себя в порядок, отдыхать. Раненых в санитарную часть отрядил. Про снайпера не обмолвился и словом. Видимо у человека своя задача, он ее там где-то у реки затаившись выполняет. Сделает, вернется.

Пара минут, и мы собрались в штабе. Связь с дивизией была и Коршунов изложил неутешительный вердикт. Немцы танковыми дивизиями прорвали фронт и вышли к Кшени. Много фрицев, много техники, средства для быстрого форсирования водных преград у них есть.

— Их там, как слоеный пирог, товарищ… — Говорил он раздраженно в телефон. — Что? Повторите! Да, да. Языков на месте. Да. — Ему что-то отвечали, но это уже нам слышно не было. — Некогда, товарищ генерал-майор. Торопились, а с ними же… Да… Нет. Нет, товарищ… — Я видел что, судя по лицу, он начинал злиться. — Да их там как грибов! Под каждым деревом! В каждой роще! Квадраты скоплений.

Начал говорить буквы и номера. Диктовал, повторял, добавлял тройки, четверки, транспорт. Замолчал, слушал долгую фразу. Хмурился сильнее.

— Не понял. — Несколько слов в ответ. — А, нет, товарищ генерал-майор. Не дошли. — Он выслушал еще одну долгую тираду с той стороны трубки. — Повторяю! Не дошли! Там немец под каждым кустом! Не пройти. Да. Звуки боя слышали. Да. Зарево видели. В районе Мармыжи… Да. Подтверждаю! Зарево и звуки боя. Орудия. Думаю да. Бронепоезда думаю там. Дорога? — Он опять слушал. — Нет. Не дошли. Думаю перерезана. Слишком много там фрицев на подходе. Да.

Вскоре доклад был окончен. Комдив, судя по всему, взял паузу на раздумье, возможно будет пытаться связаться со штабом армии. Только гиблое это все дело. Связь потеряна. Но может есть какие-то прямые выходы. Может как-то…

Да как?

Оборвал я свои, старающиеся быть позитивными, мысли. Через голову не перепрыгнешь. У нас такого не любят. Не получится у комдива выйти на фронт в обход армии. Да и если получится, ну доложит он им, и что? Они же не смогут управление армией вернуть. Это не по щелчку делается.

Тем временем старший лейтенант вручил трубку радисту, уставился на меня.

— Ну что, товарищ политрук, видел понтоны?

— Видел. — Ответил я холодно. — И танки видел.

— Да. Новые танки. — В голосе Коршунова была злость. — Лучшая дивизия против нас развернулась. Великая Германия. — Он сплюнул на земляной пол. — А тот гад, фашист, что в нашей форме… Которого ты привел. Падаль. Брехал.

— Да. — Коротко ответил, добавить — то нечего особо.

— Великая Германия. — Зло процедил еще раз Коршунов. — Да не только она. Много. Ой много там техники, и людей, Петр Федотович.

— Ты меня не пугай. — Проговорил раздраженный комбат. — Пуганый я. У нас тут болото, дождь вон всю ночь лил. Еще вольет. Стоять будем. — Зубы его скрипнули. Стоять надо.

В штабе повисла тишина. Все понимали, что на плечи батальона, этого и соседей. Да что тут скажешь, всех передовых частей шестой стрелковой, ложится тяжкий труд, невероятная по своей сложности задача. Фронт разваливается. Часть дивизий отходит, загибается на север, часть на юг. Открывается коридор, и в него пойдут вражеские орды.

Их надо задержать, чтобы резервы вводились не по частям. Чтобы Воронеж смог подготовиться к обороне и подход к нему немцев не вызвал панику. Врага там надо встречать твердо и жестко.

Я припомнил уже из после-знания, что сам Гитлер обвинял генерал-фельдмаршала Федора фон Бока в промедлении. Что мол уж очень долго он возится с Воронежем. Надо было брать его быстро и уводить танки на юг. То есть даже в реальной истории советским войскам удалось задержать немцев дольше, чем те планировали при подготовке наступления, и это с учетом развала управления сороковой армии.

А если у меня получится своими действиями выиграть хотя бы… Хотя бы один день!

— Там комдив спрашивал… — Подал голос разведчик, вырывая меня из раздумий. — Петр Федотович, прибыл к тебе его вестовой с пакетами или нет?

— И чего ты сказал? — Хмуро ответил комбат.

— Сказал, не прибыл. Его же тут нет.

— Верно. Ждем пока. Должен к пяти быть. — Перевел усталый взгляд на меня. — Ну что, товарищ Морозов? Ты ситуацию нашу понял? Про север, я тебе еще вчера… — Он хмыкнул недовольно, мотнул головой. Понял, что вчера это сегодня только до сна. — Сказал я тебе, что комдив передал. Пакеты скоро будут и двинешься.

— Есть. — Ответил я. — Сколько могу с собой людей взять?

Комбат смотрел на меня тяжело, бросил взгляд на Потапчика. Тот лежал, дышал тяжело, спал.

— У меня каждый боец на счету. Сам понимаешь.

— Понимаю. — Холодно ответил я. Но, не одному же мне ехать. Так — то конечно можно. Но я что, выходит и чтец и жнец и на дуде? Если мне рацию выдадут, да и за пулеметом кто-то сидеть должен.

Все это я прокручивал в голове, буравил взглядом комбата.

— Мотоцикл — то один…

— Мотоцикл? — Вскинул брови Коршунов.

Комбат хмыкнул, кратко рассказал что тут в отсутствии старлея произошло. Тот после рассказа смотрел на меня с нескрываемым уважением. Мотнул головой.

— Ну ты, политрук, даешь. Разведка, мотоцикл, пленный. Еще и сам. А людям приказал с хутора выводить народ. — Лицо его вытянулось, голова качнулась. — А я-то думал. Ваш брат он только это… Важное дело, политику партии в умы, стойкость повышать нашу. Чтобы боец понимал всю глубину и широту. Чтобы книги верные. Чтобы лозунги четкие и песни. — Старлей сбился. — В общем ты понял, я это, говорить не мастак. А оказалось…

Сбивчиво, чудно, но в целом я действительно понял о чем речь. Улыбнулся.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Как говорится. Партия сказала надо, комсомол ответил, есть.

Командиры глянули на меня с некоторым удивлением. Видимо фраза в это время еще не прижилась. Но, смысл ее они восприняли хорошо.

— Толково. — Кивнул мне комбат.

Поговорили еще. Еще раз я изучил план местности, карту, маршрут по которому мне следовало двигаться. Сверил со своей, хранящейся в планшетке картой. Накидал карандашом. Подправил, отметил.

Комбат сказал что могу взять любых из своих людей, которые в мотоцикл влезут. На том и решили. Стали ждать вестового из штаба.

И тут я задумался. Все пятеро хорошие, толковые парни. Делом проверенные. Те, кого выбирал Потапчик, более умелые — детдомовский снайпер и крепкий бригадмил. Но их мотивация действовать со мной в одном тандеме поменьше. А вот Бережной и Шишкин. Я их обоих спас. Одного от смерти, второго от трибунала. И, может быть, они навыками менее толковы, зато более верны. Бережной так вообще безоговорочно все делает, очень четко. На него бы я положился в первую очередь.

Ну и Васька. Усталая улыбка коснулась моих губ.

Такого человека подле себя держать всегда хорошо. Он и еду раздобудет и расспросит у всех все, что нужно вызнает. И приказ выполнит. В бою, может и середнячок. Но война это не только бой, и не столько бой. Это еще марши, взаимодействия с людьми и жизнь солдатская. А мне, как политруку, такой и нужен. Чтобы знал что рота, батальон думает, как жизнь солдатская течет и чего бойцам не хватает, чтобы отважнее врагов бить. Какие их чаяния. А мне все это прорабатывать надо. Это сейчас время геройствовать да стрелять, но словом, порой, можно сделать тоже очень многое.

Вот и думай…

В таких размышлениях я малость задремал. Пока тишина, дозорные у реки сидят, следят, наблюдают за тем, что там творится. За движениями немцев. Стрельбы нет, значит пока что подготовка к переправе на том берегу идет. И с ней мы нашим батальоном ничего сделать не можем.

Артиллерия да, сможет. Только молчит пока. Почему? Тут не моего ума дело.

Клевал носом и все глубже в сон меня клонило. Ожидание вестового и действий томило.

И в этом состоянии начало мне чудится. Словно жизнь чужая перед глазами пошла. Как в кино. Только главный герой картины вроде я, но не совсем я.

Лицо какого-то мужчины, отец видимо, женщина — мать. В груди закололо. Комната, мое место, кровать и стол, на котором часть могу занять для учебы. Учебники, класс, лица, но это все мельком, на ускоренной промотке. Потом четкий долгий кадр, Москва, Красная площадь, красные флаги, люди. Следующий кадр, завод «Серп и Молот», проходная, люди. И пошел фильм, цеха, работа. Лица парней. Друзья? Они улыбаются, смеются, мы куда-то идем. Сыпет снег. Фонарь на улице, я смотрю на него, снежинки летят, метель, красота. Неимоверная красота, но дома ждут и сердце, сердце колотится с тоской по своей комнате и живущим рядом людям.

Больно, слезы наворачиваются. Пауза, темно.

И снова свет. Ярко светит солнце. Улица. Девушка, весна, цветы вокруг. Люди. Первомай? Опять девушка, она смеется, я что-то говорю ей. Мне страшно, очень страшно, что она не разделяет моих чувств. Ведь я… Я люблю! Кадр замирает, камера крутиться вокруг, показывает нас со всех сторон.

Потом словно молния. Грохот в ушах. Злость накатывает волнами.

Выступление Молотова, потом речь Сталина. Голос Левитана. Отец уходит добровольцем. В цехах становится не так людно. Но работы все больше и больше. Десять часов, двенадцать. Надо! Многие ушли. Но на их смену приходят новые — молодежь, почти дети, девушки, женщины. Они стоят у станков. Работа кипит.

Все для фронта, все для победы!

Потом известие о боях под Смоленском. Зубы свело судорогой и снова в сердце. Но на этот раз, как ножом пырнули, да еще и ковырнули глубоко. Похоронка. Мать в слезах. Боль, а за ней злость и пустота.

Военкомат. Собранное, усталое лицо человека в форме. Я нервничаю. Боюсь, что не возьмут, что нельзя мне, слаб здоровьем. Прошу, говорю. Он смотрит на меня, вздыхает.

— Годен!

Училище.

А потом! Ничего себе! Парад! Идет снег, коробка моих сослуживцев из училища гордо выбивает шаг по брусчатке Красной площади. Полет эмоций! Невероятное воодушевление! Словно! Словно первый поцелуй! Да! Я был там! На том самом параде седьмого ноября. Гордость переполняет душу настолько, что кажется сердце замирает. Тяжело вдохнуть.

Картинка резко меняется, размывается.

Копоть, грязь, кровь, дым, Черное на белом и белое на черном. Обильно политое алым.

Грохочут разрывы и выстрелы. Пригибаясь, я мчусь куда-то. Вскидываю мосинку, бью. Удар в плечо прикладом, отдача. Рывок. Взрыв, грязь, снег, жженый порох бьет в нос. Не чувствую ничего,только белый снег, огонь, дым, кровь и немцы. Враги! Убить! Всех! За отца! За Родину! За Сталина!

Выстрел, второй, третий. Рука передергивает затвор, вгоняет патрон за патроном в ствол для стрельбы. Перезарядка. Бах! Падает один. Бах! Заваливается второй. Бах! Мимо. Зараза!

Кто-то кричит. Разрыв гранаты рядом. Я уже ничего не слышу. Еще патрон, еще выстрел.

Вперед! В рукопашную!

И тут удар. Меня разворачивает. Боль прошивает левый бок. Падаю на снег. Ползу. Кричу, или пытаюсь кричать. Медсестра. Ее лицо надо мной. Тащит меня куда-то. Вокруг горит все, кроме снега. Стелется дым, вонючий, едкий.

— Живи. Живи, пожалуйста. — Она плачет. Целует меня. Тянет. — Давай! Давай милый! Живи!

Мир тускнеет.

Новый кадр — лазарет. Койка, тумбочка, тусклый приглушенный свет.

Потом картинки меняются быстро — восстановление, класс, обучение, ускоренные курсы. Опять голос Левитана, каждый день из раза в раз. Злость, ярость, желание защищать, сражаться, идти вперед. Я слушаю его, скулы сводит. Этот голос пронизывает, пробуждает внутри что-то древнее. Это моя земля. Это моя Родина. Мы вас не звали.

Песня! Громкоговоритель гудит «Вставай, страна огромная».

Цветет сирень, и я выхожу на крыльцо какого-то административного здания, училища. Довольный и собранный. Теперь… Теперь я политрук! Я готов! Я отдам долг Родине до конца.

Все меркнет, картина меняется. Машина, мы едем и я узнаю эти воспоминания.

— Политрук! Да ты что! Политрук! — Меня тряхнуло сильно и судя по громкому голосу комбата, уже не в первый раз.

— А, да, товарищ… — В легких не хватило воздуха, я судорожно втянул его, выдохнул. Еще и еще. Что со мной?

— Ух, я уж думал ты умер. — Вздохнул он. — Я тебя зову, трясу, а ты… Холодный весь какой-то. Ничего себе тебя…

И правда, я весь в холодном поту. Руки трясутся, в глазах двоится. Черт, этот сон, слишком глубоко он проник в меня. Тот парень, место которого я занял, показал мне все. Всю свою жизнь, поделился напоследок. Я был уверен, это все, его больше нет. Он ушел. Окончательно, оставив мне воспоминания и доверив важную задачу, служить Родине. Служить так, как он когда-то в детстве мечтал. Всей душой и всем сердцем.

— Задремал. — Просипел я. — Разрешите.

Комбат отпустил меня, перестал трясти. Я поднялся и на плохо слушающихся ногах вышел из штаба. Вдох, выдох. Вновь костяшка уткнулась под нос.

Приходи в себя, Вадим Иванович. Нас ждет дело. Очень важное дело.

Вдох-выдох. Еще и еще.

Повернулся к постовому, он смотрел на меня с испугом. Как на живой труп.

— Вода. Есть? — Процедил я.

Он не думая протянул мне флягу. Отказать просто не смог.

Я хлебнул раз, второй, аккуратно, не пролив ни капли, выпил все.

— Уф.

На удивление это помогло. Как-то в организме теперь все встало на свои места. Зрение вернулось, перестало двоиться. Ноги, руки. Сжал, разжал, вроде бы работает на отлично. И самое главное, спать расхотелось.

— Товарищ политрук. — Комбат вышел вслед за мной. — А, все нормально. Вижу.

— Извините, товарищ капитан, что-то задремал и… Угорел может. — Пожал плечами.

С каждым мгновением я чувствовал себя все лучше. Словно не было легкой контузии вечером и всей этой беготни вкупе с бессонной ночью.

— Готов выполнить приказ.

— Да, я как раз об этом. Вестовой прибыл, пакеты у меня. — Он смотрел на меня с некоторой грустью. — Эх, черт. Ладно. — Махнул рукой. — Он на мотоцикле приехал. У него приказ, машину тебе передать, а самому верхом. Назад в штаб, так что. — Комбат улыбнулся. — Видимо ты своих всех заберешь. Всю группу.

Это была отличная новость.

— А что Потапчик?

Лицо комбата посуровело.

— Худо ему. Санитаров позвал. Они его в тыл, тут недалеко. А там уже машина есть. Его и часть местных, что твои привели, довезут до медсанбата нашего.

Я вздохнул.

— Да вот, как бывает. — Покачал головой комбат. — Рана — то ерундовая, а как вышло.

— Я же ему часы…

— Он сказал, пользуйся. — Улыбнулся Петр Федотович. — Сказал, ему они в тылу не так нужны, как тебе. Ну и еще сказал. — Глаза его уставились прямо на меня. — Сказал, чтобы ты зла не держал. Работа такая, людей понимать, расспрашивать и в душу лезть.

Ох и товарищ комиссар.

— Понимаю. — Кивнул я. — Жаль, спасибо сказать не смогу.

— Может свидитесь.

— Разрешите идти?

— Давай, собирай своих, а то фрицы сейчас полезут. Время, время.

Я кивнул, метнулся к избе, где отдыхали мои бойцы, поднял их всех, кратко, пока собирались, пояснил задачу. Они были довольны что идут со мной. Как-то так сложилось, что за несколько часов нашего с ними знакомства, все они прониклись ко мне уважением.

По путям сообщения мы двинулись к штабу, и тут началось.

С того берега грохнуло раз, второй, третий, пятый.

Пригибаясь к земле, я и мои красноармейцы добежали до штаба батальона. Благо было рукой подать. Да и не по открытой местности, а по путям сообщения, все же спокойней. Фрицы били пока что по первой линии у самой реки, прощупывали. Пока вроде бы только минометами, без артподготовки.

Уверен, скоро двинутся их передовые части, разведка боем, потом ударит артиллерия, а потом… Ох и тяжело будет сегодня здесь. Жестко.

А сейчас. Мы же им дали прикурить ночью, вот отыгрываются. Бьют по раскрытым позициям.

— Прощупывают, сволочи. — Процедил комбат, высунувшись из укрытия.

— Товарищ капитан, группа готова. — Проговорил я, пригибаясь. Добрался до него, присел рядом.

Своим махнул рукой, мол ждите, не бегайте почем зря.

— Вижу. — Он смотрел на моих, засевших в путях сообщения и прижимающихся к их стенкам. — Ох и пригодились бы вы мне. Но… Дело важнее. Вот пакеты. — Он протянул их мне. Два конверта из коричневой плотной бумаги с сургучными штампами. — Вестовой от комдива привез. Один в сто девятнадцатую, второй бронепоездам. Там… — Улыбнулся устало. — Перепутать сложно.

Принял, быстро спрятал в планшетку. Нечего их светить.

— Где мотоциклы?

— А, брат, тут сложнее. — Комбат махнул рукой, указывая направление. — Там вон овражек, где вы диверсантов — то постреляли. К нему путь сообщения. Ну… Ты же знаешь. Вы там ходили ночью.

Ага, конечно, я все запомнил… Это был мой внутренний сарказм.

Черт знает как мы вообще ваш штаб нашли в темноте без света. Некоторые ориентиры я запомнил, но так чтобы догадаться, что пути сообщения, в которые мы попали, ведут к штабу полка, это сплошная угадайка. Так-то, конечно, если осмотреться поискать, найду, но тут как бы наступление, немцы стреляют. Что-то ты, товарищ капитан, больно хитришь и не договариваешь, показал бы четко.

Комбат, судя по выражению моего лица, понял что не так уж хорошо я знаю дорогу. Но сопровождения так и не предложил.

Начал объяснять более подробно.:

— За ним и направо. Понял?

Уже лучше, я кивнул. На месте по ориентирам справимся. Опыт имеется, разберемся, раз дорогу показали.

— Так вот. Там резерв полка и наша медчасть. Штаб подальше, но бывает, что штабисты там, потому что дорога и припасы подвозят. Мы же тут. — Он сплюнул. — Недокомплект у нас, не то что в восемьдесят четвертом, там даже батальонного комиссара никак в полк не переводили.

— Это вы про Потапчика? — Спросил больше для участия.

Так, то да. Странно что комиссар в батальоне, по идее при штабе полка должен состоять.

— Да, там целая история. Чего он такой въедливый думаешь. — Хмыкнул комбат. — Все ждет, когда. Выслуживается. Хотя… Он когда еще старшим политруком был такой же был. Может большую ответственность почувствовал. Тяжело с ним Ермакову.

У реки опять ухнуло, бахнуло. Комбат дернулся, высунулся, осмотрел позиции, покрытые дымом и туманной дымкой, поднимающейся от воды.

— Сволочи, вот сволочи. — Я видел как сжимались его кулаки.

Вновь опустился ко мне:

— Ладно. Бывай, Морозов, может свидимся.

Я смотрел на него и понимал, что тяжелый день сегодня будет у товарища капитана. Ох не простой. Сейчас фрицы постреляют по бережку, потом в атаку пойдет пехота, прикрытая их ханомагами-ваннами. Малыми группами насядет. Вскроет нашу оборону, позиции где какие, и начнется ад.

Врежет арта.

Благо тучи и авиации не будет, уже получше.

Пока арта бьет, саперы начнут мостить гати через пойму Кшени, а давить их кто будет, если артиллерия тут все ровняет с землей? Верно,никто не высунется.

А потом еще атака. И так повторять, пока не сдадут у русских Иванов нервы, не дрогнут бойцы или… Или пока не останется никого.

Сможем ли мы чем-то ответить? Подтянули ли сюда дивизионную артиллерию? Есть ли гаубицы в тылу? Слишком много вопросов для простого политрука.

Я, потратив пару секунд на тяжелые мысли о судьбе товарищей, стоящих на передовой, протянул комбату руку

— Бывай, Петр Федотович. Удачи тебе. Удачи и мужества.

Он скривился.

— Давай, Морозов, пока они не насели.

— Есть. — Повернулся к своим, махнул рукой. — За мной.

По петляющему ходу сообщения мы двинулись вдаль от Кшени. Деревенька Раково оставалась за спинами, мы уходили в тыл. И в сердце моем такая тоска поднималась, что аж защемило. Люди там остаются, жизнями своими они встали на пути у врага. Мужеством своим и несгибаемой волей, обычная пехотная дивизия, цепляясь за реку, сегодня будет стоять против элиты германских частей. Да не одной. Там же еще две танковые, и их части хоть и разбросанные кто где. Такая мощь, настоящий молот. Но, стоят бойцы и стоять будут. Будут сражаться.

Путь сообщения вывел нас к позициям резервной роты. Как раз примерно туда, где мы наткнулись ночью на дозор. Где перестрелка случилась и мне пришлось договариваться.

Бойцы сидели в траншее, поглядывали по сторонам, на берег, на разрывы. Уже никто не спал. Снаряженные, готовые к бою, напряженные.

— Здравствуйтэ товарыщ полытрук. — Я узнал того самого сержанта. Он вскинул ладонь к каске. — Чего тама, лэзуть? Вы к нам с прыказом?

— Пока нет, товарищ сержант. Но скоро полезут. — Проговорил я. Чуть задержавшись и высматривая новый ориентир, чтобы понять куда нам по траншее двигать.

— Вы извиныте за ночь. Мы жэ енто… — Он продолжал говорить. — Вы жэ ентих гадов то.

— Да, вы их тела нашли?

— Да, нашлы, так. Зэмелькой присыпалы. Копать для ных сволочэй нэкогда. — Зло проговорил он.

Я улыбнулся ему. Понимал этого старого солдата.

— Скажи, сержант. Гражданских куда повели? Мед часть вроде? И где ваш резерв полка. Нас там ждут. — Решил, что уж лучше уточнить.

— А… Так то… — Он повторил мне примерно то, что и комбат. Махнул рукой в нужном направлении.

Я кивнул.

— Спасибо, отец. Держитесь сегодня.

— Спасыбо… — Он втянул носом воздух. — Спасыбо товарыщ полытрук.

Я хлопнул его по плечу, выкрикнул своим:

— За мной.

Мы двинулись дальше.

Через пятнадцать минут петляния по ходам сообщения, потом по оврагу и перелеску, мы оказались на месте.

Это был уже тыл. Километра полтора от Кшени за лесочком. Налево уходила колея разбитой грунтовой дороги. В леску, прикрытые деревьями, стояли несколько машин. Здесь же была пара палаток санитарной части полка.

И конечно окопы, ходы сообщения, землянки, но уже больше предназначенные не для боя, а для жизни. Ведь война, это не только бои, это еще и жизнь такая. Порой фронт месяцами на одном месте стоит и обживают солдаты территорию, и леса и болота, все обживается, и в дождь и в снег. Вот и здесь так.

На подходе нас встретили два бойца, стоящих в охранении. Один здоровый, второй наоборот щуплый. Поприветствовали. Помогли подняться с оврага. Я прикидывал, где мы вчера плутали в темноте и как так вышло, что диверсанты пробирались именно здесь и не наткнулись на дозоры резервного батальона.

Выходило что еще немного, и брандербургцы могли и здесь дел наделать. Хотя конечно сомнительно. Если задача у них подорвать пути сообщения, размениваться и рисковать в атаке на резервный батальон, хоть и прикрывающий снабжение полка,глупо. Слишком большой риск против достаточно малой цели.

Осмотрелся.

Рядом с палаткой с красным крестом стояла машина. Туда грузились наши беженцы. Не все конечно. Несколько женщин постарше и все дети. Для пятнадцати человек все же машина была маловата, к тому же там еще и раненые были, и санитарный инструктор.

Видимо во время вчерашней перестрелки все же кто-то пострадал.

А может здесь Потапчик? Часы — то отдать можно. К тому же два мотоцикла и вестовой из штаба, державший лошадь под уздцы, тоже был здесь.

Быстрым шагом мы подошли, прошли мимо машины. Сначала дело, потом уж разговоры, если что. Но проходя мимо, я чувствовал как та спасенная мной девушка, Настенька, пристально смотрит на меня. Ее тоже погрузили в машину. Люди толпились, прощались. Им было страшно, потому что звуки стрельбы и обстрела доносились сюда. Но все ждали водителя. Видимо он занимался какими-то бумагами в штабе или где-то еще.

Мы подошли, вестовой был не один. За мотоциклами присматривали еще два красноармейца. Причем присматривали они с очень большим интересом. Конечно парням хотелось опробовать чудо техники, проехаться по полю, но оба понимали что не положено.

Обменявшись приветствиями, я задал вопрос:

— Мы можем отправляться? Маршрут у нас есть, пакеты комбат передал. Какие-то еще указания из штаба дивизии есть?

— Нет. — Ответил вестовой. Он смотрел на нас тоже с неким недовольством. Все же сменить из-за нас пришлось мотоцикл на коня. — Не знаю, как ваш. — Он криво ухмыльнулся. — А мой, немного переключение передач заедает.

Я кивнул, глянул на два агрегата.

Совершенно одинаковые. Видимо использовался трофейный, как это часто бывало.

— Так, а водить кто умеет? — Спросил я.

Мои переглянулись, Василий закашлялся, хотел было что-то сказать, но голос подал Бережной.

— Я, товарищ политрук.

— Что заканчивал?

Он помялся.

— Да… Я в том и дело что не заканчивал. Не успел. Осоавиахим еще до войны, а потом заболел, а когда… — Он кашлянул. — Когда вернулся, там уже группы новые были. Ну а потом мобилизовали.

— Рулить умеешь? Передачи?

— Это да. Практики правда мало было. Да и знаки. Путаюсь вечно с ними. — Он совсем осунулся.

— Бережной, ты здесь где знаки видишь? — Усмехнулся я. — Держаться за мной будешь и хорошо.

— Это смогу, товарищ политрук.

— Вот и хорошо. Петров со мной в люльке, за пулемет. — Я указал на трофейный, уже освоенный мотоцикл. — Трубицын, Василий. Вторым номером. Вторая машина, за пулемет Иванов. Понятно?

— Да! — Гаркнули они все как-то примерно в одно и то же время.

— Осмотреть мотоциклы, пять минут на сборы.

Они принялись возиться с техникой, я распрощался с вестовым и он, взлетев в седло, помчался на восток по бездорожью. Нам везло больше, все же нам по дороге, хоть и полной кочек и ухабов. Все же не по полю. Наездился я уже вчера в темноте черт знает по какому лугу.

Пока красноармейцы проверяли технику я двинулся к собирающейся машине. Водитель уже тоже двигался к ней. Скоро выезжать. Но ему было еще метров пятьдесят от овражка, где, судя по всему, был организован склад.

— Здравствуйте товарищи. — Проговорил я, подходя.

— О, товарищ политрук. — Проговорил старик, с которым мы ночью пронеслись по вражеской передовой линии.

Он был у них за главного. И даже разместился в машине. Вообще поместились почти все. Оставалось три женщины. Одна из которых та, что потеряла молодого сына, смотрела на меня тяжело, словно пронизывала. Да и остальные две тоже были не рады. Вытащить — то мы их вытащили, а дальше что. Да — на машине сейчас куда-то в тыл увезут детей и раненых. А их троих,самых крепких, как? Пешком, по дороге или через поля?

Так же приметил, что Настенька бросила на меня взгляд, но тут же покраснела, испугалась, повернулась.

— Анастасия, как твоя рана? — Обратился я к ней.

— Спа… Спасибо. — Нестройно ответила она.

— Так, вижу детей, стариков и раненых погрузили.

— А мы же как, товарищ? — Спросила одна из остающихся. — Мы же…

— Товарищи. — Проговорил я с чувством понимания ситуации. — Я все понимаю, но машинами я помочь не могу. Тут не мне решать, кого и как грузить. Война, машины нужны, чтобы врага не пустить. Будет у полка свободная, довезут и вас. Но. — Я посмотрел на них. — Я бы рекомендовал вам не ждать. Немцы полезут. Лучше уходите пешком на восток.

Казалось бы они начнут обвинять меня, но слова повисли на языке. А вот из кузова донеслось.

— Товарищ Морозов. Вы? — Это был голос Потапчика. Оказывается его еще не увезли в госпиталь.

— Я, товарищ комиссар. Рад что вы тут. — Схватился за борт. Поднялся на колесо. — Я вам часы.

— Оставьте себе, товарищ Морозов. — Потапчик лежал по центру кузова, вокруг него сидели остальные пассажиры. — И, вы простите мне въедливость мою. Привычка.

— Служба, товарищ батальонный комиссар, все понимаю. За часы спасибо. Свидимся, верну.

— Мне они в госпитале… — Он закашлялся. — Мне они там ни к чему, а тебе пригодятся. Товарищ Морозов.

— Спасибо. — Повторил я.

Подошел водитель, глянул на меня, отдал воинское приветствие.

— Товарищи, пора ехать.

Я кивнул, произнес еще раз слова прощания и двинулся к своей группе. Все они уже были готовы. Собраны, снаряжены.

Машина загудела, зафырчала, наши моторы тоже рокотали. Минута на проверку, выруливание, и мы помчались по ухабистой дороге. За нашими спинами перестал греметь минометный огонь. А через краткое время затишья, через гул мотора, казалось, хотя это было и очень сомнительно, услышал я как бьет стрелковое оружие и работают пулеметы.

Началась разведка боем.

Я не оборачивался. У меня другое важное дело. Его надо выполнить.

Мы летели вперед. Хотя летели, это очень сильно сказано. За нами двигалась машина. Наша полуторка. Водитель тоже не гнал, понимал, что по такой дороге не выиграть ничего, а только рискует расшибиться.

Вскоре мы пропустили его вперед. Он знал дорогу через мост, а уж потом за ним нам предстояло разойтись. Ему больше на юг, а нам на север.

Начал накрапывать, а потом достаточно сильно влил дождь. Сверкали молнии, гремел гром. Гроза бушевала. Они пришла к нам с запада. С одной стороны это очень сильно усложнило путь. Мы отстали от грузовика, потому что из-под его колес летело слишком много грязи. Но с другой стороны, я был уверен, что вражеская авиация не будет долбить по нам.

Минут через пятнадцать впереди показалась деревенька. Чуть побольше Кшени и Раково, но уже прилично обезлюдевшая. Не было ни постов, ни каких-то военных служб, ни оборонительных рубежей, что несколько удивляло. Только когда мы проехали по улице мимо, в большинстве своем пустующих домишек с забитыми окнами, и выбрались к мосту, то увидели картину ухода.

Люди явно оставались в домах на ночлег, а поутру двинулись в путь. Здесь кое-где присутствовали следы костров и устроенных в сараях и сеновалах ночлегов. Видно беженцы занимали на ночь дома тех, кто ушел отсюда раньше, просились на постой. А с первыми лучами солнца, кто был посильнее, выступали дальше на восток, на Воронеж.

Картина удручала.

Кто пешком, кто, таща за собой небольшую телегу, а кто с подводой, в которую была запряжена либо лошадь, либо корова, местные жители двигались к мосту и через него. Там за ним процессия тянулась дальше к холмам, к горизонту.

Не все, кое-кто оставался, собранным, полным решимости взглядом они провожали уходящих. Работали, рыли могилы. Я приметил даже пару мужчин среднего возраста. И еще несколько крепких женщин и уже пожилых мужчин непризывного возраста.

Впереди, у самого моста, на обочинах стояло несколько сожженных, побитых пулями грузовиков. Несколько раскуроченных телег так же было здесь.

Притормозил, моторы наши перешли на нейтральный ход, чтобы можно было поговорить. Полуторка ушла чуть вперед к мосту, встроилась в колонну отступающих.

— Где охрана моста?

Один из мужчин распрямился, сделал несколько шагов вперед, увидел мои петлицы, вздохнул.

— Товарищ политрук, да мы почем знаем. У нас же здесь линии обороны нет. Я председатель. — Он вздохнул, сплюнул. Поежился.

Дождь бил по плечам, моросил, но постепенно стихал. И судя по всему скоро распогодится. К обеду жди беды. Самолеты полетят бомбить отступающих.

— А линия обороны?

— Так откуда? Мы же на западной стороне. — Он опять сплюнул. Вы же от наших, что у Раково. Туда и оттуда часто машины ездят.

— Да. — Проговорил я ожидая следующий очень тяжелый вопрос.

— Немцев видно? Придут? — Спросил он с опаской.

Я понизил голос, проговорил, чтобы не вызвать паники у остальных, идущих мимо.

— Дивизия заняла оборону. Если будут немцы, то дадут бой. Вам бы здесь не надо. Уходите лучше вместе со всеми.

— Так мы… Через нас же идут. Как вчера поперли… Наши — то еще в обед уходить стали. Многие. Кто-то даже вечером и ночью. — Он мотнул головой. — А работать кто будет? Да, черт.

— Товарищ председатель. — Я вновь говорил не громко. — Лучше вам всем тоже собраться и как можно скорее идти в сторону Касторного, а оттуда в Воронеж. — Посмотрел на него. — Пока дождь и тучи, как можно дальше уйдете. — А потом по лесам. Или ночью.

— Все так плохо? — Он посмотрел на меня серьезно.

— Лучше пару дней отсидеться в тылу, чем подвергать себя риску. Ваш мост будут бомбить.

Это я конечно врал. Бомбить его будут только в случае большого скопления на нем людей и техники. А если они уберутся дальше, то по малым целям авиация вряд ли будет работать. Особенно по гражданским. Не то чтобы немцы отличались разборчивостью. Но идут бои и тратить боеприпасы на безопасную цель нет смысла.

— Хорошо. — Проговорил он холодно.

Я махнул рукой и мы двинулись дальше, догонять полуторку.

На нас смотрели холодно, без уважения. Всем этим людям — детям, женщинам, старикам, было страшно. А мост, мост даже не имел никакого прикрытия.

— Черт, где же охрана моста? — Процедил я. — Почему брошен?

— Так паника, товарищ политрук. — Проворчал сидевший сзади Васька. — Отступают все. У нас вчера… Он вздохнул. Еще до обеда началось.

Судя по интонации, увиденное ему тоже очень не нравилось.

С трудом, сигналя и прикрываясь грузовиком, который шел впереди, мы встроились в толпу, оттеснили часть подвод и кое как продвигались. Паники, о которой говорил председатель, здесь не было. Я смотрел на лица людей, мимо которых проезжал. Усталость, злость, апатия, разочарование. Они потеряли все, почти все кроме своих жизней и самого ценного, что могли унести на плечах и в руках. К родителям жались дети и сердце кровью обливалось от того, что я не могу вот прямо здесь и сейчас взять и вывезти их всех. У меня приказ. Он может спасти еще большее число жизней. Просто погрузив детей, сколько сможем на мотоциклы мы бы ситуацию не спасли. Наоборот,начался бы шум от того, что чьих-то детей мы берем, а чьих-то…

Зубы скрипнули сами собой. Но война, это всегда выбор меньшего зла. Меньше потерь, меньше смертей. Нельзя сделать так, чтобы их не было вообще. Надо стремиться к принятию решений, которые приведут к их снижению.

Наконец-то мост остался позади.

Гнетущая его атмосфер таящегося страха, бессилия, удрученности отступала.

Мы промчались до развилки, грузовик чуть затормозил, водитель махнул из окна рукой. Люди в кузове сидели тихо, сгорбившись, держались за борта.

Я посигналил в ответ, и мы двинулись налево. Разминулись.

Катили дальше на север, тряслись на кочках. Минут двадцать, может тридцать в этой промозглой серости. Солнце всходило, но из-за высокой облачности его почти не было видно. Утро раннее холодное, ветер пробивает плащ-палатку и форму. Несмотря на невысокую скорость, тут по таким дорогам особо не разгонишься, зябко. Да и сырость добавляет.

Судя по моим подсчетам впереди вот-вот должен быть еще один мост. И на этой части дороги людей нам уже не встречалось. Пара брошенных машин на обочине, пяток перевернутых подвод, и вроде все. Безлюдно, гнетуще, вокруг холмы и перелески. Справа уже была видна река, мелькала пару раз в просветах между рощами. Далеко, километра два. Вилась лентой, поросшей высокими деревьями.

Уже вот-вот казалось впереди, и будет мост, как вдруг слева я увидел движение. По холму к дороге, воровато озираясь и особо не скрываясь, двигался отряд. Нас они уже точно видели, слышно гул моторов в утренней тишине издалека. Но скорее всего издали приняли за своих и пока что просто наблюдали. Откуда у Иванов мотоциклы? Но, судя по начавшейся суете, обмануть их не удастся.

— В кювет! — Заорал я, выкручивая руль. Мотоцикл взревел от такого небрежного использования, подпрыгнул,

Я услышал характерный свист летящей мины. Следом последовали хлопки выстрелов.

Засада!

Уважаемые читатели, спасибо за интерес! Продолжение истории — https://author.today/reader/617374/5892542

Пожалуйста не забывайте ставить лайк и написать комментарий!

И конечно — добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди — много интересного и бой за рабочий поселок Советский.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.