Перевод книги выполнен с датского на русский.
Общее время, затраченное на перевод, редактуру и сопутствующие этапы, составило 74 часа.
Книга была полностью прочитана мной, после чего внесены финальные правки.
Добавлены сноски которые отсутствуют в оригинале.
Подписывайтесь на ТГ-канал, если хотите, чтобы я вас и дальше радовал переводами: t.me/knigaperevodchik
Якоб
Ноябрь 1989 года
Как только Якоб пришел в себя, он снова почувствовал холод. Он кусал пальцы рук и сжимал исцарапанные ступни.
Должно быть, температура была близка к нулю — изо рта вырывались облачка белого пара. Казалось, даже его голые плечи дымились в темноте, а мошонка съежилась от холода и висела между ног, как грецкий орех, причиняя ноющую боль, словно после удара пыром. О, если бы он мог наклониться вперед, свернуться клубком, как человек-змея, которого он однажды видел в цирке «Бенневайс»![1] Тогда он смог бы подышать на свои гениталии, на пальцы рук и ног. Отогреть все это. Особенно пальцы на ногах — Лизе всегда говорила, что мальчику с таким голосом, как у него, ни в коем случае нельзя простужать ноги.
Но он ничего не мог поделать.
Ему связали руки с другой стороны дерева, и вот он стоял здесь, голый и одинокий, на берегу черного озера, прижатый к стволу дуба. Грубая, шершавая кора врезалась в щеку, в ребра и в тонкую кожу на груди, и он всем сердцем желал снова лишиться чувств. Перенестись туда, где тепло и хорошо. Но как это сделать? Ему ведь было всего десять лет, он никогда раньше не терял сознание намеренно.
Повернув голову, он увидел свою светло-голубую пижаму и полосатые трусы, лежащие на земле чуть позади него. Одежда была грязной. И мокрой. Перед уходом они сорвали с него вещи и помочились на них и на него самого. Моча засохла тонкой пленкой на ногах и пояснице, кожу жгло, словно по нему ползали муравьи и жуки-точильщики.
Сколько он уже так стоял? Он почти не понимал. Улюлюканье мальчишек давно затихло, остались лишь ночные звуки, а темнота и крайняя усталость полностью лишили его чувства времени.
Он уронил голову на плечо. Тело уже готово было сдаться, как вдруг совсем рядом к шелесту ветра в голых ветвях примешался шорох. Он опустил глаза. У его ног сидел черный дрозд.
— Ты откуда взялся? — прошептал он.
Птица вспорхнула в темноте, взлетела и села ему на руку, уставившись на него своими поблескивающими черными глазами. Ее когти вонзились в голую кожу, и он вдруг почувствовал себя единым целым с этой черной птицей. Дикое, темное начало птицы перетекло в него; он закрыл глаза и прошептал ей, что ему все равно, кто ее послал — Бог или дьявол, лишь бы кто-то из них помог ему прямо сейчас.
* * *
Он очнулся от звука голосов позади себя. Дрозда на его руке уже не было.
Якоб повернул голову. Томми сидел у деревянного столба с серым от плесени спасательным кругом на самом берегу озера. Как и Якобу, ему только что исполнилось десять лет, но светловолосый Томми был на полголовы ниже и тощ, как насекомое.
— Я хочу домой, — сказал он.
— Да заткнись ты, Томми, я-то тут при чем, что мы заблудились? — Берг, один из старших мальчиков хора, вышел из леса. — Ванг! Ты же говорил, что лагерь на юге. Где, черт возьми, этот юг?
Мадс-Петер Ванг нехотя показался из-за дерева. Плотный уроженец Западной Ютландии, одиннадцатилетний мальчик был самым младшим в династии неразговорчивых рыбаков. Он указал пальцем на лесную тропинку впереди.
— Я же говорил, что нам туда, — тихо произнес он, старательно избегая смотреть на Якоба. — Вы что, собираетесь оставить его здесь на всю ночь? Он же замерзнет насмерть, если ударит мороз.
— И кто это говорит, что будет мороз? Твои жирные коленки? — Конрад, костлявый подросток с зачесанными назад волосами и вечно высокомерным выражением лица, мерил шагами деревянный причал.
— А что, если он настучит? — подал голос Томми. Это он, желая выслужиться перед старшими, предложил помочиться на Якоба. Сейчас его голос звучал уже не так самоуверенно.
— Пусть только попробует, черт возьми, — глаза Берга забегали. Он был красивым, избалованным мальчиком, который до появления Якоба бесспорно обладал лучшим голосом в хоре. Сейчас Бергу и Конраду исполнилось по тринадцать, и их голоса могли сломаться в любой момент.
— Я ничего не скажу, — Якоб сам удивился тому, что смог заговорить, настолько у него пересохло во рту.
Конрад повернул голову и медленно, словно гиена, двинулся к нему.
— Фу, черт. Чем это здесь воняет? — Он зашел Якобу за спину, наклонился и шумно втянул воздух ноздрями. — Да тут же ссаньем несет.
Берг тоже подошел ближе. На его губах играла усмешка, когда он склонился над жалкой кучкой одежды Якоба.
— Ты прав, вонища жуткая. Мы же не можем притащить эту свинью обратно в спальню, Ванг.
— Так пусть помоется. Я могу дать ему свой свитер. — Ванг потянул себя за ворот исландского свитера.
— Отличная мысль! — Берг щелкнул пальцами в сторону Ванга и резко повернулся.
Он зашел за дерево, и вскоре Якоб почувствовал, как веревка на его запястьях ослабла. Но Конрад тут же мертвой хваткой вцепился ему в руку, словно Якоб собирался бежать. Будто он вообще мог это сделать. Ступни окоченели, ноги превратились в желе и едва держали его, пока Конрад тащил его прочь от дерева на причал.
— Слышь, вундеркинд, — Берг встал вплотную к Якобу. Он был как минимум на голову выше и говорил тихо, со злобным рычанием. — Прыгай.
Якоб не смел поднять глаз.
— Я не умею плавать. — Паника волной покатилась из солнечного сплетения вниз, к паху. Он совершенно не мог сдержать мочу.
— Ну и мерзость, — Конрад скривился, словно его сейчас вырвет. — У тебя вообще приличия есть? — Он сильно дернул Якоба за руку, подтаскивая ближе к краю причала.
— Эй... Вы что, с ума сошли? — Ванг с округлившимися глазами наблюдал за происходящим. — Я же не это имел в виду. Озеро может быть глубиной в два метра. Там дна нет.
Якоб уставился в черную воду. Ванг был прав. Дна не было видно, тем более в такой темноте. Может, это вообще не озеро, а болото? А болота коварны, это он знал: трясина может затянуть даже взрослого мужчину.
Сзади подбежал Томми, и Якоб краем глаза уловил, как в темноте мелькнуло что-то светло-голубое. Он посмотрел на озеро: его пижамная куртка шлепнулась на воду в паре метров от берега.
— Лучше бы тебе достать свою пижаму, — Берг посмотрел на него с волчьим оскалом. — Ну же. Ты ведь хочешь вернуться в лагерь?
— Я не умею... плавать. — Якоб попытался упереться ногами в доски причала, но ступни пронзила острая боль.
— Тогда достань её.
Берг толкнул Якоба, отчего тот потерял равновесие. Руки Конрада мертвой хваткой обхватили его плечи, а когда Берг схватил его за ноги, его ступни оторвались от земли.
Они качнули его один раз и швырнули в воду лицом и грудью вниз. От холода у него перехватило дыхание. Он судорожно глотал воздух и пытался удержаться на поверхности, беспорядочно молотя руками по черной воде и барахтаясь по-собачьи.
Ногами он пытался нащупать дно: пальцы коснулись чего-то склизкого и мягкого, но там не за что было зацепиться, чтобы удержаться.
До него доносились чьи-то крики, но он не разбирал слов. Ледяной холод проник уже до самых костей, вода заливалась в рот и текла в горло. Ему нужно было выбраться, если он не хотел умереть, — это он понимал отчетливо, но совершенно потерял ориентацию. Он не знал, где перед, где зад, где верх, где низ. Холод парализовал все органы чувств, вокруг царила сплошная тьма. Темная вода, темная ночь, темный лес.
Что-то твердое ударило его по голове. Камень? Потом еще один. Третий камень попал ему в висок, но он этого почти не почувствовал. Пронизывающий холод вдруг отступил, уступив место внезапному теплу, и Якоб подумал, что можно просто поддаться этому мягкому, манящему уюту.
Интересно, будут ли горевать его родители? Асгер и Лизе — уж точно будут.
Это была его последняя мысль перед тем, как силы окончательно покинули его и вода сомкнулась над его головой.
Грю
Он покачивался перед дверью, согнувшись, как близорукий старик, и неуклюже перебирал связку ключей. На металлическом кольце их было больше пятидесяти.
Насколько знала Грю, они подходили ко всему подряд — от старых архивных шкафов до прокатных велосипедов, которые муниципалитет закупил по совету какого-то модного консалтингового агентства, — и шеф, судя по всему, намеревался перепробовать их все по очереди.
— Даже не знаю, Кевин... Может, вернемся к остальным? Наверняка же где-то поблизости есть киоск? — Она нетерпеливо заглянула через плечо своему начальнику, который был моложе ее как минимум на десять лет. Мелкая моторика отказала ему еще четыре-пять порций алкоголя назад.
— Мне просто нужно нащупать дырочку... — Он поднял на нее затуманенные глаза и захихикал. — Я вчера говорил то же самое.
Она хотела дежурно улыбнуться, но ее внимание привлек звук где-то в здании: показалось, что хлопнула открывшаяся дверь. За пятнадцать лет работы в Департаменте здравоохранения и социального обеспечения Грю научилась костями чувствовать малейший вздох этого здания.
— Кевин, давай бросим это, — попыталась она еще раз.
— Да заткнись ты, Гро. Я уже почти. — Руководитель отдела опустился на колени, чтобы его глаза оказались на одном уровне с замочной скважиной.
— Грю... Меня зовут Грю. — Она старалась говорить спокойно, но чувство унижения жгло изнутри, а на щеках и шее выступили красные пятна.
Коллеги по отделу пили баночное пиво и дешевое вино из коробок еще с трех часов дня, а весь ужин свелся к трем пачкам чипсов, пущенным по кругу. В шесть вечера Гитта из отдела кадров сбросила туфли и подключила к телефону Bluetooth-колонку, а бухгалтер Бо закурил прямо в помещении. Никто еще не собирался расходиться на выходные, и тут к ней подошел Кевин.
— Мне кажется, у тебя в руках ключ к настоящему веселью, — сказал он тогда. Ото рта у него кисло пахло пивом, но улыбка была широкой, и она растерялась и одновременно растаяла оттого, что этот молодой начальник отдела с высокими скулами выбрал собеседницей именно ее.
Ей самой было пятьдесят три года, хронически одинокая, с начинающейся гипертонией — молодые мужчины обычно не удостаивали ее и взглядом, а тут он сидел рядом и так и сыпал вопросами о ее обязанностях, которые раньше не интересовали ни одну живую душу.
Вскоре он поставил ногу на ее офисный стул так, что носок его туфли касался ее бедра. Неужели он заигрывал с ней? По мере того как пустели коробки с вином, Грю все больше уверялась, что так оно и есть. И когда он в конце концов позвал ее выйти в коридор, она почувствовала такое сильное сексуальное возбуждение, какого не испытывала уже много лет.
— Возьми ключи, — шепнул он, и она была уверена, что сейчас это наконец случится и с ней: тот самый безрассудный секс на работе с руководителем среднего звена, о котором она только слышала от других. Кевин найдет подходящий кабинет, запрет дверь, сорвет с нее одежду и будет умолять ее, самую опытную и зрелую женщину в отделе, о близости.
Все знали, что у нее хранится та самая легендарная связка, способная открыть любую запертую дверь в здании. Это позволяло ей чувствовать себя значимой.
Заклинило дверь в туалете? У Грю есть ключ. Захлопнулась дверь не вовремя?
Зовите Грю. Молодой красавчик хочет перепихнуться на копировальном аппарате? Да звоните же вы, черт возьми, Грю!
Но когда они дошли до копировальной, Кевин просто протащил ее мимо. Переговорную с мягким диваном он тоже миновал без малейших колебаний.
— Куда мы идем? — спросила она, едва поспевая за его размашистыми шагами.
— В винный погреб. Черт, у нас выпивка закончилась.
«Винный погреб» находился вовсе не в подвале, а в кабинете в конце коридора.
Здесь до конца лета 2019 года царствовала Гунвор — пожилая женщина, курировавшая муниципальные программы помощи людям с деменцией. Потом появился Кевин и в угаре первых кадровых решений в стиле «я здесь главный» уволил ее без предупреждения и всякого почтения. К слову, всего за несколько дней до тридцатилетнего юбилея ее работы в ведомстве.
Занимать кабинет Гунвор никто не захотел, это казалось мародерством, поэтому со временем комната превратилась в своего рода склад для запасов алкоголя департамента. Здесь хранилось красное вино для различных приемов, кава для юбиляров и остатки прошлогодних рождественских подарков для сотрудников — всего в «винном погребе» было несколько сотен бутылок, которые завхозы пересчитывали крайне редко.
— Нам нельзя оттуда ничего брать. Это же воровство! — Грю пожалела о своих словах в ту же секунду, как увидела реакцию Кевина. Между его темных бровей пролегла глубокая складка.
— Ты забыла, кто тут босс в этой лавочке? Мы просто одолжим, черт возьми. Надо же немного повеселиться... — Он обнял ее за плечи и прижал ее щеку к своей теплой груди, обтянутой рубашкой. На мгновение она снова поверила, что под «весельем» он подразумевает секс, но сейчас этот начальник отдела сидел на корточках, ковыряясь в замке, и даже забыл, как ее зовут.
— Я возвращаюсь, — ее голос дрожал от подступающих слез, но Кевин не услышал.
Мягкий щелчок идеально подошедшего ключа заставил его захихикать.
— Я, блядь, Индиана Джонс, — пробормотал он заплетающимся языком, зажег свет и окинул взглядом содержимое заброшенного кабинета.
Старые стеллажи Гунвор, как и ожидалось, ломились от бутылок и маленьких коробок конфет с логотипом муниципалитета. На архивном шкафу слева громоздилось то, что Грю назвала бы электронным хламом: списанные принтеры, старые кнопочные телефоны, бесхозные кабели, переходники и пыльные настольные вентиляторы, которые давно пора было вывезти на свалку.
— А вот и она... Священный Грааль. — Кевин снял с полки бутылку шампанского объемом магнум.
Даже Грю, выросшая в рабочем квартале Рёдбю и ровным счетом ничего не смыслившая в вине, понимала, что эта бутылка стоит не одну тысячу крон.
— Пожалуйста, поставь ее на место, Кевин. Она ведь такая одна. Я не хочу в этом участвовать, — ее голос сорвался.
За всю свою жизнь она никогда не рисковала и не совершала безрассудств. Своих сексуальных партнеров она могла пересчитать по пальцам одной руки — их было всего трое, — а теперь стояла здесь, ослепленная собственной похотью, и соучаствовала в банальной краже на рабочем месте.
— Пожалуй, ты права. — Кевин потянулся к другой полке и взял две бутылки красного вина. — Вот этого добра тут навалом. — Он зажал одну бутылку под мышкой и потянулся за третьей. — Подержи-ка. — Он с силой швырнул в нее связку ключей.
Тяжелая связка ударила ее прямо по ключице. От неожиданности и боли она покачнулась назад и задела локтем стационарный телефон, который тут же ожил.
— У вас одно новое экстренное сообщение, — произнес механический женский голос.
— Что за хрень? — Кевин захихикал, с удивлением глядя на замигавший красным телефон.
— Сигнал тревоги получен 10 ноября 2019 года в 16:28, — продолжил автоответчик.
— Господи, ну и древнее дерьмо. Девятнадцатый год... Ты тогда еще была молодой! — Кевин толкнул ее локтем в бок, опять слишком сильно, но на этот раз она посмотрела ему прямо в глаза.
— Да заткнись ты наконец! — процедила она, отчетливо выговаривая каждое слово.
Она смотрела на телефон с нарастающим чувством тревоги. Неужели этот вызов так никто и не проверил? Последним рабочим днем Гунвор в том году было 31 октября, Хэллоуин. Грю тогда получила приказ выбросить аккуратно вырезанную тыкву Гунвор уже на следующий день.
— «Аудимус»... — Кевин подошел к Грю сзади и уставился на автоответчик. — Этот дерьмовый проект я закрыл одним из первых, как только сюда пришел. Он обходился слишком дорого.
— Тсс! — Грю прижала палец к губам: запись начала воспроизводиться.
Поначалу в записи четырехлетней давности слышались лишь статические помехи, но на шестой секунде тишину нарушил чей-то голос. Он принадлежал пожилой женщине — дребезжащий, старческий голос напевал обрывки какой-то мелодии. Казалось, женщина мучительно выуживала из памяти каждую ноту. Вдруг раздался другой голос — на этот раз пожилого мужчины. Он доносился откуда-то издалека, но слова были вполне разборчивы.
— Помогите... Помогите нам! — с нарастающим отчаянием повторял мужчина. Затем сквозь помехи прорвался третий голос — тоже мужской, но моложе.
— Да заткнись ты наконец! — Голос звучал странно и неровно, как ломающийся подростковый голос. — Ты не оставляешь мне выбора.
Женщина перестала напевать.
— Но ты ведь не захочешь брать такой грех на душу! Посмотри на нее! — произнес мужчина на заднем плане. Его тон напоминал родителя, взывающего к здравому смыслу ребенка.
— Совесть? Ты говоришь мне о совести? — Высокий мужской голос звучал испуганно, почти истерично. Прошло несколько секунд, прежде чем он добавил: — Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься.
Раздались звуки борьбы, а затем закричала женщина. Это был жуткий, похожий на карканье крик, который внезапно оборвался.
Грю уставилась на телефон. Но продолжения не последовало: двойное мигание красного индикатора означало, что запись окончена.
Она повернула голову и посмотрела на Кевина.
— Ты говоришь, что закрыл этот проект? А пользователей об этом предупредили?
Самодовольная ухмылка сошла с лица Кевина, уступив место растерянности.
— Да откуда я, черт возьми, знаю? Наверное, кто-то должен был этим заняться. Я здесь мозг проекта, а не завхоз. — Он раздраженно тряхнул головой, а затем ткнул указательным пальцем прямо ей под нос: — Слушай меня внимательно... Об этом ты будешь молчать в тряпочку, уяснила?
— Но... — Грю оттолкнула руку Кевина, пока он не ткнул ей пальцем в глаз. — По звукам было похоже, что с этой женщиной случилось что-то страшное. Мы обязаны сообщить в полицию...
— В полицию? — брызги слюны Кевина полетели ей в лицо. — Ты что, круглая дура? Сейчас же сотри эту запись, поняла? Или можешь положить мне на стол заявление об уходе прямо сегодня, перед тем как уберешься отсюда. И я лично позабочусь о том, чтобы тебя больше не взяли даже посудомойкой ни в один муниципалитет Дании.
Грю ошеломленно смотрела на него. Его глаза сузились и злобно блестели.
— Знаешь, почему в этом муниципалитете всё работает через задницу? — Кевин подхватил бутылки и направился к выходу. — Из-за закостенелых бюрократов и сушеных старых дев вроде тебя, Гро. Сотри это дерьмо!
Карл
Карл Мёрк почувствовал усталость еще до того, как вышел из дома, а вид витрины книжного магазина в торговом центре «Рёдовре Центрум», где его новая книга лежала стопками между цветными карандашами и мемуарами 24-летнего инфлюенсера, отнюдь не способствовал поднятию настроения.
— Это будет настоящий праздник! — говорил директор издательства с предвкушением прибыли и огоньком в глазах, когда книга вышла из типографии. Но для Карла день релиза был просто очередной обязаловкой, которую хотелось поскорее пережить.
Роман «Женщина в клетке» вышел полтора года назад и удостоился отличных отзывов, однако шумиха в прессе, честно говоря, превзошла реальные продажи. С тех пор Карлу так часто задавали вопрос о «трудном втором романе», что он сам начал сомневаться, стоило ли вообще писать продолжение. Теперь было уже поздно: книга об убийствах в школе-интернате в 1980-х годах появилась на прилавках и — по причинам, которые для самого Карла оставались загадкой, — получила название «Охотники на фазанов».
— Карл, живее, живее! — пиарщица издательства Анни Ларсен помахала ему, зазывая в магазин.
«Рёдовре Центрум» был последней точкой в сегодняшнем турне по книжным магазинам, приуроченном к выходу книги. К счастью, Карл проявил предусмотрительность и заранее отказался как от фуршета, так и от торжественных речей. Всё, чего он хотел после этого, — поскорее оказаться дома.
Он стянул кожаную куртку и пошел на голос неутомимо болтавшей женщины. Анни Ларсен была добрейшей души человеком, но ее болтливость могла сравниться разве что с Розой, Вики, Ирсой и Лизе-Мари, вместе взятыми, — если бы все четыре сестры заговорили одновременно. Вдобавок ко всему она обладала уникальным даром впихивать в календарь Карла одно безумное мероприятие за другим.
— Закрой глаза и думай о тиражах, — заявила она, когда недавно отправила его в Северную Зеландию судить конкурс выпечки.
В итоге он оказался на городском празднике, где был вынужден давиться приторно-сладкими творениями школьников, которые, по всей видимости, не мыли руки с начала летних каникул. В награду за труды он получил штраф за парковку и жуткую изжогу, однако Анни сочла мероприятие настолько успешным, что уже предложила его кандидатуру в качестве жюри на конкурсе по приготовлению мясного соуса «миллионбёф»[2] на острове Самсё[3]. В тот день Карл был занят — независимо от того, на какое число этот конкурс назначат.
— Они же хотят вживую увидеть именно тебя! — всегда повторяла Анни, когда он предлагал просто отправить почтой экземпляр книги или пару цитат. Но, на взгляд Карла, это было сильным преувеличением. К примеру, сегодня в «Рёдовре Центрум» на этот так называемый праздник не пришел вообще ни один читатель. Так что ближайшие полчаса ему, очевидно, предстояло переминаться с ноги на ногу и натужно улыбаться во весь рот, как лягушонок с пирожного «Кай»[4].
Анни осаждала симпатичную сотрудницу магазина, взахлеб рассказывая ей об идее обложки «Охотников на фазанов», поэтому Карл сделал вид, будто увлечен изучением плаката в человеческий рост на стене. На следующей неделе сюда должен был приехать один из самых известных авторов кулинарных книг в стране — раздавать автографы и угощать всех котлетами из пшена. О визите самого Карла не напоминал ни один плакат, ну и слава богу. Чем быстрее закончится этот цирк, тем скорее он окажется дома на диване.
При выходе первой книги он сдуру согласился и на презентацию, и на интервью с целой чередой абсолютно непроходимых журналистов. Вопросы, которые ему задавали, он выучил наизусть и отвечал на них до тошноты: «Как проходит ваш рабочий день?», «Все ли сюжеты взяты из реальной жизни?» и классическое «Сколько вы заработали?».
Любопытные ищейки.
Свобода и близкие люди рядом — вот единственное, что имело для него значение. Возможно, именно проклятое время, проведенное в тюрьме Вестре[5] и следственном изоляторе Слагельсе, научило его ценить простые мелочи. Он познал одиночество, страх и отчаяние; бессонные ночи оставили в его душе твердое знание того, что деньги и престиж ничего не стоят на весах истинных ценностей.
— Ты готов, Карл? — пискнула Анни, вырывая его из размышлений и возвращая в гудящий торговый центр. Он нехотя побрел за ней.
В такие дни он скучал по работе в отделе «Q». Гордон, правда, перевелся на хорошую должность в Северную Ютландию, но с Розой и Ассадом, которые как раз вернулись в подвал под Полицейским управлением, Карл регулярно поддерживал связь. Официально переезд отдела «Q» объясняли нехваткой места в новом современном здании полиции на Тегльхольмене. Неофициально же ни у кого не возникало сомнений в том, что отдел «Q» был бельмом на глазу, не вписывавшимся в жесткие рамки современной полиции с ее электронными таблицами, ISO-сертификациями и фиксированным рабочим днем. Следователи из убойного отдела всегда смотрели на них косо, а теперь, когда от отдела «Q» остались только Роза и Ассад, всё стало еще хуже. Коллеги из Тегльхольмена[6] попросту не понимали, с какой стати команда из двух человек с падающим процентом раскрываемости должна получать дополнительное финансирование и особые привилегии. Карл пригладил волосы. Нет, если подумать, по всей этой вечной грызне он точно не скучал.
— А теперь поприветствуем Карла Мёрка! — провозгласила Анни таким тоном, будто он выходил на главную сцену огромного выставочного комплекса «Белла Сентер»[7], а не приближался к шаткому столику, который продавец выкатил к витрине и накрыл дешевым жатым велюром.
Карл деревянной походкой направился к двум женщинам, стоявшим с новенькими книгами под мышкой. На прощание Мона сегодня утром поцеловала его и велела не забывать улыбаться.
— Читатели от тебя в восторге. Будет плохо, если ты покажешься им букой, — резонно заметила она.
Моне легко говорить. Но он все же последовал ее совету. И улыбнулся.
— Спасибо, что пришли. Просто потрясающе, что вы разыскали меня в этой беспросветной глуши. Я очень рад, — выдавил он из себя. — И буду так же рад, когда вы скоро уйдете. Только смотрите не заблудитесь по дороге к выходу.
Анни потрясенно ахнула и поспешно схватила книгу из стопки:
— Карл, расскажи нам вкратце, чего ожидать этим счастливым читателям от «Охотников на фазанов»?
Карл вздохнул. К сожалению, он подписал контракт, по которому обязывался соглашаться на подобные пытки. «Мероприятия», как любила называть их Анни.
— Ну... В 1987 году в дачном домике нашли убитыми брата и сестру. Дело оставалось нераскрытым, пока за него не взялся отдел «Q». Возможно, кто-то сочтет наши методы расследования излишне... нетрадиционными. Пусть читатели судят сами. — Он посмотрел на двух женщин, составлявших его скромную сегодняшнюю аудиторию. Обе щеголяли одинаковыми короткими стрижками с длинными прядями у ушей.
— Можно сделать с вами селфи? — спросила одна из них, доставая из сумки смартфон.
Рот Карла послушно выдавил: «Конечно».
— Присядьте чуток, ладно? — Дамы прижались к нему с обеих сторон, пока он опускался в позу «орла в кустах», мучительно пытаясь вспомнить, как должен выглядеть загадочный писательский оскал, чтобы не стать похожим на жуликоватого торговца обувью.
— Отлично для инстаграма! — объявила владелица смартфона, после чего обе скрылись, оставив Карла в гордом одиночестве посреди пустого коридора.
Анни ушла в магазин болтать с директором, и Карл от скуки принялся пересчитывать стопку книг со своим именем на обложке. На столике оставалось еще двенадцать штук. И как бы сильно он ни любил одиночество, стоять вот так посреди торгового центра у всех на виду, когда на тебя никто не обращает внимания, было чертовски неловко.
Он уже подумывал улизнуть в туалет и отсидеться там положенные полчаса, когда из магазина выпорхнула Анни. Судя по ее восторженному лицу, это не сулило ему ничего, кроме новых неприятностей.
— У меня на проводе внештатный журналист! — провизжала она. В понимании Анни любой пиар был хорошим пиаром, а журналисты являлись посланниками небес. — Его зовут Пелле Хюттестед. — Она протянула ему свой телефон.
Карл нахмурился. Беспринципный мерзавец Хюттестед годами работал на желтый журнал «Госсип»[8] и все это время оставался занозой в одном месте. Когда Карл сидел под арестом, Мона и коллеги из отдела «Q» додумались скормить Хюттестеду дезинформацию о Карле. Негодяй в погоне за сенсацией тут же пустил ее в печать, благо критическим мышлением обделен не был. После того как с Карла сняли все обвинения, Хюттестеда, как и планировалось, уволили за распространение фейковых новостей. Так что чувства этого типа к Карлу явно были далеки от теплых.
И уж точно из трубки потекли далеко не поздравления, когда Карл пробурчал свое короткое «Мёрк».
— Еще одна книга, Мёрк? Основанная на реальных событиях, как я понимаю? Ты свалил из отдела «Q» и теперь рубишь бабло на ваших грязных делишках. Ты пугаешь людей и раскрываешь секретные методы работы группы. Не в этом ли кроется причина того, что раскрываемость отдела «Q» за последние годы упала до катастрофически низкого уровня? — затараторил Хюттестед.
Карл почесал затылок. Что отвечать на подобные идиотские наезды? Когда его почти три года назад арестовали, Гордон, Роза и Ассад без его участия раскрыли три убийства, связанных с «делом о строительном пистолете». Все эти дела теперь считались успешно закрытыми. На его взгляд, это было впечатляющим достижением.
— Я слышал, что полиция Копенгагена подумывает о закрытии отдела «Q», — не унимался Пелле Хюттестед.
— Кто это, черт возьми, говорит?
— Ты же отлично знаешь, Карл Мёрк, что я не раскрываю свои источники, — загадочно парировал тот.
— Источники... Ты так называешь голоса у себя в голове? — Карлу безумно хотелось швырнуть телефон к чертям собачьим, но умоляющий взгляд Анни заставил его сдержаться. — Послушай, я уже давно ушел из полиции. И свои книги я пишу не ради развлечения, а из чувства долга.
На том конце провода воцарилось молчание.
— Я пишу летопись современной Дании. Я не пытаюсь запугать датчан, а, напротив, хочу дать им чувство безопасности. Ведь в чем заключается главная суть истории отдела «Q»? — спросил Карл.
И снова тишина. Неужели Хюттестеда оказалось так просто заткнуть?
— Суть отдела «Q» в том, что преступление никогда себя не окупает. Да, убийца может скрываться от правосудия месяцами, даже годами. Но потом всплывает какой-нибудь документ, кто-то проговаривается, у кого-то просыпается совесть, находят старый след ДНК. И рано или поздно раскрывается даже самое чудовищное злодеяние. История отдела «Q» доказывает: даже самый слабый может стать самым сильным, а добро в конце концов обязательно побеждает.
Карл глубоко вздохнул и вернул трубку Анни. От собственной высокопарной речи у него даже закружилась голова, и он огляделся в поисках какого-нибудь паба, бара или хотя бы сосисочной палатки. Неужели в этом безликом заведении новоявленный философ не заслужил кружку пива и сигарету?
Пожалуй, стоило просто прислониться к стене и вздремнуть стоя — толпы покупателей у его столика все равно не наблюдалось. Однако ощущение, что на него кто-то пристально смотрит, заставил его снова открыть глаза.
Какая-то женщина в зеленом платье и шерстяном пальто крутилась возле стойки с очками для чтения, бросая на него украдкой короткие взгляды. Карл подумал, что это может быть робкая поклонница, желающая получить автограф, и изобразил свою фирменную соблазнительную улыбку писателя. Однако эффект оказался прямо противоположным: женщина мгновенно скрылась в соседнем магазине. Ее наряд выглядел довольно странно: огромные солнцезащитные очки, повязанный на голове платок и поднятый воротник пальто. Она казалась буквально замаскированной, но кому, черт возьми, придет в голову маскироваться для похода в торговый центр «Рёдовре»?
Когда мучительные полчаса наконец истекли, Карл с помощью Анни умудрился продать еще три экземпляра. Она крепко прижала его к своей благоухающей парфюмом груди.
— Это было прекрасно — то, что ты сказал про жертв, которые в итоге побеждают, — произнесла она. — Я прямо расчувствовалась, Карл.
Карл пытался вспомнить, что именно такого гениального он сморозил, как вдруг заметил через плечо Анни, что дама в зеленом платье вернулась к стойке с очками. Ее пальто теперь висело на руке, и как только Анни отошла, незнакомка решительно направилась прямо к нему.
— Карл Мёрк? — спросила она. — Мы можем поговорить наедине?
Ассад
Ассад слышал, как Роза возится с коробками для переезда на другой стороне коридора.
Бесконечный поток пыхтения, ругательств и проклятий напоминал нечто среднее между родами и кабацкой дракой. Но когда он предложил помощь, она скрестила руки на груди и велела ему проваливать и не мешать ее «строго выверенному процессу распаковки». Так что теперь он сидел здесь, безвинная жертва ее базарной брани.
К счастью, хотя бы на безопасном расстоянии.
Он потер щетину и огляделся. Ему-то обустройство не стоило особых трудов. Старый диван встал в распорку вдоль дальней стены — точно так же, как он его когда-то и оставил. На письменном столе уже работал компьютер, подключенный к интернету, принтеру и внешнему монитору, а стоявшее на полке выше DAB-радио было настроено на ливанскую волну, передававшую исключительно романтические баллады. Общую картину оживляли пара фотографий нарядных Марвы и детей — со дня рождения одной из дочерей, которые теперь уже совсем выросли. Кажется, Неллы? Коран занял свое привычное место на книжной полке рядом с руководством по криминалистике, которое Ассад к этому времени знал практически наизусть. Свернутый молитвенный коврик примостился в углу, на стене красовался плоский телевизор, а по дороге на работу он умудрился даже выудить из контейнера для крупногабаритного мусора небольшой столик с плиточной столешницей. Тот идеально подошел под электрическую плитку, банки с чаем, целый арсенал кофеварок и двухкилограммовый пакет тростникового сахара.
Шестнадцать лет назад Карл Мёрк сунул Ассаду в руки несколько старых нераскрытых дел и отвел под кабинет эту бывшую кладовку. С тех пор мало какие места на земле дарили ему такое же чувство безопасности, как этот угол. В подвале под Полицейским управлением Копенгагена он прожил больше лет, чем где-либо еще за всю жизнь. Это было возвращением домой. И все же...
Он посмотрел на стену. Тоска по прошлому преследовала его всю жизнь — наверное, это участь любого изгнанника, — но с годами она не ослабевала. Как и тоска по Карлу. К выходу дебютного романа Карла издательство напечатало огромный рекламный плакат высотой в метр с его портретом, обложкой книги и цитатами из лучших рецензий. Мона наотрез отказалась вешать это мрачное творение в их квартире на Эстербро[9], так что теперь сей шедевр висел здесь, напоминая Ассаду о лучшем начальнике, коллеге и друге, который когда-либо у него был.
Прошло уже почти три года с тех пор, как они с Карлом расследовали свое последнее совместное дело, и Ассад скучал по всему, что их связывало. Даже по вечно недовольной физиономии Карла по утрам. Но с Карла было довольно. Хватило с него сломанных ребер, электрошока, порезов и постоянной смертельной опасности. Хватило начальников, от которых не знаешь чего ждать. Хватило всего этого мирового зла. Жизнь кочевника, распутывающего самые омерзительные преступления в стране, сменилась буднями писателя, работающего из дома, заботливого отца Люсии и любящего мужа Моны. Похоже, ему это искренне нравилось.
Сам же Ассад чувствовал себя лишенным важной части тела. Первым его порывом, когда Карл объявил о решении уволиться, было последовать его примеру. Но на что тогда жить его семье? Зарплаты Марвы, подрабатывавшей нянечкой в яслях, едва хватало на аренду, а возвращаться за баранку такси с лицензией двадцатилетней давности в возрасте пятидесяти трех лет ему совершенно не хотелось.
К тому же Ассад был чертовски хорош в расследованиях. Конечно, он мог бы найти другую работу, но приносила бы она столько же смысла? Наверное, все трагические события его жизни вели именно к этому: к уникальному отделу расследований, призванному вершить справедливость, давать утешение жертвам и сдерживать натиск мирового зла. К тому же он чувствовал себя в долгу перед датским обществом и полицией, которые дали ему стимул жить, когда у него не осталось ничего другого.
Поэтому он остался. Как остались Роза и Гордон.
— Гребаный... Кто взял... Здесь? Нет... Ай, черт...
Очередная волна приглушенных ругательств долетела из кабинета Розы, и Ассад похлопал себя по щекам. Сильно. Толку сидеть здесь, предаваясь грусти, не было никакого.
Он включил телевизор. На Ближнем Востоке снова шла война. И хотя сердце Ассада разрывалось при виде кадров с детьми, которых вытаскивали из-под обломков разбомбленных домов, он считал своим священным долгом следить за новостями.
Впрочем, по каналу TV 2 News крутили местную сенсацию — громкое возвращение депутата фолькетинга по имени Томми Эккерт. Это имя Ассаду ни о чем не говорило, но из репортажа следовало, что лет десять-пятнадцать назад Эккерт считался одним из самых перспективных политиков страны, главным претендентом на пост премьер-министра — ровно до той ночи, когда он понесся на бешеной скорости на юг по Эльсинорскому шоссе[10]. Одной из машин, которую он опасно обогнал, виляя из стороны в сторону, оказался гражданский патрульный автомобиль. Полицейские зафиксировали скорость 153 километра в час и содержание алкоголя в крови 1,3 промилле. Спустя пару дней заплаканный Томми Эккерт объявил о своем уходе из политики, сославшись на необходимость заняться здоровьем.
И вот теперь, десять с лишним лет спустя, он вернулся «новым, улучшенным человеком», о чем торжественно объявил на парадной лестнице Кристиансборга[11]. Один из однопартийцев Эккерта слег с нервным истощением, и Эккерта вызвали ему на замену — ничего особенного, обычный мандат запасного, — но подобное великодушие общества безгранично злило Ассада. Как этот ублюдок, севший пьяным в стельку за руль и рисковавший жизнями невинных людей, может позировать перед зданием парламента, точно рок-звезда?
Ладно бы дело происходило в Ираке, Сирии или Ливане, где все политики поголовно коррумпированы или приходятся кому-то бездарными племянниками, там это в порядке вещей. Но в Дании? Почему для политиков действуют иные правила, нежели для обычных людей?
Карла, спасшего столько человеческих жизней, три года назад затравили и упекли за решетку по нелепому подозрению. «Дело о строительном пистолете» фактически поставило крест на его карьере в полиции. А этот придурок, севший пьяным за руль, — слово ахбаль (кретин) тут подходило как нельзя лучше, — преспокойно возвращается в главный законодательный орган страны.
Ассад хлопнул по телевизору, и тот выключился. Хватить злиться, лучше пойти помочь Розе.
После ухода Карла Роза Кнудсен фактически взяла на себя руководство отделом «Q». Возможно, официальная должность руководителя не значилась на ее визитке, но все прекрасно знали, кто здесь главный. Задачи отдела оставались прежними: расследование старых «глухарей» по всей стране. Структура тоже не изменилась — они подчинялись непосредственно начальнику убойного отдела полиции Копенгагена, должность которого в 2023 году занимал Терье Плоуг.
Во время драматических событий 2021 года Терье получил пулю в спину, но поправился без серьезных последствий для здоровья и, к всеобщему удовольствию, возглавил убойный отдел после ухода Маркуса Якобсена. Терье был уже немолод и умел завернуть крепкое словцо, словно погонщик верблюдов, но если отбросить внешнюю суровость, он оставался стоиком и обладал достаточным умом, чтобы не лезть без надобности в дела Ассада, Розы и Гордона. Да и причин для этого не было. Роза, конечно, имела свои причуды — и немало, если начистоту, — но в отличие от Карла она образцово справлялась с бумажной волокитой, укладывалась в сроки и умела находить общий язык с важным начальством, увешанным орденами. Это пока и спасало отдел от нападок сверху.
— Роза, ты уверена, что тебе не нужна помощь? — крикнул он через коридор, но ответа не последовало.
Роза пыталась уговорить его занять бывший кабинет Карла. Это было самое просторное и удобное помещение в подвале, но Ассад отказался: с тех самых пор, как им объявили о возвращении отдела «Q» в Управление, он, как ребенок, радовался мысли снова оказаться в своей крохотной каморке под трубами отопления.
— Это просто чудо, Роза! — радовался Ассад, обнимая ее. Вернуться в великолепное здание Полицейского управления в самом центре Копенгагена — именно то, что им обоим сейчас требовалось, ведь настроение у них было на нуле. В июне уволился Гордон. Он влюбился в парикмахершу по имени Дженнифер, жившую в Йёрринге, и когда открылась вакансия комиссара в полиции Северной Ютландии, подал заявление и получил это место.
Для молодого следователя это было огромным шагом вперед, но Ассад чуть не расплакался, осознав, что они теряют еще и Гордона. Роза пустила в ход все мыслимые доводы, пытаясь удержать их «младшенького», да и сам Ассад во время регулярных телефонных разговоров настойчиво зазывал Гордона обратно «домой». Пока безуспешно.
В итоге за несколько лет штат отдела «Q» сократился с четырех человек до двух.
Терье, надо отдать ему должное, регулярно присылал кандидатов на стажировку. С момента ухода Карла через отдел прошли двое мужчин и две женщины, но всякий раз потенциальные сотрудники сбегали от них с криками ужаса. Одна претендентка без спроса вызвалась «навести порядок в архиве Розы». Больше ее не видели после того, как Роза обнаружила результаты этой самодеятельности. Другой пожаловался профсоюзному представителю на кофе Ассада и «тон» Розы. Третьего в 2022 году задело шальной пулей во время опасного задержания, и, насколько знал Ассад, он до сих пор находился на больничном. Четвертый, хвастливый парень лет тридцати, не скрывал, что пришел в отдел «Q» исключительно ради того, чтобы быстро стяжать славу в стиле Карла Мёрка. Однако во время первой же бешеной погони за подозреваемым он умудрился трижды свернуть не туда. Ассад вылил на него весь запас арабских ругательств и заорал, чтобы тот немедленно припарковался у обочины. Как выяснилось позже, у парня напрочь отсутствовал не только географический кретинизм, но и тормоза по части выпивки.
Терье намекал, что Ассад, Роза и Гордон принимали новичков не слишком гостеприимно. «Вы хотите вернуть Карла. Но второго такого нет!» — вздыхал он и неизменно добавлял: «И слава богу».
Это было неправдой. Ассаду не нужен был новый Карл. Он хотел вернуть прежнего Карла. Старого доброго Карла. Настоящего Карла. Только так мир обретал правильные очертания, и он искренне надеялся, что Карл поймет это теперь, когда отдел снова переехал в подвал.
Роза категорически не разделяла радости по поводу переезда.
— Чудо? Да черта с два это чудо, Ассад! Это попытка избавиться от отдела «Q», выпихнуть нас на мороз. При одном упоминании нашего отдела у начальства зубы начинают стучать.
— Выпихнуть на мороз? Куда? У нас в подвале всегда так тепло, Роза.
— Отодвинуть на задний план, Ассад! Сделать нас бесполезными. Карл сбежал, Гордон уехал, у нас годами не было дел, которые заинтересовали бы прессу. Они хотят закрыть отдел «Q»! — Щеки Розы пылали даже сквозь плотный слой макияжа. — Они хотят довести нас до белого каления, чтобы мы сами уволились. Как Карл и Гордон!
Ассад до конца не понимал, насколько верен этот анализ, но решил сделать еще одну попытку помочь Розе до конца рабочего дня. Он пересек коридор и заглянул к ней в кабинет: она сидела прямо на полу, зажав между ног картонную коробку. С нее катил пот, а взгляд был устремлен в какую-то точку на стене за спиной Ассада.
— Роза! — Ассад с максимально возможной для его плотного телосложения ловкостью перепрыгнул через коробку. — Ты упала?
— Что? — Роза посмотрела на него так, словно он оторвал ее от дела государственной важности.
— Ты упала вместе с коробкой? — Ассад протянул ей руку, чтобы помочь подняться.
Она с недоумением посмотрела на его волосатую ладонь.
— Я просто поскользнулась. Это дело «Журнал 64»[12]. Там должно быть три коробки с папками-регистраторами, а я нашла только две. Это катастрофа! Карл наверняка захочет просмотреть их, если соберется писать об этой истории, так что я кровь из носу должна найти последнюю коробку прямо сейчас. — Роза тяжело вздохнула и оттолкнула его руку. — И нет, Ассад, помогать мне не надо. В этом подвале существует только одна логичная система архивации — моя. — Она постучала пальцем по виску.
— Ну, коробки-то я могу потаскать? — Ассад едва осмеливался предлагать услуги, когда Роза пребывала в таком настроении. За долгие годы они с Карлом твердо усвоили правило: любой, кому дороги жизнь и барабанные перепонки, должен позволять Розе безраздельно править в собственном королевстве.
Но стоять в стороне было тяжело. Роза всегда заботилась об Ассаде, и ему хотелось отплатить ей тем же, тем более сейчас, когда она выглядела совершенно измотанной. Все эти годы Роза приходила на работу с густо подведенными черным глазами и шлейфом тяжелых духов с ароматом жасмина и ванили, напоминавших ему восточные базары его детства. Но в последнее время она казалась блеклой тени самой себя. Розу никогда нельзя было назвать образцом стабильности, но, к счастью, после ее психического срыва семь лет назад светлые периоды преобладали. И Ассад очень не хотел, чтобы все вернулось на круги своя. Ведь в одиночку тащить отдел «Q» он просто не сможет.
— Фигушки, держи свои лапы при себе, — отрезала она. Похоже, это прозвучало резче, чем задумывалось, потому что она тут же мягко улыбнулась и похлопала его по плечу: — Ассад, дружище... На дворе 2023 год, мы, женщины, сами таскаем свои коробки. Даже те из нас, кто приближается к климаксу. Но от чашечки чая я бы не отказалась.
Он кивнул, немного успокоившись. Острая на язык Роза была прежней, нормальной Розой. Он направился к себе, чтобы выбрать лучшую чайную смесь. А насчет климакса... Марве уже перевалило за пятьдесят, так что он не понаслышке знал об учащенном сердцебиении, бессоннице, сухости глаз и таких перепадах настроения, из-за которых ему пришлось попрятать дома все ножи и тяжелые предметы. Но ему и в голову не приходило, что Роза — женщина, отличавшаяся от Марвы как небо и земля, — может страдать от тех же гормональных неурядиц.
Сколько ей было? Сорок три? Сорок четыре? Еще не старая, уже не молодая. Прекрасная зрелая женщина.
— Да, кстати, Ассад! — крикнула она ему вслед. — Завари тот твой особенный чай... со специями.
Ассад замер. По спине у него пробежал холодок. Роза просит чай масала? С двойной порцией имбиря и кардамона?
Вот теперь он затревожился не на шутку.
Карл
— Вы уверены, что нас никто не подслушает?
Женщина в зеленом платье огляделась по сторонам. Они стояли на мусорной площадке, где за свободное место теснились зловонные баки. Не самое приятное место для беседы, но женщина настаивала на разговоре «в строго конфиденциальной обстановке», и внутренний двор за торговым центром «Рёдовре» показался Карлу лучшим вариантом.
— Я бы сказал, риск крайне мал. — Карл оценивающе посмотрел на женщину, которая теперь сняла очки и платок. Ее звали Грю, но свою фамилию она называть отказалась.
— Я долго сомневалась, не проще ли обо всем забыть, — она нервно накручивала прядь волос на палец. — Но это не дает мне покоя, я потеряла сон и не могу нормально работать.
Карл подавил вздох. Он уже догадывался, к чему всё идет. Женщина, скорее всего, была фанаткой криминальных подкастов и выстроила собственную доморощенную теорию вокруг какого-нибудь нераскрытого убийства. Он знал этот тип людей. Детективы-любители. В его табели о рангах они стояли лишь на ступень выше экстрасенсов, а двигали ими обычно в равных долях портвейн и слишком много часов, проведенных в соцсетях.
— Я слушаю, — сказал он. Исключительно из вежливости.
Уйти на покой со службы в полиции оказалось сложнее, чем он думал. Наверное, автомеханики или дерматологи сталкиваются с чем-то подобным: стоит только упомянуть, кем работаешь, как все вокруг тут же просят взглянуть на барахлящий мотор или подозрительную родинку. Да, он все еще числился в отделе «Q» консультантом с почасовой оплатой, но напрягать извилины ему совершенно не хотелось. Теперь, когда вторая книга вышла в свет, он мечтал лишь о бесконечных днях в пижаме и с ногами на пуфике. Осенние каникулы были не за горами, но кто помешает ему начать рождественские каникулы прямо сейчас? Разве что издательство, которое уже требовало синопсис третьего романа. Название «Тьма в бутылке» напрашивалось само собой, так что он просто отправил его редактору эсэмэской, после чего упорно игнорировал ее звонки. И вот теперь эта особа по имени Грю-без-фамилии, судя по всему, вознамерилась разжечь в нем былой азарт сыщика. Нет уж, увольте. Единственный огонек, о котором он сейчас мечтал, — это тлеющий кончик сигареты.
— Я следила за вашими выступлениями в прессе. И читала вашу книгу. Вы кажетесь человеком, который... как бы это выразиться... идет своим путем, — глаза Грю забегали. — Если всё это выплывет наружу, я рискую потерять работу.
— И что же это за «всё»? — Карл еще много лет назад уяснил, что даже самые благообразные люди способны на самые отвратительные поступки. Впрочем, Грю совершенно не походила на стереотипную преступницу.
— Я работаю в Департаменте здравоохранения и социального обеспечения Копенгагена. В прошлом месяце у нас на работе была традиционная пятничная вечеринка. Мы все немного перебрали...
— И что? На мой взгляд, для госслужащих возможность слегка пригубить должна входить в обязательный социальный пакет.
— Моему непосредственному начальнику пришла в голову идея заглянуть в «винный погреб». Это кабинет, который сейчас используется под склад. Мы... точнее, мой руководитель украл три бутылки красного вина. Принадлежащего муниципалитету.
Нижняя губа женщины задрожала, и Карлу стоило огромных усердий не закатить глаза. За тридцать лет службы в полиции он наслушался самых разных ложных признаний. Психически нестабильные граждане ежедневно заявлялись в участки по всей стране и сознавались во всем — от убийства короля Эрика Клиппинга[13] до обезглавливания Русалочки. Но эта исповедь била все рекорды по степени ничтожности.
Может, дамочка просто напрашивается на мужское внимание? С тех пор как пресса принялась превозносить его писательские успехи, его электронный ящик ломился от пикантных предложений. Это льстило самолюбию, но до сих пор ни одно из них не могло сравниться с аппетитными формами и добрым нравом Моны.
— Послушайте, Грю. Люди подворовывают на работе со времен каменного века. Это одна из основ нашей протестантской трудовой этики и...
— Что?.. Нет, дело не в этом. В той комнате я случайно запустила запись на старом автоответчике. — Грю принялась шарить в своей бездонной сумке и каким-то чудом выудила со дна телефон. — Мой шеф потребовал стереть сообщение, пригрозив увольнением. Я так и сделала. Но сначала записала аудио на свой телефон. — Она наклонилась ближе к нему и понизила голос: — Мне кажется, там совершается преступление.
Дрожащими пальцами она отыскала нужный файл. Из динамика донесся механический женский голос, объявивший о «новом экстренном сообщении».
— Хорошо слышно? — спросила Грю.
Карл кивнул, но все же поднес аппарат ближе к уху. Какая-то — судя по голосу, очень слабая — женщина напевала незнакомый ему мотив, но волоски у него на затылке встали дыбом, когда мужской голос на записи принялся раз за разом отчаянно звать на помощь. И еще сильнее его передернуло, когда другой, более молодой мужчина злобно прошипел, чтобы те заткнулись. В самом конце записи раздался душераздирающий женский вопль, эхом разлетевшийся среди мусорных баков.
Карл удивленно приподнял брови и отмотал запись назад, чтобы еще раз вслушаться в последние слова. «Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься», — произнес мужской голос, находившийся ближе всего к микрофону.
— Что все это значит? — Карл пытливо посмотрел на Грю.
— Я потратила кучу времени, размышляя об этом. И кое-что нашла. — Она снова полезла в сумку и вытащила пластиковую папку-файлик. — В 2018 году в Копенгагене произошло несколько случаев, когда страдающие деменцией горожане уходили из дома или патронатных центров и терялись. Один случай закончился трагедией, что вызвало нешуточный скандал в прессе, поэтому в 2019 году власти приняли экстренные меры. — Она протянула ему брошюру с заголовком «Аудимус» и изображением чего-то похожего на маленький белый камешек. — Это брошь, разработанная специально для больных деменцией. Она оснащена GPS-трекером для определения местоположения, а также могла совершать вызовы, если человеку требовалась помощь. Прямо как телефон. Нужно было просто нажать вот сюда, — Грю указала на центр броши.
— И куда шел этот вызов?
— На круглосуточную горячую линию в муниципалитете, — Грю смущенно отвела глаза. — Но вскоре к нам пришел мой нынешний начальник — с целью оптимизации и урезания бюджета. Женщину, которая руководила проектом, уволили.
— Понятно, — кивнул Карл. От всех этих чиновничьих терминов он начал склоняться к мысли, что дело скорее относится к компетенции муниципальной службы доверия, нежели полиции.
— Проблема в том, что после увольнения Гунвор проект свернули, — продолжала Грю. — Но людей никто не предупредил, что броши больше не работают. Горячую линию просто отключили.
— Гунвор?
— Ну да, руководительница проекта. — Грю опустила глаза. — У нас в ведомстве все держится на энтузиастах, и запал Гунвор, так сказать, преждевременно угасили. Это была роковая ошибка, потому что мне удалось выяснить, от кого поступил тот сигнал тревоги. — Она извлекла из папки еще один лист — распечатку газетной статьи с фотографией красивой виллы в Копенгагене.
Карл достал из внутреннего кармана очки для чтения и углубился в текст. Статья была почти четырехлетней давности — от 15 ноября 2019 года.
«Председатель правления хотел забрать жену с собой в могилу», — гласил заголовок.
В статье описывалось, как вечером в воскресенье, 10 ноября 2019 года, сотрудница патронажной службы открыла своим ключом дверь виллы на Эмрупгордсвей на северо-западе Копенгагена и обнаружила в подвале пожилую женщину, страдавшую деменцией. Она была привязана к кровати. Женщина, Йетте Хорстен, едва дышала, что неудивительно: в углу комнаты стоял угольный гриль с еще теплыми углями. К счастью для несчастной, пламя погасло до того, как угарный газ успел ее убить.
Сама пострадавшая мало чем могла помочь следствию — она не могла связать и двух слов. Однако четыре дня спустя, в четверг, 14 ноября 2019 года, у озера Фуресё[14] в Северной Зеландии было обнаружено тело ее мужа. Оле Хорстен, незадолго до этого уволенный с поста председателя правления частной больницы «Харис», покончил с собой, повесившись на портовом кране для яхт. Вывод напрашивался сам собой: увольнение с престижной должности подтолкнуло 76-летнего мужчину к самоубийству, а поскольку больная деменцией жена не выжила бы без него, он решил забрать ее с собой.
— Так называемое расширенное самоубийство[15], — буркнул Карл.
— Таблоиды называли это убийством из милосердия. К такому выводу пришли все: и родственники, и его бывшие коллеги, и полиция. Все решили, что это дело рук мужа. — Голос Грю задрожал. — Но если послушать эту запись...
Карл убрал очки.
— Да, тогда концы с концами не сходились, — произнес он. — В тот день супруги были в доме не одни. Там находился кто-то третий.
Якоб
Спал он из рук вон плохо. Может, виной тому было нервное напряжение, а может — волнение перед тем, что ему предстояло провернуть сегодня, он и сам не знал. Известно ему было лишь одно: он начал с дурацкой ошибки.
Он переночевал в скромном домике в кемпинге в Торнбю, рассчитывая, что в октябре в подобных местах останавливаются разве что польские строители да моряки. Однако кемпинг чуть поодаль от Хиртсхальса[16] оказался забит немецкими семьями с детьми, приехавшими на осенние каникулы, и одинокий мужчина на их фоне сильно выделялся. Наверняка кто-то обратил на него внимание, когда он заселялся со своими двумя пластиковыми пакетами. Во всяком случае, мальчик лет шести-семи из соседнего домика совершенно бесцеремонно глазел на него, когда он заносил внутрь коробку с новеньким квадрокоптером.
Кемпинг он покинул еще до рассвета. К счастью, вчера при заселении ему хватило ума назваться вымышленной фамилией. На этот раз он выбрал вариант «Вейсе» — в честь композитора эпохи датского Золотого века[17]. И вот сейчас он припарковался в порту Хиртсхальса, укрывшись за зеленой ассенизаторской машиной. В термосе был горячий молочный напиток с медом, радио настроено на вторую программу — разумеется, классику, — и он удовлетворенно хмыкнул. Было что-то почти сакральное в том, чтобы сидеть здесь под звуки передачи «Классическое утро» и смотреть на воду, пока утренний свет постепенно отделял небо от океана.
Он допил теплое молоко до последней капли, чувствуя, как сладкая жидкость обволакивает горло плотным слоем. Он был готов настолько, насколько это вообще возможно. Полный сил и энергии. В груди и горле ощущалась приятная крепость, голос был под полным контролем.
В пакете из супермаркета «Rema 1000»[18] на пассажирском сиденье лежал прямоугольный брусок, постороннему человеку показавшийся бы обычным желтоватым пластилином. Детонатор был готов; его он держал отдельно, в ланчбоксе с изображением черного дрозда на крышке. Вчера во время подготовки он порезался, когда разбивал крошечную лампочку накаливания, но в остальном проделанной работой остался доволен. Разобрать дрон не составило труда — устройство китайских радиоуправляемых игрушек всегда одинаково дешевое и простое, спаять такое под силу даже ребенку. Большую часть деталей коптера он позже сломает и выбросит по дороге в разные урны, ведь ему требовался только пульт и пара проводков. Эти проводки он уже подсоединил к нити накала лампочки. Огнепроводный шнур был соединен с детонатором, который он вдавил прямо в пластид[19]. Стоило нажать кнопку на пульте управления — нить лампочки раскалится и подожжет фитиль.
Он выпрямился в кресле. На часах было 7:52. Солнце уже встало, и из тумана за дальним волнорезом показался синий силуэт. Якоб взял бинокль и сразу узнал судно. Почти тридцатиметровый траулер в сине-белую полоску с плоской кормой и высокой ходовой рубкой, напоминавшей командно-диспетчерский пункт, больше походил на маленький пузатый паром. Судно называлось «Марен II» — имя, уместное скорее для открыточных рыбацких шхун из путеводителей, нежели для этого высокотехнологичного чуда стоимостью в тридцать миллионов крон, которое плавно приближалось к причалу.
Местная газета в прошлом году разразилась длинной елейной статьей, расписывая уникальную гидравлику траулера, встроенный перерабатывающий цех под палубой и новейшее радиолокационное оборудование ходовой рубки. Под фотографией судна и его владельца красовалась подпись: «Гордость Хиртсхальса». Якоб наткнулся на эту заметку случайно и после этого не спал трое суток. В горле жгло сильнее, чем при самой жуткой изжоге, злость поднималась и опускалась по пищеводу, точно чистая кислота, руки тряслись, и он понял, что должен действовать, иначе тьма сожрет его изнутри.
Он-то думал, что с Вангом покончено. Что четыре года назад тот лишился всего. Но нет, Мадс-Петер Ванг, этот слизняк, преуспевал во всем. Жизнь осыпала его благами со всех сторон.
На краю причала ждала женщина в берете и синем шерстяном пальто. Она была красива — во всяком случае, могла бы ею быть со своими густыми светлыми волосами и аппетитной фигурой. Но за те годы, что Якоб наблюдал за ней и ее мужем, в ее облике появилось что-то изможденное, что нельзя было списать лишь на отсутствие макияжа или застиранные джинсы. При виде судна она принялась взволнованно мерить шагами пристань и выглядела усталой, когда подняла руку в знак приветствия. Наверное, она просто плохо спала, когда муж уходил в море. Ее звали Ане. Жена Мадса-Петера, мать двух его симпатичных дочерей-подростков.
Экипаж траулера привычными движениями накинул швартовы на портовые кнехты, и вскоре из рубки вышел Ванг с сумкой «North Face» на плече. Нельзя сказать, что он сохранил прежний вид. Под широкой грудью наметился живот, а густая борода скрывала черты лица, которые Якоб помнил с детства. И все же его скупые, размеренные движения были легко узнаваемы: Ванг сошел по трапу на берег и мимоходом поцеловал жену в лоб.
Похоже, они о чем-то спорили. Ванг показал на машину, а затем на город, раскинувшийся на холме над гаванью. Жена пожала плечами, и через минуту супруги сели в красный «Hyundai», на котором приехала Ане.
Якоб натянул шапку и сполз пониже в кресле, когда машина проехала мимо и скрылась из виду. Скоро, как только команда сойдет на берег, он проникнет на судно. Трап всегда опущен, пока судно стоит в порту, а двери распахнуты настежь. Здесь, на севере, в Хиртсхальсе, все такие наивные, слишком доверяют друг другу — под замком у них наверняка хранится разве что ампула морфия в аптечке первой помощи.
С палубы он спустиется в машинное отделение в самом низу судна. Он до мельчайших подробностей знал его планировку — рекламные буклеты судоверфи изобиловали деталями. Под двигателем имелась небольшая ниша. Ее трудно заметить, высотой она была от силы сантиметров десять, но этого вполне достаточно. Он запихнет туда взрывчатку, установит детонатор так, чтобы нить накала лампочки едва касалась фитиля, и исчезнет до того, как на борт поднимутся сменщики с провизией на следующую неделю.
Он еще раз проверил пульт от дрона. Радиус действия составлял целых два километра. Столько даже не понадобится. Он поднимется на машине к смотровой площадке для туристов, откуда открывался превосходный вид на гавань. А дальше останется только ждать.
Если повезет, «Марен» выйдет в море до обеда, и тогда он успеет вернуться в Копенгаген до наступления темноты. Ведь сегодня вечером... сегодня вечером ему предстояло петь.
Ассад
Ассад предпочитал приходить пораньше.— Припёрся, пока чёрт сапоги не надел, — обычно ворчал Карл, появляясь на пару часов позже. Ассад никогда толком не понимал, почему при этом нужно поминать чёрта, но доля правды в этих словах была: сам он действительно сбрасывал обувь сразу же по приходе. Затем он ставил на плитку кофе с доброй порцией кардамона, закидывал ноги на диван и принимался изучать папки с нераскрытыми убийствами. Затем он ставил на плитку кофе с двойной порцией кардамона, закидывал ноги на диван и принимался штудировать папки с нераскрытыми убийствами. В удачные дни ему удавалось найти свидетеля, которому задали не те вопросы, или старый материал, который можно было пересмотреть с использованием современных методов криминалистики.
Но сегодня утром он пришел не первым. В кабинете Розы горел свет, хотя часы едва показывали начало восьмого. Заглянув к ней, Ассад к своему изумлению обнаружил, что весь архив выстроен на полках с той миллиметровой точностью, от которой затрепетало бы сердце любого офицера КГБ. Сама Роза сидела за столом; ее глаза были так густо подведены черным кайалом, что она походила на восставшую из мертвых королеву панка. Волосы тоже были вымыты и аккуратно уложены — разительная перемена по сравнению со вчерашним днем, — однако из-за ее мертвенно-бледного вида Ассад никак не мог понять, появился ли на ее щеках хоть какой-то румянец.
— Доброе утро, Ассад. Слушай сюда. Тот чай, который ты заварил вчера... Ты можешь называть это чаем масала сколько угодно, но, по-моему, это была самая настоящая клизма.
Ассад растерялся.
— Клизма? Роза, это разве приличное датское слово?
— Вполне. Но не делай такой виноватый вид. Похоже, я подхватила какой-то кишечный грипп, так что держись от меня подальше. Эта зараза передается со страшной силой.
— Грипп в животе?
— Роскилльская болезнь, Ассад[20]. «Багдадский живот». Рвота, проще говоря.
— Тогда тебе нужен мятный чай с двойным сахаром, Роза, я...
— Ради бога, Ассад, только не твой чай! Я бы осталась дома под одеялом, если бы Терье вчера не прислал эсэмэску. Написал, что зайдет сегодня утром представить нам так называемую «свежую кровь» для отдела «Q». На этот раз свежую кровь зовут Генри. «Новый коллега», который к тому же якобы «очень опытный». — Роза яростно изобразила пальцами кавычки в воздухе.
Ассад задумался.
— Но это же неплохая новость, Роза. Еще один человек в команду? Значит, они не собираются ставить на отделе «Q» крест.
— Выпихнуть нас на мороз, Ассад! И не стой тут, не порть мне мое плохое настроение. Я знаю всех и каждого в датской полиции, но ни разу в жизни не слышала о следователе по убойным делам по имени Генри. — Роза схватила картонную папку и принялась обмахиваться ею, как веером. — И вообще, кого в наши дни зовут Генри? Точно никого моложе шестидесяти пяти! Спорим, Терье откопал какого-нибудь дряхлого дорожного патрульного где-нибудь в Хундиге, чтобы тот путался у нас под ногами, пока мы сами не сдадимся и не закроем лавочку! — Сквозь слой пудры на щеках Розы проступили багровые пятна, но Ассад сильно сомневался, что это признак выздоровления. Она указала на полки с нераскрытыми делами: — Как мы вообще раскроем эти дела, если нас превращают в центр занятости для глубоких пенсионеров датской полиции?
Ассад взглянул на часы. Он вряд ли успел бы поднять Розе настроение до прихода Терье, да и вообще не разделял ее пессимизма. В глубине души он верил, что Терье Плоуг желает отделу «Q» только добра.
Конечно, глупо было вот так слепо доверять руководству. Карл всегда питал здоровый скептицизм к людям со звездами на погонах, а то, как предшественник Терье, Маркус Якобсен, отвернулся от Карла в самый трудный для того момент, потрясло их всех. Однако отдел «Q» не был детищем Терье, и тот вполне мог бы прикрыть его после скандального ухода Карла. Но он этого не сделал. И не планировал делать в будущем, в чем лично заверил Ассада, когда тот поделился с ним своими опасениями.
— Оставайся, Ассад. Мы не можем обойтись ни без тебя, ни без отдела «Q», — сказал он тогда. Терье относился к породе людей, которые всегда держат слово. Прямолинейный человек, порой даже до скуки. Он был полицейским до мозга костей и славился ледяным спокойствием на местах преступлений. Именно Терье больше десяти лет формально руководил расследованием «дела о строительном пистолете», и когда все подозрения в убийстве и контрабанде наркотиков пали на Карла, Терье не побежал вслед за толпой, а сохранил холодную голову. Более того, он в буквальном смысле принял пулю за Карла, и за это Ассад всегда будет питать к нему глубочайшее уважение.
Кроме того, в последние годы Терье стал как-то мягче. Было ли дело в возрасте или в том, что он едва не погиб от ранения в спину, Ассад не знал, но если бы кто-то «наверху» действительно задумал ликвидировать отдел «Q», Терье наверняка сказал бы об этом прямо, а не присылал бы им одного кандидата за другим.
— Тебе нужно поесть, Роза, от голода настроение всегда портится, — заметил Ассад. — С верблюдами то же самое. Когда у верблюда пустой желудок, его мозги тоже пустеют. И тогда верблюд начинает жрать всё подряд вокруг себя, отчего его желудок сходит с ума. В такие моменты лучше держаться от него подальше, если не хочешь лишиться чувств или волос. Тебе наверняка не хватает железа, так что я приготовлю нам тушеную баранину. С фасолью, курагой и миндалем, это даст организму нужную клетчатку...
— Перестань говорить о еде, а особенно о верблюдах! Меня сейчас вырвет! — Роза зажали рот ладонью и округлила глаза.
Двойной стук в дверь заставил ее вскинуть голову. Ассад обернулся. В коридоре стоял Терье Плоуг с легким недоумением на лице.
— Кому тут плохо? — спросил он.
Роза поднялась.
— У нас тут в Управлении ходит какая-то зараза, Терье. Вирус, бактерия, холера или, может, сальмонелла. И уверяю тебя, не в самой легкой форме. Нам нужно провести дезинфикацию и все проветрить. На мой взгляд, стоит подождать пару недель, прежде чем заселять сюда пенсионеров со слабым здоровьем.
— Пенсионеров? Это ты про меня? — Терье указал на себя электронной сигаретой, которая несколько лет назад пришла на смену его любимой трубке.
— Про нового человека в отделе «Q». Которого зовут Генри и который древний, как мир, — пришел на помощь Ассад.
— Опытный, Ассад. В 2023 году принято говорить так, — вставила Роза.
На лице Терье появилась довольная ухмылка.
— Роза, Ассад, познакомьтесь с вашим новым коллегой.
Он отступил в сторону. Из-за его спины вышла женщина, и на три мучительные секунды и Ассад, и Роза начисто лишились дара речи. Было ли ошеломление Розы вызвано внешностью гостьи или тем, что перед ними предстал вовсе не седой гаишник, Ассад понять не мог. Собственные мысли у него в голове тоже путались.
Вошедшая в кабинет женщина была в солнцезащитных очках — деталь довольно странная, учитывая, что в подвале круглый год царил полумрак. На ней были черная футболка без рукавов и черные широкие брюки. На левом плече висела потертая брезентовая сумка армейского зеленого цвета с надписью Gendarmerie Nationale[21], а через правую руку — к слову, на редкость мускулистую, как приметил Ассад, — был перекинут чехол для одежды, в котором, по его догадке, находился блейзер. С другой стороны, он не удивился бы, окажись там шелковое платье, ведь каблуки ее ботинок были высокими, а походка и покачивание головой — безошибочно женственными. Но все же... откуда такие бицепсы?
Ассад пребывал в приятном замешательстве, которое лишь усилилось, когда женщина сдвинула очки на каштановые волосы, явив миру миндалевидные, сияющие зеленые глаза. У Ассада голова пошла кругом, и он непроизвольно глуповато улыбнулся.
Новая коллега не улыбнулась в ответ. Она даже не удостоила взглядом ни Розу, ни Ассада. Ее внимательные глаза из-под густой челки сканировали помещение так, как это обычно делали агенты спецслужб, бойцы спецназа — или сам Ассад. Это был настороженный взгляд человека, который в любом незнакомом месте ищет пути отхода, скрытые камеры, бомбы или снайперов. Такой взгляд встречается лишь у тех, кто в силу многолетней подготовки или горького опыта привык в любой ситуации ожидать худшего. Она осмотрела полки Розы, пыльные трубы отопления под потолком и, наконец, остановилась на внушительной паутине за спиной Розы. На лице гостьи промелькнуло брезгливое выражение, и Ассад пожалел, что не зажег вчера благовония. По его опыту, палочки с запахом лаванды отлично отпугивали насекомых, мышей и начальство.
— Хелене Анри сорок четыре года. Она родилась, выросла и получила полицейское образование во Франции. Ее отец — французский комиссар полиции, а мать — датчанка, поэтому Хелена прекрасно говорит по-датски. Сама она утверждает, что у нее есть легкий акцент, но работе это никак не помешает, — Терье подмигнул Ассаду. — Хелена много лет проработала в отделе по борьбе с организованной преступностью в Лионе, а несколько недель назад переехала в Данию.
— Вот как? — бесстрастно отозвалась Роза. — Из отдела по борьбе с оргпреступностью?
Ассад покосился на Розу. Он прекрасно понял подтекст ее вопроса. Официально отдел «Q» занимался «делами, находящимися под особым контролем» — именно под это когда-то выделили дополнительное бюджетное финансирование. И хотя формулировка звучала довольно расплывчато, все знали, что речь идет об убийствах и пропавших без вести. Организованная преступность — вроде контрабанды и торговли наркотиками, бандитских разборок, работорговли и мошенничества — была прерогативой других подразделений, которые подходили для этого куда лучше. А значит, по мнению Розы, эта Хелена Анри из Лиона должна была работать в другом месте.
— Да, Хелена должна была занять должность в нашем отделе по борьбе с оргпреступностью, но сотрудник, собиравшийся увольняться, в самый последний момент передумал. Так они внезапно получили «лишнего» специалиста. К вашему счастью, мне довелось ознакомиться с рекомендациями Хелены из Франции, а поскольку я обещал вам первоклассного коллегу... — Терье повернулся к темноволосой женщине рядом с собой: — Хелена, это Роза Кнудсен и Хафез эль-Ассад.
Ассад непроизвольно сделал кокетливый шаг вперед. Ощущая спиной испепеляющий взгляд Розы, он широко улыбнулся новой коллеге и протянул свою волосатую ладонь.
Ладонь Хелены оказалась маленькой, у основания пальцев чувствовались мозоли. Короткие ногти были покрыты темно-красным лаком, который местами уже облупился. Рукопожатие вышло настолько крепким, что Ассад невольно задумался, где сейчас пылятся его гантели — под кроватью у Альфи или в кладовке?
— Хафез? — спросила иностранка. Ассад мысленно отметил ее безупречное арабское произношение.
— Да меня все зовут просто Ассад.
— Как диктатора?[22]
Ассад поймал себя на том, что разглядывает густые, изогнутые брови француженки. Брови такого размаха редко встретишь к северу от Стамбула.
— Да нет, как торговца консервами, — нашелся он.
Хелена дружелюбно кивнула, повернулась к Розе и протянула ей руку.
— Хелена Анри, — представилась она. Ассад обратил внимание, что, в отличие от Терье, она не произносила букву «х». Хелена Анри... Звучало как название изысканных духов или дорогой дамской сумочки.
Роза поднялась из-за стола и пожала руку Хелене с такой угрюмостью, которая удивила даже Ассада.
Вежливость никогда не была сильной стороной Розы, а ее дружелюбие обычно маскировалось под колкие замечания и вербальные пощечины. Однако за долгие годы Ассад, Карл и Гордон поняли, что в душе Роза — золотой человек. Она сочувствовала обездоленным, могла обвести вокруг пальца самого упрямого мужчину, была предана до мозга костей, работала за десятерых и никогда не скупилась на заботу или — Ассад слегка покраснел при этой мысли — даже физическую близость.
Но посторонние люди вроде Хелены Анри этой стороны Розы не знали. Если только француженка не обладала даром ясновидения, ее первое впечатление о Розе должно быть весьма нелестным — и не только из-за угрюмого вида. Кажется, именно в эти секунды Розу настигли отголоски ночного недомогания: капли пота покатились от корней волос прямо по пудре, а простое усердие подняться со стула вызвало у нее одышку.
— Роза, — выдохнула она. — Я отвечаю за все формальности и координирую общение с руководством Управления. В целом в отделе «Q» никто и пальцем не шевельнет без моего утверждения любого плана и его реализации. — Роза перевела дух для финального аккорда: — Так и знай!
Ассад попытался поймать взгляд Розы. Он догадывался, что ее так задело. Роза и Хелена были практически ровесницами, но трудно было представить двух более непохожих женщин. Француженка была поджарой, как борзая, гибкой, как гимнастка, и двигалась с грацией танцовщицы. Роза же в своих леггинсах, сандалиях на липучках и безразмерной футболке напоминала сегодня туристку, перегревшуюся на занятиях йогой.
— Значит, вы руководите этим отделом? — спросила Хелена, оглядывая стеллажи с папками и саму Розу.
— Во всяком случае, именно я здесь всё организую и распределяю обязанности, — последовал резкий ответ.
Терье собрался было что-то сказать. У начальника убойного отдела наверняка имелись возражения по поводу «организации и распределения обязанностей», но прежде чем он успел вставить хоть слово, Роза на негнущихся ногах бросилась в сторону туалета, зажав рот рукой.
— Ассад, покажи Хелене ее место, ладно? — вздохнул Терье. — У нас ведь должен пустовать один кабинет.
— Пожалуй, сначала я поставлю вариться кофе, — отозвался Ассад.
— Эспрессо или по-турецки? — Хелена поставила дорожную сумку на пол.
— По-турецки! С кардамоном. И шафраном.
Хелена впервые с момента своего появления улыбнулась.
— Надеюсь, с сахаром? Я кладу от шести до восьми... как это у вас называется... morceaux?
— Кусочков?
Она кивнула.
— Oui! Кусочков!
Терье снял очки, словно собирался что-то вставить.
— Ладно-ладно, тебе я тоже сварю, Терье, — бросил Ассад и поспешил к себе в каморку.
Нужно было как можно быстрее поставить кофе. И пускай Роза говорит что угодно. Восемь кусочков сахара! Эта новенькая определенно была женщиной в его вкусе.
Томми
Первый триумф бывает лишь раз в жизни, поэтому Томми Эккерт заранее готовился к тому, что сегодняшний день покажется ему пресным. И все же он не ожидал, что почувствует такую опустошенность, когда сойдет с трибуны фолькетинга и займет свое место в самом конце зала.
Десять лет он надеялся и молил общество о прощении, чтобы получить шанс вернуться в Кристиансборг. Он унижался, проходил бесконечные сеансы у психотерапевтов и лечился в самой дорогой наркологической клинике страны. Он отказался от любых удовольствий — не только от алкоголя, но и от сахара, соцсетей и ультрапастеризованных продуктов. Все эти перемены были продиктованы и оплачены его женой Катрин. Спорить с ее требованиями было бессмысленно, ведь он публично опозорил ее своим пьяным вождением и постыдным бегством из парламента.
То, что она вообще согласилась сохранить брак, было результатом его многонедельных мольб. Главным условием Катрин стало беспрекословное подчинение любым ее требованиям на всю обозримую перспективу, и он согласился. Отчасти потому, что любил ее, отчасти — из понимания, что развод окончательно втопчет его в грязь. Катрин распоряжалась внушительным наследством, а лететь в тартарары первым классом все же приятнее, чем оказаться нищим на улице.
Ему также пришлось смириться с тем, что его проступок и многолетняя реабилитация были задокументированы во всех позорных подробностях и выставлены на всеобщее обозрение. Жена написала об этом бестселлер, и ему приходилось сидеть безмолвной декорацией в эфирах различных утренних и вечерних телешоу, пока она с мужественным лицом вещала, как пережить моральное падение супруга.
После завершения лечения он начал все с чистого листа, в том числе и политическую карьеру — с самой нижней ступени в местной партийной ячейке. Он заваривал кофе, помогал организовывать полупустые митинги в День конституции[23] и расклеивал плакаты, втайне мечтая вернуть былую жизнь в Кристиансборге. Он и надеяться не смел, что этот миг настанет. И вот этот момент наступил, но на душе у него было... абсолютно пусто.
Он посмотрел на листок со своей речью. Он к нему даже не прикоснулся. Еще в самом начале политической карьеры он завел привычку заучивать выступления наизусть, и сейчас ни капли не сомневался, что отработал на трибуне на высший балл. Любой другой исход был бы странным. Его коллега Вибро, ушедший на больничный, занимал в партии пост спикера по вопросам здравоохранения, а Томми, как бывший министр в этой области, знал тему досконально. Речь шла о стремительно растущих расходах государства на новые типы препаратов для снижения веса. Из казны уходили миллиарды крон на субсидирование лекарств от ожирения, и при наличии девятисот тысяч датчан с избыточным весом найти средства на...
— Поздравляю. — Рука с ярко-розовым маникюром положила перед ним монету в одну крону. — Вы выступили просто потрясающе. — Коллега по партии, которой на вид было не больше двадцати четырех лет, взяла его ручку и расписалась на его листке с речью — по традиции так делали, когда новоизбранный депутат впервые выступал с трибуны фолькетинга. — У меня на моем первом выступлении коленки тряслись, — призналась она. — А вы совсем не волновались?
Этот вопрос вызвал приглушенный смешок у соседа Томми — краснолицего фермера из Центральной Ютландии, который славился тем, что всегда резал правду-матку без лишних раздумий.
— Первое выступление? Да наш дорогой Эккерт далеко не девственник, уж точно не в этих стенах, — фермер откинулся назад и глубоко запустил руку в карман. — Держи! — Он швырнул десятикроновую монету на стол Томми. — По кроне за каждый год, что ты просидел на скамейке запасных. Но автографа от меня этот раскаявшийся грешник хрен получит.
Томми поднялся со стула, пробормотав, что ему нужно выпить кофе. Просидеть несколько месяцев бок о бок с этим неотесанным идиотом было выше его сил. Но если он хотел перебраться поближе к первым рядам зала, у него был только один путь: упорно трудиться, заводить союзы с влиятельными фигурами и доказывать свою состоятельность политическими результатами.
В спешке он едва не налетел на председателя партии — занудного до безобразия бывшего чиновника, который за всю свою карьеру не совершил ни единой ошибки. С другой стороны, обаяния у него было не больше, чем у мозоли, за что желтая пресса вполне заслуженно прозвала его Нудным Дегном[24].
— Эккерт, — вздохнул председатель.
— Дегн. — Томми на секунду замялся.
Лидер партии не удосужился поприветствовать его с возвращением во фракцию «Новых демократов», но только что завершившееся выступление Томми давало отличный повод. Обычного рукопожатия было бы достаточно, чтобы Томми почувствовал себя увереннее. Он широко улыбнулся и протянул руку, однако ладонь Дегна проскользнула мимо и легла на локоть Томми, мертвой хваткой зажав сустав. Со стороны они наверняка казались старыми друзьями, сошедшимися в неловком объятии, но Томми было больно. Ощущение было такое, словно он попал в капкан.
— Сотри эту самодовольную ухмылку с лица, Эккерт, — прошипел Дегн ему на ухо. Томми краем глаза заметил, как советник председателя привычным жестом загородил их от остального зала, чтобы никто не услышал разговор. — Я допустил возвращение жалкого пьянчуги в парламент не по своей воле, и уж тем более мне не нравится, что ты представляешь мою партию.
Томми почувствовал, как теплое дыхание Дегна коснулось его уха.
— Так что предупреждаю тебя в первый и последний раз: один промах, одно скандальное упоминание в прессе — и ты вылетаешь. Навсегда. Понял? — Словно галантный партнер по танцу, председатель отступил на шаг назад, дружески похлопал его по плечу и удалился.
Томми застыл на месте, не в силах сдвинуться с точки.
Какого черта он себе позволяет? Разумеется, Томми не собирался снова глупить. Очередной провал лишил бы его не только карьеры — он разрушил бы его брак, лишил бы финансовой стабильности... Это буквально стоило бы ему жизни. Он просто не перенесет, если все повторится сначала.
Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от ощущения дыхания Дегна на коже, и вышел из зала заседаний. В коридорах Кристиансборга бегать не полагалось, но его ноги так и подмывало пуститься наутек, уйти как можно дальше. Однако, как бы быстро он ни шел, перед глазами упорно всплывал образ молодой женщины в разбитой машине. Она лежала, уткнувшись лицом в сработавшую подушку безопасности, а из раны на виске сочилась кровь.
Но это было еще не самым страшным.
Самым страшным было то, что ее глаза были открыты. И она неотрывно смотрела на него каждую минуту, каждый час, каждый день на протяжении десяти лет.
Карл
Запах приторного карамельного варева, которое Ассад гордо именовал кофе, ударил Карлу в нос, как только он спустился в подвал. Он не бывал в Полицейским управлении уже несколько лет, но сегодня иного пути не было.
Он постучал по дверному косяку крошечной каморки Ассада. Тот встретил его широко раскрытыми от изумления глазами и белозубой улыбкой.
— Карл! Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь! — воскликнул Ассад. — Всё прямо как в старые добрые времена.
— Наоборот, Ассад. «В добрые старые времена», — поправил Карл, похлопав друга по спине.
— Ну я так и говорю. Кофе будешь?
От одной мысли о болотном вареве Ассада у Карла начинало крутить в животе, поэтому он поспешно вскинул руки в оборонительном жесте, хотя чашка кофе ему сейчас точно не помешала бы.
После вчерашней встречи с Грю из муниципалитета поспать толком не удалось. Весь вечер он твердил себе, что свой долг полиции он уже отдал. У него не было ни служебных, ни моральных обязательств ввязываться в дело, которое сначала, по всей видимости, спустили на тормозах чиновники мэрии, а затем наспех закрыли недоумки из дежурной части. Но истошный женский крик никак не выходил у него из головы.
Пожилые супруги, чей голос звучал на записи, по сообщениям прессы за 2019 год, прожили в браке целую вечность. На момент трагедии Йетте Хорстен было 74 года, Оле Хорстену — 76. По словам ближайшей соседки, муж ухаживал за больной деменцией женой просто образцово.
— Он каждый вечер мазал ее ступни кремом, а каждое утро аккуратно укладывал ее волосы в пучок. Чтобы этот человек привязал любовь всей своей жизни к кровати и оставил задыхаться от угарного газа? Ни за что! — утверждала соседка в интервью газете.
Первой мыслью Карла было то, что к супругам забрался грабитель. Однако угольный гриль — довольно странный выбор оружия для застигнутого врасплох вора. К тому же эта версия никак не объясняла, каким образом Оле Хорстен оказался повешенным на портовом кране у озера Фуресё.
— Здесь шафран. — Ассад с гордым видом протянул ему чашку.
Международный жест «ни в коем случае» он, судя по всему, проигнорировал.
— А вот новенькой мой кофе очень понравился, Карл.
Карл посмотрел на свою чашку. На поверхности, точно оранжево-красный червяк, плавала ниточка шафрана.
— Что еще за новенькая? Надеюсь, это не очередное альтер эго Розы вышло на смену?
Ему нужна была Роза. После кошмарной ночи, проведенной в бесцельных метаниях с боку на бок, он решил перепоручить расследование этого странного дела отделу «Q», а самому заняться изучением обратной стороны собственных век.
Ассад прижал палец к губам:
— Новый сотрудник. Она сейчас как раз в твоем кабинете, Карл. Француженка. Умная, как говорит Терье. И сильная.
— Сильная?
— Мышцы во какие, — Ассад показал на свое плечо.
Карл закатил глаза. Пресвятая дева, французская мадам с мускулистыми ручищами — и прямо в его кабинете.
Появление постороннего в отделе «Q» совершенно не входило в его утренние планы. Это создавало угрозу конфиденциальности: во-первых, он дал Грю железное обещание сохранить полную анонимность; во-вторых, дело супругов Хорстен могло оказаться крайне неудобным для полиции, и никто — абсолютно никто — не скажет отделу «Q» спасибо за то, что они начали ворошить прошлое, если предчувствие Карла окажется ложной тревогой. Нет, расследование нужно было провести максимально деликатно, и Роза с Ассадом отлично бы справились с этим сами. Но можно ли доверять новому ретивому сотруднику? В лучшем случае она сидит задрав ноги, с сигаретой «Gauloises» в зубах и нулевыми амбициями. В худшем — сразу побежит жаловаться высшему руководству.
— Идем. — Карл развернулся на каблуках, зашагал к своему бывшему кабинету и на пороге едва не столкнулся с Розой.
— Карл? — Роза выглядела так, будто ее только что достали из корзины с грязным бельем. — Очень надеюсь, что ты пришел не по важному делу. У меня кишечный грипп.
— Кишечный грипп? — Карл инстинктивно отступил на шаг. Его дочь Люсия перетаскала из детского сада, кажется, все виды паразитов и бацилл, но из всех вредоносных вирусов ротавирус был самым кошмарным.
— Чипсы и побольше воды — и поправитесь, — сухо констатировал женский голос из-за спины Розы.
Из-за старого письменного стола Карла поднялась темноволосая женщина. Да, это определенно был его стол — он потратил годы службы на то, чтобы украсить его неповторимым узором из кофейных пятен и прожженных сигаретами следов.
— Да, Карл, у нас новый коллега, — губы Розы растянулись в раздраженной усмешке. — Хелена приступила сегодня, и она просто невероятно много знает об организованной преступности и рвоте. — Роза язвительно улыбнулась: — Хелена, это вице-комиссар Карл Мёрк, если ты о нем слышала.
— Разумеется. Истории о господине Мёрке весьма интригующие. — Зеленые глаза женщины блеснули, и Карл мгновенно понял, почему Ассад рядом с ней выглядит как глуповатый влюбленный подросток.
— Хелена читала твою книгу, — вставил Ассад.
— Моя nounou (няня) и я слушали аудиоверсию «Женщины в клетке», господин Мёрк. Моя няня почти ослепла, а я практикуюсь в датском языке... — Хелена сделала несколько шагов навстречу Карлу, пока тот лихорадочно соображал, кто такая Нуну. Кролик, что ли?
— Меня зовут Хелена Анри, — продолжила темноволосая дама с явным французским акцентом, из-за которого она упорно не произносила букву «х». Черт знает что. Надо бы предложить ей взять какое-нибудь нормальное имя. Кисер или Дорте, например.
— Зови меня просто Карл. Ты оказалась здесь по собственной воле или это идея Терье?
— Точно не по моей воле, — без обиняков ответила она. — Меня лишили обещанного места и принудительно отправили сюда.
Дипломатическим уверткам во французской полиции, похоже, не учили. Карлу это даже понравилось.
— Мой профиль — оргпреступность. Я рассчитываю вернуться на Тегльхольмен при первой возможности. Плоуг мне это пообещал, — добавила она.
Фамилию Плоуг она произносила как «Плу-у».
— Но мсье Плу-у считает, что здесь, в подвале, я смогу поближе познакомиться с датской полицейской культурой.
Карл переглянулся с Ассадом.
— Вот как? Значит, так считает мсье Плу-у? Понятно. Я здесь бываю редко, так что постигать культуру тебе придется с этими двумя выдающимися личностями. Они — сердце и разум отдела «Q».
Карл указал на Ассада и Розу, которая тяжело опустилась на свободный стул. В данный момент она была скорее выдающимся образцом малокровия, так что лучше было сразу перейти к делу.
— Вчера один источник передал мне кое-какие материалы. Это может оказаться глупой шуткой или недоразумением, но может быть и так, что четыре года назад наши коллеги крупно сели в лужу. Дело деликатное. В любом случае, никто не должен знать, откуда взялась аудиозапись, которую вы сейчас услышите. В том числе и Плоуг.
— Даже начальник? — Хелена нахмурилась, и Карлу не понравилось ее сомнение.
— В нашем отделе руководство беспокоят только тогда, когда это действительно необходимо, а такое случается крайне редко. Вопросы есть? — отрезал он.
Он достал из кармана статью, которую дала ему Грю, развернул ее и положил на свой бывший рабочий стол.
— «Смерть председателя правления: он хотел забрать жену с собой в могилу», — прочитал Ассад вслух. — Я отлично это помню. Это тот тип из частной клиники, который повесился на лодочном кране, словно лодка.
— Именно. А его жену нашли в подвале рядом с угольным грилем. Живую, но едва-едва. Следователи тогда пришли к выводу, что муж, Оле Хорстен, пытался отравить больную деменцией супругу угарным газом, после чего поехать к озеру Фуресё и повесился.
— Euthanasie? (фр.) — спросила Хелена.
— Убийство из милосердия... Да, пожалуй, кто-то назвал бы это так. Дело закрыли как попытку убийства и самоубийство. Решили, что мужчину, которого только что уволили с высокооплачиваемой должности, и его неизлечимо больную жену ничто не держало в этой жизни, — Карл достал из кармана телефон. — Но теперь всплыла вот эта запись.
Когда Карл включил аудиозапись, брови Ассада поползли вверх, а лицо Розы сделалось еще бледнее прежнего.
— Запись, как вы сами слышали, была сохранена на автоответчике в воскресенье, 10 ноября 2019 года, в 16:28, — пояснил Карл. — Йетте Хорстен из-за болезни носила специальную брошь с GPS-трекером, которая могла совершать вызов при одном нажатии. Мы не знаем, нажала ли госпожа Хорстен кнопку умышленно или случайно, но по звуку кажется, будто в этот момент ее куда-то тащат или пересаживают.
— Я сейчас проверю базу. — Роза бесцеремонно отодвинула Хелену от стола и единственного в комнате компьютера.
— Что за мелодию напевает женщина? — спросила Хелена. — Кажется, я ее слышала раньше. Она вызывает у меня... как это сказать... какой-то отклик.
— Ты, наверное, имела в виду резонанс, Хелена, — поправил Ассад.
Карл потер переносицу. Да, уроки альтернативного датского языка здесь шли полным ходом.
— Дело действительно закрыли с формулировкой «расширенное самоубийство», — констатировала Роза, всматриваясь в монитор. — В довольно куцем отчете указано, что истощенную женщину обнаружили в подвале в воскресенье вечером, в 20:30.
— Она смогла рассказать, что произошло? — спросил Ассад.
— Судя по всему, нет. Йетте Хорстен описывается как крайне слабая, дезориентированная и ничего не помнящая о случившемся.
— Отпечатки пальцев? — Карл огляделся в поисках стула. Атмосфера этого кабинета всегда вызывала у него непреодолимое желание прикрыть глаза.
— Кое-какие вещдоки хранятся на общем складе в Люнге, в том числе и угольный гриль. Но на нем не обнаружили никаких чужих отпечатков, кроме отпечатков Оле Хорстена. В остальном доме следов посторонних тоже не нашли. Взлома не было, — ответила Роза.
— Значит, они сами впустили этого третьего? — предположила Хелена.
— Похоже на то. Но кто он такой? — спросил Карл. — Должно быть, кто-то из знакомых Йетте или Оле Хорстена. Но случилось что-то непредвиденное, раз уж Оле кричит: «Ты ведь не захочешь брать такой грех на душу!». Вот в этом вам и предстоит разобраться. — Он допил остатки кофе и напомнил себе купить антациды[25] по дороге домой.
— Этот человек говорит как настоящий палач, Карл. Как в тюрьмах Ирака или Сирии, — заметил Ассад. — Он творит зло и при этом рассуждает так, будто имеет на это полное право.
Направляясь к выходу, Карл ободряюще положил руку на плечо напарника:
— Именно так, Ассад. Именно так.
Ассад
Шаги Карла едва затихли в коридоре, как Роза у своего монитора воскликнула: «Ничего себе!» — и добавила:
— Она всё еще жива.
— Та больная женщина? — Ассад застыл в дверях.
— Ага. Йетте Хорстен тем временем исполнилось семьдесят восемь, и, согласно регистру населения, она живет в доме престарелых в Шарлоттенлунде. Судя по описанию, милое местечко.
— Дома престарелых никогда не бывают милыми, — покачал головой Ассад. — Странные вы, датчане. Будь моя мама жива, я бы сам за ней ухаживал.
— Глупости. Ты работал бы здесь точно так же, как сейчас, а Марве пришлось бы возиться со свекровью. Деменция — это тебе не шутки. Тут нужен профессиональный уход.
— Хелена, а ты бы отправила свою маму в дом престарелых? — Ассад повернулся к новой коллеге, которая сидела на картонной коробке в наушниках и сосредоточенно слушала аудиозапись.
Она сдвинула один наушник:
— Моя мама умерла, когда я была ребенком. А с отцом мы жили вместе, пока он не скончался четыре месяца назад, — ответила она и вернула наушник на место прежде, чем Ассад успел выразить соболезнования.
— Ну вот видишь, Хелена согласна с...
— Да-да, — перебила Роза, не отрываясь от монитора. — Но если ты профессиональный музыкант, половину года проводишь на гастролях, а в остальное время ютишься в двухкомнатной кооперативной квартире на Вестербро, то ухаживать за больной деменцией матерью у тебя просто физически не получится.
Роза говорила о сыне супругов Хорстен. Конраде Хорстене. В тот вечер, когда нашли его мать, он спешно приехал из Ютландии и все последующие дни помогал искать пропавшего отца.
Согласно отчету, когда спустя четыре дня обнаружили тело отца, сын отреагировал на удивление сдержанно. «Подозрительно спокойно», как сказали бы некоторые. Его тщательно допросили, но, помимо железного алиби — он неопровержимо доказал, что все предыдущие дни находился в Ютландии со своим оркестром, — предоставить какие-либо важные сведения он не смог. Лишь подтвердил версию о расширенном самоубийстве.
— А что с виллой Хорстенов? Нам стоит ее осмотреть? — спросил Ассад.
— Подожди-ка, — Роза хмыкнула. — Надо же, а Конрад Хорстен неплохо устроился после своей конуры на Вестербро[26]. Он переехал в ту самую виллу на Эмрупгордсвей. Поскольку Йетте Хорстен недееспособна, вступила в силу долгосрочная доверенность, и теперь сын фактически единолично распоряжается состоянием матери, домом и всем остальным ценным имуществом.
— То есть он разбогател после смерти отца?
— Ну, разбогател — не разбогател... Скажем так: стал весьма состоятельным человеком. У него был долг перед государством, кажется, налоги с незадекларированных доходов. В общей сложности двести шестьдесят тысяч крон. И этот долг он закрыл одним махом.
Ассад тихонько свистнул.
— Как думаешь, на записи может быть голос сына?
— Его алиби подтвердила целая группа коллег по оркестру, но ведь он мог заказать убийство родителей. Думаю, прежде чем идти к сыну, нам нужно поговорить с Йетте Хорстен. Конрад не должен знать об этой записи. Пока не должен.
— Она же не разговаривает, Роза. У нее деменция.
— Да, но знаешь что, Ассад? Человеческий мозг — штука удивительная. Воспоминания могут все еще храниться где-то в глубине. Проиграй ей запись. Возможно, она послужит ключом к ее памяти.
Ассад посмотрел на часы. Было около двенадцати.
— Тогда поехали прямо сейчас.
— Уж точно не я. Поедешь ты и вон та, — Роза кивнула в сторону Хелены. — Мне только не хватало устроить эпидемию поноса и рвоты в доме престарелых. Это вполне потянет на непреднамеренное убийство. — Роза поднялась и ткнула Хелену в голое плечо — точно так же, как ребенок тычет пальцем в лесного слизняка. — Так что вы двое отправляетесь в путь. А я еду домой есть чипсы по предписанию врача, — отрезала она и вышла из кабинета с минимумом грации и максимумом апломба.
Ассад посмотрел ей вслед. Дома он привык к сильным женщинам, которые умели закатывать глаза и театрально всплескивать руками, размахивая платками, но этот раунд женского петушиного боя — или правильнее сказать, куриного? — превзошел все его ожидания.
— Куда мы едем? — спросила поднявшаяся с коробки Хелена.
— В дом престарелых «Альдерсро». Там живет Йетте Хорстен. Вдруг она все-таки сможет что-то вспомнить.
— Понятно. Дай мне три минуты.
Ассад вернулся в свою каморку, выключил плитку под кофе и взглянул на плакат с угрюмым лицом своего друга. Ему так и не удалось нормально поговорить с Карлом обо всем этом, и вот теперь он остался здесь один. С Розой, которая вела себя более чем странно, и с новой коллегой, мечтавшей оказаться где угодно, только не тут. О, если бы Карл вернулся.
Он схватил ключи от машины и пошел за француженкой, но на пороге кабинета резко застыл. Хелена стояла к нему спиной, стягивая через голову футболку. Ее обнаженная спина оказалась заметно бледнее загорелых рук, но выглядела почти такой же мускулистой.
Ассад попятился назад, прекрасно понимая, что должен немедленно уйти. Но его словно пригвоздило к полу. Он не привык к ситуациям подобного рода. Да, однажды он случайно услышал, как Роза кувыркалась с Гордоном, но об этом воспоминании он предпочитал не думать. В личное пространство Карла он тоже вторгался чуть ли не каждую неделю, но обычно дело ограничивалось созерцанием Карла, спящего в кресле с открытым ртом и звучным храпом. Здесь же было совсем другое. Чужая женщина топлес. Он вырос в совершенно иной культуре. Конечно, он видел женщин на датских пляжах, бывал в бассейнах, да и в те долгие годы, когда они жили порознь с Марвой, в его постели случались пара-тройка женщин, но происходящее сейчас казалось интимным совершенно по-особому.
На Хелене был простой бюстгальтер кремового цвета в тон коже, без всяких кружев. Держа футболку перед собой, она прижала ее подбородком и аккуратно сложила, после чего открыла чехол для одежды. Внутри, как Ассад и предполагал, висели белая блузка и темно-зеленый блейзер. Однако она не спешила одеваться. Вместо этого она достала из сумки тюбик, выдавила немного крема на указательный палец правой руки и завела руку далеко за спину так, что мышцы плеч и поясницы отчетливо заиграли под кожей.
В груди у Ассада что-то сжалось, когда он понял, до какого места она пытается дотянуться.
Кожа на ее левой лопатке выглядела иначе, и он слишком хорошо знал то ощущение, которое она пыталась заглушить. Стянутость. Чувство, что кожа стала неестественно толстой и плотной, но при этом осталась уязвимой и нежной. Кожа, лишенная защиты. Ему был знаком этот непрекращающийся зуд. Боли в поврежденных нервных окончаниях, которые то затихали, то вспыхивали без всякого предупреждения.
Большой неровный шрам тянулся через всю лопатку Хелены. Ему было уже много лет, разница в цвете между здоровой и поврежденной кожей почти сгладилась, но у Ассада не возникло никаких сомнений. В Хелену стреляли. Причем с довольно близкого расстояния. Шрам розовел на лопатке, как цветок с неровными лепестками, и, если Ассад не ошибался, женщина перенесла несколько операций. Сначала ради спасения жизни, а затем две или три пластики по пересадке кожи.
Шрам поблескивал в резком свете потолочных люминесцентных ламп. С самого момента своего прихода Хелена не выказывала ни малейшей слабости, но сейчас Ассад почувствовал к этой чужой женщине внезапную нежность. Ему пришлось подавить сильное желание подойти и приложить прохладную ладонь к этому розовому рубцу.
Но делать этого было нельзя. Хелена заняла место и кабинет Карла. Она была его новым напарником, коллегой, которая должна прикрывать ему спину в трудную минуту. И она должна быть сильной.
Хелена потянулась за блузкой и блейзером, и Ассад бесшумно отступил обратно к себе. Он переждал около минуты, после чего вернулся и громко постучал по косяку ее открытой двери. Она вздрогнула, как испуганная кошка.
— Merde, putain (Дерьмо, блядь), — пробормотала она под нос, надевая блейзер. В переводе этих французских словечек Ассад не нуждался, но они, похоже, предназначались ей самой.
— Готова? — спросил он.
— Всегда готова. — Она повернулась, надела очки и первая вышла из кабинета.
Ане
Ане Ванг вытерла руки о джинсы и выглянула в прихожую.
— Есть кто-нибудь? — позвала она.
Входная дверь была закрыта. За матовым стеклом никого не было. Да и кто в Хиртсхальсе станет заявляться без предупреждения в такой вторник перед обедом? Когда Мадс-Петер возвращался после недели в море, ему требовался покой. Это знали все.
Она снова опустила руки в обжигающе горячую воду и принялась оттирать противень. Она встала в пять утра, чтобы испечь булочки к возвращению Мадса-Петера, а он к ним даже не прикоснулся. И вот она опять занята этой унылой работой, которая оставляет слишком много времени для мыслей о нем. О ее второй жизни. О ее втором мужчине.
Андерс как-то сказал, что всем телом чувствует, когда она думает о нем. Это успокаивало. Словно она была совсем рядом. Словно никакая беда не могла его настигнуть. В то утро они лежали в обнимку на его узкой кушетке за задернутой шторой, и она была слишком измучена и потрясена, чтобы что-то ответить. В первые месяца их романа страх попасться на глаза знакомым на другом конце города отнимал все силы. Она почти не спала ночами, блуждая в тумане из счастья и стыда.
Но сейчас, когда она стояла, склонившись над раковиной, это чувство вернулось с прежней силой. Ей казалось, что он где-то совсем рядом.
Она посмотрела на кухонные часы. Было уже половина двенадцатого. Повинуясь внезапному порыву, она бросила противень обратно в раковину, так что мыльная вода выплеснулась через край, и принесла из прихожей мощный бинокль. Хорошо, что Мадса-Петера не было в кухне: муж наверняка заподозрил бы неладное, заметив ее лихорадочную поспешность.
Сам Мадс-Петер двигался тихо и тяжело, словно пересыпающийся песок. Он настолько избегал любых конфликтов, что выключал телевизор, если фильм становился излишне драматичным, и недовольно вздыхал, когда участники дискуссий в новостях начинали спорить. Даже диски с классической музыкой, которые хранились у него до их знакомства, он выбросил — будто устал от любых душевных потрясений.
Мадс-Петер жил при «комнатной температуре». Когда три года назад сгорело их старое судно «Марен I» и они оказались на грани полного разорения, ее муж принял это известие молчанием, затянувшимся на несколько дней, а затем со стоическим спокойствием уладил все проблемы со страховой компанией и банком.
— Надо же, какой кремень! — без умолку твердили жены других рыбаков.
— Мадс-Петер никогда не опускает руки, — вторили им рыбаки на пристани.
Но беда заключалась в том, что и радость Мадс-Петера всегда казалась какой-то теплой, неживой. Его восторг всегда был строго дозирован. Слово «энтузиазм» отсутствовало в его лексиконе. Со временем даже его любовь стала отмеряться строгими порциями: одна порция ей, по порции каждой из дочерей, и еще одна — его последнему крупному вложению, новому траулеру «Марен II». Наверное, так и ведут себя все уроженцы Западной Ютландии. Климат здесь настолько суровый, что самообладание считается главной добродетели. Мадс-Петер уж точно никогда не стал бы в сердцах разбрызгивать мыльную воду. Но она больше не могла это терпеть.
Она подошла к панорамным окнам гостиной. Прижав к глазам бинокль, она окинула взглядом гавань и выход в море, и напряжение в ее груди наконец спало. Там, огибая восточный волнорез, в бледном октябрьском свете шла «Марен II». Вода лениво омывала нос судна, а когда траулер повернул вправо, на корме показался он — легко узнаваемый по красной куртке, оранжевой шапке и светлой бороде.
Она чуть подкрутила фокус бинокля, добиваясь резкости. У нее перехватило дыхание, когда они встретились взглядами. По крайней мере, ей так показалось, хотя поймать чужой взгляд на расстоянии в несколько сотен метров было физически невозможно. Ощущение в теле крепло: он думал о ней. Казалось, с ними не может случиться ничего плохого.
Он улыбнулся в сторону ее окон, и она поняла, как сильно его любит. Нужно было сказать ему об этом перед отплытием. Он признался ей в любви еще в самые первые недели. Его чувства не знали границ и порций — он любил настолько беззаветно, что шел на отчаянный риск. Чего стоило хотя бы то глупое видеопослание, которое он прислал ей сегодня утром. Или вот как сейчас — поднял руку и замахал, словно почувствовал, что она провожает его взглядом. Остальные на судне, должно быть, принимали его за сумасшедшего.
Она улыбнулась и помахала ему в ответ, отлично понимая, что без оптики он ее все равно не разглядит.
В тот же миг его фигура и все судно словно растворились в черно-оранжевой огненной вспышке. Яркое пламя на секунду ослепило ее, и она инстинктивно отдернула бинокль. Сердце бешено заколотилось в самом горле. Дрожащими руками она снова прижала бинокль к глазам и принялась судорожно водить им по гавани.
Ей, должно быть, показалось. Но почему так трудно отыскать пузатый силуэт «Марен»? Или его самого? Красную куртку, шапку цвета дорожного конуса... Его ведь должно быть видно сразу!
Ее обдало ледяным холодом. Она вела биноклем по воде с запада на восток, потом обратно, и вдруг... Острые металлические обломки торчали из воды, напоминая сине-белые верхушки айсбергов.
Осознание случившегося тяжелым грузом сдавило грудную клетку — словно огромный кулак сжал ее ребра. Перед ней больше не было той «Марен», которую она знала. Очертания траулера были разорваны, а над зеленым носом судна, торчавшим из воды вертикально вверх, как отрубленный палец, висело облако черного дыма.
Ее трясло. Казалось, задрожал весь дом, но нет — это вибрировали огромные панорамные стекла окон. Взрывная волна заставила их запеть низким, гудящим звуком.
А затем докатился сам грохот взрыва.
— Что это, черт возьми, было? — тяжелые шаги Мадса-Петера раздались на втором этаже прямо над ней. — Ане! — закричал он. — Ане, ты тут?
Голова у нее закружилась; она сделала два шага назад от окна, споткнулась о пуфик и покачнулась.
Сейчас Мадс-Петер сбежит по лестнице, скорее всего, в одном исподнем и боксерах. Его борода будет примята с одного боку, как всегда после долгого сна. Он вырвет бинокль из ее рук и увидит свое судно разнесенным в щепки. Их новый траулер, их единственный источник дохода, под который в банке был взят многомиллионный кредит, теперь плавал на поверхности моря грудой искореженного металлолома. Если вообще еще не пошел ко дну.
Всё, чем они владели, взлетело на воздух. Вся ее жизнь только что взорвалась у нее на глазах. Ее затрясло от холода, она потеряла равновесие и навзничь повалилась на пол, даже не попытавшись смягчить падение.
Все на борту погибли. Без сомнения. Капитан, кок, юнга.
И он. Судовой механик. Андерс. Она больше не чувствовала его тепла.
Ассад
— Мне всё-таки кажется, что я должна кое-кому позвонить.
Заведующая домом престарелых заламывала руки. Вот уже почти десять минут она стояла у двери девятнадцатой комнаты и отчаянно спорила с Хеленой. Табличка на двери гласила, что здесь проживает Йетте Хорстен, а суть конфликта сводилась к тому, имеют ли право Ассад и Хелена без всяких формальностей войти и расспросить больную деменцией женщину.
— Болезнь у нее в очень запущенной стадии, — говорила заведующая. — А ее сын крайне бдительно следит за тем, как мы с ней обращаемся. Кто-то назвал бы это гиперопекой, но, боже мой, его можно понять, зная предысторию.
— Гиперопека, говорите... И часто он здесь бывает? — Хелена сделала шаг вперед.
— Смотря что считать «часто». У нас есть подопечные, к которым вообще никто не приходит. Но он звонит. Почти каждый день.
— Должно быть, с нетерпением ждет остатка наследства, — сухо заметила Хелена.
— Господи... — Заведующая, кажется, окончательно отчаялась вразумить Хелену и с мольбой посмотрела на Ассада: — Вы ставите меня и мой персонал в крайне неловкое положение.
— Клянусь могилой покойной матушки, мы не причиним госпоже Хорстен никакого вреда, — Ассад выдал свою самую широкую улыбку. — Это займет буквально пять-десять минут, и мы сразу уйдем.
Хелена трижды громко постучала в дверь и вошла без приглашения. Ассад последовал за ней, как и растерянная заведующая.
Маленькая комната была обставлена скромно. Вдоль одной из стен стояли больничная койка и стеллаж с книгами и безделушками. Обеденный стол с вязаными кружевными салфетками был втиснут в угол, а инвалидная коляска у входа говорила о том, что хозяйке тяжело передвигаться самостоятельно. Комната выглядела именно тем, чем являлась на самом деле: последним земным пристанищем. Всё здесь было скорее практичным, нежели уютным. Единственным примечательным предметом мебели оказался сервировочный столик на колесиках, на котором стояла — на взгляд Ассада, довольно новая — аудиосистема и стопка компакт-дисков.
Сама Йетте Хорстен сидела в профиль к ним в высоком кресле у окна. Нужно было приглядеться, чтобы заметить ее: ее бежевое домашнее платье сливалось с обивкой кресла, из-за чего трудно было понять, где заканчивается тело и начинается мебель. Белоснежные волосы занавесом падали на склоненную голову, истонченная, почти прозрачная кожа светилась в лучах из большого окна. Вся эта исхудавшая фигура напоминала человека, который уже сделал свой первый шаг в вечность.
— Госпожа Хорстен? — Хелена присела на корточки перед пожилой женщиной, взяла ее за руку и попыталась поймать ее взгляд. — Госпожа Хорстен, это полиция.
Ассад залюбовался поведением Хелены. Если бы она присела перед ним вот так — участливо, но настойчиво, он выложил бы ей всю историю своей жизни быстрее, чем бегает верблюд с кактусом под хвостом.
— Скажу вам прямо: я позвонила сыну госпожи Хорстен, как только вы зашли, — заведующая, казалось, сейчас сдерет себе кожу на пальцах от волнения.
Ассад с трудом сдержался, чтобы не прикрикнуть на нее:
— Но мы же ясно просили дать нам возможность поговорить со свидетелем наедине.
Женщина вздрогнула:
— Поймите, у меня тоже есть обязанности...
— Нам нужна спокойная обстановка для работы. Пожалуйста, выйдите из комнаты, иначе мы найдем в Уставе о поддержании общественного порядка статью, по которой сможем привлечь вас к ответственности, — отчеканила Хелена, не сводя глаз с Йетте Хорстен. К удивлению Ассада, старушка ответила ей взаимным взглядом — с любопытством, будто Хелена была каким-то забавным маленьким зверьком, пристроившимся у ее ног.
— Давай побыстрее, — шепнул Ассад, когда заведующая наконец удалилась, и достал мобильный телефон.
— Госпожа Хорстен, мы хотим дать вам послушать одну запись, — заговорила Хелена. — Она сделана в тот последний день, когда вы жили на Эмрупгордсвей. Когда вы лежали на кровати в подвале. К вам и вашему мужу тогда кто-то приходил, верно?
Старушка уставилась на Хелену с кротким, удивленным выражением лица.
— М-м-м, — протянула она.
Ассад не мог понять, было ли это знаком согласия или просто случайным мычанием.
Хелена сделала ему знак подойти ближе, и Ассад нажал на кнопку воспроизведения. Звук напевающего женского голоса стер улыбку с лица Йетте Хорстен, сменив ее на растерянную гримасу.
— На записи ваш голос, Йетте, вы напеваете. И ваш муж Оле зовет на помощь, помните? Но там есть еще один человек. Мужчина, который говорит очень сердито. Кто к вам тогда приходил? — мягко спросила Хелена.
Йетте кивнула и улыбнулась. Это была странная, вежливая улыбка — так улыбается продавец, узнавший постоянного покупателя. Но улыбка исчезла так же стремительно, как и появилась.
— Этот человек говорит об ответственности, госпожа Хорстен. О чем шла речь?
Йетте медленно повернула голову к окну. Черты ее лица застыли и поникли, словно кто-то нажатием кнопки отключил ее от внешнего мира.
— Йетте? — Хелена нежно погладила старушку по руке.
— Хелена, это бесполезно. Она слишком больна, — тихо сказал Ассад.
Хелена проигнорировала его замечание, опустилась на пол, сев по-турецки и по-прежнему сжимая ладонь Йетте. Несколько секунд она пристально разглядывала пожилую женщину, а затем негромко запела без слов.
Ассад подумал было, что напарница окончательно свихнулась — cou-cou или bip-bip, как там говорят французы. Но в следующий миг он узнал мелодию. Он немного отступил назад, наблюдая, как женщина в кресле медленно поворачивает голову обратно к Хелене. В ее глазах начал проступать осмысленный взгляд.
Старушка стала подпевать. Сначала несмело, словно пытаясь перенять мотив у Хелены, но вскоре уверенно перехватила инициативу, затянув мелодию громче и отчетливее.
— Да, именно этот мотив вы напевали в тот вечер. Именно его, — подтвердила Хелена. — Как называется эта вещь? Это ведь классика, как на ваших дисках? Вы любите les classiques?
Ассад обернулся и мысленно обругал себя, разглядывая стопку компакт-дисков. Ему и в голову не пришло изучить их раньше, хотя это было чуть ли не единственным личным штрихом в палате. Бах, Верди, Брамс, Бетховен, Гаде, Шуберт, Шопен, Моцарт — эти имена Ассад, конечно, слышал, но классическая музыка в его ушах всегда звучала примерно одинаково, будто все композиторы писали в одной тональности.
Йетте не ответила, но принялась напевать еще громче и увереннее. На ее щеках проступил румянец, она даже немного выпрямилась в кресле. Хелена поднялась на ноги, не выпуская руки старушки.
— Вы ведь помните это, Йетте? — Она наклонилась вперед, приблизив свое лицо к лицу старушки. — Кто был тот мужчина, который кричал на вас и Оле? Вы его знали?
Женщина внезапно умолкла и вскинула глаза на Хелену. Выражение ее лица мгновенно изменилось, румянец сошел со щек, точно песок в песочных часах, а в глазах вместо любопытства отразился дикий ужас.
Хелена наклонилась еще ниже:
— Вы ведь помните его имя, правда?
Йетте испуганно переводила взгляд с одного глаза Хелены на другой.
А затем закричала.
Этот похожий на птичий клекот вопль раздался так внезапно, что Ассад вздрогнул. Хелена же бровью не повела, продолжая внимательно изучать госпожу Хорстен.
Дверь распахнулась, и в палату ворвался высокий мужчина в сорочке с бабочкой и пиджаке, за ним семенила взволнованная заведующая. Мужчина уставился на мать, у которой уже не осталось сил кричать — она лишь испуганно и судорожно всхлипывала в своем кресле.
— А ну отпустите мою мать! — он грубо оттолкнул Хелену. — Уберите от нее руки, женщина! Что здесь, черт возьми, происходит?
Якоб
Вершины пилонов моста через Большой Бельт[27] были окутаны туманом, и прохладный, влажный воздух обдал Якоба, когда он вышел из машины на стоянке в Нюборге.
Он нашел в багажнике шарф и дважды обмотал его вокруг шеи. До дома оставалось всего полтора часа езды, и сейчас нужно было беречь голос. Через несколько часов ему предстояло петь в составе одного из самых известных мужских хоров страны. Он ждал своей очереди в списке кандидатов долгие месяцы. Это был далеко не первый хор, куда он пытался попасть, но каждый раз перед самым дебютом у него сдавали нервы. Он просто не приходил или отменял выступление за час до начала. Лишь однажды — еще до пандемии коронавируса, которая свернула всю хоровую деятельность, — он дошел до того, что стоял перед репетиционным залом, держась за ручку двери, но так и не заставил себя войти. Побоялся, не справился с собой.
Как часто бывало в его жизни, он чувствовал себя парализованным. Словно его поразила внезапная смерть. Конечно, не физическая — ведь он жил, дышал. Мог ходить, есть, водить машину и даже справляться с работой. Но внутри он был мертв, а мертвые души не поют.
— Мы начинаем выпуск с новостей из Хиртсхальса, где сегодня незадолго до полудня на выходе из гавани взорвался траулер... — Звук радио доносился из приоткрытой дверцы машины, и у Якоба от волнения по коже побежали мурашки. Он наклонился и уставился на приборную панель.
— По сведениям телерадиокомпании DR, на борту затонувшего траулера «Марен II» находились четыре человека. Причина взрыва неизвестна, однако полиция в настоящий момент рассматривает версию о фатальной неисправности двигателя на только что построенном судне, сообщает комиссар полиции Гордон Тейлор из полицейского управления Северной Ютландии. Водолазы спасательной службы весь день ведут поиски пропавших членов экипажа. Надежда найти выживших тает с каждой минутой, передает наш корреспондент...
Якоб захлопнул дверцу. Больше слушать не требовалось. У них ничего не было, они ровным счетом ничего не понимали. Прошло три часа, а сам он уехал уже на 352 километра оттуда. Этого должно хватить.
Прилив дикого восторга накрыл его. Должно быть, именно это чувствуют при успехе. Будто под кожей лопались мелкие пузырьки. Наверное, поэтому и говорят, что месть сладка — он физически ощущал эту сладость на губах. Конечно, это могло быть из-за молока с медом, которое он выпил утром, но вряд ли. Что-то неуловимо изменилось: постоянный привкус крови во рту, вкус ржавчины и железа, наконец-то исчез.
Он расправил плечи и сделал глубокий вдох носом. Раз, два, три, четыре — отсчитывал он, наполняя грудную клетку и диафрагму свежим морским воздухом. Затем он открыл рот и протяжное «а-а-а-а» раскатилось над волнами. Черт возьми, сегодня он чувствовал себя кем угодно, только не мертвецом. Он словно заново родился, воскрес, воспрянул духом. Казалось, он парит в паре сантиметров над землей — и телом, и разумом. И, как всегда, эта эйфория сразу отразилась на голосе. Все барьеры рухнули.
Он пел всю дорогу по ютландскому шоссе. Сначала, разумеется, как следует разогрел связки. Любой идиот знает, что брать высокие ноты без распевки — значит сорвать голос до жалкого визга и получить отек голосовых складок. Поэтому, пока машина неслась по трассе Е45[28], он послушно выводил свои «и-и-и-и», «о-о-о-о», «у-у-у-у» и «а-а-а-а». Сперва стаккато[29], затем перешел на протяжные мягкие гласные, меняя тональность.
В районе Раннерса он надел наушники и принялся отрабатывать гаммы, а добравшись до острова Фюн, перешел к хору пленных иудеев Va, pensiero из оперы Верди[30] — тому самому произведению, которое им предстояло исполнить вечером. Проезжая мимо Оденсе, он выдал такое безупречное вибрато[31], какого не слышал от самого себя со времен... да с каких пор? С тех самых восторженных дней после автомобильной аварии десять лет назад?
Он едва не расплакался от избытка чувств, но вздрогнул, когда в нагрудном кармане завибрировал телефон. Звонили из редакции.
— Якоб? Привет, — раздался женский голос на том конце провода. Это была Пиа, заведующая отделом внутренних новостей. Говорила она на раздражающе высоких тонах. — Ты где сейчас?
— А что? — Якоб проводил взглядом моторную лодку, шедшую на юг. — У меня отгул, так что... — Он наделся, что этой отговорки будет достаточно.
— В порту Хиртсхальса взорвался рыболовный траулер. Это просто безумие какое-то. Там сейчас работают водолазы. Говорят, погибли четыре человека. Можешь съездить туда?
— Нет. — Якоб мысленно прикусил язык. Какого черта он ответил так резко? Надо было хотя бы сделать вид, что он размышляет.
— Это же громкая тема, Якоб! Нам нужно связаться с семьями. Четверо погибших — крупнейшее ЧП на производстве за последние годы, я и не припомню, когда у нас в последний раз...
— Ищи кого-нибудь другого. У меня выходной.
Пиа замолчала на секунду.
— Ну же, Якоб, — ее голос зазвучал мягче, почти заигрывающе. — Уже четвертый час. Я никого не найду на поездку в Ютландию в такой спешке. У всех жены. Дети, которых надо забирать из садиков. А ты, ну...
Она запнулась, но Якоб прекрасно понимал, о чем она думает. У Якоба не было жены. У Якоба не было детей, которых нужно забирать. У него не было вообще ничего — даже такой женщины, как Пиа.
Девять лет назад, когда Пиа только пришла в «Моргенависен» совсем еще «зеленой» журналисткой, у них закрутился роман, который трудно было назвать иначе как нелепым и скоротечным. Всё продлилось от силы шесть недель; честно говоря, он вообще сомневался, можно ли считать это полноценными отношениями. Да и чем он умудрился ее привлечь тогда, кроме разве что чуть большего профессионального опыта, он тоже не представлял.
Первые три недели она увлеченно расспрашивала его о детстве, журналистских успехах и взглядах на жизнь в целом. На четвертую неделю ее интерес угас: ее взгляд становился унылым в ту самую секунду, когда она открывала дверь и видела его на пороге. На пятую неделю она прямо поинтересовалась, всегда ли он «такой пассивный и безынициативный».
Интересно, какого ответа она ждала? Правда — о том, что внутри он мертв, что его душа погибла еще в десятилетнем возрасте, а по-настоящему живым он чувствует себя лишь тогда, когда видит, как рушатся чужие судьбы, — вряд ли бы сильно укрепила их союз.
С тех пор она поднялась по карьерной лестнице и теперь фактически могла понукать им по своему усмотрению. Поговаривали, что сейчас она спит с Хайно из финансового отдела. Этот пятидесятичетырехлетний седовласый лис щеголял двумя разводами за плечами и статусом главного эксперта газеты по ценам на недвижимость и ипотечным ставкам. Набор характеристик, судя по всему, куда более возбуждающий, чем всё, что мог предложить Якоб.
— Я сейчас в гостях у родственников, — соврал он в трубку.
— Родственников? — в голосе Пиа прозвучало искреннее недоверие. — На Борнхольме?[32] Я думала, у тебя нет никаких свя...
— Да, на Борнхольме, — прервал ее он. — Так что сама понимаешь, в Хиртсхальс я сегодня никак не попаду. Пока. — Он сбросил вызов и сел в салон, где продолжало бубнить радио.
— ...И перенесемся в Кристиансборг, где вчера состоялось неожиданное возвращение одного хорошо знакомого лица. После более чем десятилетнего перерыва в большую политику вернулся Томми Эккерт из партии «Новые демократы». Эккерт временно займет кресло своего коллеги Миккеля Вибро, ушедшего на длительный больничный.
Якоб уставился на магнитолу. Он крепко стиснул зубы; во рту мгновенно появился знакомый вкус ржавчины.
— На ранних этапах своей карьеры Томми Эккерт занимал пост министра здравоохранения и славился как искусный посредник при заключении политических союзов. Однако в 2013 году он был вынужден уйти из политики после скандала с вождением в нетрезвом виде. Наш репортер встретился с Эккертом, чтобы побеседовать о...
Якоб выключил приемник и несколько секунд неподвижно смотрел перед собой через лобовое стекло.
Срочное сообщение о так называемом возвращении Эккерта пришло вчера на телефон, когда он ехал в Хиртсхальс. Ему пришлось съехать на обочину; он сидел там минут двадцать, задыхаясь от ярости. Горло прямо под кадыком спазматически сжало, а во рту еще несколько часов горело от поднявшейся желчи.
Он-то думал, что груз вины раздавил Эккерта, что тот сломался под тяжестью ответственности за содеянное. Но нет...
Якоб сжал кулаки, намереваясь ударить по рулю, но вовремя сдержался: рядом с его стареньким «Пежо» припарковался новенький сверкающий «Вольво» с тремя детьми на заднем сиденье. Один из них — рыжий мальчишка с приставкой Nintendo Switch в руках — уставился на него. Когда Якоб посмотрел на него в ответ, малец показал язык. Якобу безумно захотелось сделать то же самое. Нет, на самом деле ему хотелось подойти, вытащить засранца из дорогого салона, дать ему хорошенько по шее и высказать родителям всё, что он думает о воспитании их гребаного отродья, которое не учили уважать людей. Они вообще понимают, что подобное отношение ломает людям жизнь навсегда?
Но он отвел взгляд и прикрыл лицо рукой, опершись о стекло. Ни эти благополучные родители, ни их избалованные дети не должны были запомнить ни его самого, ни его машину.
Прошло почти четыре года с тех пор, как он постучался в дверь к той пожилой паре. В этот раз он подготовился гораздо лучше: распланировал каждую мелочь и учел любые неожиданности. На этот раз осечек не было — не то что тогда. Но он до сих пор помнил тот парализующий страх быть разоблаченным, страх того, что кто-то запомнил его лицо или голос.
Будь у него достаточно денег, он уничтожил бы их всех по очереди и уехал бы из страны. Нашел бы место, где можно жить в безопасности. Это и было его заветной мечтой: сбросить этот непосильный груз с плеч, отомстить, вернуть свой голос — и исчезнуть навсегда.
Он повернул ключ в замке зажигания, сдал назад, выехал на развязку и быстро набрал скорость, взлетая на мост.
Туман теперь висел над самой дорогой, похожий на легкие облака. Когда он мчался по эстакаде, казалось, будто он едет прямо в небо. И на самой вершине его осенило.
Теперь он точно знал, кто даст ему денег на новую жизнь. Этот человек был перед ним в долгу. Он задолжал Якобу целую жизнь.
Ассад
— Зачем вы пришли мучить мою мать снова, спустя столько лет? — Конрад Хорстен размашисто шагал взад-вперед по комнате ночного дежурного. — Разве она мало пережила?
Свои вопросы он адресовал Ассаду. Хелену, которая примостилась на узкой кушетке, он демонстративно игнорировал. Впрочем, это, похоже, лишь забавляло ее: слегка склонив голову набок, она наблюдала за метаниями разгоряченного мужчины. Сын Йетте Хорстен явно был не в себе от волнения, он держал сжатые кулаки перед грудью, точно боксер в бою с тенью, но Ассаду трудно было понять, был ли тот просто взбешен и оскорблен за мать или же сильно нервничал.
— Пожалуйста, присядьте, и я всё объясню, — попросил Ассад.
— Да черта с два я сяду! Мою мать досконально допросили в девятнадцатом году. Точнее, пытались допросить, потому что она вообще ничего не смогла рассказать. Знали бы вы, сколько раз я сам расспрашивал ее о том дне, но так ничего и не добился.
Ассад поднялся со стула и подошел вплотную к Конраду Хорстену. Мужчина был как минимум на голову выше его, но хлипкого телосложения. При желании Ассад мог бы согнуть его пополам без особых усилий.
— У нас появились новые сведения о том дне, — спокойно произнес он. — Сядьте. Живо.
— Новые сведения? — Конрад перевел взгляд с Ассада на Хелену и обратно. — Спустя четыре года?
— Давайте сначала поговорим о том, как для вас прошли дни в районе десятого ноября девятнадцатого года. — Ассад сел обратно.
— Да мне нечего добавить! — запротестовал Конрад. — Факт остается фактом: отец покончил с собой и пытался утащить мать в могилу. Я пытаюсь смириться с этим уже почти четыре года. — Он тяжело опустился на кушетку. — Мама ничего не понимает. Вообще ничего. Иногда она называет меня Оле. Наверное, раз десять она спрашивала сиделок, когда ее муж придет ее навестить. — Он откашлялся.
— У меня сложилось впечатление, что она что-то помнит. Я почувствовала некий... présence (проблеск), — подала голос Хелена.
— Господи помилуй, да вы ее вообще не знаете!
— Возможно, вы слишком близки к ней. Слишком глубоко вовлечены.
Конрад фыркнул:
— «Глубоко вовлечен»? Что это вообще значит? — Он резко кивнул в сторону Хелены и уставился на Ассада. — Если эта особа и ее мерзкие инсинуации будут отравлять здесь воздух, я больше не скажу ни слова.
Ассад вздохнул. Вообще-то они договаривались, что Хелена во время допроса побудет на вторых ролях. Как бы там ни было, Конрад Хорстен злился на Хелену, Хелена чувствовала себя оскорбленной, и эта борьба характеров точно не вела ни к чему полезному.
— Хелена? — Ассад бросил на нее умоляющий взгляд.
Несколько секунд Хелена сидела неподвижно с таким видом, будто не понимала, на что намекает Ассад. Затем она не спеша спустила ноги с кушетки, вышла и с грохотом захлопнула за собой дверь. Похоже, обратная дорога в Управление будет долгой и неприятной.
— Вас не было в Копенгагене, когда всё случилось? — Ассад снова повернулся к Конраду.
— Я был на гастролях в Ютландии со своим тогдашним симфоническим оркестром, когда мне позвонили из полиции. — Мужчина поправил галстук-бабочку утонченным жестом, всем видом показывая, как его оскорбляет необходимость оправдываться.
— Вашу мать нашли в подвале?
— Да, сиделкой. Вообще-то это довольно странно, ведь мама плохо ходила по лестницам, подвалом они уже не пользовались. Но сиделка почувствовала запах дыма и после недолгих поисков обнаружила маму в моей бывшей детской комнате. На моей старой железной кровати. Маму вырвало, она была без сознания. Когда сиделка наконец привела ее в чувство, она бредила, плакала и хваталась за голову. — Конрад взглянул на Ассада. — К счастью, сам я этого не видел. Всё это мне рассказали в полиции. Ваши коллеги должны были всё подробно записать. — Он сглотнул, будто у него пересохло в горле. — Как я понял, отец привязал маму к кровати какой-то веревкой. Бельевой. Обмотал петлями обе лодыжки и привязал их к спинке кровати. Руки были связаны за спиной. Представляю, какой ужас она пережила.
— А когда нашли вашего отца?
— Через несколько дней. Когда я приехал в родительский дом, маму уже увезла скорая. Их машины не было, и все решили, что отец сбежал. Я звонил ему несколько раз, но его мобильный был отключен. — Конрад невидящим взглядом уставился перед собой, тщетно пытаясь ослабить узел бабочки.
— Вашего отца нашли у озера Фуресё. Почему именно там?
— Понятия не имею. Нас ничего не связывало с этим местом. Я предлагал полиции проверить их летний домик в Рёрвиге, но там не было следов недавнего присутствия. Еще я сам прочесал лесные тропы, где отец обычно гулял. Но...
— Можно сказать, вы направили следствие по ложному следу.
Конрад вскинул голову:
— Не умышленно же. Я просто высказывал наиболее логичные догадки.
— Вашего отца нашли лишь через четыре дня, четырнадцатого ноября, верно? — Ассад читал в отчете, что тело мужчины висело на лодочном кране — Г-образной конструкции для спуска лодок на воду.
Конрад кивнул.
— Да. Его обнаружили двое охотников на уток. Я вообще не знал того места. Мы не занимаемся парусным спортом и никогда им не увлекались, так что зачем он поехал именно к озеру Фуресё, для меня загадка. Наверное, хотел убедиться, что умрет до того, как его кто-нибудь найдет.
— У вашего отца при себе были какие-то личные вещи, кроме одежды?
— Бумажник и телефон. Больше ничего.
— Его телефон? Он всё еще у вас?
Конрад потер лоб.
— Его телефон? Ну... Наверное, лежит в какой-то коробке в подвале. У меня пока просто не дошли руки разобрать родительские вещи.
— Мы бы очень хотели взглянуть на этот телефон. Нам известно, что их машину нашли у озера неподалеку от тела вашего отца. Что с ней стало?
— Их «Вольво»? Мне ее сразу отдали. Она какое-то время постояла у меня, а потом я ее продал.
Ассад кивнул. Надо будет попросить Розу пробить номера и узнать, кто купил эту машину. Если повезет, в ней и сегодня можно обнаружить какие-нибудь зацепки.
— Дело закрыли как «расширенное самоубийство». Ваш отец когда-нибудь говорил, что больше не хочет жить?
Конрад пожал плечами:
— Для него это был тяжелый период, так что я не сказать чтобы сильно удивился.
— Почему? Он устал от ухода за вашей матерью или...
Конрад вскинул глаза.
— Черт возьми, нет! Наоборот. Мама, пожалуй, была единственным человеком, которого он любил беззаветно. Он настаивал на том, чтобы ухаживать за ней самостоятельно. Для него это было делом чести. Обет, который они когда-то дали друг другу. «В горе и в радости», понимаете?
— «Единственный, кого любил беззаветно»... А как же вы? — Ассад слегка подался вперед.
— А что я?
— Разве он не любил беззаветно вас? Собственного сына?
Ассад невольно подумал об Альфи, оставшемся дома. И о дочерях, которых он не видел слишком много лет. Он отдал бы всё на свете, лишь бы вернуть упущенное время, но раз это было невозможно, теперь он старался каждый день повторять детям, как сильно их любит. Даже в те дни, когда ссоры шли бесконечной чередой.
Конрад посмотрел на Ассада так, будто не до конца понял вопрос.
— У нас были сложные отношения. — Он опустил глаза. — Я думаю... Точнее, я знаю, что был для него разочарованием.
— Почему вы так решили? — Ассад мельком глянул на диктофон, проверяя, идет ли запись. Недолюбленный сын, затаивший обиду на отца? Не в первый раз в истории это приводило к убийствам и насилию.
— Я никогда не оправдывал его надежд. Он много лет руководил мальчишеским хором, но я пел далеко не так хорошо, как ему хотелось. В школе я учился хуже, чем он ожидал. Из-за меня у меня так и не появилось брата или сестры: во время моих родов у мамы возникли осложнения, и врачам пришлось удалить ей матку. Из-за таких вот пустяков, — Конрад натянуто улыбнулся. — В детстве мне частенько приходилось выслушивать упреки по этому поводу. Так что нет, я вряд ли был тем, кто пролил больше всех слез на его похоронах.
Хорстен принялся нервно теребить манжету. Ассад заметил, что тот грызет ногти.
— По иронии судьбы я пошел в точности по его стопам. Я имею в виду музыку, — Конрад поднял глаза. — Несколько месяцев назад меня назначили руководителем того самого мальчишеского хора. Это наполняет мою жизнь глубоким смыслом.
— Вы упомянули, что для вашего отца это были тяжелые времена?
— Да, незадолго до этого его уволили с должности председателя правления частной больницы «Харис». Это его подкосило. Он чувствовал, что на него повесили вину за череду скандалов в клинике.
— Что за скандалы?
— «Скандалы» — это словечко прессы, — Конрад изобразил кавычки в воздухе. — Скорее, речь шла о досадных инцидентах. Неудачная операция, неудовлетворительные результаты терапии. В таком духе. Будучи председателем правления, отец не имел отношения к конкретным врачебным ошибкам, но владельцам нужно было продемонстрировать жесткие меры, и его сделали козлом отпущения. — Лицо Конрада исказилось в горькой гримасе. — Я знаю, что ему было безумно стыдно. Но я никогда не думал, что он дойдет до отчаяния и решится причинить вред себе и маме. Я научился с этим жить. Но простить...
— Простить самоубийство?
— То, что он пытался убить маму. — Конрад пожал плечами. — Священник на похоронах говорил, что отец сделал это из любви. Но разве это любовь — связать пожилую женщину по рукам и ногам и оставить умирать от удушья? Мог бы выбрать какой-нибудь более... гуманный способ.
— Вы уверены, что это было самоубийство?
Конрад изумленно воззрился на него.
— Но ведь это были ваши выводы. Полиции.
— Но он оставил что-нибудь, подтверждающее это намерение? Предсмертную записку?
— Нет, отец не отличался сентиментальностью. Единственное, что... — Конрад принялся водить пальцем по краю манжеты сорочки.
— Да?
— Отец был крайне педантичным человеком. Для него было делом чести держать дела в идеальном порядке. Поэтому меня удивило, что он не подготовился. Ну, знаете — не освободил холодильник, не оплатил счета, не отменил подписку на газеты, не обновил завещание. На кухонном столе лежала неоткрытая пачка ванильного печенья, купленная в тот же день. А ведь он был невероятно экономен.
— И почему он просто не лег рядом с вашей матерью, чтобы умерить вместе? Как вы думаете, их кто-то мог прервать?
Конрад поднял глаза. Похоже, эта мысль никогда раньше не приходила ему в голову.
— Я действительно не знаю. Может, не выдержал зрелища ее смерти. Может, запаниковал. — Руки сына задрожали сильнее.
— Из дома ваших родителей что-нибудь пропало, Конрад?
— Нет... Как я и говорил тогда полиции, следов взлома не обнаружили. Мамины украшения и столовое серебро лежали на своих местах.
— Конрад, это вы убили своего отца?
— Что?! — Конрад округлил глаза.
Ассад прекрасно понимал, какой шок испытывают люди, когда человек с его добродушной внешностью плюшевого мишки внезапно задает столь леденящие кровь вопросы.
— У нас есть основания полагать, что десятого ноября девятнадцатого года в доме ваших родителей находился кто-то еще, — пояснил он.
Дверь распахнулась от пинка обутой в ботинок ноги, и в комнату вошла Хелена, искусно балансируя тремя чашками кофе. Поставив их на стол, она извлекла из кармана куртки десяток пакетиков сахара, половину бросила Ассаду и бесцеремонно уселась на кушетку рядом с Конрадом.
— Что я пропустила? — поинтересовалась она.
— Мы как раз подошли к самому важному, Хелена, — тихо произнес Ассад, рассчитывая, что напарница поймет намек, выйдет в коридор и позволит ему закончить допрос.
— Ах, très bien (прелестно), — отозвалась она вместо этого, откинулась на спинку кушетки и принялась рвать один пакетик с сахаром за другим.
Ассад вздохнул.
— Конрад, в наше распоряжение попала аудиозапись, которая, как мы полагаем, является звонком вашей матери в службу спасения.
— Моей матери? Да она вообще не умеет пользоваться телефоном.
— Весной девятнадцатого года вашим родителям выдали так называемую брошь для больных деменцией в рамках муниципального пилотного проекта. Это устройство могло...
— Да-да, я помню. Отец рассказывал о ней. Ну и что с ней? — Конрад раздраженно отмахнулся.
— Согласно фотографиям из материалов дела, брошь была на ней в тот вечер, когда ее нашли в подвале. Послушайте вот это. — Он нажал кнопку воспроизведения на своем телефоне и прибавил громкость. — Вы узнаете эти голоса?
Конрад слушал, и на его лице проступал всё более глубокий ужас.
— Это моя мама напевает. И голос отца на заднем плане зовет на помощь, кажется... Какая гадость. Когда это было записано?
— В тот самый день, — сухо вставила Хелена.
— На броши достаточно было одного нажатия для вызова. Возможно, она случайно активировала сигнал тревоги, — пояснил Ассад.
— В тот день? Но почему никто не приехал?
— Звонок поступил на автоответчик, за которым никто не следил. Куратора проекта к тому моменту уволили.
— Какая чудовищная халатность, — вставила Хелена (из-за акцента Конраду послышалось другое).
— Халат? — Конрад Хорстен непонимающе посмотрел на Хелену.
— Пренебрежение обязанностями. Глупость, которую совершили в муниципалитете, — поспешил объяснить Ассад.
— Халатность? — Конрад обхватил голову руками. — Моя мать чуть не погибла из-за чьей-то халатности?
— Как вы сами слышите, Конрад, в тот день после полудня в доме ваших родителей действительно находился посторонний мужчина, — сказал Ассад.
— Но... — Было видно, как у Конрада Хорстена рушится привычная картина мира. — То есть вы хотите сказать, что на них напали... что кто-то убил... — Он не мог заставить себя произнести эти страшные слова.
— Да. Всё указывает на то, что на ваших родителей напали в их собственном доме. Иными словами, мы отрабатываем версию об убийстве вашего отца и покушении на убийство вашей матери, а не версию о расширенном самоубийстве, к которой полиция тогда пришла trop vite (слишком быстро), — заявила Хелена с такой ледяной уверенностью, что Ассад невольно посмотрел на нее. Она, конечно, была притягательной женщиной, но если не научится держать язык за зубами во время его допросов, ее пребывание в отделе «Q» закончится trop vite (слишком быстро) под фанфары.
— Мужчина на записи говорит «заткнись»... Вы узнаете этот голос? — спросил он у Конрада, который жестом попросил запустить аудиофайл еще раз.
Тот слушал, зажав голову руками.
— Нет, — наконец произнес он. — Совершенно незнакомый голос.
— А его слова? «Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься». Что это может означать? Кого, по-вашему, подвел ваш отец?
— Я правда не знаю, — ответил Конрад. Он поднял покрасневшие глаза. — Мой отец всю жизнь занимал руководящие посты. Он отвечал за маму. За меня. Разумеется, он совершал ошибки, но... из-за этого ведь не убивают.
Хелена поднялась на ноги:
— Люди убивают и за куда меньшие прегрешения. Что за мелодию напевает ваша мать?
Конрад растерянно повел плечом, словно этот вопрос показался ему неуместным или совершенно неважным:
— Это Моцарт, кажется. Любимый композитор мамы.
— Какое произведение? — не уступала Хелена.
— Похоже на Laudate Dominum — самую известную часть хорового произведения 1780 года[33]. Сольную партию там часто исполняет мальчик-сопрано.
— Ага, — протянула Хелена. — Для вашей матери это произведение имеет особое значение? С этой музыкой связаны какие-то конкретные воспоминания?
Конрад наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях и судорожно задышал, издавая звуки, похожие на то, как шумно прихлебывают очень горячий чай. Ассад понял, что мужчина плачет.
— Думаю, это напоминает ей обо мне, — наконец выговорил он. — Мальчишкой я репетировал эту вещь без конца, изо дня в день. Но отец так и не доверил мне соло. Ни единого разу.
Якоб
Даже спустя столько лет одного лишь вступления хватало, чтобы у него на руках пробежали мурашки.
Дома он слушал это произведение, должно быть, тысячи раз — он узнал бы его первые тихие звуки даже во сне. За ними следовали драматичные взмахи смычков и грохот литавр. На этих мощных аккордах у него всегда замирало сердце; он закрывал глаза и пел.
— Va, pensiero, sull’ali dorate... (Лети, мысль, на золотых крыльях)
Якоб удовлетворенно вздохнул. Он прекрасно понимал, как нужно выстраивать сложнейший текст хора пленных иудеев. Наверное, он был одним из немногих в зале, кто это знал.
Когда он пришел и огляделся, другие участники этого прославленного хора его разочаровали. В глазах Якоба все они были обычными любителями. Он готов был поспорить, что многие из них использовали эту глупую детскую фразу «я хожу на хор». Но для Якоба пение не было кружком по интересам. Оно было всей его жизнью.
Это могло прозвучать как банальный штамп из объявлений о знакомстве или некрологов, но разве не был он единственным в этом зале, кто знал текст Va, pensiero наизусть? Разве не был он единственным, кто еще в детстве самостоятельно выучил итальянский язык только ради того, чтобы понимать либретто[34] великих опер?
Он на мгновение приоткрыл глаза и заметил, что дирижер смотрит на него с некоторым недоумением. Тогда Якоб перехватил папку с нотами, чтобы восстановить концентрацию. Папка была в потрепанной пластиковой обложке дурного качества, и она ему не нравилась. Запущенные вещи всегда выглядели жалко и дешево, напоминая ему об отцовских руках. Годы работы в гранитном карьере наложили свой отпечаток на ладони отца — держать их было всё равно что хвататься за колотые сухие дрова. Особенно зимой кожа на них трескалась и кровоточила, а мизинец на правой руке начисто оторвало во время взрывных работ в 1979 году.
Якоб ненавидел всё, что олицетворяли эти руки: тяжелый физический труд мужчин, которые возвращались домой со сломанными спинами и засыпали перед телевизором. Это были руки, никогда не открывавшие книг. Руки, созданные скорее для побоев, нежели для ласки. Внезапные зуботычины, которые могли прилететь от этих ладоней в любой момент, научили его быть невидимым. Сидеть тихо в своей комнате за запертой дверью, слушать радиопередачу «Клуб любителей грампластинок» и молить бога, чтобы у него никогда не было таких рук, как у всех мужчин в его роду.
Дед Якоба колол и таскал камни в карьере, пока спина и легкие не свели его в могилу. Его отец выслужился до более престижной должности взрывника. Представитель третьего поколения, старший брат Якоба, устроился на работу в карьер, едва окончив девятый класс, и за пару месяцев его детские руки превратились в грубые, покрытые мозолями клешни. Средний брат спал и видел, когда настанет его черед. Он во все глаза слушал рассказы отца за ужином о взрывчатке и не упускал ни одной возможности съездить на велике к карьеру, когда там намечался взрыв. Там он стоял с горящим взором и подражал звукам взрывов — Якобу это казалось верхом дебильности.
Он помнил день, когда мать вернулась с родительского собрания. Классная руководительница Якоба считала, что младший сын подает большие надежды, умен и со временем вполне сможет поступить в гимназию и получить высшее образование. Но отец встретил похвалу учительницы хмурой гримасой.
— В нашей семье все работают в карьере. Разве этого мало? — отрезал он.
Мать лишь молча заламывала руки, и, не дождавшись ответа, отец подытожил:
— Выпендрежники хреновы, возомнили себя лучше других.
В тот день Якоб понял, что его будущее уже предопределено, и вырваться из этой колеи можно, только если навсегда уехать с острова. Он осознал, что есть «они» и «мы», и «они» — это те, кто читает книги, ходит по выставкам, сидит в офисах со своими нежными женскими ручками и слушает ту слащавую музыку, которую так любил Якоб.
— Да эти придурки вообще должны нам в ноги кланяться, — заявлявал иногда отец, ведь гранит для Кристиансборга, Национального банка и заводов «Карлсберг» поставлялся именно из их карьера. А значит, по его словам, «в Дании не было бы ни политиков, ни денег, ни пива, если бы не работяги вроде нас».
Старшие братья Якоба были такими же твердолобыми и коренастыми, как отец. Широкоплечие, с короткими шеями и практически одинаковыми лицами. У всех троих были маленькие, близко посаженные глаза, широкий нос и соломенные волосы, торчащие во все стороны.
И тут родился Якоб. Поздний ребенок в семье. Его волосы были каштановыми и завивались, когда намокали. Глаза у него были такими же светло-голубыми, как у братьев, но если те выглядели простодушными и оттого безобидными, то близко посаженные глаза Якоба придавали его лицу вечно недоверчивое выражение. Крысиная мордочка — люди инстинктивно сторонились его. Он рос хрупким, ел мало, терпеть не мог панированные котлеты и горы картошки, которые тоннами поглощали отец и братья. На их фоне Якоб казался узкогрудым недоростком.
Он был другим.
Это бросалось в глаза каждому, и в компании родителей быстро превратилось в дежурную шутку. Когда к ним приходили новые гости, кто-нибудь обязательно подолгу разглядывал Якоба, а потом заявлял:
— Гуннар, и в кого он у тебя такой уродился? Его точно почтальон делал, не иначе.
Тогда этот шутник похлопал отца по спине, и вся компания зашлась пошлым, понимающим хохотом.
Но Якобу было совсем не смешно. Он не понимал, почему отец смеется вместе со всеми. Он не понимал, почему тот ни разу не оборвал остряка простым ответом: «Конечно, он мой сын!».
Он отчаяно жаждал отцовской любви. Ему не нужны были объятия или поцелуи в макушку — он бы с радостью удовольствовался обычным тяжелым хлопком по спине, какие получали братья. Или крепким рукопожатием, какое доставалось соседям по праздникам. Но он просто не понимал, как заслужить такое отношение.
На сорокалетие отца он решил сделать ему особенный подарок. В тот день от нервного напряжения он не смог проглотить ни крошки. Он просидел в саду до тех пор, пока со стола не убрали горячее. Затем вошел в гостиную, уставившись глазами в пол, постучал вилкой по бокалу и ощутил сладкий страх, когда разговоры за столом стихли и тридцать пять пар глаз уставились на него.
Первые ноты прозвучали неуверенно, но затем он закрыл глаза, забыл обо всем на свете и погрузился в музыку. Он слышал, как его высокий сопрано[35] заполняет комнату, ловил длинные гласные, расслабил челюсть и безупречно исполнил все шестнадцать строк песни «В лесной глубокой тишине»[36].
Затем низко поклонился.
Ему казалось, что он стоит вовсе не в прокуренной гостиной родительского дома на вытертом ковре, а на сцене огромного концертного зала, и публика ревет и кричит «браво!».
Но отец не крикнул «браво». Когда затих последний аккорд и гости захлопали, Гуннар Сольвиг сидел, откинувшись на спинку стула, сжимая в руке бокал пива, а его щеки покрылись неровными красными пятнами. Он выпрямился, откашлялся и указал на сына бокалом.
— Простите, люди добрые. У пацана явно какой-то сбой в механизме. Поет прямо как девка! — заорал он.
Якоб до сих пор помнил этот хохот. Даже будучи взрослым, он всё спорил сам с собой: были ли аплодисменты гостей в тот вечер громче их издевательского смеха? Это казалось безумно важным. Чтобы его хоть кто-то любил.
Но отец его не любил. Пытаться вымолить его любовь или уважение было бессмысленно — в ту самую секунду Якоб прочитал в его глазах глубокую неприязнь. Отец смотрел на своего семилетнего сына как на чужака.
* * *
Весенним днем год спустя Якоб вернулся из школы с приглашением на прослушивание в школу Лаврентия в Хиллерёде[37], а вместе с тем — и в хор мальчиков святого Лаврентия.
— Посмотри на них. Школа для хлюпиков и маменькиных сынков, — бросил отец, указав на принесенную Якобом брошюру с фотографиями причесанных мальчиков в белоснежных рубашках.
Якобу было всё равно. Дома он чувствовал себя лишним ртом, нежелательным гостем, и в ту секунду, когда глянцевый буклет оказался в его руках, он осознал: это то место, где он должен быть. Руководители хора приехали в Аллинге[38] в рамках своего ежегодного прослушивания по всей стране в поисках одаренных детей. И впервые в жизни Якоб во время пения не встретил в глазах слушателей ни недоумения, ни отвращения. Напротив. Когда он закончил петь, хормейстер положил руку ему на плечо. У него на глазах выступили слезы.
— Ты одарен богом, мальчик, ты это знаешь? — спросил он.
Якоб покачал головой — он этого совсем не знал.
— Сейчас я выйду к твоей матери и скажу, что после летних каникул ты переезжаешь на Зеландию.
Так всё и вышло. Мать, сидевшая в коридоре — в своих простецких серых туфлях без каблуков и бесформенной куртке она совсем не походила на других здешних матерей, — не посмела перечить авторитетному хормейстеру и лишь согласно кивнула.
Зато отец пришел в ярость и поинтересовался, не «придется ли им еще и приплачивать за то, чтобы они забрали это малолетнее дарование».
Платить не требовалось. Якобу предоставили стипендию, полностью покрывавшую все расходы, и нашли гостевую семью, готовую принять его недалеко от школы. Настоящая жизнь Якоба началась в тот августовский день 1988 года, когда он стоял перед дверями репетиционного зала школы святого Лаврентия вместе со своими новыми приемными родителями — Асгером и Лизе Риттер.
— Ты готов? — Асгер поправил ему воротничок рубашки.
Так всё и было. Распахнулись двустворчатые двери. Потоки солнечного света хлынули им навстречу, и в зале Якоб увидел самое прекрасное зрелище в своей жизни: стройные ряды круглолицых мальчиков, чьи рты были приоткрыты, а голоса звучали подобно ангельскому пению.
— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты, — прошептал сосед по парте, когда закончился его первый урок.
Мадс-Петер Ванг вообще не отличался многословием. Сдержанный паренек из Ютландии оказался далеко от дома и, в отличие от Якоба, ужасно тосковал по родным краям.
Через Ванга Якоб попал в компанию самых амбициозных мальчиков хора. Старшего звали просто по фамилии — Берг. На тыльной стороне левой ладони у него красовалась большая родинка в форме сердца — очень символично, учитывая, что его родители были кардиологами с частной практикой в Хеллерупе[39] и числились среди самых щедрых спонсоров школы. В столовой этот двенадцатилетний мальчишка держал приборы так, будто пользовался фамильным серебром. В его гардеробе было восемь рубашек поло от «Лакост» изысканных расцветок, а в школу его ежедневно привозила женщина, которую он именовал личным шофером, хотя на деле она, скорее всего, была обычной няней.
Томми был младше, ему было девять. Их отцы с Бергом когда-то учились вместе, и Берг опекал Томми, словно младшего брата. Но в отличие от богатой семьи Берга, дела у Томми дома шли с переменным успехом. Поговаривали, что бизнес его отца прогорал с завидной регулярностью каждые пять лет — его грандиозные замыслы и реальные возможности, мягко говоря, не совпадали. Поэтому Томми за свою недолгую жизнь успел повидать и сытые периоды, когда отец скупал путевки на курорты и мотоциклы, и черные дни, когда судебные приставы описывали имущество, а семья ютилась в крохотных съемных квартирах в ожидании новой бизнес-идеи отца.
Конрад обладал большим талантом к игре на скрипке, нежели к пению в хоре, и его голос был объективно самым слабым в их компании. Злые языки утверждали, что его вряд ли приняли бы в школу Лаврентия, не будь его отец здешним хормейстером. То, чего Конраду не доставало в плане способностей, он компенсировал упорным трудом, но никаких поблажек ему никогда не делали.
Их вообще никому не делали. Хормейстер руководил хором мальчиков школы Лаврентия десять лет и, по слухам, обменивался рождественскими открытками с самой королевой и с Мэрском Мак-Кинни Мёллер[40]. Методы его воспитания уходили корнями в худшие традиции старой консервативной школы, и когда новички попадали в хор, они редко видели его мягкую сторону. Любую неподготовленность к занятиям он воспринимал как личное оскорбление и никогда не упускал случая прилюдно устроить выбранному мальчику разнос на глазах у сверстников.
Такое обращение могло сломать любого ребенка. Но только не Якоба. Он словно заново родился, воспрянул духом. С тех самых пор его единственным спасением стал хор. Все барьеры рухнули.
— Я никогда не слышал, чтобы кто-то пел так красиво, как ты.
Так говорили о нем все вокруг.
— Прошу всех обратить внимание на меня!
Якоб открыл глаза. Музыка резко смолкла.
— Что-то идет не так. Я слышу фальшивую ноту, она режет мне слух, — дирижер раздраженным движением головы откинул челку назад. Якоб украдкой огляделся по сторонам, пытась вычислить этого безнадежного хориста. Такой обычно стоял в неглаженой рубашке и с вялой осанкой — дирижер должен был быстро поставить его на место.
— Ты, там! — дирижер указал прямо на него.
— Простите? — Якоб откашлялся.
— Отойди назад, — дирижер указал на место в глубине зала. — Ты стоишь не там. Твой голос совершенно не тянет высокие ноты.
Якоб огляделся, не уверенный, к нему ли обращается дирижер или к стоящим позади мужчинам. Это наверняка был кто-то из бубнил в последнем ряду. Из тех безголосых пассажиров, которые плетутся в хвосте, слабейших звеньев хора.
— Вы имеете в виду их? — он осторожно указал пальцем через собственное плечо.
— Нет, тебя! Твой голос постоянно плавает на полтона вверх-вниз. Ты совершенно не контролируешь интонацию... — Дирижер вздохнул. — Попробуй встать к басам, может, хоть там будешь попадать в ноты. — Он указал на мужчину слева от Якоба: — Йеппе, иди вперед. Давай... Попробуем еще раз, сначала.
Руководитель хора взмахнул руками. Va, pensiero зазвучала вновь, а Якоб стоял в растерянности, чувствуя, как взгляды остальных певцов прикованы к нему. Они высокомерно пялились на него, пряча злорадные улыбки за папками с нотами. Он уже знал, что после репетиции они будут шушукаться за его спиной в своих мелких интриганских группках. Станут обсуждать, как этот новенький заявился на первую репетицию с таким важным видом, будто он сам Паваротти[41], а на поверку оказалось, что поет он из рук вон плохо, ха-ха!
Внезапно нахлынули воспоминания. Мучительная боль в горле, сковывающий ледяной холод и полная уверенность в том, что он сейчас умрет...
Ему нужно было бежать.
Он схватился руками за шею, массируя кадык, чтобы унять подступающее удушье, и бросился прочь, продираясь сквозь тесные ряды мужчин. Но никто не уступал дорогу — ему приходилось буквально пробивать себе путь через стену из враждебной плоти. Их рты казались огромными и уродливо искривленными, брызги их слюны долетали до его лица, а их пение громом отдавалось у него в мозгу, пока он наконец не вылетел наружу и дверь с глухим стуком не захлопнулась за его спиной.
Он ошеломленно уставился на закрытую дверь. После столь успешного дня он ожидал избавления. Думал, что спазм, сковавший его голос, исчезнет, и он запоет как прежде.
Он вытащил из кармана телефон и открыл папку со старыми фотографиями. Эти снимки были его единственным оружием, всем, что у него осталось.
За дверью снова зазвучал хор Va, pensiero. Это было чудовищно несправедливо: он стоял здесь, в коридоре, а не в самом центре мужского хора, ведь Va, pensiero по праву была его песней. Он сам был подобен рабам из этого хора — беззащитной жертвой самозваных палачей. А с палачами можно сделать лишь одно, если хочешь вернуть себе свободу.
Они отобрали у него всё. Значит, он отнимет всё у них. У каждого по очереди.
Томми
С той ночи прошло уже больше десяти лет, и поскольку при задержании прибор показал 1,3 промилле, Томми должен был помнить лишь смутные, нечеткие обрывки.
Но он помнил всё.
Он помнил, как брел по темному шоссе с безумно дорогой дорожной сумкой в руке. Помнил дождь — пугающе тихий и одновременно пугающе громкий, он стучал по асфальту, журчал в мокрых полях, шелестел в опавшей листве на опушке леса. Помнил свое отчаянное всхлипывание, когда вернулся к трактиру, но не смог найти машину. Он искал и искал — возможно, прошло всего минуты две или три, пока фары не мигнули где-то в темноте, но ему показалось, что минули часы. Он до сих пор просыпался посреди ночи в холодном поту, заново переживая ощущение того, каким холодным и насквозь промокшим был его пиджак, когда он наконец забрался в салон и сел за руль.
Он помнил, как бешено колотилось сердце под ремнем безопасности, когда он выезжал на дорогу. Как ничего не было видно в темноте, хотя дворники истерично молотили по лобовому стеклу. Помнил облегчение, когда наконец нашёл выезд на шоссе и прибавил газу на разгонной полосе.
Машин на трассе почти не было — обычная будничная ночь. «Ауди» быстро пожирала тридцать с лишним километров, отделявших его от Копенгагена, но мысль о том, что он скоро будет дома, не спасала от нарастающего удушья. Казалось, галстук затянут слишком туго. Он принялся судорожно рвать воротник сорочки, но обнаружил, что галстука на шее нет.
Прошло несколько секунд — алкоголь сильно затуманил мозг, — прежде чем до него дошел очевидный факт: галстук пропал. Золотисто-коричневый шелковый галстук от «Феррагамо», подаренный женой по случаю его назначения министром, бесследно исчез.
Он лихорадочно хлопал себя по карманам, шарил по полу машины и в дорожной сумке, пока автомобиль вилял из стороны в сторону. Какая-то машина в соседнем ряду затяжно и злобно просигналила ему, но он этого почти не заметил. Ему нужно было найти галстук!
Он подумывал развернуться. Может, снял его в туалете? Или у барной стойки? Но в любом случае он бы засунул его в карман. А может, просто ослабил узел, и галстук соскользнул? Но где? Теперь он мог быть где угодно. В трактире, на обочине дороги, в ее машине...
Именно в этот момент он заметил сзади полицейскую машину. Капли дождя на заднем стекле преломляли свет мигалок, и в зеркале заднего вида ему чудился не один патруль, а целая армия преследователей — сотня против одного. Он понимал: если сейчас остановится, его привычной жизни придет конец.
И он вдавил педаль газа в пол.
Томми почувствовал, как в кармане вибрирует телефон. Он резко выпрямился в кресле вагона и растерянно огляделся. За окном электрички было темно, в салоне пахло влажной шерстью. Сидевшая напротив пожилая дама внимательно разглядывала его — должно быть, узнала по телевизору.
Он вытащил телефон и глянул на экран. «Номер скрыт» — наверняка очередной журналист. Но он уже дал пять или шесть подробных интервью о том, «каково это — вернуться в Кристиансборг» и «какие уроки он извлек из своего падения». С него хватит. Выворачивать душу в седьмой раз, сидя в вагоне пригородной электрички, он точно не собирался.
Он вернул себе права еще пять лет назад, и в гараже их дома на Страннхёйвей стояли два электромобиля, но Катрин запретила ему ездить в Кристиансборг на машине.
— Избиратели еще не готовы увидеть тебя за рулем, — отрезала она.
И она, скорее всего, была права.
Он подхватал сумку, вышел на станции Ордруп и уже направлялся к своему припаркованному у платформы велосипеду, когда в кармане куртки снова зажужжало. Опять скрытый номер. Эти журналюги, черт бы их побрал, никогда не сдаются.
Он глубоко вздохнул и резко буркнул в трубку:
— Эккерт.
Нужно было сразу дать понять, что он не расположен к разговору, иначе от них вовек не отвяжешься.
Ответа не последовало. Но на том конце провода кто-то был. В трубке слышалось дыхание, и у Томми в животе зашевелилось нехорошее предчувствие. В первые месяцы после того инцидента они с Катрин получали массу анонимных звонков со скрытых номеров. Иногда это были дети, которые с гиканьем бросали трубку, но чаще в динамике не раздавалось ничего, кроме статического треска или тяжелого чужого дыхания.
— Алло? — Он раздраженно выкатил велосипед со стоянки. — Эккерт слушает.
— Это тот самый Эккерт, который вернулся? — Голос звучал странно. Кажется, его пропустили через какой-то исказитель.
— С кем я говорю?
— М-м-м... Да, с кем же ты говоришь? Может, со своей совестью?
Томми натянуто улыбнулся прохожему, миновавшему велосипедную стоянку. За последние дни он наслушался подобных выпадов. В основном они сыпались в соцсетях, бурливших спорами о том, достоин ли человек, севший пьяным за руль, заседать в парламенте. Но этот звонок был другим. Какое-то затаенное злорадство в голосе собеседника подсказало ему: нужно убираться со станции. Подальше от посторонних ушей.
— Совестью? — переспросил он.
В трубке повисла пауза.
— Ты ведь никогда не умел отвечать за свои поступки, правда, Томми?
Томми сглотнул. Его безмерно злило то, что слова незнакомца едва не довели его до слез. Ведь это было ложью! Он, черт возьми, ответил за всё. Он ушел из Кристиансборга и покинул министерский пост. Он прошел курс лечения. Он потерял практически всё и...
— И вот ты снова в парламенте, да? Как будто ничего не произошло. Вообще ничего. Абсолютно.
В манере речи этого человека было что-то странное, нараспев. «Он же просто душевнобольной», — подумал Томми. С такими бесполезно вступать в перепалку: никакие доводы не действуют ни на интернет-троллей, ни на безумцев. Он потянулся к экрану, чтобы сбросить вызов.
— Как думаешь, что сказала бы Мира, если бы увидела тебя сейчас? — раздалось в трубке.
Эти слова прозвучали как удар под дых. Ему мгновенно стало трудно дышать.
— Она снится тебе, Томми? Помнишь, как она смотрела на тебя? Смотрела, смотрела и смотрела, да? — Мужчина растягивал слова. — Этот мертвый взгляд может преследовать годами. Хотя она ведь не была мертва, когда ты бросил ее там. Правда, Томми? Она еще дышала, но тебе было плевать, верно? Она умирала в полном одиночестве.
Томми посмотрел на телефон, зажатый в дрожащей руке. Он не мог вымолвить ни слова. Откуда этот человек знает...
— Я знаю всё, что тогда произошло, — продолжил голос. Тон изменился, стал деловым. — И я хочу пять миллионов крон за то, чтобы маленький секрет Томми Эккерта не стал достоянием общественности.
Он сделал театральную паузу. Томми испуганно огляделся по сторонам. Казалось, шантажист видит его прямо сейчас, знает, что он парализован страхом, и откровенно наслаждается этим.
— Думаю, пресса будет в восторге, когда узнает правду о той ночи. Как считаешь, малыш Томми?
«Малыш Томми»? Странный выбор слов.
— Пять миллионов крон, Томми. У тебя есть время до следующей недели.
— Да я понятия не имею, о чем ты говоришь! У меня нет таких денег! Это безумие! — сорвался он на крик.
— На следующей неделе, Томми, я свяжусь с тобой снова.
— Стой... Подожди. Это шантаж! Ты хоть понимаешь, насколько серьезно полиция относится к угрозам в адрес народных избранников? — Томми выпрямился. Это должна быть шутка. Притом весьма неудачная. Но одновременно в его сознании распахнулись двери в те потайные комнаты, которые он запер много лет назад.
— Ищи деньги, Эккерт.
— Ты нихера не докажешь! — вырвалось у Томми, и он тут же пожалел об этом. Слова прозвучали как чистосердечное признание.
Короткий смешок на том конце провода дал понять, что собеседник считает его жалким. Связь оборвалась.
Томми с полминуты тупо смотрел на экран, сомневаясь, не привиделся ли ему этот разговор. Но тут пришло уведомление в WhatsApp. Затем еще одно. Два вложенных изображения от контакта по имени «Мира». От одного только этого имени у него потемнело в глазах.
Дрожащими пальцами он открыл вложения.
На первой фотографии была пара, поспешно идущая под дождем по гравийной парковке. Было темно; мужчина галантно снял пиджак и держал его над собой и женщиной, одетой в юбку до колен, белый вязаный свитер и тонкие шпильки. Лиц разглядеть было нельзя, но он сразу понял, что это он сам: из кармана пиджака свисал тот самый галстук, который он потерял в ту ночь.
На втором снимке был запечатлен его галстук, лежавший на какой-то старой садовой подушке. Шелковый галстук от «Феррагамо», когда-то такой красивый, переливчатый, золотисто-коричневый. Теперь он был испачкан темно-бурыми отпечатками пальцев, и Томми знал: это были следы его рук. И ее крови.
Роза
Роза остановилась у подножия лестницы и трижды глубоко вдохнула. До чего же нелепо — она совершенно растеряла форму. Обычная быстрая прогулка до стойки регистрации и обратно в подвал — а у нее уже перехватило дыхание.
Наверное, так и живется женщинам за сорок. Она знала, что годы, предшествующие климаксу, у многих сопровождаются учащенным сердцебиением, бессонницей, нерегулярным циклом и лишним весом, и в ее случае можно было поставить галочку напротив каждого пункта в этом списке. Самой ей было всего сорок три, но у ее матери менопауза наступила в сорок пять, а против генетики не попрешь. Но эта слабость и непредсказуемость бесконечных недомоганий безгранично раздражали Розу. Ей совершенно некогда было болеть. Конрад Хорстен только что сдал мобильный телефон своего отца на стойку регистрации Управления, и Роза намеревалась лично изучить его, прежде чем отправить специалистам в Эйбю[42].
По дороге к кабинету она прошла мимо старой камеры хранения вещдоков. Подавляющее большинство предметов по закрытым делам отправлялось на центральный склад полиции в Люнге, но кое-что всё еще оставалось в извилистых подвальных коридорах Управления. Антон, управлявший этой кладовой железной рукой, прислал сообщение, что папка с фотографиями по делу Хорстенов готова к выдаче.
— Чего ты так орешь? — отозвался Антон после того, как она позвала его раз пять. Он показался в конце коридора. — Я тут как раз возился с этой чертовой цифровизацией, теперь ведь всё нужно загонять в компьютер. Эх, будь я постарше, я бы уже давно протянул ноги в знак протеста, — проворчал он. С его белыми волосами и могильной бледностью Антон казался глубоким пенсионером всё то время, что Роза себя помнила, но на самом деле никто в Управлении не знал, сколько ему лет.
— Ну, наверное, вам недолго осталось, — брякнула Роза, мысленно отметив, что ее и без того скромные способности к вежливому трепу окончательно испарились. Климакс — это подарок, который никогда не перестает удивлять.
— Дело в том, Розочка-чернослив, что этот подвал вещдоков без меня просто загнется. Жду эту штуку обратно в течение месяца, иначе придется писать новый запрос. — Антон протянул ей коричневый бумажный пакет. Он оказался тяжелее, чем она ожидала.
Вернувшись в отдел «Q», она услышала голоса Хелены и Ассада, доносившиеся из кабинета француженки. Похоже, они всё еще спорили по поводу вчерашнего допроса. Хелена считала, что Конрад Хорстен что-то скрывает. Иначе с чего бы ему так взрываться из-за их попытки расспросить мать? Ассад же был убежден, что Хелена судит предвзято после того, как Конрад на нее накричал. По мнению Ассада, сын Йетте Хорстен хоть и вел себя враждебно, но ни в его ответах, ни в жестах не было ничего, что указывало бы на ложь.
— У него железобетонное алиби! — донесся голос Ассада. — Я звонил троим музыкантам, которые ужинали с ним в Ютландии в тот момент, когда ему позвонили.
Роза прикрыла дверь своего кабинета и включила телевизор, чтобы заглушить перепалку. На экране появился растрепанный ветром репортер: он стоял на пристани в Хиртсхальсе и рассказывал о рыболовецком траулере, который вчера затонул вместе со всем экипажем в результате взрыва на борту. Камера показала причал, а затем крупным планом выхватила две плачущие пожилые пары — судя по всему, родителей погибших. Официально причиной взрыва пока называли неисправность двигателя, но Роза ничуть не удивилась бы, окажись это хладнокровным мошенничеством со страховкой или попыткой скрыть контрабанду наркотиков. В любом случае, это было крупное дело, свалившееся на голову Гордону Тейлору почти сразу после вступления в должность.
Она вытряхнула содержимое пакета на стол. Там лежали зарядное устройство и старый айфон. Она перевернула телефон и посмотрела на камеру. Седьмой айфон. Легко разблокировать через Touch ID, приличная камера, но батарея вечно разряжается. Она поставила его на зарядку, а сама принялась просматривать фотографии из архива вещдоков.
С первого взгляда зацепиться было не за что. Угольный гриль в подвале — марки «Вебер», принадлежал самим супругам. Уголь взяли из мешка в сарае с инструментами, а спички, судя по более ранним показаниям Конрада, обычно хранились там же.
Комната, где обнаружили Йетте, выглядела типичной детской, заброшенной где-то в девяностых годах: на стенах плакаты с кумирами — Микаэлем Лаудрупом и Шинейд О’Коннор, за дверью — пыльный халат.
Роза включила настольную лампу, взяла лупу и принялась разглядывать снимки веревок, которыми ноги женщины были привязаны к спинке кровати. Самих веревок в архиве уже не было, но на фото они выглядели как обычный белый нейлоновый шнур для сушки белья, который нашли в самом доме.
Фотографии с озера Фуресё, где нашли Оле Хорстена, выглядели куда мрачнее. На первом снимке тело пожилого мужчины висело на крюке крана. Сначала его было трудно разглядеть, поскольку крюк крепился не к самому концу стрелы крана, а находился у ее основания.
На следующем фото тело лежало в расстегнутом пластиковом мешке для трупов. Роза приблизила лупу к глазам. На трупе не было следов крови или разложения, кожа казалась гладкой и бледной, но выражение лица было далеко не мирным. Эксперты засняли покойного с разных ракурсов, а на последних снимках в стопке приблизили камеру вплотную к лицу и груди; глаза мужчины были широко раскрыты и подернуты мутной серой пленкой.
Она вернулась к фотографии лодочного крана. Оле Хорстену на момент смерти было 76 лет. Неужели он действительно смог самостоятельно взобраться на кран, обвязать себя веревкой вокруг крюка и позволить весу собственного тела сделать всё остальное? Это было не исключено, но требовало неплохой физической формы и гибкости. Роза засомневалась, смогла бы она сама проделать такой трюк со своим нынешним телом, но, с другой стороны, никаких данных о физической немощи Оле Хорстена в деле не содержалось.
Из материалов следовало, что сначала было проведено внешнее медицинское обследование в госпитале Северной Зеландии в Хиллерёде. Судмедэксперт указал в заключении, что причиной смерти Оле Хорстена стала асфиксия в результате повешения, а характер смерти — самоубийство. Полиция проводить вскрытие не посчитала нужным, и тело сразу выдали родственникам.
Такая поспешность удивила Розу, ведь, согласно записям врача, на момент обнаружения тела у Оле Хорстена наблюдалось «выраженное трупное окоченение», а это состояние длится обычно всего пару суток. Значит, на момент обнаружения, 14 ноября 2019 года, Хорстен был мертв максимум два дня. Следовательно, он не поехал из своего дома на Эмрупгордсвей прямиком к озеру Фуресё и крану. По крайней мере, умер он не сразу. Если это было самоубийство, как решила полиция, почему он ждал двое суток? Раскаивался? И где он находился всё это время?
Она взяла крупный снимок головы и груди Оле Хорстена. Через лупу она разглядела классическую странгуляционную борозду, тянувшуюся по шее от уха до уха. Такой след образуется очень быстро и остается на теле покойного как свидетельство повешения. Но было кое-что еще. Роза потерла глаза и протерла лупу. Посмотрела снова, нахмурившись. Ей показалось, что по центру и сбоку на шее покойного виднеются крошечные красные пятна. Ничего подобного она раньше не видела, поэтому решила позвонить одному из судмедэкспертов, мнению которого доверяла больше всего.
Опытная Анне Хансон замолчала в трубке, когда Роза попросила ее оценить снимки по давно закрытому делу, но все же согласилась взглянуть на них прямо сейчас. Буквально через десять минут раздался ответный звонок.
— Это действительно выглядит довольно странно. Кажется, наш коллега слишком спешил и забыл проверить глаза на предмет точечных кровоизлияний, — сказала Хансон. — Не хочу выставлять его дураком, он три года как на пенсии. Да и в самом деле, насколько я понимаю, никаких других подозрительных обстоятельств тогда не выявили. — Судмедэксперт помедлила. — Но если бы это тело привезли ко мне, я бы настоятельно рекомендовала провести полноценное вскрытие.
— Потому что...?
— Потому что я не верю, что он повесился сам. Эти синяки на шее указывают на то, что смерть наступила в результате удушения руками.
— То есть ты хочешь сказать, что его... — Роза осеклась. Она незаметно для себя перешла на крик.
— Именно. Этот мужчина был уже мертв, когда его засунули в петлю на кране.
Роза едва успела положить трубку, как в дверь громко постучали. Ассад заглянул в кабинет, не дожидаясь ответа.
— Что случилось? Тебя слышно громче, чем минарет в пятницу.
— Я кое-что заметила на фотографиях тела Оле Хорстена. Кое-какие странности, поэтому позвонила Хансон...
— Его сыну? — из-за спины Ассада показалась Хелена.
— Да не «ханс сён» — его сыну, а Хансон! — пришел на выручку Ассад. — Это фамилия судмедэксперта.
— Которая является женщиной, да, и относится к деталям куда внимательнее, чем окружной врач в девятнадцатом году, — добавила Роза. — Я позвонила ей, потому что обнаружила под странгуляционной бороздой вот эти кровоизлияния. — Она указала на красные пятна на шее покойного Оле Хорстена. — По словам Хансон, это доказывает, что его задушили до того, как повесить на кран.
Ассад и Хелена потрясенно уставились на нее.
— То есть его убили, — продолжала Роза. — И это еще не всё. Он умер через пару дней после покушения на жизнь его жены. В девятнадцатом году полиция объяснила этот временной промежуток тем, что Оле Хорстен бродил где-то, мучаясь угрызениями совести или собираясь с духом перед самоубийством. Но теперь всё указывает на то, что в какой-то момент он повстречал своего убийцу.
— И это мог быть тот самый человек, чей голос мы слышим на записи? — Ассад почесал подбородок.
— Весьма здравая мысль, — кивнула Роза.
Хелена оторвала взгляд от снимков.
— Мы всё еще исходим из того, что Хорстены сами впустили этого человека? Значит, мы не можем исключать причастность сына ко всему этому. Он мог попросить какого-нибудь copain (приятеля) напасть на родителей в их доме, оставить мать умирать, а отца силой затолкать в машину. Мы ведь теперь знаем, что Конрад уже вернулся на Зеландию к тому моменту, когда мсье Хорстен был задушен.
Роза прикусила губу. Она всё еще не привыкла к этой француженке, ее раздражающе точным умозаключениям и непроизносимым буквам «х». В их подвале дела шли успешно только тогда, когда у каждого была своя роль, а Хелена сейчас уверенно вторгалась на территорию Розы.
— Исключать этого нельзя, — согласилась она. — Но ты ведь говорил, Ассад, что Конрад очень любит мать. Стал бы он связывать свою больную мать таким варварским способом?
— Уж точно не так сильно, — протянул Ассад.
— В любом случае, нам нужно вызвать его на повторный допрос, — Хелена выглядела так, словно уже предвкушала новую встречу.
— А как же машина Оле, которую нашли у озера? На ней ведь так и не искали следы. ДНК, волосы, отпечатки и прочее, — вставил Ассад.
— Отличная мысль, Ассад. — Роза вошла в базу данных транспортного регистра, где отображалась вся история автомобиля. Супруги купили эту «Вольво» новой в 2012 году.
— Вижу, что примерно через полгода после смерти Оле Хорстена машина была продана автодилеру в Ютландии, — сказала она. — Быстрый поиск в гугле показывает, что автосалон в Галтене рекламирует себя под лозунгом: «Мы превращаем старые корыта в благоухающие кареты».
Ассад захихикал, но осекся под неодобрительными взглядами обеих женщин.
— У этих ютландцев такое же чувство юмора, как у арабов, — развел он руками.
— Химчистка салона, дезинфекция, освежители... Боже мой. — Роза нашла на сайте отлично смонтированное видео, в котором пухлый торговец демонстрировал, насколько тщательно отмываются машины перед продажей. — Из этого автомобиля мы уже ничего не выжмем.
— Черт подери, — выругалась Хелена.
— Я забрала телефон покойного. — Роза подняла аппарат со стола, но экран оставался темным. Она поправила провод. Телефон издал короткий писк, на секунду показал индикатор зарядки и снова погас. — Проклятье. Зарядка сломалась. У вас есть кабель такого же типа?
Ассад и Хелена покачали головами.
— Придется сходить купить новый. Но послушай, Ассад, думаю, пора ввести Терье в курс дела и сказать, что мы ковыряем старый «глухарь». Разумеется, без подробностей, не раскрывая источник и не упоминая участие Карла.
— Но мы же должны... — начала было Хелена, но ее прервал треск полицейской рации, стоявшей на столе Розы.
— «П-11», «П-11», мы прибыли по сообщению о подозрительном происшествии на площади Санкт-Кьельдс на внешнем Эстербро. У нас один труп в помещении «ТаТо», крупной пекарни у перекрестка с круговым движением. Женщина. Огнестрельное ранение в голову. «Отель-11», прием.
— «П-11»? — переспросила Хелена.
— Тсс! — раздраженно шикнула Роза.
— Одиннадцатый полицейский округ, полиция Копенгагена, — шепнул Ассад.
— «Отель-11», вас понял. Отойдите назад и начинайте вести журнал прибытия на место. Мы срочно вызываем «Лиму». «П-11», конец связи, — донеслось из динамика.
— «Отель-11» — это патруль с собаками, «Лима» — руководитель оперативной группы, — вполголоса пояснил Ассад.
— Ладно-ладно, не нужно разжевывать мне каждую букву, — так же тихо прошептала в ответ Хелена.
— Какую букву? — не понял Ассад.
Но испепеляющий взгляд Розы заставил его замолчать.
— Ну и чего вы ждете? — Роза перевела взгляд с Ассада на Хелену. — Перехватите Терье по дороге на это место происшествия. Чем больше он будет занят свежим убийством, тем спокойнее мы сможем работать здесь. Давайте, живо, одна нога здесь, другая там!
Линетт
Рабочий день только закончился, а пережитые за сегодня унижения стояли у Линетт в горле, словно непереваренная пища. Она то и дело сглатывала слюну, пока вела машину привычным кружным путем через «мостовые» кварталы Бро, но ощущение комка прямо за язычком не проходило. Чувство было такое, будто она вот-вот расплачется, только еще хуже.
К Счастью, вскоре она доехала до «ТаТо». Ее любимая кондитерская. Ей нужно было срочно что-нибудь съесть. Всё из-за уровня сахара в крови: спустя час после последнего перекуса на работе он резко упал, и ей стало плохо. Сердце бешено колотилось, у корней волос проступили капельки пота, а руки дрожали так, что она едва узнавала собственное тело. Она словно перестала быть в ладах с той оболочкой, в которой ей приходилось жить.
Возможно, виной тому были многочисленные диеты, на которых она сидела всю жизнь. Суповая диета, детокс, голодание, противовоспалительное питание, кето, низкоуглеводная, высокожировая... Чего она только не пробовала, но единственным долгосрочным результатом стал измученный стрессом и сбитый с толку организм. И сейчас он буквально требовал сахара.
Хотелось верить, что причина действительно в этом. Часто ее охватывал липкий страх: вдруг она больна? Чем-то серьезным. Например, раком. Или грыжей пищевода. Может, у нее язва желудка или рассеянный склероз. Вдруг она умирает прямо в эту самую секунду?
Она чувствовала себя такой одинокой наедине с этими мыслями. Перу надоело слушать ее жалобы, да и на работе ему не могли бесконечно давать отгулы, чтобы он возил ее по узким специалистам всей столичной области лишь ради того, чтобы в очередной раз услышать: она абсолютно здорова, не считая сильно завышенного ИМТ. А с этим, как он недавно заявил, «выход один: меньше жрать и больше двигаться».
Линетт часто заморгала, прогоняя подступающие слезы. Зачем он так говорит? Разве они не должны поддерживать друг друга после двадцати трех лет брака?
В последние годы она всё чаще ловила себя на мысли, что он, возможно, мечтает совсем о другой жизни. Детей у них так и не появилось, и она с этим смирилась, но Перу было пятьдесят три, он оставался стройным и выглядел почти по-юношески. Ему было еще не поздно найти вариант помоложе и завести детей, которых он так страстно желал.
Может, он действительно хочет от нее избавиться? Вдруг, думала она теперь, для них обоих было бы лучше, если бы она умерла от одной из тех недиагностированных болезней, что бушевали в ее теле? Тогда она оказалась бы в каком-то смысле права, а он обрел бы покой. Свободу начать новую, более красивую жизнь, где ему не придется созерцать, как ее широкие, точно палуба корабля, бедра покачиваются при ходьбе по гостиной. Наблюдать лунный ландшафт целлюлита на ее ягодицах и бедрах. Может...
— Хватит, Линетт! — прикрикнула она на себя и свернула на свое любимое парковочное место возле «ТаТо».
Всё этот чертов сахар в крови. Ее мысли становились мрачными и путаными, наползали друг на друга, точно лава, выжигая всё на своем пути.
Она вздрогнула от резкого стука в стекло. Полицейский в форме жестом велел ей опустить окно.
— Вам придется уехать. Мы оцепляем этот район. Поступил вызов из кондитерской вон там, это займет какое-то время, — полицейский махнул рукой через плечо. Действительно, у тротуара перед «ТаТо» стояли несколько патрульных машин.
— Вызов? А что случилось? — Линетт искренне надеялась, что милая женщина за прилавком «ТаТо» не стала жертвой ограбления.
— К сожалению, не могу сообщить подробности, но посторонним здесь находиться нельзя. Уезжайте. Прямо сейчас. — Полицейский пару раз похлопал ладонью по крыше машины, и Линетт не оставалось ничего другого, кроме как повернуть ключ в замке зажигания и вырулить с парковки.
В голове не было ни одной ясной мысли. Где ей теперь раздобыть хоть что-нибудь от этой раскалывающейся головы?
Ее взгляд панически скользил по зданиям за окном автомобиля. Она облегченно вздохнула, когда перед Люнгбювейен показалась заправка «Shell». Она свернула туда, вышла из машины и, нацепив на лицо дежурную улыбку, вошла через раздвижные стеклянные двери в магазин. Своего рода маска нормальности, под которой она пряталась, выискивая глазами то, что могло бы удовлетворить ее голод.
Она наклонилась к стойке с прессой и выбрала журнал с кроссвордами. Это всегда было ее «покупкой-алиби» в киосках — противовесом всему тому вредному, что она собиралась заказать. Журнал с кроссвордами служил сигналом: она не дура, ее мозг отлично работает, несмотря на лишние складки на боках. «Надо же, она разгадывает кроссворды, причем сложные. Она не из тех, кто бездумно жует перед телевизором. Нет, она ищет интеллектуальную стимуляцию, должно быть, начитанная, с университетским дипломом». Именно такие мысли, по ее представлению, проносились в головах продавцов, когда она выкладывала на прилавок журнал с названиями вроде «Головоломка» или «Кроссворд для экспертов».
А потом она как бы невзначай, будто поддавшись спонтанному порыву, добавляла: «Ой, и дайте мне еще два марципановых пирожных» или «Надо же, три булочки с корицей по акции? Давайте тогда три».
Она подошла к кассе, мимоходом окинув быстрым взглядом витрину со свежей выпечкой, пирожными и сосисками, и положила журнал на прилавок.
— Что-нибудь еще? — У девушки за кассой были такие длинные нарощенные ресницы, что ей, похоже, стоило труда держать глаза открытыми.
— Ой, — Линетт сделала театральную паузу, будто до этого момента даже не допускала мысли, что на заправках продают что-то, кроме кроссвордов. — Пожалуй, возьму еще два студенческих пирожных.
Она улыбнулась кассирше. Та безучастно кивнула, взяла щипцы и подцепила лоснящееся пирожное с розовой глазурью, опустив его в бумажный пакет.
— Что-нибудь еще? — повторила она.
Линетт почувствовала, как к горлу подкатывает паника.
— Я просила два, — ее голос прозвучал как робкая мольба.
— Два чего?
Длинные ресницы девушки медленно захлопали.
— Ну, два пирожных.
Линетт почувствовала, как краснеет под взглядом юной кассирши. Глаза девушки взвешивали и оценивали ее — но не в килограммах и сантиметрах, нет, это была оценка ее морального облика: достойно ли это жирное тело пирожного? Да еще двух! Неужели у нее нет ни капли силы воли, чтобы сдержаться?
И Линетт должна была доказать, что у нее есть характер. Что под всеми этими слоями жира скрывается приличный человек.
— Мои муж и сын сейчас вовсю ковыряются дома, собирают новую кухню, и я решила, что они заслужили угощение, — защебетала она. — Боюсь, кто-то из них очень расстроится, если я привезу только одну штуку. — Она выдавила из себя кокетливый смешок и постаралась не обращать внимания на образовавшуюся справа очередь, которая заставляла ее нервничать.
Кассирша пожала плечами и щипцами отправила второе пирожное в пакет.
Когда Линетт дошла до машины, комок в горле почти душил ее. Еще до того как захлопнулась дверца, она поняла: ей нужно съесть эти пирожные. Оба. Прямо сейчас.
Она разломила первое пирожное пополам, засунула одну половинку в рот, и блаженное сочетание сладкой глазури, кисловатого малинового джема и насыщенной какао-массы заполнило рот. Комок в горле предсказуемо исчезал с каждым проглоченным куском. Сахар подействовал как инъекция антидепрессанта: кровь побежала быстрее, мысли прояснились, на мгновение она испытала абсолютное счастье. Но потом она опустила солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в зеркальце. В уголке губ розовой слюной застыла капля глазури. На верхней губе разноцветная кондитерская посыпка налипла, образовав нелепые клоунские усы, крошки от основы пирожного усыпали грудь. И этот двойной подбородок, который в таком ракурсе казался просто огромным...
От этого зрелища у нее перехватило дыхание. Стоит ли удивляться, что Пер больше ее не любит?
Она захлопнула козырек с такой яростью, которой сама от себя не ожидала. Она ударила по рулю, по держателю для телефона. С силой толкнула рычаг передач и зеркало заднего вида. Смахнула пакет с пирожными, на котором расплывались жирные пятна, на пол — бумажный кулек с сухим шорохом приземлился под ноги. И в ту же секунду пожалела об этом. Потребность в дозе сахара была сильнее чувства унижения. Она потянулась вниз, чтобы спасти пирожное — это неловкое движение приблизило ее лицо к журналу с кроссвордами, который она бросила на соседнее сиденье.
Объявление на задней стороне обложки заставило ее застыть.
«ПОХУДЕНИЕ — ЭТО ОДИНОЧЕСТВО!» — гласил крупный заголовок.
Под ним на фоне роскошного особняка позировал красивый мужчина в нежно-голубой рубашке поло, а текст ниже шрифтом помельче гласил: «Вы не одиноки! В частной клинике "Харис" мы вернем вам тело и жизнь, которых вы заслуживаете. Позвоните сегодня — и получите консультацию уже завтра».
Линетт выпрямилась на сиденье и вытерла лицо ладонью.
Еще до того как ее машина выехала с заправки, на ее звонок ответила приветливая женщина, и Линетт едва не разрыдалась. Это был первый человек за весь сегодняшний день, который заговорил с ней по-человечески.
Ассад
— Сделать ничего не удалось, — врач скорой помощи в ярко-желтой куртке со вздохом стянул медицинские перчатки. Он был молод, гладкокож — «наверное, совсем недавно стал отцом», подумал Ассад, из тех врачей, кого всё еще ранила бессмысленность чужой смерти.
— Женщина, примерно моя ровесница, — обратился врач к Терье Плоугу. — Два пулевых ранения в голову, смерть наступила мгновенно. Мы ничего не трогали, оставили ее для вас.
Ассад посмотрел в сторону пекарни «ТаТо» на перекрестке с круговым движением на площади Санкт-Кьельдс. Заведение располагалось довольно странно для такого сонного района, где кругом были лишь жилые дома, склад стройматериалов да пара супермаркетов. Тем не менее у «ТаТо», судя по всему, были большие амбиции: в зале кафе при пекарне насчитывалось не меньше сорока-пятидесяти мест. Это было одно из тех модных копенгагенских заведений, где запросто могли содрать пятьдесят крон за черный кофе и шестьдесят крон за булочку с сыром. Но аппетит у любителей кардамоновых плюшек и круассанов с шоколадным ганашем теперь поубавится — после того как прямо здесь средь бела дня застрелили женщину.
Хелена и Ассад перехватили взмыленного Терье на парковке за зданием следственного отдела на Тегльхольмен. Сообщение об убийстве женщины на Эстербро поступило всего двадцать минут назад, а от начальника убойного отдела всегда требовалось прибыть на место происшествия в числе первых.
— Садитесь в машину, поговорим по дороге, — бросил он им.
Разговора о деле Хорстенов, как и предсказывала Роза, толком не получилось. Ассад вообще сомневался, понял ли Терье, с какой стати им понадобилось ворошить давно закрытое дело о расширенном самоубийстве. Тем не менее на прямой вопрос, дает ли руководство добро на расследование, Терье кивнул, глядя в зеркало заднего вида. Хотя и очень рассеянно. Начальнику убойного отдела приходилось не только продираться сквозь вечерние пробки в час пик, но и постоянно отвечать на звонки и сообщения по рации.
Обстановка на внешнем Эстербро казалась хаотичной. Свидетелей толком не успели опросить. По словам первого прибывшего на место патруля, в момент выстрелов в кафе при пекарне было много посетителей, но большинство из них в панике разбежались, и теперь собрать их и зафиксировать показания было той еще морокой.
— Это твое первое место преступления? — спросил Терье Хелену, жестом приглашая ее и Ассада пройти под красно-белой оградительной лентой.
— В Дании? Да. — Хелена уверенным шагом поравнялась с Терье.
— Первый раз всегда может показаться довольно жутким, — заметил Ассад.
Хелена повернула голову и молча посмотрела на него.
Руководитель оперативной группы встретил их у входа в «ТаТо».
— Плоуг, — кивнул он. — Ты с подкреплением?
— Временным. Ассада ты знаешь. Хелена училась во Франции, она новичок в отделе «Q». Я решил ввести ее в курс дела и показать, как мы работаем на местах преступлений, раз уж представился случай. Ты не против?
— Конечно. — Руководитель группы сверился со своим блокнотом. — Коротко о ситуации: один из посетителей поднял тревогу в 15:55. Жертва в этот момент стояла за прилавком одна, свидетель видел, как она смотрела в телефон. Затем она отошла от кассы и зашла в подсобное помещение. Секунды спустя свидетель услышал два быстрых выстрела.
Терье заглянул в зал кафе. Посетители бежали, побросав куртки, открытые ноутбуки и недопитый кофе.
— Просторное заведение. Жертва ведь была здесь не одна?
— Нет, шестнадцатилетняя уборщица протирала столы. Она ничего не видела. Но в самой пекарне работали два человека — пекарь и его ученик. Оба уже дали предварительные показания. Ученик выносил мусор через черный ход и оставил дверь приоткрытой. Пекарь стоял у большого тестомеса, замешивал тесто для ржаного хлеба, когда через открытую дверь вошли двое мужчин в масках.
— Они ему что-нибудь сказали? — спросил Терье.
— Нет. По его словам, он даже среагировать не успел, как из торгового зала вышла сама владелица, Марье Баккер. И тогда один из нападавших без малейших колебаний наставил на нее оружие и выстрелил.
— Он больше ни на кого оружие не направлял?
— Нет. Целился только в нее.
Чистой воды ликвидация, подумал Ассад. Похоже на личные счеты. Наказание или месть.
— Ничего не взяли? Украшения, деньги из кассы? — уточнил Терье.
— Убийцы даже не заходили в торговый зал. Пекарь говорит, что они вошли, дважды выстрелили и скрылись тем же путем. Пробежали мимо ученика, который прятался за мусорным баком на заднем дворе. Куда они направились дальше, мы пока не знаем — со двора ведет несколько выходов. Я отправил двух кинологов с собаками взять след от черного хода. Возможно, они где-то затаились, — сообщил руководитель группы.
— А что известно о жертве? — спросил Терье.
— Имя: Марье Баккер. Владелица кондитерской. Возраст: 39 лет. Жила одна в отремонтированной мансарде на Нюгордсвей, буквально за углом. Детей нет. Две кошки. Говорят, ее очень любили и друзья, и сотрудники, и клиенты. Бизнес, по словам персонала, шел в гору, несмотря на тяжелые ковидные времена. По словам коллег, Баккер никогда не упоминала о навязчивых бывших ухажерах или чем-то подобном, но всё это мы, разумеется, проверим.
— А почему пекарня называется «ТаТо»? — вмешался Ассад.
Руководитель группы недоуменно уставился на него и заглянул в свои записи.
— Понятия не имею, — пожал он плечами. — А это важно?
— Taarten van Toen, — подала голос Хелена. — По-голландски это значит «Традиционные пироги». Марье Баккер была родом из Нидерландов. — Она пожала плечами под вопросительным взглядом Терье. — Я немного погуглила на заднем сиденье по дороге сюда.
— Голландка, вот как. Полезная деталь. — Терье снова повернулся к руководителю группы. — Что насчет стандартных процедур? Камеры видеонаблюдения, биллинг, проверка урн в округе?
— Всё уже в процессе. Мы ждем результатов первичного осмотра. Ты ведь наверняка захочешь поучаствовать лично, когда приедет Хансон?
Терье кивнул. Полчаса спустя он, Хелена и Ассад, облачившись в защитные комбинезоны, бахилы и маски, вошли в пекарню, где над телом погибшей уже склонилась судмедэксперт Анне Хансон.
В помещении пахло сладостью, специями и дрожжами — смесь кардамона, карамелизованного сахара и расстоявшегося теста, от которой у Ассада обычно текли слюнки. Но вид лежащей на полу мертвой женщины напрочь отбивал всякое желание стащить булочку с корицей с лотка с готовой выпечкой.
Одежда погибшей напомнила ему кухарок из сериала «Матадор»[43] — его когда-то заставили посмотреть в языковой школе в качестве домашнего задания. Широкобедрая женщина была обута в черные туфли на шнуровке, на ней было розовое платье и белый накрахмаленный фартук с оборками, говоривший об аккуратности и профессиональном подходе к делу. Кажется, вокруг тугого пучка ее волос была повязана сеточка с бумажным украшением, но разобрать сейчас ее цвет и форму было трудно. Голова женщины лежала в неровной луже темно-красной крови, лицо было повернуто вправо. Рот слегка приоткрыт. Жуткое зрелище, подумал Ассад и покосился на Хелену. Самому ему уже нестерпимо хотелось выйти на свежий октябрьский воздух, но Хелена и не думала отступать. Напротив, она подошла еще ближе к телу и присела на корточки, стараясь не мешать кропотливой работе Хансон.
Хансон в перчатках осторожно повернула голову погибшей и молча осмотрела ранения. Ассад насчитал два пулевых отверстия, что соответствовало показаниям свидетелей, хотя их могло быть и больше. Одна пуля вошла в лоб прямо над правым глазом, вторая — в щеку под левым глазом. Ассад поднял глаза к потолку, где лениво вращался вентилятор. Не нужно было быть врачом или сыщиком, чтобы понять: выжить после таких ранений невозможно. Убийцы, очевидно, знали это наверняка.
— Первичный осмотр тела на месте обнаружения, — наговорила судмедэксперт в диктофон. — Среда, 11 октября, время... — Она глянула на наручные часы. — 17:52. Характер смерти — убийство. Причиной смерти, предположительно, стали два сквозных пулевых ранения черепа с повреждением жизненно важных органов. Смерть наступила мгновенно. — Хансон прервала свой монотонный профессиональный монолог и несколько секунд изучала лицо женщины. — Оба входных отверстия расположены на лицевой части, выходные — на затылке. Вокруг одного из ранений обнаружены незначительные следы копоти и частицы пороха, что позволяет предположить: один выстрел был произведен в упор, второй — с расстояния.
Хелена посмотрела на Ассада. Над маской были видны только ее глаза, но она многозначительно приподняла свои брови. Должно быть, подумала о том же, о чем и он: эта женщина не была случайной жертвой. Убийцы шли целенаправленно за ней и двумя выстрелами — один из которых был сделан в упор — гарантировали себе ее смерть.
Но почему именно она, добропорядочная владелица пекарни? И откуда они знали, что она выйдет в подсобку именно в эту секунду?
Хансон поднялась и посмотрела на начальника убойного отдела:
— Организуете доставку в морг? Я провежу вскрытие завтра утром.
— Да, конечно. Можешь сказать, из какого оружия стреляли? — спросил Терье.
— Пока нет. Гильзы нашли? — Хансон перевела взгляд на руководителя опергруппы. Тот покачал головой.
— Ни одной. Эксперты тут буквально с лупой всё обшарили.
— Значит, скорее всего, револьвер? — Терье нахмурился. Все знали: отсутствие гильз на месте убийства обычно означало, что преступник стрелял из револьвера, гильзы от которого остаются в барабане, а не из пистолета, выбрасывающего их при выстреле. Это было чертовски досадно, ведь по стреляным гильзам можно идентифицировать оружие почти с той же точностью, что и человека по отпечаткам пальцев, а это железное доказательство для суда.
Хелена подняла руку:
— Но это мог быть и пистолет, если убийцы подобрали стреляные гильзы перед тем, как скрыться?
— В теории — да. Но судя по показаниям свидетелей, у них просто не было времени на уборку, — возразил Терье.
— Совершенно верно. Все очевидцы сходятся на том, что нападавшие действовали молниеносно. Они пробыли здесь от силы секунд восемь-десять, так что я тоже склоняюсь к револьверу, — подтвердил руководитель группы.
— Но... — Хелена оглядела заставленную техникой пекарню. — Не рановато ли утверждать это наверняка? Гильзы ведь могли куда-нибудь отлететь?
Руководитель группы посмотрел на нее усталым взглядом.
— Как я уже сказал: мы провели очень тщательный поиск. И когда я говорю «мы», я имею в виду опытных специалистов.
Ассад наблюдал за своей французской коллегой. Он восхищался ее бесстрашием, но оно же его и тревожило — ведь бесстрашие частенько граничит с высокомерием. Неужели она не понимает, что топчется по профессиональной гордости коллег с той же грацией, что и верблюд, наглотавшийся перебродившей воды?
— Никто пока не делает окончательных выводов, Хелена, — примирительно сказал Терье и жестом позвал руководителя группы к выходу. — Давай обсудим, что говорить прессе?
— Хелена, — негромко позвал Ассад, едва шеф скрылся из виду. — Ты бесишь людей. Можно проявить хоть немного скромности, если ты ни разу не вела дела об убийстве в этой стране. — Он терпеть не мог это слово — «скромность», а точнее его датский вариант ydmyghed который было невозможно выговорить, но сейчас это было самым точным определением того, чего ей не хватало.
Хелена посмотрела на него, ее брови сошлись на переносице над изумрудно-зелеными глазами.
— Я сказала, что это мое первое место преступления в Дании. Во Франции у меня их было семнадцать.
— Семнадцать? — Ассад попытался подыскать достойный ответ, но Хелена уже потеряла интерес к разговору.
Она подошла к ногам покойной, посмотрела на черный ход, затем оглядела всё помещение. Ассад видел, как она изучает взглядом плинтусы и потолочные балки, но затем, повинуясь какому-то порыву, Хелена подошла к огромному тестомесу в углу и заглянула внутрь.
Глаза над ее маской азартно блеснули.
— Vite (Скорее), пакет для вещдоков! — Она поманила Ассада рукой и указала пальцем внутрь.
Глубокая чаша тестомеса была заполнена серо-коричневым ржаным тестом, кисловато пахнущим пивом и мокрым зерном. Посреди этой липкой массы, прямо у гигантского крюка для вымешивания, поблескивало что-то круглое и металлическое. Любой полицейский без труда узнал бы этот предмет. Донце стреляной гильзы.
Якоб
Редактор положил руки на письменный стол, словно спринтер на старте. В его позе сквозила агрессия, совершенно не вязавшаяся с мягкими, снисходительными складками его лица.
— Я понимаю, что музыка — твоя страсть, Якоб, но в нашей редакции мы ориентируемся прежде всего на интересы читателей. И скажу тебе прямо: никто не просил твоих фичеров о классической музыке.
— Но... — Якоб сам услышал, как жалко и оправдывающе прозвучал его голос. — Наши читатели — люди образованные. Было бы странно, если бы никто из них не слушал классику.
Он сидел в низком кресле по другую сторону редакторского стола и чувствовал себя подозреваемым на допросе, хотя сам же и настоял на этой встрече.
Двенадцать лет он проработал в газете «Моргенависен». На бумаге он не был звездой, в отличие от ведущих колумнистов, которых приглашали на теледебаты, но за всё время службы он брал самые неудобные дежурства, по первому зову мотался по всей стране и вел темы, к которым никто больше не желал прикасаться. Месяц назад он набрался смелости и написал редактору. Он попросил... нет, потребовал перевести его в отдел культуры и отдать ему направление, для которого он был рожден: классическую музыку. В Дании вряд ли нашелся бы журналист, знающий эту тему лучше него, а поскольку Олаф Нюруп — коллега, занимавшийся этим направлением целую вечность, — лежал в больнице Биспебьерг с инсультом, вакансия сейчас была свободна.
— Знаешь что? — редактор приподнял брови. — За тридцать лет в этой сфере я хорошо изучил людей. Им нет дела до всей этой высокой культуры. Им подавай истории об инфляции, погоде и тех, кого они видели по телевизору.
Якоб поднялся, чтобы оказаться на одном уровне с редактором, но его ноги задрожали, словно под ними поплыла земля.
— О чем вообще речь, Якоб? — редактор скользнул взглядом по сжатым кулакам Якоба. — Ты переутомился? Хочешь сократить часы работы?
— Нет, я...
— Ради бога, ты можешь сменить отдел, но тогда тебе придется писать о том, что нравится публике, или о том, от чего у людей подгорает. Шоу «Свадьба вслепую»... или о Тейлор Свифт. Справишься?
— Но Олаф никогда так не пресмыкался перед читателями. Должен же быть...
— Олаф Нюруп — это личность, Якоб, — перебил его редактор. — Читатели любят его просто за то, что он Олаф. К тому же у него за плечами консерватория. А у тебя что есть? Кроме этой твоей странной привычки постоянно напевать под нос?
Якоб опустил глаза. Он и не знал, что другие это замечают. Тихое напевание было жизненной необходимостью, оно поддерживало связки в рабочем состоянии и служило невидимыми наушниками, делавшими окружающий мир хоть сколько-нибудь выносимым.
— Может, у тебя в прошлом карьера скрипача-виртуоза? — на губах редактора заиграла усмешка.
— Мальчиком я учился в школе Лаврентия. Меня считали самым талантливым сопрано (высоким певческим голосом) за всю историю школы.
Ухмылка редактора переросла в откровенный смех:
— Да ладно тебе, парень. Я в детстве едва не попал в сборную U11 (сборную до одиннадцати лет), но это, черт возьми, не делает меня спортивным журналистом.
— Я просто...
Редактор оборвал его тяжелым вздохом:
— Послушай, Якоб. Когда в нашей профессии доживаешь до определенных лет, нужно трезво оценить ситуацию и сказать себе: «Моего таланта хватило лишь на это. Такова моя жизнь». И чем ты, собственно, недоволен?
— Я... — начал было Якоб, но редактор взмахом руки велел ему замолчать.
— Твоя беда в характере, Якоб. Ты... — Редактор потер пальцы друг о друга, подбирая слова. — Ты как прямая линия на кардиографе. Пи-и-ип, понимаешь? Технически мертв. За те пять лет, что я здесь работаю, я постоянно вижу, как ты бродишь тут, словно зомби. Ни разу не улыбнешься, ни разу не разозлишься. Никаких друзей среди коллег. В профессиональном плане ты не безнадежен, этого не отнимешь, но, если честно, ты ведь и не незаменим, верно? В тебе нет азарта. Ты не приносишь нам новых подписчиков. — Он устало откинулся на спинку кресла.
— И то, как ты сейчас пытаешься прибрать к рукам место Олафа, пока человек лежит в реанимации и борется за жизнь, пожалуй, самое яркое проявление инициативы за всё время твоей работы у нас. — Он указал на дверь. — Закрой с той стороны.
Ручка выскользнула из влажной ладони Якоба, когда он притворил дверь редакторского кабинета. На секунду он замер у входа, чувствуя себя полностью раздавленным посреди этого шума, стука клавиш и сербанья кофе заполнивших зал коллег.
Гул их дружеского общения казался осязаемым и давящим, он обволакивал его, точно тяжелый спертый воздух. Тогда Якоб достал наушники и надел их. Короткое нажатие на правый амбушюр — и мягкие звуки струнных заиграли в ушах мотивом
«Lau-u-uuu-daa-te Do-oo-minum...», — звучало в наушниках, пока Якоб пробирался к своему месту у окна спиной к коллегам. Подумать только, когда-то он исполнял это соло (сольную партию).
Его голос тогда был подобен тренированному телу атлета. Сильный, гибкий и глубокий. Обычные люди понятия не имели, сколько усилий требует это «славьте Господа» от маленького мальчика. Нужно было обладать превосходной физической формой, чтобы хватало дыхания на музыкальные фразы длиной в четыре-пять тактов. Требовалось полностью контролировать голос, язык и мышцы гортани. Понимать латинский текст. Нужно было петь самой душой!
Он потер горло. Оно ныло еще со вчерашней репетиции в мужском хоре.
С годами он вернул способность говорить более-менее чисто. При желании он мог даже петь долго и громко, если заставлял себя, но тембр был уже не тот. Голос лишился былой гибкости и послушности, он больше не контролировал его полностью. К тому же за это приходилось расплачиваться в течение нескольких дней: першением в горле, привкусом крови во рту и голосом, который при обычном разговоре дрожал и срывался, будто он вот-вот расплачется.
Сколько унижений он перенес из-за своих наивных, глупых надежд на то, что его голос может стать прежним? А ведь когда-то он звучал так же прекрасно, как этот детский сопрано в его наушниках. Ничуть не хуже!
—
Одна репетиция, случившаяся через несколько месяцев после его поступления, стала среди учеников притчей во языцех. А началось всё с того, что хормейстер сел за рояль и велел им исполнить как раз
Спустя несколько тактов он убрал руки с клавиш.
— Стоп, стоп, стоп! — оборвал он их. — Что за рваное пение? Лучше вообще не дышите, чем так. — Он в упор посмотрел на самых маленьких мальчиков: — Придется послушать каждого по отдельности.
По рядам пробежал шепоток тревоги.
— Матисен, начни ты, — хормейстер указал на рыжего мальчика в первом ряду. Тот несмело запел. — Ты не знаешь партии. Следующий, — перебил его учитель и указал на соседа.
Второй мальчик не успел допеть и до слов
— Я не могу...
Хормейстер с силой грохнул кулаком по крышке рояля:
— Мне надоели ваши жалкие оправдания, почему вы не сделали домашнее задание. Кристиансен, вон из класса. — Он указал на дверь, и бледный мальчик вышел, прижимая ноты к груди.
— Томми, теперь ты, — учитель ткнул пальцем в сторону робкого паренька во втором ряду. — Подойди к роялю.
Томми застыл с полуоткрытым ртом.
— Быстро встань сюда и докажи, что знаешь текст. Живее. — Повелительный жест хормейстера заставил Томми медленно подняться со стула. Якобу казалось, что в наступившей гробовой тишине он слышит стук сердца товарища.
— Спину ровнее! Грудь вперед, давай. — Хормейстер взял первый аккорд, и Томми, запинаясь, выдавил из себя:
— Твой голос дрожит от неуверенности! — Он навис над Томми всей своей внушительной фигурой. — Послушайте меня, мальчики. Вы должны знать текст назубок. Петь уверенно! Своей халатностью вы позорите меня. Меня!
Никто из ребят не осмеливался поднять глаза.
— Томми! — Хормейстер снова повернулся к стоявшему у рояля мальчику. — Попробуем без музыки. Просто читай текст.
— Петь? — растерянно спросил Томми.
— Нет. Говори! Я хочу услышать, знаешь ли ты слова.
Якоб попытался поймать взгляд Томми. Он мог бы беззвучно подсказывать ему слова одними губами — устроить суфлерскую помощь с этой латинской тарабарщиной. Но Томми безучастно смотрел прямо перед собой.
—
— Ты даже первую строчку не в силах повторить? Какая прелесть. — Хормейстер повернулся к классу, театральным жестом разведя руками, словно артист варьете. Но никто не засмеялся. Все сорок пять мальчиков сидели молча, уставившись на Томми. По его джинсам расползалось темное пятно. Прямо между ног. Моча стекала по брючине вниз, образуя маленькую лужицу у ботинка. Глаза мальчика остекленели.
— Кто-нибудь хочет сделать мой день хотя бы сносно терпимым? — спросил хормейстер, совершенно не заметив состояния Томми. — Да, Берг?
Берг поднялся в последнем ряду:
— Разрешите выйти в туалет, — сказал он и, не дожидаясь ответа, подошел к Томми и увел его из класса.
Хормейстер в растерянности посмотрел им вслед:
— Вы должны понимать, что это проявление любви к вам, — произнес он. — Любви и уважения. Представьте, если бы Томми бламировал[44] себя вот так на глазах у ваших родителей. Или самой королевы! Моя работа — выжать из вас самое лучшее.
Якоб чувствовал, как дрожит его сосед по парте. Он покосился на лицо Ванга. Мальчик, который был немного старше его, кусал губы.
— Нельзя выставлять нас на посмешище вот так, — прошептал он. — В других школах так не делают.
— Что? — Якоб не понял, о чем говорит его товарищ.
Конечно, ему тоже было жалко Томми, который обмочился на глазах у всех, но хормейстер ведь был прав. Томми и все остальные просто мало занимались, и Якоб этого не понимал. Сам он считал учебу в этой школе шансом всей своей жизни. Каждый час, проведенный в этом классе, давал ему возможность вырваться из семьи, уйти из карьера и навсегда забыть о жизни, в которой его никто не замечал и не любил.
— Томми не заслужил такого позора. — Ванг сжал кулаки и зашептал прямо на ухо Якобу: — Мы должны держаться вместе. Мы не обязаны терпеть...
— Кто там шепчется?
Хормейстер посмотрел на них, и Ванг замолчал.
— Ванг? Сольвиг? — Учитель подошел на два шага ближе. — У вас, может, есть свое мнение, которым вы хотите поделиться со всеми?
Якоб почувствовал, как локоть Ванга больно ткнул его в бок. «Скажи что-нибудь», — говорил этот локоть. «Спаси нас», — говорил этот локоть. И Якоб понял, что он единственный, кто может избавить товарищей, весь хор и самого учителя от новых унижений. Он занимался. Он знал и мелодию, и слова. Он поднялся и подошел к роялю.
— Я готов спеть.
В тот же миг дверь открылась, и в класс вернулся Берг. Он резко застыл на пороге, увидев Якоба у рояля. Якоб почувствовал на себе его тяжелый, испепеляющий взгляд и подумал, что Берг, должно быть, испытал облегчение. Все мальчики в классе теперь могли расслабиться. Якоб брал этот удар на себя ради всей команды.
— Отлично, Сольвиг, — сказал хормейстер и сел за инструмент. — Показывай, на что способен.
И Якоб запел так, как не пел никогда в жизни. Он пел, не замечая одноклассников, чувствуя себя возвысившимся над землей. Его жизнь обрела цель и направление. И когда ребят отпустили на перерыв, чтобы он мог продолжить репетицию с хормейстером один на один, перед его мысленным взором пронеслась вся его будущая жизнь.
Неужели всё началось именно тогда? Неужели в тот самый день они...
— Эй? — Настойчивое похлопывание по плечу вернуло Якоба в реальность.
Внезапные прикосновения всегда раздражали его, и он с недовольством повернулся в офисном кресле. К своему удивлению, он уперся взглядом прямо в глубокое декольте, оформленное в лучших традициях оперетты. Он сдернул наушники и поднял глаза на корректора Лайлу. Как-то за обедом Пиа растрезвонила, что у Лайлы из корректорского отдела на него настоящий краш и ему стоит ответить ей взаимностью, несмотря на то что Лайла была старше его как минимум на десять лет.
«Настоящий мужчина ведь без труда справится с опытной женщиной», — заявила тогда Пиа с явным намеком на то, что сама она сильно сомневается, можно ли считать Якоба настоящим мужчиной.
— Я просто хотела показать тебе вот это. Это завтрашние полосы отдела культуры. Ты ведь учился в школе святого Лаврентия в детстве, да? — Лайла протянула ему разворот формата А3 и указала пальцем на объявление в левом углу. — «Хор мальчиков школы Лаврентия выступает в замке Кронборг[45] на следующих выходных». Написано, что это будет первый концерт нового дирижера хора. И они везут с собой целый оркестр. — Она переступила с ноги на ногу. — Я не очень разбираюсь в классике, но просто обожаю замки. И детей. Так что тут можно убить двух зайцев одним выстрелом, если понимаешь, о чем я. — Она нервно рассмеялась. — Я бы с удовольствием сходила туда с тобой, если ты...
Якоб выхватил газетный лист из ее рук, больше не слушая. Он уставился на объявление, чувствуя, как весь кошмар сегодняшнего дня мгновенно улетучивается.
Вот он. Шанс, которого он так долго ждал.
Роза
Раздался писк, когда телефон Оле Хорстена наконец ожил. Роза ввела комбинацию «1234» — пожалуй, самый популярный в мире PIN-код, но вибросигнал указал на ошибку. Тогда она попробовала обратный порядок: «4321», а затем и убывающую последовательность «9876». Безрезультатно. Она отыскала дату рождения Хорстена и ввела «1304». Затем год его рождения — «1943». Снова мимо; Оле Хорстен оказался изобретательнее большинства.
— Я не помешаю? — в кабинет вошла Хелена. Она встала прямо за спиной Розы и бесцеремонно уставилась на телефон в ее руке.
— Я сейчас занята, — пробормотала Роза. Неужели эта баба не могла просто постучаться?
— Терье Плоуг скоро спустится сюда, чтобы выслушать отчет по делу Хорстенов. — Хелена бесцеремонно развалилась в кресле Розы. — Это телефон Оле Хорстена?
Роза подняла глаза:
— Ты говорила с Терье? Как я уже упоминала на днях, все контакты с руководством у нас обычно проходят через меня.
Хелена замялась:
— Нам нужно было обсудить один вопрос. Не связанный с текущим делом. — Напарница поднялась с кресла. К сожалению, не для того, чтобы уйти.
Роза почувствовала, как ни с того ни с сего покрывается потом.
— Вот как? И что же ты успела согласовать с Терье от нашего имени?
— Он сейчас приедет. Сначала у него была встреча с директором полиции.
Встреча директора полиции с Терье? Роза стерла испарину над верхней губой. Когда два начальника уединяются за закрытой дверью в старинных кожаных креслах на втором этаже, можно не сомневаться: готовится очередное урезание бюджета. И что это за посторонний вопрос, который Хелена обсуждала с Терье с глазу на глаз?
Она покосилась на француженку, которая по-хозяйски прохаживалась по ее кабинету, сканируя взглядом папки-регистраторы и доски объявлений, словно перегревшийся прибор. Хелена внезапно замерла перед фотографией четырехлетней девочки, которая бесследно исчезла уже очень давно. Сейчас ей было бы семнадцать или восемнадцать, если она еще жива. Это дело подкосило троих руководителей следственной группы в управлении полиции Южной и Юго-Западной Ютландии, а несчастные родители от горя спились и смирились с тем, что никогда больше не увидят дочь. Но Роза каждый день обещала малышке на фото, что о ней помнят. Впрочем, с тех пор как это дело о пропаже человека передали в отдел «Q», прошло уже три года и 234 дня, и Роза понятия не имела, за что зацепиться, чтобы сдвинуть его с мертвой точки. Во всяком случае, Хелене совать сюда свои руки не следовало.
— У вас во Франции нет архивов? — Роза поднялась из-за стола.
— Есть, — Хелена резко обернулась. — Но у нас всё уже давно,
Роза сделала шаг к доске и сняла фотографию девочки.
— Я могу тебе чем-то конкретным помочь? Я правда очень занята. — Она прижала снимок девочки к груди.
Хелена промолчала. Она лишь окинула взглядом оборотную сторону пожелтевшего снимка и вышла из кабинета с непонятным выражением лица. Обиделась? Или расстроилась? Трудно было понять человека, которого толком не знаешь и не доверяешь — да Розе, честно говоря, было абсолютно плевать.
Она убрала снимок пропавшей девочки в ящик стола и потерла глаза. Было в этой Хелене что-то такое, чего она не могла понять, какая-то скрытность и холодная сдержанность. Все следователи, которых присылали в отдел «Q» на стажировку раньше, безбожно лебезили перед ней и хлопали Ассада по спине, как старые собутыльники в пивной. Кое-кто даже причмокивал и восторгался: «М-м-м, какая экзотика!», когда Ассад приносил рагу, от запаха которого весь Тегльхольмен начинал благоухать, точно каирский базар Хан эль-Халили[46]. Но Хелена... она ни перед кем не заискивала.
— Ассад! — крикнула Роза, надеясь, что ее верный оруженосец услышит ее через закрытую дверь. — Ради бога, прикрой дверь, — прошептала она, когда его голова показалась в проеме.
— Ты белая как мельник, — Ассад пытливо посмотрел на Розу.
— Всё нормально, — соврала она. Чувствовала она себя так, словно по ней проехался товарный состав. — Хелена там?
— Хелена?
— Мне кажется, она вынюхивает.
— Кушает? Что кушает? Вот это? — Он указал на пачку соленых крекеров на столе Розы — единственное, что она смогла в себя запихнуть после кишечного гриппа.
— Вынюхивает, Ассад! Рыщет в наших вещах. Проверяет мой архив. Зачем ей это?
Ассад слегка склонил голову набок и молча посмотрел на нее сквозь сеточку мимических морщинок вокруг глаз — пойди пойми, что означало это выражение его лица.
— Чего ты так уставился? Тебе не кажется странным, что она так часто говорит по телефону с Терье? О каких-то секретах. А теперь они договорились о встрече за моей спиной. Какая у нее вообще задача?
— Помогать нам с нераскрытыми делами, — тут же ответил он. Совсем не то, чего она от него ждала.
— Да господи, Ассад. Она — шпионка Терье. Терье прямо сейчас сидит на совещании у директора полиции. Думаю, они ищут повод закрыть отдел «Q», но им нужны доказательства, что мы ничего не делаем. Или нарушаем устав. Ты разве не видел, как она вчера отреагировала, когда я велела ей помалкивать о том, что это Карл подкинул нам дело Хорстенов?
Ассад почесал иссиня-черную щетину:
— То есть ты думаешь, Терье заслал к нам шпиона?
— Именно! — Роза выдохнула. Приятно, когда тебя наконец понимают.
Но закончить мысль Ассаду не дал стук в дверь. Терье заглянул в кабинет:
— Вы где пропали? Мы с Хеленой ждем вас в ее кабинете. — Он указал пальцем в сторону коридора, на комнату, которая для Розы навсегда останется кабинетом Карла.
— Опаздывать не стыдно, если тебя никто не приглашал, — резко бросила Роза и первая вышла за дверь.
— Вообще-то я только что со встречи с директором полиции, — заговорил Терье, когда они устроились в кабинете. — Грядут изменения в структуре следственных отделов, и они, вероятно, затронут и вас.
«Еще бы», — подумала Роза. Встреча начальника убойного отдела с директором полиции никогда не ограничивалась простой чашкой кофе.
— И что на этот раз, шеф? — устало спросил Ассад. Его грузная фигура глубоко вдавилась в старый диван Карла.
— Всё еще окончательно не утверждено, но буду с вами честен. Тот факт, что после ухода Карла вы не раскрыли практически ни одного крупного дела, не остался без внимания наверху.
— Да господь с тобой, мы раскрывали дела! — запротестовала Роза.
— По крайней мере, с тех пор как Карл ушел, у нас больше не гибли подозреваемые во время задержаний, — заметил Терье. — И мне бы очень хотелось, чтобы так продолжалось и впредь.
— Слушай, мне принести мою сводную таблицу, чтобы мы сравнили показатели раскрываемости? Или ты предпочитаешь лично перечитать все материалы дел от корки до корки?
— Спокойно, Роза. Я защищаю вас перед руководством как могу. Да, вы раскрывали дела, но это были не те преступления, о которых говорят в Кристиансборге. А ведь в конечном итоге только это и имеет значение, вы же сами знаете. Довольный министр юстиции — довольный директор полиции. А когда они недовольны, в их головах сразу рождаются идеи реформ и сокращения бюджетов.
Несколько лет назад политики загорелись идеей возродить покойную мобильную группу расследований под названием, которое само по себе требовало двойной порции кофеина: Отдел обеспечения качества расследований убийств... Боже правый!
Парочка ретивых молодцов оттуда как-то заявилась в отдел «Q», но Роза позаботилась о том, чтобы им на изучение дали самые безнадёжные «глухари». Полдня спустя они с унылыми лицами укатили обратно в свой «бункер среднего звена» в Эйбю.
— Мы обязаны вернуть вашему отделу былую силу. Иначе вы закончите простыми исполнителями в NSK (Национальном отделе по борьбе с особо опасными преступлениями), — предупредил Терье.
Хелена согласно кивала на каждом слове, словно игрушечная собачка, которую водители ставят на приборную панель машины. У Розы возникло стойкое ощущение, что под словом «вы» Терье имел в виду кого угодно, только не Хелену.
Ее-то уж точно никто не сошлет в Эйбю. Нет, дочь французского префекта полиции отлично знала, как лавировать в иерархических лабиринтах и заискивать перед людьми со звездами на погонах. В награду за шпионаж в подвале ей наверняка предложат теплое местечко в отделе по борьбе с оргпреступностью на Тегльхольмене, пока Роза и Ассад будут гнить на окраинах под началом какого-нибудь двадцативосьмилетнего выскочки.
— Терье, было бы просто замечательно, если бы ты уговорил Карла вернуться, — подал голос Ассад. Даже когда он молился на коврике, обратившись лицом к Мекке, взгляд его не был столь умоляющим, как в эту минуту. — Мои мозги работают куда лучше, когда Карл рядом.
— Карл? Этот новоиспеченный писатель, который со скандалом и обидой сбежал из органов? Уж прости, но такое ощущение, будто ты никогда не знал этого упрямого осла Мёрка. Вам нужно делать ставку на молодые кадры. — Он кивнул в сторону Хелены.
Роза с трудом сдержалась, чтобы презрительно не фыркнуть. «Молодые кадры»? Да они с Хеленой были ровесницами! И если бы не этот вирусный ураган, который терзал ее организм последние несколько дней, она бы выглядела точно так же хорошо. Если не лучше!
— Вчера Хелена проявила исключительную наблюдательность. Она обнаружила на месте преступления гильзу, которую проглядели эксперты. Ее уже отправили на баллистическую экспертизу. — Терье выжидающе посмотрел на Розу, приподняв брови.
Она выдавила кислую улыбку. Роза понятия не имела, какой реакции ждет от нее Терье. Сначала он подсунул им шпионку, а теперь она должна... что? Захлопать в ладоши, как дрессированный тюлень во время кормежки?
— Ну так расскажите мне подробнее о деле, которое вы упоминали вчера, — продолжил Терье как ни в чем не бывало. — Вы уверены, что на него стоит тратить силы?
—
— ...Таким образом, всё указывает на то, что в тот день Йетте и Оле Хорстен были в доме не одни, — резюмировала Хелена.
— Хм. — Терье нахмурился. — У вас есть идеи, в каком направлении нам искать подозреваемого?
— Сын! — почти выкрикнула Хелена. — Он страдал от нехватки отцовской любви. И у него были и мотив, и возмож... — Она осеклась и уставилась в точку за спиной Розы. Все трое проследили за ее взглядом.
В дверях стоял Конрад Хорстен. Роза сразу поняла, что это он, по галстуку-бабочке. После нескольких секунд гробового молчания он наконец открыл рот и гневно спросил:
— Вы что, сидите тут и разглагольствуете о том, что это я лишил жизни своего отца?
— Это одна из... — попыталась вставить Хелена, но Конрад выставил вперед ладонь, призывая ее замолчать.
— С меня хватит твоих разговоров, — прошипел он. — Ты абсолютно непрофессиональный и неприятный человек.
Дежурный со стойки регистрации, который проводил Конрада в подвал, поспешил ретироваться, втянув голову в плечи. Роза же, напротив, скрестила руки на груди и прислонилась к стене, искренне наслаждаясь тем, как накалилась атмосфера в кабинете. У нее впервые за три дня проснулся аппетит, и она зачерпнула горсть арахиса из стоявшей на полке у Хелены вазочки. Соленые жирные орешки показались ей божественным деликатесом.
Терье поднялся со стула:
— Терье Плоуг, начальник убойного отдела полиции Копенгагена. К сожалению, многое указывает на то, что в девятнадцатом году по делу ваших родителей были сделаны поспешные выводы. Позвольте мне принести вам свои извинения.
Конрад смерил Терье пренебрежительным взглядом с головы до ног — шеф убойного отдела и правда больше походил на потрепанного жизнью банковского клерка.
— Эти новости перевернули всю мою жизнь. Без всякого предупреждения. — Голос Конрада звучал изможденно. — Я всё объяснял, во всем содействовал и отвечал на любые вопросы, а в ответ получаю лишь недоверие и обвинения.
— В таких делах мы обязаны перевернуть каждый камень, — Терье тяжело опустил руку на плечо мужчины. — Понимаю, это неприятная процедура, но в конечном счете мы на стороне жертв. Если вашего отца действительно убили, он, ваша мать — и вы сами — заслуживаете того, чтобы виновные были найдены.
Конрад опустился на стул, с которого только что встал Терье.
— Я почти не спал и не ел последние двое суток, — пожаловался он. — Я перерыл весь дом. Обыскал чердак, гараж, просмотрел книги, открыл все ящики и шкафы, к которым никто не прикасался со дня смерти отца. Я надеялся отыскать хоть что-то, что прольет свет на случившееся. И... ну, в общем, не знаю... — Он достал из внутреннего кармана пиджака два конверта с письмами и протянул их Ассаду. — Я нашел это в самом низу выдвижного ящика отцовского стола.
— Думаю, их стоит проверить на наличие следов ДНК, — тихо заметил Ассад и жестом попросил Розу дать ему два специальных пластиковых пакета.
Конрад смутился:
— Простите, я об этом не подумал. Они лежали на самом дне ящика, так что вряд ли он показывал их маме или кому-то еще до того, как их нашел я. Чтение не из приятных.
— Что там написано?
— В первом что-то вроде: «Закрой "Харис", иначе пострадаешь ты и твоя семья». Слово «ты» подчеркнуто. Написано довольно по-детски.
— «Харис» — это та частная клиника? — уточнил Ассад.
Конрад кивнул:
— Да, где он председательствовал в правлении до самого увольнения за несколько месяцев до трагедии. Она находится в живописном местечке неподалеку от Бловстрёда.
— А во втором?
— Во втором просто распечатка фотографии отца с сайта клиники, а поверх нее надпись: «Смерть или инвалидность?».
— И ваш отец никогда не упоминал об этих угрозах? — Роза, которая уже заглатывала четвертую горсть арахиса, решила, что пора вмешаться в разговор.
Конрад покачал головой:
— Возможно, он к этому просто привык. Люди пишут безумные вещи в соцсетях. Помню, на сайтах вроде Trustpilot (Трастпилот — международный сайт отзывов) и в Facebook публиковали откровенную клевету. Но эти послания были отправлены отцу лично.
— Обратного адреса, полагаю, нет? — вставил Терье.
— Нет, ни на письмах, ни на конвертах.
— То есть вы думаете, что какой-то пациент из клиники «Харис» на него не на шутку
— Ты, наверное, хотел сказать
Роза раздраженно шикнула на нее.
— Кто-то из пациентов или их родственников, да, — кивнул Конрад. — Но это лишь догадка. Простите, если это мало чем поможет следствию.
— Ну что вы, это очень ценная информация, — ласково улыбнулась ему Роза. — Можете заодно подсказать код разблокировки от телефона вашего отца?
Якоб
Когда он проснулся, было уже темно. И холодно.
Он всегда ненавидел мерзнуть. Холод на инстинктивном уровне пробуждал в нем страх, на избавление от которого ушли годы. Он ненавидел это время года, ненавидел осень, когда темнота час за часом съедала дневной свет, ненавидел листопад, но сильнее всего ненавидел зиму с ее простудами и болезнями горла.
Хорошо хоть, у него хватило предусмотрительности накрыться перед сном старым пледом Лизе. У Лизе ушло пять лет, чтобы связать его — она говорила, что в каждой петельке живет любовь, — но теперь плед покрылся пятнами сырости, пах плесенью и какими-то еще веществами, происхождение которых Якобу совсем не хотелось выяснять.
Он осмотрел темную гостиную. Электричество и воду давно отключили, в зимние месяцы через разбитое окно внутрь залетали снег и дождь. К тому же здесь снова побывали непрошеные гости. Местная обнаглевшая молодежь, которой нечем было заняться, в последние годы повадилась лазить через забор и залезать в окна. Они сидели здесь, прямо посреди детских воспоминаний Якоба, курили косяки с марихуаной и глушили баночное пиво.
Первые несколько раз он прибирался, заклеивал окно скотчем и покупал новые замки, но теперь чужаки здесь гадили и блудили. Весной он нашел на кухне использованный презерватив — от одной мысли об этом его тошнило, но в последнее время на всё стало наплевать. Это место осквернили не только незваные гости, но и сам Якоб. Тем, что случилось здесь четыре года назад.
Поначалу он пытался следить за домом в Ассербо. Старая дача стояла в точности такой, какой ее оставили Асгер и Лизе. Когда он приехал сюда впервые, в корзине для дров желтели два выпуска отдела культуры за 2009 год, любимая чашка Лизе красовалась на своем месте за дверцей буфета, а в шкафу висел один из теплых свитеров Асгера — весь в огромных дырах, проеденных молью. Фактически здесь мало что изменилось с 1989 года, когда Якоб попал сюда мальчиком. Но через пару лет после похорон Асгера в дом начали ломиться мародеры, и Якоб обнес участок высоким глухим забором. Запер дачный дом и запечатал его, превратив в мавзолей восемнадцати самых счастливых месяцев своего детства. Да и вообще, пожалуй, самого счастливого времени в его жизни.
Но он всё разрушил, когда привез сюда старика. Он запаниковал, и теперь этот дом больше не напоминал ему о ленивых солнечных днях, о соке и бутербродах с салями, которые делала Лизе. Он больше не находил здесь покоя. Стоило ему приблизиться к участку, как в нем просыпался пульсирующий ужас. Начинали болеть руки, а нежная кожа между большим и указательным пальцами горела огнем.
Потребовалось на удивление много времени и сил, чтобы справиться со стариком. Ушло несколько минут на то, чтобы зажать ему горло и заставить замолчать. Это совсем не входило в планы. Замысел был прямо противоположным: убить старуху, лишив Оле Хорстена всего, что ему было дорого.
Но всё пошло не так.
Несколько последующих месяцев он ночевал здесь, уверенный, что это лишь вопрос времени, когда полиция поймет, что Хорстен умер не сам, и постучит в его дверь. Он ведь не был профессиональным убийцей и наверняка оставил тысячи следов. Частички кожи, волокна одежды, отпечатки обуви.
Рано или поздно это случится, он знал. В Дании ему оставаться больше нельзя.
Он выпрямился в кресле и посмотрел на часы. В темноте синим светом светились цифры: 22:43. Прошло два, почти три часа. Плохой сон в Северной Ютландии, долгая дорога вчера, унижение на репетиции и на работе сегодня днем навалились на него невыносимой усталостью еще в машине по пути сюда. Он смутно помнил, как вошел через садовую дверь в гостиную и рухнул в это «крылатое» кресло.
Он нашел бы его в полной темноте. В детстве его хрупкое тело буквально тонуло в этой зеленой велюровой обивке. Сидя в нем сейчас, он почти физически слышал, как Асгер шуршит газетами и сухими дровами у камина. А Лизе греет молоко с медом и укутывает его пледом, приговаривая: «Береги свой голос, дружок».
Именно Асгер и Лизе ждали его на пристани, когда он девятилетним мальчиком сошел с парома, прибывшего с Борнхольма. При первой встрече они показались ему глубокими стариками. В отличие от его собственных родителей, они были седыми, им уже перевалило за пятьдесят. Своих детей у них не было, поэтому, помимо управления аптекой в Фреденсборге[47], они посвятили жизнь заботе об учениках школы Лаврентия, которые приезжали издалека.
Якоб с подозрением относился к незнакомцам, но Лизе раскрыла объятия для самого нежного и теплого рукопожатия в его жизни, а Асгер, как только они сели в машину, поставил кассету с записью Гольдберг-вариаций Баха в исполнении Гленна Гульда.
— Какое счастье, что такое одаренное дитя будет жить именно у нас, — услышал он шепот Лизе, обращенный к Асгеру, когда его глаза уже закрывались от усталости. И тогда Якоб окончательно доверился им. И уснул.
* * *
Он поднялся и аккуратно сложил вязаный плед. Осмотрелся и взял с комода черную фарфоровую птицу с открытым клювом. Он заберет ее с собой, когда уедет.
Он часто думал, сложилась бы его жизнь иначе, если бы Лизе и Асгера не забрала смерть. Он мечтал о том, чтобы они нашли его раньше. Лучше всего — младенцем. Если бы его собственные родители просто подбросили его на ступени приюта, как это делают в бедных странах, Лизе и Асгер могли бы усыновить его. Он стал бы их настоящим сыном, их ребенком навсегда, их обожаемым маленьким гением. И тогда Борнхольм, карьер и его твердолобая семейка никогда бы больше не появились в его жизни.
Как же сильно он их любил.
Он опустил фарфоровую птицу в карман, подхватил рюкзак и вышел через террасу в сад, где когда-то зеленели грядки Асгера. Трава здесь уже поднялась по колено, но ноги сами находили неровно уложенные плитки дорожки, ведшей к опушке леса.
Он отвел тяжелую ветку вишни, и в глубине леса показался белесый прямоугольный силуэт. За прошедшие годы крыша покрылась толстым слоем мха, кусты почти полностью поглотили кузов снизу, а шины так рассохлись, что ехать машина уже не могла. Но окна были абсолютно целыми — Якоб сам их отреставрировал. Лет семь-восьмь назад он положил внутри новый ковролин и сменил обивку диванов. В то время он часто приезжал сюда ночевать, скрываясь на время от всего мира.
Он прожил у Риттеров всего неделю, когда Асгер прицепил этот маленький жилой фургончик к машине. В теплый воскресный вечер в конце лета Лизе собрала корзину с чаем и пирогом, и они весь день провели в фургоне на пляже, слушая привезенные Якобом кассеты. Лизе вязала, а Асгер засыпал Якоба вопросами вроде: «А ты слышал эту вещь в исполнении Марты Аргерих?» или «Правда ли, что Бетховен учился у Гайдна?».
В тот день он впервые поверил, что счастье возможно. И для него тоже.
Асгер, скорее всего, сам припарковал фургон здесь, у леса. Где-то в 2008 или 2009 году, как предполагал Якоб. Должно быть, еще до смерти Лизе и до того, как у Асгера случился первый инсульт.
Прежде чем отпереть замок, Якоб провел пальцами по шершавому борту фургона. Тот давно стал скорее зеленым, чем белым, оставив на его коже плотный слой грязи и тины. Он зажег две лампы на батарейках и тщательно осмотрел эти скромные шесть-семь квадратных метров. Все задвижки на закрытых окнах были заперты. Под одним из сидений лежал нетронутый запас консервов с ветчиной и рулетом, хлебцы и банки с газировкой. На доске объявлений висели его газетные вырезки, чеки и записки. Они были абсолютно сухими — влагопоглотитель отлично справлялся со своей задачей.
Он снял фотографию Ане Ванг и двух ее дочерей. И бумажный календарь, на котором желтым маркером были отмечены недели, когда Мадс-Петер уходил в море. Заметка о новом траулере Ванга ему тоже больше не понадобится. «Гордость Хиртсхальса». Якоб фыркнул. Вот уж заголовок, который со временем потерял всякую актуальность.
Он разложил оставшиеся вырезки ровными столбцами и отступил на шаг назад, оценивая общую картину.
С Вангом покончено. С Томми Эккертом процесс запущен. А Берг... Якоб снял с доски глянцевую брошюру и покрутил ее перед лампой. Чтобы уничтожить Берга, требовалось больше хитрости, но у него уже была идея, которую он начнет воплощать завтра же.
Тогда останется только Конрад. Все необходимые сведения о Конраде Хорстене он уже собрал у себя дома. Собственно, здесь ему больше делать было нечего, кроме одной важной детали.
Он открыл навесной шкафчик, но не нашел того, что искал. Руки слегка дрожали — адреналин уже давал о себе знать. Три карьеры, нет, три человеческие жизни будут уничтожены за ближайшие дни, и это наполняло его пьянящим чувством всевластия.
С другой стороны, сейчас ему ни в коем случае нельзя было ошибаться.
В первый раз ему, надо признать, чертовски повезло. Всё произошло спонтанно. Во второй раз, с супругами Хорстен, всё пошло наперекосяк. С тех пор он действовал более профессионально. Он собирал информацию, вел наблюдение, планировал и разрабатывал новые идеи, ведь нельзя каждый раз поступать одинаково. Во-первых, нужно подстраиваться под конкретную цель, а во-вторых, любой дурак понимает, что одинаковый
Он открыл еще два шкафчика и наконец обнаружил то, что искал: прямоугольный лакированный пенал из клена. Сдув с него пыль, он открыл рюкзак, вытащил два пластиковых пакета, три пары латексных перчаток и налобный фонарь, а на их место бережно уложил пенал.
Натянув на лоб фонарь, он огляделся, а затем склонился над вещами. Действовать нужно было предельно аккуратно. Его отпечатки могли быть здесь повсюду: на ручках, сиденьях, доске объявлений. Его волосы наверняка застряли в старом ковролине. К тому же на обивке диванов вполне могли остаться волосы и частицы кожи Хорстена, если кому-то придет в голову провести здесь тщательный обыск. Всё вокруг было покрыто ДНК.
Он сосредоточенно работал около часа, прежде чем выбрался наружу и притворил дверь. С трудом отыскав кончик лески, которую он заранее продел через вентиляционную решетку двери, он замер. В его распоряжении было от силы пятнадцать сантиметров тонкой нити; скользкая и практически невидимая в темноте леска никак не поддавалась его пальцам в перчатках. Едва дыша, он наконец привязал леску к решетке тройным узлом.
Затем выпрямился и посмотрел на ночное небо.
— Спасибо за приют, Асгер, — прошептал он.
Роза
Роза предоставила Терье самому проводить Конрада Хорстена, а сама закрылась в своем кабинете.
По словам Конрада, отец всегда использовал свой почтовый индекс в качестве пароля для разблокировки телефона — «2400» для северо-западного округа Копенгагена. Роза мысленно ударила себя по лбу: всё ведь было так очевидно.
Она села за стол и потянулась, издав неприятно пахнущую отрыжку. Орешки из кабинета Хелены вовсю бунтовали в желудке, и в голову закралась скверная мысль: а не стояла ли эта вазочка в шкафу еще с тех самых пор, когда отдел «Q» переехал на Тегльхольмен четыре года назад?
В ящике стола она отыскала банку колы и принялась жадно пить, одновременно разблокируя телефон Оле Хорстена с помощью его пин-кода.
Снимков на старом айфон было немного. Несколько фотографий заката, пара ресторанных блюд, портреты жены в нарядных платьях и с отсутствующим взглядом. При этом Конрада, что примечательно, не было ни на одном кадре. Последний снимок, сделанный в начале ноября 2019 года, запечатлел куст рододендрона с первыми хлопьями снега на темно-зеленых листьях.
В приложении сообщений полезной информации тоже оказалось мало. Оле Хорстен, судя по всему, имел привычку удалять все сообщения сразу после прочтения. Нашлась пара cмс от Конрада чисто бытового характера и напоминание о визите к врачу в декабре 2019 года. Похоже, пожилой мужчина пользовался телефоном исключительно для звонков. Никакой истории в браузере, никаких установленных соцсетей, а почтовый клиент давно потерял связь с учетными записями.
Роза легла на диван, свесив ноги через подлокотник.
— Ну давай, старик Хорстен, расскажи мне что-нибудь, — проборомотала она и принялась методично проверять всё остальное содержимое телефона.
Приложение Мой трекер прогулок она поначалу даже не заметила. Иконка программы представляла собой двух схематичных человечков и булавку на карте. Роза открыла ее и тут же резко села на диване. Программа, судя по всему, беспрерывно фиксировала все перемещения телефона. На карте владелец мог в реальном времени отслеживать, сколько километров он прошел, пробежал или проехал за день.
Она нажала на значок Данные трекера прогулок, и перед ней открылась таблица со столбцами: дата, расстояние, время, скорость и количество шагов. Последней зафиксированной датой было 10 ноября 2019 года — день, когда сигнал тревоги поступил в муниципалитет.
Сердце Розы взволнованно забилось. Она заглянула в банку колы в надежде выжать из нее еще хоть каплю, но там было пусто.
Она снова открыла карту и выбрала воскресенье, 10 ноября 2019 года. Красная линия детально показывала, что Оле Хорстен — или, во всяком случае, его телефон — весь день перемещался по дому на Эмрупгордсвей и вокруг него, за исключением утренней поездки в пекарню в паре километров от дома. Однако в 16:54 того дня произошло нечто странное. Телефон покинул Эмрупгордсвей и довольно извилистым маршрутом направился к адресу в Ассербо в Северной Зеландии. Расстояние составило почти шестьдесят километров, и, судя по скорости, зафиксированной трекером, ехали на машине. В 18:46 того же вечера телефон, по всей видимости, полностью разрядился или был выключен.
Роза увеличила карту в районе Ассербо. Эта местность славилась густыми сосновыми лесами и была излюбленным дачным поселком для копенгагенцев и любителей природы, предпочитавших общество комаров соседскому обществу. Она вбила адрес, на котором замолчал телефон, в поисковую строку Google Maps. Похоже, участок находился совсем рядом с заповедником Ассербо Плантаге. Однако на снимках в режиме
Роза несколько раз переместила курсор по Google Maps. Участок стоял на абсолютном отшибе, как минимум в пятистах метрах от ближайших соседей. Если планируешь кого-то убить, лучшего места в Ассербо и не сыскать. Никто точно не помешает.
В животе у нее снова нехорошо заурчало, спазмы скручивали желудок — казалось, арахис устроил там настоящую битву. Она откинулась назад, мысленно перебирая прошлые дела, где заброшенные дома, подвалы, амбары и даже декомпрессионные камеры становились местом чудовищных преступлений. Для отдела «Q» подобные ужасы были обычными буднями, но внезапно к горлу подступила удушающая тошнота. Она несколько раз судорожно сглотнула, чувствуя, как соленые непереваренные орехи буквально раздирают ей пищевод, и лихорадочно зажала рот рукой.
«Только не здесь», — успела подумать она, прежде чем рухнуть на четвереньки перед мусорной корзиной, и ее бурно вырвало прямо туда.
Линетт
Линетта уже довольно давно сидела в приемной. Не потому, что врач задерживался — всё в клинике «Харис» протекало в неспешном терапевтическом ритме, напоминавшем скорее спа-курорт, нежели частную больницу, — а просто потому, что она выехала из дома слишком рано.
Она проснулась в половине шестого на волне адреналина, и теперь сидела здесь, дрожа от нервного напряжения и какого-то странного воодушевления. Казалось, этот серый октябрьский день станет первым днем ее новой жизни. Сегодня, в возрасте пятидесяти двух лет, Линетта Тюкиер берет бразды правления своей судьбой в собственные руки, и никто, даже Пер, не сможет ей помешать.
Она решила не говорить мужу о визите в частную клинику. Посвятить его в свои планы она собиралась только вечером, когда вернется домой с готовой программой лечения. А может, и вовсе через пару дней. О стоимости она тоже предпочла умолчать.
«Ты сам велел мне закрыть рот и заняться собой. Вот я этим и занимаюсь», — ответит она, если он станет возражать.
В зал вошел мужчина и сел наискосок от нее. На нем были дорогие наушники, а в руках он держал блокнот «Молескин». При виде него она раздосадованно вздохнула: нужно было и самой захватить записную книжку, чтобы делать пометки. Например, о дозировках. Мозг всегда отключался, стоило только человеку в белом халате появиться в поле зрения.
Мужчина едва заметно кивнул ей, и она ответила своей дежурной вежливой улыбкой, мысленно поблагодарив его за то, что он выбрал ряд кресел на противоположной стороне. Разговаривать сейчас ни с кем не хотелось. Вместо этого она уставилась на одну из вазочек со швейцарскими мятными леденцами в индивидуальных обертках, расставленных в приемной. Почти час она героически боролась с искушением, хотя отчетливо ощущала вкус резкой перечной мяты и темного шоколада. Всего одна конфета помогла бы унять дрожь в коленях, она знала это наверняка. Но вслед за этим придет неминуемая расплата: стыд, чувство поражения и самобичевание.
Она закрыла глаза.
Ночью, лежа без сна, она размышляла: когда именно у нее появилась эта привычка заглушать эмоции едой? Эта непреодолимая потребность жевать при любых трудностях — да и не только при трудностях, она давно уже начала заедать усталость, одиночество и скуку.
«Нам тоже нужно хоть иногда себя баловать», — говорила она Перу по выходным, когда у них не было никаких планов. И принималась печь пироги и кексы, просто не зная, куда деться от внутреннего дискомфорта. Но правда заключалась в том, что ей никогда не становилось лучше после того, как выпечка была съедена.
В детстве она не была полной. Так когда же всё началось?
Ночью, где-то около трех, в памяти всплыло отчетливое воспоминание: ей четырнадцать лет, она переходит в девятый класс, кажется, это было летом 1985 года. В бикини и шортах она едет на велосипеде по гравийной дороге вместе с подругой. Они направляются к пляжу, а позади них, примотав к багажнику транзисторный приемник, катят Хайнц и долговязый парень, которого все звали просто Ланге.
Она была тайно влюблена в Ланге уже несколько месяцев. Они учились в разных классах, но Линетт благодаря хитрости и обаянию умудрялась крутиться поблизости. Она как бы случайно проходила мимо зала, где он тренировался в бадминтон, или делала крюк, чтобы купить журнал «Ви Унге»[48] в киоске, где он подрабатывал. В детстве общение давалось ей так легко. Она часто и непринужденно смеялась, и в тот день ехала на велосипеде совершенно беззаботно... Они шумно неслись мимо желтых рапсовых полей, внизу холма уже виднелся пляж, и она была уверена, что к вечеру они с Ланге станут парой.
Но тут она услышала приглушенный смех парней за спиной. Хайнц прыснул от удивления, будто Ланге отпустил какую-то дерзкую, неприличную шутку. А затем прямо позади нее раздался голос Ланге:
— Линетт, а куда ты девала седло?
Эта реплика вызвала у Хайнца взрыв хохота. Подруга Линетт, влюбленная в Хайнца, тоже покатилась со смеху. Линетт, не желая портить компанию или показаться глупой, расспрашивая, что Ланге имел в виду, просто глупо улыбнулась, снова и снова прокручивая эти слова в голове. «Куда ты девала седло?»
Только когда они начали раскладывать полотенца на песке, до нее дошел истинный смысл шутки. Он имел в виду, что она толстая. Настоящая жиртрестка. И у него были доказательства. Он ведь ехал прямо за ней по неровной дороге. Он своими глазами видел, как ее ягодицы расплылись и полностью поглотили седло. Она ведь не была стройной, подтянутой спортсменкой со стальной попой, как те знаменитые женщины с телеэкранов, занимавшиеся аэробикой; ее задница наверняка тряслась и подпрыгивала при каждом движении велосипеда.
На следующий день она впервые в жизни села на диету.
С Ланге она больше не разговаривала. Спустя шесть лет, в канун Рождества, когда она уже уехала от родителей и набрала первые пятнадцать-двадцать килограммов в бесконечном круговороте переедания и вызванной рвоты, она случайно встретила его в церкви в родном городке.
Он улыбнулся и сказал: «Линетт, сколько лет, сколько зим!». Но она сделала вид, что не понимает, о чем речь, и всю службу простояла, мысленно твердя одни и те же слова: «Он сломал мне жизнь. И даже не помнит об этом».
Шуршание целлофана вырвало ее из размышлений. Звук был тихим, но у нее всегда рефлекторно выделялась слюна при этом шорохе, и она раздраженно подняла глаза. Сидевший напротив мужчина выудил из вазочки сразу три швейцарских леденца в обертках и, судя по всему, намеревался отправить их в рот все разом.
В душе у Линетт поднялась волна раздражения. Какое же это, должно быть, облегчение — быть настолько худым, чтобы позволять себе вот так обжираться сладостями. Но здесь, из всех возможных мест? Там, куда люди приходят за помощью в борьбе с пищевой зависимостью?
Она схватила журнал по интерьеру и попыталась сосредоточиться на сложной инструкции по сборке самодельного абажура. Но тщетно: придурок напротив будто специально нарывался на неприятности. Из его наушников доносился тихий гул музыки. Похоже, какая-то классика. Она не знала этого произведения и вряд ли бы вообще обратила внимание, если бы этот тип не принялся подпевать под нос.
Сидевшая в глубине зала женщина оторвалась от телефона и добродушно улыбнулась ему, но Линетт едва сдерживалась, чтобы не взорваться. Ну что за манеры — сидеть здесь и выть, точно уличный музыкант? Это приемная клиники, здесь сидят люди, нуждающиеся в медицинской помощи, люди, которым страшно, те, кто ждет серьезных диагнозов. И они должны слушать это кошачье мяуканье?
Возможно, остальным это и не мешало. Но именно в эти минуты рождалась новая Линетт, и она не позволит испортить этот судьбоносный момент.
— Простите? — Она подалась вперед, глядя на мужчину. — Извините, алло! Вы, который поет! — повторила она громче, так что все присутствующие в приемной обернулись к ней.
Мужчина резко замолчал, секунду смотрел в пустоту, а затем сдвинул наушники на шею и повернулся к Линетт. Его крысиные глазки буравили ее взглядом долгие, неприятные две секунды.
— Вы это мне? — спросил он наконец.
— Да, — Линетт почувствовала, как к щекам приливает жар. — Не могли бы вы прекратить петь?
Мужчина посмотрел на нее непонимающе, и в его взгляде появилось новое выражение. Обида — словно она несправедливо отругала ребенка, а не взрослого человека. Но эта детская реакция не вызвала у нее жалости, только еще больше разозлила. Неужели он не понимает, как его неуместный вой действует на окружающих? Когда маленькие дети тыкали в нее пальцем или когда подростки смеялись за ее спиной, она ведь не оборачивалась к ним с вопросительным видом. Она прекрасно знала, что толстая! Всю жизнь она только и делала, что извинялась за свой вес и пыталась спрятаться от чужих глаз. А он сидит тут без тени смущения и навязывает другим свои причуды?
Линетт буквально закипала, в ней поднималась ярость, которая копилась в ее душе с того самого летнего дня 1985 года.
— От вашего пения просто уши вянут!
Эти слова эхом разнеслись по приемной. Женщина в глубине зала нахмурилась, но Линетт не чувствовала неловкости под прикованными к ней взглядами.
Таковой была новая Линетт. Женщина, умеющая постоять за себя.
— Линетта Тюкиер? — раздался звонкий голос справа.
Линетт не слышала его — мужчина продолжал буравить ее своим жалким крысиным взглядом.
— Линетта Тюкиер здесь? Врач готов вас принять. — Молодая женщина в голубой футболке-поло и белых брюках окинула взглядом присутствующих.
— Это я. — Линетт оторвала взгляд от мужчины и пожала руку медсестре.
— Добро пожаловать. Сегодня пройдем обследование у врача, и, если всё будет в порядке, во вторник начнем прием препаратов. — Медсестра профессионально улыбнулась, и Линетт последовала за ней по коридору.
Она спиной чувствовала его взгляд, прикованный к ее покачивающимся бедрам и кривоватым коленям, но впервые в жизни этот осуждающий взор ее совершенно не задевал.
Она уже давно не чувствовала себя такой живой.
Ассад
Гравий зашуршал под днищем машины, когда Ассад заехал во двор перед домом в Ассербо. Весь участок тонул в сумерках. В фахверковом доме за дощатым забором не горело ни одного огонька, поэтому Ассад полез в бардачок за фонарем.
— Немного странно, правда? — Хелена поковыряла забор ногтем. — Его пора покрасить, но само дерево... как это по-датски?
— Поразительное? — Ассад подергал навесной замок на калитке. Он был большим и прочным. — Ну, пожалуй, можно и так сказать.
— Нет, пропитанное под давлением. Антисептированное. Думаю, забору от силы лет семь-восемь.
Ассад заглянул за забор.
— А вот о доме этого не скажешь, — заметил он. Несколько стекол в окнах были выбиты, и он сильно сомневался, что внутри есть вода, отопление или свет. Клочья мха свисали с серой соломенной крыши, а трещины от усадки фундамента раскололи фасад дома неровными линиями. Если бы какому-нибудь риелтору поручили продать этот участок, ему пришлось бы изрядно попотеть в поисках красивых слов, чтобы завуалировать диагноз «под снос».
— Зачем ставить новый забор, если за самим домом никто не ухаживает? — спросила Хелена.
— Давай я подставлю тебе ладони, — предложил Ассад. Он заткнул фонарь за пояс, присел на корточки и сцепил пальцы в замок.
— Что сделать?
— Подставлю ладони. Сделай упор. Наступи мне на руки, и я помогу тебе перелезть.
Хелена озадаченно посмотрела на его руки, затем на него самого, после чего ухватилась руками за край забора, подтянулась с легкостью олимпийской гимнастки, перемахнула через ограду и мягко спрыгнула на той стороне. Там она стала терпеливо ждать, пока Ассад проделает то же самое — правда, со значительно меньшим изяществом.
Они подошли к входной двери. Она была приоткрыта, и Хелена подтолкнула ее локтем — дверь со скрипом распахнулась. Напарница настороженно заглянула внутрь.
Ассад попытался угадать ее мысли по выражению лица.
— Давай я пойду первым, — предложил он, но она лишь обиженно фыркнула и решительно шагнула через порог.
Ассад наугад щелкнул засаленным выключателем справа от входа. Как и следовало ожидать, ничего не произошло. В прихожей, туалете и гостиной царил мрак. Тогда Хелена включила фонарик на телефоне, направляя луч на мебель, — в воздухе стояла жуткая вонь плесени и испражнений.
«Хорошо, что с нами нет Розы», — подумал Ассад, натягивая рукав куртки на нос и рот.
Парой часов ранее Роза швырнула Ассаду стикер с адресом в Северной Зеландии и попросила взять Хелену с собой. Сама она едва нашла силы доехать на электричке до своего дома.
— Тебе нужно поесть нормальной еды, соленые крекеры годятся разве что для рыбок да маленьких осликов, — советовал он ей тогда, но она лишь отмахнулась.
Именно здесь, у заповедника Ассербо Плантаге, находился телефон Оле Хорстена, когда он разрядился или был выключен 10 ноября 2019 года, сообщила Роза. Был ли здесь сам Хорстен, оставалось неясным.
Эта небольшая усадьба была построена в 1902 году. Согласно земельному регистру, владельцем участка являлся 58-летний гражданин Австралии по имени Дамиен Риттер. Он унаследовал дом от прежних владельцев — бездетных супругов Лизе и Асгера Риттер, которые скончались в 2011 и 2013 годах соответственно.
Асгер Риттер приходился Дамиену кем-то вроде двоюродного дедушки. Но поскольку австралиец сейчас отбывал наказание в тюрьме за четыре вооруженных ограбления, приехать в Данию и осмотреть свои владения он пока не мог.
Внезапный звук — сухой шорох, а затем глухой стук чего-то упавшего на пол — донесся до них из гостиной. Хелена повернула голову к Ассаду. В ее зеленых глазах не было страха, только предельная концентрация.
— Подожди, — он проверил, на месте ли табельный пистолет. — Ты вооружена?
Она кивнула.
Ассад сделал круговое движение указательным пальцем в воздухе, осторожно попятился к выходу и стал пробираться сквозь высокую траву и дикие кусты вокруг дома к заросшей террасе. Он осторожно заглянул за угол. Стекло садовой двери было покрыто вековой грязью, но окно рядом было разбито, и в полумраке он мог разглядеть почти всю гостиную.
Меблировка выглядела так, словно хозяева вышли за покупками где-то в восьмидесятых и больше не вернулись. У поношенного кресла лежал вязаный плед. На буфете сиротливо выстроились несколько предметов: чашка, книги в кожаных переплетах, вышитый рисунок растения в рамке и уцелевший фигурный графин. От люстры над обеденным столом остался лишь голый патрон с лампочкой, а стулья были раскиданы по комнате. Печь-камин стояла серая от пыли.
Он подошел ближе и хотел было заглянуть внутрь через разбитое окно, как вдруг прямо перед его лицом взмыла темная тень. Что-то задело его по виску, и он испуганно вскрикнул:
— Ой!
Ассад проводил взглядом черного дрозда, который вылетел в разбитое окно, а теперь устроился на ветке боярышника и растерянно таращился на него.
— Это просто птица. Думаю, она тут что-то зацепила, — крикнул он в ответ и дернул ручку садовой двери. Она была незаперта. — Здесь никого нет.
Хелена показалась в дверях между прихожей и гостиной.
— Зато кто-то здесь определенно бывал. Я нашла это на кухне, — она протянула ему смятый клочок бумаги. Это был грязный чек на две газировки, салями и буханку ржаного хлеба из супермаркета в Хельсинге. Дата — 3 августа 2018 года. — И еще, у меня нет никакого желания здесь задерживаться. Вся кухня загажена мышиным и птичьим пометом. — Она огляделась. — Заметил что-нибудь подозрительное?
Ассад пожал плечами. Сложно сказать, что именно они искали. След обуви? Отпечатки пальцев? Обрывок веревки? Или следы ДНК на пластиковой бутылке или в кресле?
— Думаешь, Оле Хорстена держали здесь в заложниках? — Хелена брезгливо сморщила нос, явно сомневаясь в этой версии.
Ассад и сам сомневался. В ванной сливной бачок высох и был покрыт застарелым налетом. Двуспальная кровать в спальне и диван в гостиной почернели от сырости. Психически здоровый человек вряд ли заставил бы пожилого мужчину спать или есть в таких условиях. Но кто сказал, что преступник был в своем уме? Ему не обязательно быть сумасшедшим, но Ассад как никто другой знал, что ненависть, жажда мести и алчность способны начисто лишить человека всякого сострадания.
— Нужно опечатать дом и провести здесь детальный обыск силами криминалистов. Посторонние не должны сюда соваться, пока мы не выясним, что произошло со стариком Хорстеном, — подытожил он.
Они вышли из дома через садовую дверь. Ассад раздвинул кусты у угла здания, чтобы пройти к машине и вызвать экспертов, но Хелена внезапно замерла на месте.
— Здесь кто-то недавно был, — сказала она, указывая на примятую высокую траву. Она стояла в сумерках с закрытыми глазами и приподнятой головой, напоминая хищника, почуявшего след. — Пахнет гнилью.
Ассад не почувствовал ровным счетом ничего, хотя несколько раз глубоко вдохнул носом. Возможно, он подхватил от Розы ее кишечную заразу.
— Дай-ка мне фонарь. — Хелена протянула руку, взяла у Ассада фонарь и направилась в чащу кустарника. В ярком свете Ассад заметил, что под сорняками прячутся плитки дорожки, ведущей от террасы прямо в заросли.
— Давай посмотрим, что там дальше, — сказала Хелена, продираясь сквозь огромный куст рододендрона.
— Только тут пахнет не трупами, если ты об этом подумала, — заметил Ассад. — Этот запах ни с чем не спутаешь, если хоть раз его почувствуешь.
— Я этого и не говорила. — Она указала под ноги, где земля была влажной и скользкой. — Опавшие фрукты. Яблоки, груши и... вишня. На них кто-то наступил.
— Смотри. — Ассад приподнял ее руку с фонарем. Он заметил силуэт метрах в двадцати-тридцати впереди, прямо у опушки. Из темноты проступил белый прямоугольник со скругленными углами.
—
Разглядеть прицеп было трудно. Его борта покрылись черно-серой плесенью, зеленым налетом пыльцы и мхом так густо, что фургон практически сливался с чащей. Ветки сосен и ивы плотно оплетали кузов, зажав его в тиски.
Ассад подошел вплотную к трейлеру и заглянул в окна, но увидел лишь собственное отражение. Окна были плотно задернуты светонепроницаемыми шторками с серебристым напылением, из-за чего разглядеть что-либо внутри было невозможно. Внутри у него зашевелилось нехорошее предчувствие. Судя по дизайну, фургон был родом из 1960-х годов, и в нем должны были висеть простенькие короткие занавески с оборками, как это было принято в Дании. Но эти шторы сюда совершенно не подходили. Они были слишком современными.
Он попытался приоткрыть окно с одного торца, но оно было заперто, причем наглухо. Прижавшись щекой к стеклу, он попытался рассмотреть запорный механизм. Задвижек было четыре: две снизу и по одной с каждой стороны. Они выглядели абсолютно новыми, пластик был идеально белым, без желтизны от многолетнего использования. Шляпки винтов, на которых они держались, отливали чистым металлом без намека на ржавчину.
Он отступил на шаг и снова оглядел фургон. Возможно, он ошибался, но на сером покрытом грязью борту и вокруг вентиляционной решетки на двери виднелись полосы. Словно кто-то провел по ним пальцами...
— Здесь точно кто-то недавно был, — Хелена прервала его мысли, указав на грязный пятачок земли прямо перед дверью. На почве отпечатались четкие следы ботинок.
Хелена перешагнула через грязь и поднялась на ступеньку перед дверью, но Ассад удержал ее за руку.
— Хелена, постой. — Он не мог объяснить почему, но этот фургон вызывал у него тревогу.
— Чего ты хочешь ждать? Давай посмотрим, что там внутри.
— Я считаю, нам нужно дождаться криминалистов.
Хелена молча посмотрела на Ассада, доставая из внутреннего кармана латексные перчатки и пакеты для улик.
— Вы с Розой... Вы просто настроены против меня. Думаете, я не знаю базовых правил осмотра места преступления? Да, я не Карл Мёрк, но я прекрасно умею работать на месте происшествия. — В ее глазах вспыхнул огонь. — Я не хуже других знаю, что нельзя ничего трогать без перчаток. За свою карьеру я собрала тысячи улик. И вообще, я не просилась в ваш отдел «Q». Давайте закроем это дело, и я вернусь на Тегльхольмен, как и обещал Терье. И вы избавитесь от меня, ладно?
Ассад сделал шаг к ней. Он и сам не знал зачем — Хелена всем видом показывала, что не нуждается в его сочувствии. Но ему хотелось сказать, что Роза — это отдельный разговор, а лично он против нее ничего не имеет. Но Хелена уже отвернулась и взялась за дверную ручку.
Снизу под фургоном раздался металлический щелчок. Ассад, который уже сделал движение к ней, инстинктивно рванулся и схватил ее за руку. Он хотел крикнуть «берегись!», но его мозг, уже осознавший смертельную опасность, мгновенно переключился на родной язык.
— Ихтари́! — истошно закричал он по-арабски, изо всех сил дергая ее на себя.
Чудовищная ударная волна, словно гигантская ладонь, толкнула их в спину. Ассад почувствовал, как его ноги оторвались от земли, и в следующее мгновение он со всей силы приложился лицом о камни и землю. Дыхание перехватило. Казалось, ребра вдавило внутрь грудной клетки, а мир вокруг на мгновение потерял все краски, превратившись в серо-черное месиво из пыли и дыма.
Он слишком хорошо знал эти ощущения: пыль, обжигающий жар, оглушительный взрыв и мгновенно последовавшая за ним звенящая тишина. Сзади что-то взорвалось, и он понимал, что это был жилой фургон.
Он на четвереньках пополз к Хелене. Ее латексные перчатки ярко синели в густом дыму, который плотным удушливым туманом окутывал всё вокруг. Она лежала на животе, ошеломленно глядя перед собой. Под глазом у нее темнела глубокая кровоточащая рана, она шевелила губами, но Ассад ничего не слышал. В ушах стоял пронзительный высокочастотный писк, а по виску текла горячая струйка, заливая правый глаз. Он вытер ее рукой — ладонь стала багровой от крови.
Постепенно, по мере того как всё тело пронзала острая боль, слух начал возвращаться. Первым звуком, который он уловил, был треск пламени позади них. И Хелена, без конца повторявшая какой-то жалобный, непонятный ему звук.
— Шю-шю, — лепетала она. Только этот звук, переходящий в тихий плач, раз за разом срывался с её губ:
— Шю-шю!
Хелена
Хелена отложила электролобзик и прислонилась к стене. Возня с двухметровыми досками причиняла адскую боль; даже просто удерживать пилу, пока она скрежетала по дереву, отдавалось вибрацией во всей верхней части тела — что было полной противоположностью предписаниям врачей. Честно говоря, она сама не знала, о чем думала, когда утром натягивала рабочий комбинезон.
—
Она начала этот ремонт почти сразу после приезда в Данию. Поначалу — в знак благодарности за то, что Нанна приютила ее, когда она приехала в Копенгаген с одним чемоданом на колесиках, ящиком инструментов и парой саженцев из своего сада. Но работа быстро превратилась в своего рода терапию для нее самой.
Она разобрала старый шкаф — от жуков-точильщиков удалось спасти только тиковые дверцы. Затем перетаскала весь мусор с четвертого этажа вниз, ободрала старые обои, зашпаклевала, зашкурила и оклеила стены флизелином, прежде чем приступить к главному: встроенному шкафу во всю стену. Это оказалось гораздо сложнее, чем она предполагала. Пол на мансардном этаже был неровным, а стены — скошенными и бугристыми. Каждую полку и боковину приходилось вымерять и выпиливать с миллиметровой точностью, а потоку ругательств и проклятий, которые слышала эта комната под крышей, мог бы позавидовать любой портовый кабак в Марселе.
— Тебе проще помереть, чем сдаться, — заметила Нанна через пару недель после начала ремонта. И хотя это было чистейшей правдой, в действиях Хелены крылся иной мотив. У нее были свои планы на этот встроенный шкаф, которыми она ни с кем не собиралась делиться. Даже с Нанной.
— Я войду, — раздался из коридора голос Нанны. Предупреждение было, в общем-то, излишним: зрение Нанны сейчас настолько ухудшилось, что ее приближение всегда можно было услышать издалека.
Почти каждое утро в таунхаусе на Энгельстедсгаде на внешнем Эстербро Хелена просыпалась под приглушенное ворчание пожилой женщины, которая то и дело ударялась обо что-то ногой или головой, пытаясь сварить кофе.
Нанна всё еще не хотела признавать, как стремительно слепнет. Трехэтажный дом с подвалом был, пожалуй, самым неподходящим местом для почти слепой шестидесятилетней женщины, но Нанна и слышать не желала о продаже. Никакая болезнь не заставит ее бросить свой дом, говорила она, а теперь рядом жила Хелена, обеспечивая ей дополнительную безопасность.
Хелена услышала, как Нанна шарит рукой по двери, и поднялась на ноги. Не без труда: острая пронзительная боль прошила грудную клетку справа и ушла вверх. Два ребра были сильно ушиблены, а третье, возможно, имело небольшую трещину. Врачи сказали, что при таких обстоятельствах она еще легко отделалась, и выписали ей обезболивающее, но Хелена предпочла бы, чтобы к нему добавили снотворное. Она пыталась спать на спине, на левом боку, подкладывала под голову три подушки, но просыпалась каждые десять минут. Она чувствовала себя совершенно измотанной и... она попыталась подобрать слово в своем пока еще скромном датском лексиконе... беззащитной и пристыженной.
Сразу после взрыва в Ассербо три дня назад она вела себя как сумасшедшая. Орала, пыталась подняться, рвалась по какой-то неведомой причине копаться в пылающих обломках фургона. Ассаду пришлось обхватить ее своими ручищами толщиной с бревно и держать мертвой хваткой, пока не приехали машины скорой помощи.
— Можешь кричать и брыкаться сколько угодно, я тебя не отпущу, — твердил он тогда. При одном воспоминании об этом ее щеки заливала краска. До чего же это было унизительно.
Она совершила непростительную ошибку, распахнув дверь этого чертова фургона, и едва не погубила себя и своего нового напарника. Тем самым она лишь подтвердила все подозрения Ассада и Розы о ее некомпетентности.
Она открыла дверь. На пороге стояла Нанна, удерживая в руках поднос с двумя дымящимися чашками и тарелкой имбирного печенья. Как она умудрилась подняться по лестнице — оставалось загадкой.
—
— Я живу здесь двадцать лет, дорогая, мои ноги сами помнят форму каждой ступеньки. — Нанна протянула руку, нащупала лицо Хелены и на секунду прижала пальцы к ее щеке, где теперь красовался шов. — Как ты себя чувствуешь?
Хелена пожала плечами:
—
— По-датски, Хелена. И только правду, пожалуйста.
— Да нормально всё. Правда. — Хелена слабо улыбнулась. Ей исполнилось сорок четыре года, и их роли во многом поменялись местами: теперь Нанна нуждалась в заботе, но в глазах бывшей няни Хелена по-прежнему оставалась ребенком.
— Тебе больно?
— Немного, да, но дело не в этом...
— Ну еще бы, физическую боль ты всегда умела игнорировать. Отец не зря звал тебя своей
Хелена была единственным ребенком в семье. Ей только исполнилось семь лет, когда Нанна появилась в вилле семьи Анри в пригороде Лиона, Рийё-ла-Пап. Ее мать, датчанка по происхождению, умерла двумя годами ранее, внезапно: вечером легла спать с жаром и головной болью, а наутро скончалась. Бактериальный менингит. Никто так и не понял, где она подхватила инфекцию.
— Мы не можем объяснить это ничем, кроме судьбы, — услышала Хелена слова пожилого доктора, обращенные к ее отцу. А на похоронах священник пытался утешить скорбящих фразой о том, что «Господь призвал Веру к себе».
Хелена возненавидела обоих за эти объяснения. Она не спала ночами, содрогаясь от гнева из-за этих нелепых доводов, оправдывавших то, что она осталась без матери, и приняла решение: раз нельзя полагаться ни на Бога, ни на судьбу, отныне она будет рассчитывать только на себя.
Нанна стала одним из редких исключений из этого правила, хотя сближение потребовало времени. Ее мать-адвокат всегда одевалась безупречно и элегантно, предпочитая шпильки и блейзеры в стиле «Шанель», и Хелене было трудно простить отцу то, что он нанял ей на замену эту неряшливую помощницу
Она прожила в семье Анри девять лет. Первые три года — как о-пэр на полную ставку, затем поступила в художественную школу в Лионе и завела себе бойфренда-художника — ленивого проходимца по имени Люк, но так и не съехала из полуподвального этажа их виллы в Рийё-ла-Пап. Она вела хозяйство отца Хелены и была для самой девочки старшим другом, пока Люк не бросил ее ради богатой дамы постарше, после чего Нанна решила вернуться в Данию. На тот момент это стал второй по драматичности день в жизни Хелены.
— Что тебя гложет? — спросила Нанна, легонько погладив Хелену по руке.
— Думаю, я больше не гожусь для работы в полиции. — Хелена снова сползла на пол по стене, стараясь не тревожить ребра. — Черт возьми, ведь обычно я предельно внимательна! Всегда думаю прежде, чем делать! Но тут мне, как последней идиотке, приспичило покрасоваться перед этим...
— Ассадом? — Нанна наощупь отыскала чашки на полу и протянула одну Хелене.
— Да. — Хелена отхлебнула чай. Имбирный чай с имбирным печеньем вприкуску. По мнению Нанны, этот терпкий корень помогал решительно от всего — от несварения желудка до артрита и простуды. Почему бы ему не вылечить и ушибленные ребра?
— Наверное, я дала себя спровоцировать этой ненормальной из отдела «Q», которая выглядит как персонаж из фильмов Феллини. Она с первого дня выказывала мне только неприязнь. Но это не отменяет того, что я совершила глупейшую ошибку. Ассад больше никогда не станет мне доверять. — Она посмотрела на Нанну. — У него трое детей, Нанна. Трое. И жена.
— И ты думаешь, такой человек сам никогда не совершал ошибок? Твой шеф ведь говорил, что он выживал после отравления угарным газом и перелома черепа. Да и сама ты на днях рассказывала, что его большой палец на руке выглядит так, будто его забыли на гриле.
Хелена помолчала, с трудом выдавливая из себя следующие слова:
— Я звала Жужу. После взрыва. Кричала и билась как безумная. Ассаду пришлось удерживать меня силой, я рвалась обыскивать обломки, хотя они полыхали вовсю.
Нанна понимающе покачала головой:
— Конечно. Ты была в состоянии шока, в такие моменты...
— Нет, — Хелена повысила голос. — Это тоже было ошибкой. Мне нельзя работать в полиции, если я теряю голову от первого же громкого хлопка.
— Конечно, можешь. Хелена, вспомни, ради чего ты вообще сюда приехала. Ты ведь сделала это ради Жужу верно? — Она положила руку на плечо Хелены. — Да и причин не доверять Ассаду у тебя нет. Ты сама говорила, что он добрый. Отличный коп с кучей раскрытых дел за плечами. Вы напарники, а напарники доверяют друг другу.
— Я никому не доверяю. Ты это прекрасно знаешь.
— Может, пришло время попробовать? — мягко спросила Нанна.
Хелена пропустила реплику мимо ушей. Они обсуждали это сотни раз: ей нужно отпустить прошлое и заново научиться доверять миру. Но как она могла это сделать?
— Что если он начнет расспрашивать меня, когда мы снова увидимся? Никто здесь не должен знать про Жужу. Это слишком опасно.
Нанна сжала ее плечо:
— Я знаю. Но он всё-таки полицейский. Возможно, со временем он смог бы тебе помочь.
Хелена покачала головой:
— Я не собираюсь задерживаться в отделе «Q».
— Почему? — Нанна попыталась поймать ее взгляд своими незрячими глазами. — Мне кажется, это как раз то место, которое тебе подходит. Сборище полубезумных чудаков, не признающих никаких автори...
— На слове «полубезумных» можешь остановиться, спасибо... Мой план был прост: раскрыть первое же попавшееся дело — им и стали Хорстены — и сразу потребовать перевода обратно в отдел по борьбе с оргпреступностью, как мне и обещали. Я никогда больше не увижу Жужу, если застряну в этом подвале, перебирая пыльные папки старых убийств.
— Ну что ж, тогда тебе стоит поскорее раскрыть это дело Хорстенов, — заметила Нанна, надкусывая печенье.
— Но неужели ты не понимаешь? Взрыв в Ассербо ясно доказал, что дело Хорстенов гораздо сложнее, чем нам казалось. Этот человек не просто расправился с Оле Хорстеном четыре года назад — он заминировал фургон, и ему было плевать, кто пострадает: ребенок или случайный бродяга. У такого ублюдка наверняка не одно убийство на счету. На то, чтобы докопаться до истины, уйдут месяцы, если не годы. А у меня нет этих лет! — Голос Хелены сорвался, она с силой ударила кулаком по полу, пытаясь совладать с эмоциями. Не помогло. Слезы покатились по щекам.
Нанна протянула руку и нежно погладила ее по лицу.
— Я больше никогда не увижу Жужу, — прошептала Хелена. — Наверное, я этого и не заслуживаю.
— Конечно, заслуживаешь.
— Бывают дни, когда я скучаю по Жужу
— Знаю, дорогая. Знаю. Но... держись, мы должны придерживаться нашего плана. — Нанна поставила тарелку с печеньем Хелене на колени. — Ешь давай.
Хелена вздохнула и с подозрением оглядела печенье. Домашняя выпечка Нанны всегда была лотереей. Та и раньше пекла на глаз, а по мере того как слепла, ее вольное обращение с рецептурой вышло на новый уровень.
— Это мои лучшие печенья за всё время, — гордо заявила Нанна. — Разве нет?
Хелена замахала рукой, отгоняя резкий запах. От аромата имбиря у нее защекотало в носу и запершило в горле. Она была уверена: если она сейчас раскашляется, ее ушибленные ребра точно сдадутся и сломаются окончательно. Причем в нескольких местах.
— Думаю, вы с Ассадом поладите. — Хелена сделала глоток чая. — Кстати, что ты имеешь в виду под «нашим» планом?
— Мы должны выяснить, кто прислал тебе те гнусные письма.
— В этом плане нет никакого «мы», Нанна. — Хелена вытерла слезы.
— Если мы найдем отправителя, возможно, мы наконец поймем, что тогда произошло, — продолжала Нанна. — Эти люди и так лишили тебя слишком многого. Ты не должна жить вот так.
— Никаких «мы», Нанна! Только я буду... — Хелена от волнения резко подалась вперед, и ребра тут же отозвались вспышкой адской боли. Она яростно вскрикнула.
Нанна наощупь забрала у нее чашку из рук, пока та не расплескала чай.
— Хороший напор, Хелена. Мне это нравится. Та Хелена, которую я знаю, не сдастся ни перед угрюмыми коллегами, ни перед каким-то взрывом. Отдыхай. Через пару дней наберешься сил и для работы, и для наших старых должников. — Нанна на удивление проворно поднялась на ноги. — И тогда мы наведаемся по тому адресу в Брёнсхёй, идет?
Якоб
Еще когда он издали увидел красно-белую оградительную ленту у въезда, он понял, что произошло. Жилой фургон и всё его содержимое исчезли. Разлетелись в щепки. Но он не знал, какие чувства должен испытывать при виде этого зрелища.
Ни страха, ни нервозности он не ощущал. Он знал, что любые улики, которые могли бы вывести на него, уничтожены, ведь заряды взрывчатки он разместил с предельной точностью. Из родительского дома на Борнхольме он вынес мало полезного, но за годы вынужденного прослушивания лекций по взрывному делу за семейными ужинами кое-какие знания в его голове всё же отложились. Вес фургона, материалы, горючесть... Он учел всё до мельчайших деталей. Самые мощные заряды он заложил под сиденья — при взрыве фургон, должно быть, буквально подбросило в воздух. Заряды поменьше были аккуратно распределены с обратной стороны доски объявлений.
Якоб вышел из машины. Натянул шапку на самые брови, чтобы скрыть волосы и сойти за обычного рабочего. Он припарковался среди густых сосен в паре сотен метров ниже по дороге. Если полиция всё еще вела работы у дома Асгера и Лизе, он намеревался спокойно пройти мимо, заложив руки за спину и вежливо кивнув, как образцовый местный житель.
Он приложил руку к груди, прислушиваясь к себе. Может быть, в глубине души он всё-таки чувствовал тоску при мысли о том, что последняя ниточка, связывавшая его с Асгером и Лизе, превратилась в пепел? Мать всегда ворчала, что он возвел «этих старых хиппи» на пьедестал. Якоб знал, что это была чистейшая ревность с ее стороны, но тогда эти слова приводили его в ярость. И сейчас, глядя на сломанный забор и свежие, широкие колеи от колес, ведущие за дом Асгера и Лизе, он почувствовал, как гнев снова овладевает им.
В правом кармане зажужжало. Он взглянул на экран с брезгливостью и раздражением. Как по заказу: стоило ему раз в год вспомнить о матери, как эта женщина тут же объявилась.
— Что? — резко бросил он в трубку.
— Я не помешала? — раздался робкий голос на том конце. Вечно этот притворно-виноватый тон. «Почему ты никогда не звонишь?» — вот что на самом деле скрывалось за этим вопросом.
— Вообще-то помешала, — ответил он. Проще всего было сказать правду.
— Отец просил передать привет, — продолжила мать. — Ему совсем плохо. С легкими беда. — Ее голос задрожал. — Врач говорит, надежды больше нет.
Якоб пошел по следам шин за дом Асгера и Лизе. Здесь проезжало что-то тяжелое, скорее всего, полицейский эвакуатор, увозивший то, что осталось от фургона. А остаться от него могло разве что металлическое шасси.
— И? — спросил он.
Мать помедлила. — Я подумала... может, тебе стоит приехать навестить его?
— У меня нет времени, — Якоб окинул взглядом заросший сад Асгера и Лизе. Он уставился на выжженный прямоугольник земли в глубине сада. Взрывная волна была мощной, с удовлетворением отметил он: земля вокруг была буквально перепахана. Серо-белые обломки обшивки кузова, словно неровные снежинки, разлетелись по опушке леса.
— Я же говорю, отец умирает, — в голосе матери послышалось нетерпение. — Даже братья навещают его каждую неделю, хотя у них самих проблем выше крыши.
Якоб промолчал. Его старший брат стал инвалидом: артрит суставов плеч и спины подкосил его в сорок пять лет, и теперь самые оптмистичные прогнозы на его будущее сводились к инвалидному креслу и горстям обезболивающих. Средний брат вылетел из карьера почти сразу после юбилея двадцатилетней службы и теперь, по словам матери, летом возил туристов на автобусе по острову. Всей этой гнилой семейке удалось разрушить собственные жизни гораздо быстрее и надежнее, чем это мог бы сделать Якоб.
Дикие заросли в саду были полностью вытоптаны. Судя по всему, здесь перебывала уйма криминалистов. Впрочем, по сообщениям криминальной хроники, дверь фургона дернул не кто-нибудь, а сотрудники полиции. Прогремевший взрыв был слышен даже в Тисвильде. Говорили, пострадали двое полицейских.
— У тебя нет времени для отца в его смертный час? — раздался в трубке дрожащий голос матери. Она всё еще питала наивную надежду помирить мужа с младшим сыном, но Якоб не видел ни братьев, ни отца уже двадцать лет и не собирался ничего менять. В подростковые годы он бесчисленное количество раз умолял родителей показать его специалистам. Были ведь логопеды, физиотерапевты, преподаватели вокала, врачи-отоларингологи, готовые помочь. За границей хирурги проводили операции на голосовых связках, возвращая людям голос. Но отец всякий раз отмахивался, называя это глупостью.
— С какой стати я должен тратить свои кровные, заработанные тяжелым трудом деньги на то, чтобы возить пацана по всему свету, лишь бы из него сделали профессиональную визжалку? Хватит с меня этих глупых капризов! Довольно! В нашей семье мужчины занимаются настоящим делом. Мальчишка должен научиться работать руками, — подслушал Якоб однажды разговор отца, лежа в своей кровати.
И он действительно ждал, что теперь Якоб примчится к нему с сочувствием и заботой?
А мать?.. Пять лет назад она без предупреждения завалилась к нему на квартиру в Ванлёсе с дешевым бисквитным рулетом из супермаркета. Больше таких неловких встреч ему не хотелось. Особенно теперь.
— На этой неделе я работаю, — сказал он.
— Ну а на выходных?
Темнота постепенно опускалась на сад в Ассербо, и Якоб в последний раз окинул взглядом дом Асгера и Лизе. Больше он никогда сюда не вернется. Идут ли двое пострадавших здесь копов по его следу, полиция не сообщала. Но кольцо вокруг него сжималось, и это происшествие лишь укрепило его решимость. Здесь его больше ничего не держало, ждать больше нечего. Он доведет начатое до конца, а в субботу...
— В субботу я уезжаю, — ответил он в трубку.
Проще всего было сказать правду. В субботу вечером начнется его новая жизнь. Он уже забронировал билет на ночной поезд из Гамбурга в Вену. Там он зайдет в общественную баню, побреется налысо, купит подержанную машину, уедет в горы и двинется дальше на юг, когда придет время. Лучше всего — в Южную Италию. Если самые разыскиваемые мафиозные боссы умудрялись годами скрываться в этой стране, то и он — без пяти минут бывший журналист с пятью миллионами крон в кармане — как-нибудь справится.
— Уезжаешь? На море собрался? — в голосе матери послышалась зависть.
— Вроде того, — Якоб стал пробираться сквозь кусты к лесу, где тени под хвойными деревьями сливались в сплошной мрак. На всякий случай он решил идти к машине вдоль опушки.
— И когда ты вернешься? Неужели твой отец не заслужил даже простого прощания?
У Якоба не было сил отвечать. Во-первых, она пыталась взывать к совести, которой у него по отношению к ним не осталось. Во-вторых, весь этот разговор напоминал дешевый спектакль.
— Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю, Якоб, — голос в трубке зазвучал со злобным рычанием. — Вечно ты воображаешь себя лучше нас. Благороднее своей собственной семьи. Всегда так было. Но кто ты на самом деле? Обычный ленивый придурок, который только и делает, что хнычет из-за своей несостоявшейся певческой карьеры!
Свет фар проезжающей машины скользнул по дороге, и Якоб замер, укрывшись за широким стволом сосны.
— Только и слышно: «я, я, я, бедный непризнанный гений». — Мать буквально брызгала слюной в трубку. — Ты, черт возьми, думаешь только о себе!
Якоб проводил взглядом красные габаритные огни машины, скрывшейся за поворотом. Он хотел пойти дальше, но слова матери сдавили ему горло. Ему хотелось крикнуть ей в ответ, проорать в трубку, что, конечно же, он думает только о себе — а кто еще о нем подумает? Кто его когда-нибудь защищал и поддерживал, кроме Асгера и Лизе? Ему хотелось послать мать куда подальше, но в памяти внезапно всплыло воспоминание, заставившее его замереть.
«Ты думаешь только о себе».
Это был не первый раз, когда он слышал эту фразу.
Перед глазами пронеслось лицо утонченной женщины лет сорока пяти с каштановыми волосами, аккуратно уложенными в пучок. Затем другое видение: та же женщина открывает дверь виллы. Она постарела, сгорбилась, ее кожа стала тонкой и пергаментной в бледных лучах ноябрьского солнца.
Она была легкой как перышко, когда он поднял ее на руки и понес по лестнице в подвал. Ее взгляд был мутным и растерянным, но прическа... волосы были уложены в тот же безупречный пучок.
Якоб шел сквозь тьму, ветки и колючие кусты цеплялись за ноги, словно тонкие костлявые пальцы.
Всё пошло наперекосяк с той самой секунды, как он переступил порог дома. В глазах больной деменцией женщины на мгновение промелькнула ясность, и она громко, отчетливо произнесла: «Сольвиг!».
Она узнала его.
Ему до сих пор было трудно в это поверить. Столько людей сломали его тридцать лет назад, растоптали его жизнь и напрочь забыли о его существовании. Но она... она его помнила!
Якоб добежал до машины и рванул дверцу. Помедлив секунду, он стянул шапку. Лоб был мокрым от пота, сердце бешено колотилось от избытка адреналина — казалось, он только что спасся от дикого зверя. Он постоял немного с закрытыми глазами в прохладе октябрьского вечера, вдыхая запах влажной лесной земли и пытаясь унять бешено скачущий пульс.
— Ты там, Якоб? Да ответь же наконец! — кричала мать в трубку.
Он сел в салон и захлопнул дверь. Телефон в руке казался обжигающе горячим, и в этот миг до него дошло осознание: это был их последний разговор.
Он поднес трубку к губам.
— Прощай, мама, — сказал он и сбросил вызов.
«Ты думаешь только о себе».
Кто-то уже говорил ему это когда-то, и он точно помнил, когда именно. Он помнил дату, день недели и точное время.
Якоб. Апрель 1989 года
Голоса мальчиков из хора он услышал еще за несколько сотен метров. Стоял теплый весенний день, окна были распахнуть настежь, и их чистый вокал лился навстречу, подобно пению сирен. Якоб бросился на этот звук. Сначала он бежал медленно, не веря своим ушам, но затем его охватила паника, и он помчался по коридору со всех ног. Добежав до двери, он распахнул ее и застыл на пороге как вкопанный: в классе ровными рядами стояли хористы с открытыми папками и распевали «Утреннюю песнь» из хорового произведения «Дочь альва» Нильса Гаде.
Хормейстер вскинул правую руку, и хор послушно смолк. Якоб испуганно уставился на свои синие часы «Свотч», которые на Рождество ему подарили Асгер и Лизе. Было 10:25.
— Это что еще за время для прихода? — Оле Хорстен сделал три шага вперед, нависая над Якобом. — Мы занимаемся уже целый час.
— Но... мне же сказали, что репетицию перенесли? — Якоб посмотрел на Берга и Конрада, которые стояли плечом к плечу в самом последнем ряду. На губах Берга играла ехидная усмешка, а во взгляде Конрада читалась смесь тревоги и любопытства.
— Что за чушь! — фыркнул Хорстен. — За всё то время, что я руковожу хором в школе Лаврентия, субботняя репетиция всегда начиналась в половину десятого. И никакие болезни или сони этого не изменят.
По рядам пробежал ропот. Якоб видел, как мальчишки начали перешептываться друг с другом.
— Но мне правда сказали, что сегодня сбор в половину одиннадцатого, — Якоб почувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Он учился здесь уже девять месяцев, и его еще ни разу не ругали.
— Кто это тебе внушил? Время сборов определяю только я, — Хорстен высокомерно задрал подбородок.
Якоб перевел взгляд на Берга. Тот смотрел на него прищуренными, колючими глазами. Он прекрасно понимал, что означал этот взгляд. Берг позвонил ему сегодня рано утром и попросил позвать Якоба к телефону.
— Репетицию перенесли на час позже, встречаемся в половину одиннадцатого, — сказал он тогда.
— Кто это сказал?
На памяти Якоба жесткий график хормейстера сдвинулся лишь однажды — когда кортеж королевы опоздал на шесть минут на праздничный концерт в дворцовую церковь Фреденсборга.
— Это от самого Конрада информация. Ты мне не веришь? — удивился Берг. — Его отец велел нам обзвонить всех по цепочке.
Якоб тогда ушам своим не поверил от радости. Лизе и Асгер еще неторопливо пили утренний кофе в своей квартирке над аптекой. По радио передавали музыкальную передачу, в камине потрескивали дрова, а из кухни доносился тонкий аромат свежевыпеченных булочек. Провести здесь еще один лишний час было для него пределом мечтаний.
— Как здорово, что у тебя появились такие хорошие друзья, — сказала Лизе, когда он зашел в гостиную, и Якоб кивнул. Главным образом потому, что ему очень хотелось быть в глазах Лизе и Асгера именно таким ребенком: мальчиком, который легко заводит друзей.
— Отвечай же, Сольвиг. С какой стати время сборов должно было измениться? — Хормейстер подошел на два шага ближе, буравя Якоба взглядом. Уголок его рта нервно подергивался, и Якоб интуитивно понимал почему. После рождественского концерта он стал ведущим солистом хора, любимчиком учителя, которого тот обычно осыпал похвалами. Но сейчас возникла ситуация, требовавшая строгости: проявление мягкости другие мальчишки сочли бы за сигнал, что пунктуальностью и дисциплиной можно пренебречь.
— Факт остается фактом: ты опоздал. А я не потерплю подобной расхлябанности. Сегодня ты в репетиции не участвуешь. — Хорстен резко развернулся на каблуках.
— Но... — Якоб едва соображал, что происходит.
— Выйди вон, — хормейстер указал на дверь, даже не глядя на Якоба. — Иди и подумай над своим поведением.
Через секунду Якоб уже сидел в коридоре перед школьной канцелярией. Он не знал, что делать. Лизе и Асгер уехали и должны были вернуться только через три часа. Даже будь у него монетка в одну крону для автомата — а у него ее не было, — он всё равно не смог бы до них дозвониться.
Он снял куртку и уткнулся в нее лицом. Теперь его наверняка не возьмут на гастроли во Францию в следующем году. А что если школа лишит его стипендии? Неужели за ним приедут родители и отправят обратно на Борнхольм?
Цоканье тонких каблуков по кафельному полу заставило его поднять голову. Перед ним стояла женщина с темно-каштановыми волосами, уложенными в безупречный пучок. Это была Йетте Хорстен, супруга хормейстера и мать Конрада, которая несколько часов в неделю помогала в школе с бумажной работой. Она наклонилась и заглянула в его покрасневшие от слез глаза.
— О чем ты тут плачешь, Сольвиг? — спросила она так мягко, что слезы хлынули у него с новой силой. Она полезла в сумочку, достала приятно пахнущий духами платок и промокнула ему щеки. — Ну-ну. Расскажи мне, что случилось.
Она молча слушала, пока Якоб, всхлипывая, пересказывал утренний телефонный разговор и то, как на него накричал ее муж.
— И кто же тебе звонил? — тонкие, аккуратно подведенные брови Йетте Хорстен сошлись к переносице.
— Берг. И... и Конрад... Берг сказал, что Конрад просил его передать.
— От моего сына? — Йетте Хорстен несколько секунд заманчиво смотрела на закрытую дверь репетиционного зала, а затем снова провела платком по его щеке.
— Понимаешь, в чем дело... — ласково заговорила она, и Якоб на мгновение замер, наслаждаясь этим почти материнским теплом. — Проблема в том, что ты думаешь только о себе.
Якоб удивленно поднял глаза. Йетте Хорстен смотрела на него со странным выражением лица, которое совершенно не вязалось с ее вкрадчивым, ласковым голосом.
— Конрад рассказывал мне, как ты на занятиях... скажем так, выставляешь себя напоказ за счет других.
— Выставляю напоказ? — Якоб не знал этого слова.
Йетте Хорстен натянуто улыбнулась:
— Да. Другим ребятам и слова вставить не дают, когда ты так выпячиваешь свои способности.
— Но... — возражение застряло у него в горле. Разговор окончательно потерял для него всякий смысл.
— Конрад занимается ровно столько же, сколько и ты. Может, даже больше, ведь подхалимством он ничего не добьется — отец такие штуки видит сразу. — Йетте посмотрела на него. — У Конрада скоро начнется мутация голоса. У Берга тоже. Будь ты хорошим товарищем, ты бы уступил им дорогу, чтобы они успели напоследок насладиться выступлениями, разве нет? У тебя-то времени впереди полно. Сколько тебе лет? Восемь?
— Девять.
— Боже мой. А ты уже пел сольную партию «Хвалите Господа». Конрад правую руку отдал бы за такую возможность.
— Но они меня обманули! — Якоб отодвинулся от женщины на несколько сантиметров. То, что она сидела так близко, вдруг показалось ему чистой воды манипуляцией. В его сознании зашевелилось смутное и липкое понимание, отозвавшееся тошнотой в горле: эти мальчишки не были его друзьями. И его талант не был даром для хора — он был угрозой для них.
— Обманули тебя?! — Йетте Хорстен тихонько рассмеялась. — Какое серьезное обвинение. Думаю, это просто недоразумение, Сольвиг. Мой мальчик уж точно никого не обманывает.
Дверь в репетиционный зал распахнулась.
— Ну вот! Перерыв. Давай у них и спросим, согласны ли они с твоей версией, — сказала она, когда из класса повалили мальчишки. — Конрад? — Она помахала рукой сыну, который вышел одним из первых.
Темноволосай мальчик вздрогнул, увидев свою мать рядом с Якобом у канцелярии.
— Позови и Берга тоже, — добавила она.
Мальчики подошли ближе. Конрад двигался неуверенно, стараясь не смотреть на мать, в то время как Берг гордо вскинул голову и сердито уставился на Якоба.
— Якоб утверждает, что вы намеренно соврали ему, чтобы он опоздал на занятие сегодня. Что скажете? Конрад?
Мальчик пожал плечами:
— Я ничего такого не говорил.
— Берг? — Йетте перевела взгляд на старшего мальчика.
Лицо Берга расплылось в обаятельной улыбке:
— Сольвиг, Сольвиг, Сольвиг... Ты что, никогда в календарь не заглядывал?
Он сделал шаг назад, сорвал листок с настенного календаря и сунул его Якобу прямо под нос, так близко, что тот едва смог разглядеть огромную единицу. «Суббота, 1 апреля 1989 года», — значилось там.
— Это же была первоапрельская шутка, черт возьми! — рассмеялся Берг и быстро повернулся к Йетте Хорстен: — Простите за грубое слово, госпожа Хорстен. — Он комично поклонился, как актер немого кино, и похлопал Конрада по плечу. — Пойдем, скоро звонок. Нам-то опаздывать нельзя.
Йетте Хорстен проводила ребят ласковым смехом. Затем легонько похлопала Якоба по колену, не глядя на него.
— Ох уж эти мальчишки... — Ее улыбка угасла. — Не будь таким зацикленным на себе, Сольвиг. Ты же слышал: это просто шутка.
С этими словами она поднялась и ушла.
Карл
Курсор мигал на экране. Одно мигание в секунду, и с каждым этим миганием, с каждой секундой, исчезающей в небытии, Карла всё больше прошибал холодный пот. Он застрял, даже не успев начать. За весь день он не выдавил ни одной путной строчки, хоть и просидел до вечера, тупо уставившись в пустой документ.
Почти разложившееся письмо из бутылки, найденной в Шотландии, с которого и раскрутилось дело о похищенных детях, он, конечно, помнил во всех подробностях. Но вот заставить предложения и главы изящно переплетаться друг с другом оказалось не так-то просто.
Он откинулся на спинку старого игрового кресла Людвига, которое отозвалось недовольным скрипом. Мона и Люсия ушли во двор собирать каштаны. Времени и покоя у него было предостаточно, так почему же работа не шла?
«Загляни на свой банковский счет, если тебе не хватает мотивации», — посоветовала недавно Мона, но эти слова словно остались запертыми в комнате, ключ от которой он потерял.
После того как он постоял в том унылом торговом центре, тщетно высматривая покупателей, его начали терзать сомнения. Захочет ли вообще кто-то это читать? «Женщина в клетке», по словам пиарщицы Анни, разошлась приличным для дебюта тиражом — что бы это ни значило, — но, возможно, цифры продаж объяснялись лишь банальным любопытством публики к его персоне после нашумевшего ареста в Слагельсе, а вовсе не его литературным талантом. Может, читателям в 2023 году больше по душе семейные саги, биографии и социальная критика, а не криминальные боевики и стрельба?
Он покусал и без того изгрызенный карандаш, пытаясь представить, что это сигарета. Может, ну его, это писательство, и пора уйти на настоящую пенсию? Спать после обеда, мазать белый хлеб толстым слоем масла, пить дешевое вино из коробок и тайком покуривать. Если подумать, короткий дневной сон прямо за рабочим столом сейчас точно не повредит. Разве он не читал где-то, что для творчества необходим отдохнувший разум в отдохнувшем теле?
Сквозь открытое окно доносились приглушенные голоса Моны и Люсии, болтавших во дворе. Осенние каникулы погрузили Данию в спячку. К счастью, неутомимая редактор издательства тоже укатила к Северному морю, в дачный домик без вай-фая, но перед отъездом успела взять с него железное обещание сдать готовый синопсис в первый же понедельник после праздников. Глаза Карла слипались от одной этой мысли, он был уже в миллисекунде от глубокого сна, когда к восторженным крикам Люсии во дворе примешался до боли знакомый голос.
— Ассад! Ты что тут делаешь? — Карл высунулся из окна. Круглая голова его бывшего напарника с трудом повернулась вверх: пятилетняя дочь Карла висела на его мускулистой руке, как ленивец на ветке.
— Ты в порядке? — спросил Карл, когда Ассад поднялся в квартиру. На его виске среди черно-серых кудрей белела повязка. Карл разговаривал с другом по телефону после взрыва в Ассербо четыре дня назад, но Ассад даже не обмолвился, что пострадал сам.
— Да ерунда, всего пять швов. Не то что тогда в Швеции, когда мне пропустили ток через большой палец.
Карл закрыл дверь в душную комнату Людвига и указал на обеденный стол на кухне.
— Присаживайся. Я поставлю кофе.
— Только завари покрепче, Карл. От этого вашего датского кофе меня в сон клонит. — Ассад со вздохом опустился на стул.
Карл насыпал в фильтр пять лишних ложек кофе, украдкой разглядывая Ассада. Его друг был невысоким и плотным, мягким внутри, но панцирно-твердым снаружи — настоящий человек-броненосец, переживший столько ранений, что медикам давно пора было забрать его в лабораторию как уникальный объект для исследований.
— Рассказывай подробно, что там стряслось, — попросил Карл, отрезая два щедрых куска испеченного Моной пирога «Мечта».
Дойдя в своем рассказе до момента, когда они с Хеленой стояли перед дверью фургона, Ассад умолк, бросил в чашку еще два кусочка сахара и принялся задумчиво помешивать кофе.
— У меня там возникло нехорошее предчувствие. Точно такое же, как когда-то в Ираке. Будто кто-то заложил мины на дороге.
— На дороге? — Карл попытался представить картину.
— Ну, в нашем случае — в фургоне. Думаю, на двери стояла какая-то растяжка. Я заметил, что снизу у порога кто-то возился. Сам фургон был серым от плесени и грязи, но на вентиляционной решетке двери виднелись свежие следы пальцев. Я пытался удержать Хелену, но она и слушать меня не стала. Шагнула к двери и... Бум! — Он округлил глаза до размеров чайных чашек.
— И как она?
— Странно она себя вела, Карл. Я никак не мог привести ее в чувство. Она лежала на земле и кричала. Снова и снова. Будто звала кого-то. Пыталась ползти к фургону, но тот ведь вовсю полыхал. А в таких домах на колесах всегда могут быть газовые баллоны — рвануло бы еще раз. Пришлось держать ее силой.
— Не знаю, Карл. Наверное, по-французски. Она кричала вот так. — Ассад вытянул губы трубочкой и издал звук, напомнивший Карлу свист. — Думаю, это было имя.
— Вот как? В твоем исполнении это больше похоже на крик больной совы. Может, она просто испугалась грохота? Или просила тебя замолчать — «шш-шш»? — Карл прижал указательный палец к губам.
Ассад усмехнулся, но его глаза оставались серьезными.
— Возможно, ты и прав, Карл. Я ведь и правда много болтаю, ты сам всегда это говоришь.
Карл пытливо посмотрел на друга.
— Сильный был взрыв, да?
Ассад осторожно почесал голову возле повязки.
— Нам с тобой много раз везло, Карл, но везенье имеет свойство заканчиваться. Будто я кошка, которая уже растратила восемь с половиной жизней. Вечно так продолжаться не может, ты и сам это понимаешь.
Да, Карл это прекрасно понимал. За прошедшие годы и он, и остальные сотрудники отдела «Q» не раз оказывались на волосок от смерти.
— И эта Хелена... — Ассад покачал головой. — Она проявила крайнюю неосторожность. Я не уверен, что могу ей доверять. Она что-то скрывает, Карл, теперь я в этом практически убежден. Во Франции с ней произошло что-то такое, о чем она упорно молчит. Марве это тоже не нравится. Она считает, что мне пора уходить.
— Уходить? Из отдела «Q»? — Карл ошеломленно уставился на друга. Неужели у Ассада так сильно упал сахар в крови?
— В нашем кондоминиуме открылась вакансия смотрителя. Возможно, я подам заявление, — уныло произнес он.
— Смотрителя? Да послушай меня, старина... — Большей глупости Карл в жизни не слышал. Ассад был одним из лучших сыщиков, которых когда-либо видело Полицейское управление.
— Вот именно, Карл, я и есть дряхлый старина, — вздохнул Ассад. — Может, ты вернешься, Карл? Ты единственный, кто может навести здесь порядок.
— Прошло три года, Ассад. Мое время ушло. — Карл положил руку на плечо друга. От одной мысли о будильнике, который будет звенеть каждое утро до рассвета, у него в желудке начинала противно бурлить кислота. — Нужна свежая кровь. Такие люди, как Хелена.
— Роза считает, что Хелена — шпионка, — поделился Ассад.
— Шпионка? Господи помилуй... Чья? Русских?
— Ну, Путин тут точно ни при чем. Роза уверена, что Терье прислал ее в подвал, чтобы следить за нами. Помнишь, как было с Гордоном, когда он только пришел? Всё то же самое.
Еще бы. Карл отлично помнил свой первоначальный скептицизм по отношению к Гордону. Тот молодой ретивый юрист с бледным лицом действительно был заслан в подвал шпионить для их тогдашнего покойного шефа Ларса Бьёрна.
Ассад опустил глаза:
— В том числе и поэтому я хочу, чтобы ты вернулся, Карл. Она сама не своя.
— Да о ком мы вообще сейчас говорим? — Карл с тоской подумал о послеобеденном сне, до которого так и не добрался.
— О Розе. Я ее не узнаю, Карл. Она совсем свихнулась.
В груди у Карла зашевелилось беспокойство. Розе было не привыкать бить рекорды по шкале безумия, но, к счастью, они уже давно не сталкивались с ее альтер эго или сворой воображаемых сестер.
— В каком смысле свихнулась?
— Она в последнее время невероятно злая и раздражительная.
— Роза такой родилась, Ассад. У нее заводские настройки предусматривают только два режима: «просто злая» и «очень злая».
— Да нет, сейчас всё по-другому. Всё наперекосяк. Она уверена, что отдел «Q» закроют, не хочет разговаривать с Хеленой, огрызается на каждого из нас и постоянно бегает в туалет. Сначала говорила, что отравилась моим чаем, но ведь не целую же неделю, Карл!
Вот в этот последний пункт Карл как раз легко мог поверить. Парфюмерное травяное варево Ассада уже не раз вызывало у людей затяжное несварение. Но то, что Роза вела себя ненормально так долго, из-за чего даже Ассад пал духом... это Карла по-настоящему встревожило.
— Но на работу она ходит?
— Ходит. Но сказала, чтобы завтра мы не совались к ней в кабинет, пока криминалисты не подготовят первые официальные выводы о взрыве.
Карл задумался. Пожалуй, стоит самому съездить и выяснить, что происходит с Розой. Мона, правда, уже запланировала семейный поход в Музей под открытым небом Фриландсмусет вырезать тыквы на Хэллоуин. Но, честно говоря, Карл не мог представить себе ничего более унизительного, чем сидеть на деревянной табуретке, задрав колени до ушей, с перемазанными липкой тыквенной мякотью руками. Внезапная тревога за здоровье Розы была отличным предлогом пропустить это мероприятие, против которого даже Мона не сможет возразить. План на завтра вырисовывался просто идеальный: сначала заехать в подвал Управления, а затем отправиться домой на диван и в тишине с закрытыми глазами восстанавливать творческие силы.
— Она меня вообще не слушает, — продолжал жаловаться Ассад.
Карл похлопал его по плечу:
— Всё в порядке, Ассад. Завтра я загляну к вам.
Карл
Роза вздрогнула, когда Карл распахнул дверь ее кабинета с громким «доброе утро!».
Роза и раньше не отличалась склонностью к восторженным визгам или дружеским объятиям, и слава богу. Обычно она приветствовала коллег по утрам целым набором тяжелых вздохов, закатыванием глаз и язвительными замечаниями, и по этому ритуалу все понимали, что дела идут нормально. Но тот угасший, тусклый взгляд, которым она окинула Карла сейчас, был чем-то новым.
— Что ты тут делаешь? — Она отвернулась обратно к монитору компьютера с таким видом, будто ответ Карла интересовал ее меньше всего на свете.
Карл оглядел ее саму и кабинет с нарастающим недоумением. Как и описывал Ассад, она была мертвенно-бледной, волосы висели сосульками, и выглядела она так, словно не принимала душ с утра. Да и вообще в последнее время. На ее столе громоздились горы бумаг, прижатые сверху грязными кофейными чашками, на диване покачивались шаткие стопки папок, а на полу валялось штук шесть-семь пустых банок из-под колы. Карл никогда не видел у Розы такого беспорядка; он отлично помнил, какие грандиозные нагоняи устраивала ему эта женщина, когда он позволял себе стряхивать пепел в пустую жестянку или выдвижной ящик стола.
— Я же предупреждал, что буду иногда заглядывать. Сбор материала, сама понимаешь, писатели к этому очень серьезно относятся. У тебя всё в порядке?
Роза снова подняла голову. Ее зрачки сузились, превратившись в колючие точки, и впились в него тяжелым взглядом, а сама она задрожала всем телом, словно крышка на скороварке. Карлу пришлось подавить желание попятиться к выходу, пока она не открыла рот. Но вспышки гнева не последовало.
— Всё нормально, — процедила она сквозь сжатые губы.
— Не похоже, Роза, — Карл рискнул сделать шаг вперед. — Ассад за тебя очень переживает.
Роза поднялась из-за стола.
— Если я говорю, что всё нормально, значит, так оно и есть, ясно? — От этого резкого, хотя и не слишком энергозатратного усилия у нее перехватило дыхание. — Я просто занята. И это неудивительно, когда наша французская фифа умудряется разнести к чертям собачьим потенциальное место преступления. Если Оле Хорстена действительно держали в том фургоне четыре года назад, то все улики теперь взлетели на воздух. — Она хотела стукнуть кулаком по столу, но случайно задела стакан с водой и принялась поспешно вытирать лужу подолом платья.
На мгновение Карл заколебался. Стоило ли предложить помощь? Ему совсем не хотелось во всё это ввязываться, да и дел хватало. Например, по дороге домой он собирался заехать в библиотеку и забрать книгу по драматургии, которую заказала для него Мона. Судя по названию, это было отличным снотворным. С другой стороны, одного взгляда на Розу хватило, чтобы он разделил тревогу Ассада. Роза уже шумно сопела от злости, пытаясь спасить намокшие документы.
— Держи! — в кабинет вошел Ассад и протянул ей кухонное полотенце. На его виске красовался пластырь, но он был гладко выбрит и выглядел куда лучше, чем вчера. Почти счастливым. — У меня в кабинете уже готовы кофе и финики, — объявил он.
Переходя в свой бывший кабинет, Карл спиной чувствовал недовольный взгляд Розы.
— Я провела все выходные, изучая письма с угрозами, — заговорила Роза, когда Карл устроился за столом и получил от Ассада два липких финика. Судя по их виду, в них содержалось больше клетчатки, чем Карл обычно потреблял за неделю, и он лихорадочно соображал, как бы незаметно сбросить их с пальцев в ящик стола.
— Их отправили по старинке, почтой. — Роза уже успела съесть два финика и выплюнуть косточки. — Сами оригиналы писем сейчас изучают эксперты. Они пытаются снять отпечатки пальцев с конвертов и выделить ДНК со слюны на марках, чтобы понять, нет ли там чужих следов, помимо отпечатков Оле и Конрада. Вдруг нам повезет, и отправитель уже числится в наших базах. А у меня на руках распечатки этих писем.
Она показала им снимок письма, написанного небрежными печатными буквами: «Ответь за всё! Закрой "Харис", иначе пострадаешь ты и твоя семья!».
На следующей фотографии были запечатлены два конверта.
— Одно письмо с угрозами было отправлено в начале января 2019 года, второе — в конце того же месяца. За несколько месяцев до этого в клинике «Харис» разразился скандал. Можете ознакомиться. — Роза протянула Ассаду распечатку статьи из газеты.
— «Сегодня вдовец пребывает в глубоком отчаянии, — зачитал Ассад вслух. — "Мы доверяли врачам и думали, что они знают, что делают", — говорит Макс Пиль Клаусен, у которого до сих пор нет сил разобрать одежду и обувь покойной супруги. — "Им плевать, выживут пациенты или останутся инвалидами, для них это просто бизнес"».
— «Выживут или останутся инвалидами»... Формулировка практически один в один совпадает с той, что была во втором письме, верно? О чем там шла речь? — Карл забрал статью у Ассада, мысленно порадовавшись этому привычному обмену репликами между ним, Ассадом и Розой. Приятно снова почувствовать себя частью команды. Писательская жизнь была куда более одинокой, чем Карлу хотелось признавать.
— Сейчас расскажу, — Роза победоносно посмотрела на Карлa. — Я подняла все официальные жалобы на клинику «Харис» за период с 2013 года, когда она открылась, по апрель 2019 года, когда уволили Оле Хорстена. И их немало. В ведомстве по защите прав пациентов зарегистрировано девять дел. Жаловались и сами больные, и их родственники. Кое-кто активно общался с прессой, да и уволенные сотрудники подливали масла в огонь. — Роза сверилась со своими записями: — Самый серьезный случай — как раз тот, о котором идет речь в статье. Неудачная липосакция в сентябре 2018 года. Пациентку звали Марианн Пиль Клаусен. Хирург во время операции случайно проткнул ей тонкую кишку. В течение следующих недель женщине становилось всё хуже, ее мучили сильнейшие боли, тошнота и лихорадка, и ровно через четыре недели она скончалась от сепсиса в возрасте 54 лет. Выяснилось, что кишечные бактерии попали в брюшную полость.
— Ну и паскудство, — прокомментировал Карл.
— Наши старые знакомые из таблоида «Госсип» знатно оттоптались на этой теме, но они были далеко не единственными. О других недовольных клиентах писали центральные газеты, а на телеканале DR1 даже вышла разгромная передача о клинике.
— Вам нужно съездить поговорить с этим вдовцом, — буркнул Карл, поймав себя на мысли, что Роза и Ассад отлично бы справились и без его подсказок на этом вполне очевидном этапе расследования. Но сейчас, когда Розе дали возможность блеснуть результатами поисков, она казалась почти прежней. Почти.
— Вдовец в статье описывается как человек, у которого нет сил даже шкаф разобрать. Найдется ли у такого человека ресурс спланировать и осуществить похищение, удерживать заложника и совершить убийство? — резонно возразила Роза.
— А ведь Роза права, отличная мысль, правда, Карл? — Ассад с восторгом посмотрел на Карла. Он безбожно заискивал перед Розой, явно счастливый оттого, что они снова собрались вместе этим триумвиратом. Теперь не хватало только, чтобы в дверях появился Гордон.
— Стоило мне решить, что я завязал, как они снова меня затянули, — хрипло произнес Карл. А что, пародия на Аль Пачино вышла вполне недурно, если честно.
— Чего? — Роза подняла глаза.
— Да ничего.
Ассад отправил в рот девятый и десятый финики.
— Ты говорила про еще восемь жалоб, Роза. Другие случаи такие же серьезные? — Челюсти Ассада совершили круговое движение, и между губами показалась косточка. Карл с изумлением наблюдал, как напарник проделывает этот виртуозный фокус, отделяя мякоть от косточки с закрытым ртом.
— Смертельный исход был только в случае с липосакцией. Но меня зацепило вот это. — Роза выудила из стопки еще одну статью. — Заголовок гласит: «Моя жизнь превратилась в ад: врач меня искалечил». Я наведалась к этому пациенту в субботу. Он рассказал, что в 2018 году ему делали операцию по удалению межпозвоночной грыжи в «Харисе», но что-то пошло не так. С тех пор он то и дело оказывается в инвалидном кресле, так что физически он вряд ли смог бы совершить это убийство. Да и голос его на запись не похож.
Карл взял со стола распечатку статьи из таблоида «Госсип». «Обезображена пластикой: я страдаю каждый день» — гласил заголовок рядом с фотографией темноволосой женщины с грустными глазами.
— Мы можем исключить случаи с женщинами? На записи ведь явно мужской голос, тут мы согласны?
— Да, но у такой женщины вполне может быть разгневанный отец или парень, жаждущий мести. То же касается вдовца или моего бедолаги в кресле. Рано кого-то исключать. Впрочем, пациентка, которой делали ринопластику, весной 2019 года получила приличную компенсацию, так что, возможно, на этом и успокоилась.
Карл пожал плечами:
— В теории нужно проверить и допросить каждого. — Он мысленно порадовался, что эта нудная беготня достанется не ему.
— Если быть до конца честной, большинство жалоб ведомство отклонило, — сказала Роза. — В четырех случаях они пришли к выводу, что это был несчастный случай. Кое-кто, вероятно, просто решил раздуть скандал, почуяв возможность отсудить денег. — Роза сложила бумаги в стопку. — Думаю, в первую очередь нужно поговорить с вдовцом, с которого всё и началось. Тем, у кого жена умерла от сепсиса. Он живет в Баллерупе. Ассад, свяжись с этой мадам Анри и спроси, снизойдет ли она до поездки с тобой или всё еще сидит дома и пилит ногти?
— Мадемуазель Анри с удовольствием поедет, — раздалось из дверного проема.
Карл повернулся к Хелене. Та выразительно смотрела на его ноги, закинутые на стол. Он поспешно опустил их и смахнул с полированной поверхности несколько песчинок.
— Да ладно, сидите, — Хелена осторожно опустилась на диван. Ей явно было больно.
— Ассад, введи Хелену в курс дела, — скомандовал Карл. Хоть он и ушел из отдела «Q», в воздухе этого подвала витало нечто такое, что мгновенно пробуждало в нем непреодолимое желание руководить и раздавать ценные указания. Планировать, направлять, чувствовать себя опытным боссом... По этому он, признаться, иногда скучал. Всё-таки лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе.
— Принято, — согласилась Хелена после краткого и емкого резюме Ассада. — Конечно, я поеду с тобой, Ассад. Но должна сказать: полчаса назад мне звонил Терье.
— Звонил тебе? — Роза подняла глаза.
— Да. Он скоро перешлет нам предварительные выводы экспертов о взрыве в Ассербо. Сам фургон почти полностью сгорел, но они нашли остатки стула, раму встроенного столика и часть... как это... ДВП с канцелярскими кнопками. О, письмо как раз пришло. Я сейчас распечатаю отчет. — Хелена вышла, чтобы забрать листы из единственного в подвале принтера, который стоял как раз в кабинете Розы.
Карл заметил, что лицо Розы пошло красными пятнами, по шее у корней волос потекли мелкие капельки пота, а челюсти она сжала так крепко, что на щеках заходили желваки.
— Да дай ты ей шанс, — шепнул он Розе, но в ответ удостоился лишь испепеляющего взгляда. Хелена вернулась, держа в руках четыре копии отчета криминалистов.
После десяти минут тишины Роза наконец нарушила молчание:
— В графе «вещдок 8» указана пластиковая бутылка из-под «Пепси Макс» объемом поллитра. На ней обнаружены отпечатки пальцев двух разных людей. В базе они не числятся, но следы уже занесли в реестр. Срок годности на бутылке — до 26 января 2024 года. Поскольку производитель дает полгода с момента розлива, бутылку оставили в фургоне или около него в течение последних трех месяцев.
— Любопытно, Роза. А ты что заметил, Ассад? — спросил Карл.
— Что на месте не нашли пригодных для идентификации следов обуви или шин. Те отпечатки, что мы видели в грязи у двери, должно быть, стерло взрывом.
Хелена всё еще силилась разобрать сложные датские термины в тексте, поэтому Карл решил продолжить сам:
— Я вижу, что эксперты пока не могут точно назвать тип использованной взрывчатки. Результаты баллистики будут позже сегодня или завтра, но всё указывает на то, что это была спланированная ловушка, как ты правильно и догадался, Ассад. Судя по всему, заряд заложили и под днище, и внутри самого салона. И кстати, насчет этого фургона. Вы выяснили, кому он принадлежал? Вы успели его сфотографировать до того, как он взлетел на воздух?
Ассад и Хелена виновато опустили глаза.
— Ладно. Может, кто-то из соседей знает, как долго он там стоял.
Хелена откашлялась:
— Вы обратили внимание на эти два обрывка бумаги? — Она подняла лист с фотографиями крошечных бумажных клочков, найденных на пепелище. — Эксперты отправили их на анализ ДНК и проверку отпечатков. Один похож на кусок газетной страницы. Там можно разобрать буквы «рикс», а чуть ниже дату: 23 октября 2013 года.
— А ну дай сюда, — Роза выхватила лист из рук Хелены и сделала Карлу знак освободить место за компьютером. — Я сейчас же это проверю. Введи свой пароль, — обратилась она к Хелене.
Француженка на секунду замешкалась. Затем подошла к Розе, слегка потеснила ее и, наклонившись к клавиатуре, набрала комбинацию.
Карл опустился на диван. Его глаза мгновенно закрылись, едва он коснулся потертой обивки. Это произошло чисто рефлекторно — за годы службы он провел на этом диване сотни часов, да и воинственная атмосфера в его бывших владениях изрядно утомляла.
— Ну как, бьется? — Ассад с предвкушением посмотрел на Розу.
Роза кивнула:
— Шрифт и верстка соответствуют газете «Фредериксборг Амтс Авис», которая выходит в Северной Зеландии. Мне нужно просто найти архивный выпуск за то число.
Карл приоткрыл глаза. Надо же, как быстро эта злюка стучит по клавишам. Скорость работы у нее явно не пострадала; пожалуй, сейчас ее состоянию трудно было поставить иной диагноз, кроме обычной ворчливости. Он нехотя поднялся и встал за спиной Розы, чтобы следить за происходящим на мониторе.
— Посмотрим, что интересного происходило десять лет назад, — сказала Роза, приближая первую полосу архивного номера за ту октябрьскую среду 2013 года.
«Рунгстед громит Рёдовре» — гласил заголовок заметки о местной хоккейной команде, одолевшей соперников. Главной темой номера под заголовком «Социал-демократы делают ставку на безопасность» был репортаж с предвыборного митинга накануне муниципальных выборов той осени. Статью сопровождал снимок тогдашнего премьер-министра, приехавшего поддержать местных кандидатов от своей партии.
Также на странице нашлась заметка о серии квартирных краж в Фреденсборге, а в самом низу красовалась статья под заголовком «Погибшей в ДТП оказалась дочь священника». Речь шла о двадцатичетырехлетней девушке, разбившейся на машине под Хумлебеком несколькими днями ранее. Ее отец служил настоятелем в местной церкви. Теперь ему предстояло похоронить собственную дочь.
Ассад ткнул толстым указательным пальцем в фотографию премьер-министра:
— У нас нет зацепок, указывающих на политический мотив, но это ведь заставляет задуматься, верно?
Роза вздохнула:
— Всё может быть. Но этот кусок газеты может не иметь к делу вообще никакого отношения. Им могли просто застелить пол в фургоне или использовать для утепления стенок.
— Я вообще-то завтра как раз еду в те края, — пробурчал Карл, указав на статью о дочери священника.
— В церковь собрался? — Роза бесцеремонно смерила Карла взглядом. — Это с каких пор ты заделался праведником?
— Да нет, в Хумлебек. Церковь стоит прямо по соседству с «Луизианой»[50]. Музей пригласил меня выступить на творческом вечере, — пояснил Карл и пожалел о сказанном в ту же секунду.
От участия в этой встрече, где должны были выступать в основном титулованные поэты, он мечтал отказаться в ту самую секунду, когда пиарщица внесла его в календарь. Да и разве он не обещал себе не соваться в дела отдела «Q», пока жареный петух не клюнет? Ох, научиться бы ему вовремя закрывать рот.
— Было бы просто чудесно, если бы ты заехал к этому священнику. Шанс призрачный, но сейчас нужно цепляться за любую ниточку, — ухватилась за возможность Роза.
Хелена тактично кашлянула.
— Что еще? — Роза посмотрела на нее так, словно обнаружила муху в супе.
— Можно мне еще распечатку? Второй клочок бумаги тоже очень любопытный. Эксперты считают, что это рекламный буклет. Бумага у него... как это... глянцевая?
— Глянцевая, блестящая, — закатила глаза Роза. — Это и так понятно.
— Но главное: он от буклета клиники «Харис». Посмотрите. — Хелена указала на снимок обугленного клочка бумаги, где виднелся подол светло-голубого медицинского халата. — В самом низу мелким шрифтом можно разобрать адрес. Это недалеко от Бловстрёда.
— Бловстрёда, — вставила Роза.
— Да, Бловстрёда. Я проверила по картам. Это действительно адрес клиники.
Ассад присвистнул:
— Значит, в фургоне лежал буклет «Хариса»?
— Похоже на то, — согласился Карл. — И этот факт делает фигуру вдовца, о котором мы говорили, еще более интригующей.
Роза защелкала клавишами:
— На буклете наверняка изображен Коре Берг, владелец клиники. Его фото часто используют в рекламе. Он пластический хирург. Красивый мужчина, этого не отнимешь. Может, стоит сначала побеседовать с ним, а уже потом ехать к вдовцу?
— Согласен. Едем, — кивнул Ассад.
— Но без меня, — уточнила Роза.
— И без меня, — Карл примирительно поднял руки. — Если кто спросит, меня здесь вообще не было. — Если Терье или, не дай бог, юристы управления прознают, что он помогает в расследовании, проблем не обобраться.
— Я имела в виду вас двоих, — Роза указала на Ассада и Хелену, не отрываясь от монитора. — И пожалуйста, в этот раз постарайтесь не трогать ничего, что может взлететь на воздух.
Ассад и Хелена переглянулись. Ни один из них не испытывал ни малейшего восторга от перспективы очередной совместной поездки.
Томми
Коре Берг выглядел так, словно сошел со страниц мужского журнала, когда вальяжной походкой вышел через раздвижные стеклянные двери. Свежеподстрижен по обыкновению. Накрахмаленная нежно-голубая рубашка-поло с логотипом «Хариса», солнцезащитные очки и светлые брюки свободного кроя — на его фоне Томми со своей фигурой казался ходячим олицетворением кризиса среднего возраста.
Коре исполнилось сорок семь, но время будто обходило его стороной. В то время как Томми чувствовал себя блеклым и невзрачным, словно выцветшая фотография, сеточка морщин в уголках глаз Коре и благородная седина на висках лишь придавали его облику солидности. К счастью, он был без медицинского халата. Томми терпеть не мог разговаривать с Коре, когда тот был в рабочей форме. Это сразу вызывало у него чувство неполноценности — казалось, он пришел на прием по поводу какого-то психического расстройства.
Они знали друг друга больше сорока лет, практически с самого рождения Томми, но их отношения всегда были неравными. Кто-то назвал бы это связью старшего и младшего братьев — и видит бог, Коре в детстве всегда готов был заступиться за него словом или кулаками, если Томми обижали. Но со временем Томми начал чувствовать, что разница между ними гораздо глубже, чем эти три года разницы в возрасте.
В возрасте семи и десяти лет неравенство было естественным, но теперь, когда они оба стали взрослыми мужчинами, роль ведомого и слабого безгранично злила Томми. Он этого не заслуживал. Он обладал тактическим чутьем и ораторским талантом намного выше среднего, а когда в юности случайно попал в молодежную политическую организацию, открыл в себе выдающийся дар вести переговоры. Он нашел призвание, для которого был рожден — политику. И только Коре упрямо продолжал напоминать Томми о том, каким зашуганным, дерганым ребенком тот когда-то рос. Казалось, Коре даже получал удовольствие, самоутверждаясь за его счет.
И надо признать, Коре преуспел. Он родился с той абсолютной уверенностью в себе, которая сама по себе гарантирует успех: он получал всё, на что указывал пальцем, и добивался любых целей. Даже медицинский факультет он окончил с отличными оценками. Вовсе не потому, что медицина была его призванием — напротив, в разговорах с Томми он частенько выражал брезгливость к пациентам. Нет, он выбрал эту профессию и специализацию в пластической хирургии исключительно ради денег. И незадолго до своего тридцатисемилетия основал частную клинику «Харис» с одной-единственной целью: сколотить внушительное состояние и пораньше уйти на покой.
Семьей он так и не обзавелся. Томми этого не понимал. С его внешностью, харизмой и огромными доходами Коре был завидным женихом, но Катрин считала, что у него есть дурная профессиональная привычка оценивать взглядом каждую встречную женщину в поисках изъянов, которые можно подправить и усовершенствовать. Причем он не стеснялся говорить им об этом прямо. А как справедливо замечала Катрин, мало какую женщину на выданье привлечет заявление, что она является идеальной кандидаткой на введение филлеров, подтяжку груди или блефаропластику.
Самому Коре было плевать. В Копенгагене и Северной Зеландии хватало двадцатилетних девиц без единой складки или морщинки, готовых скрасить его досуг, а подкаблучничество Томми в браке вызывало у него лишь снисходительное покачивание головы.
— Ты просто сменил одного дирижера на другого, — шепнул он Томми на ухо прямо посреди их свадебного банкета пятнадцать лет назад.
Подобные замечания всегда приводили Томми в ярость. Практически всю сознательную жизнь он мечтал заткнуть этот заносчивый рот, но количество этих «остроумных» и ядовитых подколов лишь увеличилось после того, как Томми десять лет назад лишили прав за пьянку.
Короткий период, когда Томми занимал пост министра здравоохранения, на время изменил расстановку сил. В качестве министра Томми имел реальное влияние на бизнес своего друга и в те годы с наслаждением отклонял заискивающие приглашения Коре на закрытые мужские тусовки с важными персонами из сферы медицины и фармацевтики. Но министерские времена закончились в один миг. Очень скоро уже сам Томми умолял Коре познакомить его с потенциальными работодателями, и вот теперь он снова сидел с протянутой рукой на парковке у клиники своего друга. Ему просто больше не к кому было пойти.
Коре распахнул дверцу машины и со вздохом забрался на сиденье, всем видом показывая, что привык к куда более комфортным автомобилям, нежели старенький «Фиат» Томми. Он снял очки и посмотрел на него:
— Ну, выкладывай, что стряслось?
Никаких «привет» или дежурных объятий. Томми напросился на встречу внезапно, и его друг сразу почуял неладное.
— Мне нужно занять денег. — Многолетний опыт ведения переговоров научил Томми, что лучше всего выкладывать свои козыри сразу. Увертки и хождение вокруг да около только вредили делу.
Коре долго разглядывал его, и Томми наконец понял, почему Катрин так коробил этот оценивающий, сканирующий взгляд хирурга.
— Сколько? — спросил он.
Томми отвел глаза:
— Пять миллионов.
Коре прыснул:
— Пять миллионов... Ну конечно! Тебе перевести на мобильный банк прямо сейчас? Или предпочитаешь наличкой в спортивной сумке, как у бандитов?
— Я... — Томми неуверенно посмотрел на него.
— Черт возьми, Томми! — Коре с силой хлопнул ладонью по приборной панели. — На хрена тебе пять миллионов крон? Полагаю, у тебя есть веская причина не просить их у жены. Или в банке? — Он нахмурился. — Вы разводитесь? Неужели ты наконец созрел уйти от Катрин? Вот это я бы точно понял.
Томми покачал головой:
— Нет, дело не в этом... — Слезы подступали к глазам.
Коре отвернулся к окну — словно ему было противно смотреть на Томми.
— Черт, ты с каждым годом становишься всё больше похож на своего отца, Томми.
— На отца? — Перед мысленным взором Томми возник силуэт родителя. Лысеющий, узкогрудый мужчина, любивший щеголять в дорогих итальянских костюмах, купленных в рассрочку или выменянных по каким-то мутным сделкам.
— Ну да. Старик Эккерт, который вечно по уши сидел в дерьме и прибегал к моему отцу клянчить деньги по поводу и без. Он безбожно пользовался связями моего отца, а что предлагал взамен? Идиотские бизнес-планы и потрясающую способность просаживать по четыре кроны на каждые две, что давал ему мой отец.
Томми не смел поднять глаз:
— Моему отцу просто не везло.
— Не везло? Ну-ну, пускай будет так. И в чем же «не повезло» тебе на этот раз, младший Эккерт?
Томми стиснул зубы. «Младший Эккерт». Вечно этот покровительственный тон. Будто он сам добровольно загнал себя в эту ловушку.
— Меня шантажируют, — выдавил он. Голос прозвучал слишком тихо, почти по-детски.
— Что?
— Меня шантажируют, — повторил Томми, еще раз проверив, плотно ли закрыты все стекла в машине.
— Да я расслышал. Что значит «шантажируют»?
— Много лет назад я совершил ошибку... очень серьезную ошибку. И теперь со мной связался человек, который угрожает... — Томми осекся. Голос дрожал, готовый сорваться на плач, но он не хотел доставлять Коре удовольствие созерцать его слабость.
— Угрожает чем? Это кто-то из политиков?
Томми покачал головой:
— Нет. Человек, который знает о моей... о той ошибке. Он угрожает разрушить мою жизнь. Мой брак, карьеру, честное имя. Если это всплывет, мне конец, Коре! Меня вышвырнут из партии. Я не смогу показаться в Кристиансборге. Меня больше никто никогда не возьмет на работу. Он угрожает пойти в прессу.
— В прессу? — Коре пытливо посмотрел на него, и Томми уловил мимолетное изменение в выражении его лица. Коре не понаслышке знал, насколько сокрушительными могут быть скандалы в прессе. Несколько лет назад недовольные пациенты смешали репутацию «Хариса» с грязью, и хотя Томми никогда бы в этом не признался, втайне он злорадствовал, глядя, как Коре извивается и оправдывается перед газетчиками и телеведущими.
— Похоже, это дело для полиции. Почему ты не заявишь на него?
— Не могу, — Томми покачал головой.
— Почему? Что ты такого совершил? Нарушил закон?
Томми замялся. То, что он сделал, безусловно подпадало под уголовную статью, но для его политической карьеры юридические последствия были далеко не самым страшным.
— Я совершил дурной поступок. С моральной точки зрения.
— Изменил жене? Слушай, за это я бы тебе сам приплатил. Катрин ведь такая...
— Это не то. Всё гораздо хуже, Коре.
— Хуже? Растрата? Экономические махинации?
— Никакой экономики. Я не могу тебе рассказать. — Томми окончательно сжало горло. Слезы подступали к глазам, и он заставил себя смотреть прямо перед собой, не мигая. Только бы не разрыдаться, как пятилетний мальчишка. — Он пойдет к журналистам, Коре. Я десять лет боролся за возвращение. Десять гребаных лет! И теперь могу лишиться всего в один миг. Я просто не знаю, что делать.
Коре уставился в ту же точку — за лобовым стеклом парень на костылях как раз ковылял мимо капота. Они просидели в полном молчании минуты две, пока Коре наконец тяжело не вздохнул.
— Мы имели успешный год. Я могу занять тебе два миллиона крон.
— Но... — В сознании Томми замелькали воображаемые заголовки завтрашних таблоидов. — Двух миллионов мало.
— Два с половиной, если смогу сочинить для банка правдоподобное объяснение. Больше ни копейки. Соглашайся или проваливай. — Коре положил руку на плечо Томми. Ту самую руку с родинкой в форме сердца. Это прикосновение было одновременно и жестом поддержки, и жестким приказом закрыть рот. — Но за эти деньги я кое-что хочу взамен.
Томми непонимающе посмотрел на него:
— Но мне нечего...
— Ты ведь вернулся в парламент как представитель партии по вопросам здравоохранения, верно? Как ты знаешь, мы планируем расширять клинику, строительство нового операционного крыла начнется уже через четыре недели. — Коре указал на внушительный комплекс зданий «Хариса». — Так вот, нам нужны свои люди в Кристиансборге, которые будут лоббировать интересы частной медицины. Таких клиник, как моя.
— Государство сейчас отправляет в частные клиники в два раза больше пациентов, чем десять лет назад, — ошеломленно произнес Томми. — Разве ты и так на этом мало зарабатываешь?
— Я считаю, что мы просто протягиваем обществу руку помощи, — пожал плечами Коре. — Без нас очереди на операции в госклиниках были бы бесконечными.
— Но моя партия выступает против этого. И Ассоциация врачей тоже — они утверждают, что от такой системы проигрывают самые слабые и пожилые пациенты.
— А я от своих пациентов слышу только слова благодарности и любви. Видел парня на костылях, который только что прошел мимо? Мой коллега прооперировал его вчера, запись заняла всего неделю. Как думаешь, сколько бы он ждал своей очереди на операцию колена в государственной больнице? Месяцы, если не годы!
— Но я только вернулся в парламент. У нас жесткая партийная дисциплина. Я не могу выступать с заявлениями, идущими вразрез с официальной линией партии, меня председатель живьем закопает. — Томми покрылся потом. Ему и в голову не приходило, что Коре потребует от него ответных услуг.
— Придется пустить в ход твое знаменитое красноречие. В былые времена, поговаривали, ты мог уговорить человека подписать собственный смертный приговор. — Коре открыл дверь и выбрался из салона, но перед тем как закрыть ее, снова заглянул внутрь: — Я могу на тебя рассчитывать, мой маленький личный лоббист?
Томми так сильно сжал рычаг переключения передач, что костяшки пальцев побелели.
— Я попробую.
— Когда тебе нужны деньги?
— Срочно. До выходных. — Томми не отрывал взгляда от зажатой руки.
— До выходных?! — Коре покачал головой.
В юности они вместе ходили к проститутке — чтобы Томми наконец лишился девственности, а Коре, по его собственным словам, «просто посмотрел, как это бывает». У той женщины были мутные глаза и следы уколов на предплечьях и лодыжках. Томми до сих пор помнил, как перед уходом Коре швырнул ей в лицо пачку стокроновых купюр. И как она, нисколько не смущаясь, ползала на четвереньках, собирая бумажки до единой. Именно так он чувствовал себя сейчас.
— Смотри только не обмочись снова от страха, малыш Томми, — ухмыльнулся Коре и, дождавшись, пока Томми поднимет глаза, надел солнцезащитные очки. — Я на связи, — бросил он и захлопнул дверцу.
Томми провожал взглядом его уверенную походку по направлению к клинике. Господи, как же он его ненавидел. И как ненавидел эту рабскую зависимость от него.
Ассад
Ассад убрал телефон во внутренний карман и виновато улыбнулся Хелене.
— Это моя старшая дочь, Нелла. — Он развел руками. — С ней всегда куча хлопот.
Хелена молча кивнула, не отводя глаз от дороги, и в салоне воцарилось неловкое молчание. Разговор Ассада с Неллой начался по-датски, но когда она в сто семнадцатый раз подняла вопрос о своем будущем, спор так накалился, что ему пришлось переключиться на арабский, дабы подобрать достаточно крепкие выражения.
С тех пор как Марва, Рония, Нелла и Альфи бежали из плена террориста Галиба и воссоединились с Ассадом в Дании, дочери с переменным успехом пытались восполнить пробелы в образовании. Рония, которой сейчас было двадцать шесть, отставала сильнее сестры, и тому были понятные причины. Младшая дочь осталась глубоко травмированной после пережитого в Ираке и Сирии. Из-за регулярного насилия она дичилась той непринужденности, с которой молодые люди общались в Дании, поэтому в первые годы Рония почти не выходила из своей комнаты, часами пропадая на самых мрачных форумах в интернете.
Ассад и Марва провели немало вечеров, споря, что им во имя Аллаха делать с тем, что их дочь тянет к религиозному фанатизму. Сам Ассад пришел к выводу, что это разновидность стокгольмского синдрома: ее притягивала тьма просто потому, что в своей короткой жизни она ничего, кроме тьмы, не видела.
Нужно было очень постараться, чтобы применить слово «радикализация» к собственной дочери, но когда Марва нашла под матрасом Ронии листок с текстом, написанным каким-то недоумком из юго-восточной террористической группировки, терпение Ассада лопнуло. С помощью Моны Ронию отправили на интенсивную психотерапию, и теперь дела пошли на лад. Насколько он знал.
Но — у него буквально сжималось сердце при этой мысли — насколько хорошо он вообще знал своих дочерей после долгих лет разлуки? Какое влияние он имел на их выбор?
Старшая Нелла без особых проблем восстановила знание датского и сдала выпускные экзамены с такими хорошими баллами, что смогла поступить на стоматологический факультет. Марва визжала от восторга, когда Неллу зачислили, и точно так же рыдала, когда дочь пришла домой и объявила, что забирает документы. Она заявила, что «насмотрелась на чужие десны на всю оставшуюся жизнь».
— Моя двадцатисемилетняя дочь решила заделаться шпионкой, — пожаловался Ассад Хелене. — В Дании ведь можно стать кем угодно: милой школьной учительницей, сотрудницей банка — любой безопасной профессией.
Служба военной разведки весной разместила на сайтах вакансий объявление о поиске «оперативных сотрудников с отличными коммуникативными навыками, быстрой реакцией и развитым аналитическим мышлением». Нелла, к несчастью, его увидела, и теперь ни о чем другом и слышать не хотела.
— Да, про шпионку я поняла, — Хелена на секунду повернула голову к Ассаду. — В Лионе живет много выходцев с Ближнего Востока. Я немного понимаю по-арабски.
Ассад почувствовал, как краска приливает к лицу. Этого он как-то не учел.
— Весной ее не взяли, но теперь на Ближнем Востоке снова война, люди по всему миру в ярости, а в такие времена экстремисты всегда начинают вербовать новобранцев. И разведка сама на нее вышла. Им нужны кураторы агентуры с родным арабским языком.
— То есть люди, которые будут следить за экстремистскими кругами?
— Да, и у нас, и на Ближнем Востоке. Чтобы вычислять всякую шваль.
— Ты имеешь в виду «паршивых овец» ?
— Когда речь идет о террористах, я имею в виду именно гнилую шваль. .
— Ты говоришь, твоей дочери двадцать семь лет. Она ведь вольна сама решать, чем заниматься?
От тона Хелены Ассад почувствовал себя кем-то вроде сторонника Талибана или Чингисхана. Но ведь он сам служил в армии и спецслужбах, сам выполнял секретное задание в Ираке двадцать лет назад и точно так же, как Нелла, искренне хотел сделать мир лучше. И что это принесло его семье, кроме горя и бед? Шестнадцать лет — почти все детство своих ребят — он потерял, когда Марва и дети оказались в заложниках. Чувство вины за то, что им пришлось пережить, никогда его не отпустит, и от одной мысли, что Нелла может попасть в смертельную опасность, его сердце начинало глухо колотиться. Но объяснять всё это Хелене сейчас не было времени.
— А у тебя у самой дети есть? — спросил он вместо этого.
Хелена помедлила, а затем повернулась к нему со взглядом в стиле «не твое дело». Она указала на его внутренний карман, где лежал телефон:
— Включи навигатор. Я здесь никогда не была.
Простой светский треп французской мадам явно был не по душе, да и ему самому следовало бы расспрашивать ее в последнюю очередь. Когда-то Ассад и сам пришел в отдел «Q» с приличным багажом тайн. Мягко говоря.
Карл, обладавший потрясающим чутьем на малейшие нестыковки в показаниях, обычно без колебаний топтался по чужим мозолям, но в людях он разбирался отлично и понимал: у каждого есть тайны, которые лучше не вытаскивать на свет. Карл позволил Ассаду жить со своим прошлым в покое, может, и ему стоит так же поступить с Хеленой?
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. Он заметил, с каким трудом она садилась в машину и как стискивала зубы, переключая передачи. Конечно, это могло быть просто особенностью французского стиля вождения: водила она лихо, слегка превышая скорость и резко перестраиваясь из ряда в ряд. На съезде у Люнгбю она даже показала средний палец сигналившему сзади водителю. Такая езда была Ассаду по вкусу.
— Всё в порядке, — Хелена не отрывала глаз от дороги. — И с головой тоже, так можете не продолжать.
— Да я просто подумал, что пережить такой взрыв — большой шок...
— Ничего серьезного не произошло. — Ее зеленые глаза на секунду впились в него. — Я знаю, что повела себя как дура. Это было глупо, прошу прощения. Больше такого не повторится. — Машина вильнула в сторону ограждения, так что шумовая полоса под колесами запела.
— А кого ты там звала?
— Где «там»? — Хелена включила поворотник и так резко перестроилась в правый ряд, что Ассаду пришлось вцепиться в потолочную ручку. Ехавший сзади водитель вжал в пол педаль тормоза и затяжно засигналил, пока Хелена сворачивала на съезд.
— Сразу после взрыва. Ты несколько раз звала кого-то. Жужу, кажется. Или что-то вроде того, — не уступал Ассад.
Хелена непонимающе нахмурилась:
— Понятия не имею, о чем ты. Я услышала, как ты крикнул свое предупреждение, а потом получила вдогонку мощный удар в спину. Это всё. Следующее, что я помню — скорая. — Она повернула руль и заехала на парковку перед роскошным особняком. — Но я рада, что вовремя всё поняла. Твое слово означало «берегись», ведь так?
— Да-да... Но я говорю о минутах сразу после взрыва. Ты лежала на земле и...
— Я же сказала: ничего такого не помню. Наверное, у тебя просто звенело в ушах после взрыва. — Она припарковалась на свободном месте, заглушила мотор и вышла из машины.
Ассад поспешил за ней.
— Но звучало это именно так, будто ты кого-то звала, — крикнул он через крышу служебного автомобиля. Но Хелена уже шла к белоснежному особняку.
— В таком случае я бы наверняка помнила, — бросила она и скрылась в дверях.
Звук шагов по гравию затих. Ассад проводил взглядом ее уверенную походку по направлению к клинике. Господи, до чего же она была закрытой. И как не любила любые расспросы.
Здание напоминало роскошную виллу богача с пристроенной к торцу современной входной группой. Черные буквы на матовой стеклянной табличке сообщали, что здесь располагается частная клиника «Харис». Раздвижные двери разъехались в стороны, и Хелена с Ассадом сразу стали свидетелями бурного разговора. Женщина за стойкой регистрации поднялась со своего места и укоризненно указывала пальцем на стоявшего перед ней мужчину.
— Спокойно. Мне нужно было в туалет, я просто перепутал двери. — Мужчина был моложе Ассада, лет сорока пяти на вид.
— Но вам нечего там делать! На двери ясно написано, что входить пациентам запрещено. — Голос регистратора дрожал, она указывала на светло-голубую дверь чуть дальше по коридору, где под красным знаком «стоп» красовалась надпись: «Вход только для персонала».
— Послушайте, — мужчина заговорил тише: ему явно не нравилось быть центром внимания всей приемной. — Мне правда очень неловко за свою оплошность. Я был без очков, извините. — Темноволосый мужчина повернулся к ней спиной, натянул наушники и пошел к выходу.
Проходя мимо, Ассад на секунду встретился с ним взглядом. У незнакомца были близко посаженные голубые глаза, глубокие залысины и редкие темные волосы, слегка вившиеся на затылке.
— Какие-то проблемы? — Хелена предъявила удостоверение стоявшей за стойкой девушке, у которой до сих пор дрожали руки.
— Полиция? Откуда... Да нет. Точнее, да. Один из пациентов забрел в процедурный кабинет, где мы храним препараты.
— Вот как. А разве такие кабинеты не должны быть заперты?
— Должны, но замок не сработал. Наша ошибка. Просто у меня возникло какое-то странное... Кажется, он пробыл там слишком долго.
— Вы хотите составить заявление? Мы приехали поговорить с Коре Бергом, но можем зафиксировать ваше обращение, если вы подозреваете кражу. Незаконный оборот рецептурных препаратов — это очень серьезное правонарушение. — Хелена достала из кармана блокнот и ручку.
Девушка за стойкой покосилась в глубину коридора, где из кабинета как раз вышел мужчина в голубой рубашке-поло, державший в руках белый халат.
— Нет... Вон идет главврач Берг, — прошептала девушка, едва заметно указав на мужчину, который уже накинул халат и направлялся к им. — Пожалуйста, давайте просто забудем об этом, хорошо? Иначе у меня будут крупные неприятности.
Хелена и Ассад переглянулись.
— Проверьте остатки препаратов, пока мы беседуем с Бергом. Если чего-то не досчитаетесь, сразу дайте мне знать, идет? — тихо сказала Хелена, убирая блокнот.
Ассад кивнул — скорее в знак одобрения действий напарницы. Сработала она изящно.
— Простите, разрешите пройти?
Ассад обернулся. Позади стояла тяжело дышащая женщина примерно его лет. Ее щеки горели ярким румянцем, а одета она была в нечто напоминающее бесформенный шатер — этот наряд преследовал цель либо привлечь к себе всеобщее внимание, либо, наоборот, сделать его обладательницу максимально невидимой. Ассад склонялся ко второму варианту.
— Только после вас, — Ассад галантно уступил дорогу.
Женщина неуверенно улыбнулась ему в ответ и направилась к стойке регистрации, слегка покачиваясь при ходьбе:
— Меня зовут Линетта Тюкиер. Я записана на прием к Коре Бергу.
Роза
— Ты не можешь просто по телефону сказать, к каким выводам вы пришли? — Роза щелкала ручкой, надеясь, что координатор осмотра места происшествия на другом конце провода поймет намек.
Отголоски пищевого отравления на прошлой неделе всё еще отдавались легкой тошнотой в горле, а теперь к этому дискомфорту добавилась ноющая боль внизу живота. Очевидно, приближались критические дни — это объясняло и ее полное отсутствие терпения. Розу буквально трясло от злости при одной мысли о том, что ей придется сидеть здесь и ждать официального заключения взрывотехников, а затем продираться сквозь тридцать страниц технических терминов, когда этот тип на проводе мог просто озвучить готовый вывод.
Надо отдать им должное, предварительное заключение взрывотехников подготовили на редкость быстро. В прошлый четверг, пока Ассада и Хелену спешно везли в травматологическое отделение, химическая служба Управления по чрезвычайным ситуациям вместе с военными саперами уже выехала в Ассербо. Они взяли пробы на месте взрыва, отправили их на срочный анализ в лабораторию, и теперь, всего через пять дней после происшествия, предварительные результаты были на столе.
— Заключение довольно объемное, так что изучишь его сама, но могу сказать главное: использовалась пластиковая взрывчатка, — сообщил координатор.
Она со вздохом поблагодарила его и едва успела выудить из сумки пачку Панодила, как компьютер звякнул, извещая о новом письме. Она открыла почту и принялась листать документ.
К письму прилагались фотографии прилегающей территории и обломков сгоревшего фургона. Разобрать, что к чему, было почти невозможно. Кузов, мебель, текстиль — всё сгорело, покрылось копотью или превратилось в пыль. Если бы кто-то находился внутри фургона в тот момент, когда Хелена потянула за ручку, этого человека разорвало бы на куски. К счастью, никаких следов присутствия людей эксперты не обнаружили — иначе наткнулись бы на останки тканей. Но Роза не могла не думать о том, что случилось бы с Ассадом и этой упрямой дурой Хеленой, если бы не поразительная быстрота реакции Ассада.
В самом низу двадцать третьей страницы она наткнулась на вывод: «На объектах исследования обнаружены следы взрывчатого вещества. Химический анализ выявил наличие гексогена, в связи с чем с высокой долей вероятности можно утверждать, что использовалась пластиковая взрывчатка типа Си-4».
Она набрала номер эксперта-взрывотехника, подписавшего заключение, чтобы прояснить детали.
— Си-4 — довольно известная взрывчатка, военные используют ее уже много лет, но мы периодически сталкиваемся с ее незаконным применением, — объяснил он. — Байкеры и уличные банды ее особенно любят. У нас было несколько дел, когда они воровали ее со складов воинских частей.
— С ней сложно обращаться?
— Да нет, она не такая нестабильная, как «Мать Сатаны» — ТАТП (триперекись ацетона), которую вы наверняка помните по крупным терактам в Европе[51]. Та детонирует от малейшего сотрясения. Для Си-4 нужен детонатор, так что вы можете сами контролировать момент взрыва. Но если заложить достаточное количество, грохнет так, что мало не покажется.
— Заряды могли быть заложены в нескольких местах внутри и под фургоном?
Роза почти физически почувствовала, как эксперт кивнул на том конце провода:
— Да, я убежден, что именно так здесь и было. Иначе от бомбы и самого фургона уцелели бы хоть какие-то крупные обломки.
— Но как его достать? Ты же говоришь, что оно есть только у военных...
— К сожалению, это проще простого. У меня есть дача в Швеции, так там обычный человек может просто прийти на ближайший склад стройматериалов и свободно его купить. Шведы используют его для подрыва валунов на своих участках, прямо как в гранитных карьерах. Но чтобы собрать рабочую схему, нужны навыки и понимание взрывного дела, так что мелкие жулики за такое берутся редко.
Роза поблагодарила за помощь и положила трубку. Не без досады. Если любой дурак мог зайти в строительный гипермаркет в Швеции и спокойно купить мощную взрывчатку, отследить ее каналы поставки будет практически нереально. Эксперты также не нашли сам детонатор: либо все детали с возможными отпечатками пальцев уничтожил взрыв, либо подрывник находился неподалеку и активировал заряд вручную с пульта.
Да, участок в Ассербо был огорожен, но ведь за ручку двери мог потянуть кто угодно. Бездомный, пьяный подросток, влюбленная парочка или вообще играющие дети, перелезшие через забор! Интересно, что же такое пытался уничтожить преступник, заминировав этот фургон?
Первое, что приходило в голову — фургон использовали как убежище бандиты или наркокурьеры. Или как подпольную лабораторию по выращиванию конопли. Может, банда педофилов устраивала там свои мерзкие съемки — у таких типов обычно всегда есть ресурсы и возможности быстро замести следы, если запахнет жареным.
Но зачем педофилам или наркоторговцам хранить буклет клиники «Харис»? Сейчас трудно было прийти к какому-то иному выводу, кроме одного: человек, который четыре года назад похитил и убил Оле Хорстена, сам же и заминировал этот фургон.
Она забралась с ногами на офисное кресло. Живот и поясница продолжали ныть, хотя она только что выпила две таблетки, а на смену тошноте внезапно пришел зверский аппетит.
Она позвонила в Управление на Тегльхольмене. У Терье были аналитики, способные быстро поднять из баз данных все дела по Дании, где фигурировало использование Си-4. На том конце провода пообещали прислать результаты примерно через час, и Роза поспешила выйти на улицу за сэндвичем.
Когда сорок пять минут спустя она вернулась в кабинет, спазмы в пояснице усилились. Она закинула руки за голову, пытаясь потянуться. Особо не помогло. К тому же навалилась жуткая усталость, хотя часы показывали всего половину третьего дня. Эти чертовы критические дни после ее нервного срыва семь лет назад приходили когда вздумается, всегда не вовремя, но до такого болезненного состояния обычно не доходило. Может, не хватает железа? Или витаминов, или просто сахара. Она пошарила в ящике стола в поисках шоколадки, но нашла лишь два пакетика сахарозаменителя и со злом съела их.
Ответ от аналитиков заставил ее взбодриться. За последние пять лет в Дании было зарегистрировано семнадцать уголовных дел, связанных со взрывами, но лишь в четырех случаях фигурировала пластиковая взрывчатка Си-4: два дела в Копенгагене, одно в западном пригороде и еще одно — в Северной Ютландии.
Два копенгагенских дела оказались связаны между собой. Бывший военный, служивший когда-то на Балканах, в 2018 году сначала взорвал бомбу в доме престарелых в Вальбю, где жили его родители, а затем подорвал себя и бывшую жену на даче в Амагере. Сиротами остались двое подростков. Во всех отношениях трагическая история, но раз подрывник погиб, к фургону в Ассербо он отношения иметь не мог.
Дело из западного округа касалось уличной банды, которая несколько лет враждовала с местным байкерским клубом, и в 2022 году штаб-квартира байкеров взлетела на воздух. «Это может быть интересно», — подумала Роза и отправила дело на печать.
Тем временем она открыла последнее дело. Оно было датировано 10 октября — всего за несколько дней до взрыва в Ассербо. Роза вспомнила репортаж по телевизору: рыболовецкий траулер взорвался на выходе из порта Хиртсхальса, погибли четыре рыбака.
В первые дни эксперты предполагали неисправность двигателя на годовалом судне, но когда водолазы-минеры обследовали и засняли затонувший корабль на дне, стало очевидно, что на борту произошел взрыв. Обломки подняли на поверхность и тщательно изучили. Химический анализ подтвердил: кто-то заложил Си-4 в машинное отделение. Речь шла об умышленной диверсии, унесшей жизни четырех человек, причем использовалась та же взрывчатка, что и в Ассербо. О мотивах преступления пока ничего известно не было, следствие продолжалось. Внизу страницы значилось имя следователя, которое Роза знала слишком хорошо: комиссар полиции Гордон Тейлор.
Резкая боль снова пронзила низ живота Розы прямо над пахом, и она решила принять еще две таблетки Панодила — третью и четвертую за день. Будь у нее под рукой банка холодного пива, она бы запила их им.
С самой первой встречи Гордон буквально боготворил ее. Кому-то могло показаться странным, что она так редко соглашалась на его постоянные домогательства. Он жаждал ее так отчаянно, что она могла бы вносить эти встречи в налоговую декларацию как благотворительность. Но дело было в том, что этот бледный червяк с худыми конечностями совершенно не привлекал ее физически, поэтому близость между ними случилась всего дважды. Первый раз — десять лет назад, когда Гордон только пришел в отдел «Q». Через пару недель она решила избавить беднягу от мучений — в том числе от его умоляющего взгляда побитой собаки и тяжеленного груза нерастраченной страсти, который он всюду таскал за собой.
Идея оказалась паршивой. Во-первых, у нее было стойкое подозрение, что Карл слышал весь их шумный процесс прямо из своего кабинета. Во-вторых, это импровизированное аттестационное собеседование ни капли не помогло Гордону. Напротив, последующее десятилетие он провел в молчаливой, но мучительной тоске по повторению того секса на рабочем столе.
Лишь в последние годы он наконец осознал, что она никогда не будет принадлежать ему, и принялся с тем же рвением, с каким вел расследования, штурмовать Тиндер. И вот теперь он занимал хорошую должность в Северной Ютландии и нашел именно то, что искал: другую женщину.
Как ни странно, Розу это задело. Гордон был ей не нужен, но и делить его с другой ей тоже не хотелось. Так случился второй раз.
Три месяца назад, после официальных проводов Гордона на Тегльхольмене, они изрядно напились в пабе, и в порыве пьяной сентиментальности она предложила поехать к ней и перепихнуться по старой дружбе. На следующий день она с трудом могла вспомнить подробности — судя по всему, ничего выдающегося не произошло. Сам же Гордон после этого так мучился угрызениями совести, что она поспешила выставить его и отправить домой на такси. С тех пор они не видели друг друга.
Она потянулась в кресле. Мысли об этой случайной связи на одну ночь не добавляли ей душевного равновесия. Должно быть, это давало о себе знать запоздалое похмелье совести.
Не то чтобы она раскаивалась. В ее жизни было много мужчин, партнеры сменяли друг друга с завидной регулярностью. Насколько она помнила, за три дня до Гордона в ее постели побывал пожарный, а через пять дней после — риелтор. И ее вполне устраивало, когда они натягивали штаны и убирались восвояси сразу после завершения рандеву. Она никогда не варила им утренний кофе и не обменивалась телефонами. Но с беднягой Гордоном это вышло как-то некрасиво.
Она взяла телефон. В полиции было принято лично связываться с коллегами из других округов, если требовалась помощь — это считалось хорошим тоном. Но у Гордона сработал автоответчик, и она сбросила вызов, не став оставлять сообщение. Вместо этого написала ему электронное письмо с просьбой перезвонить при первой возможности.
Она прижала ладони к ноющей пояснице и посмотрела на часы. У ее врача в Стенлёсе во второй половине дня был прием без предварительной записи. Возможно, рецепт на сильное средство от изжоги и направление к мануальному терапевту помогут облегчить состояние, подумала она, выключила компьютер и потянулась за курткой.
Ассад
Ассад проводил взглядом пациентку, которая только что попрощалась с Коре Бергом. Женщина улыбалась до ушей, выходя из кабинета, и теперь, когда она неспешно покачивала широкими бедрами по направлению к стойке регистрации, в ее движениях сквозила особая легкость. Словно приговоренная к смерти, которая внезапно получила второй шанс.
— И какую же операцию предстоит перенести этой милой даме? — спросил он, после того как они с Хеленой представились.
— Кому? — Коре Берг выглядел озадаченным. Казалось, его в принципе сбивало с толку появление этих двоих — с сильным акцентом и пластырями на лицах.
— Той даме, с которой вы только что попрощались, — Ассад указал на женщину, которая сейчас стояла у стойки, где медсестра в торжественной манере вручала ей две белые коробки. Медсестра дружески сжала руку пациентки, и та рассмеялась, обнажив довольно миловидное лицо, скрытое под двойным подбородком и настороженными глазами.
— Ей? Нет, никакой операции не планируется, — ответил врач. — По крайней мере, пока. Вообще-то я связан врачебной тайной, но вас наверняка не удивит, что она пришла сюда не за увеличением груди. — Коре Берг самодовольно ухмыльнулся, но осекся под суровым взглядом Хелены, чьи густые брови почти сошлись на переносице. Он продолжил уже профессиональным тоном, каким обычно говорят врачи на телевидении: — Она участвует в нашей успешной программе по снижению веса. Пациенты проходят полное обследование, и если они подходят, мы выдаем им шприц-ручки[52] и иглы. Дальше они занимаются всем сами дома.
— И это помогает? — спросил Ассад.
— Еще как. Пациенты нередко теряют пятнадцать-двадцать процентов от общей массы тела.
— И девяносто процентов своих сбережений? — Хелена сняла с полки в кабинете Коре Берга буклет, посвященный этой программе.
— Ну, препараты и консультации стоят денег, но мы никого не заставляем. Люди приходят сюда исключительно по собственной воле. — Врач поправил халат, сел за стол и посмотрел на Ассада. — Так чем конкретно я могу вам помочь?
— Оле Хорстен.
— Что? — брови Берга взлетели вверх на его гладком лбу. — Оле покончил с собой четыре года назад.
— У нас появились новые сведения, указывающие на то, что его смерть не была добровольной. — Хелена помахала буклетом перед глазами Ассада. Брошюра выглядела точно так же, как обугленный клочок бумаги из взорвавшегося фургона.
— Что это значит? — врач переводил взгляд с Хелены на Ассада.
— Оле Хорстена убили. По всей видимости, после нескольких дней удержания в заложниках. И сделал это, скорее всего, тот же человек, который пытался отравить его жену, Йетте Хорстен, — сказала Хелена.
— Убили? — Берг выглядел искренне изумленным, как отметил про себя Ассад. — Но кто?
— Давайте по порядку, — вмешался Ассад. — Насколько мы понимаем, Хорстена уволили с должности председателя правления клиники за четыре-пять месяцев до трагедии.
Берг потряс головой, словно пытаясь упорядочить мысли. Затем выпрямился:
— С ума сойти... И я, и весь персонал были в глубоком шоке от самоубийства Оле. Я чувствовал себя виноватым, ведь как владелец клиники уволил его именно я. — Он тяжело вздохнул. — Может, это и неуместно, но сейчас я испытываю огромное облегчение. Наконец-то смогу вычеркнуть этот пункт из списка угрызений совести. — Берг провёл черту в воздухе и улыбнулся так, что это и впрямь выглядело довольно неуместно.
— Ты выстрелил в него? — уточнила Хелена.
— Да нет, к пистолетам это отношения не имеет. У нас говорят: «уволил без всяких церемоний», — пришел ей на помощь Ассад.
— Да, как владелец клиники, я имел на это полное право, — врач удивленно моргнул, прослушав этот лингвистический пассаж. — Поймите меня правильно. Оле все любили. Мы были знакомы десятки лет, и к его работе в правлении у меня не было никаких претензий. У него были отличные связи. — Берг провел рукой по лицу, стирая испарину над верхней губой. — Но группа недовольных пациентов и их родственников в те годы устроила против нас настоящую травлю. Разумеется, при активной поддержке прессы. Они не унимались, хотя я уже уволил врача, проводившего ту неудачную липосакцию, и вернул деньги клиентам еще в нескольких спорных случаях. Критикам этого показалось мало. Им нужна была кровь, и мне пришлось отдать им самую крупную рыбу в нашем руководстве. К несчастью, это был Оле.
— Но ты ведь мог уйти сам? — предложила Хелена.
Коре Берг посмотрел на нее как на умалишенную:
— В качестве владельца? В таком случае мне пришлось бы просто закрыть клинику. А мои инвесторы сочли бы это очень плохой затеей. Они единогласно поддержали увольнение Хорстена и согласились, что преподнести его нужно максимально громко, чтобы успокоить критиков.
— Он тяжело это перенес? — спросил Ассад.
— Таковы правила игры, и Оле прекрасно это понимал. Вся грязь летит в того, кто стоит на самом верху. Но да, он чувствовал себя преданным и униженным. Он был очень гордым человеком.
— Когда вы видели его в последний раз? — Ассад покосился на Хелену, которая стояла спиной к ним, увлеченно разглядывая плакат с анатомическим строением женской груди.
— Господи... Обо всем этом меня уже подробно расспрашивали в полиции четыре года назад. Когда мы прекратили сотрудничество, мы устроили небольшие неофициальные проводы. В качестве утешения он получил шесть бутылок хорошего коллекционного вина и солидный чек, но больше мы не виделись. Разумеется, я пришел на похороны, и мы до сих пор отправляем цветы Йетте в годовщину его смерти. Не то чтобы она хоть что-то понимала, но...
Хелена резко обернулась:
—
— Что? — Врач вздохнул. — Ах, да, прошу прощения за грубость. Я лишь хотел сказать, что со стороны нашей клиники мы сделали всё возможное, чтобы выразить соболезнования. Даже больше, чем требовалось. Сам Оле был крепким орешком. Строгим, требовательным, не прощавшим ошибок. — Берг потер виски и внезапно вскинул голову: — Вся эта история попадет в прессу?
— Это решать не нам. — Хелена присела на стул рядом с Ассадом.
— Но... — Берг положил ладони на стол. — Спустя четыре года мы наконец-то отмылись от тех гнусных газетных историй. Наш бизнес успешен. У нас большие планы. Через несколько недель начнется пристройка нового операционного крыла. Я просто не переживу еще одной волны грязи в прессе. — Он поднял глаза. На темно-зеленом линолеуме столешницы остались влажные следы его ладоней, а на смену привычному высокомерию во взгляде пришла мольба. — Вы видели пациентов в приемной? Персонал? Это красивое здание? Всё это мое. Моя ответственность и мое будущее. Я построил крепкий бизнес. Но он стоит на глиняных ногах, понимаете? Один скандал в газетах — и мне конец.
— Ногах из глины? — Ассад посмотрел на свои широкие ботинки. — Какое странное выражение.
Берг проигнорировал его замечание. — Я всё понимаю, вам нужно расследовать смерть Оле. Но я был бы очень признателен, если бы вы сделали это максимально тихо. И не связывали имя нашей клиники с этим делом.
— Обещать сложно, поскольку слишком много ниточек ведут именно сюда, — возразила Хелена. — Но полиция редко сама бежит к журналистам, если ты переживаешь именно об этом.
— Что значит «много ниточек»? Оле просто у нас работал. Что еще вы нашли?
Ассад достал из внутреннего кармана пластиковый файл и положил его на стол врача. — Вот этот буклет — точнее, то, что от него осталось — мы нашли по адресу в Ассербо, где, как мы полагаем, Оле Хорстена насильно удерживали перед убийством. Вы его узнаете?
Берг долго разглядывал снимок улик, а затем склонился над копией. — Это наши рекламные материалы. — Он указал на буклет в руке Хелены. На оборотной стороне красовался он сам в нежно-голубой рубашке-поло и с белозубой улыбкой. — Но этот конкретный буклет посвящен программе похудения, так что он совсем новый. Мы напечатали его для рекламной кампании в начале лета, когда все отчаянно пытаются похудеть к отпуску.
— То есть в девятнадцатом году, когда Оле еще у вас работал, таких буклетов не было?
— Конечно нет. Препарат, который мы используем, появился на рынке только в прошлом году.
— У вас есть предположения, как новый буклет, да еще и с вашей фотографией, мог оказаться на том дачном участке в Ассербо? И какая связь могла быть у Оле Хорстена с этим местом? — спросил Ассад.
Просительное выражение сошло с лица Берга. — Но мы же эти буклеты раздавали направо и налево, особенно здесь, на севере Зеландии. Они лежали в фитнес-клубах, студиях йоги, кафе, галереях и даже в деревенских лавках на побережье. Любой прохожий мог просто зайти с улицы и взять его у нас. Думаю, мы напечатали тысячи три-четыре экземпляров.
— Нам понадобится список пациентов, которые проходили или проходят курс лечения этим препаратом, — сказала Хелена.
Берг развел руками:
— Мой секретарь подготовит его за пару часов. Но как насчет меня лично? — Берг повернулся к Ассаду. На его лице проступила тревога. — Вы говорите, Оле убили. И нашли буклет с моим фото. На меня тоже готовится покушение? Это могут быть те же безумцы, которые слали угрозы мне и Оле тогда, четыре года назад?
— Тебе тоже угрожали?
Врач кивнул:
— В соцсетях некоторые переходили все границы. Мы их, конечно, блокировали. Мой личный адрес засекречен, но несколько писем бросили прямо в почтовый ящик здесь, в Бловстрёде. Любительские коллажи, на которых я был изображен с топором в руке или стоящим в луже крови. Всё в таком духе. Тогда это не казалось мне серьезным. Как и Оле. А может, стоило отнестись к этому серьезнее?
— Ты сохранил эти письма? — спросил Ассад.
Врач с досадой покачал головой:
— Честно говоря, меня тогда больше волновала шумиха в прессе. Те глупые письма мы сочли за детские шалости. Их сразу отправили в шредер.
— Ты помнишь какие-нибудь фразы из тех писем?
— Что-то вроде требований закрыть клинику, иначе меня ждет смерть или инвалидность. Полный бред.
— И ты не знаешь, кто их присылал?
— Нет, они были анонимными. — Он посмотрел на Ассада, а затем на Хелену. — Мне полагается охрана?
Хелена и Ассад переглянулись.
— У нас нет оснований полагать, что твоей жизни угрожает непосредственная опасность, — сказала Хелена. — Если ситуация изменится, мы незамедлительно дадим тебе знать.
Смарт-часы Берга дважды завибрировали. Он глянул на экран встревоженным взглядом:
— Послушайте, у меня за дверью ждут пациенты, да еще нужно успеть связаться с банком до закрытия. Меня со всех сторон разрывают на части, и я ума не приложу, как реагировать на ваши новости... Может, мне стоит нанять частную охрану?
— Это решать только тебе. — Хелена поднялась и кивнула Бергу. — Я пойду переговорю с секретарем, — бросила она Ассаду и вышла из кабинета. Ассад тоже хотел подняться, но Берг резко наклонился над столом и влажной ладонью крепко схватил его за предплечье, удерживая на месте.
— Послушай. Мне не нравится вся эта история. Могу я сделать что-то для вас взамен на... деликатность в расследовании? Лично для тебя? У меня отличные связи в Кристиансборге, в фармацевтическом бизнесе — везде. Может, твоей жене требуется ринопластика? Ты только скажи, — тихо прошептал он.
Ассад спокойно высвободил руку и поднялся:
— Всё-таки здесь Дания, а не Ирак. Я не поклонник коррупции и пластических операций, — отчеканил он и вышел из кабинета.
Хелена ждала его в приемной.
— Секретарь пришлет список пациентов завтра к утру, — сообщила она на ходу, когда они подходили к стеклянным дверям. Напоследок она помахала девушке за стойкой, и та тепло улыбнулась ей в ответ.
— Она выглядит вполне счастливой. Уже забыла про того парня в процедурном? — спросил Ассад.
— По крайней мере, заявлять они ни о чем не планируют. Пока мы беседовали с Бергом, они провели полную ревизию препаратов, и всё оказалось на месте. Не пропало ни единой таблетки.
Роза
Музыка из колонок грохотала так сильно, что невозможно было расслышать собственные мысли. Роза заказала большой карамельный фраппе с тройным эспрессо, двойными взбитыми сливками и шоколадным сиропом у жизнерадостно пританцовывающего парня за стойкой. Ей нужно было чем-то подкрепить силы, поскольку врач так и не смог внятно объяснить причину ее недомогания на прошлой неделе.
В клинике неподалеку от станции Стенлёсе с двух до четырех дня вели прием без предварительной записи, и многие этим пользовались. Опытная пожилая медсестра быстро оформила ее, взяла кровь на анализ и измерила давление, а пришедший врач послушал Розе легкие.
— Это серьезно? — спросила тогда Роза.
— Ну, на первый взгляд, ваши легкие и сердце работают отлично. Давление немного повышено, но ваши симптомы столь размыты, что могут указывать на что угодно — от затянувшегося вируса до диабета. Результаты анализов дадут точный ответ, так что наберитесь терпения. — Врач поправил очки и мягко посмотрел на нее. — Помните, Роза, вам уже не двадцать лет. Климакс не за горами. Вы высыпаетесь? Занимаетесь спортом? Я всегда рекомендую женщинам среднего возраста регулярные силовые тренировки. И поменьше сахара, хорошо? Нужно потреблять достаточно белка. А стресса вообще следует избегать.
Роза едва не задохнулась от ярости. Какая еще женщина среднего возраста? Ей, черт возьми, всего сорок три! О чем вообще этот тип говорит?
— Я трижды в неделю хожу на спиннинг[53] и сплю по восемь часов каждую ночь, — соврала она.
Врач, честно говоря, не слишком поверил и посоветовал ей налегать на фрукты и овощи. «Начну с завтрашнего дня», — решила она. Роза перевела взгляд на юношу за стойкой, который держал руки на блендере и совершал ритмичные телодвижения, призванные изображать танец, но в глазах Розы выглядевшие скорее как попытка совершить половой акт с бытовым прибором. Если таков современный эталон жизненной силы и молодости, она предпочитала оставаться зрелой женщиной.
Когда она вернулась в Полицейское управление, было уже около пяти вечера. В каморке Ассада было пусто — у него сейчас и дома хватало забот. Хелена, похоже, тоже ушла: в ее кабинете никого не было. Розу это вполне устраивало. При том, как бунтовал ее организм в последнее время, побыть в одиночестве было настоящим благом. Не то чтобы Ассад, эта добрая душа, ей мешал — просто внезапное появление француженки нарушило привычную атмосферу в подвале.
Не прошло и недели, а эта протеже Терье уже подвергла жизнь Ассада смертельной опасности. Не говоря уже о той скрытности и таинственности, которые Хелена принесла с собой в отдел «Q». Она не обронила ни единого слова о своей личной жизни, прошлом или семье. Они с Ассадом знали лишь то, что ее мать умерла много лет назад, а отец — совсем недавно. В ее жизни, судя по всему, не было ни мужа, ни детей. Но ведь у сорокалетней женщины должна быть хоть какая-то биография во Франции? Дом, работа, друзья, братья или сестры, бывший парень, привычки, увлечения... Почему она бросила всё это?
Трудно было отделаться от мысли, что Хелена от чего-то бежала. Возможно, у нее просто не оставалось иного выбора, кроме как уехать в Данию. Она могла совершить роковую ошибку на службе — такую же глупость, какую выкинула с Ассадом на прошлой неделе. Может быть... Роза потерла подбородок... Из-за ее неосторожности погиб коллега, и Хелена стала персона нон грата в лионской полиции. Но почему тогда Терье принял ее? Эта баба явилась к ним с вечно недовольной физиономией и всезнающими поучающими замашками. Да она ведь даже работать здесь не хочет!
Роза подошла к мусорной корзине в кабинете Хелены, чтобы выбросить свой липкий стаканчик из-под кофе, и вдруг заметила на дне нечто маленькое и блестящее. Она наклонилась со странным чувством, будто содержимое корзины пристально на нее смотрит. Роза выудила клочок бумаги и поднесла его к настольной лампе. К бумажке прилипла выброшенная контактная линза. Причем далеко не обычная. В свете лампы было отчетливо видно, что засохшая линза — цветная, с ярко-зеленой радужкой.
— Так я и знала, — пробормотала она про себя. Изумрудные глаза Хелены Анри не были даром природы. Роза аккуратно сложила клочок бумаги. Похоже, пришло самое время провести тщательную проверку прошлого их новой коллеги.
Роза
Сев за рабочий стол, Роза ощутила такой прилив энергии, какого не видела уже целую неделю. При некотором везении Хелену удастся уличить в целой веренице лжи и уже через пару дней выставить через черный ход Управления.
Впрочем, во внутренней базе полиции обнаружились лишь самые скудные и безликие сведения об Хелене Анри. Значилось, что она зачислена следователем в отдел «Q» в октябре 2023 года, а ее непосредственным начальником является Терье Плоуг. Домашний адрес отсутствовал, а в графе «телефон» значились два хорошо знакомых Розе номера: добавочный стационарного телефона в кабинете Карла и служебный мобильный. Вообще ничего личного. К личному делу Хелены, которое наверняка где-то хранилось, сотрудники ранга Розы доступа не имели.
Тогда она вбила имя «Хелена Анри» в датский телефонный справочник «Крак». Безрезультатно. Поиск в Гугле выдал кучу фотографий темноволосых женщин, но ни одна из них не походила на новую сотрудницу отдела «Q» ни внешне, ни по возрасту. В Фейсбуке нашлось больше тридцати профилей с таким именем, и Роза принялась методично просматривать их один за другим. Даже те, где в качестве места жительства были указаны Канада, Африка или Великобритания. Ни одного совпадения.
Оставался LinkedIn[54] Около двадцати профилей носили имя Хелена Анри, но лишь один показался интересным: женщина с юридическим образованием, полученным в университете на юге Франции. Возраст, во всяком случае, подходил идеально. На аватарке стоял карандашный набросок женского профиля, но Роза потеряла интерес к этой странице, как только отыскала снимок выпускницы в фотоархиве университета. Та новоиспеченная юристка была рыжей, с блеклыми и тонко выщипанными бровями.
Французский аналог справочника, «Желтые страницы», тоже не дал результатов. По крайней мере, в окрестностях Лиона. Ближе всего к разгадке Роза подобралась на деловой платформе RocketReach[55], где нашлась некая Хелена Анри из Безансона, работавшая директором по продажам в фармацевтической компании. Но когда Роза перешла по ссылке на профиль, на экране появилась фотография блондинки.
Роза вздохнула. Придется искать обходные пути.
На сайте авторитетной газеты «Ле Монд» была строка поиска по архиву статей, но через полчаса Роза бросила это занятие. Ей попадались лишь упоминания о женщинах, которые никак не могли быть «их» Хеленой. Она потерла глаза и посмотрела на часы. Ее злило, что приходится так возиться. Даже на официальном сайте Национальной полиции Франции поиск не дал никаких результатов.
«Полиция Лиона»... Она прикусила губу и ввела в поиск французские слова «полиция», «профсоюз» и «Лион». После нескольких хаотичных переходов по ссылкам на экране наконец появилось нечто многообещающее.
Оказалось, один отставной лионский полицейский четыре года назад добровольно оцифровал все выпуски ведомственного журнала полиции Лиона. Он даже снабдил базу строкой поиска, чтобы бывшие и действующие сотрудники — а теперь и Роза — могли искать информацию по статьям. Фамилия Анри выдала множество совпадений, но ни одного в сочетании с именем Хелена. Однако когда Роза ввела просто имя «Хелена», она наткнулась на нечто крайне интересное. Статья, датированная весной 2006 года, рассказывала о команде стрелков полиции Лиона, выигравших национальный чемпионат по стрельбе среди полицейских. Текст сопровождала фотография трех офицеров в парадной форме, стоявших плечом к плечу с выправкой и пистолетами в руках.
Женщину в центре, согласно подписи под фото, звали Хелена Тессье.
Роза распечатала снимок, положила его на стол и долго изучала под лупой. Хотя лица на старом фото были зернистыми, женщина в центре вполне могла быть Хеленой. Те же черты лица: высокие скулы, то же худощавое, но крепкое телосложение и темно-каштановые волосы — правда, здесь они были туго стянуты в хвост, так что стрижка-каре и челка появились у нее позже. Если предположить, что стоявшие рядом мужчины были ростом около 180 сантиметров, то Хелена Тессье на фото была в точности одного роста с Хеленой Анри. А глаза? Роза устало моргнула. На старом снимке было невозможно разобрать, зеленые они, карие или голубые. Тот турнир проходил семнадцать лет назад. Сколько ей тогда было? Лет двадцать семь-двадцать восемь? Возможно, позже она сменила фамилию при замужестве или после развода.
Роза вернулась к компьютеру, чтобы забить в поиск «Хелена Тессье», но не обнаружила практически ничего, что имело бы отношение к этой темноволосой полицейской и чемпионке по стрельбе. Те редкие упоминания, что ей попадались, были более чем десятилетней давности. Результаты забега по пересеченной местности на окраине Лиона. Отзыв о закрывшемся ныне строительном магазине.
Она почесала затылок ручкой. Всё это выглядело слишком странно. У нее были имя, город и место работы. Обычно в таких случаях интернет выдавал массу информации: адрес, телефон, профили в соцсетях или данные о недвижимости. Но самым свежим упоминанием об Хелене Тессье оказалась короткая заметка в местной газете «Ле Прогре» за 2011 год.
Там сообщалось, что Хелена Тессье из полиции Лиона была представлена к почетной награде и крупному денежному вознаграждению от анонимного благотворителя за проявленную «особую храбрость» во время одной спецоперации, подробности которой не раскрывались. К удивлению Розы — да и самого благотворителя, должно быть, тоже — Хелена отказалась и от медали, и от денег. Без объяснения причин. В заметке не приводилось никаких разъяснений, почему Хелена Тессье отвергла награду и причитавшиеся к ней пятьдесят тысяч евро.
После этой газетной публикации Хелена Тессье словно перестала существовать для внешнего мира.
Хелена
Нанна нащупала свою складную трость для слепых и с щелчком отстегнула ремень безопасности.
— Я зайду туда, — обыденно произнесла она, словно собиралась в ближайший киоск за молоком.
— Туда?
Зоомагазин был, пожалуй, последним, что она ожидала увидеть. Три месяца назад, в пятницу 21 июля в 21:38, кто-то по этому адресу в Брёнсхёй отправил ей электронное письмо со словами: «Мы всё еще следим за тобой». Ей и раньше приходили подобные сообщения на французскую рабочую почту. На самом деле это случалось регулярно последние десять-одиннадцать лет. Письма были на французском, но почти всегда с орфографическими ошибками или неуклюжими формулировками, словно их пропустили через онлайн-переводчик или писал человек, для которого французский не был родным.
Угрозы всегда приходили с новых анонимных ящиков, созданных специально для этого, но последнее сообщение отличалось от других. Впервые ей удалось отследить IP-адрес отправителя — он вел к этому дому в копенгагенском пригороде. Тот — или те, — кто разрушил ее жизнь, находились в Дании, а роутер с этим IP-адресом был установлен где-то в двухэтажном здании из красного кирпича на самой оживленной улице района. Согласно земельному регистру, дом принадлежал пожилой женщине из Корсёра, которая сдавала в аренду пять небольших квартир. Стоило это дешево — как охотно рассказал ей по телефону один из жильцов прошлым летом, — но входная дверь и домофон давно просились на свалку, а домовладелица раскошелилась лишь на один общий интернет-роутер для коммерческого помещения на первом этаже и четырех квартиросъемщиков выше.
В самом доме жили в основном старики, едва ли способные на месть или насилие, необходимые для многолетней слежки за французской полицейской. Так что наиболее вероятным местом отправки оставалось нежилое помещение на первом этаже. Однако, согласно официальным реестрам, здесь должно было находиться кальянное кафе, а вовсе не зоомагазин.
— Ты могла состричь волосы и изменить цвет глаз, Хелена, но если эти люди действительно следят за тобой десять лет, они узнают тебя с первого взгляда. — Нанна открыла дверцу машины и привычным движением разложила трость.
Хелена откинулась на спинку сиденья, наблюдая, как Нанна медленно движется по тротуару. Пожилая женщина водила тростью из стороны в сторону, постукивая по стенам, пока не нащупала входную дверь и не скрылась внутри магазина.
Хелена посмотрела на часы на приборной панели. 17:56. Если Нанна не выйдет к шести вечера, она пойдет за ней. Сдвинув солнцезащитный козырек, она несколько секунд разглядывала свое отражение в зеркальце. Шов на щеке противно ныл, под глазами залегли темные синяки. Они появились после взрыва в прошлый четверг, но что именно стало причиной — недосып или ударная волна, — она не знала.
17:58. Она проводила глазами двух девочек-подростков, шедших мимо и уткнувшихся в телефоны. Стоит ли ей подойти ближе к магазину? Или лучше оставаться здесь с заведенным мотором, готовой рвануть с места в ту же секунду, как появится Нанна? Сможет ли Нанна быстро сориентироваться и найти машину, если им придется спешно уезжать?
17:59. Она отстегнула ремень безопасности. Скинула куртку. Ее внезапно бросило в пот. О чем, черт возьми, она думала? Нанна по-прежнему считала, что должна опекать Хелену, но в этой ситуации такая роль была в корне неверной. Профессионалом здесь была Хелена, это она совершила ошибку и обязана была ее исправить.
Знакомое чувство вновь нахлынуло на нее. Неспособность защитить тех, кто тебе дорог... Это было так унизительно. Так позорно.
Часы на панели показали 18:00, и в ту же секунду свет в витрине зоомагазина погас. Хелена замерла, глядя на темный фасад. Вот как ощущается страх — словно все внутренности сжались в один ледяной ком. Ее правая рука рефлекторно потянулась к бедру, но кобура была пуста. После поездки в Бловстрёд она, строго по инструкции, разрядила табельное оружие и заперла его в сейфе Управления. Какого черта она решила сыграть в пай-девочку именно сегодня?
Монтировка! Она потянулась к заднему сиденью — ребра отозвались острой болью при повороте корпуса, но она проигнорировала ее. Железная монтировка лежала за пассажирским сиденьем еще с тех пор, как несколько недель назад она вывозила обломки старого шкафа. Выскочив из машины и оставив дверцу приоткрытой, а ключи в замке зажигания, она бросилась через тротуар и прижалась к стене дома. Двигаясь к магазину, она держала монтировку наготове. Последние два метра она преодолела пригнувшись, укрылась за деревянным поддоном с соломой для домашних животных и заглянула в окно. Внутри было темно. Свет горел лишь в глубине, в каморке, выходившей окнами во внутренний двор. В этом светящемся проеме мелькнул силуэт невысокого мужчины. А затем она увидела Нанну — мужчина крепко удерживал ее за руку.
Хелена сделала два шага назад от витрины и огляделась. Где-то здесь должен быть проход во внутренний двор, хотя это вряд ли бы помогло. Дворы в Копенгагене обычно заперты из-за обилия дорогих велосипедов и детских колясок. Если этот тип уведет Нанну через черный ход, она никогда...
Дверь магазина распахнулась, и Хелена поспешно нырнула за поддон с соломой.
— Простите за беспокойство, — защебетала Нанна, выходя на тротуар и прикрывая за собой дверь. Она замерла на секунду. — Хелена? — позвала она, словно почувствовав присутствие напарницы.
— Я здесь, — Хелена вышла из тени, взяла Нанну за руку и спрятала монтировку за спину. — Я уже начала волноваться.
— Я чувствую. Но вооружаться точно не стоило.
Хелена мысленно чертыхнулась. Шестое чувство Нанны — удивительная способность улавливать малейшие изменения в поведении Хелены — обострилось по мере того, как угасало ее зрение. Скрыть от нее что-либо было невозможно.
— Продавец оказался крайне галантен. Его зовут Педро. Он открыл магазин второго октября, — продолжила Нанна.
— То есть всего две с половиной недели назад?
— Да, а само помещение снял первого сентября. До этого оно пустовало три-четыре месяца, так что ему удалось изрядно сбить цену за аренду.
Хелена помогла Нанне сесть на пассажирское сиденье и сама устроилась за рулем. — А что с кальянной?
— Прогорела. Кальянная закрылась. По словам продавца, хозяйка дома приезжает в Копенгаген только в случае потопа или задержки оплаты. А с кальянной как раз случился второй вариант.
— Они не платили аренду?
— Да. И не отвечали на предупреждения. Когда хозяйка со своим мускулистым сыном лично приехали вытрясти долг, птичка уже улетела.
— Птичка?
— Выражение такое, Хелена! Птичка улетела, поезд ушел, кальянщики сбежали, прихватив с собой абсолютно всё, кроме ковролина. Ну и запаха табака, разумеется.
— И он тебе всё это так просто рассказал?
— Я наплела ему, что мой муж был постоянным клиентом кальянной, пока не бросил меня ради маникюрши из Вординборга. Он от жалости чуть не подарил мне хомяка.
Хелена закатила глаза:
—
— Честное слово, это самое захватывающее приключение в моей жизни за последние месяцы.
— И твой новый друг не смог сказать, кто пользовался помещением в июле?
— В том-то и странность. Помещение пустовало с мая по сентябрь, пока не въехал Педро.
Хелена откинулась на подголовник, размышляя. — Это бессмыслица. Письмо было отправлено именно отсюда.
Нанна пожала плечами: — Роутер, по словам Педро, висит прямо в подъезде, и пароль написан прямо на коробке. Так что подключиться к нему и отправить письмо мог любой человек со смартфоном, имевший доступ в здание. Почтальон, сиделка, уборщик или курьер службы доставки «Вольт»[56]. Педро еще упомянул, что сюда вызывали клининговую компанию для генеральной уборки перед сдачей, но было ли это именно в июле, он не знает. — Она замолчала на секунду, а затем повернулась к Хелене: — Мне жаль, дорогая, но, боюсь, будет трудно выяснить, кто ошивался здесь три месяца назад.
— Хм. Погоди. — Хелена снова вышла из машины и огляделась. Через пару домов от зоомагазина находилось агентство недвижимости, чуть дальше по улице — кабинет подолога, китайская лавка и продуктовый супермаркет. Рядом стоял частный дом с гаражными воротами, выходящими на дорогу. По другую сторону от магазина располагались автосервис, шашлычная и велосипедная мастерская.
У супермаркета наверняка должны быть уличные камеры видеонаблюдения. У автосервиса и велосипедной мастерской тоже. Шашлычная, судя по всему, работала допоздна по выходным, так что там тоже могли стоять камеры.
Хелена читала в ведомственном журнале, что частные лица всё чаще устанавливают камеры наблюдения на своих домах. По датским законам магазины, рестораны и государственные учреждения обязаны стирать записи через тридцать дней, но, при некотором везении, кто-то мог этого не сделать. А уж частники имели право хранить свои архивы сколько угодно.
Она вернулась в машину, села за руль и посмотрела на часы. 18:14.
— Мне нужно ненадолго заскочить в Управление, ты не против? — спросила она Нанну.
Глаза Нанны радостно блеснули:
— Только если пообещаешь взять меня с собой!
Роза
Роза протянула руку во мрак, собираясь включить потолочные люминесцентные лампы, как вдруг заметила слабый свет, пробивавшийся из-под двери бывшего кабинета Карла.
Она негромко выругалась. Она проснулась без всякого желания в половине шестого утра, обливаясь потом, чувствуя ломоту во всем теле и дикий голод, требующий жирного и сладкого. Она надеялась на пару часов спокойной работы. Причем в полном одиночестве. Во-первых, она уже купила в пекарне две огромные шоколадные булочки-улитки, которые планировала съесть сама, во-вторых, она не могла сосредоточиться, когда эта... эта... Роза сжала кулаки. Видит бог, ее лексикон предлагал богатейший выбор оскорблений и крепких словечек, но прямо сейчас она не могла подобрать подходящее определение для этой девицы с поддельным именем и фальшивым цветом глаз, которую навязали отделу «Q».
Она рванула дверь и ворвалась в кабинет, готовая устроить Хелене грандиозный разнос, но комната оказалась пуста. Горела только настольная лампа, и пыл Розы мгновенно угас, словно воздух вышел из проколотого шара.
Всё это выглядело очень странно. Первая неделя работы с Хеленой оставила четкое впечатление, что новая сотрудница — аккуратистка до мозга костей. Из тех, кто всегда тушит за собой свет, закрывает крышку унитаза, уносит грязные чашки в буфет, убирает ручки в ящик стола и аккуратно вешает куртку на плечики. Она была раздражающе педантична во всем, включая расследования; идеальный шпион, стремящийся не привлекать к себе лишнего внимания. Но если не Хелена оставила гореть свет, то кто? У Карла больше не было пропуска в Управление, Терье редко заглядывал к ним без предупреждения, а Ассад сразу после допроса в частной клинике уехал домой. Может, уборщики забыли выключить? Роза зашла за стол, чтобы заглянуть в мусорное ведро, но его содержимое не изменилось со вчерашнего дня, когда она нашла использованную линзу. Единственным объяснением оставалась Хелена.
В памяти всплыл образ француженки, изучающей взглядом ее собственный архив. Если Хелена провела здесь вчерашний вечер в одиночестве, она имела доступ и к кабинету Розы, и к каморке Ассада, и наверняка воспользовалась шансом там пошпионить.
Злость вперемешку с тревогой охватила Розу. Она села за компьютер Хелены. Вчера она подсмотрела пароль француженки из-за ее плеча — боже правый, это был
Но когда Роза ввела его сейчас, он не подошел. Она стиснула зубы. Хелена успела сменить пароль. Было трудно не принять это как личное оскорбление — эта баба, очевидно, ей не доверяла. «Ну и черт с тобой, — Роза выключила монитор, погасила настольную лампу и зашагала обратно к себе. — Это взаимно, черт подери!».
Она включила весь свет у себя в кабинете и почти расстроилась, обнаружив, что вещи лежат нетронутыми. Всё, кроме принтера. В лотке лежал лист бумаги, которого вчера вечером там точно не было. Она перевернула его. Это была распечатка из ПОЛКАМ (системы регистрации камер видеонаблюдения), где числились все камеры в Дании — как частные, так и принадлежащие фирмам и госучреждениям. Весьма популярный в последнее время инструмент для расследований.
Вверху страницы значилось: «Фредерикссуннсвей 175–205, 2700 Брёнсхёй», а ниже следовал длинный список имен людей, которые жили или владели бизнесом на этом участке дороги, с описанием расположения их камер.
Роза не смогла сдержать усмешки, когда вошла в электронную систему принтера. Чтобы распечатать что-либо в Управлении, нужно было отсканировать личную карту сотрудника на самом устройстве. Последний документ отправил пользователь с идентификационным номером WRX-25634. Внутренняя база подтвердила то, о чем Роза и так догадалась: этот номер принадлежал Хелене Анри.
Но зачем Хелене под покровом ночи понадобилось вытаскивать данные по камерам в Брёнсхёй? Ни убийство Оле Хорстена, ни гибель владелицы пекарни на Эстербро не имели к Брёнсхёй никакого отношения. Похоже, француженка вела собственное тайное расследование.
Накативший приступ голода накрыл Розу с головой. Она схватила пакет с шоколадными булочками-улитками и откусила сразу четверть.
Интересно, Терье Плоуг знает, что его французская протеже ведет двойную игру, нарушая все писаные и неписаные правила работы в команде? Может, она мстит кому-то лично, берет взятки или просто выполняет чей-то заказ? Роза вспомнила, как часто начальник убойного отдела передавал важные сведения напрямую Хелене, минуя ее, Розу. Какую чертову игру затеяли эти двое?
Она отправила в рот еще один кусок, вытерла пальцы о брюки и набрала номер Терье. Но он сбросил вызов.
«Это срочно. Ты где?» — написала она ему сообщение. Даже если он сейчас стоит под душем с намыленной лысиной, отделаться от нее у него выйдет.
«Стрельбище, Эйбю 2», — лаконично ответил он.
Роза схватила куртку. Раз Терье отправился в НКЦ ни свет ни заря, значит, баллистики проводят важные тесты по делу об убийстве владелицы пекарни. Но вопрос с Хеленой нужно решить прямо сейчас. Кем бы она ни была — взяточницей, преступницей или шпионкой Терье, директора полиции или русских — здесь определенно творилось что-то неладное.
Терье
Когда Терье Плоуг говорил, что обожает свою работу начальника убойного отдела и получает от нее удовольствие, на него смотрели как на ненормального. Чувство долга люди еще могли понять, но как можно получать удовольствие от работы, где постоянно имеешь дело с изувеченными телами? От профессии, которая приносит больше горя и несчастий, чем целая деревня переживает за несколько поколений?
Разумеется, удовольствие Терье приносили не сами убийства или места преступлений. Его привлекала загадка. Процесс, когда тебе вручают хаотичную кучу улик, осколков и оборванных нитей, которые нужно медленно собрать в единую картину. Находить закономерности и заставлять детали вставать на свои места — в этом была вся страсть Терье.
Жена, которая была немного моложе его, часто поддразнивала его за эту маниакальную тягу к порядку. Будь он ребенком в наши дни, ему наверняка поставили бы какой-нибудь диагноз, шутила она. Но Терье действительно получал искреннее удовольствие, загружая посудомойку, складывая носки парами или укладывая дрова с точностью игры в «Тетрис». И здесь, в подвале у криминалистов, он был в своей стихии. Именно тут складывались первые фрагменты мозаики, и здесь он не терпел, чтобы его отвлекали.
Вчера дорожный рабочий нашел пистолет «Зиг Зауэр»[57] на обочине Люнгбювейен у съезда на Гентофте. Оружие, судя по всему, просто выбросили из окна машины, и нельзя было исключать, что оно использовалось в криминальных целях — возможно, даже при убийстве владелицы пекарни «ТаТо». Калибр, во всяком случае, совпадал. Поэтому он и Тюэ, один из экспертов по оружию в НКЦ, надев защитные наушники и очки, как раз собирались провести тестовый отстрел, когда дверь с грохотом распахнулась и в помещение ворвалась Роза Кнудсен.
Терье подавил вздох. О Розе можно было сказать много хорошего, но уж точно не то, что она была источником мира и спокойствия.
Он предостерегающе поднял руку, останавливая ее готовую взорваться тираду:
— Зажми уши. Тюэ сейчас выстрелит.
Раздался громкий хлопок: баллистик выстрелил в металлический резервуар с водой. Деформированная пуля осядет на дне, после чего ее вместе со стреляной гильзой исследуют на предмет уникальных микроскопических следов, оставляемых каналом ствола и бойком. Своего рода дактилоскопия для огнестрельного оружия.
— Вы нашли оружие, из которого стреляли в пекарне? — спросила Роза.
— Возможно. Пока не знаем. Этот пистолет нашли вчера. — Он несколько секунд пристально разглядывал Розу. — Что-то стряслось? Ты выглядишь как-то...
— Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз. Это важно, — она шумно, нетипично для себя выдохнула.
— Что-то личное? — Терье понизил голос и отошел чуть в сторону от Тюэ. Работа начальника убойного отдела требовала быть еще и руководителем для кучки капризных, темпераментных эгоистов, но он с первого дня твердо решил находить подход к каждому. Роза была той еще мегерой, но ее сыскной талант и преданность делу были еще масштабнее. Так что приходилось мириться с ее оскорбленной физиономией.
— Личное? Да черта с два оно личное! Как ты думаешь, много ли личной жизни у меня было за те двадцать лет, что я пашу на полицию, а? Я...
Терье примирительно поднял руки:
— Хорошо-хорошо. У меня просто нет времени и сил выслушивать отчеты по делу Хорстенов прямо сейчас, Роза. Ведите его сами. Я вам полностью доверяю, — добавил он, и это было чистой правдой.
Общественность пока ничего не знала о новых подробностях дела Хорстенов. А вот убийство владелицы пекарни не сходило с первых полос газет, так что он прекрасно понимал, какие приоритеты стоят перед ним как перед начальником отдела.
— Значит, расследование по «ТаТо» буксует? — Роза обладала удивительной способностью бить по самому больному месту.
— Ну... Мы отправили гильзу, которую Хелена нашла в тестомесе, на баллистическую экспертизу и проверку по базе Интерпола, поскольку по датским и шведским базам совпадений не обнаружилось.
— То есть из этого оружия в Дании раньше не стреляли?
— Скорее всего. Но стволы ведь постоянно кочуют из рук в руки в криминальном мире, так что его вполне могли засветить где-то еще в Европе. — Он снял наушники и сделал Тюэ знак, что уходит.
Роза последовала за ним по лестнице на улицу.
— Но криминальные группировки и добропорядочная владелица пекарни... Это ведь никак не вяжется, верно?
Терье развел руками:
— Да, у Марье Баккер в личном деле не было даже штрафа за превышение скорости.
— А убийцы? Просто испарились? — Роза пыталась не отставать от Терье, который быстрым шагом пересекал двор, направляясь к соседнему корпусу.
— Мы засекли их по паре уличных камер, но машина была без номеров, и мы упустили их на Люнгбювейен, когда они уходили на загородное шоссе. Мои люди сейчас проверяют биллинг погибшей и прочесывают переписку в ее телефоне. Прямо перед ликвидацией там была какая-то странная переписка по СМС, с этим нужно разобраться. — Он остановился у входа в главный корпус, где располагался Национальный отдел по борьбе с особо опасными преступлениями. Только сейчас, при дневном свете, он заметил, как плохо выглядит Роза. Красные пятна сошли со щек, сменившись серой бледностью.
— Так о чем ты хотела поговорить? Мне нужно зайти к финансовым аналитикам, но тебе, Роза, определенно стоит взять выходной. Ты бледная как смерть.
Роза проигнорировала его заботу:
— Я хочу знать, кто такая Хелена и что она делает в отделе «Q».
— Хелена Анри?
— Да, если ты предпочитаешь называть ее так.
Терье уставился на нее. Что это, черт возьми, должно было значить?
— На мой взгляд, она отличный сыщик и прекрасное пополнение для отдела «Q», — отрезал он. С какой стати он вообще должен был отчитываться перед ней за свои кадровые решения?
— И почему же? Ты ее знаешь? Что она сделала в Лионе?
Терье помолчал, похлопывая себя по карманам в поисках электронной сигареты. В такие минуты он скучал по своей старой трубке сильнее всего.
— У Хелены французское полицейское образование, диплом юриста и десяток курсов повышения квалификации по криминалистике. Так что уровень подготовки у нее значительно выше среднего показателя по отделу «Q».
Он внимательно посмотрел на Розу, видя, что его колкость попала в цель. Откуда у нее это недоверие? Банальная женская ревность?
— Да, она настолько умна, что ей не нужны ни мозги, ни элементарные правила приличия, — съязвила Роза. — Но что ты знаешь о ней как о человеке?
Терье почувствовал, как закипает раздражение. Он давал подчиненным большую свободу действий, и у Розы поводок был самым длинным, но сейчас она натянула его до предела.
— У нее прекрасные рекомендации из Лиона, Роза. Больше тебе ничего знать не нужно. В моем ведомстве не принято вынюхивать подробности личной жизни сотрудников перед приемом на работу.
Он твердо держал ее взгляд несколько секунд, безмолвно напоминая, что у нее самой нет профильного образования, зато скелетов в шкафу — хоть отбавляй.
— То есть ты ее вообще не знаешь. Она может быть абсолютно чокнутой. Сумасшедшей, неадекватной, сбрендившей. И тем не менее ты уверен, что она «идеально» подходит для отдела «Q». — Роза изобразила пальцами кавычки.
— Да, — Терье бросил попытки найти сигарету и выудил из кармана пачку никотиновой жвачки. — По-моему, это отличная характеристика для всего вашего отдела.
Роза больше не могла сдерживать гнев.
— Я просто не понимаю, почему ты постоянно с ней общаешься? По словам Хелены, у вас есть дела, не связанные с работой. При этом ты сообщаешь выводы баллистов по делу Хорстенов ей, а не мне, хотя расследованием фактически руковожу я! У вас с ней роман? — выпалила она.
Терье яростно затряс головой, словно ему на волосы приземлилось что-то мерзкое.
— Послушай меня! Я знаю, что вы пережили сложный период. Уход Карла, увольнение Гордона... Вам пришлось нелегко. И я понимаю, что атмосфера в подвале меняется, когда приходит новый человек. Но выслушивать твои истерики — а ты ведешь себя одновременно как обделенный вниманием ребенок в детском саду и брошенная жена — у меня нет никаких сил, Роза.
— Прости, — попыталась Роза сбавить тон. — Меня просто удивляет, зачем присылать нам новых людей, если вы планируете закрыть отдел «Q»?
Терье приподнял бровь:
— С чего ты взяла, что у меня есть такие планы? Я как раз делаю всё возможное, чтобы этого избежать. Именно поэтому я и прислал вам сильного сотрудника. Отдел должен развиваться, если хочешь знать мое мнение. И дело тут вовсе не в моей симпатии к вам. — Он сделал паузу. — Я просто не могу позволить себе потерять целевое финансирование, которое по каким-то непонятным причинам продолжает поступать на ваш отдел.
Роза открыла рот, но Терье поднял палец, призывая ее к молчанию.
— И насчет Хелены... Поверь мне, она отличный сотрудник. Вы не славитесь гостеприимством к новичкам — вспомни беднягу Гордона, но...
— Гордон шпионил для Ларса Бьёрна. Хелена шпионит для тебя?
Терье коротко и сухо рассмеялся:
— Да откуда в твоей голове эти мысли? Это уже паранойя какая-то. Ты вообще спишь? — Он понизил голос: — Ты всегда можешь обратиться к нашему штатному психологу, если нужно. Ты же знаешь. — Он похлопал ее по плечу, развернулся и вошел в здание. Но Роза не собиралась отставать.
— Спасибо за консультацию, доктор Плоуг, — съязвила она, переходя на бег, чтобы не отставать. — Но объясни мне: почему в Гугле нет вообще никаких упоминаний об Хелене? В 2023 году должны забить все колокола, если сорокачетырехлетнего человека нет в сети. Это значит, что он либо мертв, либо преступник.
— Роза, у меня действительно нет времени на эту ерунду. — Терье демонстративно закатил глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение.
Разумеется, он знал о прошлом Хелены. О том серьезном инциденте, который произошел, когда она была еще молодой и неопытной сотрудницей. Но это случилось больше десяти лет назад и, на его взгляд, никак ее не дискредитировало. В противном случае самому Терье следовало выйти на пенсию сразу после того, как он получил пулю в спину.
— Зачем тогда она проверяет камеры видеонаблюдения в Брёнсхёй? Ты давал ей такое распоряжение?
Терье замедлил шаг:
— В Брёнсхёй?
— Да, — Роза довольно улыбнулась, зафиксировав его замешательство. — Хелена вытащила из ПОЛКАМ данные по камерам, которые не имеют никакого отношения к нашему делу. Ее интересуют конкретные адреса на Фредерикссуннсвей. Что это значит?
Терье вздохнул:
— Понятия не имею. Сама у нее спроси! Наверняка просто проверяет какую-то версию. Насколько я помню, Роза, ты и сама частенько идешь своим путем, не утруждая себя объяснениями. Вот как сейчас — лезешь в мое расследование.
Он зашел в кабинет, Роза следовала за ним по пятам. За столами сидели двое молодых аналитиков в потертых джинсах и свободных рубашках. Последние несколько дней они изучали бухгалтерию пекарни «ТаТо».
— Доброе утро, господа. Я сегодня с подкреплением. Вы знакомы с Розой Кнудсен из отдела «Q»?
Один из аналитиков представился Лукасом, но по его виду было ясно, что он не любитель пустой болтовни.
— Терье, материалы, которые ты прислал, выглядят довольно странно, — заговорил он. — Я, конечно, ничего не смыслю в выпечке, но, согласно бухгалтерии, «ТаТо» ежемесячно закупала сырье на десятки тысяч крон. Посмотри сюда. — Он развернул монитор, показывая последний балансовый отчет пекарни.
— И что? В таких местах чашка кофе с пирожным стоят как половина детского вклада в банке, — заметила Роза.
— Да, но оборот «ТаТо» совершенно не вяжется с закупками такого масштаба.
— Бизнес был нерентабельным? — спросил Терье.
— В прошлом году они едва сводили концы с концами, хотя в кассе почему-то всегда было поразительно много наличности. Но есть и другая странность. — Лукас прокрутил таблицу. — Согласно показаниям свидетелей, в пекарне помимо владелицы работали три штатных сотрудника. И еще три-четыре временных уборщика.
Терье кивнул:
— Верно. В момент выстрелов в кафе была несовершеннолетняя уборщица.
— Но расходы на выплату им нигде в отчетности не зафиксированы. Фонд оплаты труда по документам ничтожно мал. Марье Баккер даже себе самой не начисляла денег. Как она платила за аренду и покупала себе ужин — для меня загадка.
— Наверное, питалась пирожными, — вставила Роуз. — Может, перейдем сразу к выводам?
Терье бросил на нее выразительный взгляд. Промежуточные вычисления никогда не были коньком Роуз — если только, конечно, речь не шла о ее собственных деньгах. Однако дьявол, как известно, кроется в деталях.
— Подозреваешь отмывание денег? — спросил он.
— Возможно, — кивнул Лукас. — Тревожных звоночков хватает. В бухгалтерии пекарни есть счета, которые выглядят абсолютно идентично, хотя выставлены разными поставщиками. Тот же шрифт, то же оформление. Что именно там происходило, мы сейчас детально выясняем, но рабочая версия такова: «ТаТо» оплачивала крупные счета за товары или услуги, которые никогда не получала. Например, есть счет на сто брендированных футболок и сто бутылок дорогого десертного вина — видимо, в качестве подарков. Но вы нашли на складе пекарни одежду или портвейн?
— Нет, — Терье быстро делал пометки в блокноте.
— Вот именно. Могу поспорить, что никакие футболки и вино в пекарню не привозили. Зато Марье Баккер получала сумму, указанную в счете, обратно наличными.
— Плюс небольшой процент за услуги? — поднял глаза Терье.
— Именно так обычно и происходит отмывание денег через легальные фирмы.
— То есть она оплачивала счета за несуществующий товар безналичным расчетом, а взамен забирала грязный нал? И откуда шли эти деньги? — Роза сочла, что пора вернуться в русло беседы.
— Отличный вопрос. За этими фальшивыми счетами явно стоит какая-то крупная криминальная сеть, которой требовалось легализовать огромные суммы. Марье Баккер в этой схеме, скорее всего, была лишь пешкой. Возможно, у них был на нее компромат. — Лукас виновато посмотрел на Терье, и тот прекрасно его понял. С этими новыми данными заурядное убийство владелицы пекарни превращалось из обычного уголовного дела в сложнейшее расследование, которое наверняка потребует подключения отдела по борьбе с оргпреступностью, а возможно, и зарубежных коллег.
— Но тогда у нее на руках скапливались огромные суммы наличных, с которыми куча проблем. Сегодня ведь ни за квартиру не заплатишь, ни машину новую не купишь за наличку, — заметила Роза.
— Наверняка для нее это было огромной головной болью. Возможно, часть денег уходила на серые зарплаты сотрудникам. Суммы там фигурировали приличные.
— Но у фирмы ведь должен быть бухгалтер? Почему он не забил тревогу? — спросил Терье.
— Баланс подписывал некто Кнуд Нильсен. Нам этот бухгалтер неизвестен. Он зарегистрирован как индивидуальный предприниматель по своему домашнему адресу в Видовре.
— Его нужно допросить. — Терье записал адрес и посмотрел на Розу. — Что ж, Роза, раз ты всё равно решила преследовать меня весь день, поехали вместе.
Через двадцать минут они припарковались перед красным кирпичным домом недалеко от пляжа Видовре. Под навесом для машины заряжалась новенькая «Тойота». На стук Терье за дверью отозвался заливистый собачий лай. Поскольку никто не открыл, он подошел к кухонному окну и заглянул внутрь. Оно было приоткрыто, но заблокировано защелкой. Роза подошла к нему. В доме было тихо, в гостиной не горело ни одного огонька. На столе не было оставлено даже пачки хлеба или банки кофе.
— Сегодня среда, середина дня. Может, уехал к клиенту, — предположила Роза. Она обошла дом кругом, чтобы проверить, нет ли кого в саду.
— Без машины? — Терье почувствовал нехорошее предчувствие. — Я наберу его номер. Нам нужно допросить его как можно скорее. — Он достал телефон и набрал номер. В ту же секунду внутри дома послышалось тихое жужжание.
— Его мобильный лежит там на зарядке. Он должен быть дома или где-то совсем рядом. — Она подошла к входной двери и потянула ручку.
К удивлению Терье, дверь оказалась незапертой. Навстречу им выскочил черный лабрадор, но выглядел он совсем не грозно — наоборот, безумно обрадовался гостям. Пёс восторженно запрыгал вокруг Розы, пытаясь лизнуть ее в лицо.
— Тише, приятель, тише, — Терье погладил собаку, успокаивая ее. Затем сделал несколько шагов внутрь дома. Воздух в прихожей был спертым, пахло душной затхлостью. — Здесь что-то не так.
Он первым вошел в гостиную, и их буквально захлестнула волна удушающего зловония. Пахло собачьими испражнениями. И разложением.
Тело лежало на полу между диваном и журнальным столиком. Кнуд Нильсен — а Терье предположил, что это именно он — был одет в темные вельветовые брюки, белую рубашку и тонкий серый трикотажный пуловер. Он лежал на спине, ногами к вошедшим, раскинув руки в стороны, словно сломанная кукла-марионетка. Кровь из огнестрельной раны на груди запеклась на паркете под его телом. Было очевидно, что мужчина мертв уже не первый день.
— Срочно вызываем экспертов, — бросил Терье и попытался ласковым голосом подозвать к себе собаку, которая крутилась возле хозяина. Одно ухо покойного было откушено, на щеке тоже не хватало куска плоти. Бедное животное, должно быть, безумно проголодалось за эти дни.
Подобное случалось в их практике не впервые, и он, и Роза знали массу таких историй — и куда более кошмарных. Но это зрелище, казалось, подействовало на Розу гораздо сильнее, чем на него. В конце концов, именно этот пес только что радостно облизывал ей лицо.
Ее покачнуло, она судорожно прижала ладонь к рту. Пытаясь уйти, поскорее выбраться из гостиной к выходу, она достала зазвонивший телефон.
— У меня тут труп, я перезвоню позже, — хрипло выдавила она в трубку, выскочила в палисадник и согнулась пополам, опустошая желудок прямо в кусты живой изгороди покойного бухгалтера.
Ассад
— Роза сегодня весь день провела с Терье. Они нашли мертвого бухгалтера в Видовре.
Ассад положил телефон на колени и посмотрел на запущенный таунхаус в Баллерупе, у которого они только что припарковались. Палисадник зарос так сильно, что дорожка к дому шириной в две плитки едва угадывалась в траве. На почтовом ящике до сих пор красовались имена Марианн и Макса Пиль Клаусен, хотя прошло уже почти пять лет с тех пор, как Марианн скончалась от осложнений после неудачной липосакции в клинике «Харис».
— Мертвого кого? — Хелена заглушила мотор и повернулась к нему.
— У той владелицы пекарни, Марье Баккер, которую застрелили на Эстербро, был бухгалтер по имени Кнуд Нильсен. Похоже, к нему наведались те же убийцы. Он лежал мертвым в своей гостиной. Роза говорит, один выстрел в сердце. Причем пролежал он там долго — собака уже начала его объедать.
— Чёрт побери! — Хелена нахмурилась и вышла из машины. — Значит, во всём этом замешаны деньги?
Ассад отстегнул ремень безопасности и тоже выбрался на улицу.
— Роза говорит, что бухгалтерия пекарни выглядит очень странно. «ТаТо» закупала муку, шоколад и подарочные наборы в объемах, достаточных для целой деревни. А мать молодой уборщицы рассказала, что Марье Баккер выдавала девочке зарплату наличными каждые две недели.
— Наличными? То есть в конверте?
— Похоже на то. Когда Терье пообещал матери, что у ее дочери не будет проблем с налоговой, та добавила: дочка не раз слышала, как взрослые сотрудники обсуждали, что тоже получают деньги прямо из кассы или из пластикового контейнера в подсобке.
— Хм... Значит, «ТаТо» закупала тонны сырья, которого никто в глаза не видел, а персоналу платили наличными. Пахнет организованной преступностью... Как это называется?
— Hvidvask (отмывание денег), — Ассад открыл калитку палисадника. — Но нам двоим лучше сосредоточиться на вдовце.
— А мне кажется, первое звучит куда интереснее, — пробормотала у него за спиной Хелена.
Ассад предпочел пропустить ее замечание мимо ушей и постучал в дверь. Кто-то определенно был дома: изнутри доносились звуки фортепианной музыки.
— Шопен, — негромко произнесла Хелена, встав рядом с ним.
— Что?
— Музыка. Это одно из самых известных произведений Шопена, Ноктюрн № 20[58]. Ты разве не знаешь историю Натальи Карп?
Ассад снова постучал в дверь и покачал головой:
— Нет. Но звучит эта музыка очень грустно.
— Наталья Карп была еврейской пианисткой, которую в 1943 году отправили в концлагерь Плашов[59]. Комендант лагеря праздновал день рождения и велел ей сыграть для него. Она выбрала Ноктюрн № 20, и когда он услышал ее игру, то воскликнул:
Ассад повернул голову и посмотрел на напарницу.
— Она выжила просто потому, что комендант любил музыку, — сказала Хелена. Ее глаза блестели от слез. — Я часто об этом думаю. Даже у самых страшных чудовищ есть слабое место. Нужно только суметь его нащупать.
В ту же секунду дверь открылась. На пороге стоял небритый, пугающе худой мужчина и недружелюбно разглядывал их. На его майке под мышками расплылись желтые пятна пота, грязь въелась прямо в пояс туго затянутых спортивных штанов, а всё тело было перекошено влево, как дерево под порывами ураганного ветра. Только трехопорная трость в левой руке удерживала его от падения набок. В правой руке он сжимал засаленный пульт, на который ему пришлось нажать несколько раз, прежде чем фортепиано умолкло.
— Чего надо? — буркнул он, обнажив при этом щербатый рот.
— Вы Макс Пиль Клаусен? — спросил Ассад.
— Я со всяким сбродом не разговариваю, — мужчина перевел прищуренный взгляд на Хелену, уставившись на ее темные брови. — Ты ведь не афганка, а?
— Мое генеалогическое древо тебя волновать не должно, а вот это — вполне... — Хелена сунула ему под нос свое полицейское удостоверение, едва не коснувшись красной сетки сосудов на его переносице. — Мы пришли поговорить о Марианн.
— О Марианн? — плечи мужчины безвольно опустились.
— Мы можем войти, или вы предпочитаете, чтобы нас слушал весь Баллеруп? — Хелена кивнула на забор соседнего участка.
Мужчина нехотя попятился назад, давая им пройти, но сделать это оказалось непросто. Дом был крошечным, из прихожей просматривалась вся гостиная и сад за ней, но абсолютно все поверхности — от тумбочки у входа до дивана и обеденного стола — были завалены хламом в таких масштабах, какие Ассад видел разве что в американских телепередачах о патологическом накопительстве. Газеты, рекламные буклеты, картонные коробки, пустые упаковки и горы одежды. Единственным относительно чистым местом был застеленный матрас у стены в гостиной и стереосистема на подоконнике.
Под всеми этими завалами обстановка была вполне приличной. Стены когда-то были белыми, пока не пожелтели от сигаретного дыма и отсутствия проветривания, а в гостиной и кухне стояла недешевая мебель. Когда-то это был уютный дом, который теперь утопал в полнейшем запустении, наглядно свидетельствуя о том, что его хозяин потерял гораздо больше, чем просто жену.
— Почему вы пришли только сейчас? Я годами пытался заставить полицию возобновить дело Марианн! — нижняя губа Макса Клаусена задрожала. — Прессе плевать. Когда я в последний раз звонил в «Госсип», репортер обозвал меня Безумным Максом. Вы-то что скажете?
Ассад заметил, что, когда мужчина волновался, его голос срывался на тонкий, визгливый фальцет.
— Мы расследуем убийство Оле Хорстена, председателя правления клиники «Харис», — сказала Хелена.
Макс ошеломленно уставился на нее:
— Хорстен покончил с собой! И честно говоря... — его голос снова сорвался на фальцет, — на его месте я бы сделал то же самое. Его совесть, верно, была чернее самой глубокой преисподней
— Это не было самоубийством. На Хорстена напали в его доме, удерживали на даче в Ассербо, а затем задушили. — Хелена сделала короткую паузу. — Перед этим Хорстен получал угрозы. И мы полагаем, что после смерти жены ты решил стать своего рода «другом по переписке» для Оле Хорстена и Коре Берга. Но это ведь были не совсем
— Это означает «любовные послания», — вставил Ассад.
Макс Клаусен уставился на него.
— Думаю, он пропустил твои слова мимо ушей, Ассад, — заметила Хелена, не сводя глаз с Макса.
— Ну конечно, он ведь не понимает наш язык. Мы должны пытаться интегрироваться, — Ассад подмигнул ей. На лице Хелены на секунду промелькнула улыбка.
Тут Макс округлил глаза:
— Вы думаете, что я причастен к смерти Хорстена? Вы это хотите сказать? — Худой мужчина с трудом опустился на табуретку и прислонился спиной к стене. Секунду казалось, что он разрыдается, но вместо этого он издал несколько всхлипов, перешедших в хриплый кашель.
Хелена полезла в сумочку, достала распечатку и развернула ее перед лицом Макса. Крупные буквы «Ответь за всё! Закрой "Харис", иначе пострадаешь ты и твоя семья!» можно было разобрать без труда.
— Это твоя работа?
Макс не колеблясь ответил:
— Да, черт возьми, моя.
— И чего ты хотел этим добиться?
— Точно того, что там написано, — ответил Макс. Он проследил за взглядом Ассада, который разглядывал висевшую в прихожей фотографию в рамке. На снимке, сделанном лет двадцать пять назад, была изображена молодая женщина в синем вечернем платье и сам Макс — подтянутый, аккуратно причесанный, в строгом костюме на фоне Королевского театра[61].
— Марианн годами копила каждую крону, отказывая себе во всем, чтобы оплатить эту операцию, — голос Макса зазвучал тише. — В 2019 году мы должны были поехать в Вену в оперу — это была ее заветная мечта, она так хотела снова влезть в то синее платье. Но они убили ее своей халатностью! — Он снова перевел взгляд на Хелену, его голос опять сорвался на визг: — Они предлагали вернуть деньги и даже выплатить сверху, но мне плевать на их грязные, кровавые подачки! Я хотел, чтобы они ответили за содеянное! Я требовал извинений!
— Иначе... что? — Ассад указал на лист в руке Хелены. — Ты написал Оле, что «пострадает он и его семья»?
Макс затряс головой:
— Я просто хотел, чтобы нас заметили! — его нижняя губа снова задрожала. — У таких людей, как мы с Марианн, нет престижного образования или кучи денег. Нам ничего в жизни не давалось даром. Но мы тоже люди! Моя жена была человеком! И они должны были это признать.
Хелена присела на корточки перед Максом и замолчала.
— Я прекрасно тебя понимаю, — наконец тихо произнесла она.
В прихожей воцарилась тишина. Было так тихо, что слышно было, как в гостиной автоматически отключилась стереосистема, пока Хелена и Макс молча смотрели друг другу в глаза.
— А ты случайно не бывал в Ассербо в последнее время? — спросил Ассад, чувствуя себя немного лишним при этой сцене.
— И что мне делать в Ассербо? Ты хоть представляешь, насколько уныл отдых, когда ты вдовец и инвалид на пенсии? — Макс на секунду поднял глаза на Ассада, но сразу перевел взгляд на Хелену. Снова наступило молчание.
— Как давно ты ходишь с этой тростью? — спросила Хелена.
— С этой? — Он приподнял трость горизонтально. — Она новая. Легкая. На трех опорах, ее можно ставить прямо на пол, и она не падает.
— Она имеет в виду, как давно тебе вообще нужна трость, — пояснил Ассад.
Макс проигнорировал его. Он не сводил глаз с Хелены, и Ассад не мог его за это винить. Ее зеленые глаза буквально завораживали.
— С самой аварии, — наконец выговорил Макс.
— Несчастного случая? — участливо, как старая подруга, спросила Хелена.
— Я кровельщик. Точнее, был им до 2015 года, пока не рухнул с двухметровых лесов и не раздробил тазобедренный сустав. С тех пор хожу криво. Левая нога теперь короче правой. Ну и боли, конечно... — Его лицо исказилось. — Единственный плюс — я теперь никогда не теряюсь. Всё время хожу по кругу. — Шутка прозвучала заезженно и уныло.
— Спасибо, — Хелена поднялась, поблагодарила Макса за беседу и направилась к выходу. — Мы свяжемся с тобой, если возникнут вопросы. — Она вышла на улицу.
Ассад кивнул ошеломленному Максу, сидевшему на табуретке, и поспешил за напарницей.
— Это не он, — бросила она, когда он догнал ее у машины.
— Вот как... Ты уверена?
Она посмотрела на него так, словно он упустил самую очевидную деталь:
— Абсолютно. Во-первых, Йетте Хорстен привязали к кровати в подвале. Наш друг Макс спит в гостиной на первом этаже, а не в спальне наверху. Почему? Потому что он не может подниматься по лестницам. Во-вторых, ты разве не видел следы обуви перед фургоном?
Ассад попытался вспомнить. Честно говоря, во время взрыва у него были совсем другие заботы, учитывая, что фургон взлетел на воздух прямо у него перед носом.
— Там были четкие отпечатки и правого, и левого ботинка. И они были одинаковой глубины. Человек, который сильно хромает и опирается только на одну ногу, таких следов оставить не мог, — отрезала Хелена, завела мотор и рванула с места прежде, чем Ассад успел закрыть за собой дверцу.
Они уже выехали на окружную дорогу, когда он наконец осмелился снова заговорить.
Томми
Как и всегда, уходя с собрания «Анонимных Алкоголиков», Томми чувствовал себя абсолютно опустошенным. Не потому, что встречи лишали его сил, а потому, что ему казалось, будто он оставляет того человека, которым хотел бы быть, там, в кругу бывших зависимых. В этих стенах его не просто побуждали признавать свои слабости и ошибки — за это его хвалили. И после робкого, стыдливого начала он искренне полюбил эти ежемесячные встречи в библиотеке Хёрсхольма.
Десять лет назад Катрин отправила его в дорогую реабилитационную клинику. Сам Томми не считал, что у него есть проблемы с зависимостью. Во всяком случае, с алкоголем. Да, он выпил в тот вечер в 2013 году, но садиться за руль той ночью он вообще не планировал. На самом деле во время работы в министерстве его употребление алкоголя было скорее аскетическим, но Катрин требовалось объяснить себе и кругу друзей, почему их благополучная жизнь рухнула за одну-единственную ночь. И желательно так, чтобы сама она осталась совершенно ни при чем. Катрин всегда мыслила прагматично. Ей ведь нужно было написать свой бестселлер, а у Томми... у него просто не было другого выбора, кроме как согласиться. В том числе и на все унижения.
Он посмотрел на вечернее небо и глубоко вдохнул. Уже сгущались сумерки, и ветер кружил опавшие листья между домами. Он заметил Бента — бывшего банкира на пенсии, который беспробудно пил двадцать лет и признал свою зависимость только тогда, когда чуть не переехал внука на садовом тракторе. Как и Томми, Бент всегда парковался на крытой стоянке торгового центра «Хёрсхольм Мидтпункт», куда можно было незаметно зайти в толпе спешащих домохозяек и парней в спортивных костюмах. Скорее всего, им было по пути, но Томми сделал вид, что завязывает шнурок, пережидая, пока Бент не скроется из виду.
Он никогда не любил болтать после встреч, и сегодня наконец понял почему: он был лжецом и лицемером, насквозь фальшивым, и до смерти боялся разоблачения. Там, в зале группы, он подолгу и красноречиво рассуждал о необходимости нести ответственность за последствия своей пьяной езды для него самого и окружающих. Но правда заключалась в том, что реальный Томми Эккерт никогда ни за что не отвечал. Реальный Томми Эккерт лишился карьеры после лишения прав, но сесть пьяным за руль было далеко не самым страшным из того, что он совершил той ночью! Он сделал кое-что гораздо, гораздо хуже, и за прошедшую неделю осознал, что шантажист был абсолютно прав. Он совершил нечто непростительное и никому об этом не рассказывал. Он даже не оплакал ее как следует — так, как оплакивали ее близкие и друзья. Он просто вычеркнул этот день из памяти, запер его в темный ящик и захлопнул крышку.
Чувство ненависти к себе окутало его, словно сырой туман. Он поплотнее запахнул пальто, пытаясь согреться, и припустил шагом по дорожкам сквера.
Оказавшись в полумраке крытой парковки, он в сто семнадцатый раз за день проверил телефон. Ни пропущенных вызовов, ни сообщений в мессенджере. Прошло уже восемь дней с тех пор, как незнакомец позвонил и потребовал эту безумную сумму. Он обещал связаться с Томми на следующей неделе, но сегодня была уже среда, а шантажист так и не объявился.
В душе у Томми затеплилась слабая надежда. Что если всё это было глупой шуткой? Каким-то изощренным мошенничеством? Он ведь слышал о подобных схемах, когда доверчивым старикам звонят профессиональные аферисты и выманивают крупные суммы.
Но стоило ему вспомнить фотографию окровавленного галстука, как свирепая судорога страха снова сжала внутренности, и он усомнился, сможет ли вообще сесть за руль. Голова кружилась, бетонные стены парковки плыли перед глазами.
Он нажал на кнопку брелока и с облегчением увидел, как в пятидесяти метрах впереди дважды мигнул его «Фиат 500». Он безумно устал. Больше всего на свете ему хотелось просто оставаться в этой темноте. Запереть двери изнутри, откинуть спинку кресла назад и провалиться в глубокий сон без сновидений, забыв о преследующих его образах. Надо было найти водосток и выбросить туда телефон, чтобы этот мерзавец никогда больше не смог его най...
— Деньги принес, Эккерт? — Из темноты внезапно шагнул незнакомец.
Томми резко обернулся и оказался лицом к лицу с мужчиной в черной шапке, черной маске и зимней куртке, застегнутой до самого подбородка. Видны были только глаза — близко посаженные, светло-голубые.
— Пять миллионов крон, Эккерт, таков был уговор. Они у тебя? — спросил мужчина из-под маски.
Томми непроизвольно вскинул руки вверх, будто на него направили пистолет. Ощущение было именно таким: его жизнь могла оборваться прямо сейчас, на этом самом месте.
— У меня нет пяти миллионов, — заикаясь, выдавил он. — У меня вообще нет таких денег.
Незнакомец слегка склонил голову набок и прищурился.
— Но ведь семья твоей жены сказочно богата, верно? Может, тебе стоит поубавить спеси и немного потрясти ее? — Он поднял руку в кожаной перчатке к маске театральным жестом. — Или погоди... Не хочешь ли ты сказать, что твоя благоверная до сих пор не в курсе твоего маленького секрета? — Мужчина склонил голову в другую сторону. — Она никогда не слышала о Мире?
Томми оцепенел. Машина стояла всего в пяти метрах, он мог бы броситься к ней, рвануть дверь, захлопнуть ее и заблокировать замки, но тело отказывалось повиноваться. Он словно прирос к бетону.
— Я могу достать два. Может, два с половиной, я пока не знаю точно. Но я...
— Два миллиона? — В голосе мужчины прозвучали нотки неуверенности. Пальцы в черных кожаных перчатках сжались в кулаки. Он сделал шаг вперед. — Ты играешь с огнем, Эккерт. Двух мало. Мне нужны пять миллионов, ни единой кроной меньше. Пять!
Мужчина решительным жестом засунул руку в карман куртки, и Томми не сомневался, что сейчас тот достанет пистолет или нож.
Он представил, как кровь покидает его тело, как он умирает слишком рано, в полном одиночестве прямо здесь, на холодном бетонном полу. Но... эта мысль внезапно показалась ему странно правильной. Ведь Мира умерла точно так же. Слишком рано. И в полном одиночестве. Может, он заслужил ту же участь?
Но шантажист просто сунул экран мобильного телефона ему под нос.
— Полюбуйся-ка на это, — сказал он и запустил видеозапись.
Томми попытался сфокусировать взгляд. Сначала на экране была лишь сплошная темень, сопровождаемая странным глухим шумом, но когда камера поднялась выше, он понял, что это шум проливного дождя. Потоки воды хлестали по кучам палой листвы, по стволу векового дерева и крыше дымящегося автомобиля. Машина — синий «Форд Ка», буквально намоталась капотом на ствол. От удара двигатель вдавило прямо в салон.
Сначала камера снимала издалека. Оператор явно стоял в кустах — ветки и бурые листья поначалу мешали обзору, но за тем объектив приблизился, и Томми с ужасом осознал: это видео до мельчайших деталей повторяло кошмар, преследовавший его последние десять лет. Разница была лишь в том, что в своих снах он всегда видел аварию изнутри салона. Теперь же он смотрел на нее со стороны.
Он увидел, как открывается пассажирская дверь «Форда Ка» и мужчина в белой рубашке задом наперед буквально вываливается наружу. Он поднялся на ноги и замер в паре метров от машины в нелепой оборонительной позе — словно очутился на чужой планете перед лицом враждебных существ. Затем мужчина сделал несколько шагов к открытой дверце и заглянул внутрь. Даже на расстоянии было видно, в какой глубокий шок повергло его увиденное. Он выпрямился, несколько секунд растерянно озирался по сторонам дикими глазами. А затем его движения обрели лихорадочную решимость: он нырнул в салон и вытащил пиджак и дорожную сумку. Из сумки он достал кусок белой ткани — это была футболка. Томми знал, что это футболка, его собственная футболка. Это он стоял на том крутом повороте залитого дождем шоссе в 2013 году и стирал свои отпечатки пальцев с ручек дверей и приборной панели. Это он захлопнул дверь, подхватил сумку, натянул пиджак, еще раз безумно огляделся и зашагал прочь. Томми увидел, как его собственная копия на десять лет моложе растворяется в стене дождя на пустынной дороге, после чего камера снова перевела фокус на разбитую машину, и видео оборвалось.
— Ну да, ты просто сбежал, — проговорил незнакомец, помахивая телефоном у него перед носом. — Сбежал, оставив Миру одну в машине.
— Она была мертва, — услышал Томми собственный голос.
— Нет, она не была мертва. Было холодно, и ее дыхание отчетливо видно на записи. Из ее приоткрытого рта вырывались маленькие облачка пара. У меня есть и это видео. Хочешь взглянуть?
Томми покачал головой. Никаких видео ему не требовалось. Образ Миры, уткнувшейся лицом в руль, свистящие хрипы ее дыхания, ощущение ее липкой горячей крови на пальцах, когда он пытался привести ее в чувство — всё это выжжено в его душе. Кадры, запахи, звуки преследовали его каждую ночь на протяжении десяти лет.
— Ее можно было спасти, если бы ты позвонил в службу спасения. Или еще лучше — если бы ты той ночью не потребовал, чтобы твоя двадцатичерехлетняя любовница везла тебя пьяного из трактира. — Незнакомец отступил на шаг, словно брезгуя стоять рядом. — Пять миллионов крон, Эккерт. Иначе видео окажется у журналистов.
— Но у меня нет...
— Не нужно оканчивать журфак, чтобы состряпать из этих фото и видео горячий материал, — перебил его незнакомец. — Звучать это будет примерно так: «В октябре 2013 года безупречный министр здравоохранения отправился в глухой загородный трактир со своей совсем еще юной пассией. Они знатно поужинали. И изрядно выпили — ведь торопиться им было некуда, они планировали остаться на ночь. Но планы резко изменились. Министр и молодая женщина — ты и Мира — в спешке покинули заведение».
Незнакомец замолчал, и Томми поднял глаза. Голова шла кругом. Он напрочь не помнил, что произошло в трактире. Как ни пытался, он просто не мог воскресить в памяти, что именно заставило их с Мирой отказаться от запланированного ночлега.
— Но машину занесло на мокрой дороге. Может, она не заметила поворот в темноте… Господи, девчонка ведь только-только права получила.
Томми зажмурился изо всей сил. Визг тормозов, дерево, летящее им навстречу своей монолитной серой корой… Всё это до сих пор стояло у него перед глазами.
— Машина врезалась прямо в дерево.
Мужчина говорил всё громче. — И пока девчонка сидела беспомощная, зажатая в груде металла, господин министр здравоохранения решил, что карьера и брак важнее её жизни, так ведь? Ты побежал обратно к трактиру под дождем, и, пока из Миры по капле уходила жизнь, ты сел в свою машину и рванул в Копенгаген, — незнакомец уже не на шутку разошелся. — Твой план был проще пареной репы: забыть всё как страшный сон, да, Томми? Вернуться домой и привалиться под бочок к жене. Ты планировал сделать вид, что абсолютно ни при чем. — Последние слова он выплюнул, обвиняюще ткнув в Томми указательным пальцем. — Но не тут-то было! — Мужчина резко вскинул палец вверх. — Сработал закон бумеранга: той же ночью тебя приняла полиция, и твоя жизнь всё равно полетела к чертям.
— Я всё потерял в ту ночь, — прошептал Томми, уставившись в бетонный пол. Он больше не смел смотреть на мужчину. — Работу, Миру, брак…
— Черта с два ты потерял! Работу тебе вернули, брак твой до сих пор цел, а на Миру… на неё тебе было глубоко плевать. Тебе вообще плевать на людей, — тон незнакомца упал как минимум на октаву. Его голос теперь почти рокотал, наводя на Томми ужас.
— Нет! Мне не было плевать, я любил Миру!
— Не смей заикаться о любви! Слышишь меня?! Ты этого не заслуживаешь! Сколько раз за эти десять лет ты был на её могиле? Ни разу, ведь так?
Томми посмотрел на незнакомца. Накатила волна паранойи — гнетущее чувство, будто за ним следили долгие годы. Откуда этот человек всё знает? Откуда он знал, что Томми окажется на этой подземной парковке в Хёрсхольме именно сейчас?
— Сейчас я проучу тебя, Эккерт. Ты меня слушаешь? — Медицинская маска мужчины то раздувалась, то втягивалась в рот — настолько тяжело и часто он дышал. — Всё, что мы делаем или не делаем, бьет по тем, кто рядом. Наш выбор может в щепки разнести чужие жизни, усек? До тебя это никогда не доходило, но ты делал выбор, ты ломал жизни — и далеко не одну только Мирину. И ты ведь ни разу не попросил прощения за то, что натворил, верно? Никогда не отвечал за поступки. Но сейчас придется.
— Да что же я такого сделал? — Ноги Томми подкосились. Ему до безумия захотелось рухнуть на колени. Молить незнакомца — или какого-нибудь бога — о пощаде. Он ничего не понимал. Из этого буравящего взгляда он понимал лишь одно: его жизнь сейчас целиком и полностью в руках этого человека.
— Пять миллионов крон не позднее субботы, Эккерт. Иначе все фото и видео той ночи окажутся на флешке в приемной «Госсип» или какой-нибудь другой грязной желтой газетенки. К этой истории я, пожалуй, приложу твой окровавленный галстук — для пущей убедительности.
— Но мне не достать таких денег! — Голос Томми рикошетом ударился о бетонные стены и вернулся к нему паническим эхом.
— Суббота, вторая половина дня, Северная Зеландия. Точное время и адрес получишь за час до встречи, — мужчина резко развернулся и трусцой побежал к выезду с парковки.
Томми понимал: чтобы пережить эти выходные, у него оставалось всего два пути. И от обоих веяло полным отчаянием.
Либо раздобыть пять миллионов, либо убить этого человека.
Карл
Карл запрокинул голову и посмотрел на большой крест, вмонтированный в фасад пасторского дома.
Тёгер Дам, отец девушки, погибшей в автокатастрофе в 2013 году, служил настоятелем церкви в Хумлебеке уже почти двадцать пять лет. На приходском сайте говорилось, что если кому-то потребуется духовное напутствие во внеурочное время, можно смело стучаться сюда — пастор не слишком обращал внимание на официальные часы для звонков. Скорбящие вдовцы, взволнованные невесты, запутавшаяся молодежь, люди в глубокой тоске и те, кому просто нужно было выплакаться — здесь принимали каждого.
Распространялось ли это гостеприимство на ушедшего на покой полицейского, который не читал вечерних молитв с момента изобретения цветного телевидения, оставалось под вопросом. Разумеется, в мире были грешники и покрупнее Карла — некоторых он сам упек за решетку или отправил на встречу с создателем. Однако его визит без предупреждения этим вечером, скорее всего, лишь бессмысленно растревожил бы рану этой семьи. Кое-чему из своей прежней работы в полиции он действительно скучал, но заявляться на порог, подобно коммивояжеру, с одним лишь горем и праздными вопросами в багаже, в этот список явно не входило.
По крайней мере, одет он был приличнее обычного. В домашнем шкафу он отыскал темный пиджак, который не надевал со времен крещения Люсии, пару относительно чистых джинсов и светлую рубашку. Анни, пиарщица издательства, уже несколько недель щебетала о том, как здорово, что его — опытного следователя и успешного автора детективов — пригласили на встречу с представителями высокой культуры в музей «Луизиана». Там ему предстояло участвовать в дискуссии с молодым человеком, пишущим унылые книги о том, каково это — быть ребенком двух знаменитостей, и бывшим наркоторговцем, переквалифицировавшимся в поэты. Тема дискуссии звучала как «Когда реальность превосходит вымысел», что бы это ни значило. Встреча начиналась через сорок пять минут, так что визит к пастору нужно было завершить поскорее.
Он негромко постучал в матовое стекло входной двери пасторского дома.
Дверь открыл мужчина с густой бородой.
— Да? — вежливо спросил он, вытирая бороду тканевой салфеткой.
Карл представился, и если пастор и удивился, то ничем этого не выдал.
— Проходите. Извините, я сегодня ужинаю прямо за рабочим столом, жена уехала навестить подругу, — сказал он.
— У меня буквально пара вопросов. — Карл разулся в прихожей и проследовал за пастором в его кабинет. На двери висела табличка: «Комната духовной беседы».
Книги на полках выстроились чуть ли не в несколько рядов, но детективов среди них явно не держали. Да и сам священник, похоже, не имел понятия, кто перед ним. Жестом пригласив Карла присесть на стул для гостей, он отодвинул тарелку с ужином и сложил руки перед собой.
— Чем могу помочь? — спросил он мягким, вкрадчивым тоном психотерапевта, и Карл понял: пастор решил, что тот пришел исповедаться. От этого ситуация стала еще более неловкой.
— Я представляю отдел «Q» полиции Копенгагена. Мы ведем дела, находящиеся под особым контролем, — Карл мысленно выразил надежду, что высшие силы простят ему ложь о службе прямо в пасторском доме. — Мы сейчас занимаемся делом, одной из главных зацепок в котором оказалась статья о гибели вашей дочери.
Лицо Тёгера мгновенно осунулось, словно Карл нажал на невидимый выключатель. На секунду пастор опустил голову, а когда снова поднял взгляд, его глаза — до этого открытые и доброжелательные — казались темными и пустыми. Карлу слишком часто приходилось видеть этот раздавленный горем взгляд родителей, потерявших ребенка.
— Смерть Миры? Зачем вы этим занимаетесь? Столько времени прошло. В эту субботу исполнится десять лет, как ее... — Пастор замолчал.
— Я понимаю. Поймите меня правильно: мы расследуем не гибель Миры, а совершенно другое преступление. Буквально пара вопросов, и я уйду. — Карл достал блокнот. — Клиника «Харис» вам о чем-нибудь говорит?
Священник покачал головой:
— Нет, никогда не слышал.
— А имя Оле Хорстен?
— Нет. — Настоятель смотрел на него с нарастающим недоумением.
— Йетте Хорстен? Конрад Хорстен?
— Никогда не слышал. Они живут в нашем приходе?
— А Лизе и Асгер Риттер? Много лет назад они управляли аптекой в Фреденсборге, а также владели дачей в Ассербо.
— Ассербо?.. Тоже нет, — в глазах Тёгера отразилось полнейшее недоумение. — И я совершенно не понимаю, какое отношение всё это имеет к нашей дочери. Мира погибла в аварии с участием одной машины, других автомобилей там не было. Выводы полиции были однозначными.
Карл поерзал на стуле: пиджак, кажется, немного сел за то время, что висел в шкафу.
— Я здесь главным образом для того, чтобы исключить любую связь между Мирой и делом, которое мы ведем. Вы ведь знаете это выражение: «проверить каждую деталь»?
Пастор молча кивнул.
— Вы слышали когда-нибудь, чтобы Мира упоминала эти имена или места?
— Кажется, нет. А частная клиника... зачем она ей? Она принципиально выступала против пластической хирургии, если вы об этом. — Тёгер Дам снял очки без оправы и потер глаза. — Она была нашим единственным ребенком. Нашим солнышком. — На лице пастора проступила мимолетная улыбка, но тут же угасла. — У нее всё складывалось отлично, она изучала политологию, это было ее призванием — она была очень идейной девушкой, хотела изменить мир к лучшему. Занималась общественной деятельностью, горячо поддерживала международное сотрудничество. ООН, ЕС — всё то, во что мы, старые циники, уже давно верить перестали. Она переехала в квартиру на улице Херлуфа Тролле в Копенгагене, которую снимала вместе с близкой подругой. Проще говоря, она была счастлива. Моя жена даже подозревала, что у нее появился парень, но познакомиться с ним мы так и не успели.
— Он не пришел на похороны?
— Насколько мы знаем, нет. Если честно, тогда нам было совсем не до этого. Мы просто обсуждали это позже, ведь каждый год в день ее гибели кто-то анонимно присылает букет на ее могилу. Мы считаем, это трогательный жест. И если эти цветы от ее парня, значит, он горюет так же, как и мы. Но имя отправителя магазин раскрывать не имеет права — таковы правила. — Голова Тёгера опустилась, и Карл дал ему несколько секунд, чтобы прийти в себя.
— Вы говорите, она жила в Копенгагене. В день аварии она приезжала к вам или только направлялась сюда? — спросил он.
— На этот вопрос мы никогда не получим ответа. Авария случилась в понедельник поздно вечером. Она была нарядно одета. В безумно дорогой свитер, который моя жена купила ей в Париже, и легкую юбку, совсем не по сезону. Она разбилась меньше чем в километре от нашего дома, но в тот вечер мы ее не ждали.
— То есть вы не знаете, что она делала в этих краях?
— Мы подумали, что она была где-то в гостях и просто захотела приехать домой к родителям. Чтобы ее приласкали, выслушали. Мы были очень близки. Наверное, что-то случилось, раз она села за руль выпившей. Обычно она была такой благоразумной.
— Карл кивнул и сделал пометку. — Машина принадлежала ей?
— Старая машина моей жены. Мира сдала на права только в двадцать три года, долгое время она панически боялась водить. Но потом набралась смелости, сама скопила на уроки вождения, подрабатывая во время учебы. Мы сочли это настоящим достижением и решили сделать ей сюрприз — подарили этот маленький «Форд Ка» на день рождения. — Он поднял полные вины глаза. — Стоит ли говорить, сколько раз мы корили себя за этот подарок. Иногда мне кажется, что я сам ее убил. Подарил ей орудие смерти.
Карл закрыл блокнот, обдумывая его слова. Какая тяжелая ноша для отца.
— Вы так и не выяснили, где она была перед аварией?
Пастор покачал головой:
— Ей было двадцать четыре года, у нее был огромный круг общения, мы знали далеко не всех. На отпевании церковь была забита до отказа.
— Вы сами проводили службу?
Тёгер кивнул:
— Я дал ей жизнь, я крестил ее, проводил конфирмацию[62], поэтому хотел сам проводить ее к Богу. У Господа наверняка был свой замысел, просто мы его пока не знаем... Мне приходится так думать, иначе я просто не смогу дальше заниматься этой работой.
Он поднялся, вышел из комнаты и вернулся с фотографией в рамке. На снимке была изображена гнедая лошадь с призовой розеткой на уздечке, а рядом стояла девочка лет пятнадцати в жокейской куртке и с длинными русыми волосами.
— Мира, — тихо произнес он. — Такой я ее и помню.
— Красивая девушка, — сказал Карл. Он на секунду прижал ладонь к плечу священника и попрощался.
Через несколько минут он снова стоял на Страннвейен с блокнотом в руках, а все его нервные окончания буквально требовали никотина. Он лихорадочно похлопал себя по карманам и вспомнил, что его заначка припрятана дома в ящике с инструментами, к которому Мона — да и он сам — притрагивались только в самых крайних случаях.
Он посмотрел в блокнот и подчеркнул слова «тайный парень?». Если студентка наряжается в понедельник вечером, скорее всего, у нее свидание. Но почему этот человек так и не пришел на похороны? Не явиться в такой ситуации было как минимум некрасиво, а как максимум — подозрительно. Карл достал ручку и приписал рядом: «женат?».
Он перешел дорогу и взглянул на церковную башню. Было уже 19:10, через двадцать минут он должен сидеть на сцене «Луизианы», поэтому он трусцой побежал по тротуару в сторону музея.
Навстречу ему шел мужчина в черной шапке, наушниках, глубоко засунув руки в куртку. Он что-то напевал под нос. Похоже, этот прохожий не планировал слушать рассуждения Карла о тонкостях драматургии и создании реалистичных персонажей. Винить его за это было трудно: Карла и самого мутило от одной мысли об этом творческом вечере.
Он кивнул прохожему и заметил пиарщицу Анни, которая нетерпеливо топталась у входа в музей.
Потеря времени. Иначе этот вечер было не назвать.
Якоб
Каждый раз, приходя сюда, он слушал фортепианную музыку Шопена. Сегодня вечером это был Ноктюрн № 20 до-диез минор в исполнении Менахема Пресслера[63], признанного мастера. Меланхолия ноктюрна успокаивала, пока он шел между могилами, заглушая ярость, терзавшую его после встречи с Эккертом.
Что этот ублюдок себе возомнил? Пытается отделаться двумя миллионами? Двух миллионов, черт возьми, слишком мало. Якобу было сорок четыре года, даже самая пессимистичная статистика отводила ему еще как минимум тридцать лет жизни, так что пять миллионов крон были абсолютным минимумом. Поскольку он собирался залечь на дно, он не мог вложить эти деньги в акции или недвижимость, не мог даже положить их в банк. Часть суммы неизбежно сожрет инфляция, и даже если он планировал перебиваться какими-то случайными неофициальными заработками, ему пригодится каждая крона.
Якоб глубоко, до самой диафрагмы, вдохнул прохладный октябрьский воздух, поднял лицо к ночному небу и напел пару особенно красивых тактов. Это помогло. Музыка всегда помогала.
Хотелось верить, что он предельно ясно дал понять всю серьезность положения Томми, этому эгоистичному трусу. Тот предал Якоба в детстве, предал Миру во взрослой жизни — и оба раза лишь для того, чтобы спасти собственную шкуру. Но теперь, когда на кону стояли его репутация и будущее, ему придется взять себя в руки и найти выход. Разве не так же поступал его отец? Бесчисленные финансовые крахи Эккерта-старшего тянули за собой шлейф банкротств и ярость кредиторов, но сам он всегда умудрялся выходить сухим из воды: открывал новые фирмы, брал новые кредиты и плевать хотел на тех, чьи жизни пустил под откос.
Якоб сдвинул наушники на шею, огляделся и остановился у могилы Миры. На кладбище не было ни души. Мало кто любит бродить среди могил после наступления темноты, но Якоб предпочитал именно это время. За прошедшие десять лет он нечасто наведывался сюда лично, предпочитая заказывать ежегодный букет в день ее смерти онлайн. Но если уж приезжал сам, то выбирал часы, когда риск встретить родителей Миры был минимальным.
На случай непредвиденной встречи у него была наготове легенда. Он собирался сказать, что работает в Европейской комиссии и познакомился с Мирой на каком-то политическом мероприятии. «Мы виделись всего один раз, но она произвела на меня глубокое впечатление», — ответил бы он. Это было бы чистой правдой, звучало уважительно, но при этом столь туманно, что никто бы не смог его вычислить.
Он посмотрел на надгробие. В субботу исполнится ровно десять лет со дня смерти Миры. Всё началось именно тогда. 21 октября 2013 года, в дождливый, кошмарный понедельник. И в каком-то смысле было символично, что его привычная жизнь должна умереть в тот же самый день.
Газеты в свое время прозрачно намекали, что у молодой дочери пастора в крови обнаружили алкоголь, когда она на скорости семьдесят километров в час врезалась в придорожное дерево. Что она сама была виновата в трагедии. Но это было ложью! Вся вина лежала на Томми. Именно Томми решил сбежать из трактира. И именно Томми потребовал, чтобы Мира села за руль.
Точно так же, как Томми Эккерт предал Якоба в самый страшный момент его детства, этот политик предал и ее. И это была первая причина, почему Якоб чувствовал духовную близость с Мирой.
Вторая заключалась в том, что именно он держал ее за руку, когда она умирала.
Якоб
В тот день Якоб ездил на похороны Асгера в Фреденсборг.
Он случайно наткнулся на некролог Асгера в самом низу страницы объявлений в газете «Политикен», и боль вместе с запоздалым раскаянием едва не разорвали его на части. Годами Асгер и Лизе писали ему, их открытки к праздникам и дням рождения всегда приходили точно в срок, они регулярно звали его в гости, а первое время даже звонили. Но Якоб отказывался подходить к телефону и ни разу не ответил на их письма. Слышать голос Асгера в трубке было слишком больно. Ему было стыдно, что он не оправдал их надежд. Стыдно, что он оказался вовсе не тем гениальным ребенком, каким они его считали.
Теперь они оба были мертвы. После похорон он был настолько раздавлен, что не нашел в себе сил вернуться в пустую квартиру. Вместо этого он бесцельно колесил под проливным дождем между Фреденсборгом и Хумлебеком, пока не наткнулся на придорожный трактир, где и решил залить свое горе алкоголем.
Он допивал третью кружку пива, когда в дверях ресторана появилось знакомое лицо. Никто из посетителей не обратил на вошедшего внимания — в таких местах люди мало интересовались политикой, — но Якоб сразу узнал Томми Эккерта. К тому же он достаточно хорошо разбирался в светских сплетнях, чтобы понять: хорошенькая молодая особа, сопровождавшая министра, не была его женой.
При виде него — не на экране телевизора, а вживую, в дорогом галстуке и с самодовольной улыбкой, которую могут позволить себе только баловни судьбы, — у Якоба перехватило дыхание. Вот он стоит. Томми, который в детстве мочился в штаны от страха. Томми, вздрагивавший от каждого шага хормейстера за дверью. Томми, у которого не было и сотой доли природного таланта Якоба... И он получил всё! Богатство, власть и женщин на любой вкус.
Якоб просто не мог пройти мимо. Он хотел услышать от Томми извинения за то, что они сделали с ним тогда. Они не виделись с того декабрьского дня в кабинете хормейстера. Каждая секунда того кошмара 1989 года была выжжена в памяти Якоба, и он не сомневался, что Томми помнит его так же отчетливо. Что его самого мучают угрызения совести.
И Якоб подстерег его. Без лишней агрессии. Когда около одиннадцати вечера Томми поднялся из-за стола и пошел в туалет, Якоб последовал за ним, встал у соседнего писсуара и негромко произнес: «Томми... Сколько лет, сколько зим».
Но этот паршивый Томми лишь скользнул по нему осоловевшим взглядом и процедил сухое «привет».
Тревога закралась в душу Якоба прямо там, у писсуара. Как журналист он лучше многих знал, как знаменитости общаются с людьми, пытающимися подойти слишком близко. Всегда настороже, всегда слегка высокомерно. Но Якоб не был навязчивым фанатом. Он просто хотел услышать слова извинения.
— Наша последняя встреча была не самой приятной, ты ведь помнишь? — попытался он снова, но в глазах политика не мелькнуло и тени узнавания. Напротив.
Он застегнул ширинку резким раздраженным движением. Хмельное благодушие на его лице сменилось брезгливостью.
— Послушай, я здесь как частное лицо, так что не мог бы ты... — Томми отмахнулся от него, точно от назойливой мухи, и подошел к раковине.
— Я хочу поговорить всего минуту, — настаивал Якоб. Он встал у соседней раковины и открыл кран, но тот оказался неисправен: напор воды ударил в раковину, обдав брызгами и его, и Томми.
— Да черт подери! — прошипел Томми, разглядывая мокрые брюки. — Да пойми ты наконец. Мне сейчас неинтересны ни твои гениальные идеи, ни твои болячки. — Он сорвал запятнанный водой галстук и запихнул его в карман. — Напиши мне на почту, как все нормальные люди.
Он развернулся, чтобы уйти, но Якоб крепко схватил его за руку. — Ты не помнишь меня? Ты должен меня помнить!
Томми посмотрел на него, их взгляды встретились на долгие три секунды, после чего политик резко вырвал руку. — Знал бы ты, сколько таких идиотов я встречаю каждый день, — прорычал он и вышел.
Якоб остался стоять посреди растекающейся по полу лужи, не в силах пошевелиться.
В глазах Томми не было ни намека на узнавание. И в душу Якоба медленно заползло унизительное осознание: этот человек растоптал его жизнь, лишил уникального дара, лишил единственной радости и будущего — и даже не помнил его лица.
Он на негнущихся ногах дошел до машины. Единственным желанием было уехать как можно дальше. Он надеялся, что выпил не так много, чтобы не справиться с управлением, но уже через полкилометра понял: он пьян в стельку. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, к тому же сильно хотелось в туалет. Он свернул на лесную просеку, встал между деревьями и мочился, рыдая во весь голос, чувствуя, как теряет контроль над собственной жизнью. И дело было не в том, что проливной дождь промочил его куртку насквозь — просто мир рушился у него на глазах. Всё в нем было несправедливо. Никто никогда не отвечал за свои поступки. Были лишь победители и проигравшие, и победители всегда держались друг за друга, а он, Якоб, родившийся с великим даром, умрет никчемным неудачником. Тот единственный шанс подняться над серой массой у него отобрали еще в детстве.
Именно тогда, когда он стоял на опушке леса, на дороге показались виляющие фары темно-синего «Форда Ка». Якоб знал, что впереди крутой поворот, а машина неслась на безумной скорости. Лицо Эккерта мелькнуло бледной маской за пассажирским стеклом, а секунду спустя раздался грохот. Сухой, резкий удар металла о податливое дерево.
Всё смолкло, только дождь продолжал шуметь, словно пытаясь смыть следы трагедии, свидетелем которой только что стал Якоб.
Он до сих пор не знал, почему стал снимать происходящее на телефон вместо того, чтобы позвонить в службу спасения. Наверное, сработала привычка из тех времен, когда он работал криминальным репортером. Если бы действующий министр здравоохранения погиб в аварии, снимки разбитой машины принесли бы ему кругленькую сумму от какого-нибудь желтого таблоида. И Якоб без малейших угрызений совести прикарманил бы эти деньги.
Но Томми Эккерт уцелел. Он даже не был ранен — в этом Якоб убедился, когда политик спустя мгновение вывалился из машины и поспешно, трусливо скрылся во тьме.
Когда Якоб осторожно приблизился к искореженному «Форду Ка», его внимание привлек предмет на дороге. Это был галстук Эккерта — тот самый дорогой шелковый галстук, который тот в ярости сорвал с себя в туалете. Теперь он лежал в грязи, измятый и испачканный кровью.
Внутри салона сидела молодая женщина. Ее зажало в кресле, ноги, скорее всего, были раздроблены, она неподвижно лежала, уткнувшись лицом в сработавшую подушку безопасности. Ее глаза были широко открыты, но она не видела его — ее взгляд скользил мимо Якоба, устремляясь в пустоту.
Якоб натянул перчатки, подобрал галстук, обмотал его вокруг ручки и осторожно приоткрыл дверцу. Просунув руку внутрь, он коснулся ее предплечья, безвольно свисавшего у рычага коробки передач. Нащупать пульс на тонком запястье через перчатки было невозможно, но вдруг он заметил: из ее приоткрытых губ вырываются слабые облачка пара. Он приблизил ухо к ее лицу и понял, что в эту секунду только он решает, жить ей или умереть. Ощущение этой безграничной власти было невероятным и одновременно интимным. Он чувствовал тепло ее щеки, слышал ее прерывистые, судорожные вздохи. Ей было страшно. Тогда он взял ее за руку и запел для нее «Хвалите Господа» — исполнял эту длинную сольную партию раз за разом, пока она не перестала дышать.
В этом было своего рода величие. Когда всё закончилось, он вернулся в свою машину, уехал в глубь леса и дождался утра, пока не протрезвел достаточно, чтобы сесть за руль.
Той ночью он так и не уснул, а все последующие дни ходил как в тумане. Он чувствовал небывалую легкость, силу и счастье. Писалось ему как никогда легко. В груди всё горело, а голос полностью преобразился — словно исчезли все былые травмы связок и психологические барьеры. Он звучал бархатисто и глубоко. Два дня спустя в душе он смог взять ноту, о которой уже и мечтать не смел.
Пусть всё случилось и не совсем так, как он планировал, но Томми Эккерт получил суровый урок ответственности. Последующие недели Якоб смаковал каждую запятую, каждое слово и каждый кадр в новостях, посвященных аварии с участием пьяного министра. Он с наслаждением наблюдал, как «главный талант десятилетия» низвергается со своего олимпа, как его публично унижают, лишая всего. Это было не просто приятно — это было справедливо.
И тогда план мести окончательно созрел в его голове. Он отомстит каждому из них. Эккерту, Бергу, Вангу, всему семейству Хорстенов. И вовсе не убийством. Смерть — это слишком банально, заезженный штамп.
Нет, лучшей местью было не лишить жизни тех, кого он так люто ненавидел. Лучшей местью было превратить их существование в ад. Сделать его настолько мучительным, позорным и пустым, чтобы смерть казалась им избавлением. Он отнимет у них всё самое дорогое. А затем заставит их нести за это ответственность. Он возложит на каждого такое непосильное ярмо, под которым они сломаются. Их психика будет истощена, каждое утро они будут просыпаться в непрекращающемся кошмаре, который рано или поздно подтолкнет их к самоубийству. А может быть, и заставит сделать этот шаг.
Линетт
От всех этих наклонов и потягиваний у нее перехватило дыхание, но Линетт всё же еще раз провела водосгоном по кафелю в наполненной паром ванной. Зеркалу тоже досталось. Пер сидел на кухне, дожидаясь, пока она соберется в строительный гипермаркет «Сильван»[64]. Он терпеть не мог, когда на плитке оставались капли воды, после высыхания образующие мириады известковых пятен.
Из-под раковины она достала его старую майку и натерла зеркало до блеска. Пер обожал порядок. Ему нравилось, когда его жизнь была распланирована до мелочей. Он любил красивые вещи и красивых людей. Но то зрелище, что сейчас явилось в зеркале, трудно было назвать красивым.
Ее лицо раскраснелось от жара и усилий. Верхняя часть тела была завернута в банное полотенце, которое едва сходилось на груди. Тяжелая, обвисшая грудь уныло свисала вниз, а бледные руки по цвету и объему напоминали два куска сырого свиного окорока. Влажные волосы облепили голову, даже брови и ресницы казались какими-то бесцветными.
Когда же случилось это жалкое увядание? Она и сама не знала, ведь годами старательно избегала зеркал. Но сегодня всё должно быть иначе. Она заставила себя внимательно изучить это отражение, чтобы навсегда его запомнить. «Прежняя Линетт». Снимок «до».
Совсем скоро лишние килограммы начнут таять. Через два месяца коллеги наверняка начнут расспрашивать, как ей удалось так похудеть. Через полгода даже Пер заметит результат — она представляла, как он крепко обнимет ее и игриво закружит, как в старые добрые времена. Через год цель будет достигнута — она станет легче на сорок килограммов. Как минимум! Это ей твердо пообещал главврач.
— Вы станете пушинкой, Линетт, — сказал он на прощание позавчера, и она впервые за долгие месяцы рассмеялась. Искренне, от души. И не только потому, что врач был чертовски привлекателен, или оттого, что сочетание ее имени со словом «пушинка» звучало нелепо и сладко одновременно. Она смеялась, потому что поверила ему. Мечта перестала быть просто мечтой. Она обрела вполне осязаемую форму — небольшую картонную коробочку, которую она сейчас держала в руках.
Она осторожно приоткрыла крышку и обнаружила внутри похожий на фломастер инжектор и четыре иглы, каждая в своем герметичном пластиковом контейнере. Врач предупреждал, что у препарата могут быть побочные эффекты — особенно первое время возможны тошнота и боли в животе, поэтому она специально отложила первую инъекцию до этого выходного. Но теперь... теперь начинался путь назад, к той Линетт, которой она когда-то была.
Она взяла один из контейнеров, сорвала защитную фольгу и вкрутила иглу в гнездо шприц-ручки. Сняла колпачок и подняла устройство перед собой. На кончике иглы выступила крошечная капля, блеснув, как мыльный пузырь в резком свете ламп. Затем она повернула селектор на ручке, пока в окошке дозатора не появилось нужное значение: 0,25 миллиграмма — стандартная стартовая доза, которую в последующие месяцы предстояло значительно увеличить. Она предвкушала это. Она даже радовалась сегодняшнему вечеру и завтрашнему утру, когда действие лекарства начнется в полную силу.
На миг ее захлестнуло волнение. Когда в последний раз она ловила себя на мысли, что ждет чего-то столь простого — например, возможности проснуться завтра утром?
Сжимая шприц-ручку в правой руке, она слегка сдвинула полотенце и ухватила складку жира внизу живота. Она уже занесла иглу, но замерла. Что если останется огромный синяк? Такое случается, если игла заденет мелкий кровеносный сосуд. Она сместила руку ниже, к самому паху, где след от укола гарантированно скроется под нижним бельевым швом. Там Пер никогда не заметит синяк.
Она зажала складку кожи, вонзила иглу, вдавила поршень до упора, досчитала до пяти и подняла взгляд. Ощущение было такое, словно ей прямо в кровь ввели чистую дозу счастья. На нее снизошел глубокий покой, казалось, даже давление упало. Она на секунду прикрыла глаза, наслаждаясь этим первым шагом на пути к новой жизни, как вдруг ее накрыло странное оцепенение.
Она резко открыла глаза. Ее отражение в зеркале внезапно исказилось и поплыло, к горлу подступила резкая тошнота, а ноги полностью онемели.
— Что происходит? — спросила она у собственного отражения, но черты ее лица поплыли, как кусок маргарина на раскаленной сковороде, а воздух перестал поступать в легкие.
Она повалилась на дверь, не в силах совладать с собственными ногами, легкие словно сжались, а когда она потянулась к ручке двери, перед глазами закружились черные пятна. Переступив через порог, она сделала два шага в прихожую. Банное полотенце выскользнуло из ее рук.
— Линетт, что случилось? — услышала она чей-то голос. Это был Пер, но его слова звучали странным глухим эхом, доносившимся откуда-то издалека.
И она рухнула.
Боли она не почувствовала — лишь услышала глухой, шлепающий звук удара собственного тела о пол. Дышать было невозможно, тело онемело и казалось чужим, поэтому она просто лежала. Без движений. Паркет был ледяным под ее обнаженными грудью и животом. Она лежала спиной к двери, выставив напоказ свои огромные ягодицы. И последней ее мыслью, перед тем как потерять сознание, было то, что через секунду из кухни выбежит Пер, и ей было безумно, невыносимо стыдно, что он увидит ее в таком виде.
Роза
— Ваша очередь в системе — седьмая.
Роза недоверчиво уставилась на телефон. Она позвонила в клинику сразу после открытия, чтобы наконец узнать результаты своих многочисленных анализов и обследований. Медсестра на ресепшене сухо бросила, что врач перезвонит ей «в ближайшее время», но прошел почти час, а в трубке по-прежнему царило гробовое молчание. Розу до глубины души бесила подобная расхлябанность, и вот она снова висела на линии, слушая жизнерадостный джаз, играющий во время ожидания. К ее собственному удивлению, главным чувством сейчас было не раздражение, а смутная тревога.
Почему врачу требуется столько времени, чтобы просто позвонить и сказать, что всё в порядке? Может, потому, что на самом деле всё совсем не в порядке?
Зажав телефон между ухом и плечом, она склонилась над клавиатурой и вбила в поисковик: «усталость, тошнота, рвота, головокружение». Буквально за миллисекунду доктор Гугл выдал ей целый букет пугающих диагнозов: от опухоли мозга и клещевого энцефалита до мононуклеоза. Липкий страх медленно пополз по спине. Что, если она действительно смертельно больна?
— Всё в порядке?
Роза вздрогнула так сильно, что выронила трубку прямо на стол. В дверях стоял Карл Мёрк и обеспокоенно разглядывал ее.
— Опять ты? Неужели в «Луизиане» всё прошло настолько паршиво, что ты решил вернуться к нам?
Роза поспешно закрыла вкладку браузера со списком смертельных болезней.
— Хуже некуда, — Карл пожал плечами.
— Значит, со светскими раутами покончено?
— Бери выше. Они попросили меня приехать снова весной. — Карл опустился на диван и закинул ноги на картонную коробку. — — Помнишь, как ты сделала увеличенную копию того послания из бутылки и повесила на стену здесь, в подвале? — спросил он.
— Конечно помню. А что?
— Может, поможешь мне вспомнить пару деталей? У тебя память получше моей.
— Только не сейчас, Карл. К тому же я тут полистала «Охотников на фазанов» и обнаружила, что, по твоему мнению, я слишком много ругаюсь, а моя манера одеваться — «тихий ужас». Это еще что значит? — вспылила Роза. Насчет крепких выражений она не спорила — это был скорее комплимент, но ее стиль... она ведь одевалась чертовски стильно!
Карл выглядел пристыженным и поспешно достал из внутреннего кармана блокнот, явно пытаясь уйти от ответа:
— Я вчера был в Хумлебеке.
К счастью, он сразу перешел к делу. Если у Розы действительно опухоль мозга, ей точно не стоило тратить драгоценные оставшиеся дни на пустые препирательства.
— Тёгер Дам, пастор, никогда не слышал ни о семье Хорстен, ни о частной клинике. И имена аптекарей Риттер или их дача в Ассербо ему тоже ни о чем не говорят.
— Хм. — Роза покосилась на телефон. Звонок сорвался. Еще одна порция драгоценного времени улетела в трубу. Хотя, может, оно и к лучшему: зачем самой торопить смертный приговор? — А что насчет дочери? — спросила она. — Мира могла как-то контактировать с этой клиникой?
— Отец утверждает, что это исключено. Она принципиально выступала против пластической хирургии и была абсолютно здорова. Идейная, активная девушка с широким кругозором. Разумная была девица.
— Но не настолько разумная, чтобы не садиться за руль пьяной?
— Видимо, так. Пастору до сих пор трудно с этим смириться. Дочь жила в Копенгагене, в тот вечер где-то гуляла, но вместо того, чтобы поехать к родителям на электричке или взять такси, села в машину и разбилась в паре километров от их дома. В нетрезвом состоянии даже самые благоразумные люди совершают глупости.
О да, еще какие. Роза отлично помнила, как несколько лет назад проснулась в своей постели в обнимку с полутораметровым флагштоком, двумя пустыми бутылками из-под джина и садовым гномом. Голова тогда раскалывалась немилосердно, а восстановить картину тех часов ей не удалось и по сей день.
— Значит, отец уверен, что та авария никак не связана с нашим делом?
— Уверен. Но я вытянул из него одну деталь, которую стоит взять на карандаш, — сказал Карл. — Каждый год в день ее гибели кто-то приносит на могилу букет цветов. Отправляет анонимно.
Телефон Розы зажужжал. Одного взгляда на экран хватило, чтобы у нее закружилась голова. О боже, это был врач. Неужели всё действительно так серьезно?
— Ну... может, эти цветы просто от друга или тайного поклонника? — выдавила она из себя, пока в голове крутились мысли о завещании, правилах оформления больничного и о том, каким именно алкоголем она будет заливать горе сегодня вечером.
— Возможно. Но спустя десять лет? У Миры вроде бы был парень перед смертью, но родители его так и не видели — значит, ничего серьезного там не было. От него ли цветы, они не знают, но мне этот факт кажется интригующим.
— Почему?
— Если у нее были серьезные отношения, почему парень не пришел на похороны? И разве за десять лет он не должен был жениться на другой и забыть прошлое? Мне кажется, эти ежегодные букеты говорят не о скорби и тоске.
— Вот как? — Роза мельком глянула на телефон. Вызов уже прекратился. — И о чем же?
— О чувстве вины!
— Вины?
— Да. Отправитель чувствует себя так или иначе причастным к гибели Миры. — Карл поднялся и поправил куртку. — Впрочем, это лишь интуиция, дело-то ваше. — Он замер посреди комнаты, пристально разглядывая ее. — Как ты себя чувствуешь, Роза? Какая-то ты бледная.
— Всё нормально. Не сказать что порхаю, но в целом жить можно, — ответила она.
— Ты обследовалась? Твое отравление что-то слишком затянулось. — Карл натянул кожаную куртку.
— Если тебе так интересно, я уже была у врача и меня обследовали вдоль и поперек, — соврала она и улыбнулась. Люди в среднем врут дважды в день, так что свою суточную квоту она только что исчерпала. Но ситуация была критической: телефон в руке снова завибрировал, высвечивая номер врача. Ей нужно было как можно скорее выставить Карла за дверь.
— Я не помешаю? — раздалось за спиной Карла.
В кабинет вошел Конрад Хорстен в пиджаке, отглаженной рубашке и бабочке. Рядом с Карлом в его поношенной кожанке он выглядел как примерный ученик воскресной школы, который по ошибке забрел не туда. В глазах Розы он именно таким и являлся.
— Скажи мне, тебе что, выдали постоянный пропуск, раз ты преспокойно обходишь дежурного на входе и заявляешься сюда когда вздумается? — спросила она. Голос прозвучал кисло, но скрывать раздражение она и не думала.
— Дежурный пытался до вас дозвониться, но линия была занята, и какой-то любезный господин проводил меня вниз... Я пришел не вовремя?
— Да заходи уже, — угрюмо вздохнула Роза. — Из-за ваших бесконечных визитов без предупреждения я сегодня всё равно ни черта не успею сделать.
Конрад прошел вглубь кабинета, держа в руках лист бумаги.
— Я не знаю, важно ли это, но после нашего прошлого разговора... Сами понимаете, мысли так и крутятся в голове, не дают покоя. — Он посмотрел на Карла.
— Да уж... И у меня такое бывает, но только по очень хорошим дням, — проворчал в ответ Карл.
— Я говорил, что из дома родителей ничего не пропало после... после того дня. Но потом я кое-что вспомнил.
— И что же? — терпение Розы было на пределе.
— Когда меня недавно назначили руководителем хора в школе Лаврентия, я обыскал весь дом в поисках вещи, которая была очень важна для моего отца — его дирижерской палочки. Но я так ее и не нашел. Сколько я себя помню, она всегда лежала на одном и том же месте в гостиной, на книжной полке. А теперь пропала и палочка, и сам футляр.
— Погоди, дай прояснить... Речь идет об обычной деревянной палочке? — Роза приложила колоссальные усилия, чтобы не добавить: «Ну и хрен с ней».
— Это не просто палочка. Это дирижерский жезл, причем уникальной ручной работы.
— Я думал, руководители хоров ими не пользуются. Разве они не машут просто руками? — подал голос Карл.
— Всё верно. Обычно дирижируют руками. Но в особых случаях, когда в выступлении задействованы музыканты с инструментами, без палочки не обойтись. Отец пользовался ею редко, но поскольку я сам долго играл в симфоническом оркестре, у хора под моим руководством большие планы на совместные выступления с различными ансамблями.
— И как она выглядит? Есть какие-то особые приметы? — спросил Карл.
— Отцовская палочка была сделана из клена. Ручная работа, заказывали в Италии. Она всегда хранилась в пенале, изнутри выстланном темно-зеленым бархатом. Наша фамилия была выгравирована и на самом пенале, и на рукояти палочки.
— Если она была так важна для него, может, он взял ее с собой в тот день? И потерял по дороге? — предположила Роза.
— Возможно. Но сомневаюсь, что ему дали собраться перед тем, как силой увести из дома... — Конрад на секунду замолчал, справляясь с эмоциями. — Среди вещей, которые мне выдал гробовщик, футляра не было. И если бы его нашли у лодочного крана, полиция бы его зафиксировала. — Он положил лист бумаги перед Розой. — Я нашел похожую модель в интернете. Выглядит примерно так же.
Роза взглянула на распечатку: на рисунке было изображено нечто, напоминающее вязальную спицу в ювелирной коробочке.
— Понятно. И сколько стоит эта приблуда?
Конрад пожал плечами:
— Не сказать чтобы целое состояние. Максимум пара тысяч крон. К тому же продать ее не получится — на ней ведь выгравирована наша фамилия.
— И никто другой не мог ее забрать? — спросил Карл.
Конрад выглядел так, словно сейчас разрыдается:
— Кому понадобится столь личная вещь? Единственный человек в мире, для которого она представляет хоть какую-то ценность — это я.
— Если твой отец взял ее с собой в тот день, она могла остаться в Ассербо, где его держали перед смертью. В таком случае она сгорела во время взрыва. — Карл сочувственно положил руку на плечо Конрада. — Но хорошо, что ты зашел. Роза обязательно во всём разберется.
Роза бросила на Карла благодарный взгляд, когда он вежливо попрощался и увел Конрада Хорстена из кабинета.
Убедившись, что их шаги затихли на лестнице, она вытащила телефон и долго смотрела на него. Так долго, что он снова зазвонил прямо у нее в руке. Врач набирал ее номер уже в третий раз. Она сделала глубокий вдох, и когда на том конце представились, мысленно приготовилась к тому, что ее привычной жизни пришел конец.
— Добрый день, Роза, — произнес доктор. В его голосе слышались шутливые нотки, и Роза подумала, что в ее самый темный час он мог бы проявить хоть каплю серьезности. — Перейду сразу к делу: результаты анализа крови показывают, что вы беременны. Более того, срок уже приличный. Думаю, вы на таком сроке, что первый плановый скрининг воротникового пространства уже пропустили. Учитывая ваш возраст, это не очень хорошо, но, думаю, всё обойдется, а?
Роза перестала дышать.
— Что вы сказали? — едва расслышала она собственный голос.
— Я говорю: поздравляю, Роза, вы беременны.
Роза уставилась на моль, кружившую под потолком вокруг труб отопления. «Надо бы протереть там пыль», — машинально отметила она про себя.
— И сколько это вообще длится? — спросила она.
В трубке раздался сигнал второй линии, и она убрала телефон от уха, чтобы посмотреть, кто звонит с такой потрясающей точностью. Раз уж умирать в ближайшее время она не собиралась, ей нестерпимо хотелось скрыться от голоса врача, который принялся бубнить про визиты к акушерке, курсы для будущих мам, фолиевую кислоту, анализы и продукты, которые ей теперь нельзя есть. Включая алкоголь, потребность в котором она сейчас испытывала особенно остро.
На экране светилось имя входящего вызова: Гордон Тейлор.
Ассад
— Мы ее отсюда ни за что не спустим. Мы ее еле в мешок для трупов запихали, а уж на носилки поднять... — Санитар скорой помощи скрестил руки на груди, уныло глядя над маской на лежащее перед ним тело.
На полу в прихожей квартиры в неестественной позе лежала женщина, и никаких сомнений в ее смерти не возникало. Поскольку она была лишь слегка прикрыта полотенцем, столь же очевидным было и ее чрезвычайно грузное телосложение.
— Да уж, не хватает нам Флемминга, — отозвался его напарник, крепкий пожилой санитар с короткой стрижкой под защитной сеточкой и цветом лица, выдававшим явную любовь к автозагару.
— Флемминга?
— Ну да, Флемминга! Он работал мускулами, а не языком, как некоторые. Конечно, мы ее спустим. — Пожилой санитар посмотрел на Ассада: — Эй, приятель, ты парень крепкий. Поможешь нам дотащить даму без лишних разговоров? Тут всего один этаж.
— Я попробую, — кивнул Ассад, оглядывая квартиру.
На самом деле он понятия не имел, что здесь делает. После вчерашнего визита к Максу Пилю Клаусену они с Хеленой планировали продолжить объезд недовольных клиентов клиники «Харис». Они уже ехали на машине к пациентке с неудачной ринопластикой, когда им позвонила судмедэксперт Анне Хансон и попросила как можно скорее приехать в Люнгбю. И вот теперь он стоял здесь в защитном комбинезоне, бахилах и маске.
Квартира на втором этаже в малоэтажном кирпичном доме постройки восьмидесятых годов была совсем небольшой: гостиная, спальня, совмещенная с кухней столовая, ванна и крошечная прихожая метра в три-четыре, где и лежала покойная. Самой Анне Хансон нигде не было видно.
— Да ты что, спятил? Он же полицейский, ему нельзя помогать нам таскать тяжести. Думаешь, страховка нашей службы спасения покроет расходы, если коп потянет колено или вывихнет плечо? Я звоню Джамалю и Калле. — Молодой санитар со вздохом вышел на лестничную клетку, прижимая телефон к уху.
— А где Хансон? — Ассад заглянул в ванную, где криминалист в таком же защитном комбинезоне методично изучал каждый ватный диск, пузырек и пинцет в шкафчике за зеркалом.
— Черт, Ассад, я тебя в этом наряде и не узнал! Ты-то что тут делаешь? Разве это дело не относится к ведению полиции Северной Зеландии?
— Относится. Но Анне Хансон сама попросила меня приехать. Не знаешь, где она?
— Да на детской площадке, где же еще.
Через пару минут Ассад и Хелена нашли судмедэксперта: она сидела на качелях с южной стороны здания. Пятидесятишестилетняя женщина-врач была миниатюрной, ростом едва ли выше 158 сантиметров, и если бы не защитная сеточка на голове и огромная термокружка, с которой она не расставалась со времен стажировки в США, ее вполне можно было принять за ребенка. Посередине металлической кружки красовалась глубокая вмятина. Хансон упрямо утверждала, что этот след остался после перестрелки в приемном покое больницы в Филадельфии, где она работала в девяностых годах, и что кружка в буквальном смысле приняла пулю за нее.
— А, отдел «Q», надо полагать? — Она приподняла завернутый в фольгу бутерброд из ржаного хлеба. — Ничего, если я поем, пока мы разговариваем? Мне скоро нужно ехать на осмотр трупа в Амагер. Обычное дело в сезон отпусков — люди мрут от безделья.
— Я только не понимаю, Анне, зачем нам нужно было так спешить сюда? — спросил Ассад. — Мне разрешили подняться в квартиру, но, думаю, директор полиции Северной Зеландии очень разозлится, если узнает, что мы суем нос в его дела.
— Вы поднимались осмотреть покойную? — Хансон перевела взгляд с Ассада на Хелену.
— Ассад поднимался, — Хелена стояла в песочнице и лениво ковыряла носком ботинка красную пластиковую лопатку. Ее явно раздражало, что им пришлось тратить время на эту поездку в Люнгбю. Им с Ассадом предстояло допросить еще четверых бывших клиентов «Хариса», живших в разных концах Зеландии, и Ассад чуть не заработал нервный срыв, когда Хелена утром ознакомила его со своим жестким графиком на день.
Он пытливо посмотрел на свою новую напарницу. Он и сам всей душой желал докопаться до истины в деле Хорстенов, но совершенно не понимал ее спешки. Суета никогда не приводила к добру. За пятнадцать лет работы рука об руку с Карлом им приходилось сталкиваться со многими трудностями, но спешка и стресс, хвала Аллаху, в их число никогда не входили.
— Погибшую звали Линетта Тюкиер, ей было 52 года, с 2011 года она работала в магазине косметики «Матас» в Сидхавне. Замужем за Пером с 2000 года, его сейчас как раз допрашивают. Ростом покойная была едва ли выше меня — та еще коротышка, но, по моим прикидкам, весила примерно вдвое больше, килограммов сто десять, не меньше. Это дает ИМТ в категории, которую мы называем «крайняя степень ожирения». — Хансон сделала глоток из термокружки, которая помимо вмятины была украшена изображением черепа и надписью «Килладельфия»[65].
— Насколько мне известно, отдел «Q» не занимается естественными смертями, — сухо отрезала Хелена.
Анне Хансон мягко улыбнулась:
— Лишний вес тут ни при чем, в этой смерти нет вообще ничего естественного. По словам мужа, женщина пошла в душ после утреннего кофе и прямо там сделала себе инъекцию препарата для похудения. Когда она вышла из ванной, в руке у нее всё еще была зажата шприц-ручка. Она постояла пару секунд, судорожно глотая воздух, а затем рухнула на пол.
— Смерть наступила мгновенно? — Ассад достал из кармана блокнот.
— По крайней мере, очень быстро. Муж пытался делать ей искусственное дыхание и массаж сердца, но безуспешно. — Хансон отправила в рот последний кусок бутерброда и отряхнула брюки. — Муж рассказал, что за последние годы супруга обошла множество врачей. Ее обследовали вдоль и поперек, и, несмотря на полноту, в целом она была здорова. Мой предварительный диагноз: либо она ввела себе чудовищную дозу, либо это был совсем другой препарат. Игла или сама ручка могли быть загрязнены. И я скажу больше... — Хансон сделала многозначительную паузу. — Думаю, женщину отравили.
— Отравили? Препаратом для похудения? — Хелена наконец вышла из песочницы.
— Вряд ли им. Химический анализ скоро точно покажет, что это было за вещество. — Хансон вздохнула, словно собиралась озвучить смелую гипотезу. — Моя ставка — фентанил. К несчастью, он уже вовсю ходит у нас на черном рынке. Он в сто раз сильнее морфина. В терапевтических дозах это сильное обезболивающее, но при малейшей передозировке он полностью парализует центральную нервную систему. Человек просто перестает дышать. В США фентанил называют «зомби-наркотиком», потому что под его воздействием люди бродят по улицам в полубессознательном состоянии. Это смертельно опасная штука. Пять-семи недель назад у меня был случай передозировки на Фредериксберге — точно такая же история. Молодой, успешный парень разбился на лыжах, спина болела. Купил пластыри с фентанилом с рук.
— Она морила себя голодом? — Ассаду стало не по себе от этой мысли.
— Нет, сидела на препаратах. Семаглутид, он подавляет аппетит. — Хансон перевела взгляд с Ассада на Хелену. — Собственно, поэтому я вам и зазвонила. Рецепт выписан Коре Бергом, главврачом клиники «Харис». Вы ведь сейчас как раз под него копаете?
Ассад переглянулся с Хеленой, заметив, что Анне Хансон понизила голос.
— Не переживайте, я знаю об этом от самой Розы. Она звонила мне на прошлой неделе и просила провести независимую экспертизу по старому делу. По поводу Оле Хорстена, того председателя правления «Хариса».
— Погибшая женщина была клиенткой «Хариса»? — Имя Линетты наконец всплыло в памяти Ассада.
— Во всяком случае, рецепт выписан лично владельцем, и выдали препарат в самой клинике. Если моя теория об отравлении подтвердится, «Харису», мягко говоря, придется дать очень веские объяснения. Пациенты разбегутся в ужасе. Власти, скорее всего, прикроют лавочку. И как врач, у которого в шкафу всегда порядок, я на это искренне надеюсь... Терпеть не могу бракоделов. — Хансон посмотрела на часы и указала в сторону жилого дома: — Идемте со мной, муж погибшей сидит в патрульной машине за углом.
Ассад и Хелена обогнули дом вслед за Хансон и вышли к парковке как раз в тот момент, когда четверо санитаров скорой помощи выносили из подъезда тело погибшей на носилках. Младший из них тяжело отдувался, его громкое «мать моя, ну и тяжеленная дама» заглушило даже щелканье затворов фотокамер. У полицейского ограждения толпились репортеры с мощными телеобъективами.
— Можно мне взглянуть на нее? — Ассад указал на черный мешок.
Хансон пожала плечами:
— Ребята, прикройте нас.
Санитары натянули простыню с двух сторон, загораживая обзор, и Хансон расстегнула молнию мешка сантиметров на тридцать. Ассад склонился над телом. Лицо женщины уже начало синеть и бледнеть, но в этом посмертном оцепенении морщин у нее практически не было видно, а второй подбородок сполз набок, отчего черты лица казались на удивление тонкими и аккуратными.
— Это та самая дама, — негромко сказал Ассад Хелене.
— Какая дама?
— Которая выходила от Коре Берга во вторник, когда мы ждали приема у его кабинета.
Хелена подошла ближе, приподнялась на цыпочки и заглянула в мешок.
—
— Да уж, не то слово, — кивнула Хансон. — Эта бедная женщина всю жизнь во всем себе отказывала. Наверху все шкафы забиты диетическими смесями для похудения и книгами о диетах. Наверняка она всю жизнь боролась с лишним весом и ненавидела свое тело, но стоило ей попробовать действительно эффективное средство, как оно ее убило.
Судмедэксперт незаметно указала подбородком на патрульную машину в нескольких метрах от них. На заднем сиденье с открытой дверцей сидел лысеющий мужчина, обхватив голову руками. Живое воплощение абсолютного отчаяния.
— Похоже, муж понятия не имел об этом лечении, пока не обнаружил ее мертвой со шприц-ручкой в руках, — добавила Хансон.
Ассад несколько секунд разглядывал мужа погибшей. Тот выл в голос, напоминая Ассаду профессиональных плакальщиц на похоронах в его родных краях. На Ближнем Востоке считалось, что громкий плач облегчает горе, но здесь, в Люнгбю, это вытье ни капли не приносило бедняге облегчения.
— Что же мне делать без нее? Как мне жить дальше? — без конца твердил он сквозь рыдания.
— Как думаешь, он мог подсунуть эту отраву в ее шприц? Обычно ведь в таких делах всегда виноват муж, верно? — спросил Ассад.
Но прежде чем Хансон успела ответить, у кого-то из них зажужжал телефон. Хелена извинилась, вставила наушник в ухо и отошла на пару шагов в сторону.
— Посмотрим, найдут ли эксперты его отпечатки на упаковке, — сказала Хансон. — Но он выглядит действительно потрясенным, так что я бы поставила на ошибку клиники «Харис». Если моя теория подтвердится, у вас на руках окажется уже два убийства за четыре года, связанных с этим заведением. А это на два больше, чем допустимо. — Судмедэксперт кивнула Ассаду и Хелене на прощание. — Я дам знать, как только химики подготовят результаты анализов.
— Звонила Роза, — сказала вернувшаяся Хелена, когда Хансон ушла. — Я рассказала ей про Линетту, но она торопилась сообщить мне новости от моего предшественника. Гордон его зовут, кажется? Он звонил из Северной Ютландии.
Ассад широко улыбнулся:
— Гордон! Работать с ним было одним удовольствием. — Но тут же убрал улыбку с лица, заметив хмурый взгляд Хелены. — И чего он хотел?
— У них на прошлой неделе взорвался траулер на выходе из порта Хиртсхальса. Роза говорит, это было во всех новостях. Погибли все четыре человека на борту. Сначала думали на поломку двигателя, но сегодня следователи получили заключение экспертов. Там тоже использовалась пластиковая взрывчатка Си-4.
— Та же взрывчатка, что и в Ассербо? — Ассад внезапно почувствовал, как заныл его висок и разболелась ушибленная спина. По лицу Хелены было видно, что ее тоже передернуло от боли.
Он указал на машину. Нужно было как можно скорее допросить оставшихся недовольных клиентов клиники «Харис».
— Ну что, завтра утром выезжаем на север к Гордону?
Хелена покачала головой:
— Нет уж. Роза едет сама и берет меня с собой. Похоже, только меня.
Якоб
— Ставлю пятихатку, что этого типа арестуют и предъявят обвинение еще до конца выходных.
— Что, простите? — Якоб посмотрел на стоявшего рядом фотографа. Мужчина в пуховом жилете поверх куртки охотничьего стиля был типичным фрилансером-самоучкой из тех, кто преследует машины скорой помощи, когда те выезжают на вызов.
— Я про мужа. — Фотограф указал на свою камеру, оснащенную настолько мощным зум-объективом, что под него пришлось поставить специальный штатив-монопод. — Вон как убивается, совсем обезумел. Воет и рыдает. Спорим, это его рук дело? Люди в настоящем шоке обычно сидят как каменные первые часы. — Фотограф шумно шмыгнул носом. — Да, хочешь верь, хочешь нет, но таков мой опыт за двадцать лет в этом деле.
— Вот как. — Якоб посмотрел на полицейские машины перед краснокирпичным жилым комплексом. Невооруженным глазом разглядеть что-либо было невозможно — патрульные отогнали прессу подальше. Ему даже в голову не приходило, что у той толстухи из приемной могла быть семья. Муж. Или даже дети и домашние питомцы.
Милой она уж точно не была — взять хотя бы то, каким тоном она разговаривала с ним в «Харисе». После этой сцены у него не возникло ни малейших колебаний по поводу того, чтобы использовать ее в качестве своего орудия. Лоток с ее шприц-ручкой и иглами, ее имя, личный идентификационный номер и адрес стояли на виду в процедурном кабинете. Оружие преподнесли ему — пусть не на блюдечке с голубой каёмочкой, но в маленьком голубом пластиковом контейнере. В принципе, он мог выбрать любого другого пациента, главное, чтобы вина за смерть пала на Берга. Берг и его дело жизни должны быть уничтожены. И очень не хотелось бы, чтобы ответственность в итоге свалили на мужа.
Он покосился на фотографа, который снова припал глазом к видоискателю, мерно жуя никотиновую жвачку. На чехле его объектива заглавными буквами было выведено: «Последний папарацци Дании» — словно этим стоило гордиться. Наверняка его нанял таблоид «Госсип» или какая-нибудь другая газетенка, чьи тиражи и этические стандарты наперегонки стремились пробить очередное дно.
— Ну, давай поспорим, — согласился Якоб.
Фотограф азартно обернулся к нему:
— Да?
— Да. Я точно знаю, что муж тут совершенно ни при чем.
Фотограф прищурился:
— И откуда тебе это известно?
Якоб сделал театральную паузу:
— Мне слили информацию.
— Поделишься?
— Да не могу я. Особенно учитывая, насколько информирован мой источник. — Он провел двумя пальцами по губам, изображая закрывающуюся молнию.
Фотограф подошел к нему вплотную, обдав запахом мятной жвачки.
— Слушай, серьезно, забудь про спор. Я прямо сейчас выложу тебе две тысячи, если поделишься информацией. Мы ведь с тобой не конкуренты в этом смысле, верно? Ты пишешь статью, я делаю эксклюзивные снимки подозреваемого и продаю их твоей газете. Давай, черт возьми, это же чистый беспроигрышный вариант!
Якоб сделал вид, что раздумывает, и воровато огляделся по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто.
— Пять тысяч — и договорились.
Фотограф на секунду онемел от такой наглости, но затем сквозь зубы кивнул:
— Ладно. Но информация должна быть действительно стоящей, черт побери.
— Ладно, — тихо заговорил Якоб. — Мне сказали, что погибшая женщина была пациенткой «Хариса». Ну, помнишь ту частную клинику в Бловстрёде, вокруг которой было столько шума несколько лет назад? Ошибки врачей, разгневанные пациенты, смерть женщины после липосакции...
Фотограф закивал. На его лице появилось хищное выражение.
— По сведениям моих источников, она лечилась у самого владельца, Коре Берга, собственной персоной. — Якоб перешел на шепот. — Я слышал, доктор Берг сильно напортачил с дозировкой ее препаратов. — Он отступил на шаг назад, давая понять, что разговор окончен.
— Но откуда тебе это известно? Судмедэксперт ведь только-только уехала. — Глаза фотографа азартно блестели.
— Рот на замок. Больше ни слова. Дай-ка мне... — Не дожидаясь разрешения, он наклонился к объективу камеры над руками фотографа и припал глазом к видоискателю. Ему пришлось несколько раз моргнуть, прежде чем картинка у подъезда Линетты Тюкиер стала четкой.
Он резко выпрямился. Плотный мужчина в гражданской одежде, со смуглой кожей и черно-серыми кудрями стоял и разговаривал с женщиной с темно-каштановыми волосами. Она стояла спиной к камере, но в личности этого крепкого мужчины сомнений не возникло. Он видел его в «Харисе», и тот мужчина тоже видел его.
Якоб достал из кармана визитку и протянул ее фотографу.
— Жду пять тысяч мобильным переводом до субботы.
Фотограф кивнул:
— Зуб даешь, что история верная? Если это правда, Коре Бергу и его клинике конец. Он больше никогда не сможет практиковать как врач.
— Верная, — подтвердил Якоб. — Поверь мне.
Роза
Она заметила его задолго до того, как он их увидел. Ошибиться было невозможно: у придорожного кафе на окраине Хиртсхальса определенно стояла долговязая фигура Гордона. На нем были замшевые ботинки, серые габардиновые брюки, желтоватая ветровка, которая совершенно не шла к его цвету лица, а в руке он держал стаканчик с кофе — судя по всему, уже седьмую порцию кофеина за сегодня.
Роза проехала мимо него и припарковалась на самом дальнем краю заправочной стоянки, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Насколько она помнила, раньше ей никогда не приходилось испытывать неловкости.
Они с Гордоном не виделись с того самого утра. Через несколько дней после той пьяной ночи в ее постели он уехал на другой конец Дании, унеся с собой свою многолетнюю одержимость ею. Это было одновременно и ужасно грустно, и невероятно облегчающе. Но теперь этот бледный долговязый тип стоял всего в нескольких метрах от нее, и, помимо неловкости, Роза поймала себя на еще одном совершенно новом чувстве:
Она понятия не имела, что ему сказать.
С момента звонка врача все ее мысли крутились вокруг трех слов: «Вы беременны». Слова, которые, наверное, должны были наполнить ее тихой радостью, но на деле не вызывали в ней абсолютно ничего. Месячных у нее не было уже давно, это правда, да и живот округлился, но она списывала это на стресс и злость из-за наплевательского отношения руководства к отделу «Q». Теперь, задним числом, она вспомнила, как однажды разрыдалась перед телевизором, обнаружив, что пакет с ее любимым шоколадно-мятным драже пуст. В общем-то, было приятно узнать, что виной всему бушующие гормоны, а не депрессия.
Но что делать теперь? Поздним вечером она изучила несколько сайтов, где подробно расписывался женский цикл, и попыталась вычислить, когда произошла эта неприятность. Оказалось, срок был где-то между четырнадцатью и восемнадцатью неделями. Плюс-минус. Затем она ознакомилась с правилами проведения аборта и процедурой передачи ребёнка на усыновление, а также распечатала крайне полезную статью из Финляндии о том, что первые пару месяцев младенцы запросто могут спать в коробке для переезда, застеленной мягким одеялом. Звучало весьма практично — особенно если нужно совмещать это со службой в полиции.
На глаза внезапно навернулись слезы, и она раздраженно вытерла лицо рукавом куртки. Надо же — она даже подумать о младенце в коробке не может, чтобы сразу не распустить нюни. «Возьми себя в руки, Роза», — прошипела она себе под нос и ткнула локтем в бок Хелену. Та мгновенно проснулась, резким ударом ребра ладони отбила руку Розы, а второй рукой намертво перехватила ее запястье. Они встретились взглядами. Глаза Хелены дико блестели, пока сон полностью не покинул ее разум и она не узнала Розу.
— Да расслабься ты, — Роза высвободила руку из стального захвата Хелены. — Ты что, ниндзя по ночам, или как?
—
Роза лишь буркнула что-то в ответ. Она посчитала, что напарница не заслужила вежливого «ничего страшного», поэтому просто вышла из машины, растирая запястье, которое ныло сильнее, чем казалось сначала. Хелена перехватила и зажала руку Розы с такой скоростью, точностью и силой, какие никак не могли быть случайными. Роза мысленно сделала пометку «боевые искусства?» в своем и без того длинном списке вопросов к личности Хелены.
Дорога от столицы до Северной Ютландии заняла больше пяти часов, но Розе так и не удалось извлечь из поездки то, ради чего она звала Хелену с собой наедине. На выезде из Копенгагена Роза честно пыталась расспросить ее. Вопросы маскировались под вежливый коллегиальный интерес, Роза даже ловила себя на том, что щебечет как девчонка и выкладывает кучу ненужных подробностей из собственной жизни, надеясь спровоцировать Хелену на откровенность. Но француженка была непрошибаема: вся беседа свелась к ее бесконечным
Возможно, Хелена знала датский хуже, чем показывала, но Роза подозревала, что та просто прячется за языковым барьером, чтобы избежать расспросов. В замен она подробно изложила детали их поездки с Ассадом к недовольным клиентам «Хариса». По их мнению, ни один из них не был способен на похищение и убийство. А не доезжая до Слагельсе, Хелена и вовсе заснула.
Роза допила воду из бутылки и посмотрела на Гордона. Тот улыбался и махал рукой, как двенадцатилетний подросток на концерте популярной певицы. Впрочем, выглядел он отлично, на щеках даже появился здоровый румянец. Наверное, сказывался климат Северной Ютландии. Ну, или эта его дамочка.
На летних проводах в Тегльхольмене Асаду удалось разговорить Гордона, и тот поведал о северноютландской красавице, с которой познакомился в дейтинг-приложении. Тридцатидвухлетняя женщина с не самым типичным для Ютландии именем Дженнифер владела салоном красоты и ногтевого сервиса в Йёрринге, и между ней и Гордоном, судя по всему, случилась любовь с первого взгляда — точнее, с первого укуса рыбной тефтельки.
Роуз воображала себе эту дамочку тощей блондинкой с грудью, к созданию которой Господь Бог вряд ли имел прямое отношение. Однако недавно Асад выведал у Гордона фотографию его избранницы, и от этого снимка Асад буквально так и сел где стоял. Дженнифер, по словам Асада, была не просто хорошенькой: у нее было семеро сотрудников, свой коттедж и, как утверждал Гордон, потрясающее чувство юмора — хотя самого Гордона трудно было назвать экспертом по этой части.
— А ну-ка покажи, — потребовала тогда Роуз, но Асад поспешно свернул письмо, бросив: — Ой, Роуз, не думаю, что это хорошая идея.
— Рад тебя видеть, Роза! — Гордон сделал шаг вперед, раскинув руки для объятий.
Она боком втиснулась в его объятия.
— Взаимно, Гордон, взаимно, — буркнула она и поспешно отстранилась, услышав за спиной шаги Хелены. — Я привезла твою преемницу. Ее зовут Хелена Анри. Наверное. Она говорит по-датски, хотя до последнего времени жила во Франции.
—
Роза закатила глаза к низкому ютландскому небу. Этот мужчина ни о чем другом, кроме баб, думать вообще не умел. Самое паршивое, что Хелена растаяла: тепло улыбнулась ему в ответ, а уж когда Гордон вызвался купить ей кофе в киоске — и вовсе засияла.
Роза почувствовала, как желудочный сок подступает к горлу. Да, этот долговязый бледный тип со своими нелепыми подкатами и комплиментами ее жутко раздражал, но он всё-таки был ее человеком. И этой француженке нечего было забирать себе всё внимание.
— Дело о взрыве, о котором ты спрашивала, Роза, разумеется, всю неделю было у нас в приоритете, — заговорил Гордон, вернувшись с кофе и круассанами. К полному удовлетворению Розы, Хелена оглядела принесенную им выпечку из придорожного кафе с тем же выражением лица, с каким мишленовский шеф-повар смотрел бы на лазанью быстрого приготовления.
— Коротко введу вас в курс дела. Во вторник, 10 октября, в 11:35 траулер «Марен II» вышел из гавани Хиртсхальса. Обычный рейс. На борту находились четыре человека — наемный экипаж в возрасте от 32 до 59 лет. Обычно судно уходит в море на неделю, причем сам владелец ходит с ними только в половине рейсов.
— Они уходят на целую неделю? — спросила Хелена.
— Да. Траулер идет вдоль Норвежского желоба на лов трески, пикши и сайды. Рыбу сортируют и потрошат вручную прямо на борту, после чего возвращаются в порт. У судна было два экипажа, сменявших друг друга. Два рейса в море, две недели отдыха на суше.
— Может, перейдем ближе к делу? — Роза в один глоток осушила двойной эспрессо, и ее сердце испуганно заколотилось в груди.
— Хорошо. Судно даже не успело выйти из гавани, когда произошел взрыв. Весь экипаж погиб, как вы знаете. — Гордон сделал короткую паузу. — Кое-какие останки позже выловили из воды, обломки судна тоже подняли со дна, но, честно говоря, уцелело мало. И от лодки, и от людей.
— Какая трагедия, — Хелена незаметно завернула нетронутый круассан в салфетку.
— Техническая экспертиза шла тяжело — установить истину, когда судно полностью уходит под воду, всегда непросто, — продолжил Гордон. — Но, как я уже сказал, баллистики нашли следы той самой взрывчатки, о которой ты спрашивала, Роза. А именно — Си-4. Так что сомневаться в диверсии не приходится. На рыболовецких судах Си-4 не держат, легального применения ей там нет. Кто-то заложил заряд на борт. Причем заложили очень грамотно — прямо под двигатель, чтобы нанести максимальный урон корпусу судна, — Гордон застегнул ветровку до самого подбородка.
Только сейчас Роза заметила, какими ледяными порывами ветер гуляет по парковке у кафе. Воздух казался плотным и пах солью, хотя до моря было несколько километров. Впрочем, этот холодный ветер приятно освежал — учитывая, что ее не переставало тошнить с самого утра.
— У вас есть версии по поводу мотива? Деньги, ревность, месть? — спросила Хелена.
— Несомненно, у владельца траулера, местного рыбака Мадса-Петера Ванга, был финансовый мотив. Судя по бухгалтерии, в прежние годы он зарабатывал на промысле очень приличные деньги, миллионы крон. Но в последнее время дела шли паршиво. Рыбы в море стало меньше, квоты урезали. Вдобавок выросли цены на топливо и кредитные ставки, что сильно ударило по всей отрасли, — сказал Гордон. — Судно было совсем новым. Оно обошлось ему больше чем в тридцать миллионов крон, двадцать семь из которых он до сих пор должен банку.
Хелена округлила глаза:
— Тридцать миллионов крон за рыболовецкое судно?
— Это не та маленькая шхуна, что красуется на открытках для туристов. Современный траулер напичкан новейшей электроникой. Плюс оборудование для переработки рыбы под палубой. Одно лебедочное устройство и гидравлика стоят целое состояние, — пояснил Гордон.
— Думаете, рыбак не рассчитал свои финансовые силы? — спросила Роза.
— Вполне логичная версия. Ванг мог пожалеть о покупке. Он заказал судно в начале 2020 года, а получил только в 2022-м, совершенно не учтя ковид, инфляцию и рост ставок. Обслуживание траулера обходилось ему значительно дороже, чем планировалось. Мы предъявили ему обвинение в умышленном поджоге, но у нас, честно говоря, маловато доказательств. Впрочем, без наказания он в любом случае не останется: страховая компания приостановила выплаты на время следствия. Так что банкротство для него — лишь вопрос времени.
— Он единственный подозреваемый?
— Другие версии заводят нас в тупик. Мадса-Петера здесь уважают, другие рыбаки отзываются о нем исключительно тепло, и нам трудно поверить, что он мог погубить четырех человек ради решения своих финансовых проблем. Но кому еще, кроме самого Ванга, могло быть выгодно уничтожить это судно? Никто из погибших членов экипажа не был замешан в криминале, насколько нам известно.
— А бывшей жены или кого-то еще, кто мог бы затаить на него зуб, у него нет? — спросила Роза.
— Насколько мы знаем, нет. Ванг женат уже пятнадцать лет.
— Зуб? — Хелена непонимающе перевела взгляд с Розы на Гордона, который уже набрал в легкие воздуха, явно готовясь пуститься в пространные — и наверняка кокетливые — лингвистические объяснения.
— В общем, он славный малый с чистой биографией, — поспешно вмешалась Роза. — Все отзываются о нем тепло, улик у вас нет. Так почему ты подозреваешь самого рыбака? Только из-за денег?
Гордон расстегнул куртку и достал из кармана лист бумаги.
— Из-за денег, а еще из-за его прошлого. Траулер, который взорвался в прошлый вторник, как я уже говорил, был абсолютно новым и частично оплачен из страховой выплаты. — Он перевернул лист и показал им фотографию сине-белого судна. — Это «Марен I», первый траулер Мадса-Петера Ванга.
Гордон вытащил еще один снимок. То же судно, но рубка полностью сгорела и развалилась пополам, ее обломки валялись на пристани — искореженные куски металла с зияющими пустыми проемами окон.
— «Марен I» к чертям собаьчим сгорела в 2020 году в результате взрыва на борту. — Он откинулся на спинку стула с многозначительным выражением на своем почти детском лице.
Хелена тактично кашлянула:
— Ну, мы здесь как раз потому, что нас с Асадом на прошлой неделе в Ассербо тоже чуть на воздух не подняли.
— «Взлетели на воздух»! Говорят «едва не взлетели на воздух»! — Роза попыталась поймать взгляд Гордона, но ни он, ни Хелена не обратили внимания на ее гневные поправки к идиомам. — Мы знаем, что и в твоем, и в нашем деле использовалась пластиковая взрывчатка Си-4, — продолжила она. — Я попросила экспертов проверить, не из одной ли она партии...
— И как? — глаза Гордона округлились от любопытства.
— Подобный анализ, к сожалению, занимает несколько недель. Но тебе известно, бывал ли наш рыбак на Зеландии в последнее время?
Гордон покачал головой:
— Он это отрицает. Жена по телефону сказала, что он не выбирался на восток дальше моста через Большой Бельт со времен учебы в школе.
Роза
Мадс-Петер Ванг выглядел как человек, который не спал неделю, когда приоткрыл дверь. Его глаза опухли и щурились от дневного света, неухоженная борода была запорошена перхотью, а на темно-синей шерстяной фуфайке засохло неопределенное пятно — не то йогурт, не то молоко.
— Здорово, Мадс-Петер, впустишь? — спросил Гордон. — Я со своими копенгагенскими коллегами.
Роза покосилась на Гордона. Он уже вовсю перенял местный диалект. Она всегда думала, что познания Гордона в иностранных языках ограничиваются немецкими ругательствами, подхваченными из детективных сериалов на телеканале ZDF, но сейчас он говорил как человек, твердо вознамерившийся пустить корни в Северной Ютландии.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем рыбак распахнул дверь настежь.
— Разве у меня есть выбор? — буркнул он и, не дожидаясь ответа, зашагал внутрь дома.
Голос мужчины звучал глубоко и мелодично, как контрабас. Роза заметила, что шел он тяжело — словно жизнь взвалила на его широкие плечи слишком тяжелую ношу.
На кухне они увидели женщину, склонившуюся над раковиной. Ее волосы были собраны в небрежный пучок на затылке. Когда она повернулась, Роза поняла, что та плакала. Причем плакала долго. Глаза были красными, а кожа вокруг носа шелушилась. В то время как каждая мышца Ванга так и напрягалась от злости, она казалась опустошенной и раздавленной горем. Ее взгляд был безжизненным и апатичным — казалось, любая мысль может вызвать у нее новый приступ слез. Она схватила кухонное полотенце, промокнула щеки и тихо прошептала что-то неразборчивое.
— Это Ане. Моя жена, — представил ее рыбак и жестом позвал их в гостиную, где из огромных панорамных окон открывался потрясающий вид на порт Хиртсхальса. — Как видите, обстановка у нас дома не самая веселая.
Он указал на небольшой диванный уголок, и Роза с Гордоном послушно сели. Хелена же осталась стоять у кухонной двери, делая вид, будто изучает коллаж из школьных и семейных фотографий на стене. На самом деле, как почувствовала Роза, Хелена наблюдала за Ане. Взгляд Хелены незаметно скользил со снимков на заплаканную женщину, которая лихорадочно терзала кухонное полотенце в руках. Удивительно, но Ане вела себя точно так же. Роза готова была поклясться, что жена рыбака пыталась поймать взгляд Хелены, как только ее муж отворачивался.
— У вас тут очень красиво, — сказала Роза.
— Пока красиво, — горечь в голосе Ванга мгновенно свела на нет попытку Розы разрядить обстановку. — Я лечу прямиком к банкротству, так что в этом доме мы вряд ли задержимся.
— Мы понимаем, что вам сейчас нелегко, Мадс-Петер... — начал Гордон, но Ванг раздраженно отмахнулся от него.
— Ты и твои люди сделали только хуже, — он не повышал голоса, но тот заметно дрожал. — Дочки радуются, что меня не было на борту, когда всё случилось. Но, честно говоря, в некоторые дни мне хочется, чтобы я сам пошел на дно вместе с лодкой. Чем переживать весь этот...
Ане, стоявшая в дверях, закрыла лицо полотенцем, но Ванг даже не попытался ее утешить. Вместо этого он ткнул своим толстым указательным пальцем в сторону Гордона. Роза заметила, что его палец дрожит, а ноготь искусан почти до мяса.
— Ты не местный, но знай: Хиртсхальс — город маленький. Здесь все друг друга знают. Люди тычут пальцами в дочерей и в Ане, когда они выходят на улицу. Я сам носа из дома высунуть не могу. Черт побери... Нам прямым текстом велели не приходить на похороны погибших! — Он с силой ударил своей мозолистой ладонью по журнальному столику. — Я бы лучше утонул сам, чем жить с этим клеймом. Думать, что это я утопил собственное судно! Позволил своим парням погибнуть! — Ванг потер глаза. — Я ответил на все ваши вопросы. Были ли у меня враги? Нет! Занимался ли кто-то из экипажа криминалом? Насколько мне известно, нет! Есть ли у меня опыт работы со взрывчаткой? Ни малейшего! Хотел ли я смерти кому-то на борту? Да вы с ума сошли!
У его жены вырвался мучительный всхлип. Ванг не обратил на это особого внимания.
— Я ответил на всё. Но ты и твои люди продолжаете обивать пороги, изводить мою жену и срывать мне страховую выплату, — бросил он Гордону.
Роза набрала в легкие воздуха, готовясь прочесть ему целую лекцию о тщательности следственных процедур, проверке мотивов, уважении к Уголовно-процессуальному кодексу и элементарном терпении, но Гордон осторожно придержал ее за руку.
— У вас найдется кофе? — спросил он. — Я тут захватил кое-что к чаю. — Он полез во внутренний карман куртки и, к удивлению Розы, вытащил две упаковки шоколадных кренделей. Если Ванг откажется, она сама с радостью их уплетет — уровень сахара в крови упал до критической отметки.
Ванг посмотрел на жену:
— Ане, не могла бы ты...
Женщина в дверях вздрогнула.
— Конечно. Я поставлю чайник, — тихо произнесла она, снова посмотрев на Хелену. — У меня в морозилке вроде были булочки, если кто-то...
— Да, пожалуйста, — отозвалась Роза, чей желудок предательски заурчал.
— Я помогу, — вызвалась Хелена, последовала за ней на кухню и прикрыла за собой дверь.
Роза с досадой уставилась на закрытую дверь. Жена рыбака явно что-то скрывала. У нее на душе точно лежал какой-то груз, о котором муж либо не догадывался, либо не должен был знать. И Хелена поняла это гораздо раньше нее.
Черт подери.
Томми
Дверной колокольчик звякнул, и мужчина за прилавком поднял глаза, когда вошел Томми.
— Слышь, — произнес он с явно выраженным британским акцентом. — У нас тут в солнцезащитных очках ходить не принято.
Нельзя было винить его за подозрительный взгляд, которым он смерил Томми с ног до головы. Помимо очков, на Томми была старая непромокаемая куртка его тестя, кепка и клетчатый шарф, натянутый до самого носа. Он выглядел именно тем, кем и был — человеком, пытающимся замаскироваться.
Томми бросил быстрый взгляд на улицу, прежде чем закрыть за собой дверь полуподвального магазина. Прохожих в этот час было меньше обычного — многие копенгагенцы уехали на время осенних школьных каникул, — но риск быть узнанным всё равно оставался огромным.
— Я сказал, сними очки. — Продавец поднялся из-за прилавка. Одевался он по-молодежному: мешковатые брюки-карго и футболка с логотипом хэви-метал группы на груди. Но его щетина была густо подернута сединой, так что он, должно быть, был ровесником Томми, а то и старше. И гораздо шире в плечах.
— Я просто посмотреть, — пролепетал Томми, оглядывая витрины с камуфляжной одеждой, мощными фонарями и ножами с топорами под стеклом.
Ему жутко хотелось в туалет. В теплой куртке он взмок от пота. Сердце колотилось как после пробежки, а угрожающая фигура продавца только усугубляла панику.
Последние полтора дня он пытался делать вид перед Катрин, что всё в порядке. Он натужно улыбался, когда внутри всё буквально дрожало от страха; хвалил ее новое рагу из чечевицы, а через час его бурно вырвало за садовым сараем. Он целовал ее перед сном и прислушивался к ее ровному дыханию, пока сам лежал без сна, уставившись в телефон.
Он понятия не имел, как подступиться к делу. Как вообще в Дании покупают огнестрельное оружие? Как законопослушному гражданину раздобыть орудие убийства? Или хотя бы то, что поможет спасти собственную шкуру?
— Вряд ли ты хоть что-то разглядишь в этих очках. — Продавец ткнул пальцем в сторону лица Томми. На его костяшках пальцев виднелась бледная готическая татуировка с цифрами 1 и 8 — зашифрованные инициалы Адольфа Гитлера, насколько знал Томми.
Он нерешительно стянул очки. Если этот торговец был британцем по рождению и неонацистом по убеждениям, он вряд ли входил в число избирателей «Новых демократов» и вряд ли знал Томми в лицо.
— Так-то лучше, — продавец упер руки в бока. — Ищешь что-то конкретное?
— Пист... огнестрельное оружие, я имею в виду. — Томми слышал, как дрожит его собственный голос.
— Для охоты?
Томми непонимающе уставился на него.
— Ну, ты же у нас охотник, так? — Он указал на куртку Томми. — Винтовок у меня почти нет. За этим лучше ехать в специализированный магазин на Фредериксберге. А мы тут больше по пневматике и страйкболу.
— По чему?
Продавец кивнул на две витрины с черными винтовками, похожими на те, из которых устраивают стрельбу в американских школах.
— Воздушки. Для страйкбола, пейнтбола, выживания... — Продавец запнулся. Его глаза были холодного синего цвета, взгляд оставался спокойным. Он был на полголовы выше Томми, и тому пришлось бороться с инстинктивным желанием уткнуться в плечо этого громилы. Позволить этому широченному и, очевидно, привыкшему к насилию торговцу защитить его.
— Мне нужно настоящее оружие. — Слёзы так и сквозили в его словах. — Для самозащиты. Защитить себя и семью.
— Семью? — Взгляд мужчины остался неподвижным.
— Жену и детей, — соврал Томми. Семь лет их с Катрин попыток зачать ребенка с помощью искусственного оплодотворения ни к чему не привели. И хотя Катрин не теряла надежды, в их возрасте — за сорок — на это требовалось настоящее чудо.
— Вам угрожают? — Продавец сделал шаг вперед.
Томми опустил взгляд на татуировку на его костяшках.
— Бандиты, — сказал он, сам не зная, откуда взялась эта мысль. Наверное, сработал опыт: одной из его лучших стратегий на переговорах в политике всегда было сыграть на худших опасениях оппонента.
— Черномазые? — В глазах торговца вспыхнул недобрый огонек.
— Да, вся эта цветная шобла, — выплюнул Томми, мысленно молясь, чтобы в магазине не было скрытых камер. Трое его коллег по парламентской фракции были выходцами с Ближнего Востока, и его карьере настал бы мгновенный конец, услышь кто-нибудь эти слова. — Я потребовал, чтобы двое этих наркоторговцев убирались с нашего угла. И теперь... — Он развел руками. — Угрозы, погромы. На днях они выслеживали мою дочь по дороге из школы.
— Гребаная чернота, — прошипел продавец. — Разрешение на оружие есть?
Томми покачал головой.
— Ну а охотничий билет? — Продавец развел руками. — Дружище, я ни хрена не могу тебе продать без документов.
— Может, договоримся как-нибудь? — Томми с трудом удержался, чтобы не вцепиться в его куртку и не рухнуть на колени. — Ты же сам понимаешь... Эти дикари совершенно невменяемы. Никакого уважения к человеческой жизни.
Мужчина покачал головой:
— Любой ствол выведет на меня. Сейчас даже воздушки приходится регистрировать в полиции. Извини, приятель, слишком большой риск.
Ледяной пот потек по спине Томми. Его била крупная дрожь. Он открыл рот, пытаясь сказать что-то спокойное, например: «Ну ладно, спасибо за уделённое время», хотел уйти с достоинством, но полностью потерял контроль над собой.
— Помоги мне, — прошептал он. — Пожалуйста. Умоляю, помоги мне.
Громила опустил тяжелую руку с нацистской татуировкой ему на плечо, но отвел глаза.
Томми почувствовал, как слезы катятся по щекам, и, глядя себе под ноги, заставил себя сделать шаг к выходу. Нужно было снова нацепить очки, как-то добраться до дома на электричке... но как ему...
— Слышь!
Томми застыл, уже взявшись за дверную ручку. Продавец, наполовину скрывшись за занавеской подсобки, жестом позвал его обратно.
— Слушай сюда. Оружием у нас, кроме цветных, торгуют только байкеры. Тебе к ним надо. — Продавец говорил настолько тихо, что Томми едва разбирал слова. — А пока держи вот это. — Он бросил быстрый взгляд на высоко расположенные окна полуподвала, а затем вложил в руку Томми тяжелый металлический предмет. С одного конца он был толстым, как дубинка, и состоял из трех звеньев, выдвигавшихся по принципу телескопа.
— Телескопическая дубинка? — Томми вытер щеку краем шарфа. — Но...
— Поверь, штука убойная. Четыреста двадцать граммов. Ручная работа времен Третьего рейха. Стопроцентное немецкое качество. Предыдущий владелец сейчас сидит за убийство, выйдет не раньше чем через восемь лет. Бери и проваливай. Живо. Если придется, пустишь в ход против этих ублюдков. Только по голове не бей, если не хочешь угодить за решетку. Понял?
Томми замешкался на секунду, но затем быстро засунул дубинку под куртку и почти бегом бросился к выходу.
Перед тем как закрыть за собой дверь, он оглянулся на продавца. Коротко стриженный громила стоял, по-военному щёлкнув каблуками и вытянув правую руку вперёд в каком-то негласном прощальном жесте. Томми подумал, что сегодня он опустился еще на одну ступень ниже, чем считал возможным.
Хелена
Хелена наблюдала за блондинкой, которая механическими движениями, со стеклянным взглядом засыпала кофе в фильтр и включала плиту.
— Ты бегаешь? — Хелена указала на прихожую, где под легкой ветровкой стояли беговые кроссовки со стоптанными пятками.
— Что? — Ане застыла, наклонившись над забитым ящиком морозильной камеры. — Ах, это... Ну да, бегаю. В основном когда Мадса-Петера нет дома. — Ее голос снова задрожал, готовый сорваться на плач. — Извини, никак не могу найти эти чертовы булочки.
— На длинные дистанции? Марафоны?
— Нет, это в молодости. Сейчас так, для себя.
— И чем ты занимаешься свободное время, когда мужа нет дома?
Ане вздрогнула, а затем вся ее сдержанность мгновенно улетучилась, и она бессильно опустилась на колени прямо перед открытой дверцей морозильника.
Хелена осторожно потянула за ручку кухонной двери, проверяя, плотно ли она закрыта.
— Его больше нет, — слова Ане были едва слышны. — Я так и не успела сказать ему, что... что...
— Кому-то из парней на судне? — Хелена присела рядом с ней на корточки и мягко погладила по спине.
Она закивала, вытирая нос рукавом кофты.
— Андерсу, — выдохнула она сквозь слезы.
— Какая у него фамилия?
— Андерс Кро Мадсен. Он был судовым механиком.
— Как давно вы...
— Разве это имеет значение? Я любила его. — Она уронила голову на грудь. — Он был таким молодым. А теперь...
— И твой муж ни о чем не догадывается?
Ане крепко сжала губы:
— Нет... или... господи, да я сама не знаю! — Она повернулась к Хелене. — Я почти не сплю, дома мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Меня без конца преследует одна мысль: вдруг Мадс-Петер обо всем узнал? Вдруг это он взорвал судно? Я не знаю! — прошептала она. — Муж думает, что я плачу из-за подозрений полиции, из-за того, что мы лишились «Марен II», что нам придется продать дом из-за банкротства... Но мне плевать на всё это! Я думаю только об Андерсе. — Она закрыла лицо руками. — Я даже не могу прийти на его похороны.
— Мадс-Петер сделал или сказал что-то, что заставило тебя так думать? — Хелена попыталась поймать взгляд Ане, но та лишь неопределенно покачала головой, что можно было расценить и как да, и как нет.
— Я схожу с ума. Я не могу спать с ним в одной постели. Ночами ухожу плакать в ванную. Днем я то пытаюсь утешить его и сохранить семью ради девочек, то испытываю к нему непреодолимое отвращение. Если он убил Андерса из-за того, что мы... — Она умолкла.
— Ты ничего не рассказывала комиссару Тейлору?
Она обреченно покачала головой:
— Сразу после взрыва я вообще не могла соображать. Но теперь полиция заявляет, что это была диверсия. Убийство! И я просто не знаю, кому еще могло понадобиться вот так убивать Андерса и остальных парней.
— Что именно произошло во вторник утром, перед тем как судно затонуло?
Ане сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться.
— Утром я забирала Мадса-Петера из порта, они причалили сразу после рассвета. Всё было как обычно. Он устал, бурчал под нос, мы сразу поехали домой. Быстро перекусили. Он поднялся спать. Я осталась здесь, мыла посуду, когда... когда...
— Ты видела взрыв?
Она кивнула, ее лицо исказилось от боли:
— Я видела, как он погиб.
Хелена на секунду сжала ее ладонь. Ане казалась такой одинокой. Одинокой в своей запретной любви, одинокой в своем горе.
— Но ты говоришь, что Мадс-Петер всё утро был дома с тобой? Ты встретила его в порту и была с ним вплоть до взрыва? В таком случае ему пришлось бы возить взрывчатку с собой всю неделю рейса и установить ее прямо перед тем, как сойти на берег? — Хелена задумалась, сопоставляя факты. — Он ведь утверждает, что никогда не имел дела со взрывчатыми веществами?
Ане покачала головой:
— Мадс-Петер рыбачит с шестнадцати лет. Он больше ничего не умеет и никогда не хотел. На призывном пункте он вытянул счастливый билет и в армии не служил. Я и полиции об этом рассказала. — Она прикусила губу и понизила голос: — Но вдруг ему кто-то помог?
— Ты думаешь, он нанял убийцу?
Ане поднялась, выдвинула нижний ящик старинного комода и достала из-под стопки скатертей плоское кожаное портмоне. Внутри лежал старый айфон.
— Он кое-что мне прислал.
— Кто?
— Тсс! — Ане со страхом покосилась на дверь, ее руки, державшие телефон, дрожали. — Андерс. Он записал мне видеоприветствие перед самым отплытием. Обычная глупая глупость... Но на записи есть одна деталь, которая выглядит очень странно.
— Можно посмотреть?
— Только не здесь, черт побери! — прошептала она, с ужасом поглядывая на дверь в гостиную. — Мадс-Петер никогда не должен этого увидеть. Это видео убьет его. Понимаешь?
Хелена кивнула и протянула руку:
— Обещаю. Можно мне забрать телефон с собой?
Ане резким движением прижала телефон к груди и покачала головой:
— Здесь вся наша переписка. Фотографии, глупые стихи, которые он мне писал. Это единственное, что у меня осталось от него. — На ее глаза снова навернулись слезы, но она поспешно вытерла их, услышав из-за двери голос мужа.
— Черт... кофе, — она включила кофеварку и принялась лихорадочно доставать чашки из шкафчика. — Я могу как-то переслать это видео?
— Да, — Хелена достала из кармана свой телефон. — Передай его по Аирдропу.
Ане быстро защелкала кнопками, пока телефон Хелены не издал короткий вибросигнал.
— Получено, спасибо, — тихо сказала она. — На что обратить внимание? Он говорит о чем-то...
Ане принялась высыпать покупное печенье в вазочку и больше не смотрела на Хелену.
— Дело не в Андерсе. Смотри на задний план.
Роза
Атмосфера не стала лучше от того, что Гордон выложил на стол шоколадные крендели. В отсутствие жены Мадс-Петер Ванг, казалось, еще глубже ушел в себя, замкнувшись в собственной злости. На любые попытки Гордона расспросить о его финансах и перемещениях в день взрыва он лишь отмахивался своей огромной, как медвежья лапа, ручищей.
— Неужели ты не понимаешь, насколько глупы твои вопросы? — наконец буркнул он. — Какая мне выгода лишиться судна? Чем бы я тогда занимался?
— Но ведь вам уже выплачивали крупную страховку за судно. «Марен I» взорвалась в...
— На что ты, черт возьми, намекаешь? Тогда взрыв случился из-за утечки в двигателе. Загорелись пары топлива, — отрезал Ванг. — И все прекрасно знают, что страховые компании рано или поздно прикрывают лавочку. Неужели я настолько жаден и безумен, чтобы снова пойти на такой риск всего три года спустя? Да еще и погубить при этом четверых уважаемых людей? — Он посмотрел на Гордона как на круглого идиота. — Они были моими друзьями!
— Возможно, вы планировали всё иначе. Может, траулер должен был затонуть, пока еще стоял у причала? Неужели вы активировали заряд слишком поздно? — спросил Гордон.
Роза покосилась на него. Гордону шла эта жесткость, но она начала опасаться, что разговор и готовность Ванга сотрудничать сойдут на нет, толком не начавшись.
— Пожалуй, мне стоит объяснить, почему мы с коллегой проделали весь этот путь из Копенгагена, — вмешалась Роза. — Мой отдел, отдел «Q», занимается старыми нераскрытыми делами. И мы наткнулись на расследование, где ключевую роль играет точно такая же взрывчатка, из-за которой затонула ваша «Марен».
Ванг посмотрел на нее скорее с недоверием, чем с любопытством.
— Речь идет о деле 2019 года. На лодочном кране у озера Фуресё нашли повешенным мужчину. Поначалу все решили, что это самоубийство. Но сегодня мы точно знаем: его убили.
Ванг покачал головой: — Фуресё?
— На географию можете не обращать внимания. Но расследование вывело нас на старый жилой фургон на участке в Ассербо. К сожалению, мы не успели осмотреть его изнутри — фургон взлетел на воздух, едва моя коллега взялась за ручку двери.
— Там была установлена ловушка, — пояснил Гордон. — Хелена могла серьезно пострадать, если бы не быстрая реакция ее опытного напарника.
— Ей и самой не мешало бы сначала думать, а потом делать, — отрезала Роза.
Ванг развел руками: — Звучит скверно, но при чем тут я? Я же говорю, что ничего не мыслю в бомбах и взрывчатке. А Ассербо? Я и названия такого толком не знаю. Я уже сто лет не бывал на Зеландии.
— А точнее можете вспомнить? — вмешался Гордон. — Бывали там в прошлом году? В девятнадцатом или...?
Ванг надолго задумался. — Мы ездили на концерт Брюса Спрингстина на стадион «Паркен», когда моему тестю исполнилось шестьдесят пять... Это было в тринадцатом.
Роза почувствовала, как в ней одновременно закипают нетерпение, тошнота и зверский голод. — А имя Оле Хорстен вам о чем-нибудь говорит? — резко спросила она и в ту же секунду поняла, что пятичасовая поездка сюда не была напрасной: Ванг на мгновение затаил дыхание, а его зрачки расширились.
— Оле Хорстен? — Он перевел взгляд с Розы на Гордона, затем обратно, и в его глазах отразилось изумление. — Хорстен руководил хором мальчиков, в котором я пел в детстве. Но ведь это было тридцать лет назад. В восьмидесятых.
Гордон и Роза переглянулись.
— Как назывался этот хор? — спросила Роза.
— Хор школы святого Лаврентия в Хиллерёде. Вы наверняка о нем слышали, его часто показывают по телевизору. Они поют для королевы и всё такое. В те времена мальчишки со всей страны съезжались, чтобы там учиться, это считалось безумно престижным. Сейчас-то им уже труднее завлекать...
— А что насчет Конрада Хорстена, сына Оле? — перебила его Роза.
Ванг раздраженно посмотрел на нее. Ее типично копенгагенская напористость и резкий тон явно претили его сдержанному ютландскому характеру. Он поднялся, открыл нижнюю дверцу стеллажа и вернулся с кожаным альбомом в руках.
— Я так и думал, что он всё еще у меня. — Ванг протиснулся мимо журнального столика и тяжело опустился на диван между Розой и Гордоном. Из альбома во все стороны торчали пожелтевшие газетные вырезки. — Мама так мной гордилась. Вырезала из газет буквально всё.
Роза покосилась на него. Ей было трудно представить, что этот похожий на вековой дуб мужчина с грубой обветренной кожей на руках и лице когда-то стоял в рядах хористов с аккуратно причесанными волосами и пел ангельским голосом.
— Вот. — Ванг открыл страницу с пожелтевшей фотографией, на которой в три ряда стояли сорок-пятьдесят мальчиков. Все они были в белых рубашках и черных бабочках, держали в руках открытые папки с нотами и чинно смотрели прямо перед собой. — Это с рождественского концерта 1988 года, судя по всему.
Дверь кухни открылась, и вошла Ане с подносом, на котором стояли чашки и тарелка с печеньем. За ней следовала Хелена с совершенно непроницаемым выражением лица. Роза попыталась незаметно переглянуться с ней, но когда Хелена поймала ее взгляд, она лишь едва заметно сжала губы и отвернулась. Что это, черт возьми, значило? Неужели она смогла что-то выведать у хозяйки?
— А вот это я, — Ванг указал пальцем на круглощекого кудрявого мальчугана в первом ряду.
Хелена втиснулась на диван рядом с Розой и наклонилась к ней, чтобы рассмотреть снимок. — Что это у вас?
Роза терпеть не могла телесных контактов без собственного на то желания, поэтому с трудом выбралась из этого плотного окружения мускулистых тел, в котором оказалась зажата на диване.
— Оказывается, Мадс-Петер в детстве пел в хоре мальчиков школы святого Лаврентия. Под руководством Оле Хорстена, — пояснила она.
Хелена удивленно посмотрела на нее, а затем на Ванга. Вся ее фигура буквально излучала энергию, которой Розе сейчас так не хватало.
— В хоре мальчиков? Когда?
— С восемьдесят седьмого по восемьдесят девятый, — тут же ответил Ванг. — Я ушел прямо перед рождественским концертом 1989 года. К огромному огорчению моей мамы.
Хелена бесцеремонно уставилась на его профиль. — У тебя началась мутация голоса?
Ванг покачал головой: — Нет, мне было всего одиннадцать. Просто мне там не нравилось. Домой очень хотелось.
— Ты поддерживаешь связь с кем-нибудь из тех ребят?
— Ни с кем.
— Помнишь, как их звали?
Ванг опустил взгляд на фото. — Вот это Томми. А вот тут, справа от меня, стоит Якоб. Они были примерно моими ровесниками. — Его пальцы скользили по черно-белым детским лицам. — Вы спрашивали про Конрада Хорстена. Вот он. — Ванг указал на долговязого мальчишку с высокомерным выражением лица в последнем ряду. — Певец из него был так себе, но поскольку его родители работали в школе, ему, видимо, делали поблажки.
Роза наклонилась ближе. В чертах этого ребенка действительно угадывался взрослый Конрад.
— А Йетте Хорстен ты тоже знал?
— Да, она помогала с бумагами в канцелярии. Такая утонченная дама в строгих костюмах, вечно с собранными в пучок волосами. В наших краях женщины так не одевались.
— Напиши, пожалуйста, все имена, какие сможешь вспомнить, — Роза протянула Вангу свой блокнот. — И еще нам нужно знать, где ты находился в первые две недели ноября 2019 года.
Ванг вскинул голову: — В девятнадцатом? Зачем это?
— Потому что у нас есть основания полагать, что на Йетте и Оле Хорстенов напал человек, который их знал. Мы считаем, что Оле перед смертью несколько дней удерживали в том самом фургончике, о котором я говорила. В фургоне, заминированном точно такой же взрывчаткой, какая пустила на дно твое судно. Вот почему.
Ванг молчал. Похоже, ему потребовалось прокрутить эти слова в голове несколько раз, прежде чем до него дошел их смысл. На его лице сквозь густую бороду проступила недоверчивая улыбка. — Вы ведь не думаете, что это я...? — Он покачал головой и повернулся к жене: — Да это бред какой-то. Ане, проверь, пожалуйста, мой судовой журнал за осень 2019 года.
Жена молча кивнула и вышла из комнаты.
— А это кто? — Хелена бесцеремонно забрала альбом из рук рыбака и указала пальцем на высокого симпатичного мальчика, стоявшего плечом к плечу с Конрадом.
Ванг посмотрел на снимок. — Этот... Тот еще был засранец. Берг его фамилия. Коре Берг.
Ассад
Была середина дня — обычный час пик для всех учреждений, связанных со здоровьем датчан, однако, когда Ассад повернул к клинике «Харис», ее парковка для клиентов пустовала.
Впрочем, удивляться не приходилось. Еще утром в газете «Моргенависен» вышла статья о том, что женщина средних лет в Люнгбю скончалась после инъекции «крайне популярного препарата для похудения». По сведениям издания, ссылавшегося на анонимные источники, близкие к следствию, рецепт был выписан не кем иным, как главврачом клиники «Харис». И если эта разгромная публикация еще оставляла какие-то сомнения в моральном облике доктора, таблоид «Госсип» оперативно подлил масла в огонь, опубликовав снимки Коре Берга, выпивающего в дорогом ресторане в Копенгагене. Фотографии были зернистыми, сделанными издалека, зато заголовок буквально кричал: «Врач пировал, пока пациент умирал».
В полиции никто не мог понять, откуда у журналистов эти сведения. Директор полиции Северной Зеландии пришел в ярость от этой утечки и пообещал устроить охоту на стукача как в собственных рядах, так и в Институте судебной медицины и Национальном криминалистическом центре. Ведь как иначе пресса могла опубликовать подробности о личности погибшей и причинах ее смерти, когда вскрытие еще толком не завершилось?
Отрицать эти сведения было бессмысленно — ближе к полудню от химиков поступили предварительные результаты. Они, как и предсказывала Анне Хансон, обнаружили следы фентанила на шприц-ручке Линетты Тюкиер и в пластиковом колпачке для иглы. Ручку и упаковку тщательно исследовали, и эксперты обнаружили микроскопический прокол в фольге герметичной упаковки иглы. Теперь следствие исходило из версии, что кто-то ввел смертельную дозу фентанила прямо в стерильную одноразовую иглу. Всё указывало на то, что это была не просто халатность врачей, а умышленное убийство.
Телеканал припарковал свой фургон прямо перед входом в клинику, и Ассаду пришлось пробираться через цветочную клумбу, чтобы не попасть в объектив камеры прямо во время прямого эфира.
— …как некоторые, возможно, помнят, Коре Берг и клиника «Харис» несколько лет назад уже оказывались в центре скандалов из-за врачебных ошибок, — вещала на камеру женщина-репортер. — Хуже всего пришлось в 2018 году, когда после неудачной липосакции прямо здесь скончалась женщина средних лет. Официальную ответственность за халатность тогда возложили на председателя правления Оле Хорстена, которого в итоге уволили. Вскоре после этого он трагически покончил с собой. И вот теперь новое ЧП в стенах…
Раздвижные двери закрылись за спиной Ассада, избавив его от необходимости слушать эту предсказуемую тираду.
Внутри царила мертвая тишина, как в часовне. В приемной не было ни души, на столах сиротливо стояли полные вазочки с леденцами и нетронутые журналы. За стойкой регистрации сидела та же самая девушка, что и в прошлый раз.
— Опять вы? Но ведь полиция только что уехала? — Она выглядела крайне встревоженной.
Ассад выдал свою самую теплую и обезоруживающую улыбку, но это ее не успокоило.
— Полиция Северной Зеландии уже побывала здесь, это верно, но у меня есть пара вопросов к Бергу по поводу нашего старого дела, — мягко произнес он.
Вообще-то он надеялся пораньше освободиться и провести вечер дома, чтобы раз и навсегда выбить из головы Неллы дурацкие мысли о работе в разведке. Но тут Роза прислала СМС строгого содержания: «Срочно дуй в "Харис"! Нам нужен Берг!». Через пару минут последовало более детальное объяснение: «Мадс-Петер Ванг учился в школе святого Лаврентия с 1987 по 1989 год. Он пел в хоре вместе с Бергом и Конрадом Хорстеном. Оле Хорстен был их хормейстером».
«Может, это просто совпадение?» — рискнул спросить Ассад в ответном сообщении.
«Вот мы это, черт возьми, и выясним, когда ты расспросишь Коре Берга!» — отрезала Роза.
— Полицейские допрашивали Коре целых сорок пять минут. Мы вообще не понимаем, что происходит, — прошептала регистратор.
— Происходит то, что той бедной женщине выдали шприц с фентанилом вместо чудодейственного средства для похудения.
— Я слышала, — девушка растерянно кивнула. — Но Коре не имеет отношения к выдаче препаратов, я и полиции об этом говорила. Этим занимаются медсестры. Их тоже допросили.
Ассад наклонился к стойке, его улыбка угасла:
— А ты не забыла рассказать моим коллегам, что в ваш процедурный кабинет может зайти любой желающий? Это же полное безумие.
Она посмотрела на него обиженным взглядом:
— Вовсе нет, у нас строгие инструкции, правила и…
— Во вторник, когда мы были здесь, ты отчитывала мужчину, который забрел в процедурный кабинет. Он ведь мог подменить препараты, которые позже выдали пациентке?
Девушка открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. По ее лицу было видно, что эта мысль пришла ей в голову только сейчас, и она потрясла ее до глубины души.
— Но мы же провели ревизию... — пролепетала она.
— Насколько я помню, примерно в то же время мы встретили женщину, которая теперь мертва — Линетту Тюкиер. Могла она получить с собой препарат, который уже был отравлен? Или подменен?
— Я... — Регистратор слегка отпрянула от Ассада и попыталась взять себя в руки. — Как я и говорила вашему коллеге, мы всё тщательно проверили. Ничего не пропало. В том числе и фентанил. К тому же фентанил и другие опиоиды мы храним отдельно, в запертом сейфе. Туда посторонним доступ закрыт.
— Хм. — Ассад отступил на шаг и оглядел углы и потолок прихожей. — У вас здесь есть камеры видеонаблюдения?
Девушка покачала головой:
— Нет, у нас никогда...
— А как-то еще вы фиксируете тех, кто заходит и выходит?
— Мы всегда сидим здесь в рабочие часы. Пациенты проводят картами на входе, так что мы знаем, кто был на приеме.
— А как же родственники? Курьеры? Прохожие? Журналисты? — Он указал на входную дверь, за которой репортер вещала в лучах прожекторов.
Девушка тяжело вздохнула:
— Мы не следим за людьми так строго. Я работаю здесь с самого открытия клиники. Десять лет! И нам никогда не требовалось следить за пациентами или гостями.
Ассад негромко постучал пальцами по стойке:
— Мне нужен список всех, кто заходил в клинику во вторник, 17 октября. Нас особенно интересуют мужчины в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет. Или пациентки, у которых есть мужья, отцы или сыновья этого возраста, хорошо? Я еще вернусь к тебе, — добавил он и, проигнорировав ее слабую попытку его остановить, зашагал по коридору к кабинету главврача.
Он постучал и вошел. Коре Берг сидел за столом в состоянии, близком к кататоническому. На экране его компьютера крутился прямой эфир с парковки у входа в клинику. Должно быть, он видел, как Ассад приехал несколько минут назад.
— Опять вы... Я не понимаю...
Ассад присел на стул для пациентов. Дождавшись, пока Берг переведет дыхание, он услышал в его голосе умоляющие нотки:
— Вы должны во всём этом разобраться. Как можно скорее. Я к этому не имею никакого отношения, понимаете? Но вину валят на меня! Посмотрите сами! — Он указал на монитор, где крутились зернистые снимки таблоида «Госсип» из ресторана. — Это меня уничтожит. Мне звонят всё утро и отменяют записи на пять-шесть недель вперед. Если так пойдет дальше, я банкрот!
— Делом Линетты Тюкиер занимается полиция Северной Зеландии. Мы ведем расследование гибели Оле Хорстена. Как вы знаете, мы нашли буклет вашей программы похудения в том самом фургоне, где его насильно удерживали несколько дней перед смертью. И вот теперь пациентка этой программы мертва. Это...
— Но какое отношение смерть Оле имеет ко мне? — Берг уставился на него округлившимися глазами.
— Вот это мы и пытаемся выяснить. Вы говорили, что знали Оле Хорстена «десятилетиями». Как давно?
Берг растерянно посмотрел на него:
— Да всегда, кажется.
Ассад поднялся со стула. Спина отозвалась острой болью — сидеть прямо после взрыва в Ассербо ему всё еще стоило больших усилий. Он мысленно порадовался, что Роза не отправила его сегодня в Хиртсхальс на машине. Зачем она потащила с собой Хелену, Ассад не понимал, но искренне надеялся, что к их возвращению холодная война между ними наконец прекратится.
— С самого детства? — спросил он.
— Какое это имеет значение сейчас? — нетерпеливо бросил Берг. — Оле был руководитель мальчишеского хора в школе Лаврентия, где я когда-то учился. Мы — точнее, мои родители — поддерживали с ним связь и позже, когда Оле ушел в бизнес. В какой-то момент мне понадобился председатель правления. Ничего серьезного, просто свадебный генерал с хорошими связями и минимальным опытом руководства, ну и… — он пожал плечами.
— Десять дней назад в порту Хиртсхальса взорвался траулер. Погибли четыре человека. Вы наверняка слышали об этом в новостях?
От такой резкой смены темы Берг окончательно затупил, будто у него перегорели пробки:
— Что взорвалось? Ах, это… Ну, может, краем уха и слышал? Я как-то не особо интересуюсь…
— Владельца этого траулера зовут Мадс-Петер Ванг. Вам о чем-то говорит это имя?
Берг посмотрел на Асада так, словно перед ним стоял человек-загадка.
— Он тоже учился в Лаврентии в конце восьмидесятых. И пел в том же хоре, что и вы, — подсказал Асад.
Лицо Берга немного разгладилось, на нем промелькнула робкая улыбка, пока он, видимо, не вспомнил, что улыбаться в такой ситуации совершенно неуместно:
— Ванг! Черт возьми, точно, был какой-то Ванг. Из полноватых ребят? Вечно слова из него не вытянешь. Но я не видел его с тех самых пор… ну, со школы.
— И вы не общались с ним последний год или два?
Берг покачал головой:
— Насколько я помню, он как-то очень внезапно исчез из школы.
— А с кем-нибудь из тех времен вы общаетесь? Из школы Лаврентия?
— Только с одним человеком, да и то, честно говоря, исключительно ради старой памяти. Наши отцы по каким-то неведомым причинам были закадычными друзьями.
— Имя?
— Эккерт, Томми Эккерт. Он политик. Бывший министр здравоохранения, — Берг почесал пальцем родимое пятно в форме сердечка на левой руке.
Асад записал имя. Оно показалось ему знакомым.
— Министр здравоохранения? Для врача это, пожалуй, не самое худшее знакомство.
— Ну, упаси бог, конечно, вот только сейчас этот Томми в основном с приставкой «экс», так что… — Коре Берг развел руками. — Я сторонник отношений, построенных на взаимной выгоде — по принципу «ты мне, я тебе». А Томми в этом уравнении умеет только брать.
— А как насчет Конрада Хорстена? Сына Оле?
Берг покачал головой:
— Разумеется, я выразил Конраду соболезнования на похоронах Оле, но с тех пор его не видел. У нас мало общего. Сам себя он величает «творческой натурой», но, как по мне, он просто нытик. То, что он не стал всемирно известным виртуозом, по его собственным словам, виноваты все вокруг. Включая отца, — Берг смахнул несуществующую пылинку со своего стола. — Если Конрад тогда и оплакивал смерть отца, то скорее потому, что лишился главного злодея в повести о своей неудавшейся жизни.
Асад вырвал из блокнота листок с именами Томми Эккерта, Конрада Хорстена и Мадса-Петера Ванга и протянул его Коре Бергу вместе со своей визиткой:
— Напишите здесь все имена из того времени, какие сможете вспомнить.
— Из хора?
— Да.
— Но… — Берг обреченно вздохнул. — Прошло больше тридцати лет. Да я ни одного из них в упор не узнаю, даже если они прямо сегодня сядут у меня в приемной.
Роза
— Ане кое-что мне скинула, надо посмотреть, — заговорила Хелена, едва они выехали из Хиртсхальса.
Роза включила дальний свет и глянула на часы. Она была голодна, а сумерки окутывали машину плотным серым маревом, в котором ее уставшей голове было трудно ориентироваться. К тому же она почувствовала себя совершенно выбитой из колеи.
— Что? — огрызнулась она.
— Видео. Ане переслала его мне по Аирдропу на кухне. Я пообещала ей, что мы посмотрим его, только когда уедем подальше от города.
Роза подавила вздох. Любой следователь испытывал невероятный азарт, получая в руки именно тот фрагмент мозаики, который приносил прорыв в запутанном деле. Эту роль Роза — по крайней мере, с момента ухода Карла — прочно закрепила за собой, и ей совершенно не улыбалось уступать это первенство кому-то другому.
Да и разговор с Мадсом-Петером Вангом не прошел впустую.
То, что у рыбака, Коре Берга и семейства Хорстенов было общее прошлое в хоре мальчиков, теперь стало очевидно. Но как именно всё это увязывалось воедино, Роза понять не могла. Ведь в то время как Оле убили, а Йетте пытались отравить, Мадс-Петер Ванг и Коре Берг были живы и здоровы.
Да, дела всей жизни Ванга и Берга трещали по швам, но если бы кто-то действительно задался целью поочередно уничтожить бывших хористов, то его замысел провалился бы с треском. Ведь не Ванг взлетел на воздух, и не Коре Берг лежал сейчас в холодильнике Института судебной медицины со смертельной дозой фентанила в крови.
Конечно, можно было предположить, что убийца рассчитывал застать на борту самого Ванга, когда «Марен II» десять дней назад выходила из гавани. Но каким образом препарат для похудения, выписанный женщине, мог оказаться в крови Коре Берга?
К тому же Оле и Йетте Хорстен вообще не были хористами — они были взрослыми, руководившими этим хором. В этом тоже крылось существенное различие, которое сильно раздражало логический склад ума Розы.
Возможно, Ассад был прав со своей нелепой версией о случайном совпадении. Дания — страна маленькая, все друг друга знают вдоль и поперек. Каждый кому-то приходится кузеном, однокурсником, соседом, партнером по танцам или товарищем по футбольной команде.
К тому же они могли вычеркнуть Мадса-Петера Ванга из списка подозреваемых по делу Оле Хорстена. Согласно судовому журналу Ванга, с 7 по 14 ноября 2019 года он находился в море, и это при необходимости могли подтвердить как его жена, так и тогдашний экипаж.
Роза перестроилась в левый ряд для обгона. Возможно, расследование сдвинется, когда они изучат список хористов, который набросал Ванг. Он смог извлечь из памяти всего одиннадцать имен. Винить его за это было трудно: сама Роза никогда не утруждала себя попытками сохранить воспоминания о школьных годах с помощью фотоальбомов или дневников. Она придерживалась мнения, что всё действительно важное и так намертво врезается в память.
— Выяснилось, что у Ане был роман с судовым механиком. Его звали Андерс Кро Мадсен. — Хелена протянула свой телефон: на экране был открыт профиль в Фейсбуке с фотографией загорелого парня с выгоревшей на солнце бородой, задорной улыбкой и сигаретой в зубах. — Она совершенно убита горем из-за его смерти.
— И что ты думаешь? Что Ванг взорвал собственное судно, чтобы избавиться от соперника? В истории полно случаев, когда ревнивые мужья шли на убийство. — Роза всматривалась в ночную темноту. Ревность в том или ином виде фигурировала в качестве мотива большинства датских убийств.
— Именно это ее сейчас и гложет. Угрызения совести из-за измены смешались со страхом, что муж обо всем узнал и решил отомстить. Смотри, — Хелена указала вперед. — Там съезд для парковки.
Роза бросила попытки поправлять ее датский, включила правый поворотник и свернула на погруженную в полную темноту парковку. Хелена положила телефон на приборную панель между ними и прибавила громкость на максимум. Видеозапись началась с легкого шороха, а затем на экране появилось улыбающееся лицо.
— Это он. Андерс, — сказала Хелена.
— Спасибо. У меня вообще-то глаза на месте, — огрызнулась Роза.
— Ну да, а где же им ещё быть? — Хелена удивленно посмотрела на нее.
У мужчины на записи были ясные голубые глаза, одет он был в плотную красную штормовку и оранжевую шапку. Лицо было усыпано веснушками и изрезано первыми морщинами — следами суровой работы под открытым небом. Он держал телефон в вытянутой руке, и позади него у причала виднелся траулер Ванга.
— Привет, любимая. Мы отчаливаем через пару часов. Провизию уже погрузили, остальные уехали домой забрать последние вещи... Я просто хотел... Погоди, я тут написал тебе стих. — Камера качнулась, и лицо механика снова оказалось в фокусе, теперь он держал в руке клочок бумаги. — Слушай: «Розы красные, фиалки синие; даже будь ты луной-рыбой, всё равно зацеловал бы тебя». — Его борода раздвинулась в широкой улыбке. — Я люблю тебя, Ане. Без тебя нет меня. Ты вот здесь, — Андерс Кро Мадсен указал на свою грудь и повернулся вокруг своей оси, так что на заметном плане промелькнули причал, судно и портовые постройки.
— Он сравнил ее с луной-рыбой? — Роза закатила глаза.
Неужели в 2023 году мужчины объясняются в любви именно так? Сама она нечасто слышала подобные признания. Если подумать, ей никогда ничего подобного не говорили и не писали. Но, с другой стороны, ее по крайней мере никто не сравнивал с огромной уродливой рыбой с выпученными глазами. Будь ее воля, она предпочла бы сравнение с каким-нибудь пушистым и свирепым зверьком. С медоедом, например.
Хелена выглядела задумчивой. — Ане просила обратить внимание на задний план. — Она снова нажала кнопку воспроизведения, и двухминутный ролик заново запустился.
— Вот, смотри, — Хелена указала на экран.
В самом начале видео за спиной Андерса Кро Мадсена можно было разглядеть мужчину в черной шапке и куртке, поднимавшегося по судовому трапу спиной к камере. В руке он держал синеватый пластиковый пакет.
Ближе к концу ролика, когда механик повернулся вместе с телефоном, судно снова попало в кадр. Тот же самый человек в темном теперь спускался с корабля на трап. Он на секунду замер, оглядывая пристань в обе стороны, а затем спрыгнул и скрылся из виду.
На этот раз, как заметила Роза, его руки были пусты.
Якоб
Кленовый пенал пролежал в жилом фургоне Асгера и Лизе несколько лет, поэтому он начал с того, что стер пыль и аккуратно удалил грязь из тонкой резьбы влажной ватной палочкой. Только когда футляр стал абсолютно чистым, он открыл его и обнаружил дирижерский жезл Оле Хорстена, невредимым лежащий на мягком ложе из темно-зеленого бархата. Маленькие петли пенала слегка скрипели после четырех лет в неотапливаемом помещении, но ткань не пахла ни сыростью, ни затхлостью. Капля смазки на каждую петлю — и коробочка будет выглядеть как новенькая.
Он поднялся, чтобы найти в прихожей баллончик со смазкой. Объявление о концерте хора мальчиков школы Лаврентия в замке Кронборг, до которого оставалось меньше суток, всё еще висело на доске объявлений. И впервые за десять лет их совместной работы с Лайлой из корректорского отдела он вспомнил о ней с теплотой. Без нее он никогда бы не заметил эту заметку. И пожалуй, она будет единственной, кто удивится, когда в понедельник он не появится на работе.
«Инаугурационный концерт художественного руководителя Конрада Хорстена», — гласило объявление. Якоб пренебрежительно хмыкнул, прочитав эту пафосную формулировку.
Он уже почти отчаялся добраться до Конрада. Долговязый, вечно хмурый Конрад — это ведь он тридцать четыре года назад заварил всю эту кашу. Коре Берг был самым жестоким садистом, тут без сомнений, но именно Конрад первым схватил Якоба, когда они швыряли его в озеро. Именно он придумал ту издевательскую шутку с балконом. Именно он пригрозил Вангу, когда тот хотел позвать на помощь взрослых.
Никто не заслуживал расплаты больше, чем Конрад. Но этот тип вел удивительно замкнутый образ жизни, перемещаясь исключительно между своей теперь уже тщательно охраняемой виллой на Эмрупгордсвей, работой и палатой матери в доме престарелых. Подходящего случая никак не представлялось. До этого момента.
Якоб нашел баллончик со смазкой и капнул по капле на каждую петлю пенала. Открыл и закрыл крышку несколько раз, пока скрип полностью не исчез. Теперь можно было приступать к основной работе.
Он достал дирижерский жезл из футляра и манерно взмахнул им, словно перед ним на его крошечной кухне сидел целый оркестр. Старший Хорстен пользовался им лишь по особым случаям и на крупных концертах, но хористы в школе Лаврентия боялись этого жезла как огня, будто это была розга или плеть. Сейчас, глядя на него глазами взрослого мужчины, Якоб находил этот страх смешным. Жезл оказался короче, чем он помнил — по сути, обычная тонкая палочка, вставленная в утолщенную рукоять с выгравированной фамилией Хорстен. Повинуясь внезапному порыву, он переломил трость пополам и бросил обломки на стол. Надо будет сжечь этот хлам или выбросить завтра из окна машины по дороге.
Он взял ампулу с жидким фентанилом и аккуратно уложил ее в углубление, где раньше покоилась рукоять жезла.
Асгер и Лизе, будучи фармацевтами, пришли бы в ужас, узнай они, как легко достать фентанил в 2023 году. Пятнадцать минут неторопливой прогулки у заднего входа Центрального вокзала с выжидающим взглядом — больше Якобу не понадобилось. К нему сразу подошел молодой парень с темными кругами под глазами и карманами, забитыми МДМА, кокаином и пластырями с фентанилом, тихо спросив: «Что интересует?».
Он купил четыре пластыря. Дома, надев латексные перчатки и маску, осторожно соскоблил гелевый слой чайной ложкой и разогрел насыщенное фентанилом желе в микроволновке с добавлением небольшого количества воды и столового уксуса.
Восемь-десять капель этого фентанилового экстракта он ввел шприцем прямо через заводскую фольгу стерильных игл в процедурном кабинете клиники «Харис». Остатки этого отвара находились здесь, в стеклянной ампуле. В ней было от силы пять миллилитров, но этого было более чем достаточно. Ампула идеально подходила по размеру, ложась в футляр как влитая. Она занимала совсем немного места, оставляя достаточно пространства для детонатора — металлической трубочки размером с сигаретный фильтр. Ее он примотал изолентой к ампуле и батарейке с подведенными проводами к плюсу и минусу. Теперь оставалось только прикрепить вытяжной шнур. Когда коробку откроют, натяжение шнура замкнет цепь, вызвав электрический разряд, ампула взорвется, и тогда...
Якоб откинулся на спинку стула и налил себе еще кружку теплого молока с медом. У него снова разболелось горло. Так бывало всегда, когда он волновался, много говорил или пел громче обычного. Его голосовые связки были покрыты застарелыми рубцами и постоянно напряжены, и лишь изредка — как тогда, когда погибла Мира и рухнула жизнь Эккерта, — ему удавалось справиться с давней травмой. Преодолеть спазм и вернуть полный контроль над голосом.
Он потер горло, наклонился над столом и снова вытащил ампулу из пенала. Наощупь проверил углубление. Дно коробки под бархатной обивкой было сделано из плотного дерева, и это было отлично. Благодаря этому осколки стекла, покрытые смертельным ядом, не разлетятся в стороны или вниз — взрывная волна направит их строго вверх. Прямо в лицо и шею того, кто откроет крышку. Яд мгновенно попадет в кровь и убьет его. От руки — той самой, которой он дирижирует — тоже мало что останется. В этом будет своего рода высшая справедливость.
Якоб взял лупу, уложил ампулу и детонатор на место, аккуратно закрепил вытяжной шнур и осторожно закрыл пенал, после чего стянул его обычной канцелярской резинкой, чтобы ничего случайно не сработало во время завтрашней поездки в Эльсинор. Это была полная подстраховка, ведь стоило приоткрыть крышку хотя бы на миллиметр, как детонатор сработал бы. А это должно было случиться только тогда, когда пенал окажется в руках Конрада. И только его.
Затем он выпрямился и посмотрел на ночное небо.
— Спасибо за помощь, Асгер, — прошептал он.
Томми
Томми начал бояться темноты.
С тех пор как два дня назад незнакомец шагнул к нему из грязных теней подземной парковки, он начал панически бояться вечерних часов, когда угасал дневной свет и наваливалась ночь. Он зажег свет во всем доме, заклеил датчики движения в саду кусочками бумаги, чтобы от малейшего дуновения ветра загорались уличные фонари, и оставлял прикроватную лампу включенной на всю ночь.
Но ничего не помогало.
Он ненавидел темноту. Если подумать, все самые страшные события в его жизни происходили именно в темноте. Арест, смерть Миры, угрозы шантажиста. Будь его воля, он до конца дней выходил бы на улицу только при ярком солнечном свете. Но он больше не контролировал свою жизнь, и теперь стоял перед погруженным в темноту домом в Харесковбю, молясь, чтобы ему быстрее открыли.
Он скинул с плеча спортивную сумку, ощупал её, бог знает в какой раз проверяя, на месте ли телескопическая дубинка. Ее тяжесть приятно успокаивала. Дарила ложное чувство безопасности.
Он замахнулся, чтобы снова постучать. Участок был огромным, в кустах и за деревьями что-то шуршало — казалось, будто кто-то крадется во тьме. Он заколотил в дверь еще сильнее, пока она наконец не распахнулась.
— Да прекрати ты колотить, черт подери! — Коре Берг перехватил его кулак, втащил в прихожую и быстро оглядел улицу. — За мной от самой работы ехал какой-то придурок-фотограф. Он там, снаружи?.. Эй, нет! — Он ударил Томми по руке, когда тот потянулся к выключателю в прихожей. — Ты вообще головой думаешь? Я пытаюсь сделать вид, будто меня нет дома.
Берг подтолкнул Томми в гостиную, где тускло светился единственный включенный ноутбук рядом с тарелкой с недоеденной яичницей. Один из ящиков письменного стола Коре был приоткрыт, и Томми невольно заглянул внутрь. Блистер с таблетками, пачка батареек и...
Он отступил на шаг назад и указал пальцем на ящик:
— Это еще что за хрень?
Коре с ехидной улыбкой достал оружие. Револьвер с деревянной рукоятью. Он выглядел массивным, как пушки из вестернов, которые Томми видел только в кино.
— Он настоящий? — Томми боялся даже пошевелиться.
— По крайней мере, знатно бабахнул, когда я пристреливал его в лесу, — Коре хмыкнул. — Знал бы ты, как часто на врачей нападают прямо у них дома ради рецептурных препаратов. Приходится защищаться. Он заряжен.
Он вернул револьвер на место и бедром прикрыл ящик.
— И сложно его достать? — Томми вспомнил свою сегодняшнюю нелепую попытку раздобыть ствол. Ну почему у него всегда всё через одно место, а у Коре — проще простого?
— Проще простого, как два пальца об асфальт. Законно ли это? Нет, но я ведь могу рассчитывать, что ты будешь держать язык за зубами?
Коре посмотрел на него тяжелым взглядом, и Томми поспешил отвернуться, озираясь по сторонам. Вертикальные жалюзи, как в операционной, наглухо закрывали все окна. А ведь Коре когда-то хвастался, что дизайн освещения здесь разрабатывал именитый декоратор. Повсюду были встроены скрытые диоды, дом был обставлен скандинавской дизайнерской мебелью и отделан итальянским мрамором. Изысканный бежевый интерьер, который сейчас тонул в абсолютной темноте.
— У меня сегодня, чтоб ты понимал, худший день в жизни, так что... — Верхние пуговицы на рубашке Коре были расстегнуты, под кадыком блестели капли пота. Он выжидающе уставился на Томми.
В животе у Томми снова неприятно засосало.
— Ну... если у тебя готовы деньги, я сразу уйду, — выдавил он. — Как мы поступим? Наличными было бы проще всего. Или я могу выставить счет задним числом. За какие-нибудь «консультационные услуги». А ты сделаешь мгновенный перевод. — Он натянуто улыбнулся, но внутри всё сжалось от паники: как, черт возьми, обналичить несколько миллионов в пятницу вечером? — Если у тебя наличка, мы можем сложить ее сюда. — Он указал на свою спортивную сумку.
— Деньги?.. — Коре закатил глаза. — Да у меня, блядь, времени не было этим заниматься, Томми! Ты что, проспал весь день? У меня пациентка умерла. Копы дежурят у двери, меня вообще могут обвинить в непреднамеренном убийстве этой жирной бабы! Девяносто процентов приемов и операций отменены. Если так пойдет дальше, я банкрот! — Он уставился на Томми безумным взглядом.
— Но мы же договаривались...
Его смарт-часы на запястье завибрировали, извещая о критическом уровне стресса.
— Ты что, идиот? — Коре шагнул к нему. — Какого хрена я буду занимать тебе два миллиона, когда сам лечу в задницу?!
Сумка на плече Томми мгновенно показалась тяжеленным ярмом, колени задрожали.
— Но он хочет встретиться завтра днем. Шантажист. Ему нужны деньги, иначе...
— Иначе что? Иди в полицию, черт тебя дери! — Коре повернулся к столу. — Я не смогу тебе помочь, — бросил он через плечо.
— Но...
— Нет! — Коре снова резко развернулся. — Хоть раз в жизни реши свои проблемы сам, Томми. Соберись, черт тебя дери. Ты ко мне относишься как к гребаному собесу. — Он опустился в рабочее кресло.
— Но... — Томми почувствовал себя так, словно его окунули головой в ледяную прорубь. Холод сковал затылок, шею и плечи.
Какое же облегчение он испытал, когда в шестом часу вечера получил сообщение от Коре. До встречи с шантажистом оставалось меньше суток, и он был уверен, что Коре приготовил деньги. Как минимум два с половиной миллиона, а может, и больше. Да, тон Коре в разговорах с ним порой напоминал обращение плантатора с рабами, но в конечном счете Коре всегда его выручал.
— Ко мне сегодня тоже приходил следователь из особого отдела. Тот, что копается в старых глухарях. Они считают, что Оле убили.
— Оле? — Томми уставился на спину Коре. Тот казался непреодолимой белой стеной.
— Оле Хорстена, мать твою. — Коре повернулся на кресле. — Он не кончал с собой. Его держали в каком-то фургоне, а потом задушили. А теперь перенесись на четыре года вперед: новое покушение. На прошлой неделе кто-то пытался убить Мадса-Петера Ванга... Помнишь его по хору? Того рыбака с деревенским говором?
Мозг Томми лихорадочно сопоставлял факты.
— Да, помню...
— А теперь у меня погибла пациентка. Полиция утверждает, что она получила у нас отравленный препарат. Полная чушь, такого просто не могло произойти! Кто-то намеренно хочет уничтожить меня и мою клинику. Стереть в порошок. Возможно, целью этого отравления вообще был я сам... во всяком случае, я так думаю. — Он нетерпеливо посмотрел на Томми. — У меня сложилось впечатление, что они собираются проверить всех участников того хора.
— Ты... ты назвал полиции мое имя? — Сумка с дубинкой соскользнула с плеча Томми. Он перехватил ее, поймав тяжелый металлический стержень до того, как тот успел с грохотом удариться о новенький паркет в гостиной Коре.
— Разумеется! — Снова этот взгляд, будто Томми был умственно отсталым. — Я к передозировке этой бабы не имею никакого отношения, и если могу помочь полиции с расследованием...
— Но зачем? — голос Томми сорвался на фальцет. — Какая тут может быть связь? Больше тридцати лет прошло, как мы учились в школе Лаврентия! Я Ванга не видел с тех пор, как он ушел в... каком там? В восемьдесят девятом?
— В восемьдесят девятом. Мое последнее Рождество в хоре, — без колебаний уточнил Коре.
— Жалею, что сам тогда не ушел. Не сбежал к чертям. Я ненавидел эту гребаную школу, — выговорил Томми, внезапно почувствовав прилив сил от этой ругани. В злости была энергия — совсем не то, что парализующий страх.
— Понятия не имею, какая тут связь. Но у меня сложилось впечатление, что они хотят обойти всех мальчишек из того состава. Хотя бы для того, чтобы исключить эту версию. — Он почесал подбородок. — Но что если связь всё-таки есть?
В кармане Томми завибрировал телефон. Он на автомате достал его, посмотрел на экран и решил полностью выключить. Номер заканчивался на 9850, он не был записан в контактах. Наверняка очередной гребаный журналист.
— Версия? — переспросил он.
— Ну да, — Коре упрямо смотрел на него. — Что если кто-то просто ненавидит нашу школу? Отыгрывается на нас за то, что мы там учились? Сейчас все ненавидят элитные заведения, пресса так и травит все эти интернаты с их традициями.
Томми посмотрел на него, и на его лице, очевидно, отразился глубокий скептицизм.
— Да на себя посмотри! — Коре ткнул в него пальцем. — За тобой ведь тоже следят. Тебя шантажируют. Угрожают уничтожить. Что если это один и тот же человек, неужели ты не видишь связи?
Томми покачал головой. На его лице сама собой появилась глупая улыбка — казалось, он окончательно потерял контроль над своими эмоциями.
— Это никак не связано с моим детством или школой Лаврентия. Дело совсем в другом.
— А что тогда он угрожает предать огласке? — Коре в упор смотрел на Томми, а не дождавшись ответа, развел руками. — Ах, ну да, ты ведь не расскажешь. Это же великая тайна! Но знаешь что, Томми? Ты обязан во всём признаться. Должен пойти в полицию и рассказать всё, что тебе известно. Ты мне по гроб жизни обязан за все мои услуги!
— Я не могу! — истошно закричал Томми. Так громко, что Коре на секунду онемел от неожиданности.
Но прежде чем он успел прийти в себя, экран телефона Коре загорелся, и аппарат завибрировал на столе. Оба уставились на него. Звонили с того самого номера, оканчивавшегося на 9850. Теперь незнакомец набирал Коре.
— Алло? — Коре нажал на кнопку громкой связи прежде, чем Томми успел его остановить.
— Коре Берг? — раздалось в ответ. Голос был настолько низким, что телефон, казалось, мелко задрожал на полированной столешнице.
— Кто это? — спросил Коре, прижав указательный палец к губам и глядя на Томми.
В трубке повисла короткая пауза. — Это Мадс-Петер Ванг, — ответили на том конце. — Из школы Лаврентия, мы когда-то вместе пели в хоре.
Коре на секунду замер от удивления, а затем поднес трубку к губам. — Ванг, черт возьми... Как поживаешь? — Его дружелюбный, теплый тон так разительно отличался от того, как он разговаривал с Томми последние десять минут, что Томми невольно почувствовал себя глубоко уязвленным.
— Ты видел кого-нибудь из наших ребят в последнее время? — пробасил голос в динамике.
Коре смерил взглядом дрожащую фигуру Томми с ног до головы. — Ребят из хора?
— Ко мне сегодня приходила полиция. Мой траулер затонул на прошлой неделе. Взорвался на выходе из гавани. Я, скорее всего, банкрот. — Ванг замолчал, его низкий голос сорвался на последнем слове. — А теперь я вижу в новостях, что у тебя тоже серьезные проблемы?
Коре покраснел и попытался непринужденно рассмеяться: — Ну, я надеюсь, до этого не дойдет, Ванг. Я бы назвал это просто волной грязных слухов в прессе. Совершенно необоснованных! Пытаюсь сам понять, что за чертовщина происходит.
— А еще копы говорят, что Оле Хорстена убили четыре года назад, — продолжал Ванг. — И его жену тоже едва на тот свет не отправили.
Коре мельком глянул на Томми. — Знаю, — вздохнул он. — Мне следователи сказали то же самое.
— Они велели мне составить список всех ребят из хора, кого я смогу вспомнить.
— Мне тоже. — Коре откинулся на спинку кресла. — Думаю, это мера предосторожности. Вдруг кто-то действительно затаил злобу на школу Лаврентия? Обиженный ученик, уволенный сотрудник... черт его знает.
В трубке повисла тишина. Пауза затянулась настолько, что Коре неуверенно позвал: — Алло?
— А может, этот человек ненавидит конкретно нас, — раздалось в динамике.
— Нас? Что ты имеешь в виду?
И снова долгая пауза. — Ты разве не помнишь, что мы натворили?
Брови Коре взлетели к самым волосам: — Что мы сделали? Кто — мы? О чем ты вообще говоришь?
— Ты, я, Конрад. И Томми. В загородном лагерном лесу... точнее, в лагере. Ночью в лесу.
Томми почувствовал, как мысли лихорадочно уносятся в прошлое, пытаясь воскресить сцены тридцатилетней давности, лица и события. Но разве это было возможно? Он ведь годами заставлял себя забыть то время. Стереть из памяти. Он стал совсем другим человеком, добился успеха. По крайней мере, до недавних пор...
— Сольвиг, черт тебя дери! — выкрикнул Ванг так громко, что и Коре, и Томми вздрогнули.
— Сольвиг?.. — На лице Коре отразилась напряженная мыслительная работа. — Ты имеешь в виду Якоба Сольвига?
Ответом было молчание. — Мы сломали этого мальчишку, — наконец тихо произнес Ванг. Его голос звучал глухо, почти как шелест. — Мы забрали у него всё в ту ночь. Привязали к дереву. Сбросили в озеро. Закидали камнями. А потом... Ты разве не помнишь, что случилось на балконе? — Ванг судорожно вздохнул, будто едва сдерживал слезы. — Я просто подумал...
— О чем ты подумал?
— Мне до безумия стыдно за то, что мы натворили. Я никому никогда об этом не рассказывал. И копам говорить не хочу. Но я думаю, не пойти ли мне всё же... — Голос Ванга оборвался на полуслове. Коре нажал пальцем на красную кнопку отбоя.
Томми уставился на него: — Ты сбросил вызов... Какого черта ты творишь?
Коре дважды постучал пальцем по виску: — У тебя что, крыша поехала? Я должен немедленно позвонить тому следователю, чтобы они проверили этого Сольвига!
— Постой! — Томми схватил Коре за руку. — Давай сначала подумаем!
— Подумаем? — Коре повернулся к нему.
И снова этот взгляд — будто Томми пустое место, ничтожество, грязь на его дорогом ковре ручной работы. Но ведь это сам Коре ничего не понимал! Коре стоял с трубкой в руке и не соображал, что держит смертельное оружие. Один звонок мог погубить Томми. Если Коре сейчас наберет номер следователя и расскажет, что Томми шантажируют, это станет первым шагом в пропасть, которая утянет Томми на самое дно ада.
«Чем вам угрожают?» — спросят копы. И ему придется рассказать им о той ночи десять лет назад. Придется рассказать о Мире. Придется признаться во всем Катрин. Он сядет в тюрьму на долгие годы, он...
— Да это ведь наверняка этот Якоб Сольвиг тебя и шантажирует, черт тебя дери! Неужели ты не понимаешь?! — заорал Коре. — Соберись наконец, маменькин ты сынок!
Томми поднял глаза. Перед ним всё плыло, щеки были мокрыми — он плакал, даже не заметив этого.
— Сопли утри, плакса. Иди в ванную, возьми салфетку. А я звоню! — Коре отвернулся от него, достал из кармана визитку, быстро скользнул по ней взглядом и принялся набирать номер.
И тогда Томми с удивлением увидел, как его собственная рука взмывает в воздух.
Ночью он будет без конца твердить себе, что вовсе этого не хотел. Что просто поднял руку. Замахнулся, чтобы помешать Коре набрать номер. Что в ту секунду он совершенно забыл, что держит в кулаке спортивную сумку, сквозь тонкий нейлон которой намертво сжимает рукоять железной дубинки.
Все звуки мгновенно смолкли, когда сумка взлетела над его головой. Раздался лишь тихий свист рассекаемого воздуха, прежде чем тяжелый предмет обрушился на плечо Коре.
Коре тоже вел себя удивительно тихо. Он должен был закричать от боли, ведь его плечо неестественно обвисло, опустившись сантиметров на пять ниже обычного. Но он молчал, тупо глядя на свое раздробленное плечо и на зажатый в руке телефон, который не мог ни поднести к уху, ни выпустить.
Он повернулся к Томми, и Томми поймал себя на том, что наслаждается этой секундой. Обычно, стоило ему совершить хоть какую-то оплошность, Коре сразу обрушивался на него со своим высокомерием и презрением. Начинал орать: «Какого хрена ты творишь?», «Ты совсем идиот?» или «И это твоя благодарность за всё, что я для тебя сделал?». Именно так он всегда разговаривал с Томми, когда злился, и Томми покорно сносил эти унижения почти сорок лет. Но только не сегодня.
— Какого черта... — выдавил Коре с таким ужасом в голосе, словно перед ним стояла сама Смерть. И это принесло Томми странное удовлетворение. Власть наконец-то переменилась.
Томми словно в замедленной съемке видел, как Коре покачнулся и сделал шаг к полуоткрытому ящику письменного стола. Он видел, как тот потянулся внутрь, пытаясь нащупать свой револьвер — оружие, которое он достал без малейших усилий, в то время как сам Томми не смог справиться с такой простой задачей.
И тогда это повторилось. Снова тихий свист рассекаемого воздуха, когда сумка с дубинкой прочертила полукруг.
Он ожидал услышать глухой удар, треск кости, похожий на то, как бегемот раздавливает челюстями арбуз. Но звук оказался иным. Череп Коре хрустнул, точно хрупкое безе, когда дубинка обрушилась на него. Сухой, тихий хруст.
Глухой стук раздался лишь тогда, когда Коре завалился набок, не сгибая ног и даже не попытавшись выставить вперед руки. Он рухнул плашмя, словно подрубленное дерево.
Томми стоял и смотрел на него — на его расколотую голову, удивленно застывшее лицо и пальцы, всё еще сжимавшие мобильный телефон. Смотрел до тех пор, пока экран телефона снова не загорелся и не завибрировал, выскользнув из ослабевшей руки Коре.
Карл
За те пятнадцать лет, что Карл знал Розу, она сменила немало обличий, как хамелеон. Сегодня — прическа панка, завтра — готический макияж, послезавтра — тирольский наряд. Она была, как любил выражаться Ассад, похожа на трехгорбого верблюда: ехать неудобно, но ни с кем не спутаешь. И сейчас она с решимостью танка шагала к служебному входу Управления полиции.
Карлу было совершенно не свойственно вставать так рано, тем более в субботу. Но вчерашний вечерний визит к молодой женщине в центре Копенгагена напрочь лишил его сна. Он так отчаянно ворочался на их двуспальной кровати, что в конце концов Мона велела ему убираться из спальни, пойти погулять или заняться чем угодно — лишь бы не крутиться у нее под боком.
Так что Карл поднялся, включил компьютер и провел несколько ночных часов, изучая газетные архивы и сайты светской хроники. Теперь у него были новости для коллег из отдела «Q», причем срочные.
— Бу! — сказал он, нагнав Розу.
Она резко обернулась:
— Опять ты!
— Да я просто соскучился по тебе, Розочка, — попытался улыбнуться он, но выражение ее лица по-прежнему напоминало жидкость, которую можно разливать по бутылкам и продавать как средство для прочистки труб.
— Неужели вы, мужики, думаете, что мы, женщины, ведемся на эти ваши сладкие речи? Ты пройдешь со мной только потому, что принес булочки. — Она указала на коричневый бумажный пакет в его руке и приложила пропуск к сканеру, открывая решетчатую дверь. — И откуда ты вообще узнал, что я сегодня здесь? Остальные скоро придут. Мы с Хеленой вчера были в Северной Ютландии, Ассад — в клинике. У нас куча дел, — огрызнулась она.
— Я вчера поздно вечером переписывался с Ассадом. Кажется, у меня есть зацепка, которая может вам пригодиться.
— Хм. И что за зацепка?
Они дошли до кабинета Розы, где Карл по-хозяйски развалился на диване.
— Вчера я побывал по старому адресу Миры Дам на улице Херлуфа Тролле. Выяснилось, что ее близкая подруга, Астрид Корнбек, до сих пор живет в той квартире. Сначала она даже разговаривать со мной не хотела — стоило мне упомянуть имя Миры, как она чуть не захлопнула дверь у меня перед носом.
— Ну, на твою физиономию большинство так реагирует, — Роза задумчиво разглядывала облупившийся лак на большом пальце руки.
— Она выглядела испуганной. Виноватой. И, как оказалось, знала о личной жизни Миры гораздо больше, чем ее родители.
— Разве бывает иначе? — проворчала Роза.
— Пожалуй. У Миры была тайна. Мне пришлось поклясться могилой моей покойной бывшей тещи, что я никому об этом не расскажу.
— Бывшей тещи? Мать Вигги умерла?
— Да нет, Карла вылита из оцинкованной стали. Она переживет любое цунами или пандемию, пока у нее под рукой есть халат, сигареты и портвейн. — Карл пожал плечами. — Но выяснилось, что у Миры перед смертью действительно был мужчина. Хотя «парень» — слишком простое слово для этого, их отношения по ряду причин держались в строжайшем секрете.
— Женатый? — Роза беспокойно заерзала на стуле.
— Именно.
— Типично, — фыркнула она. — Мужчинам вечно мало одной женщины.
Карл предпочел проглотить колкость насчет аппетитов самой Розы по части противоположного пола. Насколько он знал, она и сама частенько крутила романы с несколькими мужчинами одновременно.
— И это еще не всё. По словам Астрид, в ночь своей гибели Мира была с ним. Ее вообще не должно было быть в машине в тот час. Они с любовником забронировали номер в отеле, но Астрид считает, что они поссорились.
— Почему же она не рассказала об этом родителям Миры? — Роза нахмурилась.
— Чтобы защитить этого человека. Она считает, что он и так понес достаточное наказание. После той ночи его жизнь и карьера рухнули.
— Какая карьера?
— И вот тут начинается самое интересное. Как ты знаешь, Мира состояла в молодежном политическом союзе, а этот мужчина, по словам Астрид, был весьма влиятельным политиком. Депутатом парламента. И лет на десять старше нее.
— Похоже на обычное использование служебного положения. Юная начинающая активистка и влиятельный дееспособный чиновник? Типичный скандал с домогательствами.
Карл пожал плечами:
— Можно расценить и так, но Астрид уверяет, что Мира была безумно влюблена. И это было взаимно.
— И кто он такой?
— Вот на этом вопросе она намертво замкнулась. Сказать наотрез отказалась. — Карл развел руками. — Я честно пытался надавить, но в конце концов она пригрозила позвонить начальнику полиции и заявить, что я занимаюсь самоуправством без значка. За прошедшие десять лет эта девица, к несчастью, успела выучиться на адвоката.
Роза уставилась на него отсутствующим взглядом:
— И это всё? Никаких имен? Какого черта ты тогда пришел, Карл? В чем смысл?
— Смысл в том, что газетная вырезка об аварии Миры в том фургоне оказалась не случайно.
— Да запросто могла. Ей могли просто застелить пол или использовать для утепления стен, откуда мне знать.
— Роза... В нашем отделе не принято отмахиваться от ключевых улик как от совпадений, пока мы досконально всё не проверим! Ты-то это должна знать лучше всех. — Карл поднялся. — Так что ночью я залез в интернет.
— Надо же, — сухо отозвалась она. — Неужели в 2023 году Карл Мёрк наконец-то открыл для себя интернет?
Карл подавил вздох. Если она продолжит источать яд в таких объемах, трубы вентиляции под потолком покроются ржавчиной, а штукатурка в коридоре осыплется.
— Всё предельно просто, Роза. Какая главная политическая сенсация гремела в те дни, когда погибла Мира, десять лет назад?
— Мы что, в викторину играем? — Роза потерла лицо.
— Тогдашний министр здравоохранения, восходящая звезда «Новых демократов» Томми Эккерт попался пьяным за рулем и был вынужден со скандалом покинуть пост и парламент.
Роза резко вскинула голову, в ее глазах вспыхнул азарт.
— Чуть не забыл, я же принес тебе гостинец. — Карл открыл коричневый бумажный пакет, достал две пластиковые бутылки с зеленым содержимым и поставил перед Розой.
— На выпечку это мало похоже, Карл. — Она уставилась на бутылки так, будто перед ней лежали боевые гранаты со снятой чекой.
— Это свежевыжатый сок, сплошные витамины. Тут имбирь, сельдерей, шпинат, яблоко и капуста. — Он постарался отвести взгляд от бутылок. Жидкость внутри больше всего напоминала болотную жижу или воду из скважины у химзавода.
— Капуста? Мне только лишних газов в желудке не хватало. — Она потерла живот в районе пупка.
— Роза, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной. Или с Ассадом. Ты кажешься измотанной. Потерянной. Без капли энергии. Скажи мне, что происходит? Ты больна?
— Ничего со мной не происходит! — выдохнула Роза. — Я же вроде ясно сказала: меня обследовали.
— И что говорит врач? Как тебе поправиться? — Карл обычно не лез в чужие дела и не ковырялся в чужих душевных травмах — эту работу он всегда уступал Моне. Но с Розой дело было иным. Он искренне за нее переживал. — Это что-то серьезное, Роза? Рак... или по женской части? Ты с сестрами в последнее время не общалась?
Роза побледнела еще сильнее. Она зажала рот рукой точно так же, как делала Мона, когда ее тошнило целыми днями во время беременности Люсией.
— Ты ведь не беременна, верно? — вырвалось у него.
Карл
Роза маршем вышла из кабинета, и секунду спустя дверь туалета захлопнулась с такой силой, что трубы отопления под потолком жалобно зазвенели. Минуты три спустя она вернулась и одним лишь свирепым взглядом дала Карлу понять: разговор о ее здоровье не просто окончен — его вообще не следовало начинать.
Раскаяние никогда не было сильной стороной Карла, но сейчас, под ее ледяным взглядом, он почувствовал нечто похожее. О чем он только думал? Спросить женщину средних лет, не беременна ли она — всё равно что заявить ей в лицо, что она разжирела. Смертный грех, как говаривала Мона, особенно в устах такого человека, как Карл, чей собственный рельефный пресс давно играл в прятки под солидным слоем жирка.
— Ты сказал, Томми Эккерт? Э-к-к-е-р-т? — Роза принялась лихорадочно рыться в сумке и вытащила блокнот. Потрясающая перемена по сравнению с ее недавней апатией.
Карл достал из внутреннего кармана распечатку статьи десятилетней давности:
— Да, тот самый бывший министр здравоохранения.
Он снова опустился на диван и с легким изумлением и удовольствием стал наблюдать за быстрыми движениями Розы, которая размашисто выводила слова «Школа Лаврентия 1988–89» и «Оле Хорстен» в самом верху маркерной доски.
— Нам нужно проверить кое-что, связанное со школой Лаврентия в Хиллерёде, — заговорила она. — Оле Хорстен руководил там хором мальчиков в конце восьмидесятых. Теперь мы знаем, что в те годы в хоре пел не только его собственный сын Конрад, но и Коре Берг, будущий главврач клиники «Харис», а также мальчик по имени Мадс-Петер Ванг, который сегодня работает рыбаком в Хиртсхальсе. К последнему мы как раз ездили вчера... — Она написала фамилию «Ванг» и провела от нее стрелку к имени «Оле Хорстен». — На прошлой неделе он лишился своего нового дорогого траулера — судно взорвалось. Эксперты установили, что использовалась пластиковая взрывчатка типа Си-4.
— То есть та же самая, что разнесла в щепки тот фургон?
— Именно. И что мы обнаружили на пепелище? Буклет программы похудения клиники «Харис». — Она провела новую линию от «Оле Хорстена» к «Коре Бергу». — Ты ведь знаешь, что случилось в «Харисе» пару дней назад?
— Умерла пациентка, проходившая курс похудения. Пресса пишет, что ее отравили.
— Вот именно. История, которая наверняка в самом скором времени пустит клинику «Харис» по миру. А вот и весь список хористов за 1989 год, который дал нам Ванг. — Роза наклонилась к доске и принялась писать так быстро, что маркер жалобно пищал. — Конрад Хорстен, о котором я уже говорила. Далее — Йеспер Матисен, Якоб Сольвиг, Кристиан Функ, Николай Слот, а также Симон Перссон и мальчик по имени Петер Нильсен. — Роза выпрямилась и посмотрела на Карла. — В моем блокноте осталось всего одно имя. Угадаешь? — На ее щеках даже проступил румянец.
— Томми Эккерт?
— Именно. — Роза вывела имя на доске и соединила его стрелкой с «Оле Хорстеном». — Эккерт тоже пел в хоре около тридцати пяти лет назад. А теперь ты говоришь, что погибшая в аварии девушка, статья о которой лежала в фургоне в Ассербо, была его любовницей.
Карл потер подбородок.
— Ну и дела... — Когда Грю без фамилии пришла к нему почти две недели назад со старой аудиозаписью с автоответчика, он и представить не мог, в какой диковинный узор сплетутся эти загадочные смерти и взрывы.
— Я бы назвала это чертовым хаосом. Связи тянутся во все стороны, но как бы я ни сопоставляла факты, логики по-прежнему не вижу. — Роза замерла у доски в задумчивой позе. — Если кто-то целенаправленно мстит бывшим хористам школы Лаврентия, то с меткостью у него большие проблемы. Он убил Оле Хорстена, но Ванг, Берг и Эккерт живы-здоровы. Вместо них как мухи мрут люди из их окружения.
В кабинет вошел Ассад. Его густая щетина вполне могла бы сойти за наждак для зачистки тридцати квадратных метров деревянной террасы. Следом за ним шла Хелена с наполовину съеденным протеиновым батончиком в руке.
— Отличная схема, Роза, — заметил он, мельком взглянув на ее записи на доске. — Я тоже попросил доктора составить список его бывших одноклассников по хору. Помимо тех имен, что у тебя уже есть, он записал Яна Бирка Йенсена и Карстена Крога. Но один из них умер от рака горла в 2011 году, а второй живет в США еще с 2002 года, так что к нашему делу они вряд ли имеют отношение. — Ассад дружески похлопал Карла по плечу. — Но, возможно, список еще пополнится. Берг звонил мне вчера поздно вечером, но я не успел взять трубку. А когда перезвонил, он прислал шаблонное СМС, какими постоянно пользуются мои дочери: «Извините, сейчас не могу говорить».
Роза жестом велела ему втиснуться на диван и вообще помолчать.
— Мы с Карлом пытаемся нащупать связь между хористами и погибшими, — сказала она. — Хор мальчиков определенно является связующим звеном, но сами бывшие хористы не становятся жертвами преступлений. По крайней мере, напрямую.
— Что
Хелена указала на Карла протеиновым батончиком, и он нехотя достал телефон. Вообще-то он планировал уйти сразу после того, как расскажет о разговоре с подругой Миры, но вместо этого сидел и в сто семнадцатый раз слушал запись звонка Йетте Хорстен.
— «Тогда ты не справился со своей ответственностью. Теперь я возложу на тебя такую ношу, под которой ты сломаешься», — повторила Хелена, когда запись закончилась. — Убийца явно пытается наказать Оле Хорстена за какую-то безответственность.
— Тоже мне, Шерлок, — Роза закатила глаза. — Но ответственность за что? Перед кем?
— Думаю, преступник намеренно пытался обставить покушение на убийство жены так, чтобы все решили, будто это сделал сам Оле Хорстен, — пришел на помощь Хелене Карл. — Оле должен был не просто чувствовать вину, его должны были публично заклеймить как виновника трагедии.
— Зачем? — Роза скептически приподняла бровь.
— Послушай, что он говорит. Это наказание. «Тогда ты не справился со своей ответственностью». Нападавший — это тот, кого Хорстен когда-то подставил, предал или бросил на произвол судьбы. И теперь он решил преподать ему жестокий урок.
— Думаешь, это кто-то из хористов?
Карл пожал плечами:
— Школа Лаврентия — единственная нить, связывающая все эти случаи. Тот рыбак ведь никак не был связан с частной клиникой, верно?
— Нет. — Роза указала на доску. — Но я всё равно не вижу логики. Экипаж Ванга взлетает на воздух, а сам Ванг уцелел. Случайную пациентку «Хариса» травят ядом, а сам Коре Берг цел. Погибает юная любовница Томми Эккерта, а сам Эккерт живет дальше.
— «Ноша, под которой ты сломаешься», — повторила Хелена. — Послушайте: я не думаю, что наш убийца промахнулся. Я убеждена, что он умышленно выбирал целями людей из окружения хористов. Ванг и Берг живы, да, но на них теперь лежит груз ответственности, под которым они сломаются. Их репутация уничтожена, дело всей жизни разрушено, им крупно повезет, если они вообще смогут найти хоть какую-то работу.
Хелена поднялась со стула. На ее щеках горел румянец, голос дрожал, руки безвольно свисали вдоль тела.
— Если хочешь по-настоящему наказать человека, не нужно убивать его самого. Нужно ударить по тем, кого он любит. Ради кого живет. За кого несет ответственность. — Ее голос сорвался на глухой шепот. — Это ведь гораздо страшнее смерти, неужели вы не понимаете? Жить с таким грузом? С этим чувством вины?
Карл с изумлением разглядывал француженку. Почему эта женщина так близко принимает всё к сердцу? Похоже, здесь дело было не только в пылком южном темпераменте.
— В этой мысли определенно что-то есть, — согласился он, поймав свирепый взгляд Розы. — Ну сама подумай, Роза. Юная любовница Эккерта погибла в тот самый вечер, который они планировали провести вместе. Что если та авария не была несчастным случаем? Что если ее подстроили — не просто чтобы убить Миру, а чтобы полностью уничтожить Томми Эккерта?
Роза пожала плечами, на этот раз без прежнего скептицизма. Она села за компьютер и устало кивнула Хелене:
— Покажи им видеозапись Ане.
Ассад и Карл вопросительно уставились на них обеих.
— Жена Ванга получила видеопослание от судового механика незадолго до того, как траулер вышел в море и взорвался, — пояснила Хелена, доставая телефон. — У жены Ванга и механика был роман, но это уже другая история. Главное — то, что происходит на заднем плане. Обратите внимание на задний план.
Она задумчиво прикусила губу, пока Карл и Ассад несколько раз пересматривали ролик.
— Мне кажется, я уже видела этого человека раньше. Но не могу вспомнить его лицо, — сказала она.
— У меня то же самое, Хелена, — Ассад постучал пальцем по виску. — Не могу приткнуть его на нужную полку.
— Определить! — хором поправили его Карл и Роза.
— Мы можем опубликовать запись? — спросила Хелена. — Вдруг кто-то узнает его по походке или одежде?
— Вряд ли. Качество слишком плохое, — покачал головой Карл. Ему не раз приходилось видеть, как публикация размытых фото и видео приводила лишь к напрасным подозрениям в адрес невиновных людей и шквалу бесполезных звонков в полицию.
— На доске есть одно интересное имя, о котором мы еще не говорили, — Роза наконец оторвалась от монитора, ее глаза быстро забегали по экрану. — Ванг рассказывал нам, что в основном помнит Матисена, Функа, Слота, Перссона и Нильсена, так как они, как и он сам, приехали издалека. Но в повседневной жизни он больше всего общался с Якобом Сольвигом и Томми Эккертом. С Эккертом нам всё ясно. Но где сейчас этот Якоб Сольвиг? — Она мельком глянула на коллег. — Что, небось и не думали об этом? А я заглянула в регистр населения и выяснила, что в 1979 году на Борнхольме родился Якоб Сольвиг. Сын Карен Сольвиг и... — Она сделала многозначительную паузу. — ...взрывника Гуннара Сольвига.
— Взрывника? Из тех гранитных карьеров на острове? Черт возьми... — Карл похлопал себя по карманам в тщетной надежде отыскать заначенную сигарету. — Что еще нам известно об этом Якобе?
— Секунду. — Роза застучала по клавишам так яростно, что Карлу стало жалко клавиатуру. — В 2003 году он сменил фамилию на Гаде. Холост, зарегистрирован в Копенгагене, в районе Ванлёсе. Квартира ведомственная, принадлежит крупному жилищному кооперативу. — Она ввела еще один запрос. — Работает журналистом. Числится в штате газеты «Моргенависен». — Она замерла. — А теперь угадайте, о чем писал этот Якоб Гаде последние годы?
Ассад и Хелена одновременно пожали плечами.
— Он автор большинства разоблачительных статей в газете «Моргенависен» о клинике «Харис». Тех самых, которые мы недавно изучали.
Карл присвистнул:
— У тебя есть его фото?
Роза развернула монитор. На экране появилось портретное фото мужчины лет сорока с зачесанными назад темными волосами и близко посаженными глазами.
Ассад испуганно отшатнулся от экрана:
— Это же он! — Он толкнул Хелену в плечо. — Это тот тип, которого мы видели в клинике «Харис»! Тот самый, что крутился в процедурном кабинете!
Хелена на секунду застыла. Затем быстро достала телефон и снова запустила видеозапись погибшего механика. Она поставила видео на паузу в тот самый момент, когда незнакомец спускался с траулера «Марен II».
— Это он? — Она развернула телефон к Ассаду. — Ты стоял к нему ближе всех. Черт, по-моему, это один и тот же человек.
Ассад подскочил на месте:
— Мы должны его взять! — Он посмотрел на Карла. — Карл, ты бы ведь его сразу взял?
— Тихо-тихо, остыньте, — Роза тоже поднялась. — У нас недостаточно улик для ареста, нет даже малейшего отпечатка пальца. Мы не знаем его мотива. Не знаем, сколько людей в списке у этого Якоба Гаде. На кого еще он охотится? И что, черт возьми, произошло между этими хористами тридцать лет назад, раз он затаил такую лютую злобу?
— Что-то произошло в самой школе, когда они там учились. Может, вам стоит потрясти руководство школы? — предложил Карл.
Ассад согласно кивнул:
— Едем в Хиллерёд прямо сейчас.
— Хелена никуда не едет.
Внезапный голос заставил всех четверых обернуться. В дверях стоял Терье Плоуг с тем суровым выражением лица, которое Карл, к несчастью, знал слишком хорошо.
Якоб. Ноябрь 1989 года
Что-то тяжелое ударило его по затылку в тот самый момент, когда он уже готов был сдаться.
Было больно. От этого удара он широко открыл глаза и рот, заглотив изрядную порцию озерной воды — та отдавала тиной и гнилью. Он отчаянно забил руками и ногами, злясь на то, что его вырвали из этого состояния покоя, как вдруг его ладонь наткнулась на что-то твердое. Он мертвой хваткой вцепился в предмет и вынырнул на поверхность. Он жадно хватал ртом воздух, словно пытаясь вдохнуть весь небесный свод, и внезапно понял: он еще жив. Его дыхание белым паром поднималось над темной водой, а на берегу что-то шевелилось. Что-то светлое. А затем оно скрылось в темноте между деревьями.
Ему удалось натянуть спасательный круг под грудь. Он был склизким от плесени, онемевшие от холода руки отказывались слушаться, но ногами он еще мог шевелить. К своей радости он заметил, что край деревянного причала приближается. Нащупав щель между досками, он изо всех сил потянулся и вытащил мокрое голое тело на настил. Мышцы сводило судорогой от холода, но нужно было подняться на ноги. Асгер и Лизе всегда говорили, что такой талант, как у Якоба, не дается случайно, и если тебе суждено нечто великое, негоже лежать здесь и подыхать от холода. Он отполз от края, поднялся на негнущихся ногах и отыскал свои пижамные штаны. Они пахли мочой и почернели от грязи. Рубашка так и осталась в озере, но даже просто натянуть хоть что-то на мокрое тело и защитить наготу от холода и колючих зарослей уже было облегчением. Обхватив руками худую грудь, он побрел босиком в лес, твердя себе под нос, что самое страшное уже позади.
На этот раз он расскажет абсолютно всё. Опишет взрослым каждую деталь во всех подробностях, и взрослые защитят его — ведь это их обязанность, защищать детей. Он назовет имена Берга, Конрада, Томми и Ванга. Когда все узнают, что они утащили его в лес, мочились на него, привязали к дереву и сбросили в ледяное озеро только из зависти к его великому дару, их с позором выгонят из школы. А он поднимется над этим унижением. Он сделает пение делом всей своей жизни, станет знаменитым и признанным артистом, и со временем эта кошмарная ночь превратится в блеклое воспоминание. В жуткую байку, которую он будет рассказывать своим детям. Так он думал, бредя в одиночестве по лесу, и так он думал, когда в темноте показались очертания лагерного корпуса.
Став взрослым, он будет корить себя за эту наивную глупость. Но откуда ему было знать, что ночь только начиналась?
Он услышал их голоса, едва приоткрыл тяжелую противопожарную дверь, ведущую в спальное крыло. Их шепот разносился по длинному темному коридору. Берг и Конрад говорили взволнованно, а в голосе Ванга слышались непривычно высокие, умоляющие интонации.
— Мы должны разбудить взрослых! Что если он утонул? — голос Ванга сорвался.
— А ну заткнись, понял? Если кто спросит, скажем, что он сам пошел с нами в лес, мы заблудились, и он случайно свалился в воду.
Якоб узнал самоуверенный тон Конрада.
— Может, просто ляжем спать? — подал голос Томми. — Я устал как собака.
Якоб не знал, чему радоваться больше: тому, что его мучители ссорятся, или теплу, окутавшему его голые плечи, стоило ему войти в здание. Ему оставалось только пройти в дверь и спуститься по коридору, чтобы добраться до комнаты дежурной воспитательницы. Он растолкает спящую и выложит всё как есть. Поднимется жуткий скандал, когда хормейстер узнает об этом за...
Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась у него за спиной — онемевшие пальцы Якоба упустили скользкую ручку.
— Что за хрень? — Берг выступил из-за угла, Конрад следовал за ним по пятам. — Поглядите-ка, что это за чудо-юдо к нам принесло? Болотное чудище? — Он и Конрад начали бесшумно, по-хищнически приближаться.
Якоб сжал кулаки перед грудью:
— Я всё расскажу... — выдавил он сквозь зубовную дрожь.
— Да черта с два ты расскажешь. — Берг наклонился так близко, что его глаза оказались в паре сантиметров от лица Якоба. — Хоть слово пикнешь воспитателю, и тебе конец, крысиная морда.
Якоб отступил на шаг:
— Я обо всем расскажу Хорстену, когда он приедет завтра.
— О-о... — Берг склонил голову набок. — Ты возомнил себя любимчиком хормейстера? — Он повернулся к Конраду. — Что скажет на это Хорстен-младший?
Конрад попытался выдавить смешок, но вышло натянуто.
— Лучше бы ты утонул там. — Берг сжал кулаки. — Я заслужил это соло на рождественском концерте не меньше твоего, черт возьми.
Ванг подошел сзади к Бергу. Он уставился на Якоба так, словно не верил собственным глазам.
— Ты выбрался из воды?
— Выбрался. И теперь у нас проблемы. — Берг сделал пару шагов взад-вперед. — Наш Сольвиг собрался нажаловаться Хорстену.
— Хорстену? — испуганно пискнул Томми. — Он же нас убьет, парни.
— Тебя — точно, — прошипел Конрад. — Тебе следовало запереть дверь, чтобы он не зашел. Идиот!
— Хватит, — Берг поднял руку, останавливая Конрада.
— Сам прекрати. Вечно ты защищаешь этого мелкого щегла.
— И что вы планируете делать? — Ванг оттянул ворот свитера, выглядел он крайне взволнованным. — Уже половина четвертого ночи.
— Вышвырнем его на улицу и запрем дверь. Будет ему уроком. — Конрад схватил Якоба за руку, и у того не осталось сил сопротивляться.
— Сам ты идиот, — возразил Томми. — Он же просто оббежит дом и постучит в окно спальни воспитателя. — Он скорчил Конраду рожу за спиной Берга.
Берг повернулся и в упор посмотрел на него:
— Может, у тебя есть идея получше? — И Томми сразу сдулся, как проколотый шарик. — Ну же, думайте! Пока все не проснулись.
— Балкон, — глаза Конрада азартно блеснули. — В главном корпусе у читального зала есть маленький балкон. Запрем его там. Оттуда его никто не услышит. А если что, скажем, что играли в прятки и просто не смогли его найти.
Якоб почувствовал, как паника ледяной судорогой сковала тело.
— Погодите... Постойте. Дайте мне хоть воды! Я так пить хочу! — взмолился он, но Конрад зажал ему рот ладонью и силой потащил за собой.
Они потащили его по коридору, вверх по лестнице и завели в погруженную в темноту комнату.
— Пустите! — попытался крикнуть он, но ладонь Конрада была плотно прижата к его губам. Она была соленой и кислой от пота и волнения.
Якоб сопротивлялся изо всех сил, когда они распахнули балконную дверь. Он уперся ногами в дверной косяк, всем весом заваливаясь назад. Он кожей чувствовал ледяной воздух снаружи и понимал, что должен остаться в тепле. Если ударит мороз, он просто погибнет — его штаны всё еще были влажными, а торс оставался голым. Но старшие мальчики были куда сильнее. Он потерял равновесие и навзничь повалился на бетонный пол балкона, сильно ударившись копчиком. Боль пронзила позвоночник, он хотел закричать, но тут его внимание переключило кое-что пострашнее: глухой стук захлопнувшейся двери. И лязг задвигающегося засова с той стороны.
Он поднялся на ноги. С силой заколотил в закрытую дверь, на секунду даже забыв о пронизывающем холоде. Но воспитатель ни за что не услышит его отсюда. Он звал ребят, выкрикивая их имена по очереди, молил о пощаде, но тщетно — они ушли. Он снова остался один на один с ледяной ночью.
Он уже почти отчаялся, когда в стекле двери появилось лицо.
Глаза Мадса-Петера Ванга белели в темноте, и Якоб ощутил волну облегчения. Он указал пальцем на засов с той стороны, знаками показывая, что нужно просто сдвинуть его, чтобы впустить его внутрь. Он невольно улыбнулся. Ведь именно Ванг бросил ему спасательный круг в озере — конечно же, Ванг спасет его и сейчас. Но Мадс-Петер просто стоял на месте как вкопанный и безучастно смотрел на него. В его глазах читалась полная растерянность. Прошло несколько долгих секунд, после чего он опустил взгляд, сделал три шага назад и скрылся во тьме.
Якоб прислонился спиной к двери, сполз на пол и обхватил руками колени. Так он просидел долго. Постепенно он завалился набок, прямо на холодный бетон. Если он плотно прижимался к углу балкона, ветер почти не доставал его, а у самых пальцев ног из кирпичной кладки стены сочилась едва заметная струйка тепла.
Сколько времени он провел в забытьи, когда засов на двери наконец лязгнул, он не знал. Дверь приоткрылась, и рука с родинкой в форме сердца поставила на бетон какой-то предмет, после чего дверь снова захлопнулась и закрылась на засов.
Это была фляжка. Из синего пластика с оранжевой отвинчивающейся крышкой.
Якоб с трудом сел, нащупал фляжку и, почти пьянея от счастья, почувствовал, что она теплая. Он крепко прижал теплую бутылочку к себе — сначала к груди, затем к животу, стремясь впитать это тепло всем телом, прежде чем сделать хоть глоток. Из-за лихорадочной спешки крышка никак не поддавалась онемевшим пальцам. Горло пересохло, саднило и дико болело после многочасовых криков.
Жидкость внутри пахла травами и имела резкий аромат. Это был чай. Он прижал горлышко к губам и сделал несколько жадных больших глотков. При глотании горло обожгло. «Но не от тепла», — запоздало понял он. Жение было едким, химическим. И вкус был странным, слишком кислым.
Он согнулся пополам и начал отхаркиваться, пытаясь собрать кислую жидкость во рту и выплюнуть ее, но пищевод свело судорогой, его бурно вырвало, а жжение в горле сменилось солоноватым металлическим вкусом крови.
Терье
— Что происходит? — глаза Хелены яростно блестели из-под густой челки. Злость это была или тревога, Терье знал ее слишком мало, чтобы судить наверняка. Но довольной она точно не выглядела. — Мы только что установили подозреваемого по делу Хорстенов. Что случилось такого важного? — Она посмотрела на него, как упрямый ребенок.
— Присаживайся, — Терье указал на стул. Они находились в старом кабинете в цокольном этаже Управления. Обстановка здесь была спартанской: обшарпанный стол, исписанный граффити, пара стульев и пепельница.
Она села с вызывающим видом, и он, в общем-то, прекрасно ее понимал. Он вызвал ее из отдела «Q», точно директор школы — напроказившего ученика на ковер к себе в кабинет. Причем сделал это на глазах у Розы, Ассада и Карла Мёрка — которого вообще непонятно какая нелегкая принесла в подвал Управления в субботу утром.
Она чувствовала себя униженной этим вызовом, но по-другому было нельзя: сегодня утром эксперты-криминалисты сообщили Терье сведения, которые по-настоящему его потрясли.
— Речь идет об убийствах владелицы пекарни «ТаТо» Марье Баккер и ее бухгалтера Кнуда Нильсена. Как ты знаешь, рабочая версия следствия такова: за обоими преступлениями стоят одни и те же люди. — Терье внимательно вглядывался в лицо Хелены, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию, но она смотрела на него открыто, не отводя глаз ни на миллиметр.
—
— Мы проверили телефон Марье Баккер и запросили у оператора распечатку ее звонков и сообщений. Прямо перед тем, как ее застрелили, она получила СМС на голландском языке. Отправитель писал, что хочет поговорить с ней и ждет у черного хода пекарни.
— И это сообщение выманило ее в подсобку?
— Похоже на то. И она была знакома с отправителем. Мы видим, что раньше она уже общалась с этим абонентом. Эксперты обнаружили переписку, где она заявляла, что «больше не хочет в этом участвовать» и «пойдет в полицию». Собеседник в весьма живописных выражениях ответил, что ей не стоит этого делать, иначе... — Терье изобразил пальцами пистолет.
— Они общались на голландском?
— Я бы назвал это полнейшей тарабарщиной.
— Тарабар... чем? — брови Хелены удивленно приподнялись.
— Тексты представляют собой жуткую смесь голландского, французского и английского, говорят эксперты. Настоящая грамматическая каша. Техники также проверили компьютер и телефон бухгалтера, и судя по всему, он обладал информацией, которая в итоге стоила ему жизни. Мы обнаружили сообщение, отправленное им Марье в Вотсапе около полутора лет назад. Цитата: «Я под этим свою подпись не поставлю». Завязалась нервная переписка, закончившаяся тем, что она пообещала ему «пятьдесят королевских пирогов». — Терье изобразил пальцами кавычки и перелистнул страницу блокнота. — Уже тогда, при составлении годового отчета за 2022 год, бухгалтер, очевидно, понял, что дело нечисто. Он писал Марье, что не понимает, почему расходы на оплату труда в пекарне по документам столь мизерны, хотя сам он своими глазами видел там множество работников.
— То есть Марье Баккер занималась отмыванием денег?
— Такова рабочая версия, да. В какой-то момент она написала бухгалтеру: «Пятьдесят пирогов будут готовы завтра». После этого они больше не переписывались, и годовой отчет за 2022 год был благополучно им подписан. То же самое повторилось весной 2023 года. Мы полагаем, что «пятьдесят пирогов» было кодовым обозначением пятидесяти тысяч крон наличными, которые Кнуд Нильсен получил за молчание.
— Но недавно Марье сама пошла на попятную?
— Судя по ее последним сообщениям, именно так, — кивнул Терье. — Угрожая им пойти в полицию, она, скорее всего, подписала смертный приговор и себе, и бухгалтеру.
— Но кто эти «они»? Навряд ли это один человек. Тут явно пахнет организованной преступностью,
— Но почему ты вызвал меня сюда именно сейчас?
Терье выждал долгую паузу, прежде чем ответить:
— Да, кто же они такие? Я как раз надеялся, что ты сможешь пролить на это свет, Хелена.
— Что?
Она выглядела настолько искренне изумленной, что Терье бросил попытки играть в плохого полицейского. Вся эта ситуация вызывала у него сильный дискомфорт: несколько лет подряд ему приходилось вести неблагодарное тайное расследование против своего близкого, но жутко несносного коллеги Карла Мёрка. Тогда все обвинения оказались результатом грязного заговора, и повторять этот опыт у него не было ни малейшего желания.
Он откашлялся:
— Сегодня утром я получил некоторые результаты экспертизы, и они, как выяснилось, имеют прямое отношение к тебе и твоему прошлому.
— Ко мне?
Теперь по ее лицу казалось, что она вот-вот расхохочется.
— Именно к тебе. И когда я озвучу эти выводы, я буду ждать от тебя абсолютной честности в ответах на мои вопросы. Помни: я принял тебя в отдел «Q» на основе слепого доверия к твоим способностям, честности и намерениям. И жду, что ты ответишь мне тем же и пойдешь навстречу. Идет?
Хелена настороженно посмотрела на него, а затем неопределенно качнула головой. Терье предпочел расценить этот жест как кивок согласия.
— Несколько дней назад на обочине Люнгбювейен мы нашли пистолет «Зиг Зауэр». Оказалось, именно из него застрелили и Марье Баккер на Эстербро, и бухгалтера в Видовре. Оружие совпало с пулей, которую ты вытащила из теста в пекарне «ТаТо», и с той, что мы нашли застрявшей в стене гостиной у бухгалтера.
— И...? — Хелена прищурилась.
— Мы связались с коллегами по всей Европе, и выяснилось, Хелена, что то же самое оружие фигурировало в уголовном деле много лет назад. А именно в 2011 году. — Терье сделал короткую паузу, пристально глядя на нее. — Из этого самого пистолета «Зиг Зауэр» стреляли в тебя. Он был направлен на тебя.
Терье заметил, как ее глаза на секунду забегали, прежде чем она наклонилась над столом.
—
Терье негромко причмокнул языком. Он и сам сначала не поверил своим глазам, когда получил результаты баллистического отчета, но выводы экспертов были однозначными.
— Хелена, я знаю, что ты получила ранение в спину во время спецоперации в 2011 году. И вот тут начинается самое странное: когда час назад я связался с твоими бывшими коллегами в полиции Лиона, они с огромным трудом смогли разыскать отчет о том происшествии. Тот любезный полицейский, с которым я разговаривал, сообщил, что в их архиве хранится только куцее баллистическое заключение с парой пометок на полях, а имя пострадавшей полностью засекречено. Однако он проработал там достаточно долго, чтобы помнить ту историю. И тебя.
Во время этого рассказа Терье не сводил с нее глаз. Она не проронила ни слова. Лишь молча смотрела на него, прерывисто дыша.
— Протоколы о столь серьезных инцидентах — особенно когда ранят сотрудника полиции — не могут просто испариться без следа, верно? Но... — Терье негромко постучал пальцами по столу. — Всё становится возможным, если отец этой сотрудницы является префектом полиции всего округа.
Хелена растерянно подняла глаза, и Терье сцепил пальцы в замок перед собой на столе.
— Хелена, я знаю, что ты стала свидетелем преступления. Неудавшегося похищения, насколько я понял. Ты пустилась в погоню за преступниками на собственной машине. Началась перестрелка. Тебя ранили.
Хелена не двигалась, ее взгляд намертво приковался к сцепленным рукам Терье.
— И теперь я прошу тебя спокойно рассказать мне обо всём, что тогда произошло. Мне нужно понять, каким образом пистолет, из которого стреляли в тебя двенадцать лет назад в Лионе, всплывает в качестве орудия двух убийств здесь, в Копенгагене.
— Я понятия не имею, — она подняла глаза, у нее нервно дрогнуло бровь. — Это просто совпадение.
— Хелена, мне нужны все подробности того дела. — Терье почувствовал, как закипает раздражение. Два умышленных убийства числились «нераскрытыми» на его доске на Тегльхольмене. И висит этот висяк на нем. — Что именно там произошло? Кто были преступники, как они выглядели? Как началась стрельба? Ты открыла ответный огонь? Как они умудрились попасть тебе в спину, если шла перестрелка...
Хелена резко поднялась со стула.
— Прекрати! — закричала она, так что ее голос эхом разнесся по пустому помещению.
Терье замолчал на несколько секунд, возвращая себе самообладание.
— Похоже, ты не понимаешь всей серьезности ситуации, Хелена! У меня на руках два трупа и орудие убийства, которое каким-то немыслимым образом связано с делом, в котором фигурируешь ты.
Он сам услышал в своем голосе обвинительные нотки — словно подозревал Хелену в расправе над хозяйкой пекарни, — и понял, что нужно сбавить тон, пока она окончательно не замкнулась в себе.
— Мне нужно знать, почему ты приехала в Данию, Хелена, — заговорил он мягче. — Сама понимаешь, совпадение по времени выглядит слишком подозрительным. Ты ведешь здесь какое-то собственное неофициальное расследование? Тебе угрожала опасность во Франции?
— Я не могу ничего рассказать, — прервала его Хелена. Ее голос опустился до шепота. — Мне страшно.
Терье поднялся из-за стола и снова принялся хлопать по карманам в поисках электронной сигареты. Он не понимал, что происходит. Хелена получила ранение при исполнении, другие копы при каждом удобном случае хвастались бы подобным шрамом.
— Я могу идти? — она указала на дверь. — Мне нужно подумать.
Начальник убойного отдела затянулся и со вздохом выпустил облако пара:
— Я, разумеется, не могу тебя ни к чему принуждать. Но если ты не можешь пойти мне навстречу и поделиться информацией, которая имеет решающее значение для раскрытия двух убийств... что ж, тогда ты не можешь здесь работать. Думаю, ты сама это понимаешь.
Хелена не двигалась.
— Ты меня услышала, Хелена? Жду тебя в понедельник утром у себя в кабинете, и ты расскажешь мне всё о том инциденте. Абсолютно всё. Иначе собирай вещи и увольняйся из датской полиции.
Терье подошел к двери и положил ладонь на ручку, но помедлил секунду, прежде чем открыть.
— Всё ясно, Хелена?
Она постояла молча, затем едва заметно кивнула, не поднимая глаз, и вышла из кабинета.
Ассад
Ассад покосился на Хелену, когда они входили в ворота школы святого Лаврентия.
Всю дорогу она просидела на пассажирском сиденье молча, спрятавшись за солнцезащитными очками, с угрюмо сжатыми губами. Собственно, с самого выезда из Управления она не произнесла ни одного связного предложения.
То, что Терье перед этим вызвал Хелену на «конфиденциальную беседу», тоже не способствовало улучшению атмосферы в подвале. Когда Хелена вернулась, Роза принялась расспрашивать ее о подробностях встречи с такой настойчивостью, что Хелена в сердцах посоветовала ей вбить в свою
Ассад про себя догадывался, что темой разговора с Терье было будущее Хелены в полиции, но о том, вернулась ли она расстроенной из-за ухода из отдела «Q» или из-за того, что Терье велел ей остаться с ними в подвале, он спрашивать не решался.
У подножия парадной лестницы главного входа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу миниатюрная дама в твидовом жакете и с начесом на голове, который, казалось, был в шаге от самовозгорания. Она представилась секретарем школы, провела их внутрь и повела по гулкому коридору в канцелярию.
— Директор школы просит прощения, что не смог присутствовать лично. Вам придется иметь дело со мной, — сказала она, пытаясь упорядочить содержимое нескольких пожелтевших папок на стойке канцелярии. — Буду признательна, если мы сделаем всё побыстрее. Через несколько часов хору предстоит выступление в замке Кронборг. Это первый концерт под руководством Конрада Хорстена, и за все тридцать лет моей работы здесь я не пропустила ни одного их выступления.
На даме были очки для чтения в золотой оправе, делавшие ее глаза на удивление большими.
— Тридцать лет... Значит, в 1988–1989 годах вас здесь не было? — Хелена отвернулась от стены, завешанной фотографиями хора разных лет в рамках. Самый старый снимок, по-видимому, был сделан еще в тридцатых годах.
— Нет. И поэтому я не знаю тех учеников, о которых вы спрашиваете, — секретарь мимолетно улыбнулась. — Кроме Конрада, разумеется. Приятно видеть, как он пошел по стопам отца. Он этим очень гордится. И заслуженно! Это важный пост с глубокими традициями и большой ответственностью. — Она восторженно прижала руку к сердцу.
Ассад указал на исписанные от руки листы на стойке — разобрать этот почерк он не мог при всем желании.
— А в электронном виде у вас ничего нет? — спросил он.
Секретарь покачала головой:
— Наша школа не входит в число передовиков цифровизации, если можно так выразиться. Мне пришлось спуститься в подвал, чтобы отыскать эти папки, они были жутко пыльными. И честно говоря, я сомневаюсь, законно ли вообще хранить личные данные спустя столько лет. — Она с легкой тревогой посмотрела на Хелену, а затем на Ассада.
— Мы не скажем проверяющим органам, — сухо бросила Хелена.
Дама бросила взгляд на настенные часы и открыла первую папку.
— Могу подтвердить, что в конце восьмидесятых у нас действительно учились Мадс-Петер Ванг, Коре Берг, Томми Эккерт и Якоб Сольвиг. Насколько я вижу, только Берг и Эккерт окончили девятый класс. Ну и Конрад, конечно. Остальные двое ушли из школы на несколько лет раньше.
— Нас больше всего интересует Якоб Сольвиг. Что вы можете о нем рассказать? — спросил Ассад.
— Якоб Сольвиг учился здесь с августа 1988 года по декабрь 1989-го. Он перевелся из начальной школы в Аллинге и пошел сразу в третий класс. — Секретарь развернула плотную карточку личного дела, чтобы Хелена и Ассад могли прочитать.
Судя по карточке, мальчик родился в июне 1979 года, личный идентификационный номер совпадал с номером взрослого журналиста Якоба, который теперь носил фамилию Гаде.
— Третий класс... Он жил прямо при школе? — спросил Ассад.
— Нет, спальный корпус закрыли еще в 1978 году, после чего перешли на систему гостевых семей. Добровольцы принимали у себя мальчиков, чьи семьи жили далеко.
— Что-то вроде приемных семей?
— «Гостевая семья» — более точное определение. Обычно это были бездетные пары или пожилые супруги, чьи собственные дети уже выросли и разъехались. На самом деле отличная система. Между мальчиками и их опекунами часто возникала привязанность на всю жизнь.
— У вас записано имя гостевой семьи Якоба?
— Да. — Секретарь полистала документы. — Он жил у супругов Асгера и Лизе Риттер, владельцев аптеки в Фреденсборге.
— Риттер? — Ассад и Хелена переглянулись. По ее глазам он понял, что она тоже мысленно вернулась в Ассербо, заново переживая тот взрыв. Шок, ощущение того, как ее вжимает в землю.
Секретарь подняла глаза:
— Что-то не так? Уверяю вас, эта семья соблюдала абсолютно все правила, у них был огромный опыт. За двадцать пять лет у них перебывало пять-шесть мальчиков, но после Якоба Сольвига они больше никого не брали. Наше руководство очень об этом жалело, все так тепло о них отзывались.
— Почему они перестали брать детей? — спросила Хелена.
— Ах, наверное, это было слишком тяжело эмоционально. К детям ведь прикипаешь всей душой.
Хелена нетерпеливо указала на бумаги:
— Что написано о Якобе Сольвиге? Вы говорите, он ушел из школы всего через полтора года? Разве это обычное дело?
Секретарь поджала губы, всем видом давая понять, что не потерпит подобного тона.
— Обычно мальчики поют в хоре лет пять-шесть. Поступают к нам в возрасте восьми-девяти лет. Лет в четыренадцать-пятнадцать у большинства начинается мутация голоса, и остаток учебы они проводят в так называемом хоре бубнил, что, честно говоря, удовольствием не назовешь.
— Но Якоб ушел посреди учебного года. Ему ведь было всего десять?
Секретарь поправила свой начес и вытащила из стопки голубоватый лист бумаги. Он был исписан странным витиеватым почерком, который Ассаду показался более похожим на арабскую вязь, нежели на латинские буквы.
— Он заболел, — сказала она после внимательного изучения записей. — К нашей школе прикреплен штатный врач, который регулярно осматривает горло мальчиков. Насколько я понимаю, этот ребенок получил серьезную травму. «Обнаружены эрозии пищевода», — значится в медицинском отчете. — Она испуганно посмотрела на них: — О господи, это ведь химический ожог пищевода! И далее: «Причиной ожога, предположительно, стало попадание внутрь кислотосодержащей жидкости. Повреждения пищевода и голосовых связок необратимы».
Знающая латынь секретарь замолчала на мгновение, скользя глазами по тексту.
— То есть десятилетний ребенок получил тяжелейшую травму под присмотром администрации школы, и его просто выставили вон с позором? — в голосе Хелены зазвучало неприкрытое возмущение.
Секретарь растерянно посмотрела на Ассада в поисках поддержки:
— С позором? Ну, я бы не стала так выражаться...
— Там написано, как именно он получил травму? — вмешался Ассад. — Вы говорите, его гостевая семья в Фреденсборге владела аптекой. Может, он выпил что-то опасное у них дома?
Женщина принялась лихорадочно листать документы.
— Нет, — медленно произнесла она. — Точной картины случившегося здесь нет. — Она приподняла пожелтевший лист бумаги. — Вот протокол собрания руководства, проходившего в кабинете хормейстера Оле Хорстена 19 декабря 1989 года. Протокол составляла моя предшественница, судя по почерку.
— Йетте Хорстен?
— Да. В самом низу подписи Оле Хорстена с решением. Оно заключалось в том, что Якоб Сольвиг больше не отвечает требованиям школы Лаврентия. — Она подняла глаза. — Судя по всему, мальчик учился по полной стипендии. На бесплатной основе. Такие места предоставляются только исключительно одаренным певцам, а раз он больше петь не мог... — Она пожала плечами.
— А там написано, как именно он потерял голос?
— Упоминается некое «происшествие»... Погодите. — Секретарь перелистнула несколько страниц. — Вот протокол беседы с учеником, составленный на несколько дней раньше. Написано следующее: «Сольвиг настаивает на своей версии событий, произошедших в ночь с 17 на 18 ноября 1989 года во время поездки в Хейбергсминне».
— Погоди. Что такое Хейбергсминне? — Хелена подняла руку.
— Это... загородный лагерь у Тибирке. Старинная усадьба в очень живописном месте между лесом и озером. К сожалению, двадцать лет назад ее продали частному инвестору, но потом случился финансовый кризис. Насколько я знаю, сейчас здание заброшено. Стоит в руинах.
— То есть хористы были там в лагере?
— Да, хор иногда выезжает на выходные для интенсивных репетиций перед крупными выступлениями. Поездка в середине ноября, очевидно, была приурочена к подготовке рождественской программы. Ну и для сплочения коллектива, разумеется. Они там вместе готовили еду, устраивали ночное ориентирование и всякие конкурсы. Очень весело. Посмотрим, что написано дальше... — Секретарь поправила очки на носу. — «Сольвиг выдвигает ряд обвинений в адрес четырех учеников: Мадса-Петера Ванга, Томми Эккерта, Конрада Хорстена и Коре Берга. Однако после тщательной беседы с каждым из упомянутых учеников руководство школы вынуждено констатировать, что версия Сольвига расходится с версией остальных четырех мальчиков, давших одинаковые показания. Таким образом, дело представляет собой слово против слова, и жалоба, поданная Асгером Риттером от имени Якоба Сольвига, отклоняется». — Секретарь смущенно посмотрела на Ассада. — Вот и весь текст, слово в слово.
— Похоже, для Якоба поездка выдалась не слишком веселой. Что именно там произошло? — спросил Ассад.
— В протоколе этого нет, — пожала плечами женщина.
— А в папках остальных ребят?
Секретарь открыла личные дела других мальчиков и быстро пролистала их.
— Нет. Там тоже ничего. — Она развела руками. — Но ведь жалобу всё равно отклонили. Руководство ему не поверило. Так с какой стати это должно было остаться в их делах?
Едва за Ассадом и Хеленой захлопнулась входная дверь школы, как Ассад набрал номер Гордона.
— Гордон, дружище. Тебе нужно снова съездить к нашему рыбаку, — заговорил он в трубку. — Прижми его хорошенько, только вежливо. В ту ноябрьскую ночь 1989 года между ним и остальными мальчишками из школы Лаврентия что-то произошло, но мы не знаем подробностей. Известно лишь, что Якоб Сольвиг получил тяжелейшую травму. — Он бросил ключи от машины Хелене. — А мы едем в Ванлёсе пытаться его разыскать.
В трубке у Гордона шумел ветер.
— Я как раз в машине, еду в Хиртсхальс. Ванг сам позвонил мне сегодня утром и попросил приехать, — ответил он. — Я дам знать, как будут новости.
Хелена
— Берг по-прежнему не отвечает. — Ассад посмотрел на Хелену, которая только что припарковалась перед многоквартирным домом в Ванлёсе.
Она изо всех сил пыталась сосредоточиться на стоящей перед ними задаче, но это давалось с трудом. Внезапный визит Терье в подвал, шокирующие сведения, которые он ей сообщил, и проявленное им недоверие отозвались в ее теле глухой тошнотой.
Она всё еще пыталась осознать, что всё это значит.
Онестрельное оружие, разумеется, не могло само по себе путешествовать по Европе — кто-то привез его сюда. Всем было известно, что пистолеты довольно свободно кочуют по криминальным сетям, так что в лучшем случае «Зиг Зауэр» попал в руки датских преступников случайно. В худшем — безликий убийца, стрелявший в нее в 2011 году, теперь вышел на охоту в Копенгагене. Но в чем была связь? Он тоже охотится за ней? Был ли это тот самый человек, который прислал ей письмо с угрозами с Фредерикссуннсвей?
Она потерла лицо ладонями. К понедельнику ей нужно было подготовить хоть какое-то объяснение для Терье, если она хотела сохранить работу в копенгагенской полиции. А она этого безумно хотела. Она стремилась вырваться из отдела «Q» и попасть в команду к самому Терье. Если сведения начальника убойного были верны, убийства владелицы пекарни и ее бухгалтера могли ввести ее на человека, который сломал ей жизнь двенадцать лет назад. Дать возможность узнать его имя. Взглянуть ему в глаза. Призвать к ответу. Но она не могла рассказать Терье всё о том вечере 2011 года. Не сейчас. Это было слишком рискованно.
В памяти всплыло лицо Жужу. Карие глаза, светлые кудри. Необычное сочетание. Сможет ли она вообще узнать...
— Эй, Хелена? Ты меня слушаешь? Коре Берг по-прежнему не отвечает. И в клинике его тоже нет.
Она взяла себя в руки и повернулась к Ассаду.
— По словам секретаря, он собирался провести все выходные в клинике, чтобы общаться с прессой, но там так и не появился. — Его брови хмуро сошлись на переносице. — Похоже, он полностью отключил телефон.
Хелена вгляделась в исчерченное морщинами лицо напарника:
— Значит, Берг звонит тебе, после чего отключает телефон, а сегодня не появляется на работе, вопреки уговору?
Внутри у нее зашевелилась тревога, и по лицу Ассада было видно, что он чувствует то же самое. В бытность простым патрульным Хелене часто приходилось выезжать на вызовы к самоубийцам, и мужчины, лишившиеся работы и честного имени, составляли изрядную часть этой статистики.
Ассад вышел из машины:
— Он живет в Харесковбю, это в пятнадцати-двадцати минутах отсюда. Давай заедем к нему после.
Хелена первая подошла к подъезду Гаде и придержала дверь, когда из нее вышла пятнадцатилетняя девочка с комнатной собачкой на руках.
— Эй, вам чего? — Девочка была пугающе худой, а ее короткая толстовка едва прикрывала ребра. — Мама говорит, чтобы я не впускала незнакомцев.
Хелене пришлось подавить внезапное желание накинуть свою куртку на плечи девочки и прикрыть ее голый живот.
— Мы к Якобу Гаде на третий этаж. Знаешь его? Мы из полиции, всё в порядке.
— Это наш сосед, — подумав секунду, ответила девочка. — Он какой-то странный. Мама запрещает мне с ним разговаривать.
— Почему? — Ассад посмотрел на окна третьего этажа слева. Жалюзи были плотно закрыты.
— Ей кажется, что он подозрительный. От него веет дурной энергетикой. Мама постоянно слушает подкасты про маньяков-убийц, так что у нее уже пунктик на этот счет, она совсем сдвинутая по части мужиков. — Девочка опустила собаку на землю. — Но соседа нет дома. Он вроде уехал в отпуск.
— В отпуск?
— Ну да. Укатил сегодня днем. Я как раз выходила гулять с этой мелкой, — она указала на собаку. — Не знаю, что с ней, гадит без конца. В общем, мы с соседом открыли двери одновременно, столкнулись взглядами, я ему улыбнулась, а он пулей залетел обратно в квартиру. Я же говорю: странный тип. — Девочка закатила глаза. — А когда я возвращалась, видела, как он грузит два огромных чемодана в багажник своей машины.
Ассад посмотрел на часы. Время близилось к трем дня.
— Днем, говоришь? Как давно это было? Час назад? Два?
Она пожала плечами:
— Наверное, около двенадцати. Точно не знаю. Это что, допрос, что ли?
— Вовсе нет. На какой он машине?
— Ну, я в тачках не разбираюсь... — вздохнула девочка. — Темно-синяя и довольно старая.
Хелена поблагодарила девочку и вместе с Ассадом поднялась по лестнице к двери Якоба Гаде. На всякий случай она проверила, легко ли достать табельный пистолет, после чего трижды громко постучала в дверь и замерла. Тишина. Еще три удара — из-за двери не доносилось ни звука. Она нагнулась к почтовой щели под табличкой с именем владельца и попыталась приоткрыть ее, но та была наглухо заколочена изнутри.
— Что если он пытается сбежать из страны? — спросила она, выпрямляясь. — Нужно объявить его машину в розыск. Роза сможет сделать это из подвала?
— Да, но я думаю, мы просто слишком тихо стучали. — Ассад отступил на шаг назад, поднял ногу и дважды с силой приложился подошвой по двери прямо под замком. Третий удар отозвался сухим треском, похожим на пистолетный выстрел, и дверь распахнулась.
— Иншаллах[66], он забыл запереть дверь, — улыбнулся он.
Хелена посмотрела на косяк. Он раскололся пополам, а ответная планка замка валялась на полу среди обломков дерева.
— Вы в отделе «Q» слесарей вообще никогда не вызываете? — спросила она.
— Вызываем-вызываем, но один хороший удар копытом заменяет трех слесарей на крыше, как у нас говорят.
— Ладно. Давай осмотримся. — Хелена достала из кармана две пары латексных перчаток, протянула одну Ассаду и шагнула в квартиру. Ассад отправился в ванную, а она направилась в спальню, выглядевшую пустой и безликой. На кровати лежало свернутое грязное одеяло без пододеяльника. В шкафу сиротливо висели пара футболок, двое джинсов и поношенный пиджак. Слыша, как Ассад переходит из прихожей в гостиную, она заглянула на кухню — столь же безликую, как и спальня. Холодильник был пуст, не считая бутылки столового уксуса и остатков молока. В шкафчиках пылилась посуда на четверых, но из еды нашлись только банка меда и неоткрытая пачка макарон.
Она заглянула под раковину. Мусорный мешок убрали, шкафчик слабо пах хлоркой — здесь явно прибирались перед уходом, пытаясь замести следы. Но когда она отодвинула тазик для мытья посуды, в самом углу блеснул маленький продолговатый кусочек пластика. Коричневый, длиной от силы миллиметров пять, похожий на обломок крошечной трубочки или тонкую бусину.
— Мне всё это очень не нравится, — крикнула она из кухни. — Похоже, он запланировал очень долгий отпуск.
Ассад заглянул на кухню:
— Да. В ванной тоже шаром покати, шкафчик над раковиной пуст, а в гостиной все провода выдернуты из розеток. Но посмотри на это: листок висел в прихожей. Это ведь тот самый концерт в замке Кронборг, о котором говорила секретарь? — Ассад показал ей распечатку газетного объявления. — Написано, что хор исполнит «Утреннюю песнь» из баллады «Дочь альва». Это те самые стихи про встающее на востоке солнце, только мотив совсем другой, не тот, что я учил в языковой школе. Очень странно.
— В каком смысле странно?
— Две разные мелодии на один текст. Может, на другую мелодию стоило написать что-то про закат?
— Во сколько начало? — она забросила листок из рук Ассада.
— В 16:30. Через полтора часа.
— Мы обязаны сорвать этот концерт, — твердо произнесла она.
— Думаешь, он едет в Эльсинор?
— Да. Я уверена, что он планирует нападение на Конрада. — Она показала Ассаду крошечный пластиковый обломок. — Похоже, Якоб недавно возился с проводами. Сам подумай: Конрад — единственный из всей той компании 1989 года, чья жизнь за последние годы не превратилась в кошмар.
— Но ведь его отца убили?
— Отца, которого он не особо-то и любил. Нет, что по-настоящему важно для Конрада? — Хелена вернула лист Ассаду. — Тот факт, что он получил эту работу. Стал руководителем и дирижером хора. Наконец-то он стал кем-то значимым в глазах своего покойного отца,
— Эвакуировать одну из главных туристических достопримечательностей страны... в субботу? — Ассад поморщился, доставая телефон из кармана. — Это влетит полиции в копеечку, Хелена.
— Я думаю о безопасности людей. В замке наверняка уже полно детей из хора и зрителей. Детей, Ассад.
— Хорошо. — Ассад набрал номер и прижал трубку к уху. — Я звоню Розе, пусть объявляет эвакуацию и сама мчится к Кронборгу на всех парах. А мы по дороге заедем проверить Берга.
Якоб
Маршрут Якоба из Эльсинора пролегал по тихим улочкам с частными домами и гравийным дорогам дачного поселка, пока не вывел его к обширному лесному массиву к западу от города.
Дорогу по этим проселкам он выучил наизусть. Утром он сбросил настройки своего айфона до заводских и подбросил его в велосипедную корзину соседской девчонки. Она казалась одинокой и заброшенной, но сегодня днем так тепло улыбнулась ему. Возможно, она обрадуется неожиданному подарку. СИМ-карту он выбросил в окно по дороге сюда. Добравшись до Австрии, он купит новый телефон. А пока придется обходиться старенькой «Нокиа», которую он нашел в коробке с хламом в редакции, и предоплаченной картой, купленной несколько месяцев назад в сомнительном киоске у стадиона «Брённбю».
Он вспотел, когда машина въехала под сень деревьев — от напряжения и облегчения. Пока всё шло как по маслу. С билетом в руках можно было беспрепятственно пройти в замок Кронборг, и он именно так и поступил. Накинув пиджак и надев маску, он незаметно проскользнул в ворота следом за группой китайских туристов и их гидом с флажком.
Бальный зал на третьем этаже, как и ожидалось, не пустовал. Посетители неспешным потоком сновали туда-сюда, разглядывая старинные гобелены, а музыканты небольшого оркестра, который должен был аккомпанировать хору мальчиков, сосредоточенно настраивали инструменты. Никто не обратил на него внимания, когда он незаметно снял канцелярскую резинку с пенала, положил коробочку у подножия дирижерского пульта и удалился. Время и тщеславие Конрада сделают всё остальное.
Он огляделся. Лес стоял стеной по обеим сторонам шоссе. До заката оставалось еще несколько часов, но блеклый серый осенний свет уже едва пробивался сквозь густые кроны. Он выключил фары и свернул на просеку, припарковавшись за штабелем поваленных сосен. Выйдя из машины, натянул черную куртку, поправил воротник и присел на откинутый борт багажника с пачкой хлебцев и термосом с молоком и медом. Тепло и сладость напитка разлились по телу, даря приятное умиротворение.
Вдруг на землю прямо перед ним опустился черный дрозд.
— Хочешь?
Он протянул ладонь с парой крупных крошек. Птица подобралась ближе, вспорхнула на штабель бревен, склонила голову набок и уставилась на него, издав пару мелодичных трелей. Безупречный короткий мотив. Это показалось ему знаком. Разве они с этой птицей не были слеплены из одного теста? Невзрачные с виду, недооцененные, презираемые всеми существа — ровно до тех пор, пока не откроют рот.
— Бери, не бойся. — Он протянул ладонь чуть дальше и свистом в точности повторил птичий напев.
Дрозд склонил голову на другой бок. Его черные бусинки глаз блеснули. Вдруг птица издала противный, хриплый клекот и улетела.
— Паршивая тварь, — злобно бросил он ей вслед.
Он посмотрел на часы. 15:35. До начала концерта в Кронборге оставалось меньше часа.
Согласно программе, хор мальчиков под руководством Конрада Хорстена должен был исполнить «Утреннюю песнь» из баллады «Дочь альва» Нильса Гаде. Ирония судьбы была настолько издевательской, что Якоб едва сдерживал усмешку. Ведь именно у этого великого датского композитора Якоб когда-то позаимствовал свою новую фамилию. И именно эту песню Оле Хорстен заставил его исполнить в 1989 году, когда после нескольких недель в больнице Якоб должен был пройти прослушивание.
Якоб глубоко вздохнул. Сделал глоток из термоса. Каждый раз, когда он вспоминал тот день тридцать четыре года назад, боль в горле усиливалась — словно связки отекали, начиная душить его изнутри. В тот день в 1989 году школьный двор был буквально усыпан дроздами, вспоминал он. За ночь выпало пара сантиметров снега, и озябшие птицы сгрудились под скамейками у стены, выискивая крошки от детских завтраков. Ему пришлось пробираться сквозь стаю, буквально распинывая птиц ногами, чтобы войти в боковую дверь и спуститься в раздевалку в подвале, где жаром дышали трубы отопления под потолком, а эхо было особенно гулким.
Он попытался пропеть гамму, чтобы разогреть связки. Самый обычный мажор, сущая ерунда, но уже на третьей ноте его голос сорвался. Он попробовал снова, но звук со скрипом соскользнул, точно велосипедная шина при резком торможении. Он откашлялся, попытался взять на октаву выше, но вышло не просто плохо — звук был фальшивым, похожим на кудахтанье больной курицы. Он поменял позу, похлопал себя по груди, помассировал шею, но тщетно: в этой жалкой гамме он доползал лишь до четвертой ноты, после чего неизбежно фальшивил.
В своей голове он отчетливо слышал, как должна звучать нота — чистая фа. Но из его рта вырывался лишь сиплый, надорванный скрежет. Он сделал глоток сладкого молока, которое Лизе налила ему с собой в термос, но и это не помогло. Казалось, на его голос наложили какой-то грязный фильтр, словно он пел через ржавый рупор. Но как убрать эту ржавчину и грязь из горла?
Может, если прокричаться, голос очистится? Может, Бог услышит его и поможет, если он закричит изо всех сил? Не мог же Господь допустить, чтобы такой голос пропал... Не мог ведь?
И десятилетний Якоб стоял в подвале и кричал, надеясь пробиться к чистому звуку. Он кричал в стену, кричал в потолок, кричал на свое отражение в зеркале — орал до тех пор, пока не показалось, что его легкие сейчас вылетят через рот.
Когда он вошел в кабинет Оле Хорстена, во рту стоял отчетливый вкус крови.
— Садись, Сольвиг. — Оле Хорстен даже не поднял головы от голубоватого листа бумаги, который держал перед собой. — Ты ведь прошел обследование у Бондесена? — Хорстен, казалось, по нескольку раз перечитывал одни и те же строчки.
Якоб кивнул. Накануне он целый час провел в кабинете отоларинголога. Врач проводил свои тесты в абсолютном молчании, под конец даже не попрощался. Просто ободряюще положил руку ему на плечо, когда всё закончилось.
Хормейстер наконец поднял глаза:
— Ты готов напеть первый куплет «Утренней песни» из баллады «Дочь альва»?
Якоб снова поднялся, его влажные ладони соскользнули с деревянных подлокотников кресла.
— Я начну, а ты подхватывай партию сопрано. — Хорстен протянул ему лист с нотами. — «Встает на востоке солнце...» — затянул он протяжным баритоном.
Якоб набрал в легкие воздуха, выпятил грудь, готовясь подхватить: «...и озаряет мир». Он исполнял эту вещь сотни раз, помнил тональность и темп, но когда открыл рот, из горла вырвался лишь странный хрип. Нельзя было даже сказать, что он сфальшивил — звука как такового не было, получилось какое-то глухое блеяние. Он чувствовал, как напрягаются и дрожат связки в тщетной попытке вытолкнуть чистый тон. Было больно.
— Так... Стоп. Присядь. — Хорстен откинулся на спинку кресла с болезненной гримасой. Потянулись долгие секунды молчания. В тишине кабинета отчетливо тикали настенные часы.
Всего полтора месяца назад, в начале ноября, они сидели в этом же кабинете, и Хорстен объявил ему, что доверит сольные партии на рождественском концерте. После той первоапрельской шутки Якоб был готов бросить всё. Три дня он неподвижно лежал в постели дома у Асгера и Лизе. Ничего не ел, только пил воду. Школа Лаврентия оказалась совсем не тем раем, который он себе воображал. Мальчишки из хора были далеко не ангелами. Они ненавидели его. Но на четвертый день Асгер отвез его в Королевский театр, где знакомый монтировщик разрешил им выйти на сцену.
— Твое место здесь, Якоб, — сказал тогда Асгер. — С твоим великим талантом. Его у тебя никто никогда не отнимет.
Якоб смотрел на оркестровую яму, на бесконечные ряды бархатных красных кресел, скользил взглядом по позолоченным ярусам балконов к хрустальной люстре под самым куполом, и внезапно ему показалось, что он слышит гром аплодисментов, взмывающий к сцене.
На следующий день он вернулся в класс и на репетицию. Он пел божественно, с каждым днем оттачивая мастерство, пока — к огромной радости Асгера — не обошел Берга, забрав себе все рождественские партии.
— Иногда... — заговорил наконец хормейстер. — Иногда случаются вещи, которые мы не в силах контролировать. Болезни, несчастные случаи... Это прискорбно. — Он пальцем пододвинул голубоватый лист бумаги так, чтобы тот лежал ровно по краю стола. — К сожалению, Сольвиг, участие в хоре требует от певца как минимум способности попадать в ноты. Особнно когда речь идет о полной стипендии. Ты это понимаешь лучше всех.
Якоб поднял глаза:
— Я смогу. Мой голос обязательно вернется. — В животе у него противно заныло.
Хорстен ткнул пальцем в бумагу:
— Доктор считает иначе. Твои связки повреждены необратимо, здесь так и написано. — Он шумно сглотнул. — Мы... и я в первую очередь... очень надеялись, что ты останешься с нами на долгие годы. Но... — Хорстен натянуто улыбнулся. — Мы уже связались с твоей прежней школой. Они готовы принять тебя обратно после Нового года.
— На Борнхольм? — Якоб мертвой хваткой вцепился в крышку стола, на полированном дубе остались влажные следы его пальцев. — Мне нужно вернуться на Борнхольм?
— Как только появится возможность, да. Так будет лучше для всех. — Хорстен поднялся. — Нам остается только пожелать тебе скорейшего выздоровления.
Он протянул руку над столом, но Якоб сидел не шевелясь.
— Ну послушай... — Хормейстер убрал руку. — Не вини себя, Сольвиг. Это просто трагическая случайность. Огромное несчастье для всех нас.
— Это не было случайностью. — Якоб еще глубже вжался в кресло. Ему казалось, что земля развернется под ногами в ту секунду, когда его выставят за эту дверь.
— Что ты имеешь в виду? — Хормейстер раздраженно посмотрел на него, тон Якоба ему явно не понравился.
И тогда Якоба прорвало. Он выложил всё: как его вытащили из постели, как мочились на него, как сорвали одежду, привязали к дереву и бросили в озеро. Рассказал, как пытался разбудить дежурного воспитателя, как его «друзья» силой вытолкнули его на балкон и заперли там, а под конец дали выпить чаю с какой-то отравой, выжегшей ему гортань. Лимонной кислотой, как он предполагал — ее пачки всегда стояли во всех туалетах и кухнях загородного лагеря.
Оле Хорстен медленно сел обратно и прищурился:
— Звучит совершенно дико. И кто же, по твоим словам, так себя вел?
— Коре Берг. Томми Эккерт. Ванг тоже там был. И Конрад. — Эти имена казались грязными на его губах.
Хорстен в упор посмотрел на него:
— Ты хочешь сказать, что Конрад, мой сын, участвовал в подобных... диких шалостях? — Хормейстер шумно вздохнул. — Это очень серьезное обвинение, Сольвиг. И не только против моего сына. Коре — один из наших лучших сопрано, он блестяще проявил себя в твое отсутствие и теперь исполнит ключевые сольные партии на рождественских концертах. А его родители очень щедро спонсируют нашу школу. Они вряд ли потерпят такие...
— Спросите Ванга! Он знает, что произошло!
Хорстен долго молча смотрел на него.
— Мадс-Петер Ванг уехал домой на прошлой неделе, вчера мы получили документы о его отчислении. Ты же знаешь, как сильно он тосковал по дому.
— Тогда Конрада, спросите его! — сердце Якоба бешено колотилось от паники.
— В загородном лагере действует комендантский час, выходить из комнат по ночам строго запрещено. — Хорстен предостерегающе погрозил пальцем. — Мой сын знает правила лучше любого другого ученика.
— Конрад лично сбросил меня в озеро! — Якоб поднялся со стула, осмелившись посмотреть хормейстеру прямо в глаза. — Это он закрыл меня на балконе!
— Ты сам случайно закрылся снаружи, когда вы играли в прятки. Именно так мне объяснил дежурный воспитатель, и мальчики уже получили за это строгий выговор. Мы не потерпим ночных шатаний по лагерю.
— В прятки?! Они вытолкнули меня наружу! Заперли дверь, чтобы я не вошел! Спросите Томми! Он тоже там был. Это он выбросил мою одежду в воду!
Хорстен долго молча смотрел на него, затем поднялся и заглянул в приемную:
— Йетте, позови, пожалуйста, Томми Эккерта из четвертого класса ко мне в кабинет.
Пять минут спустя Томми стоял на пороге. Хормейстер указал на свободный стул, и мальчик послушно сел, зажав ладони между коленями.
— Нам нужно кое-что прояснить, — заговорил Хорстен. — Сольвиг утверждает, что ты, Берг, Ванг и Конрад устроили над ним жестокую расправу в загородном лагере в прошлом месяце. Ночью. Говорит, вы сбросили его в озеро. А ты забрал его одежду. Это правда?
Томми посмотрел на хормейстера, затем на Якоба, который изо всех сил пытался сдержать гнев. Якоб смотрел на Томми с мольбой, пытаясь показать: у него есть шанс исправить содеянное. Он простит Томми всё, если тот сейчас поможет ему. Если Томми во всем признается, у Якоба появится шанс остаться в школе. Он сможет получить помощь врачей, физиотерапию, специальные упражнения для связок...
— Ну так что скажешь, Эккерт? — Хорстен уставился на него, приподняв брови и постукивая ручкой по столу.
Томми отвел взгляд от Якоба и отчетливо произнес:
— Мне об этом ничего не известно.
Якоб поежился от сырого лесного холода, смахнул крошки от хлебцев с флисовой куртки и часто заморгал.
«Мне об этом ничего не известно». Посмотрим, заведет ли Томми эту же заезженную пластинку через семь-восемь часов, когда вся его жизнь полетит под откос? Когда полиция постучит в его дверь, и позор сожрет его благополучное существование?
Он достал старенькую «Нокиа» и предоплаченную карту. Пора отправить Томми инструкции со временем и адресом встречи в нескольких километрах отсюда. Там, где когда-то всё началось. Точнее, там, где для Якоба всё закончилось.
Тот обязательно приедет. Идиот сейчас превратился в дерганое ничтожество, и Якоб наслаждался каждой секундой его страха. «Прыгай», — скажет он, и Томми прыгнет, наивно веря, что сможет спасти свое имя, карьеру и шкуру обычными деньгами. Словно куча бумажек способна искупить то трусливое предательство, которое он совершил тогда в кабинете Хорстена.
У него была возможность поступить правильно, но он выбрал себя. Так что сегодня вечером Якоб сначала заберет деньги Томми. Затем сядет в машину и поедет на загородное шоссе, пересечет мосты через Большой и Малый Бельт, и у самой немецкой границы остановится на пустынной заправке. Там он откроет ноутбук, войдет в систему администрирования сайта газеты и опубликует материал, который лежал готовым уже несколько дней. Со всеми фотографиями и доказательствами.
И пока Якоб будет покидать страну с пятью миллионами крон в кармане, читатели будут смаковать его последнюю сенсацию в «Моргенависен». Заголовок, надо признать, вышел одним из самых броских за всю его серую карьеру: «Эккерт промолчал об аварии. Бросил умирать свою любовницу».
Ассад
Хелена отложила телефон и подошла к Ассаду.
— Как думаешь, давно он мертв? — спросила она.
Ассаду было трудно оторвать взгляд от тела Коре Берга. И почти так же трудно — смотреть на него. Мертвый врач лежал полубоком, его левая рука была неестественно подогнута под тело. Полуоткрытые глаза уже помутнели, а кровь на ковре под головой запеклась неровным бурым пятном. Сомнений в причине смерти не возникало: череп мужчины был проломлен прямо над правым ухом.
Ассад натянул одноразовые перчатки и приложил пальцы к шее покойного.
— Он холодный. Думаю, прошло уже много часов.
— Значит, Якоб приехал сюда не сразу из Ванлёсе?
— Иначе кровь не успела бы так запечься. Всё случилось вчера вечером или ночью. Он звонил мне в 19:26, так что это произошло уже после разговора.
Ассад присел на край бежевого дивана. На него внезапно навалилась сильная усталость.
Им не пришлось ни вызывать слесаря, ни выбивать дверь виллы Берга в Харесковбю — когда они приехали, входная дверь была приоткрыта. Тело врача они обнаружили сразу же, как вошли в погруженную во мрак гостиную. Берг, судя по всему, работал, когда появился убийца. Его ноутбук стоял открытым на дорогом письменном столе рядом с тарелкой с недоеденной яичницей. Один из ящиков стола был выдвинут, внутри лежали лишь батарейки и обезболивающее. Но если не считать этого — и, разумеется, самого трупа, — гостиная выглядела безупречно, словно картинка из журнала по интерьеру. Никаких следов борьбы или взлома.
— Криминалисты и копы из Северной Зеландии уже в пути, — сказала Хелена. — Опечатываем дверь и мчимся в Эльсинор со всей скоростью. Здесь нам больше делать нечего.
— Мне следовало приехать сюда вчера вечером, когда он не ответил на мой звонок.
Ассад никогда особо не симпатизировал этому самовлюбленному врачу, но мысль о том, что он мог предотвратить его смерть, не давала ему покоя. Это было одной из тех вещей, которые ему не нравились в нынешней работе отдела «Q». Теперь, когда Карл оставил пост руководителя, груз ответственности за расследование, за погибших и их близких лежал на его плечах еще более тяжелым бременем.
— Откуда ты мог знать, что всё так обернется? — Хелена сделала пару шагов по комнате и потерла висок. — Но у меня в голове кое-что не укладывается... Зачем Якобу Гаде, или Сольвигу, или как там его зовут, снова приходить к Коре? Он ведь и так уже уничтожил его бизнес и репутацию врача?
Ассад поднялся:
— Возможно, он решил, что этого мало. Нужно срочно отследить его машину. И найти Томми Эккерта. Концерт начнется через двадцать минут.
Он достал телефон, собираясь набрать Розу, но тот сам зажужжал в руке. Звонил Гордон.
— Ассад, послушай, — Гордон говорил приглушенно. — Я всё еще у Мадса-Петера Ванга. Он хотел поговорить именно о Якобе Сольвиге. Между Якобом, им самим, сыном хормейстера, врачом и политиком тогда что-то произошло. И именно по этой причине Ванг ушел из школы Лаврентия в восемьдесят девятом. — Гордон буквально захлебывался словами.
— Дело было в загородном лагере? — спросил Ассад, выходя на садовую дорожку у дома Берга.
— Именно! Та поездка стала кульминацией многомесячной травли Якоба. Ванг рассказал, что когда Якоб только пришел в школу, он был настоящим самородком. Пел просто божественно. Но других ребят он чертовски раздражал. Ну, знаешь — выскочка, любимчик учителей. Старшие мальчишки невзлюбили его. Начали бойкотировать, врали ему с расписанием, чтобы он опаздывал на репетиции. Всё в таком духе... Погоди секунду. — Ассад услышал, как Гордон притворил за собой дверь. — Но в лагере в восемьдесят девятом они окончательно перешли все границы. Этот врач, Коре...
— Его мы только что нашли мертвым, — Ассад посмотрел на Хелену, которая опечатывала входную дверь Берга. — Кто-то проломил ему череп.
В трубке повисла тишина.
— Вот же черт! Ванг рассказывал, что в ту ночь тридцать четыре года назад Берг вел себя как настоящий дьявол. И Конрад Хорстен тоже. Ванг думал, что они просто хотят проучить Якоба, когда потащили его в лес. Обычная глупая шалость. Но Конрад и Коре подзуживали друг друга, а Томми Эккерт, который вечно был у Коре Берга на побегушках, во всем им потакал. Это слова Ванга. — Гордон замолчал на секунду. Ассад почти физически чувствовал, что напарник на том конце провода побледнел как призрак. — Трудно поверить, что дети способны на такое, — продолжил он. — Всё превратилось в настоящую пытку. Мальчишки уволокли Якоба Сольвига в лес и сбросили в озеро. А когда он каким-то чудом выбрался и вернулся в лагерь, они заперли его на балконе. Он простоял там всю ночь, хотя на улице был мороз.
— Почему же Ванг ничего не предпринял? Не разбудил взрослых?
— Я тоже об этом спросил, — вздохнул Гордон. — Но на него давили. Он боялся, что станет следующим изгоем, и до смерти пугался наказания от директора, если во всем признается. Он ведь и сам был соучастником этих издевательств. В итоге он выбрал путь труса — его собственные слова — и бросил школу. Уехал в один день.
— А что стало с Якобом? — Ассад сел в машину и включил громкую связь. Хелена уже пристегнулась за рулем.
— Он две недели пролежал в больнице. Официальным диагнозом была ангина. Он был самым талантливым мальчиком за всю историю школы Лаврентия. Но больше он никогда не пел.
— И вскоре после этого Оле Хорстен вышвырнул его из школы? — Хелена посмотрела на Ассада, перед тем как завести мотор. — Они сломали этому ребенку жизнь.
Роза
Роза включила сирену. До Кронборга оставалось меньше двадцати минут, в то время как Хелене с Ассадом требовалось еще как минимум полчаса. Она уже предупредила дежурного офицера полиции Северной Зеландии о возможной угрозе, и те стягивали силы, готовясь выдвинуться к замку.
Она покосилась на спидометр. Сто тридцать пять километров в час. Вряд ли это имел в виду врач, когда на днях советовал ей не перенапрягаться и поберечь себя. Но если теория отдела «Q» верна, то Якоб Сольвиг, он же Гаде — человек, с детства знакомый со взрывчаткой и затаивший лютую злобу на Конрада Хорстена, — уже мчался к Кронборгу на выступление хора, а в замке никто не брал трубку.
Она снова набрала мобильный Конрада. Опять автоответчик. Предчувствие у нее было самое паршивое. По словам Ассада и Хелены, Коре Берг лежал мертвым на полу своей виллы в Харесковбю, а Томми Эккерт... Эккерт как сквозь землю провалился. Когда Ассад связался с женой Эккерта, трубку взяла злая, раздраженная женщина. Она рассказала, что Томми вел себя нервно и неадекватно с самого первого рабочего дня в парламенте, а в последние дни у него дрожали руки и он покрывался холодным потом при любом вопросе. Он ничего не ел и почти не спал, но на все расспросы лишь отмахивался. Вчера во второй половине дня он уехал по делам на их маленьком «Фиате» и до сих пор не вернулся. Впрочем, заявлять о пропаже мужа супруга и не думала.
— Наверняка сидит в каком-нибудь отеле и бухает. Не надо было ему возвращаться в парламент, он просто не справляется с давлением, — заявила она.
Роза перестроилась в левый ряд для обгона и ткнула пальцем в экран телефона.
— Siri, позвони в замок Кронборг, — скомандовала она.
Этот номер она тоже набирала уже несколько раз, и только сейчас трубку наконец взяли. Ответивший мужчина представился смотрителем замка Эббе Хенриксеном.
— Вы хотите эвакуировать замок Кронборг? Вот так, раз-два и готово? — Из динамика донесся полный недоверия голос смотрителя. — Нет, милочка, это невозможно. В Бальном зале уже сидят триста сорок восемь зрителей. Концерт начнется через пятнадцать минут.
Роза сильнее вдавила педаль газа, мысленно занеся смотрителя Эббе в самый верх длинного списка идиотов, которых ей довелось повстречать за время службы. Она прямо видела его перед собой: невысокий, дряблый мужичок, который в супермаркете у прилавка полчаса колеблется, выбирая между свининой и говядиной, но мгновенно проникается чувством собственного величия, едва натянув форменный китель.
— Эббе, это очень серьезно, — сказала она настолько спокойно, насколько позволяла тряска машины и ее бушующие гормоны. — На кону человеческие жизни.
— Ага, моя собственная жизнь! У нас тут наверху сейчас сидит один тип — дирижер из школы Лаврентия, который всё утро гонял нас и в хвост и в гриву. Он меня живьем закопает, если я сейчас прибегу и...
— Вы должны освободить замок! Живо! У нас есть основания полагать, что кто-то заложил там бомбу...
— Бомбу? Слышь, ты что, балуешься по телефону? Ни один человек с дурными намерениями еще не проникал за наши оборонительные валы. По крайней мере, в современной истории. — Смотритель издал сухой хриплый смешок.
— Слушай меня сюда. — Машина Розы неслась на скорости 150 километров в час, и ее давление приближалось к той же отметке. — Я звоню из специального отдела «Q» полиции Копенгагена. Если ты не хочешь, чтобы твоя работа, твое хваленое культурное учреждение и твой спесивый гонор взлетели на воздух, немедленно жми на большую красную кнопку и выводи людей! — заорала она и сбросила вызов.
Дежурный офицера полиции Северной Зеландии, когда Роза перезвонила ему, оказался гораздо сговорчивее. Он уже поднял по тревоге все свободные патрули и направил их к гавани у замка. Она также попросила его помочь отследить местоположение Якоба Гаде и Томми Эккерта. Национальный оперативный центр в Эйбю располагал новейшим оборудованием, позволявшим запеленговать любой автомобиль или телефон, в какой бы точке королевства они ни находились.
— Нам нужен экстренный пеленг их мобильных и скрытая проверка по системе ANPG (автоматического распознавания номеров) личных автомобилей Гаде и Эккерта, — сказала Роза.
— Принято. — Дежурный замолчал на секунду — судя по всему, вбивал номера машин в базу данных государственного розыска. — Я сразу перешлю тебе координаты, как только система выдаст совпадение. Правильно ли я понял, что перехватывать эти машины силами наших патрулей пока не требуется? — спросил он.
— Никаких задержаний, пока держим дело в секрете. Сначала нам нужно просто нанести их маршруты на карту. Я свяжусь с вами, как только сама пойму, что за чертовщина тут творится, — ответила она.
Томми Эккерт был известным политиком. Как бы сильно она ни переживала за его жизнь, высылать целую кавалерию на поиски столь медийной фигуры было чревато серьезным скандалом. И в прессе, и на политической арене.
Монитор у приборной панели тихо пискнул, когда машина въехала на улицы Эльсинора.
— Ого, как быстро, — Роза скользнула взглядом по экрану. Точка на карте навигатора указывала, что машина Томми Эккерта только что засечена на Эльсинорском шоссе недалеко от Йортекэра. Он ехал на север — возможно, как раз в Кронборг.
Она переслала координаты Хелене и Ассаду. Возможно, они успеют перехватить Эккерта на трассе. Направился ли туда же Якоб Гаде или он уже находится в Кронборге, оставалось только гадать.
Роза свернула к яхтенной пристани перед замком и бросила машину на стоянке, кое-как втиснув ее вторым рядом. Когда она бежала по мосту к главным воротам замка Кронборг, вдалеке уже выли сирены патрулей ее коллег из Северной Зеландии.
Роза
— Эй, туда нельзя! Говорят, всем велели уходить! — крикнул Розе мужчина, державший за руку мальчика лет шести-семи, и побежал прочь так, словно спасал свою жизнь. Возможно, так оно и было.
За его спиной сотни людей спешили по берегу внутреннего рва прочь от замка, и Розе приходилось пробираться зигзагами сквозь толпу.
Она запрокинула голову и посмотрела вверх. Пятисотлетний ренессансный замок был окутан дымкой, а его медные шпили едва угадывались под низкими свинцово-серыми облаками. Сквозь крики и толкотню сотен людей доносился звон пожарной сигнализации. Значит, смотритель замка Эббе Хенриксен все-таки прислушался к ней и объявил эвакуацию Кронборга.
— Проходите на парковку, живее! — мужчина в коричневой ветровке и черных хлопчатобумажных брюках пытался внести хоть какой-то порядок в этот хаос. Наверное, один из коллег Эббе — во всяком случае, вел он себя с такой же напускной важностью. — К вам это тоже относится, сударыня. — Мужчина в форме схватил ее за руку.
— Какая я вам «сударыня»? Я что, похожа на туристку? — Она сунула ему под нос свой полицейский жетон и поспешила во внутренний двор замка, прежде чем он успел ответить «да».
— Что, черт возьми, происходит? — мужчина во фраке стоял во внутреннем дворе спиной к Розе и указывал на окна второго этажа. — Это же саботаж! Вы разрушаете мою карьеру! Мою личность!
— Мы просто делаем то, что нам велели. — Еще один смотритель в коричневой куртке выставил руки перед собой, пытаясь защититься от нагоняя.
— Ты видишь здесь пламя? Дымом пахнет? Это ложная тревога! Выключи ее, пока все не разбежались!
— Нас попросили освободить замок в целях безопасности. Кто-то... полиция... в общем, они беспокоятся о безопасности.
— Ты хоть понимаешь, сколько я ждал этого дня? Всю свою жизнь! — закричал он на смотрителя. В его голосе зазвучали оскорбленные нотки, которые Роза узнала мгновенно. Перед ней собственной нескладной персоной стоял Конрад Хорстен.
Она ткнула его в спину, и он развернулся, как питбуль, бросающийся за костью.
— Ты? Какого черта... — начал он, но Роза с силой ткнула выставленным указательным пальцем ему прямо в грудь.
— Почему ты не берешь трубку? Я тебе весь телефон оборвала за последний час!
Новоиспеченный руководитель хора посмотрел на нее с таким выражением лица, будто она попросила его сыграть что-нибудь из репертуара группы «Smokie».
— Мой телефон? Он выключен, ни детям, ни взрослым нельзя брать с собой на сцену электронику. — Он указал на окна второго этажа и ткнул смотрителя пальцем в плечо. — Мой телефон лежит там, в кармане пальто. В комнате рядом с Бальным залом. Сходи и принеси его! Я не вынес ни пальто, ни ноты! — Конрад повернулся к Розе: — Кто стоит за этим вопиющим идиотизмом? Ты?
— Идиотизмом? — Роза скрестила руки на груди. Поразительно, чего только не наслушаешься, когда приходишь спасать человеку жизнь.
— Да, идиотизмом! Более трехсот человек — партнеры, члены городского совета, родственники и ценители искусства — купили билеты на концерт. Он должен был начаться прямо сейчас! У меня сорок мальчиков, пятнадцать певцов из мужского хора и целый ансамбль музыкантов, это мой первый концерт в новой должности, мы репетировали неделями! И всё это должно сорваться из-за чертовой пожарной тревоги?
Роза посмотрела на торжественно одетого мужчину, даже не пытаясь скрыть своего отвращения. Человек, который ставил собственное тщеславие и карьеру выше детей, которых ему доверили. Трудно было представить себе более отталкивающую черту характера. Интересно, у его отца были такие же приоритеты?
— Мы эвакуировали замок, потому что у нас есть основания полагать, что существует серьезная угроза для хора и для тебя лично.
Она окинула руководителя хора взглядом с головы до ног, намеренно пытаясь сбить с него спесь и умерить его самодовольство. На сцене его фрак с длинными фалдами, наверное, смотрелся к месту, но здесь, на неровной булыжной мостовой, среди туристов с рюкзаками «Фьялльра́вен» и семей с детскими колясками, он выглядел довольно нелепо.
— Угроза для меня? — он коротко фыркнул. — Глупее ничего в жизни не слышал. Разве вы не должны расследовать убийство моего отца? — Он с досадой рассек рукой воздух. — Ладно, ты меня нашла, и, как видишь, я в полном порядке. Может, мы уже прекратим этот фарс? Зрители еще не успели уйти далеко.
— Даже не думай. Каждый уголок замка нужно обыскать на предмет взрывчатки. Сюда вызовут собак. Возможно, армейских саперов. Это может занять весь вечер. — Роза уперла руки в бока. — Не удивлюсь, если замок закроют до конца выходных. Объект слишком сложный.
Она взяла Конрада под руку и потянула за собой.
— Мои коллеги из полиции Северной Зеландии уже должны были приехать. Тебе нужно будет постоянно находиться рядом с...
— Подождите! — Тот самый смотритель бежал за ними. В одной руке он нес пальто, а в другой — продолговатый деревянный футляр. — Кажется, это ваше, — тяжело дыша, выдохнул он, догнав их.
Конрад с недоумением посмотрел на блестящий лакированный футляр, а затем на смотрителя.
— Откуда это у тебя? — Он не выглядел благодарным за то, что служитель сбегал ради него на второй этаж и обратно; его тон по отношению к бедному смотрителю был скорее подозрительным. Его эгоцентризму, подумала Роза, действительно не было предела.
— Разве она не ваша? Она лежала возле пюпитра. — Смотритель указал на гравировку на крышке футляра. Там витиеватыми золотыми буквами было выведено:
Конрад ошарашенно покачал головой.
— Это невозможно... это принадлежало моему отцу.
Роза отступила на пару шагов и посмотрела на футляр в руках Конрада.
— Это то, что пропало из дома твоего детства? То, о чем ты рассказывал?
Конрад кивнул, поглаживая крышку длинными пальцами.
— Но он так редко ею пользовался. У него ведь не было такого богатого опыта дирижирования, как у меня. — Он вертел футляр в руках, словно это был редкий бриллиант. — Откуда, черт возьми, она здесь взялась? Поверить не могу. И прямо перед моим концертом... — Он посмотрел на Розу, его глаза повлажнели. — Это воспринимается как подарок от отца, понимаешь? Будто он хочет мне что-то сказать. Я чувствую, что он наконец-то признает...
Вся его злость улетучилась, неизменная надменность сошла с его лица, и Роза вдруг разглядела во взрослом мужчине тринадцатилетнего подростка. Мальчика, который всю жизнь отчаянно искал отцовской любви. И так ее и не получил.
Черты его лица смягчились, и он бросил взгляд на серое небо. На мгновение он показался почти счастливым, но у Розы в груди возникло нехорошее предчувствие. Она не любила странных совпадений и случайностей, особенно в таких напряженных обстоятельствах.
— Положи ее, если ты сам ее не приносил! Положи на землю. Немедленно! Нам нужно уходить! — закричала она, пытаясь утащить Конрада со двора замка, и одновременно оглядываясь по сторонам, чтобы проверить, нет ли поблизости человека с внешностью Якоба Гаде.
— Не трогай ее! — Конрад вырвался. — Я только посмотрю... — Высокий мужчина повернулся к ней спиной, склонился над футляром и приоткрыл крышку.
От резкого хлопка и яркой вспышки Роза отлетела назад. Она инстинктивно отвернулась от взрыва, но тут раздался крик. Сначала он тянулся ровной сиреной, затем пошел короткими надрывными толчками. Словно будильник, который никто не собирался выключать.
Первое, что она увидела — окровавленную руку Конрада. Правой кисти не было, кровь струилась из разорванного в клочья рукава рубашки прямо на булыжную мостовую. Он повернулся к ней, и Роза увидела лицо хормейстера. Глаза его были дико выпучены, а мелкие осколки стекла впились в щеки, лоб и шею, сделав его похожим на жертву взрыва гранаты.
— Помоги... — прохрипел он и упал на колени. — Я не могу... не могу дышать. — Его темные волосы прилипли ко лбу, он хватал ртом воздух, словно его легкие больше не работали, а затем завалился на бок.
Роза присела на корточки.
— Дыши, давай же, слышишь! — Она потрясла его и взяла за левую, не так сильно пострадавшую руку. Пульс был слабым.
— Пропустите, я врач! — Молодая женщина в темно-синем тренче опустилась на колени рядом с Розой. — Что за чертовщина происходит... У него судороги?
— Взрыв. Его ранило осколками стекла... На стекле, должно быть... что-то было. Берегитесь! — Роза перехватила руки врача, собиравшейся сделать массаж сердца. — Набросьте ему на грудь куртку, чтобы самой не порезаться, — бросила она, вскакивая на ноги, и побежала к выходу.
— Уходите отсюда! Назад! Покиньте территорию...
Молодая женщина-врач уже сидела верхом на Конраде, положив руки ему на грудь, и быстро, ритмично делала массаж сердца, но по безжизненному телу хормейстера Роза видела, что всё уже кончено.
От досады и злости она хлестнула рукой по какому-то кусту. Столько шума, столько усилий — и Конрад погиб прямо у нее на глазах. Коре Берг тоже мертв. Мадс-Петер Ванг, хочется верить, в безопасности вместе с Гордоном, но что с Томми Эккертом?..
В кармане куртки завибрировал телефон.
— Ассад? — шумно выдохнула она в трубку. — Вы скоро будете?
— Нет, — ответил он. — У нас новые координаты машины Томми Эккерта.
— Он едет в Кронборг? Нам нужно держать его на контроле. — Роза выбежала на мост через внешний ров. — Конрад только что погиб у меня на глазах.
Ассад на секунду умолк.
— Конрад Хорстен? Как?
— Взрыв. Я объясню позже. Где Эккерт? Он уже здесь?
— Нет, — ответил Ассад. — Его засекла камера системы ANPG. Он съехал с автострады в районе Хёрсхольма, в двадцати километрах от Хельсингёра, и повернул на северо-запад. Понятия не имеем, куда он едет.
Томми
Чем ближе Томми приближался к цели, тем яснее становилось, что Коре и Мадс-Петер Ванг были правы.
Адрес пришел в СМС-сообщении час назад вместе с требованием выключить телефон. Название улицы и номер дома ни о чем ему не говорили, но тело помнило дорогу. Тревога подкралась незаметно, когда он, держа на коленях старую карту «Крак», свернул с шоссе на узкие проселочные дороги в окрестностях Тибирке. А когда въехал в лес, сомнений уже не осталось. В детстве он бывал здесь. С хором. И не один раз.
Он сильно взмок. Стекла так густо заволокло конденсатом, что разглядеть что-либо снаружи стало невозможно. Он опустил боковое стекло; до его слуха донеслось шуршание шин, буксующих в глубокой колее, пока гравийная дорога уводила его всё дальше в лесную чащу.
Он затормозил и сверился с картой. Цель должна быть всего в паре сотен метров, он шел с опережением графика.
Он опустил солнцезащитный козырек, взглянул на себя в зеркальце и тут же об этом пожалел. Зрелище было такое, будто он воочию наблюдал, как истекает кровью его собственная душа. Глаза покраснели, под ними залегли припухлые синеватые тени — он не спал почти тридцать шесть часов и не представлял, когда теперь ему удастся сомкнуть веки. Он протянул руку и провел пальцами по спортивной сумке на соседнем сиденье. Она выглядела довольно жалко, хоть он и набил ее пачками из восьми газет, порванных на ровные прямоугольники и стянутых канцелярскими резинками. Но менять что-либо было поздно. Поздно раскаиваться. Поздно бежать в полицию. Теперь оставалось только одно — идти до конца.
Он включил передачу и медленно покатил дальше. Деревья расступились, и из сгущающихся сумерек, точно вытесненное глубоко в подсознание воспоминание, проступили очертания здания. Хейбергсминде.
В памяти Томми здание летнего лагеря осталось белоснежной двухэтажной усадьбой, напоминающей народную школу, со спальным корпусом, примыкающим к главному зданию с правой стороны. Тогда лагерь казался ему огромным — местом, где запросто можно заблудиться. Сейчас же дом словно съежился, выглядел серым, запущенным, а с его фасада крупными пластами осыпалась штукатурка.
Он нервно огляделся. Перед домом стоял синий «Пежо», но в салоне никого не было. Вокруг — ни души; сумерки легли на землю плотным фильтром, и все детали растворялись в мутном, грязноватом свете.
Он расстегнул сумку и порылся в ней, пока пальцы не наткнулись на искомое. Револьвер Коре оказался тяжелым и холодно поблескивал в полумраке. Поколебавшись мгновение, Томми заткнул его за пояс брюк со спины и вышел из машины.
Томми закинул спортивную сумку на плечо и направился в обход спального корпуса. Каждый его шаг по гравию в тишине отзывался оглушительным грохотом. Он словно совершал путешествие в прошлое — память воскрешала подробности шаг за шагом. Всё то, что он годами пытался заглушить в себе. Здесь он спал в детстве, здесь пел, и здесь же помогал тащить в лес Якоба Сольвига, срывать с него одежду и мочиться на него; здесь он вместе со всеми бросал Якоба в озеро и выталкивал голым на балкон. Но ведь, черт побери, зачинщиком был не он! Ему было всего десять лет! Пугливый мальчишка из неблагополучной семьи, который в хоровой школе Святого Лаврентия чувствовал себя в безопасности только под крылом Берга, бывшего намного старше. Разве мог он тогда пойти против его воли?
Сквозь футболку он чувствовал холодный металл револьвера, который при каждом шаге упирался в позвоночник. Словно натирающий ногу ботинок.
Неужели здесь его ждет именно Якоб Сольвиг? Как ни странно, страх немного отступил, стоило лишь дать имя и лицо угрожавшей ему силе. Перед мысленным взором Томми возник детский образ с близко посаженными глазами. Крысиная физиономия, обрамленная мягкими темными кудряшками.
Он зашел за торец здания и едва не споткнулся о дверь пожарного выхода. Сорванная с петель, она лежала на земле в куче битого стекла, и Томми пришлось неловко перешагнуть ее, чтобы не поскользнуться на осколках.
— Стоять! — резкий голос справа вспорол тишину. — Не двигаться. Руки вверх, чтобы я их видел.
Ледяная волна прокатилась от макушки Томми вниз по груди. Это был он. Он узнал этот голос — тот самый, из подземного паркинга. Боковым зрением он уловил очертания фигуры незнакомца. Всё та же черная вязаная шапка, та же черная куртка. Томми прошел прямо мимо него — похититель прятался во мраке спального корпуса.
Томми раскрыл ладони и медленно поднял руки. Никаких резких движений — оружие ни в коем случае не должно было показаться из-под его вощеной куртки.
— Повернись ко мне. Медленно, — скомандовал незнакомец, и Томми подчинился.
Якоб
— Якоб? — Глаза Томми лихорадочно забегали по его лицу, точно по мозаике, которую он силился собрать.
— Ну надо же. Наконец-то вспомнил. — Якоб включил фонарь и направил луч света прямо на Томми. В резком свете было видно, как капельки пота покрыли крылья носа и верхнюю губу мужчины. Вощеная куртка была ему велика, отчего он казался великовозрастным ребенком; его редкие волосы засалились, а сине-черные круги под глазами свидетельствовали о катастрофическом недосыпе, который в ближайшие сутки обещал только усугубиться.
— Шагай. Нам нужно в лес, — Якоб махнул фонарем.
— Куда мы идем? — в глазах Томми читалось крайнее недоверие.
— Просто иди. Шевелись. — Якоб подошел к нему вплотную, развернул и толкнул в спину: — В лес. Руки держи так, чтобы я их видел.
Томми пошел. Сперва неуверенно, потом быстрее — стремился держаться на расстоянии от Якоба, который при малейшем промедлении тыкал его фонарем в спину.
Они свернули на тропинку, и лес вокруг них стал гуще. Подгоняемый толчками Якоба, Томми несколько раз чуть не растянулся на земле: его ботинки скользили по опавшим листьям и цеплялись за узловатые корни.
Возле большого замшелого пня тропинка раздваивалась.
— Бери правее, — скомандовал Якоб, когда Томми растерянно оглянулся через плечо. Они двигались строго на север, пока деревья не расступились и в луче фонаря не блеснула широкая черная гладь.
Озеро. У Якоба сдавило горло от нахлынувших чувств.
— На причал, пошел! — Он толкнул Томми в спину, и политик ступил на трухлявые деревянные мостки, раскинув руки для равновесия, точно канатоходец.
— Стой. Повернись, — велел Якоб, когда до края оставался метр. Томми медленно развернулся — сперва корпусом, по-прежнему растопырив руки, точно огородное пугало. Дышал он часто и судорожно.
— Надо полагать, деньги при тебе? — спросил Якоб.
Томми мотнул головой в сторону спортивной сумки, висевшей на правом плече. — Там, — выдавил он звук, больше похожий на хриплое кваканье.
— И там ровно пять миллионов? — Якоб пристально всмотрелся в лицо Томми.
Тот кивнул, не поднимая глаз.
— Да ладно тебе, не вешай нос. Вообще-то пять миллионов — это ты еще легко отделался, если вспомнить, сколько я мог заработать, не погуби вы тогда мой голос.
В груди у Якоба закипала ярость. А ведь он твердо решил вести себя сдержанно, сугубо по-деловому. Просто забрать выкуп и исчезнуть. Но теперь, стоя лицом к лицу с обидчиком, он всерьез раздумывал, не съездить ли Томми по голове. Вырубить его, испинать ногами по животу и лицу, сорвать одежду, а может, и вовсе помочиться на него и столкнуть в воду. Просто чтобы узнать, принесет ли эта грубая расправа долгожданное душевное облегчение.
— Я хочу попросить прощения, — выговорил Томми, наконец подняв глаза.
— Извиниться? — Якоб истерически расхохотался. — Думаешь, это то, чего я ждал тридцать четыре года в сущем аду? Твоих извинений?
Томми растерялся. — Но ведь кому-то от этого становится легче. Премьер-министр вон извинялся перед самыми разными людьми, пострадавшими в детстве, так что...
— Избавь меня от этой политической брехни! — Якоб с силой топнул по доскам причала. — У тебя был единственный реальный шанс попросить прощения... тридцать четыре года назад, в кабинете Оле Хорстена.
Томми недоуменно уставился на него: — Я не помню...
— Не помнишь? — Якоб смерил его взглядом. Он ожидал от Эккерта определенного высокомерия, но его притворное неведение откровенно бесило. — Тебя вызвали к Хорстену в кабинет. Он прямо спросил тебя, что стряслось той ночью здесь, в Хейбергсминде. И что ты ответил?
Томми лишь испуганно замотал головой.
— Ты сказал: «Мне об этом ничего не известно». Ты сидел рядом со мной! Ты мог меня спасти, я бы остался в хоровой школе, меня бы лечили, прооперировали, назначили физиотерапию — скажи ты тогда правду. Прояви ты хоть каплю твердости! Но что сделал ты? — Горло у Якоба нещадно болело. Говорить взахлеб, срываясь на шипение, было всё равно что драть голосовые связки наждачной бумагой.
Томми растерянно всматривался в лицо Якоба, словно надеялся найти ответ там. Но затем снова уставился под ноги.
— Вот именно, — кивнул Якоб. — Ты нагло соврал Хорстену в лицо. Прямо там ты и подписал мне смертный приговор.
— Всё было не так... — Томми осекся, стоило Якобу подойти ближе. Политик был на полголовы ниже соперника.
— Ты хоть представляешь, каково это — в десятилетнем возрасте видеть, как рушится твоё будущее? — Якоб сделал еще шаг вперед, доски под ними натужно заскрипели. — Понимаешь ли ты, каково ребенку осознать, что рай, в который он попал, кишит такими гадюками, как ты? Каково это — в десять лет лишиться единственного, в чем был смысл твоей жизни? Видеть, как все вокруг, и взрослые, и дети, сговорились против тебя одного?
Томми вздрагивал, точно от ударов, на каждом слове. Он попятился. Позади него оставалось всего полметра настила. — Я просто пытался выжить, — выдавил он.
— Чего? — фыркнул Якоб. Что за бред еще? Выжить?
— Я ненавидел эту школу! — Томми судорожно сглотнул. — О Лаврентии мечтал мой отец, не я. Мечтал вращаться в элитных кругах, водить знакомство с богатыми и влиятельными родителями других учеников. А я это всё ненавидел... соперничество, муштру, пение, абсолютно всё! Каждый божий день, каждый час в этой школе пожирал меня изнутри. — Он вскинул голову; пот покрывал его лицо сплошной блестящей маской. — Если бы я не ответил Хорстену так, как ответил, то следующим на твоем месте оказался бы я.
— Вот как. Значит, твоя стратегия выживания состояла в том, чтобы топить слабого? Начинаю понимать, почему ты стал политиком.
Томми лихорадочно замотал головой: — Но ведь это не я придумал уволочь тебя в лес той ночью! Это была идея Конрада. И Коре! — Вдруг его взгляд сделался диким. — Коре мертв.
Якоб уставился на него: — Мертв?
— Несчастный случай. Он заварил всю ту кашу, а теперь мертв. Это случилось вчера. Я ударил его, и он умер. — Голос Томми звучал пугающе монотонно; он попытался поймать взгляд Якоба. — Так что мы на одной стороне, Якоб. Мы в одной лодке, ты и я, неужели ты не понимаешь...
Якоб презрительно фыркнул: — В одной лодке? Это ты на меня мочился. И шмотки мои в воду швырял. Это был ты, Томми!
Томми шумно сглотнул. — Да неужели ты не понимаешь?! Сдай я их тогда, меня бы ждала та же участь. Я стал бы изгоем. Мой отец стал бы изгоем. Его бы пустили по миру. Он ведь назанимал денег у половины родителей из нашей школы, так что мы...
— Ты ничтожный трус, — Якоб жестко чеканил каждое слово. — Тебе следовало ответить за свои поступки. Тогда сегодня мы бы здесь не стояли.
Томми занервничал, переминаясь с ноги на ногу. — Да черт с ним, прошло больше тридцати лет! Мы были детьми! Я этого почти не помню. Тогда я был совсем другим человеком.
Якоб покачал головой. У него вырвался тяжелый вздох, похожий на короткий смешок: честно говоря, стоящий перед ним человек в своем упорном самооправдании выглядел просто комично. Жалкое, убогое подобие мужчины. — То есть ты сейчас стоишь передо мной и заявляешь, будто содеянное тобой тогда не имеет никакого отношения к твоему характеру? Будто это не сама суть твоей натуры? — спросил он.
— Да я был совсем мал, черт бы тебя побрал! — закричал Томми, но Якоб его словно не слышал: — И ты пытаешься меня убедить, будто чудесным образом изжил в себе трусость? Будто, повзрослев, научился отвечать за свои дела?
— Разумеется! — Томми посмотрел на него так, словно они говорили на разных языках. — Люди ведь взрослеют. Не просто же так в нашей стране детей не привлекают к уголовной ответственности. Нельзя требовать от ребенка отвечать за свои поступки наравне со взрослым!
— Думаешь, Мира с этим согласилась бы?
Томми отпрянул, словно от удара. Его слегка пошатнуло.
— Ты был взрослым мужчиной, когда бросил тяжело раненную Миру в разбитой машине. И не просто взрослым — ты занимал пост министра здравоохранения, был одним из самых влиятельных людей в стране! Но поступил ли ты ответственно, как подобает мужчине, вызвал ли для нее помощь? Черт-с-два! Ты трусливо сбежал, скрылся с места аварии как последний подлец, — Якоб сделал несколько шагов из стороны в сторону, ведомый полыхавшей в нем тридцатилетней неутоленной жаждой мести. — А ведь сегодня ровно десять лет с того дня, ты в курсе? Прошло десять лет, а ты, готов поспорить, ни разу не навестил ее могилу. Женщину, которую, по твоим словам, ты любил! Это, по-твоему, называется «отвечать за поступки»? — Якоб выдержал эффектную паузу.
Упоминание имени Миры заставило что-то надломиться в душе Томми.
— Я съезжу туда сегодня... На могилу. Обещаю! — Он разрыдался в голос, навзрыд, размазывая по лицу слезы и сопли. Якоб ловил себя на мысли, что это упоительное зрелище — верное предзнаменование того, во что превратится жизнь Томми в ближайшие дни и недели.
— Давай сюда деньги, — Якоб протянул руку. — Быстро!
Томми почему-то заколебался. Странно — казалось бы, он должен спать и видеть, как избавиться от Якоба как можно скорее. Он поднял голову; влажные щеки тускло блеснули в луче фонаря.
— Я был всего лишь ребенком, — почти беззвучно прошептал он.
Якоб опустил руку с фонарем. — Я тоже им был! Черт побери, я тоже был всего лишь ребенком — а вы меня сломали! — Он шагнул к Томми вплотную и прорычал: — Деньги. Быстро!
Томми скинул спортивную сумку с плеча и медленно опустил ее на доски причала. — А как же... записи той ночи? И мой галстук?
— Ах да, — Якоб полез в карман, достал полиэтиленовый пакет с золотисто-коричневым, испачканным кровью галстуком от «Феррагамо» и швырнул его на мостки. — Спасибо, что одолжил, — бросил он и поднял спортивную сумку. Она оказалась тяжелой. Тяжелее, чем он предполагал, — впрочем, сколько вообще должны весить пять миллионов крон крупными купюрами? Он без понятия.
— Видеозаписи я удалю, как только пересчитаю деньги, — Якоб сделал пару шагов назад и глянул на часы. — Простоишь здесь ровно полчаса, прежде чем пойдешь обратно к машине. Понял? Тридцать минут. Шагнешь раньше — видео окажется у журналистов.
Томми отрешенно кивнул, и Якоб, не сводя с него глаз, начал пятиться к берегу.
Ступив с мостков на твердую землю, он ощутил невероятную легкость в теле. Оставив Томми позади, Якоб приобщил шагу и углубился в лес; волна ликования тепло разлилась по груди. Новая жизнь начиналась прямо сейчас, в эту самую секунду. Он почувствовал, как наконец проходит вечный спазм в горле. Будто тридцать четыре года его шею стягивала тугая удавка, которую теперь кто-то наконец ослабил.
Пять миллионов крон... Он погладил сумку. Под эти деньги он заранее расчистил две ниши за обшивкой багажника, но уместятся ли они туда? Якоб перешел на бег трусцой, на ходу переместив сумку на грудь. Расстегнув молнию ровно настолько, чтобы просунуть руку, он вытащил одну из пачек.
Он резко замер, когда осознал, что именно держит в руке. Это была стопка газетных листов, нарезанных по размеру банкнот. Он даже узнал шрифт газеты «Моргенависен» и статью, посвященную недавнему совершеннолетию наследника престола.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы до конца осознать увиденное. В сумке не было ничего, кроме тяжелого железного прута и бумаги. Газетный хлам, стянутый канцелярскими резинками. Обычный мусор.
Внутри у него всё оборвалось, к горлу подкатила едкая волна желчи. Схватив дубинку, Якоб с яростным ревом бросился назад по тропинке. Лес казался нереальным; сумерки сжали его удушливым кольцом, так что, выбежав к озеру, он едва различал очертания фигуры Томми. Тот стоял у самой кромки воды, пряча одну руку за спину, а вторую выставив вперед — словно пытался защититься от разъяренного зверя, несущегося на него из чащи.
— Ах ты тварь! — Якоб поскользнулся на вязкой глине берега, замахиваясь на Томми тяжелым прутом. — Думал, обведешь меня вокруг пальца?!
Он рванулся к Томми, намереваясь вцепиться в него мертвой хваткой. Он хотел размозжить ублюдку череп, сбросить в озеро и держать под водой, пока тот не захлебнется.
Но Томми выстрелил первым.
Грохот выстрела оглушил Якоба. Удар оказался невероятной силы: пуля вошла в левый бок чуть ниже ребер, мгновенно вышибив из легких весь воздух. Якоб кулем повалился прямо на Томми. В вышине над ними испуганно закричали птицы. Железный прут выпал из его пальцев, но если бы он мог хотя бы приподнять руки, вцепиться Томми в горло и сжать пальцы...
Но боль в боку была нестерпимой. Жгло так, точно Томми приложил к телу раскаленное клеймо. Якоб перекатился на спину, рванул полы куртки и прижал ладонь к боку. Свитер пропитался чем-то теплым и липким. Когда он поднес руку к лицу, то наконец осознал случившееся. В темноте кровь казалась черной; несколько капель упали ему прямо на лицо.
Он перевел взгляд с окровавленной ладони на Томми. Тот уже поднялся на ноги и стоял, тяжело дыша и уставившись на него безумными, широко распахнутыми глазами. В неловко вытянутой руке политик держал револьвер — так, словно оружие было раскалено докрасна.
— Ты в меня выстрелил, — с каждым произнесенным словом Якоб чувствовал, как сквозь рану под ребрами толчками уходит кровь.
Томми ничего не ответил. С секунду он просто стоял и хрипел над поверженным Якобом, а потом быстро подобрал дубинку и бросился наутек.
Приподняв голову, Якоб проводил взглядом убегающего политика, пока тот не скрылся между деревьями, после чего бессильно откинулся назад и стал смотреть в небо, истекая кровью.
Облака разошлись, явив взору луну. Тусклое сияние окрасило всё вокруг серебром, и Якоб впервые отчетливо разглядел почти голые кроны деревьев над головой. Были ли это те же самые ветви, на которые он обреченно смотрел, стоя здесь связанным тридцать четыре года назад?
Ветви деревьев напоминали руки. Скрюченные пальцы ведьм, покачивающиеся из стороны в сторону. Веки Якоба полуприкрылись, и колыхание ветвей обрело усыпляющую ритмичность. Теперь они плавно проносились мимо, заставляя его глазные яблоки мелко подергиваться. Одна крона за другой возникали перед глазами и исчезали в мерном ритме, и вот он уже больше не сорокалетний мужчина. Он снова десятилетний мальчик, лежащий на заднем сиденье родительского автомобиля и апатично смотрящий в стекло, мимо которого уплывают назад уличные фонари и деревья.
В тот год родители забрали его из Хельсинге у Асгера и Лизы прямо перед Рождеством.
— Ну что я говорил? — твердил отец, пока они собирали его вещи. — Зато теперь ты раз и навсегда завяжешь со всей этой своей гребаной певческой дурью.
Вышла безобразная сцена — как раз из тех, что отец терпеть не мог. Родителям пришлось с боем вырывать плачущего и кричащего сына из объятий Асгера, волочь по лестнице и силой заталкивать в салон. На обратном пути к парому отец не проронил ни слова, буквально кипя от подавляемой ярости.
— И что нам теперь с ним делать? — процедил он сквозь зубы, когда машина въехала на паром.
Мать попыталась утихомирить его, а Якоб притворился спящим, но даже сквозь сомкнутые веки он чувствовал направленный на него взгляд отца в зеркале заднего вида. Этот взгляд буквально пронзал мальчика насквозь, лишая его последней веры в то, что в мире существует хоть что-то хорошее.
— Да я вполне серьезно, — прошипел отец. — Что прикажешь делать с чудо-ребенком, в котором больше нет ничего чудесного?
Хелена
— Погоди-ка, — Ассад положил руку на предплечье Хелены, и она плавно нажала на тормоз.
Ухабистая лесная дорога, по которой они ехали, вывела их к просторному двору перед двухэтажным зданием. Над парадной дверью красовалась вывеска:
— Клянусь Аллахом, ты была права... Взгляни на номера, — Ассад прищурился, разглядывая две машины, припаркованные в разных концах двора. — Они оба здесь. Якоб на «Пежо», а Томми Эккерт на «Фиате». — Он выбрался из салона и выхватил табельный пистолет.
Хелена провожала его взглядом, пока он приближался к передней дверце «Фиата», держа пистолет обеими руками. Почти сразу Ассад жестом показал, что салон пуст. Хелена въехала во двор и развернула машину капотом к выезду — на случай, если придется спешно уносить ноги.
Стоило погасить фары, как машину плотным синим бархатом обступила темнота. Часы показывали 17:25; до заката оставалось около получаса, но здесь, в глуши, вдали от любых искусственных источников света, видимость не превышала десяти-пятнадцати метров. От этой темени Хелене стало не по себе.
Такой же кромешной была тьма в тот вечер двенадцать лет назад, когда шедшая впереди машина резко затормозила. Хелена даже не успела разглядеть водителя, как грохнул первый выстрел, и на нее градом посыпались острые, как снежинки, осколки стекла.
Всё последующее она помнила лишь смутными отрывками. Должно быть, она переползла на заднее сиденье и выбралась наружу через заднюю дверцу, но в памяти это не отложилось. За те две или три минуты, за которые незнакомец полностью разрушил ее жизнь, у нее в голове не пронеслось ни одной осознанной мысли. Тело подчинялось чистым инстинктам. Она вытащила Жужу из салона и закрыла ее собой, будто они были единым целым — это она понимала отчетливо. Но сейчас в памяти жил лишь дикий страх, когда они лежали на земле, а над ними черной глыбой навис убийца. Хелена помнила его темный силуэт на фоне еще более черного ночного неба. Ужас, охвативший ее, когда он прицелился, и она навалилась на Жужу. И дикую боль, когда пуля вошла ей в спину.
В каком-то смысле в тот вечер она умерла. По крайней мере, именно так она себя чувствовала — особенно в первые годы.
Хелена посмотрела на свои слегка дрожащие пальцы, а затем перевела взгляд на Ассада, который размеренным шагом приближался к синему «Пежо». Стоило ли признаться ему, что она на грани срыва? Что ему придется расхлебывать эту кашу в одиночку, потому что ее до сих пор преследуют призраки прошлого?
Она мотнула головой. Черта с два! Сама мысль об этом была верхом глупости. Он и без того едва ли доверял ей как напарнице и профессионалу.
Вытащив из кармана вязаную шапку, она натянула ее на голову, вышла из машины и огляделась. Просторный двор перед Хейбергсминде когда-то был засыпан мелким гравием, но сорняки давно пробили покрытие изнутри, и повсюду чернели проплешины голой земли.
— Чемоданы Якоба на месте. Две штуки, всё как говорила девчонка-соседка. Значит, он где-то здесь, — Ассад указал на багажник «Пежо» и зашагал к темному фасаду главного здания.
Хелена сняла пистолет с предохранителя, включила закрепленный на нем тактический фонарь и двинулась в обход западного крыла здания, на ходу пытаясь представить, что сейчас происходит между бывшими певчими.
Согласно последним данным, «Фиат» Томми Эккерта съехал с автострады в районе Хёрсхольма и повернул на северо-запад. Стало ясно, что в Кронборг он не едет, и Ассад с Хеленой за неимением лучших идей собрались было ехать к хоровой школе в Хиллерёде. Однако едва они сели в машину, как новые сведения заставили их скорректировать маршрут: в объектив передвижного фоторадара на проселочной дороге к северу от Хельсинге попал автомобиль Якоба Гаде. Камера не просто считала номера, но и зафиксировала, что машина движется в северном направлении. От места съемки до Хейбергсминде было всего несколько минут езды, и Хелена предложила проверить старую базу отдыха: вдруг Якоб решил укрыться именно там? По словам секретаря хоровой школы, усадьба давно пустовала и была заброшена — идеальное место, чтобы залечь на дно.
Поскольку машины Томми и Якоба стояли перед главным корпусом, сомневаться не приходилось: оба мужчины сейчас здесь. И вряд ли их встреча была случайностью — скорее, они договорились пересечься. Пошел ли на это Томми добровольно — вопрос спорный. Логично предположить, что его заманили сюда обманом или принудили шантажом. Как бы то ни было, Ассад прав: они оба где-то поблизости, один из них — убийца, а второй находится в смертельной опасности.
От двух оглушительных ударов у нее сердце подпрыгнуло к самому горлу. Хелена резко развернулась на каблуках и увидела Ассада: тот стоял на главном крыльце, занеся ногу для очередного удара. Он с силой выбил по двери еще раз, но добротная дубовая преграда даже не шелохнулась.
— Заперто, — жестом показал напарник.
Хелена поманила его рукой.
— Отлично, теперь о нашем присутствии знают все к северу от Копенгагена, — прошептала она, и шепот этот больше походил на злое шипение. — Здесь кто-то недавно прошел, — добавила она уже спокойнее, указывая на землю под ногами.
Влажные сорняки в нескольких местах были примяты, а на клочке голой земли между островками гравия отчетливо проступал след обуви. Судя по размеру и форме носка, это был мужской ботинок. След вел на запад, и напарники двинулись в том направлении. Обогнув угол здания, они наткнулись на сорванную дверь, лежащую прямо на земле.
— Жди здесь, — Ассад потеснил Хелену плечом и, держа пистолет наготове, скользнул внутрь спального корпуса. Несколько секунд она видела, как в темноте мечется луч его фонарика, пока тот не скрылся в глубине здания. Вокруг снова воцарилась тишина.
Подняв пистолет, Хелена посветила на заброшенный сад позади корпуса. Некошеная трава давно пожухла и перемешалась с сорняками и сухим чертополохом. Она не могла утверждать со стопроцентной уверенностью, но примятый след, похоже, уходил по прямой линии в сторону темнеющей опушки леса.
— Ни крыс, ни ублюдков, — Ассад бесшумно вырос рядом с ней. — Обыскал все комнаты, заглянул под каждую двухъярусную кровать. Изнутри в главный корпус не пройти — дверь заперта наглухо.
— Что думаешь? — Хелена указала лучом фонаря на примятую траву. — Видишь просвет вон между теми березами? Похоже, там начинается лесная тропа.
Ассад задумчиво потер подбородок.
— И зачем им соваться в чащу? В лесу же сейчас темень непроглядная.
— В детстве Якоба уволокли именно в лес. Разве не в этом Ванг признался Гордону? Они разбудили его посреди ночи и сбросили в озеро. Значит, где-то здесь поблизости есть водо...
Хлесткий далекий хлопок заставил Ассада сжать руку Хелены, и она осеклась. Как и напарник, она мгновенно узнала этот звук. Он прогремел негромко — звук шел из глубины леса, за несколько сотен метров от них. Ошибиться было невозможно: резкий металлический щелчок прокатился над кронами деревьев, отозвавшись недовольным птичьим гомоном.
— Выстрел! — бросил Ассад и рванул с места.
Хелена на пару секунд оцепенела, пораженная тем, с какой невероятной прытью этот грузный мужчина продрался сквозь высокую траву и растаял среди деревьев. Наконец она тоже бросилась в погоню, но под ногами лежал толстый влажный ковер из палых листьев; подошвы скользили, и догнать Ассада ей удалось лишь в глубине леса. Тот, тяжело дыша, стоял возле огромного старого пня. Тропинка перед ними разделялась на два рукава.
— Куда теперь? — Даже в темноте она видела глубокую хмурую морщину между его широкими бровями. — Надо было проколоть ему шины! Если мы пойдем по одной тропе, он вернется к машине по другой, а если выберем вторую...
— Спасибо, с арифметикой у меня всё в порядке, — перебила его Хелена. — Надо разделиться. Я проверю эту дорогу, — она мотнула головой в сторону правого ответвления.
Ассад посмотрел на нее со снисходительностью, какую родители проявляют к излишне упрямым детям.
— Разделиться? Хелена, этот Якоб давно уже не тот беззащитный мальчик из церковного хора. На его счету три, а то и четыре трупа. Он хладнокровно взорвал четырех ни в чем не повинных людей. И ты сама слышала выстрел — он вооружен.
Хелена выразительно похлопала по кобуре:
— Я тоже вооружена. И стреляю без промаха. — Она глянула на часы: — Сейчас 17:36. Пройдем немного вперед и встретимся на этом самом месте не позже 17:50. Идет?
Ассад помедлил.
— Точно справишься? — Он не двигался с места, словно давая ей возможность передумать.
— Абсолютно, — бросила Хелена и поспешно зашагала вперед, чтобы напарник не успел прочесть в ее глазах предательское сомнение.
Дай она слабину сейчас, и это станет главным анекдотом во всем полицейском управлении Копенгагена. Коллеги наверняка уже судачат о том, что стряслось перед взрывом в Ассербо. Не хватало еще дать им повод зубоскалить, прослыв трусихой и паникершей в реальном деле. Тогда на ее карьере оперативника можно ставить крест: отправят перекладывать бумажки в отдел патрулирования дачных поселков или розыска домашних питомцев — подальше от раскрытия тяжких преступлений.
И она пошла дальше. Двигалась осторожно, на слегка полусогнутых ногах, держа пистолет обеими руками.
Тропинка сузилась: протяни руки в стороны, и коснешься стволов по обеим обочинам. Высоко над головой смыкались кроны вековых деревьев, навевая ассоциации со сводами опустевшего готического собора. Хелена чуть приподняла пистолет, медленно водя лучом фонаря из стороны в сторону, как вдруг свет выхватил впереди нечто странное. На земле лежал какой-то темный предмет. Она прищурилась, силясь рассмотреть находку. Похоже на какой-то мешок или крупный сверток.
Она медленно приблизилась, держа темное пятно на мушке, пока не удостоверилась, что перед ней не живой человек. Находка оказалась совершенно черной, если не считать белой эмблемы, которая ярко вспыхнула светоотражающим светом в луче фонаря. Хелена мгновенно узнала логотип в виде двух встречных полудуг:
Оглядевшись по сторонам, Хелена опустилась на одно колено и потрогала сумку. Ткань была сухой — значит, вещь бросили совсем недавно. Она заглянула внутрь, раздвигая молнию стволом пистолета.
Что за чертовщина? Вся сумка была забита пачками нарезанных газет, имитирующих пачки денег. Очевидно, кто-то крайне топорно пытался разыграть комедию с выкупом.
Вдруг ее до костей проняло отчетливое ощущение чужого присутствия. Хелена мгновенно вскинула пистолет, принимая стойку для стрельбы. Луч фонаря метнулся вперед по тропинке, но в ту же секунду она поняла, что совершила роковую ошибку. Впереди никого не было. Опасность подкралась со спины.
За последние двенадцать лет Хелена сотни раз прокручивала в голове сценарии собственной гибели, но почему-то никогда не думала, что всё произойдет вот так. Настолько буднично и просто. Она даже не увидела нападавшего, бесшумно сделавшего шаг из-под низких сосновых ветвей. До ее слуха донесся лишь характерный металлический щелчок прокрутившегося барабана, вызвавший в душе дикую смесь ужаса и мгновенного облегчения. Хелена прекрасно знала это оружие — на стрельбище она лично отстреляла тысячи патронов из револьверов. Барабан этого оружия был пуст.
Хелена дернулась было, пытаясь вскочить на ноги и резко развернуться, наводя пистолет на цель. Но секунда была упущена. До ее слуха донесся лишь короткий свист, краем глаза она успела уловить взмах темно-зеленого рукава, а затем в область за ухом пришелся страшный удар тяжелого литого железа, отозвавшийся в черепе тонким звоном.
Было ли ей больно? Если и так, она не успела ничего почувствовать — сознание мгновенно поглотила кромешная тьма. Именно та тьма, которой она так боялась всю жизнь.
Ассад
Ассад бежал по скользкой лесной тропинке всего минуты четыре-пять, когда понял: что-то не так. В густой чаще было трудно ориентироваться, но внутренний компас подсказывал ему, что тропа медленно, но верно забирает всё сильнее к западу. А звук выстрела донесся не с запада, а с севера.
Он посветил назад, вдоль пройденного пути.
— Хелена! — крикнул он во всю мощь своих легких.
Ответа не последовало. Понятно, что сквозь густую чащу крик вряд ли мог до нее долететь, но от этой абсолютной лесной тишины у него по спине пробежал холодок.
Он развернулся и припустил обратно — так быстро, как только способен бежать человек в возрасте пятидесяти трех лет, потребляющий больше оливкового масла, чем средний провинциальный датский городок.
Им с Хелены ни в коем случае нельзя было разделяться. Хелена ушла строго на север и, возможно, прямо сейчас стояла один на один с человеком, который для расправы над своими жертвами уже успел применить дубинку, взрывчатку, лекарства, решетку для гриля и собственные кулаки. Одним словом, перед ней был одержимый местью психопат, у которого к тому же теперь появилось огнестрельное оружие.
Какого черта он согласился отпустить ее одну? Эта упрямица настаивала, это верно, но в боевой обстановке напарника не бросают — ему следовало жестко сказать «нет». Роза была слеплена из того же упрямого теста. Она тоже вечно жила в иллюзии, будто способна справиться со всем в одиночку, но Ассад ни за какие коврижки не позволил бы Розе одной рыскать по темному лесу по пятам за вооруженным и крайне опасным преступником.
Он пытался убедить себя, что просто устал от пререканий из-за постоянных домашних ссор с Неллой. Или что после взрыва в Ассербо перестал доверять благоразумию Хелены. Но правда, скорее всего, крылась в другом: ему отчаянно не хватало Карла. А когда Карла не было рядом, Ассад предпочитал действовать в одиночку. Но ведь отдел «Q» создавался ради прямо противоположного! В отделе «Q» всегда прикрывали друг другу спину. Всегда.
С горящими от нехватки кислорода легкими он добежал до развилки у пня.
— Хелена! — снова позвал он. Тишина.
Он бросился по северному ответвлению и на ходу глянул на часы. В темноте высветились цифры: 17:42. Как далеко она могла уйти за шесть минут? Тропа была ухабистой, бежать по ней — чистое мучение, но Хелена находилась в гораздо лучшей физической форме, чем он. Без малого километр — вполне реальная дистанция. Понимая это, Ассад ускорился до темпа, при котором до инфаркта миокарда оставалось от силы секунды три.
И тут он увидел ее. Еще издали. В руке напарницы по-прежнему был зажат пистолет; тактический фонарь высвечивал на земле ровный круг, словно Хелена специально подавала ему сигнал. Она лежала ничком, ногами к нему, руки бессильно вытянуты вдоль туловища, а голова покоилась на каком-то черном свертке.
— Хелена! — Ассад повел стволом, прочесывая лучом фонаря деревья по обеим сторонам тропы. Вокруг никого не было, но он не стал ставить пистолет на предохранитель и держал его наготове в вытянутой руке, когда опускался перед ней на колени.
Поза ее напоминала позу человека, получившего пулю в спину, однако куртка Хелены была цела, следов крови не наблюдалось, да и второго выстрела Ассад не слышал. Он осторожно приложил левую ладонь к ее шее сзади. Кожа была теплой, и...
Сердце Ассада, до этого стоявшее в самом горле, наконец вернулось на место: он услышал тихий, прерывистый вздох. Так вздыхают дети в глубоком сне. Она дышала.
Хелена
— Хелена?.. Хелена?..
Голос доносился откуда-то издалека, и ей совсем не хотелось на него отзываться. Она пребывала в каком-то безвоздушном пространстве, где не было ни зрения, ни чувств, но как только голос пробился сквозь беспамятство, вернулась и боль. Череп раскалывался от пульсирующих ударов, огненная струя побежала от точки за ухом вниз по шее к самому позвоночнику. Вдобавок ко всему кто-то начал грубо ее трясти. Пара медвежьих лап вцепилась ей в плечи, и в ту же секунду Хелена вспомнила, где находится и что произошло.
Резким движением она вырвалась, перекатилась на спину и вскинула пистолет обеими руками, держа его прямо перед лицом. Только тогда она открыла глаза. Прямо перед дулом ее пистолета замерли два круглых глаза. Луч тактического фонаря гротескно подсвечивал лицо снизу, из-за чего обладатель этих глаз походил на жуткое чудовище.
— Хелена! — «чудовище» резко отпрянуло в сторону. — Это же я!
Она узнала эту забавную манеру произносить ее имя.
— Ассад?! Где он? — Она опустила оружие.
— Кто? Якоб? — Ассад помог ей сесть. — Что случилось?
— Не знаю. Должно быть, я прошла прямо мимо него. Он зашел сзади.
Ассад снял с нее шапку, запустил пальцы в волосы и осторожно прощупал затылок. Хелена поморщилась, когда он наткнулся на припухлость за ухом, но, к ее удивлению, крови не было. Плотная вязаная шапка смягчила основной удар.
— Нужно вызывать скорую. Тебе знатно прилетело, — Ассад выудил из кармана мобильный телефон и уставился на экран. — Черт, связи тут нет совсем. Надо возвращаться к машине.
— Не сейчас, — Хелена протянула напарнику руку, чтобы тот помог ей подняться на ноги. — Мы не можем бросить здесь Томми. Возможно, он лежит где-то раненый.
Ассад покачал головой:
— Тебе нужно в больницу. А если Якоб уже скрылся на машине, надо объявить его в розыск.
— Ассад, Эккерт — депутат парламента. Бывший министр. Он представитель элиты, у него серьезные связи и влиятельные друзья. Не знаю, как у вас в Дании, но наш отдел пустят под нож, если мы оставим такого человека подыхать в лесу.
Она видела, что Ассад колеблется. После ухода Карла Мёрка Ассад фактически в одиночку тянул весь отдел — это она успела усвоить за свои жалкие десять дней работы в подвале.
— Давай хотя бы проверим, куда ведет эта тропинка, — настаивала она. — Если через десять минут ничего не найдем, повернем назад и вызовем подкрепление. Идет?
Ассад вздохнул:
— Пять минут. Не больше.
Метров через двести Ассад увлек Хелену за раскидистую сосну. Перед ними открылась поляна с лесным озером.
— Там что-то лежит, — прошептала Хелена, указывая вперед.
В нескольких метрах от мостков на ровной береговой линии темнела бесформенная груда. Издалека она напоминала большой, туго набитый мусорный мешок.
Ассад вытянул шею, силясь разглядеть предмет, а затем резко вскинул пистолет:
— Это человек. Должно быть, Эккерт. — Он сделал ей знак следовать за ним: — Спина к спине, Хелена.
—
Они медленно, боком продвигались к лежащему телу. Хелена непрерывно всматривалась в стену леса, ловя малейшие шорохи и движения. Якоб Сольвиг вполне мог затаиться среди деревьев. Он был вооружен, и, пусть напарники и погасили фонари, убийце нужно было обладать феноменальным косоглазием, чтобы промахнуться по таким мишеням, реши он открыть огонь.
— Это не он, — Ассад внезапно замер, и Хелена спиной наткнулась на его спину.
— Что?
Ассад взял ее за плечо, развернул к себе и указал пальцем вниз.
Лежавший перед ними темноволосый мужчина был одет в плотное черное пальто. В бледном лунном свете его кожа отливала серостью, дышал он тяжело и прерывисто. Ассад и Хелена переглянулись. Что за чертовщина здесь стряслась?
— Якоб? — тихо позвал Ассад, но раненый не реагировал. Веки его были полуприкрыты.
— Проверь, как он. Я прикрою, — Ассад развернулся спиной к озеру, держа под прицелом темную опушку.
Хелена опустилась на колени и первым делом быстро похлопала по его карманам. Оружия не нашлось — лишь связка ключей от машины да маленькая черная фарфоровая птичка. Зато левый бок его пальто насквозь пропитался кровью. Хелена прижала пальцы к его шее сзади.
— Пульс есть, но очень слабый, — сообщила она, когда подушечки пальцев наконец уловили едва заметное нитевидное биение. — Тебе нужно бежать к машине и вызывать подмогу. Я побуду с ним.
Ассад на секунду обернулся к ней, после чего снова перевел взгляд на деревья:
— Уходим вместе. Я тебя здесь не оставлю. Где-то рядом бродит вооруженный Эккерт. Мы только что наступили на эти грабли.
Негромкий хрип заставил Хелену посмотреть на раненного. Якоб широко распахнул глаза, переводя взгляд с нее на звездное небо. Из его приоткрытого рта прерывистыми белесыми облачками вырывался пар. Мужчина казался смертельно напуганным.
Хелена поднялась на ноги:
— Мы не можем уйти вдвоем. Ему нужна первая помощь. — Она снова перевела взгляд на Якоба и понизила голос: — В детстве над ним измывались и бросили умирать именно на этом месте. Он не должен умереть один. Не здесь.
Ассад пристально смотрел на нее пару секунд.
— Негоже им всем тут подыхать у нас на руках, — вздохнул он. Он быстро выдернул из брюк кожаный ремень и протянул Хелене: — Попробуй перетянуть рану и остановить кровь. И не включай фонарь, пока я не вернусь. Как только поймаю сигнал, вызову скорую и группу с собаками.
Он растворился в темноте между деревьями. Хелена набила свою вязаную шапку сухой землей, прижала ее к ране на боку Якоба и туго затянула ремень Ассада вокруг этого импровизированного компресса.
Мужчина застонал, но его губы продолжали беззвучно шевелиться. Хелена поняла, что он силится что-то сказать.
— Томми... — прошелестел его сухой, безжизненный голос.
Хелена склонилась ниже, заглядывая ему в глаза.
— Это Томми в тебя выстрелил? — Веки раненого дрогнули, и она поняла, что он пытается кивнуть. — Почему? — Она замерла, вглядываясь в его губы. Спустя пару секунд он выдавил: — Деньги... Мира.
— Ты шантажировал его?
Якоб не ответил; его невидящий взгляд блуждал по небу.
— Он был с Мирой в тот вечер, когда она погибла? — предприняла еще одну попытку Хелена.
Якоб хрипло выдохнул.
— Да, — закашлялся он.
— Это ты убил Конрада Хорстена?
Тонкие губы раненого тронула едва заметная улыбка. Хелена расценила это как знак согласия.
— И ты отвез Оле Хорстена в Ассербо и задушил его?
После долгой паузы веки Якоба медленно прикрылись и снова приоткрылись.
— Коре Берг?
Взгляд Якоба замер. Он смотрел на Хелену сквозь нее, словно сквозь пустоту.
— Ты убил Коре Берга вчера, Якоб? Мы знаем, что они сотворили с тобой в детстве. Здесь, у этого озера. Знаем, в чем участвовал Берг, — Хелена торопилась, едва не путаясь в словах, заставляя себя сохранять самообладание. Но обстоятельства гибели Берга не давали ей покоя с той самой секунды, как было обнаружено его тело. Убийство было совершено на редкость топорно. Спонтанная расправа в порыве ярости, начисто лишенная того тщательного планирования и театрального драматизма, которые отличали инсценированное самоубийство Оле Хорстена, смерть Конрада в Кронборге и диверсии на яхте «Харис» и траулере в Хиртсхальсе.
— Томми... — на последнем выдохе выдавил Якоб.
Хелена мягко положила ладонь ему на грудь и склонилась к самому его лицу:
— Это Томми его убил? За что?
Якоб приоткрыл рот, но издал лишь невнятные звуки. Если бы ситуация не была столь трагичной, Хелена могла бы поклясться, что раненый тихо напевает.
Она посмотрела в сторону темной чащи, где скрылся Ассад. Сколько времени прошло? Минуты четыре? Пять? Серебристый лунный свет, заставлявший гладь озера слабо мерцать, внезапно померк. Хелена подняла голову. Небо затянуло плотными тучами, и тьма удушливым куполом накрыла ее и умирающего мужчину на земле. Вскоре на черную ткань пальто Якоба жемчужным бисером начали оседать капли мелкой мороси.
Раздался тихий хриплый шепот, и Хелена приблизила ухо к его губам. Она поняла: он действительно поет. Ей были знакомы и эти слова, и эта мелодия — когда-то Нанна пела ей эту колыбельную перед сном:
Последние строчки он уже просто прошелестел. Хелена ждала продолжения, но зрачки Якоба начали мелко подергиваться — точно у ребенка, завороженно смотрящего в окно мчащегося поезда.
— Ты очень красиво поешь, — тихо произнесла она.
Слабое подобие улыбки скользнуло по его лицу, и взгляд навсегда застыл.
Хелена подняла глаза к небу, силясь понять, на что был устремлен его последний взор, но там ничего не было. Только мерно накрапывающий дождь.
— Якоб? — Она слегка потрясла его обмякшее тело. Мужчина больше не дышал. Хелена положила ладони ему на грудину и начала делать непрямой массаж сердца.
Хелена потеряла счет времени, когда у кромки леса наконец заметался луч фонаря.
— Машины Эккерта на месте нет. Скорая уже в пути, — запыхавшись, проговорил Ассад и опустился на колени рядом с ней, собираясь сменить ее на массаже сердца.
Хелена мягко перехватила руку напарника и заглянула ему в глаза:
— Им можно уже не торопиться.
Ассад
—
Левой рукой она всё еще прижимала к затылку пакет со льдом.И будь на то воля Ассада, её бы уже сейчас везли на скорой в больницу. Коллеги из полиции Северной Зеландии уже взяли под свой контроль место преступления у Хейбергсминде, но буквально за секунду до того, как захлопнулись двери скорой, поступила ориентировка из Национального координационно-оперативного центра полиции. Камера на Фреденсборгвей зафиксировала машину Томми, двигавшуюся в сторону Хумлебека. В ту же секунду Хелена с использованием цветистой французской брани велела санитарам поберечь свою
К могиле Миры.
Ассад подался вперед, всматриваясь в темноту. По одну сторону дороги высилась церковь Хумлебека, подсвеченная тусклыми прожекторами. «Фиат» Томми Эккерта и впрямь стоял сиротливо брошенным на церковной парковке. Ассад мигнул поворотником и припарковался вплотную к нему. Если Томми и вздумает снова бежать, то точно не на колесах.
Напарники вышли наружу. Ассад огляделся по сторонам. На противоположной стороне Страннвейен в густых зарослях деревьев и кустарника прятались пасторат и старый трактир. Доносившийся сквозь темноту неровный гул выдавал близость моря, бьющегося о берег сразу за оградой погоста. Пошел дождь. Не ливень, но вполне достаточный, чтобы намочить волосы и окончательно размыть видимость — на неосвещенном кладбище, откровенно говоря, нельзя было разглядеть ни черта.
— Двигатель еще теплый, — Ассад прижал ладонь к капоту «Фиата». — Он где-то здесь.
— Идем, — Хелена сунула ему в руку тяжелый фонарь из бардачка и побежала вперед. — Сегодня ведь десятая годовщина смерти Миры, не забыл? — бросила она через плечо.
— Хелена, тебе лучше остаться в машине.
Она пропустила его слова мимо ушей и толкнула узорчатую калитку кладбища.
Ассад поспешил следом:
— Твои мозги сейчас колышутся, как виноградное желе!
—
Сбегая по холмистому склону, Ассад видел, как капли дождя морщат гладь небольшого пруда. Глаза постепенно привыкали к темноте. Он лавировал между оградками, выхватывая лучом имена на плитах: Рагнхильд, Эдит, Оге, Экхардт... Старинные имена на замшелом сером камне. Никакой Миры.
— Ассад! — голос Хелены перекрыл шум дождя, и он резко развернулся.
В темноте заметался луч ее фонаря, а затем застыл, упершись в одну точку. Чуть ниже по склону от одной из могил медленно поднялся человек в оливково-зеленой куртке. Он стоял слегка ссутулившись, сжав кулаки, и завороженно смотрел прямо на свет, точно парализованный фарами олень.
— Томми?!
Оклик Хелены подействовал на него как разряд тока. Мужчина бросился бежать вниз по склону и мгновенно скрылся за плотной стеной тисовых деревьев. Хелена устремилась следом, но притормозила возле могилы, у которой только что сидел политик.
— «Мира Дам. 1989 – 2013. Ангел среди нас», — зачитала она надпись на плите.
— Я попробую перехватить его, — задыхаясь, проговорил подбежавший Ассад. — С этого кладбища не может быть много выходов.
Хелена выпрямилась:
— Я с тобой.
— Да ты с ума сошла?! Топай обратно к машине и вызывай подкрепление!
— Опять отправляешь меня в машину? — глаза Хелены яростно блеснули. — Сам же только что твердил, что нам нельзя разделяться! Кладбище огромное, а я отлично умею...
— Да ты задницу верблюда не найдешь, даже если усядешься задом наперед между его горбами! — Ассад махнул рукой в сторону парковки. — Жди в машине. Следи за выездами на Страннвейен. А я проверю внизу, у воды!
Последние слова он выкрикнул уже на бегу, устремляясь к нижней границе кладбища. Эккерта нигде не было видно, однако калитка в ограде оказалась приоткрытой. За ней крутая тропинка уводила вниз, к шумящему во мраке Эресунну[67]. Дождь заметно припустил; в крохотной гавани, куда Ассад выбежал примерно через сотню метров, темень стояла совершенно непроглядная.
Он снял пистолет с предохранителя и короткими перебежками двинулся между лодочными эллингами. Никаких признаков жизни. Лишь в одном месте — в длинном темно-красном здании амбарного типа — тускло горел свет. На его торце красовалась надпись:
Ассад заглянул внутрь сквозь приоткрытые ворота. Вдоль стен просторного эллинга в хаотичном беспорядке громоздились детали двигателей и ящики с инструментами. Само помещение пустовало; посреди цеха, среди пустых банок из-под краски и передвижных строительных лесов высотой метра под четыре, сиротливо высилась лишь телега, доверху заваленная старой парусиной.
Он уже собирался идти дальше, как вдруг едва уловимое движение над головой заставило его вскинуть глаза. Под самым потолком на четырех стальных тросах была подвешена небольшая парусная яхта. И она покачивалась. Совсем слабо — узкий киль смещался от силы на пару сантиметров туда-сюда, — но Ассаду этого хватило, чтобы мгновенно навести пистолет на корму судна.
— Томми?! — Ассаду пришлось закричать во весь голос, чтобы перекрыть грохот дождя, неистово барабанившего по тонкой алюминиевой крыше эллинга.
Ответа не последовало.
— Это полиция! Спускайся вниз!
Из-за борта яхты показались голова и плечи Томми.
— Убирайся! — истошно завопил он и тут же, сорвавшись на рыдания, добавил: — Я сейчас спрыгну!
Его светлые волосы намокли и облепили череп. Вощеную куртку он снял и теперь лихорадочно возился с тонким металлическим тросом, закрепленным на Т-образной утке[68] у самого планширя.
Голова Томми снова скрылась за бортом. Ассад воспользовался моментом и перебежал под днище судна, просачиваясь в слепую зону Эккерта. За свою службу он повидал немало висельников, и зрелище это никогда не предвещало ничего хорошего. Но если бы Томми действительно твердо решил свести счеты с жизнью, он бы уже давно сделал шаг в пустоту, а не устраивал сцен. Предупреждение о прыжке походило скорее на отчаянный призыв о помощи. Так ведет себя человек, который колеблется в последний миг. К тому же Ассад твердо вознамерился не допустить новых смертей в этом запутанном деле, где грань между жертвами и палачами давно стерлась.
Он огляделся по сторонам. Единственным способом добраться до подвешенного судна были строительные леса. Ассад быстро скинул намокшую куртку и свитер, убрал пистолет в поясную кобуру и бесшумно полез вверх по металлическим перекладинам. В мышцах рук заныло от усталости, когда он наконец подтянулся на верхний ярус лесов. Одним слитным движением он поднялся на ноги и выхватил оружие.
Томми стоял к нему спиной, продолжая возиться с тросом.
— Стоять, полиция! Живо на пол! — крикнул Ассад.
Томми резко обернулся:
— Не подходи! — металлическая петля была затянута на его шее, точно тугой стальной галстук. — Уходи... Немедленно уходи отсюда!
Ассад быстро окинул взглядом стоявшего перед ним мужчины в джинсах и сером свитшоте. Эккерт был бледен как покойник; ни пистолета, ни дубинки при нем видно не было.
— Я сейчас переберусь к тебе на борт, ладно? И мы спокойно поговорим.
— О чем говорить?! — Томми безумно вытаращился на него. — Моя жизнь кончена!
— Ничего она не кончена. Сейчас тебе так кажется, но поверь, выход есть всегда. — Ассад поставил пистолет на предохранитель, аккуратно положил его на настил лесов и поднял пустые ладони: — Ну вот. Теперь мы можем поговорить как люди.
Стальные тросы под потолком натужно заскрипели, когда Ассад перешагнул через бортик яхты. Он бросил быстрый взгляд вверх, мысленно молясь, чтобы подъемные блоки выдержали вес судна, его самого и Томми.
— Присядь, — Ассад указал на банку[69] возле штурвала, но политик не шелохнулся.
— Я потеряю всё, — его нижняя губа мелко задрожала. — За то, что я натворил, меня упрячут за решетку.
Ассад сделал шаг вперед.
— Возможно. Но однажды ты выйдешь на свободу. Жизнь так и устроена, Томми. Все мы совершаем ошибки. Главное — найти в себе силы ответить за них. Попросить прощения, покаяться, искупить вину. И знаешь что? Иногда людей прощают.
Томми зашатался из стороны в сторону, словно находился под действием сильных транквилизаторов.
— Только не это. Такое простить нельзя.
Ассад сократил дистанцию еще на шаг:
— Смерть Миры — не твоя вина. Это была нелепая случайность... ведь так? Ты любил ее.
Голова Томми бессильно упала на грудь. В его позе появилось что-то рабски-покорное; сейчас он походил на приговоренного к казни перед эшафотом. Ассад подошел вплотную. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, он осторожно коснулся плеча политика.
— Я знаю, сейчас мир кажется тебе беспросветно черным. Я сам когда-то стоял на краю этой пропасти. Но поверь мне — со временем станет легче.
Ассад потянул его за собой, собираясь перевести обратно на безопасный настил лесов, но политик словно прирос к палубе. На джинсах Эккерта быстро расплылось темное влажное пятно. И он, и Ассад уставились на струйки жёлтой мочи, которые секунду спустя побежали по белому днищу лодки.
В следующую секунду Томми резко рванулся в сторону. Толчок оказался настолько сильным, что подъемные блоки над головой истошно завыли. Яхта угрожающе закачалась, и политик, оступившись у входа в каюту, потерял баланс.
Ассад мельком заглянул за борт: падение с четырехметровой высоты вряд ли убьет на месте, но тяжелые переломы Эккерту обеспечены, а возиться с калекой у него не было ни времени, ни терпения.
— Кончай глупить, — Ассад нагнулся и мертвой хваткой вцепился в свитшот Томми, но политик извернулся ужом и резко полоснул его рукой.
Ассад ошеломленно уставился на свое левое предплечье. Из перерезанной артерии ритмичными толчками, точно крохотные гейзеры, хлестала алая кровь. Томми с не меньшим изумлением перевел взгляд на собственный кулак, в котором судорожно сжимал разделочный нож для рыбы.
— Прости! — в панике выкрикнул Эккерт, ошалело глядя на то, как кровь Ассада с пугающей скоростью заливает белоснежную палубу кокпита.
Ассад изо всех сил прижал ладонь к ране, пытаясь пережать артерию.
— Всё нормально, я не сержусь, слышишь? Ты на взводе, тебе страшно...
— Прости меня! — Томми стоял на коленях, заведя руки за голову и по-прежнему сжимая нож, отчего узкое лезвие торчало из-за его затылка, точно индейское перо. — Прости, — заклинило его. Он смотрел на Ассада и одновременно сквозь него. — Прости меня, прости меня, прости меня... — монотонно бубнил он, и Ассад понял, что политик молится о прощении уже далеко не перед ним одним.
— Томми, — тихо позвал его Ассад. — Брось нож, давай спускаться. — Он на секунду отпустил рану на левой руке и протянул окровавленную ладонь Эккерту.
Не грохочи ливень по крыше с такой силой, они бы наверняка расслышали глухой металлический треск сдавшего подъемного блока под самым потолком. Но шум воды заглушал всё. Ассад лишь краем глаза уловил, как мимо него пронесся стальной трос, и в то же мгновение палуба ушла у него из-под ног.
Инстинктивно выбросив вперед правую руку, он сумел ухватиться за швартовную утку по левому борту. Оставшиеся три троса пока держали, но корма яхты резко и опасно завалилась на правый борт.
— Я же просил оставить меня в покое! — Томми ухитрился подняться на ноги и теперь балансировал на завалившейся палубе, точно серфер на крутой волне. Ассад висел спиной к нему, отчаянно дрыгая ногами в попытках нащупать хоть какую-то опору.
Эккерт высоко занес руку с разделочным ножом.
Ассад зажмурился, мысленно прощаясь со своими детьми, как вдруг сквозь сплошную стену шума дождевых капель хлыстом ударил крик Хелены:
—
Тело Ассада среагировало быстрее разума. Не разжимая пальцев на утке, он маятником качнулся в сторону. Грохнул выстрел. Ассад вскинул голову и успел увидеть, как кисть руки политика буквально разлетается на куски.
Томми отпрянул, баюкая покалеченную конечность. Не издав ни звука, он тупо уставился на ладонь, начисто лишившуюся большого пальца. Эккерт пошатнулся, словно вот-вот упадет в обморок, сделал несколько неверных шагов назад, окончательно потерял равновесие и рыбкой перелетел через планширь.
Стальной трос натянулся с резким, хлёстким щелчком. Раздались два приглушенных удара после чего эллинг[70] снова заполнил лишь ровный шум падающей воды.
Ассад услышал торопливый стук перекладин — Хелена быстро поднималась по строительным лесам. Еще через секунду она крепко вцепилась в его брючину.
— Ассад! — закричала она. — Живой?!
Она помогла ему нащупать ногой опору — прочный выступ планширя[71], — благодаря чему Ассад сумел оттолкнуться и плашмя рухнуть грудью на деревянный настил лесов.
— Не двигайся, — Хелена притянула к себе его покалеченную руку и с силой вдавила большой палец прямо в рану, пытаясь пережать бьющую фонтаном артерию. Свободной рукой она лихорадочно вытаскивала из кармана мобильный телефон.
Голова у Ассада кружилась всё сильнее, и зрелище внизу явно не способствовало улучшению самочувствия. Там, на тележке среди наваленной парусины, покоилась отрезанная стальным тросом голова Томми Эккерта — точно какое-то гротескное украшение, разложенное на тонкой оберточной бумаге. Широко распахнутые глаза покойного смотрели прямо на Ассада. В их застывшем блеске всё еще читалось немое раскаяние.
— Алло, Роза? — быстро заговорила в трубку Хелена. — Томми Эккерт мертв. Вызывай скорую. И криминалистов. Хумлебекская верфь, Хавневей, сразу за музеем «Луизиана».
Она прислушалась к ответу на том конце провода, кивнула и перевела взгляд на Ассада:
— Да, он цел. Я держу его.
Терье
— Хелена? Не ожидал увидеть тебя сегодня, — Терье поспешно поднялся со своего места и смахнул стопку газет с гостевого стула.
Хелена проигнорировала его приглашающий жест.
— Мне велели явиться сюда в понедельник утром, — ровно произнесла она.
— Ну да, но... — Терье в замешательстве потер руки. — После событий этих выходных никто бы слова не сказал, реши ты взять пару дней отгула. И, добавлю от себя, абсолютно заслуженного.
На ходу он пытался считать ее язык тела. Бегающий взгляд выдавал нервозность, однако прямая осанка и футболка без рукавов говорили о том, что эта женщина готова к бою. Она ритмично перекатывала мобильный телефон из ладони в ладонь, словно мяч для американского футбола, — от этого движения мышцы ее предплечий рельефно перекатывались под кожей, заставив Терье всерьез задуматься о срочном возобновлении членства в Полицейском спортивном обществе.
— Как ты себя чувствуешь? — предпринял он еще одну попытку. — Голова не беспокоит?
— Прекрасно, спасибо. Считаю, у отдела «Q» есть все основания похлопать себя по затылку.
— По плечу, ты хотела сказать?
— Можешь хлопать себя куда угодно, — она подошла к окну. — Жаль только, что Томми Эккерт погиб. Он должен был предстать перед судом.
В ее манере держаться сквозьсила настороженность, напоминавшая Терье о том, что менее сорока восьми часов назад он угрожал ей увольнением.
— Надеюсь, его смерть не вызовет проблем в Кристиансборге? — добавила она.
— Да нет... — Терье мотнул головой в сторону небольшого плоского телевизора на стене, где без звука транслировался канал «TV 2 News». — Тот факт, что голову покойного буквально оторвало от тела, мы надеемся утаить от прессы. Но министр юстиции и председатель партии Эккерта с самого утра поспешили публично от него откреститься. Да и вообще он, скорее всего, всё равно покончил бы с собой. Судя по первым показаниям вдовы Эккерта, у него были серьезные психические расстройства.
Терье обошел стол и сел в кресло. Разговаривать стоя было слишком официально и наводило на мысль о конфронтации. По-хорошему, ему всё еще следовало злиться на упорное нежелание Хелены раскрывать подробности перестрелки в Лионе двенадцатилетней давности. Но момент для разносов и допросов с пристрастием был явно неподходящий — особенно сегодня, когда отдел «Q» мог триумфально занести в свою отчетность сразу пять раскрытых убийств и одно покушение. А если приплюсовать сюда погибших рыбаков из Хиртсхальса, то и вовсе все девять.
Еще в субботу вечером криминалисты обнаружили в багажнике «Фиата» Эккерта пустой револьвер и дубинку-тотеншлегер[72]. На обоих предметах остались четкие отпечатки пальцев политика. Спортивную сумку с пачками нарезанных газет изъяли в лесу у Хейбергсминде; на ее внешней стороне эксперты выявили следы крови и волос. Группа крови совпала с показателями Коре Берга, и хотя официальные заключения судебно-медицинской экспертизы подготовят лишь через пару недель, Терье уже сейчас мог с уверенностью утверждать: Эккерт сперва забил Коре Берга дубинкой, а затем выстрелил в Якоба Гаде.
Мотивы преступлений пока оставались туманными, но куклы из газетной бумаги в спортивной сумке указывали на сорвавшуюся передачу выкупа. Очевидно, Якоб Гаде держал Эккерта на крючке. В машине Якоба криминалисты обнаружили две флешки. На первой содержался черновик пространной разоблачительной статьи о ДТП, произошедшем по вине политика в 2013 году недалеко от Хумлебека. Пьяный Эккерт сидел тогда на пассажирском сиденье, а машиной управляла его любовница, Мира Дам. Девушка получила тяжелейшие травмы, но вместо того, чтобы вызвать спасателей, Томми трусливо сбежал, бросив ее умирать.
Подобные обвинения сложно доказать спустя десять лет, если бы не вторая флешка. На ней криминалисты обнаружили не только подробную видеозапись того, как Эккерт выбирается из искореженного автомобиля и улепетывает прочь, но и фотографию золотисто-коричневого, пропитанного кровью галстука. Кровь на нем, предположительно, принадлежала Мире Дам. Сам галстук лежал в пластиковом пакете в кармане куртки политика. Потребуется ДНК-экспертиза, чтобы подтвердить совпадение крови, но пока первоочередной и самой тяжелой задачей для Терье оставалась сегодняшняя поездка в Хумлебек. Ему предстояло постучать в двери дома местного пастора и рассказать родителям Миры, что на самом деле произошло в ту роковую ночь десять лет назад. Принесет ли эта правда хоть какое-то облегчение безутешным родителям? Терье сомневался. Но для полицейского истина — это единственное, с чем приходится иметь дело. А уж искать во всем этом высший смысл... пускай этим занимается священник.
Хелена откашлялась.
— Перед смертью Якоб сознался мне в убийстве Оле Хорстена и его сына Конрада, но я не успела расспросить его о Линетт Тюкиер. Прошу прощения. — Она впервые за сегодня посмотрела Терье прямо в глаза.
Он примиряюще махнул рукой.
— Ты сделала всё, что могла. К тому же портье из клиники «Харис» уже опознала в Якобе человека, выходившего из аптечного склада больницы. Коллеги из городского управления и отдела по борьбе с оргпреступностью сейчас шерстят район Центрального вокзала и Истедгаде. Если удастся накрыть барыгу, продавшего ему фентанил, дело Линетт Тюкиер можно считать закрытым. Он убрал девушку лишь для того, чтобы побольнее ударить по Коре Бергу. Редкий цинизм, что и говорить.
Хелена согласно кивнула:
— Кстати, об отделе по борьбе с оргпреступностью. Когда я смогу перевестись туда?
Терье изумленно уставился на нее:
— В отдел по борьбе с организованной преступностью?
— Мы договаривались, что для начала я должна освоить специфику и методы работы датской полиции.
Терье заерзал в кресле.
— Но, Хелена... ты ведь прекрасно понимаешь, что ни я, ни другие руководители нашего управления не можем дать добро на твой перевод в отдел по борьбе с оргпреступностью, пока...
— Или в отдел по расследованию преступлений против личности. В твой отдел.
— В мой отдел? Да ты...
— Я хочу войти в следственную группу по делу об убийствах «ТаТо». А если меня нельзя допустить непосредственно к расследованию смертей, я готова заняться ниточками, ведущими к отмыванию денег.
Терье молча разглядывал Хелену, стоявшую перед ним со скрещенными на груди руками. Женщина она далеко не глупая — последние дни наглядно это продемонстрировали, — так что либо у нее разыгралась мания величия, либо она вела какую-то свою хитрую игру, правил которой он не понимал. Как бы то ни было, ее требования выходили за любые рамки разумного.
— По-моему, на днях я выразился предельно ясно, Хелена. Оружие, фигурирующее в деле «ТаТо», напрямую связано с преступлением, совершенным против тебя в 2011 году. И пока характер этой связи остается туманным, я тебя на пушечный выстрел не подпущу к своему расследованию.
Он снова поднялся из-за стола. Терье надеялся избежать этого разговора, но уступать в столь принципиальных вопросах он не собирался.
Пальцы Хелены судорожно сжались в кулаки.
— То есть ты по-прежнему настаиваешь, что я не могу полноценно работать в копенгагенской полиции лишь потому, что двенадцать лет назад в меня стреляли? — спросила она.
— Вовсе нет, — Терье на секунду замолчал. Из всех кандидатов, которых он отправлял на стажировку в отдел «Q», Хелена оказалась единственной, кто продержался там дольше недели. К тому же она внесла столь весомый вклад в статистику раскрываемости отдела, что любые споры о целесообразности существования отдела поутихли сами собой. Даже вечно урезающий бюджеты шеф полиции притих и шелковым тоном выражал одобрение. Вчера вечером Терье получил официальное письмо, в котором сообщалось, что проводимая отделом «Q» «проверка качества незавершенных расследований прошлых лет» заслужила высокую оценку в Министерстве юстиции, а потому отдел может беспрепятственно продолжать свою деятельность. По крайней мере, до следующего согласования годового бюджета.
— Но ты должна быть со мной предельно честна. Расскажи мне прямо сейчас: что тебе известно об этом оружии?
Хелена тяжело вздохнула и на несколько секунд задумалась.
— Ровным счетом ничего нового, — наконец тихо произнесла она. — 2011 год. Я была еще совсем молодой. В тот вечер у меня был выходной. Стемнело. У меня в машине работала рация — дурная привычка. Прошло сообщение о дерзком вооруженном налете на виллу какой-то состоятельной семьи. Нападавшие действовали с особой жестокостью. Скрываясь с места преступления, налетчики силой увезли с собой тринадцатилетнего сына хозяев дома... — Хелена сделала короткую паузу. — Разыскиваемый минивэн, черный «Пежо-Эксперт», промчался мимо меня буквально через минуту. Я бросилась в погоню. Машина похитителей притормозила у обочины на темном проселке за чертой города. Водитель вышел из кабины и открыл по мне огонь. Я выскочила из салона и...
Она умолкла. Весь этот сухой, прерывистый рассказ велся странным монотонным голосом. Способ психологической самозащиты, догадался Терье: дистанцироваться от собственных воспоминаний, сделать их подчеркнуто безличными, чтобы заново не переживать тот кошмар.
— Я уже лежала на земле, когда он выстрелил еще раз, — тихо закончила она. — Вот и всё.
— Это звучит ужасно, но здесь нечего стыдиться, совсем наоборот, — Терье с трудом подавил чисто отцовский порыв встать из-за стола и обнять Хелену. Ее плечи поникли, голова была низко опущена.
— Нет, есть чего, — ее голос пресекся.
— Но почему? Ты проявила невероятное мужество и решимость. Поставила служебный долг и жизнь чужого ребенка выше собственной безопасности. Почему тебе за это стыдно?
Она молчала. Терье не стал настаивать на ответе, давая повисшей паузе сделать свое дело, и терпеливо ждал, когда тишина сделается невыносимой для кого-то из них.
— Потому что... — наконец выдавила она. — Потому что в моей машине ехала моя дочь. Жюльетт. Она была на заднем сиденье.
Терье потрясенно вскинул голову:
— Твоя дочь?
— Моя четырехлетняя дочка. Жужу.
Терье потребовалось всё его мужество, чтобы задать следующий вопрос:
— И ты... потеряла ее?
Хелена вскинула голову и посмотрела ему прямо в глаза.
— Да, — ответила она и снова уставилась в пол. — Мы лежали на асфальте перед радиатором, ослепленные светом фар, когда раздались выстрелы. Я пыталась закрыть ее собой... Лица нападавшего я так и не разглядела. Только черный силуэт и облачка пара от его дыхания на морозном воздухе. Он скрылся, его личность так и не установили.
— Хелена... — Терье не представлял, что говорить после такого признания. — Мне невыразимо, искренне жаль.
Она подняла голову:
— Но ты ведь понимаешь, что я больше всего на свете — сильнее, чем кто бы то ни было, Терье, — хочу найти эту тварь. Сгноить его за решеткой... — она снова осеклась.
— Пистолет так и не нашли? — осторожно спросил Терье.
Хелена покакала головой.
— Знаю только, что это был автоматический пистолет. Я определила по звуку.
— По звуку? Ты смогла определить модель на слух?
Она горько усмехнулась:
— Трехкратная чемпионка Франции по пулевой стрельбе среди юниоров. Победительница национального первенства среди сотрудников французской полиции 2006 года.
Терье задумался.
— А уличные камеры в Брёнсхёй? Что это за история?
Едва заметная улыбка Хелены мгновенно испарилась.
— Откуда ты об этом знаешь?
Терье пожал плечами:
— Роза обмолвилась...
— Роза, ну конечно... — Хелена устало вздохнула. — Несколько месяцев назад мне пришло электронное письмо, отправленное с IP-адреса на Фредерикссуннсвей здесь, в Копенгагене. Мне стало любопытно, и я съездила проверить адрес. Но не нашла там ничего, кроме хомяка и парочки волнистых попугайчиков.
— Хомяка?
— Вроде крысы, только...
— Да-да, я прекрасно знаю, как выглядит хомяк. Письмо содержало угрозы?
Хелена пожала плечами:
— Обычная глупость. Ничего важного.
— М-да, — Терье соединил кончики пальцев домиком. У него было стойкое ощущение, что Хелена что-то недоговаривает. И вряд ли из намерения солгать — дело было в ее невербальных реакциях, в сквозившем беспокойстве. Она казалась напуганной. А на напуганных людей давить бессмысленно.
— Но к делу «ТаТо» я тебя всё равно не подпущу, — твердо произнес он. — Ни к финансовым махинациям, ни к убийствам. Это исключено — ты слишком лично вовлечена в эту историю. Налицо конфликт интересов. Если расследование дойдет до суда, у нас возникнут серьезные юридические проблемы, так что...
Она посмотрела на него с недоумением:
— И что с того? Моё личное дело безупречно. У меня блестящие характеристики из Лиона как от начальства, так и от коллег. За плечами пятнадцать лет безупречной службы в следственном отделе. И ты хочешь сказать, что этот опыт здесь бесполезен?
— Конечно же, твои навыки и опыт нам необходимы, — Терье развел руками и попытался обезоруживающе улыбнуться. — И я считаю, что они принесут максимальную пользу отделу «Q».
Хелена возмущенно уставилась на него:
— Да не хочу я работать в вашем отделе «Q»! — она бессильно опустила руки вдоль туловища и, казалось, вот-вот в ярости топнет ногой.
— Почему? Более надежного и преданного напарника, чем Ассад, тебе не сыскать во всей Дании. Ты спасла ему жизнь, Хелена. Он за тебя на край света пойдет, это я тебе гарантирую, — Терье набрал в грудь воздуха, готовясь произнести слова, которые никогда не думал сказать вслух: — Даже Карл Мёрк считает, что ты — идеальная кандидатура в команду к Розе и Ассаду. А он редко ошибается, — поспешно добавил Терье: — По крайней мере, во всем, что касается его отдела.
— Значит, передо мной выбор: отдел «Q» или увольнение?
Терье сцепил пальцы перед собой:
— Хелена, признаю: в свете того, что ты мне сейчас рассказала, позавчера я обошелся с тобой излишне сурово. Мне жаль. Но отдел «Q» — это максимум того, что я могу тебе предложить на сегодняшний день. И согласись, это не самый худший вариант.
Хелена буравила его взглядом пять долгих секунд, после чего резко распахнула дверь кабинета:
— То есть ты предлагаешь мне гнить в подвале с этими двумя... этими двумя
Она резко развернулась на каблуках и нос к носу столкнулась с Розой. Секретарь Спецотдела стояла прямо в коридоре с выражением лица, способным прожечь насквозь шкалу любого pH-метра.
— Рада сообщить, что очень скоро ты избавишься от общества этой дряни, — ядовито процедила Роза, делая шаг назад и пропуская Хелену.
— У тебя найдется пара минут? — в голосе Розы зазвучали непривычно хрупкие, ломкие нотки, которых Терье никогда прежде не слышал.
Хелена скрылась в коридоре. Роза вошла в кабинет, плотно закрыла за собой дверь и демонстративно повернула ключ в замке.
На ее лице, как с нарастающей тревогой отметил Терье, застыло совершенно незнакомое ему выражение.
— Разговор конфиденциальный, — отрезала она.
Карл
Вежливый врач только-только указал Карлу на палату Ассада, как дверь распахнулась и оттуда пулей вылетела Марва с охапкой жирных пластиковых контейнеров из-под еды. Следом, почти вытолкнутые в коридор мощной волной арабской ругани и проклятий, поспешили сын Альфи и дочери Нелла и Рония. Из всего этого потока слов Карл понял лишь одно: Ассад сейчас в крайнем раздражении.
— Что стряслось? — шепотом спросил Карл у Неллы.
— Я нашла новую работу, — улыбнулась она и добавила: — Удачи тебе, Карл. Он сегодня злой как свирепый верблюд. — С этими словами она обошла его и направилась к лифтам.
Когда Карл вошел, Ассад полулежал в постели. На нем была больничная рубашка, а левое предплечье было туго замотано марлевым бинтом. В палате стойко пахло какими-то экзотическими специями.
— Надо же, девчонки твои — вылитый ты, — улыбнулся Карл, пытаясь немного разрядить обстановку. — Можешь ими гор...
Ассад театрально закатил глаза под самый лоб:
— Да, гордиться! Но доволен ли я? Нет, Карл, недоволен! Эти дети! Они никогда в жизни не слушают своего отца!
Карл ободряюще похлопал друга по плечу:
— Давай разберемся... Ты злишься просто из-за того, что Нелла нашла работу?
— Не просто какую-то скучную обычную работу, Карл! Она устроилась в Службу военной разведки! Она же подпалит свой зад с обоих концов свечи! — Ассад шумно выдохнул. — Как в военной разведке вообще ухитрились выдать Нелле допуск к секретной информации — уму непостижимо! С ее-то прошлым. И моим! Да у них там все датчики должны были красным замигать, стоило ее имени на столе появиться!
— Прошлое осталось в прошлом, Ассад. Смотри вперед. Оглядываться назад — это теперь моя забота. Держи! Может, это поднимет тебе настроение. — Карл протянул ему экземпляр книги «Убийцы фазанов». Ассад принял подарок едва ли не с благоговением.
— Твоя книга? — Ассад пробежал глазами аннотацию на обложке, и первая за весь день улыбка коснулась его губ под густой щетиной. — Да уж, знатные дела мы с тобой распутывали. — Он ненадолго замолчал. — Но я понимаю, Карл, что как прежде уже не будет. — Он мягко вскинул руку, прося Карла не возражать. — И это нормально. Главное — чтобы мы по-прежнему иногда собирались вместе. Ты, я, Роза и Гордон.
— Само собой. К тому же Гордон ведь тоже закрыл свое дело? Настоящий триумф для совсем еще зеленого комиссара — раскрыть четырехкратное убийство.
— Да, он звонил сегодня утром. Эксперты почистили видеозапись с обращением моториста к жене шкипера, и теперь нет никаких сомнений, что на заднем плане на судно поднимается именно Якоб Гаде. Этот рыбак вздохнул с огромным облегчением, когда узнал об этом, — сказал Ассад.
— А тайна его жены — она ушла на дно со всеми потрохами?
— С какими потрохами?
— Забудь. Что там с врачом, Коре Бергом?
Ассад откинул одеяло и принялся натягивать брюки.
— Похоже, он был уже мертв, когда я получил то СМС с текстом «не могу сейчас говорить» в пятницу вечером. Эккерт мог отправить его с телефона Берга, чтобы выиграть время. Дактилоскопия, глядишь, прояснит этот момент.
С некоторым трудом стянув больничную рубашку, он натянул футболку.
— Мы могли бы спасти и врача, и Конрада, — вздохнул Ассад, левой рукой приглаживая свои негустые кудряшки. — Да и Томми тоже...
— Томми Эккерт давно всё для себя решил, Ассад. Ты сделал всё, что было в твоих силах, чтобы уберечь его от этого шага.
— Да ну? Но ведь домой парень вернулся в двух частях, Карл, — он грустно покачал головой. — Мне там, на яхте, его даже жалко стало.
— На счету Томми два убийства Ассад. Не забывай об этом.
— И всё же... А Якоб? Помнишь, я говорил, что его голос звучит как голос палача?
— Да.
— Но ведь он был всего лишь ребенком, когда вся эта каша заварилась. Все они были обычными детьми. Маленькими мальчиками.
Карл присел на край кровати.
— Все убийцы когда-то были маленькими мальчиками, Ассад. Но не все маленькие мальчики становятся убийцами. Наша жизнь — это сумма наших собственных решений. Якоб и Томми сами выбрали не ту дорогу. И твоей вины в этом нет.
Ассад глубоко вздохнул, да так шумно, словно на мгновение высосал из палаты весь кислород.
— Наверное, ты прав, Карл, — наконец согласился он, забирая с тумбочки очки для чтения и новенькую книгу. — Пора отсюда выметаться.
— Прямо сейчас? А как же отдых?
Ассад упрямо покачал головой:
— Терье говорит, Хелена не горит желанием оставаться в отделе «Q». Надо попробовать ее переубедить. Даже если Роза не слишком ее жалует.
Карл с улыбкой поднялся и, выходя из палаты, приобнял Ассада за плечи.
— Вот и отлично. Спросишь меня — Хелена создана для вашего спецотдела «Q». А Роза со временем оттает. Всё-таки Хелена спасла тебе жизнь, а подобные вещи способны растопить любое полицейское сердце, даже Розино.
Ассад пожал плечами:
— Роза ворчит, что у Хелены слишком много секретов.
— Знаешь, вовсе не обязательно знать о человеке всю подноготную, чтобы ему доверять, — рассудил Карл. — Что я сам знал о тебе, когда ты только пришел в подвал? Или о Розе?
Двери лифта плавно закрылись.
— Тут ты прав, Карл. Наша Роза и сама полна нераскрытых тайн. Да и все мы, если честно.
Хелена
Хелена вздрогнула, когда в дверь ее мансарды негромко постучали. Тихо выругавшись сквозь зубы, она крикнула:
— Минутку!
— Это всего лишь я, — донесся с лестницы голос Нанны.
— Две секунды! — Хелена легким движением проверила, надежно ли сидят оба «Смита и Вессона» в магнитных креплениях, задвинула фальшпанель потайной ниши в шкафу и приставила вплотную упакованную коробку. Это был один из ранних подарков на день рождения, завернутый в бумагу с блестящими единорогами, купленный когда-то к шестилетию Жужу.
Она отступила на пару шагов, оценивая работу. Каркас стеллажа был готов, оставалось лишь закрепить несколько декоративных планок и навесить две старые дверцы из тикового дерева. На каждой полке лежало по упакованному подарку — всего двенадцать коробок, по одной на каждый день рождения, прошедший с тех пор. Хелена наклонилась и смахнула тонкий слой древесной пыли с полки, где стоял подарок с единорогами.
Нужно было точно знать о существовании тайника, чтобы заметить разницу глубины в несколько сантиметров между этой полкой и соседними. Оружейная ниша уходила глубоко в стену за стеллажом, и Хелена очень переживала, поместятся ли туда пистолеты. Это оружие она привезла в Данию на машине, миновав два пограничных контроля; к счастью, на границе дежурили дружелюбные коллеги, которые, завидев ее служебное удостоверение, лишь весело перекидывались с ней парой слов. С самого ее приезда в Копенгаген пистолеты покоились под двойным дном ящика с инструментами в подвале. Давно пора было их почистить, смазать, зарядить и перепрятать поближе к кровати.
Снова постучали — на этот раз настойчиво. Хелена распахнула дверь.
—
— Что случилось? — Нанна вошла в комнату, нащупывая руку Хелены. — У меня для тебя кое-что есть. — Она помедлила, слегка принюхиваясь к воздуху: — М-м-м... Пахнет деревом. Стеллаж готов?
— Почти.
— Дай потрогать.
Хелена подвела Нанну к стеллажу, чтобы та могла провести пальцами по идеально отполированному дереву. Ладонь слепой женщины наткнулась на одну упакованную коробку, затем на другую.
— Подарки... Неужели это?..
— Они все здесь, да. По одному на каждый прошедший год.
Нанна тихонько кивнула:
— Это ведь завтра, да? Ее день рождения?
— Да.
— Подумать только... Ей исполнилось бы шестнадцать. — На мгновение Нанна замолчала, а затем повернула лицо к Хелене, устремив на нее свои незрячие глаза: — Ты приняла решение? Останешься в отделе «Q»?
Хелена покачала головой:
— Пока нет.
— М-да, — Нанна почесала кончик носа краем конверта, который держала в руке. — Ты же знаешь мою позицию, chérie (дорогая). Что случилось, то случилось. Тебе нужно смотреть вперёд и хвататься за любые возможности, которые представляются. Хотя бы ради неё.
Хелена промолчала, бережно поправляя одну из коробок на полке. Пазл, купленный в 2016 году. Интересно, любят ли десятилетние дети складывать пазлы? А шестнадцатилетние? Она не имела ни малейшего представления. В памяти Хелены Жюльетт навсегда застыла во времени. Четырехлетняя малышка в детском автокресле. Пухлощекое личико, светящееся абсолютным доверием к этому миру.
— Тут тебе письмо пришло. Судя по всему, шло очень долго. Рафаэль переслал его из Франции.
— Рафаэль? Из Рийё-ла-Пап? — Хелена как раз разложила складной метр, собираясь отмерить планки под косой срез, и от неожиданности едва его не выронила. — Рафаэль же, черт бы его побрал, прекрасно знает, что ему строжайше запрещено что-либо мне пересылать!
— Должно быть, он посчитал, что это действительно важно, — голос Нанны мелко задрожал, и Хелене мгновенно передалась ее тревога.
— Что там? Бумаги по наследству отца?
— Я... я случайно вскрыла конверт. Прости. Письмо написано от руки, а мой телефон не распознает рукописный текст.
Обычно Нанна разбиралась со входящей почтой и покупками с помощью мобильного приложения, переводящего печатный текст в аудиоформат.
Хелена взяла конверт. Незнакомый почерк ни о чем ей не говорил. На нежно-розовой бумаге аккуратными, выверенными буквами был выведен текст — ровный, слегка безликий школьный почерк, словно отправитель очень старался писать красиво.
— Что там написано? — Нанна подошла вплотную к Хелене.
В ту же секунду у Хелены подкосились ноги. Листок бумаги выскользнул из ее ослабевших пальцев, плавно покачался в воздухе и опустился на усыпанный древесной пылью пол.
На нежно-розовом листе по-французски было выведено:
Прежде всего — огромная благодарность тебе, Юсси, за то, что выбрал именно нас, чтобы вместе с тобой повести отдел «Q» в новом направлении. Мы приняли эту задачу со смирением, гордостью и легким трепетом, и для нас было великой радостью ощущать твое доверие, энтузиазм и поддержку на протяжении всего пути.
Также выражаем искреннюю признательность Элизабет Алефельдт-Лаурвиг за твою самоотдачу и за незаменимый, глубокий контроль над материалом первых десяти томов серии об отделе «Q». Спасибо Хеннингу Куре за профессиональную первичную вычитку и ценные замечания, а также нашему редактору Андерсу Вильгельму Кнудсену — за твою невероятную зоркость к деталям и за то, что ты всегда на связи.
В ходе работы над этой книгой своими профессиональными знаниями с нами поделились многие специалисты.
Огромное спасибо Йенсу Мёллеру Йенсену за тщательное прочтение рукописи, а также за консультации по полицейской работе и оружию. Томасу Меедому, Кристиану Бертельсену и Аллану Юулу Лаугесену — за ответы на самые разные вопросы о службе в полиции. Бенту Исагеру-Нильсену — за подробный разбор структуры, руководства и стратегии в полицейских рядах. Бенту Хютхольму Йенсену — за его экспертные знания в области криминалистики; Мартину Виттрупу Энггору — за детальное описание рабочих процессов полиции, терминологии и анализа ДНК. Джону Йенсену — за информацию о методах розыска преступников, и Йенсу Виссингу Якобсену — за то, что поделился знаниями об оружии и взрывчатых веществах.
Также благодарим Яна Шётта-Петерсена за юридическую экспертизу и вычитку, а также Хенриетту Андерсен — за помощь в разборе запутанных правил наследственного права и регистрации прав собственности.
Спасибо Альфреду Фискеру Хансену за подробное описание тралового лова и Клаусу Лерхёю-Клоппенборгу — за погружение в морское дело. Спасибо Филиппу Фаберу за его музыкальный опыт и рассказы о жизни в хоре мальчиков; Аску Рострупу — за ценные сведения о политической сфере; Майклу Лунду — за помощь в разработке сценариев отмывания денег; Клаусу Биркелюнгу — за консультации по финансовым потокам, а также Флеммингу Стену Педерсену и Мартину Мадсену — за предоставленную информацию о системе здравоохранения.
Спасибо Катрине Вибе Йенсен за разъяснение медицинских терминов, тяжелых травм и действия опиоидов; Хансу Петтеру Хоугену — за помощь с судебно-медицинскими тонкостями; Ирене Брейм Мюллер — за помощь в изучении ядов и фентанила, а также Тее Сейр — за раскрытие тайн человеческого голоса и анатомии гортани.
Благодарим Ибен Альбинус за содержательные разговоры о драматургии и постоянную поддержку. И огромное спасибо Аллану Сёренсену, Якубу Али и Стюарту Херитейджу за квалифицированную помощь в языковых вопросах.
Особая благодарность Лене Юул и Шарлотте Вейсс за то, что верили в нас с самого начала, а также всем сотрудникам издательства «Politikens Forlag» и литературного агентства «Politiken Literary Agency» за ваш неустанный труд, профессионализм и неизменно прекрасное настроение.
И последнее, но не менее важное:
Лине: Спасибо моим родителям и близким друзьям — вы действительно умеете хранить секреты. И спасибо тем, кто дарит мне счастье, — Вигге и Бьёрну.
Стине: Спасибо моей огромной любви и вечной опоре Симону, а также нашим замечательным детям Софи и Матиасу — я невероятно вами горжусь. Спасибо всей моей большой семье и широкому кругу друзей, которых мы называем нашей семьёй, выбранной самими. Вы для меня — всё.
Юсси: Спасибо моему сыну и невестке, Кесу и Сандре, и, конечно же, моей замечательной жене Ханне.
Мертвые души не поют
Copyright © Jussi Adler-Olsen, Line Holm & Stine Bolther og JP/Politikens Hus A/S, 2025 Оформление обложки: Кеннет Шульц Иллюстрации на обложке: Pexel / Cottonbro Studio 1-е электронное издание, 2025 ISBN: 978-87-400-0564-6
Издательство «Politikens Forlag» Ратушная площадь (Rådhuspladsen), 37 1785 Копенгаген V Тел.: 33 47 07 07 politikensforlag.dk
Старейший и наиболее известный цирк Дании, основан в 1887 году семьёй Бенневайс. Проработал непрерывно 130 лет — до закрытия в 2016 году. Долгое время был символом датской цирковой культуры.
Небольшой остров в проливе Каттегат между Ютландией и Зеландией, известный сельскохозяйственными ярмарками, конкурсами кулинарии и активным использованием возобновляемой энергии. Неоднократно занимал первое место в датских рейтингах «лучшего места для жизни»
Кай»
Крупнейшая тюрьма Дании, расположенная в районе Вестербро в Копенгагене. Построена в 1895 году. Содержит как подследственных, так и осуждённых. В событиях предыдущих книг серии Карл Мёрк был помещён туда под стражу.
Район в западном Копенгагене, где в 2020 году открылось новое современное здание штаб-квартиры полиции Копенгагена.
Крупнейший конгрессно-выставочный центр Скандинавии, расположенный на юге Копенгагена. В 2009 году стал площадкой Конференции ООН по климату (COP15). Вмещает тысячи участников и нередко используется для масштабных культурных и корпоративных мероприятий.
Датский таблоид (издавался до 2017 года), специализировавшийся на скандалах и сплетнях о знаменитостях. Был широко известен сенсационностью публикаций и пренебрежением к верификации источников.
Эстербро («Восточный мост») — многонациональный жилой район с кафе и парками.
Скоростная трасса, соединяющая Копенгаген с Хельсингёром вдоль северного побережья острова Зеландия. Одна из наиболее загруженных дорог Дании.
Дворцово-правительственный комплекс в центре Копенгагена на острове Слотсхольмен. Место заседания Фолькетинга (парламента), Верховного суда и ряда правительственных учреждений. Нередко используется как синоним самого парламента.
Один из романов серии Юсси Адлер-Ольсена об Отделе Q (2012). Расследуются незаконные опыты над пациентами психиатрических больниц в 1960-х годах. В данной книге Роза обращается к архивным материалам этого дела.
Датский король (1249–1286). Убит в ночь на 22 ноября 1286 года в Финнехеведе — одно из величайших нераскрытых убийств в истории Дании. Под подозрением оказалась часть знати; дело до сих пор окружено историческими домыслами.
Крупнейшее внутреннее озеро острова Зеландия (площадь 9,4 км²), расположенное в 20 км к северо-западу от Копенгагена. Популярное место отдыха и яхтинга.
Психиатрический и криминологический термин: убийство одного или нескольких человек (как правило, близких родственников) с немедленным последующим самоубийством. Нередко мотивируется ложным состраданием — нежеланием оставлять беззащитного члена семьи в живых после собственной смерти. Юридически квалифицируется как убийство.
Портовый город на севере Ютландии. Важный узел паромного сообщения с Норвегией, Исландией и Фарерскими островами.
Кристофер Эрнст Фридрих Вейсе
Скандинавская сеть продовольственных дискаунтеров, основанная в Норвегии в 1979 году. Одна из крупнейших торговых сетей Дании; магазины сети узнаваемы по красно-белой вывеске и ценовой политике.
Пластичное взрывчатое вещество на основе RDX (гексогена) или PETN (тэна). Внешне напоминает пластилин — отсюда и название. Широко известно под торговыми марками C-4 (США) и Semtex (Чехия). Химически стабильно при хранении и нечувствительно к случайным ударам; детонирует только при совместном воздействии электрического взрывателя и детонатора.
Датское разговорное название норовируса (norovirus) — высококонтагиозной кишечной инфекции. Прозвище закрепилось после крупной вспышки в Роскилле. Симптомы — рвота и диарея — начинаются резко и проходят за 1–2 дня.
Национальная жандармерия Франции — военизированная полицейская структура численностью около 100 000 человек. Наряду с Национальной полицией составляет основу правоохранительной системы страны; отвечает преимущественно за охрану порядка в сельской местности и малых городах.
Хафез аль-Асад (1930–2000) — президент Сирии с 1971 по 2000 год, установивший в стране жёсткий авторитарный режим. Отец Башара аль-Асада.
Государственный праздник Дании, отмечаемый 5 июня. Приурочен к дню подписания первой датской конституции в 1849 году, установившей конституционную монархию. Сопровождается политическими митингами и народными гуляниями.
«Дегн» (da. degn) — исторически: дьячок, пономарь; в современном датском обиходе — синоним занудного, педантичного человека, лишённого обаяния. Прозвище является игрой слов: «нудный пономарь» — образ неспособного удивить служащего, строго блюдущего устав.
лекарственные препараты, снижающие кислотность желудочного сока (применяются для быстрого облегчения изжоги и боли в желудке).
Вестербро (буквально «Западный мост») — исторически рабочий район, сегодня модный и джентрифицированный.
Морской пролив шириной 16–24 км, разделяющий датские острова Зеландию и Фюн. В 1998 году через него был открыт мост Большой Бельт — один из длиннейших мостов Европы.
Е45 — главная автомагистраль полуострова Ютландия, протяжённостью около 550 км. Проходит с севера на юг: от Фредериксхавна на побережье Скагеррака до немецкой границы у Фрёслева. Одна из важнейших транспортных артерий Скандинавии.
Способ музыкального исполнения, при котором каждый звук чётко отделяется от последующего короткой паузой. Противоположность легато (связного исполнения). В вокале стаккато используется при распевке для отработки чёткости артикуляции.
Va, pensiero («Лети, мысль») — знаменитый хор из третьего акта оперы Джузеппе Верди «Набукко» (1842). Также известен как «Хор еврейских рабов». Текст, написанный Темистокле Солерой по мотивам 137-го псалма, повествует о тоске пленников по утраченной родине. В XIX веке эта музыка стала неофициальным гимном итальянского движения за объединение страны (Рисорджименто), поскольку итальянцы видели в судьбе библейских изгнанников параллель с собственным положением под австрийским владычеством.
Регулярное мелкое колебание высоты или силы звука в вокальном или инструментальном исполнении. Придаёт голосу теплоту и выразительность; один из главных признаков профессиональной вокальной техники.
Датский остров в Балтийском море, расположенный в 200 км к востоку от полуострова Ютландия.
латинское название духовного песнопения В. А. Моцарта; переводится как «Хвалите Господа»
Текстовая основа музыкально-сценических произведений: опер, ораторий, мюзиклов. Содержит слова всех арий, речитативов и хоров. Название происходит от небольших книжечек, которые выдавались зрителям в театрах для слежения за текстом.
Самый высокий тип певческого голоса. В хоре мальчиков сопрано — голос ребёнка до мутации (ломки); он отличается чистотой, светлостью тембра и способностью брать очень высокие ноты. После мутации голос перестраивается на более низкий регистр.
Город в Северной Зеландии, примерно в 35 км от Копенгагена. Известен прежде всего замком Фредериксборг — одним из крупнейших ренессансных дворцов Скандинавии, ныне ставшим Национальным историческим музеем.
Небольшой рыбацкий городок на северной оконечности острова Борнхольм. Известен гранитными скалами, копчёной рыбой и ежегодным политическим фестивалем «Возрождение» (Folkemødet), куда съезжаются все ведущие датские политики.
Престижный пригород к северу от Копенгагена, традиционно населённый состоятельными семьями, врачами и юристами. Символ датской буржуазии, синоним привилегированного воспитания — именно поэтому упоминание родителей-кардиологов из Хеллерупе мгновенно обрисовывает социальный облик Берга.
(1913–2012) Выдающийся датский судовладелец и предприниматель, возглавлявший международный транспортный конгломерат A.P. Møller – Mærsk. Один из богатейших людей Дании и крупнейший меценат страны. Имя стало нарицательным для обозначения вершины датского делового мира.
Лучано Паваротти (1935–2007) — итальянский оперный певец-тенор, один из самых прославленных вокалистов XX века. Обладал непревзойдённой красотой голоса и блестящей верхней октавой. Вместе с Пласидо Доминго и Хосе Каррерасом составлял легендарное трио «Три тенора».
Пригород Орхуса (второго по величине города Дании), где расположен Стрельбище полиции Дании и ряд криминалистических подразделений.
Культовый датский телесериал (1978–1982), рассказывающий о жизни провинциального городка Коронсборг с 1929 по 1947 год. Один из самых любимых проектов датского телевидения всех времён; нередко используется учителями как наглядное пособие по истории страны.
опозорил
Кронборг — ренессансный замок в городе Хельсингёр, внесённый в список Всемирного наследия ЮНЕСКО в 2000 году. Всемирно известен как прообраз замка Эльсинор в трагедии Шекспира «Гамлет». Именно здесь по сюжету романа даёт концерт хор мальчиков школы Лаврентия.
Знаменитый средневековый базар в Каире, одно из крупнейших торговых пространств Ближнего Востока. Основан в XIV веке, сегодня насчитывает тысячи лавок с пряностями, тканями, ювелирными украшениями и сувенирами.
Город в Северной Зеландии (Дания), известный прежде всего одноимённым дворцом XVIII века — одной из официальных резиденций датской королевской семьи. Расположен в живописной местности близ озера Эсром и Хельсингёра.
(дат.
Молодой иностранец (чаще девушка), проживающий в принимающей семье и помогающий по хозяйству или с детьми в обмен на жильё, питание и небольшое карманное вознаграждение. Распространённая в Западной Европе форма культурного обмена; статус о-пэр не приравнивается к трудовому договору.
Один из самых известных музеев современного искусства в мире, расположенный в городе Хумлебек на берегу пролива Эресунн в 35 км севернее Копенгагена. Основан в 1958 году; знаменит своей коллекцией, а также уникальным архитектурным решением, органично вписывающим здания музея в прибрежный ландшафт.
Нестабильное первичное взрывчатое вещество, которое синтезируется из доступных бытовых компонентов. Прозвано «Матерью Сатаны» из-за крайне высокой чувствительности к удару, трению и теплу. Широко применялось террористами в резонансных терактах в Европе в 2000–2010-е годы (Лондон 2005, Париж 2015, Брюссель 2016).
Шприц-ручка (инъектор-ручка) — это портативное медицинское устройство для удобного и безболезненного самостоятельного введения лекарств подкожно. Внешне устройство напоминает обычную пишущую ручку, внутри которой находится картридж с жидким препаратом, а дозировка выбирается с помощью поворотного селектора на конце. Перед инъекцией на нее надевается тонкая одноразовая микроигла.
Спиннинг (или сайклинг) — высокоинтенсивная групповая тренировка на специальных велотренажёрах под музыку.
международная социальная сеть для поиска работы, подбора персонала и установления деловых контактов.
онлайн-платформа и база данных для поиска контактной информации (электронных адресов и телефонов) специалистов и компаний
Финская платформа доставки еды и товаров, основанная в Хельсинки в 2014 году. Активно работает в Дании и других европейских странах; курьеры «Вольт» узнаваемы по синим сумкам-термосам. В 2021 году компанию приобрела американская DoorDash.
Германо-швейцарский производитель огнестрельного оружия, основанный в 1853 году. Пистолеты SIG Sauer широко используются армиями, полицейскими службами и спецподразделениями по всему миру; ряд моделей занимает лидирующие позиции по надёжности и точности.
Фредерик Шопен (1810–1849) — польский композитор и пианист, создавший жанр фортепианного ноктюрна. Ноктюрн № 20 до-диез минор (1830) — одно из самых лирических и скорбных его произведений; оно не публиковалось при жизни автора и получило широкую известность лишь в XX веке.
Нацистский трудовой концентрационный лагерь, действовавший с 1942 по 1945 год на окраине Кракова (Польша). Известен жестокостью коменданта Амона Гёта; в лагере погибли тысячи евреев и поляков. Судьба части узников описана в романе Томаса Кенилли и фильме Спилберга «Список Шиндлера».
История Натальи Карп — реальный исторический факт. Натали Карп (1911–2007) — польская еврейка, концертирующий пианист. В 1943 году она была доставлена в нацистский концентрационный лагерь Плашов под Краковом. На дне рождения коменданта лагеря Амона Гёта она сыграла ноктюрн Шопена — предположительно, именно этот. Тронутый её исполнением, Гёт пощадил её жизнь. Карп пережила войну; Амон Гёт был казнён в 1946 году. История Натальи Карп была изображена в фильме Стивена Спилберга «Список Шиндлера» (1993).
Датский королевский театр в Копенгагене — главная национальная сцена страны, основанная в 1748 году. Включает оперу, балет и драму; исторически является одной из старейших действующих театральных институций Европы.
В лютеранской традиции (господствующей в Дании): церковный обряд, совершаемый над подростком в возрасте около 14–15 лет как осознанное подтверждение крещения. Сопровождается торжественной службой и семейным праздником; в датской культуре считается важной точкой перехода во взрослую жизнь.
(1923–2023) Немецко-израильский пианист, родился в Германии, пережил Холокост и обосновался в США. Один из крупнейших интерпретаторов Шопена и камерной музыки XX–XXI веков; основатель прославленного Beaux Arts Trio. Выступал на сцене до 99 лет.
Крупная датская сеть строительных гипермаркетов, основанная в 1937 году. Один из главных ретейлеров строительных материалов и товаров для дома в Дании.
Название знаменитого концертного альбома и мерча американской метал-группы Lamb of God, символикой которой традиционно является череп.
«если пожелает Аллах» (если на то будет воля Божья).
Эресунн — пролив между датским островом Зеландия и шведской провинцией Сконе.
деталь на палубе судна для закрепления тросов.
Поперечная скамья для гребцов или пассажиров на шлюпке или яхте.
Эллинг — помещение для постройки, ремонта или хранения судов на берегу.
Планширь — деревянный или металлический брус по верхнему краю борта судна.
Тотеншлегер (Totschläger) — (нем. «убивающий насмерть») телескопическая или гибкая дубинка с тяжелым наконечником, запрещенное холодное оружие ударно-дробящего действия.