Если вы пройдете через крытые ворота кладбища при церкви Комбхерст и свернете налево, то окажетесь перед деревянным мостом через ручей. Держитесь тропинки, что бежит по краю поля и поднимается все выше и выше, и через полмили или около того окажетесь на продуваемом всеми ветрами обширном лугу, поросшем сочной травой, где пасутся стада овец. Если посмотреть отсюда вниз, то можно увидеть красивый тонкий шпиль церкви. За лугом расстилается пустошь с пестревшими тут и там кустиками золотистого утесника и лилового вереска, наполняющими своим теплым благоуханием тихий неподвижный воздух. Похожая на гребень волны вершина холма, четко вырисовывавшаяся на фоне неба, почти слилась с линией горизонта, прерывавшейся в одном месте небольшим сосновым бором, который даже в полдень кажется темным и тенистым, в то время как окружающая его местность купается в золотистом солнечном свете.

Откуда-то с неба льется звенящая переливчатая трель жаворонка, порхающего так высоко в ослепительной синеве, что его не увидеть невооруженным глазом. Но вот смотрите: он появился и, словно не желая покидать этого сияющего великолепия, медлит, паря в заоблачной выси, – а потом внезапно камнем падает в свое гнездо, спрятавшееся в зарослях вереска, невидимое никому, кроме Божественного провидения и ярких жучков, ползающих вверх и вниз по гибким цветочным стеблям.

Подобно падению жаворонка тропинка резко ныряет вниз и сбегает по зеленому склону в некое подобие долины, окруженной поросшими травой холмами. И вот там, в этой долине, возвышается небольшой домик – нечто среднее между коттеджем и деревенской избой. Фермой это строение тоже не назовешь, хотя вокруг и бродит всякая живность.

Это жилище принадлежит, или, вернее, принадлежало в то время, о котором я веду свой рассказ, миссис Браун, вдове покойного викария Комбхерста. Здесь она жила вместе со своей старой преданной служанкой и детьми – сыном и дочерью. Этот уединенный домик, расположенный в укрытой от посторонних глаз долине, напоминал один из тех, что описываются в старых немецких сказках. Раз в неделю маленькое семейство нарушало свое уединение, чтобы пересечь пустошь и оказаться на вершине холма, куда доносились первые переливчатые удары церковных колоколов, созывавших паству на службу.

Миссис Браун всегда шла первой и вела за руку Эдварда. Старая служанка Нэнси следовала за ней рука об руку с Мэгги. И все же эти четверо держались вместе и переговаривались тихими, приглушенными голосами, как и подобало в такой день. Впрочем, им почти нечего было сказать друг другу, поскольку их жизнь протекала слишком уж размеренно и однообразно, и за исключением воскресений вдова и ее дети в Комбхерсте не появлялись. Многие сочли бы городок тихим, сонным местом, но для этих двух детей он казался огромным миром, и, перейдя через мост, они крепче сжимали руки взрослых и робко поглядывали из-под полуопущенных век, когда с ними заговаривал кто-то из друзей матери.

Каждый раз после утренний службы кто-нибудь из жителей обязательно приглашал миссис Браун на обед, но она каждый раз отвечала отказом, к немалому облегчению слишком застенчивых детей. Правда, в течение недели они иногда тихонько говорили, что с удовольствием отправились бы на обед к мистеру Бакстону, в доме которого жила маленькая девочка в белом платьице и красивый высокий мальчик, но вместо миссис Браун, того чтобы принять приглашение мистера Бакстона или кого-нибудь другого, считала своим долгом отправиться на кладбище и поплакать на могиле мужа. Этот обычай возник из искренней скорби по поводу его утраты, ибо более доброго и достойного человека не было на всем белом свете. Только вот искренность ее горя обесценивалась чрезмерным вниманием к тому, как оно проявлялось. Перед ней расступались, чтобы она смогла пройти по траве к могиле мужа, и, полагая, что от нее ожидают именно этого, миссис Браун обзавелась привычкой, о которой я уже упомянула. Державшие ее за руки дети испытывали благоговение и вместе с тем, чувствовали себя неловко и остро осознавали, как часто на их скорбную процессию устремлялись взгляды окружающих.

– Мне бы хотелось, чтобы по воскресеньям всегда шел дождь, – сказал как-то раз Эдвард своей сестре Мэгги, когда они, по своему обыкновению, сидели в саду.

– Почему? – спросила девочка.

– Потому что тогда мы очень быстро вернулись бы домой, чтобы мама не намочила траурное платье. К тому же нам не пришлось бы идти на кладбище и плакать на папиной могиле.

– Я не плачу, – сказала Мэгги. – А ты?

Оглядевшись по сторонам, дабы убедиться, что его никто не услышит, Эдвард ответил:

– Я очень долго горевал по папе, но нельзя же горевать вечно. Хотя взрослые, наверное, могут.

– Например, мама, – сказала малышка Мэгги. – Иногда мне тоже становится очень грустно, особенно когда я остаюсь одна, играю с тобой или просыпаюсь ночью от лунного света, проникающего в нашу комнату. Ты когда-нибудь просыпался от того, что тебе казалось, будто папа тебя зовет? У меня такое бывало. И тогда меня охватывала печаль при мысли, что мы никогда больше не услышим, как он нас зовет.

– У меня, знаешь ли, все по-другому. Обычно он звал меня садиться за уроки.

– Меня отец иногда окликал потому, что я его чем-то рассердила, но во сне он всегда зовет нас своим добрым голосом, как звал когда-то, когда хотел взять нас на прогулку или показать что-то интересное.

Эдвард молчал, рассматривая что-то на земле, наконец, опять оглядевшись и убедившись, что их никто не подслушивает, прошептал:

– Мэгги, знаешь, иногда мне бывает совсем не жаль, что папа умер. Ну… когда я шалю. Будь он жив, ужасно бы рассердился. И я думаю, но только иногда: хорошо, что его здесь нет.

– О, Эдвард! Ты ведь так не думаешь, я знаю. Давай больше не будем о нем говорить: мы еще слишком малы, чтобы это обсуждать. Пожалуйста.

Глаза бедной маленькой Мэгги наполнились слезами, и она больше никогда не говорила с Эдвардом или с кем-то еще о своем покойном отце. По мере того как она взрослела, на ее плечи ложилось все больше домашних дел. Дом, хозяйственные постройки, сад и поле были собственностью семьи Браун, и домочадцы жили за счет того, что сами же и производили. Корова, свинья и домашняя птица отнимали у Нэнси большую часть времени, а миссис Браун и Мэгги приходилось выполнять всю работу по дому. Застелив постели, Мэгги убирала комнаты, вытирала пыль, потом готовила обед и лишь после этого могла, наконец, сесть за уроки, если, конечно, у нее оставалось на это время.

Эд же, очень гордившийся тем, что родился мальчиком, все утро сидел в отцовском кресле в небольшой библиотеке и «приобретал знания», как он предпочитал это называть. Иногда Мэгги просовывала голову в дверь с просьбой помочь ей отнести наверх тяжелый кувшин с водой или выполнить мелкую работу по дому, и он обычно откликался на ее просьбы, но при этом так сетовал, что его оторвали от важного занятия, что, в конце концов, Мэгги поклялась никогда его больше ни о чем не просить. Это было сказано очень мягко, но Эд, услышав в словах сестры упрек, предпринял попытку оправдаться.

– Видишь ли, Мэгги, мужчина должен получить образование, чтобы стать джентльменом, в то время как женщине нужно всего лишь уметь содержать дом – большего от нее не требуется, – поэтому мое время более ценно, нежели твое. Мама говорит, что я поеду учиться в колледж и стану викарием, а значит, мне необходимо продолжать изучение латыни.

Мэгги молча ему подчинилась, а потому, когда утром следующего дня брат встретил ее у колодца и забрал тяжелый кувшин, наполненный ключевой водой для приготовления обеда, девочка сочла это актом снисходительного великодушия с его стороны.

– Давай поставим его в тень позади коновязи. О, Мэгги, посмотри, что ты наделала: все разлила! А все из-за того, что недостаточно быстро обернулась, когда я тебя окликнул. Теперь тебе придется заново наполнить кувшин, но я больше помогать не стану.

– Я просто не сразу тебя поняла, – тихо сказала девочка, но Эд уже развернулся и с видом оскорбленного достоинства направился к дому. Мэгги же не оставалось ничего другого, кроме как вернуться к колодцу, в небольшую каменистую лощину на приличном расстоянии от дома и снова наполнить кувшин. Здесь царила приятная прохлада, а она так разгорячилась на солнце, что присела в тени утеса из серого известняка и посмотрела на пушистые стебли папоротника, мокрые от капавшей на них воды. Девочке было очень грустно, хоть она и не могла бы сказать, почему.

Каким злым иногда бывает Эд! Мэгги не поняла, что он понес кувшин сюда. Наверное, как говорит мама, она просто неуклюжая. И брат тоже. А вот Нэнси и папа никогда так про нее не говорили. Жаль, что она такая растяпа. Как бы ей хотелось это изменить! Но Эд говорил, что все женщины такие. И почему она не родилась мальчишкой? Наверное, так хорошо быть мужчиной! О господи! Теперь опять придется тащиться вверх по полю с этим тяжелым кувшином, а у нее уже и так болят руки!

Поднявшись, девочка побрела вверх по склону, и вскоре до ее слуха донесся крик матери:

– Мэгги! Мэгги! У нас совсем не осталось воды: вскипятить чай, – а картошка почти сварилась. Ну где этот ребенок?

Когда девочка, запыхавшаяся и усталая, спустилась на кухню, после того как вымыла руки и причесалась, все уже сидели за столом.

– Мама, – обратился к матери Эд, – можно немного масла? А то мясо холодное, а картошка такая сухая.

– Конечно, дорогой. Мэгги, ступай принеси кусок масла из маслобойни.

Не успев притронуться к еде, та безропотно поднялась из-за стола.

– А ну-ка стойте, дитя! – остановила ее в коридоре Нэнси. – Возвращайтесь за стол: я сама схожу за маслом. Вы сегодня достаточно набегались.

Но Мэгги не решилась вернуться без масла и осталась в коридоре, дожидаться Нэнси. Добрая старая служанка поцеловала ее в лоб и пробормотала себе под нос, прежде чем вернуться в кухню:

– Ну что за милое дитя!

Мэгги с легким сердцем вернулась в столовую.

Когда обед закончился, девочка помогла матери вымыть старинные стаканы и ложки, с которыми в этом бережливом семействе обращались очень заботливо и содержали в идеальной чистоте. Затем, сменив свой передник на фартук из черного шелка, Мэгги уселась за шитье. Стежки у нее получались ровными и аккуратными, как того требовала мать. Таким образом, весь ее день был заполнен полезными делами, но маленькая Мэгги выполняла свои обязанности с удовольствием и считала свое детство в отчем доме самым счастливым и беззаботным временем, хоть забот у нее и хватало.

В погожие летние дни Мэгги выходила с рукоделием на улицу. Сразу за их огородом расстилалась каменистая вересковая пустошь, пестревшая разноцветьем. Но если двор украшали кусты нуазетовых роз, летнего кипариса, парковых роз и высоких белых лилий, то на вересковой пустоши можно было встретить ароматную стелющуюся розу с маленькими тугими бутонами, разбросанные тут и там кустики жимолости и заросли лилового ладанника. Выступавшие из земли валуны были покрыты желтыми шапками заячьей капусты и пылавшего багровыми листьями журавельника. Вот на одном из таких валунов и сидела Мэгги. Думаю, она считала этот валун своей собственностью, и потому очень его любила, хотя на самом деле он, равно как и вся эта земля, принадлежал какому-то знатному лорду, который жил где-то далеко и ни разу не видел ни этой пустоши, ни возвышавшегося на ней серого валуна.

В тот день, о котором я веду свой рассказ, Мэгги сидела на валуне, держа в руках работу и тихонько напевая себе под нос. Дом был совсем рядом, и потому девочка прекрасно слышала доносящиеся из него звуки, приглушенные расстоянием.

Игравший неподалеку Эдвард то и дело взывал к ее сочувствию, и она с готовностью его утешала.

– Интересно, как это корабли удерживаются на плаву? Я отнес свой на пруд, но он всякий раз, когда опускаю его на воду, переворачивается.

– Может, тебе чем-то нагрузить свою лодку, чтобы придать устойчивости?

– Сколько раз можно повторять: не называй мой корабль лодкой! Нельзя же быть такой бестолковой.

Эдвард хоть и нагрубил сестре, но не подал виду, что ее идея с грузом весьма удачная, а направился к дому поискать что-нибудь подходящее. Покопавшись, но так ничего и не обнаружив, он вернулся к валуну и заметил, что земля возле него усеяна мелкими камешками, только вот они слишком прочно засели в почве и выковырнуть ни одного не удалось.

– Предположим, я воспользуюсь твоим советом нагрузить корабль. Что, по-твоему, туда можно положить? – нехотя обратился он к сестре.

Мэгги на мгновение задумалась.

– Может, дробь?

– Как раз то, что нужно, но только вот где ее раздобыть?

– У папы осталось немного: в кульке из газеты лежит в правом углу второго ящика бюро.

– Вот черт! Как ты запоминаешь эту чепуху: право, лево, второй ящик, первый…

Он принялся опять ковырять камни, но они не поддавались.

– Я знаю, ты очень добрая, Мэгги! Не могла бы ты сама сходить за дробью?

– Эд, у меня столько дел! Мама сказала, что этот длинный шов должен быть готов до вечернего чаепития, а потом я могу немного поиграть.

Мэгги ужасно не хотелось отказывать брату, но у нее не было выхода.

– Это займет не более пяти минут.

Девочка призадумалась. Ведь не страшно, если она поиграет чуть меньше. Эдвард говорит, что очень занят, и ему действительно нужна дробь. Она поднялась с камня и принялась взбираться по поросшему травой склону, скользкому от жары.

Не успела она открыть ящик, как до ее слуха донесся голос матери: торопливый и приглушенный, словно она хотела, чтобы ее услышал только тот, к кому обращалась.

– Эдвард, сынок, иди сюда скорее! По Фелл-лейн идет мистер Бакстон, и как пить дать, направляется сюда. Ну же, поторопись!

Мэгги увидела, как брат положил свой кораблик на землю и пошел к дому. Он определенно слышал голос матери, но все же старался показать, что решил вернуться по собственной воле, и потому поднимался по склону неторопливо и независимо, непринужденно сунув руки в карманы. У Мэгги больше не было времени наблюдать за братом: ее тоже позвали, – и она поспешно сбежала по лестнице вниз.

– Помоги-ка Нэнси приготовить поднос с чаем, – заметно нервничая, сказала мать. – И поторопись. К нам идет мистер Бакстон. О, Эдвард! Ступай причешись да надень свой воскресный костюм, а я побегу сменю чепец. Ты, Нэнси, скажешь гостю, что поднимешься ко мне и доложишь о его приходе, чтобы все было как полагается.

– Будьте покойны, мэм. Я и прежде живала в приличных семьях, – сварливо пробурчала служанка.

– Да, мне об этом известно. Да не забудь принести вина из примулы. Жаль, что я не успела заготовить портвейн.

Мэгги и Нэнси так увлеклись приготовлениями к визиту высокого гостя: сновали с кухни на маслобойню и обратно – что не заметили его самого. Обнаружив, что дверь не заперта, как это было принято в провинциальных городках, мистер Бакстон вошел в дом, останавливаться в пустой гостиной не стал и отправился на звук голосов. И вот теперь стоял, слегка согнувшись, под низким косяком кухонной двери, полностью закрывая проем, и весело взирал на происходящее.

– Господи помилуй, сэр! Как же вы меня напугали! – воскликнула Нэнси, заметив стоявшего в дверях мужчину. – Обождите минуту, я сообщу миссус о вашем приходе.

Служанка ушла, оставив Мэгги наедине с этим крупным высоким широкоплечим джентльменом, улыбавшимся ей из дверного проема. Она же молча продолжала с невероятным усердием протирать бокал для вина.

– Отличная работа, детка! – раздался красивый звучный голос. – Полагаю, он уже чистый. Давай-ка ты мне покажешь, где тут у вас гостиная: мне бы присесть и отдохнуть. Путь к вам неблизкий – устал.

Мэгги послушно проводила гостя в гостиную, где было свежо и прохладно даже в самые жаркие дни. В вазе на столе стоял большой букет роз, источая нежный аромат, переплетавшийся с благоуханием садовых цветов, залетавшим вместе с ветерком в распахнутые окна. Мистер Бакстон был очень крупным, а гостиная настолько маленькой, что Мэгги испугалась, как бы, уходя, он не унес их дом на спине подобно тому, как улитка – свой панцирь.

– А вы весьма симпатичная маленькая дама, – заметил гость, потянувшись (что было вовсе не обязательно), и расстегнул жилет. – Каким прозрачным и чистым стал этот бокал! Может, наполнишь его водой? Только именно тот, который ты с таким усердием вытирала. Я его непременно узнаю.

Мэгги обрадовалась возможности выскользнуть из гостиной, и в коридоре встретила мать, уже в другом платье, не только чепце. Прежде чем позволить дочери вернуться в гостиную с водой, Нэнси пригладила ее коротко подстриженные блестящие волосы, и этого оказалось достаточно, чтобы придать ее образу опрятности. Мэгги старательно пыталась найти тот самый бокал среди стоявших на подносе шести одинаковых, опасаясь, что Нэнси была недостаточно правдива, когда сообщила, что поставила его к остальным, после того как обнаружила на туалетном столике, возвращаясь от госпожи.

Мэгги гордо внесла бокал с водой в гостиную, чрезвычайно довольная, что он такой чистый и прозрачный. Мать сидела на краешке стула, изъясняясь непривычно витиевато, голосом, который стал каким-то тонким и пронзительным. Эдвард стоял рядом с мистером Бакстоном во всем своем воскресном великолепии и выглядел счастливым, и сознавая всю важность момента. Но когда вошла Мэгги, гость жестом велел Эдварду отойти и усадил ее к себе на колени. Девочка сидела, точно на вершине славы, но поскольку не решалась устроиться поудобнее, стул, по ее мнению, был бы предпочтительнее коленей гостя.

– В качестве учредителя я имею право выбора кандидата и очень рад сделать это ради моего старого друга. Моему юному избраннику предстоит выдержать несложный экзамен, и тогда перед ним откроется большое будущее, я в этом не сомневаюсь. О, какое восхитительное игристое вино, но, благодарю, налейте мне совсем немного. А этот имбирный пряник похож на те, что я ел в детстве. Моя маленькая леди должна изучить рецепт и приготовить мне такой. Она согласна?

– Поговори с мистером Бакстоном, дитя, ведь он так добр к твоему брату! – украдкой вытирая глаза, сказала миссис Браун. – Ты непременно испечешь ему имбирный пряник – я ничуть в этом не сомневаюсь.

– Если получится, – ответила Мэгги, робко опустив голову.

– Или вот что я тебе скажу: что, если ты придешь к нам и научишь печь такое замечательное лакомство нашу кухарку? И тогда у нас всегда будет вдоволь имбирных пряников. Да, полагаю, так будет лучше всего. Как думаешь, мама позволит тебе посетить Комбхерст, чтобы мы все смогли познакомиться поближе? Со мной живут замечательные дети: мальчик и девочка, – которые будут очень рады тебя повидать. К тому же ты сможешь покататься на пони и посмотреть на павлина, цесарку и прочую живность. Ну же, мадам, позвольте мне вас уговорить. Занятия в школе начинаются через три недели. Так давайте выберем день.

– Да, мама, пожалуйста! – произнес Эдвард.

– Я не готова наносить визиты, – возразила миссис Браун, но от внимания детей не ускользнула прозвучавшая в ее голосе нерешительность, и у них в душе пробудилась надежда, что мистер Бакстон все же сумеет настоять на своем.

– Поверьте мне, это не так! Именно потому, что не наносите визитов, вы пребываете в подавленном настроении. Небольшая смена обстановки пойдет вам лишь на пользу. К тому же ради благополучия детей вам не стоит жить так уединенно: им нисколько не повредит увидеть мир.

Миссис Браун была очень признательна мистеру Бакстону за то, что он предоставил ей благовидный предлог прислушаться к своему желанию и принять его приглашение. Так что «ради благополучия детей» она согласилась, но при этом вздохнула так, словно ей пришлось принести огромную жертву.

– Что ж, хорошо, – кивнул мистер Бакстон. – А теперь давайте выберем день.

Было решено, что они нанесут ему визит ровно через неделю, и, еще немного поговорив о школе, куда определят Эдварда, пошутив относительно примечательной внешности Мэгги и спросив, не согласится ли она пожить у него, если понадобится горничная, мистер Бакстон откланялся и ушел.

Его визит стал для Браунов настоящим событием, и в тот день они больше не предпринимали попыток вновь взяться за свои привычные дела. Прежде всего в гостиную пригласили Нэнси, чтобы обсудить предстоящий визит. Эдвард все еще пребывал в неуверенности относительно того, нравится ли ему перспектива поступления в школу, поэтому сильно оскорбился на замечание старой служанки, которая не преминула высказаться после того, как она услышала о планах своей госпожи:

– Давно пора! Его там научат знать свое место, о котором он и прочие дома забывают, потому что им во всем потакают.

После этого женщины принялись обсуждать, как его надлежит одеть, а затем завели разговор о предстоящем визите в дом мистера Бакстона, о котором миссис Браун упоминала с неохотой, словно пребывала в нерешительности и испытывала чувство вины от того, что ей снова придется выйти в свет. Однако Нэнси одобрила ее решение, то и дело приговаривая: «Все правильно, так и должно быть, и это хорошо для детей».

– Да, я сделала это ради них, – кивнула миссис Браун.

– А сколько детей у мистера Бакстона? – поинтересовался Эдвард.

– Сын, которого, кажется, зовут Фрэнк, но ты должен называть его «мастер Бакстон».

– А кто же тогда эта маленькая девочка, что всегда сидит вместе с ними в церкви? – спросила Мэгги.

– Это мисс Харви, его племянница и наследница огромного состояния.

– Говорят, он так и не простил ее мать, – заметила служанка.

– Все это пустые разговоры, Нэнси! – возразила миссис Браун, хотя сама и рассказала об этом служанке, но то было до визита мистера Бакстона. – Думаешь, сестра назначила бы его опекуном своей дочери, если бы они были в плохих отношениях?

– Ну… не знаю. По крайней мере в округе болтают так. А еще он ужасно разозлился на мистера Харви без всякой на то причины и даже с ним не разговаривал.

– Он был очень любезен и приветлив, – возразила Мэгги.

– Да я ведь и не спорю: в целом он очень хороший и добрый человек, – но у него есть свои причуды. И уж коль что-то взбредет ему в голову, то он об том не забудет. Ой, да у меня же пироги подгорают, а я тут с вами болтаю!

Нэнси поспешила на кухню, а миссис Браун позвала Мэгги наверх решить, какая одежда потребуется Эдварду. Поднявшись в свою комнату, миссис Браун примерила черное атласное платье, которое считала парадно-выходным с того самого дня, как вышла замуж, и которое вознамерилась надеть в день визита в Комбхерст вместо старого, изрядно изношенного бомбазинового.

– Миссис Бакстон – настоящая леди, – пояснила миссис Браун, – и я должна выглядеть достойно.

– Я не знала о существовании миссис Бакстон, – сказала Мэгги, – и никогда не видела ее в церкви.

– Просто она очень слаба здоровьем и никогда не выходит из дому. Помню, ее служанка как-то говорила, что госпожа даже собственной спальни не покидает.

Семья Бакстон неизменно была предметом всех разговоров между миссис Браун и ее детьми на протяжении всей следующей недели, но по мере приближения знаменательного дня Мэгги испытывала все более сильное желание остаться дома: слишком уж пугал ее предстоящий визит в дом мистера Бакстона. Эдвард же, напротив, осмелел при мысли о новой одежде, заказанной по такому случаю, которую он мог потом носить и в школе. Вспомнив слова местного викария: «Ничто не делает женщину леди так, как платье из черного атласа», – миссис Браун немного приободрилась, но тут же опять впала в уныние, обнаружив, что ее выходное платье износилось на рукавах и потому совершенно не подходит для визита к мистеру Бакстону. И все же ради своих детей она была готова на многое.

По окончании долгого, наполненного разнообразными заботами дня Нэнси села за шитье, вдруг осознав, что из-за всех этих приготовлений никто не вспомнил о Маргарет, и, употребив все свое влияние на хозяйку (которая ее любила, побаивалась и полностью от нее зависела), получила от нее старое платье, распорола, выстирала и отчистила, чтобы затем сшить новое, пусть и немного старомодного фасона. Но при этом оно выглядело таким хорошеньким, что, когда Мэгги его надела, миссис Браун прочитала дочери строгую нотацию о том, что следует бережно относиться к такому красивому платью, совершенно позабыв, что еще недавно считала то, из которого оно было перешито, поношенным и никуда не годным.

Наконец все нарядились и отправились в гости. Нэнси стояла на крыльце и, прикрывая глаза ладонью, смотрела, как мать с детьми поднимается по поросшему вереском склону, ведущему в Комбхерст.

Как бы ей хотелось, чтобы мать хоть иногда брала Мэгги за руку, дабы девочка могла ощутить тепло материнской ладони! Может, так и будет, когда мастер Эдвард уедет в школу.

По дороге миссис Браун объяснила детям некоторые правила хорошего тона и этикета.

– Мэгги, ты должна держать спину очень прямо. И постарайся не горбиться. Если я кашляну, значит, что-то не так. Я буду кашлять всякий раз, когда увижу, что ты что-то делаешь неправильно, и глаз с тебя не спущу. Ты тоже веди себя хорошо, Эдвард. Если мистер Бакстон предложит, можешь выпить пару глотков вина: ведь ты же мальчик, – но, прежде чем выпить, не забудь сказать: «Ваше здоровье, сэр».

– Вообще-то я предпочел бы обойтись без вина, – возразил мальчик.

– Не говори глупости, дорогой. Ты ведь хочешь стать настоящим джентльменом?

Эдвард что-то пробормотал себе под нос, и миссис Браун продолжила:

– И, конечно, даже не думай просить добавки более двух раз. Этикет позволяет есть не больше двух порций, будь то мясо или пудинг. Можно съесть меньше, ни никак не больше.

– О, мама! Как красив шпиль Комбхерста на фоне темного облака! – воскликнула Мэгги, когда впереди показались очертания города.

– Тебе не должно быть никакого дела до шпиля, когда я с тобой разговариваю. Я из сил выбиваюсь, объясняя, как себя следует вести, а ты разглядываешь облака и прочую чепуху. Мне очень за тебя стыдно.

И хотя Мэгги проделала остаток пути молча, миссис Браун сочла себя слишком обиженной, чтобы продолжать лекцию о благопристойном поведении. Мэгги могла бы попросить ее об этом трижды, если б захотела, но мать упорно не обращала на нее внимания.

Они пришли в город довольно рано и, приблизившись к мосту, встретили высокого симпатичного мальчика, державшего под уздцы красивого шетландского пони с дамским седлом. Он подошел к миссис Браун и вежливо произнес:

– Папа подумал, что ваша маленькая дочка устанет, и попросил привести для нее пони моей кузины Эрминии. Он очень спокойный, не беспокойтесь.

Миссис Браун раздосадовали слова мальчика, поскольку она уже решила, что Мэгги впала в немилость. Отказаться от любезного предложения мистера Бакстона она не могла, но зато постаралась приложить все силы к тому, чтобы испортить дочери радость от поездки верхом, бросая на нее недобрые взгляды, а если обращалась к ней, то сурово и холодно, отчего маленькое сердечко Мэгги болезненно сжималось, лишая ее удовольствия. Напрасно Фрэнк Бакстон пытался заставить пони бежать быстрее: девочка ни разу не улыбнулась и выглядела насупленной и печальной.

Маленькая зануда! – решил мальчик, но, будучи хорошо воспитанным, вел себя с новой знакомой любезно и обходительно.

Наконец они добрались до дома мистера Бакстона, располагавшемуся на главной улице, к парадному входу которого вела широкая лестница. По обе стороны от входа фасад украшали широкие окна с каменными наличниками. Это был особняк весьма внушительного вида, и по сравнению с ним соседние коттеджи казались совсем крошечными, хотя, конечно, в подобных сравнениях не было нужды.

Гости вошли внутрь и оказались в просторном холле с выложенным черными и белыми плитами полом, где даже в такой жаркий июльский день царила приятная прохлада. Вдоль стен стояли старинные оттоманки и огромные причудливые кувшины из китайского фарфора, наполненные ароматическими смесями. После залитой ослепляющим солнечным светом улицы полумрак холла стал настоящим отдохновением для глаз, а необходимый свет и жизнерадостность ему придавал сад, куда вели высокие распахнутые двери. Клумбы, пестревшие разнообразием цветов: здесь розы соседствовали с душистым горошком и алыми маками, – выгодно оттеняли утопавший в прохладном полумраке холл.

Все в этом жилище свидетельствовало о богатстве, которое накапливалось поколениями и представало взорам входивших сюда гостей в какой-то спокойной, величественной и ненавязчивой манере. Предки мистера Бакстона были йоменами, но два-три поколения назад вполне могли бы стать частью сельской знати, если бы обладали чуть большим честолюбием, поскольку принадлежавшая им недвижимость значительно подскочила в цене, а капитал увеличился в несколько раз. Однако они так и продолжали жить на старой ферме до тех пор, пока дед нынешнего мистера Бакстона не построил дом в Комбхерсте, о котором я веду речь. Построил и устыдился собственного порыва, поскольку ему казалось, что он дерзнул выйти за рамки своего положения. Они с женой обитали в основном на прекрасной просторной кухне, и лишь после женитьбы их сына остальные помещения были наконец обставлены мебелью.

И все равно, пока были живы старики, молодые супруги держали ставни закрытыми, а мебель нераспакованной, хотя при этом с гордостью дополняли убранство дома богатыми украшениями и великолепным старинным фарфором. Зато когда старики умерли, мистер и миссис Бакстон (которым тогда было пятьдесят один год и сорок пять лет соответственно) смогли наконец развернуться, хотя им хватило здравого смысла выждать некоторое время, прежде чем полностью изменить убранство дома. Мало-помалу комнаты все-таки приобретали обжитой вид, и сын и дочь росли, наслаждаясь богатством и изысканностью окружавшей их роскоши. Впрочем, до поры семья скромно держалась в тени, не желая ничем выделяться среди жителей графства. Лоренс Бакстон пошел в ту же школу, где когда-то учился его отец, однако мысль о продолжении образования в колледже была, по некотором размышлении, отвергнута. Со временем он последовал примеру отца и женился на очаровательной девушке из благородного, но обедневшего семейства графства, и та родила ему единственного сына, прежде чем ее здоровье начало стремительно ухудшаться.

Сестра Лоренса Бакстона вышла замуж за обладателя прескверного характера и довольно быстро овдовела. Все вокруг полагали, что смерть мужа стала для нее настоящим благословением, но она любила его, несмотря на отвратительное отношение к ней и множество других, гораздо более серьезных недостатков, и потому ненамного его пережила и скончалась, оставив свою маленькую дочь на попечение брата, а перед смертью взяв с него слово, что он никогда не будет говорить дурно о покойном отце девочки. Таким образом, маленькая Эрминия поселилась в доме терзавшегося угрызениями совести дяди, который не мог себе простить, что жестоко обошелся с собственной сестрой, прервав с ней всяческое общение в тот самый день, когда был заключен этот несчастливый брак.

– Где Эрминия, Фрэнк? – спросил мистер Бакстон поверх плеча Мэгги, которую до сих пор держал за руку. – Я хочу отвести миссис Браун к твоей матери, а Эрминию попросил быть дома, чтобы встретить нашу маленькую гостью.

– Давай провожу ее к Минни: думаю, она в саду – и сейчас же вернусь. – Он повернулся к Эдварду. – Мы пойдем смотреть кроликов.

Фрэнк и Мэгги покинули великолепную просторную комнату, наполненную всевозможными диковинными вещицами и книгами, и вышли в залитый солнцем и благоухающий ароматами цветов сад, раскинувшийся позади дома.

По одной из дорожек, обрамленных живой изгородью из роз, медленно шла маленькая, похожая на эльфа девочка с длинными золотистыми локонами и личиком, напоминавшим своим оттенком лепестки чайной розы. На фоне пронзительно голубого летнего неба она показалась Мэгги настоящим ангелом. Увидев брата с гостьей, она не ускорила, но и не замедлила шаг, а продолжила идти все так же легко, немного подпрыгивая.

– Поторопись, Минни, – окликнул кузину Фрэнк, однако девочка остановилась понюхать розу.

– Можешь не оставаться со мной, – тихо заметила Мэгги, хотя все так же держала Фрэнка за руку и совершенно не ощущала со стороны похожей на эльфа девочки сердечности или дружелюбия.

Мальчик с благодарностью посмотрел на гостью и поспешил вернуться к Эдварду.

Увидев, что Мэгги осталась одна, Эрминия прибавила шагу. Еще некоторое время девочки попросту не знали, как начать разговор. Минни была не понаслышке знакома с богатством и тщеславием, и потому сразу разглядела, что платье новой знакомой перешито из старого коричневого шелка, но тщательно отстиранного и выглаженного. К тому же, обладая очень приятным серебристым голоском, Мэгги растягивала слова в присущей Нэнси простоватой манере. Ее волосы, коротко подстриженные, соответствовали моде, а грубые башмаки на толстой подошве тяжело стучали при ходьбе. Эрминия держалась покровительственно и снисходительно, решив, что для такой гостьи этого достаточно, и Мэгги ощущала себя не в своей тарелке. Этот визит обещал стать скорее почетным, нежели приятным, и ей очень захотелось вернуться домой.

Настало время обеда, но миссис Бакстон осталась в своей комнате, зато мистер Бакстон был чрезвычайно сердечен, весел и так настойчив, что даже немного пожурил Мэгги, когда она отказалась съесть третью порцию его любимого пудинга. Однако девочка помнила слова матери и обещание не спускать с нее глаз, поэтому держалась довольно чопорно, словно растеряла свою привычную очаровательную непосредственность. Ей показалось, что и мальчики чувствовали себя не менее скованно в обществе друг друга, как и они с мисс Харви, и, вероятно, именно это чувство объединило детей после обеда.

– Давайте пойдем качаться на качелях, – произнес Фрэнк после недолгих раздумий, и дети дружно побежали в сад.

Мальчик предложил Эдварду покачать девочек, и некоторое время все шло довольно хорошо, но вскоре Эдвард решил, что с Мэгги достаточно удовольствий и теперь пришла его очередь качаться. Девочка беспрекословно освободила качели, но Эрминия заупрямилась:

– Тебе что, не нравится качаться?

– Нравится, но Эдварду тоже хочется.

Эдвард тотчас же занял освободившееся место, но Фрэнк отвернулся, не желая его раскачивать, и это пришлось делать Мэгги. Она старалась изо всех сил, но Эдвард оказался для нее слишком тяжел и качели никак не желали сдвинуться с места. Обругав сестру за то, что не смогла ему помочь, Эд так резко спрыгнул на землю, что деревянное сиденье с силой ударило Мэгги по лицу, повалило на землю. Когда девочка поднялась, ее губы дрожали от боли, но она не проронила ни слезинки. Лишь с беспокойством осмотрев собственное платье, на котором зияла огромная дыра, она вдруг расплакалась от страха: что теперь скажет мама?

– Тебе больно? – с сочувствием спросила Минни. – О, у тебя щека распухла! Какой же твой брат грубый и злой!

– Я не знала, что он спрыгнет. Но мне не очень больно, а вот мое красивое новое платье безнадежно испорчено. Мама будет очень недовольна.

– Это новое платье? – усмехнулась девочка.

– Для меня – да. Нэнси не спала несколько ночей, чтобы его сшить. О, что мне теперь делать?

Маленькое сердечко хозяйки смягчилось при виде такой вопиющей бедности. Считать лучшим платье, сшитое из старого! Обняв новую знакомую за шею, она предложила:

– Идем со мной в гардеробную. Доусон даст нам немного шелка, и я помогу тебе зашить платье.

– Добрая маленькая Минни! – похвалил Фрэнк, а Эд надул губы и отвернулся.

Думаю, в тот день теплого общения у мальчиков так и не случилось, ибо впоследствии Фрэнк сказал матери: «Эд мог хотя бы извиниться, но это самый настоящий деспот: постоянно обижает свою сестренку, похожую на маленькую бурую мышку».

Минни и Мэгги вошли в гардеробную миссис Бакстон в обнимку: несчастье сблизило девочек. Хозяйка дома лежала на диване в домашнем халате из муслина. Ее кожа и весь облик были такими бледными и лишенными красок, что Мэгги, увидев леди с закрытыми глазами, испуганно вздрогнула, решив, что та умерла. Но миссис Бакстон открыла свои большие поблекшие глаза, подозвала девочек к себе и, с интересом выслушав их рассказ, пояснила:

– Доусон пьет чай. Загляни в мою шкатулку с рукоделием, Минни: там найдется немного шелка. А ты, милая, сними свое платье и подай его мне. Я посмотрю, что можно сделать.

– Тетушка, – шепотом сказала девочка, – позвольте подарить ей одно из моих платьев: ведь ее такое старое.

– Нет, любовь моя. Потом объясню почему, – покачала головой миссис Бакстон.

Она осмотрела прореху и аккуратно разложила платье, чтобы девочки могли ее залатать. Минни помогала своей новой подруге с готовностью и удовольствием. Девочки сидели на полу, и миссис Бакстон невольно подумала, как хорошо они смотрятся вместе: златокудрая с фарфоровой кожей Эрминия в своем бледно-голубом платьице и Мэгги с округлыми белыми плечиками, выглядывавшими из сорочки, с гладкими и блестящими, точно ореховая скорлупа каштановыми волосами, длинными черными ресницами, подобно вееру опускавшимися на нежные бархатистые щечки, и ясными, миндалевидной формы темно-серыми глазами. Она могла бы показаться утонченной и хрупкой, если бы не ярко-алые губы, свидетельствующие об отменном здоровье. На фоне темно-красных штор, закрывавших окно, эти две маленькие фигурки прекрасно смотрелись вместе.

Вскоре в гардеробную поднялась Доусон: эту важную пожилую служанку Минни боялась больше, чем собственную тетю, – и по просьбе миссис Бакстон быстро закончила начатую девочками работу.

– Мистер Бакстон пригласил на чай нескольких подруг твоей мамы, поскольку я не могу спуститься вниз, но думаю, Доусон, что эти девочки могут попить чай у меня в комнате. Сможете вести себя тихо, мои милые, или вам будет слишком скучно?

Девочки с готовностью приняли приглашение. Минни принялась на все лады давать обещания вести себя тихо, и так старательно ходила на цыпочках, что миссис Бакстон попросила ее этого не делать, поскольку малышка производила гораздо больше шума, чем если бы ходила в башмаках. Для Мэгги эта часть дня стала самой счастливой. Что-то в ее душе настолько перекликалось с милой и сдержанной мягкостью манер миссис Бакстон, что они на удивление хорошо понимали друг друга. Они были словно старые друзья, и Мэгги, всегда такая замкнутая дома, потому что никто ее не слушал, внезапно разоткровенничалась и рассказала миссис Бакстон и Минни, как обычно проходит ее день, описала собственный дом.

– Как странно! – воскликнула девочка. – Я ездила в ту сторону, но ваш дом никогда не видела.

– Он похож на жилище Спящей красавицы: можно ходить вокруг него и не видеть, – но если пройти проложенной стадом овец тропой, которая заканчивается у серой скалы, то окажешься в двух шагах от дымоходов, но даже не обратишь на них внимания. Думаю, вам там очень понравилось бы. Вы там бывали, мэм?

– Нет, милая, – ответила миссис Бакстон.

– Но хотите побывать?

– Боюсь, я больше уже никогда не смогу выйти из дому, – со вздохом сказала миссис Бакстон, но в ее тихом голосе не слышалось трагических ноток.

Мэгги показалось, что ей грустно, поэтому она взяла низкую табуреточку, поставила рядом с диваном и осторожно взяла руку миссис Бакстон в свою.

А вот миссис Браун в гостиной внизу, напротив, была преисполнена гордости и счастья. Мистер Бакстон без конца отпускал шутки, которые непременно приелись бы гостям из-за многократного их повторения, если бы не его жизнерадостность и добродушие. Ему нравилось, чтобы всем было весело, он быстро понимал, чего от него ожидают, и вел себя соответствующим образом. Он восседал за столом, подобно королю (ибо за исключением приходского священника в Комбхерсте больше никто не занимал столь высокое положение), в окружении нескольких дам, которые весело смеялись над его шутками и, очевидно, думали, что миссис Браун удостоилась невероятно высокой чести быть приглашенной не только на чай. Вечером к парадному подали экипаж, и кучеру было приказано отвезти гостей домой. При прощании хозяин дома и его гостья обменялись загадочными рукопожатиями, в результате которых в руке миссис Браун оказалась записка, содержавшая несколько сухих строк, касавшихся Эдварда (она смогла их прочитать в лившемся из окон дома свете).

Когда гости уехали, вся семья собралась в комнате миссис Бакстон обменяться впечатлениями о прошедшем дне и новых знакомых.

– Добрая миссис Браун невероятно скучна, – с зевком заметил мистер Бакстон. – Что неудивительно, ведь она живет в такой дыре. Однако, я думаю, она прекрасно провела время. Пожалуй, мы можем время от времени приглашать ее на чай, ради памяти Брауна. Какой хороший был человек!

– Мне совсем не понравился Эдвард, – высказал свое мнение Фрэнк. – Прошу, не приглашайте его больше к нам, пока я дома. Он самовлюбленный эгоист, настоящий сноб. Мама, я знаю, что означает этот твой взгляд: да, я тоже иногда веду себя не лучшим образом, но меня никак нельзя назвать снобом.

– Зато малышка Мэгги очень милая, – сказала Минни. – Как жаль, что у нее нет нового платья! Как она расстроилась, когда порвала свое перешитое из старого!

– Да, она действительно очень милая! Даст Бог, братец не сломит ее дух окончательно. Хорошо, что он скоро уедет в школу.

Спустя три недели наступил день отъезда Эдварда. Большой пирог и упаковка имбирных пряников немного скрасили грусть, охватившую его при мысли о прощании с отчим домом.

– Не плачь, Мэгги! – сказал он ей в утро своего отъезда. – Видишь, я же не плачу. Скоро Рождество, и, думаю, я найду время, чтобы иногда тебе писать. Нэнси добавила в пирог лимон?

Мэгги очень хотелось пойти с матерью в Комбхерст, чтобы проводить Эдварда, но этого не случилось. Она шла за ними с непокрытой головой столько, сколько разрешила мама, а потом опустилась на валун и долго-долго смотрела им вслед. Услышав тихий стук копыт лошади, мягко ступавшей в высоких зарослях вереска, она вздрогнула от неожиданности. Это был Фрэнк Бакстон.

– Отец подумал, что миссис Браун хотелось бы взглянуть на Вудчестер-Геральд. Эдвард уехал? – спросил мальчик, заметив написанную на лице Мэгги печаль.

– Да, только что спустился с холма к экипажу. Думаю, ты скоро увидишь, как он проходит по мосту. Я так хотела пойти с ним! – с тоской глядя в сторону города, заметила девочка.

Фрэнку стало жаль эту малышку, оставшуюся в одиночестве смотреть вслед брату, об отъезде которого она, как ни странно, очень жалела. Он немного помолчал, потом произнес:

– Когда мы виделись в прошлый раз, тебе понравилось кататься верхом. Хочешь прокатиться еще раз? Рода очень спокойная и послушная. Если, конечно, тебе удастся сесть в мое седло. Смотри! Я укорочу для тебя стремена. Ну вот. Какая смелая девочка! Я поведу лошадь очень осторожно. И почему Минни не осмеливается ездить без дамского седла? Вот что я тебе скажу: буду привозить вам газету каждую среду до тех пор, пока не начнутся занятия в школе, и ты сможешь кататься верхом. Жаль только, что у нас нет дамского седла для Роды. Или же, если Минни позволит, я приведу сюда Абдель-Кадра, того пони, на котором ты каталась в прошлый раз.

– Но разрешит ли мистер Бакстон? – спросила Мэгги, трепеща от радости, но в то же время немного побаиваясь.

– Отец? Конечно. С этим у нас порядок.

Мэгги была немного озадачена словами мальчика и поинтересовалась:

– Когда ты поедешь в школу?

– В конце августа. Точного дня не знаю.

– А Эрминия будет посещать школу?

– Нет. Хотя ей, наверное, придется, если маме не станет лучше.

Мэгги понравилось, как изменился голос Фрэнка, когда он заговорил о матери.

– Приехали, маленькая леди! А теперь спрыгивай. Отлично! Силы духа тебе не занимать, храбрая бурая мышка.

На лице появившейся из дома Нэнси отразилось удивление.

– Это мистер Фрэнк Бакстон, – пояснила Мэгги, представляя служанке своего друга. – Он привез маме газету.

– Зайдете в дом, сэр, чтобы немного передохнуть? А я пока привяжу вашу лошадь.

– Нет, благодарю вас, – вежливо отказался мальчик. – Мне нужно ехать. Будь готова к прогулке в следующую среду, мышка. Не забудь. – С этими словами он вскочил в седло и послал лошадь в галоп.

Нэнси потребовалось немало усилий, чтобы обеспечить своей любимице это удовольствие, хотя мне и непонятно, почему прогулки верхом пришлись миссис Браун не по душе. Ведь дети катались вокруг небольшого холма, который было прекрасно видно из дому. А если уж кому-то вздумалось бы за ними присмотреть, стоило лишь подняться на его вершину. Благодаря этим прогулкам Фрэнк и девочки очень сдружились. Мальчика радовало и удивляло бесстрашие Мэгги, поначалу показавшейся ему очень пугливой и застенчивой, но еще задолго до окончания каникул он понял, что смелой она была только с ним. Было заметно, как она съеживается от особенного взгляда и интонации матери, которые он быстро научился распознавать. Фрэнк очень невзлюбил миссис Браун, несмотря на то что она всегда пыталась к нему подольститься и заискивающе улыбалась.

О результатах своих наблюдений он сообщил матери, и та передала через него вежливое, но вместе с тем сдержанное послание, в котором говорилось, что она была бы очень благодарна миссис Браун, если бы та позволяла Мэгги время от времени ездить верхом в сопровождении грума, который будет доставлять по средам газеты вместо Фрэнка (он вскоре должен был уехать в школу) и проводить остаток этого дня с Эрминией. Миссис Браун дала свое согласие, польщенная оказанной ей честью, но вместе с тем раздосадованная тем, что о ней самой даже не упомянули. Когда Фрэнк попрощался и уехал, она повернулась к дочери.

– Не вздумай вообразить, будто эти люди приняли тебя в свой круг. Просто это их способ проявить уважение ко мне и твоему покойному отцу. Но имей в виду, что по четвергам тебе придется работать вдвое больше, поскольку в среду ты намерена развлекаться.

Мэгги внезапно залилась румянцем, и ее маленькое сердечко затрепетало от радости. Она почти не горевала из-за отъезда своего доброго друга Фрэнка, поскольку ее переполняло волнение от предстоящей встречи с его матерью, которая странным образом ассоциировалась в ее снах и мечтаниях с неподвижными мраморными изваяниями, которые сложив в молитве руки, возвышались над каменными надгробиями возле церкви Комбхерст. Вся неделя была преисполнена счастливого предвкушения, хотя Мэгги боялась, что ее радость вызывает у матери раздражение, и потому не говорила ей о предстоящем визите в Комбхерст, а по вечерам не засыпала, чтобы дождаться Нэнси и поведать ей подробности – реальные или вымышленные – своих прошлых и будущих встреч с миссис Бакстон. Старая служанка слушала с интересом и даже обзавелась привычкой представлять будущее с такой же легкостью и простодушием, как и ее маленькая подопечная.

– Представь на минуту, Нэнси, просто представь, что она действительно умерла. Нет, не по-настоящему, а впала в нечто вроде забытья. Она и правда показалась мне мертвой, когда я увидела ее в первый раз. Так вот, если бы такое случилось, я бы ни за что от нее не ушла: сидела бы рядом и наблюдала за ней.

– Но в таком случае ее губы не изменили бы цвет, – заметила Нэнси.

– Да, я помню: ты мне об этом говорила, – и я бы смотрела на них и смотрела – очень пристально, изо всех сил постаравшись не заснуть.

– На такой случай было б неплохо проделать в гробу отверстия для воздуха, – сказала Нэнси, но, почувствовав, как девочка прижалась к ней, услышав этот мрачный совет, решила сменить тему разговора. – Или, допустим, мы узнали бы, что есть такой доктор, который может заговором излечить любую болезнь. В дни моей юности так лечили, но не думаю, что такие лекари есть и сейчас. Пегги Джексон, которая жила неподалеку от нас, когда я была совсем ребенком, заговором вылечили от чахотки.

– Что такое «чахотка», Нэнси?

– Это когда человек чахнет, высыхает на глазах. Ни еда, ни вода не дают ему сил. Он все худеет и худеет, до тех пор пока от него не останется одна оболочка, которая даже тени не отбрасывает в солнечный день. Так вот лекарь быстро поставил ее на ноги с помощью заговора.

– О, если бы только мы могли его отыскать!

– Так он давно умер, дитя мое. И Пегги тоже.

В своем воображении Мэгги бродила по вересковой пустоши и спускалась по загадочным холмам, видневшимся в отдалении, где, как ей представлялось, обитали диковинные звери и странные существа, до тех пор, пока не погрузилась в сон.

Эти необычные мысли и видения стали порождением ее жизни в уединении. Теперь, когда Эдвард уехал в школу, ей стало совсем одиноко. В доме не хватало его громкого веселого голоса и производимого им шума. Дел тоже поубавилось, поскольку домочадцам не нужно было удовлетворять его многочисленные просьбы и желания. Мэгги продолжала заниматься шитьем, сидя на своем любимом сером валуне, но заканчивала работу очень быстро, поскольку некому было ее отвлекать. Мэгги взяла за правило подниматься вверх по крутой каменистой тропе позади дома, скорее напоминавшей вырубленную в камне лестницу, что вела на обширную вересковую пустошь. Неподалеку от тропы рос терновый куст – пожалуй, единственный на много миль вокруг, – где овцы прятались от непогоды или полуденного зноя. Повсюду на земле виднелись круглые отпечатки копыт, а на нижней части стеблей висели пучки шерсти, словно подношения паломников в святилище.

Сюда Мэгги обычно приходила посидеть и помечтать в редкие минуты отдыха. Здесь можно было дать волю слезам, когда маленькое сердце не справлялось с обидой на несправедливые замечания матери, или скрыться с глаз, когда ей приказывали не путаться под ногами и не доставлять хлопот. Девочка смотрела на раскинувшееся перед ней бескрайнее вересковое море, и ее слезы высыхали от мягких дуновений ветерка, со вздохом пролетавшего над лиловыми волнами.

Мэгги забывала о своих мелких домашних невзгодах, погружаясь в размышления о том, почему даже в самый ясный солнечный день коричневато-фиолетовая тень лежит на земле в одном и том же месте или тени от облаков всегда кажутся такими вытянутыми, когда несутся по земле. А еще она часто представляла себе, что может находиться за этими древними серыми холмами, словно подпиравшими скрытое в белоснежных облаках Царство Небесное, где парят ангелы. Иногда Мэгги просто устремляла взор в прозрачный дрожащий воздух и, пока не уставали глаза, всматривалась в ослепляющую белизну в попытке разглядеть трон с восседающим на нем Богом на фоне непостижимой бесконечной синевы небес. Девочка полагала, что непременно увидела бы его, возникни он хотя бы на мгновение перед ее взором во всем своем сверкающем великолепии, если бы ее душа была исполнена веры. Уходила она из зарослей терновника всегда умиротворенной и спокойной, словно нашла в нем утешение.

При таком образе жизни существовала опасность, что девочка начнет искать утешение в мире грез, а не в деятельности, выносливости и блаженном отдыхе после работы, который готовил бы к дальнейшим достижениям и испытаниям. Но доброта миссис Бакстон вовремя отвела от Мэгги эту беду. Отчасти потому, что та пробуждала ее интерес, но еще и из желания подыскать Эрминии подругу ее возраста, миссис Бакстон стала часто приглашать девочку в Комбхерст.

Во время визитов в дом Бакстонов Мэгги никто ничему не учил, и всё же все имеющиеся у нее знания и силу характера она приобрела именно здесь, в часы общения с новыми друзьями. Верно: мать ежедневно обучала Мэгги чтению, письму и арифметике, – но обе они воспринимали эти уроки скорее как тягостную обязанность. «Все, дитя, мы закончили!» Облегчение, с которым миссис Браун выдыхала эти слова, эхом отзывались в груди изнывавшей от скуки Мэгги.

Миссис Бакстон не ставила перед собой задачу специально обучить чему-нибудь составлявших ей компанию девочек. Полагаю, она догадывалась, что они и без того многое почерпнут из общения с ней, но никоим образом не делала и не говорила того, что хоть отдаленно напоминало бы нравоучение. Она просто была собой и даже признавалась (когда это было уместно) в каких-то своих недостатках и промахах, никогда не отрицала силу искушений, не только тех, что подстерегают маленьких девочек, но и тех, которые иногда завладевали ею самой.

Простая, безгрешная, чрезвычайно правильная и небогатая событиями жизнь миссис Бакстон была подобна проповеди. Мэгги, будучи очень серьезной, обладавшей богатым воображением и не лишенной странностей девочкой, прилагала все усилия к тому, чтобы облечь в слова собственные мысли, порожденные уединенным образом жизни, уверенная в том, что миссис Бакстон непременно ее поймет и проявит сочувствие.

– Вы так напоминаете мне облако, – сказала она миссис Бакстон. – Когда я сидела под кустом терновника, мне было очень любопытно наблюдать, как облака меняют свою форму в зависимости от того, радуюсь я или печалюсь. К примеру, когда я впервые пришла к этому кусту, плывшие в небе облака напоминали своими очертаниями припорошенные снегом холмики над детскими могилами, но когда я почувствовала себя чуть счастливее, они вдруг преобразились и стали похожи на ангелов, водивших хороводы. Вот и вы, кажется, становитесь печальнее, когда у меня грустно на душе, но когда меня охватывает радость, ваше лицо просветляется, а в глазах вспыхивает надежда. Дорогая миссис Бакстон! Как жаль, что Нэнси с вами незнакома.

А вот беззаботная, непостоянная, своенравная, но очень добрая Эрминия никогда серьезностью не отличалась. Она с детства была окружена богатством и роскошью, всегда получала то, что захочет, но, даже страстно желая заполучить то одно, то другое, быстро остывала и очень сердилась, когда, мгновение спустя, ей напоминали об этом. Ее жизнь была подобна разбитому зеркалу. Каждый осколок ослеплял своим блеском, но при этом не обладал совершенством и безупречностью целого стекла. Миссис Бакстон пыталась привить ей чувство красоты, коей обладает завершенность, все элементы и качества которой неразрывно связаны друг с другом, придерживаясь при этом золотой середины сочувствия и понимания, была готова поддержать во всех ее стремлениях, даже если объекты этих стремлений менялись по двадцать раз на дню, но мало-помалу в присущей ей мягкой, но подталкивавшей к размышлениям манере расставляла все эти объекты по местам в соответствии с их ценностью. Не знаю, как это получалось, но в ее присутствии разрозненные фрагменты и осколки складывались в единое целое и обретали гармонию.

Миссис Бакстон совершенно не стремилась создать из двух маленьких девочек две совершенно одинаковые личности, ведь они были такими же разными, как лилия и роза. Она ненавязчиво обучала Минни постоянству и серьезности, а воображение Мэгги старалась подтолкнуть в нужном направлении, чтобы оно служило высоким целям, а не просто способствовало яркости и продолжительности ее грез.

Она рассказывала девочкам истории о святых, мученицах и праведных героинях, забывавших о себе в своем стремлении «служить только Ему, исполнять только Его желания». Слезы блестели и на глазах юных слушательниц, когда она доходила до самых возвышенных моментов своих историй и ее обычно тихий слабый голос срывался. Когда же она поняла, что Мэгги грозит опасность слишком замкнуться в настоящем и выработать у себя привычку ожидать повода для какого-нибудь великого героического поступка, в ее рассказах появились другие героини. Теперь она делала упор на то, что о жизни женщин древности нам известно лишь по каким-то выдающимся славным делам, в то время, как они возводили свои храмы совершенства с помощью множества незаметных поступков и благодаря небольшим подношениям, которые возлагались на алтарь, должно быть, обретали прекрасную силу для своего главного жертвоприношения. Затем миссис Бакстон меняла тему и говорила о тех, чьи имена никогда не будут прославлены на земле: о какой-нибудь бедной служанке, трудолюбивом ремесленнике или усталой гувернантке, – что шли по жизни спокойно, с благочестивыми помыслами, ради которых они отказались от удовольствий и праздности в тихой и размеренной череде своих дней. И как бы в подтверждение своих слов она цитировала строки Джорджа Герберта[1]: «Коль выбор даст судьба, могли бы все иметь прославленную жизнь иль, вместо славы, смерть».

Мать Мэгги была недовольна, что миссис Бакстон никогда не предлагала обучить девочку игре на фортепьяно, что, по ее мнению, было верхом благородного воспитания. А сама Мэгги, страстно желая стать Жанной д’Арк или подобной ей героической личностью, даже не подозревала, что каждый день проявляет немалый героизм, безропотно выполняя указания матери и снося ее недовольство и незаслуженные упреки. Непросто было отвечать на расспросы о миссис Бакстон и видеть, как эта чудесная добрая леди становится предметом нападок и презрения.

Когда Эд приехал домой на каникулы, его рассказам о школе не было конца. Мать могла слушать его часами и с гордостью говорила об успехах сына в учебе. Его тетради, исписанные витиеватым почерком, представляли собой впечатляющее зрелище, равно как и бухгалтерские книги с пирамидами и башнями цифр.

– Ну и ну! – воскликнул мистер Бакстон, когда Эдвард показал ему результаты своих трудов. – Это же прекрасно! Мальчишкой я мог изобразить летящего орла одним росчерком пера, но арифметика и чистописание давались мне с трудом. И все же я считал себя отличным малым, ручаюсь. А все эти примеры! Ну и парень! Непременно нужно сделать тебя своим управляющим. Мне ведь очень нужен надежный человек. Правда, каждые два-три года ко мне приезжает бухгалтер, чтобы привести в порядок счета и бухгалтерские книги, но каждый раз умудряется наделать ошибок. Взять хотя бы мои каменоломни, которые все вокруг считают чрезвычайно прибыльными. И я действительно получаю заказы на добываемый там камень, исчисляющиеся сотнями тысяч фунтов. Но, как вы думаете, какую прибыль я получил в прошлом году, согласно записям в бухгалтерских книгах?

– Точно не скажу, сэр, но, должно быть, очень немалую.

– Всего семь пенсов и три фартинга. – И он залился таким заразительным смехом, какой обычно приберегают для сообщения об огромной прибыли. – Но вскоре я стану управлять делами иначе. Фрэнку понадобятся деньги, когда поедет учиться в Оксфорд, и он их получит. Я человек простой и благородным манерам не обучен, но зато сын станет настоящим джентльменом. Ага! Вот и наша мисс Мэгги! А где же мои имбирные пряники? Каждую среду навещаешь миссис Бакстон и до сих пор не научила кухарку их печь. Ну что, Эд, как продвигаются дела с латынью? Славный парень этот Вергилий! А ну-ка, как оно там начинается… «Arma, virumque cano, Troiae qui primus ab oris…»[2] Что ж, недурно, учитывая, что я не открывал этой книги с тех пор, как тридцать лет назад окончил школу. По шесть часов в день тратил, дабы выучить «Энеиду» наизусть. А вот погоди, я задам тебе загадку. Сможешь отгадать?

– Конечно, сэр, – с легким презрением в голосе ответил Эдвард, – загадывайте.

И они принялись наперебой состязаться в сообразительности, составляя анаграммы из латинских слов, которые при прочтении превращались в английские изречения и даже небольшие стихи.

И все же, несмотря на успехи в учебе, за которые Эдвард получил три награды, его воспитание оставляло желать лучшего. Он стал вести себя еще более деспотично по отношению не только к Мэгги, но и к матери, и постоянно ссорился и пререкался с Нэнси, так что та старалась держаться от него подальше. К Мэгги вновь вернулась ее старая привычка безропотно подчиняться воле брата, если, конечно, его требования не шли вразрез с ее совестью, но все же новообретенная склонность к благочестивым устремлениям не позволяла ей быть такой же послушной, как раньше. Вдобавок к привычному высокомерию и властности Эдвард научился выдавать за проявление ума свои уловки и ухищрения, вызывавшие у Мэгги отвращение своей низостью.

– Тебя так изменила близкая дружба с Эрминией, что ты перестала мне подчиняться. Ты такая же эгоистичная и своевольная, как… – Эдвард на мгновение замолчал, и Мэгги едва не расплакалась.

– Я готова сделать все, но только если это будет правильно.

– Раз я сказал, что правильно, значит, так оно и есть. Тебе этого мало?

– Но как это возможно? Ты же не Господь Бог…

– Ах вот как ты заговорила! Почему-то раньше тебе было достаточно одного моего слова, а теперь на все нужна причина. Ты уже и вполовину не такая, как прежде. Теперь и шагу не ступишь, не поспорив, и тебя непременно нужно убеждать с помощью многочисленных аргументов. А ты просто должна мне подчиняться, потому что женщина.

– Кое-кому я готова безропотно подчиниться, даже если меня попросят сделать какую-нибудь глупость, – пробормотала Мэгги себе под нос.

– Хотелось бы знать кому, – насмешливо протянул Эдвард.

– Дон Кихоту, – совершенно серьезно ответила Мэгги.

Этот персонаж действительно занимал в последнее время все ее мысли, поскольку его благородство, милосердие и мечтательность произвели на нее глубокое впечатление.

Эдвард мгновение ошарашенно смотрел на сестру, а потом громко расхохотался. Ее слова привели его в такое хорошее расположение духа, что он решил теперь называть сестру не иначе, как Санчо Пансой, хотя она бурно протестовала, потому что терпеть не могла этого оруженосца. Взаимная неприязнь Эдварда и Фрэнка со временем только возросла, и все усилия мистера Бакстона, призванные растопить лед в их отношениях, не принесли результата.

– Ну же, Фрэнк, дружище, – говорил он сыну, – не будь так холоден с Эдвардом. Его отец был моим близким другом, и я всем сердцем хочу, чтобы вы тоже подружились. Ты можешь помочь ему преуспеть.

– В нем нет благородства, сэр, – отвечал на это Фрэнк. – А я терпеть не могу тех, кто не умеет себя вести. Мальчики в этих частных школах мастера на разные мерзкие выходки.

– Нет, приятель, тут ты ошибаешься. Я сам учился в частной школе, но никто не может меня упрекнуть в том, что замарал руки какой-нибудь низостью. Старый добрый мистер Томпсон выбил бы дух из каждого, кто совершил подлость.

Времена года менялись, не отмеченные какими-то особенными событиями. Росли деревья, тихо и спокойно взрослели дети. Эрминию отправили учиться в школу где-то во Франции, чтобы получила хорошее академическое образование, какого не могла ей дать дома ее больная тетя. Раз в год она приезжала домой и поражала близких утонченностью и изысканностью, более заметными, чем прежде, и Мэгги полагала, что по мере взросления присущее ее подруге непостоянство сменилось спокойствием и уравновешенностью, ибо ненавязчивые увещевания тети, подобно каплям росы, упали в благодатную почву и в итоге принесли свои плоды. Однако тетя постепенно угасала. Привязанность Мэгги делала ее жизнь более светлой и радостной, но обе они понимали, что это качество следовало в первую очередь направлять на собственную мать: к этому девочку обязывал долг перед ней.

– Милая, – не раз говорила миссис Бакстон, – не забывай, что забота о матери – твой долг. Ты знаешь, как я рада тебя видеть, но если ты вдруг не придешь, непременно пойму, ведь ты можешь понадобиться своей маме в тот момент, когда ни я, ни ты этого не ожидаем.

Впрочем, миссис Браун вовсе не стремилась к тому, чтобы Мэгги все время находилась дома, хотя и любила поворчать, когда та уходила. Она прекрасно понимала, что лучше не портить отношения с такими соседями, и ценила то преимущество, которое давала ей близость Мэгги к дому Бакстонов. И все же миссис Браун никак не могла удержаться от жалоб и стенаний, когда Мэгги возвращалась домой, и принималась перечислять то, что она могла бы сделать, если бы осталась дома, но когда девочка решила отказаться от своего следующего визита к Бакстонам из-за того, что ее присутствие дома необходимо, тут же переставала ворчать и сделала вид, что не обратила внимание на отсутствие дочери.

Тем временем Эдвард уже оканчивал школу, но объявил, что не собирается принимать сан, а намерен стать юристом, объяснив свое решение матери тем, что слишком уж медленно идет продвижение по службе. Нужно вкалывать лет пять лишь для того, чтобы потом получить должность викария с доходом в семьдесят фунтов в год. Так за эти деньги еще придется и попотеть. Работать в адвокатской конторе ничуть не сложнее, и если исхитриться, то можно получать не только сотни, но и тысячи фунтов, не прикладывая к этому особых усилий.

Миссис Браун была крайне огорчена этим решением сына, потому что так надеялась, что он станет викарием, как отец. При этом она вовсе не задумывалась, соответствует ли характер Эдварда должности священнослужителя, коему нужно обладать смирением и высокой моралью, полагая, что, приняв сан, ее сын изменится. Она очень уважала профессию, которой всего себя отдавал ее покойный супруг.

– Я бы предпочла видеть тебя викарием с семьюдесятью фунтами в год, нежели поверенным с семью сотнями, – возразила миссис Браун. – К тому же ты знаешь, что твоего отца всегда рады были пригласить на обед, причем в такие дома, куда никогда не попал бы мистер Биш из Вудчестера, хоть он и зарабатывает тысячу в год. К тому же мистер Бакстон будет представлять кандидата на роль викария Комбхерста, и ты получишь прекрасную возможность занять место своего отца. А пока ты мог бы пожить здесь, если твой приход будет где-то поблизости.

– Ну вот еще! Опять сидеть в этой дыре! Дорогая матушка, вам с Мэгги здесь прекрасно живется, и вы наверняка не находите это место скучным, но одна лишь мысль, что придется прозябать здесь, вгоняет меня в тоску.

– Папа здесь жил и был очень счастлив, – вставила Мэгги.

– Ну, да, после того как отучился в Оксфорде, – заметил Эдвард, немного смутившись: его отца уважали все независимо от титула и статуса.

– Да, и тебе тоже придется сначала туда поступить, – заметила Мэгги.

– Сделай одолжение: не вмешивайся в наш разговор. Я намерен решить этот вопрос раз и навсегда, а этого не произойдет, если ты будешь продолжать встревать. Мама, неужели ты не понимаешь, насколько выгоднее работа в конторе мистера Биша? Гарри уже говорил обо мне с отцом.

Миссис Браун, вздохнув, печально спросила:

– А что скажет на это мистер Бакстон?

– Что скажет! Почему ты никак не поймешь, что именно он подал мне эту идею? Ведь он хотел бы сделать меня своим управляющим? Вот это было бы здорово, разве нет? Гарри Биш говорит, что я мог бы получать на этой должности тысячу фунтов в год.

Его громкая, решительная и быстрая речь подавила в миссис Браун всякое желание спорить, и она смирилась с его решением, хотя и с гораздо большим сожалением, чем когда-либо прежде, ибо это был уже не первый случай, когда красноречие сына заканчивало спор.

Эдвард поступил клерком-стажером в контору мистера Биша и, таким образом, добился своего. Никто не мог противостоять его желаниям, кроме матери и мистера Бакстона, но если для первой желания сына давно уже стали законом, то второй, хотя и был удивлен и немало разочарован таким поворотом событий, которого никак не ожидал и не предполагал, все же согласился с решением Эдварда и даже дал ему денег на обучение.

Мэгги наблюдала за всеми этими переменами со смешанными чувствами. С самого детства она привыкла думать, что Эдвард займет место отца, а когда представляла его взрослым, воображение рисовало ей такого же вдумчивого, серьезного и мягкого мужчину, каким помнила отца. Ведь ее недостаточно развитое детское мышление не позволяло понять, как такому эгоистичному, самовлюбленному и нетерпимому мальчику удастся стать мягким, смиренным и благочестивым лишь посредством принятия сана, подразумевающего наличие всех этих качеств, но теперь, когда ей исполнилось шестнадцать лет, пришло понимание, и причиной тому были не только долгие размышления, но и какое-то внутреннее чувство правильности, подсказывавшее, что ее брат никогда не станет истинным служителем Христа. А потому, узнав о решении Эдварда стать адвокатом, она испытала скорее радость и благодарность, нежели печаль, хотя это чувство тоже имело место в ее душе.

Фрэнк Бакстон тем временем тоже мало-помалу превращался из мальчика во взрослого молодого человека. Мать и отец возлагали на него большие надежды, но поскольку их характеры значительно различались, и будущее своего сына они видели по-разному. Казалось вполне вероятным, что мистер Бакстон, напрочь лишенный амбиций и чуждый мирской суеты, вдруг станет чрезвычайно честолюбивым во всем, что касалось его сына. Он надеялся, что Фрэнк обретет славу и почет, станет человеком известным, в то время как мать просто молилась о его благополучии. Она постепенно слабела, подобно свету, угасающему летним вечером, чтобы смешаться с сумерками. Кажется, никто вокруг не замечал этого непрерывного процесса, но миссис Бакстон прекрасно осознавала, что конец близок. Когда Фрэнк уезжал в очередной раз в колледж, она уже знала, что больше никогда его не увидит. Он хоть и старался сохранить веселость, та была отчасти напускной. Миссис Бакстон, с трудом переставляя ноги, добралась до комнаты в передней части дома, чтобы посмотреть вслед сыну, шагавшему по длинной извилистой улочке, которая вела к постоялому двору, откуда отправлялся его экипаж. А потом Фрэнк вдруг обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отчий дом, и увидел бледную фигуру матери, смотревшей ему вслед. Он не разглядел тоски в ее глазах, но все же заставил ее несчастное сердце подпрыгнуть от радости, когда развернулся и бросился обратно, чтобы еще раз ее поцеловать и получить последнее благословение.

В следующий раз Фрэнк приехал домой, когда пришло известие о ее кончине.

Отец просто обезумел от горя: не мог говорить о своем почившем ангеле без рыданий, а иногда и вовсе принимался корить себя на чем белый свет стоит, тем самым нарушая спокойствие, умиротворение и святость, ассоциировавшиеся у Фрэнка с образом покойной матери. Он почти перестал говорить с отцом о постигшей их утрате, и для обоих это стало в некотором роде облегчением. И все же Фрэнку очень хотелось поговорить с кем-нибудь о матери – с кем-то, кто относился к ней с таким же спокойным благоговением и испытывал чувство исполненной доверия привязанности. Фрэнк сразу же подумал о Мэгги, с которой в последнее время почти не виделся, поскольку, когда бывал в Комбхерсте, чувствовал, что миссис Бакстон не нуждается в ее присутствии. Он тоже предпочитал не навязываться. Возможно, его мать об этом и жалела, но никогда ничего не говорила. Как многие умирающие, она, проявляя дальновидность, опасалась, что между Мэгги и ее сыном, которые так часто встречались возле ее постели, могли возникнуть чувства, способные помешать осуществлению планов и надежд ее супруга, и потому считала своим долгом не допустить этого. И все же она не могла не выразить свою благодарность Мэгги за то, что та подарила ей столько безмятежного счастья, а несколько невзначай оброненных ею фраз заставили Фрэнка уверовать, что бывшая бурая мышка станет той, кто сможет многое рассказать о последних днях жизни его матери и с кем он поговорит, не пробуждая в душе той отчаянной скорби, которая так мало перекликалась с его воспоминаниями о ней.

И вот как-то по осени Фрэнк вскочил на коня и пустил его галопом к дому миссис Браун. Воздух на вершине холма был таким неподвижным, что, казалось, вокруг не шевелилось ни одно деревце, ни одна травинка. Время от времени с дерева слетал и медленно падал на землю одинокий пожелтевший листок, но не потому, что его сорвала с ветки какая-то внешняя сила: просто завершил полный цикл своей жизни, и она в нем угасла. Фрэнк устремил взгляд на лес, простиравшийся в отдалении во всем своем оранжевом и багряном великолепии, которое свидетельствовало, однако, об увядании и смерти. Но даже если бы в его душе не поселилась печаль, в это время года во всем, что его окружало, ощущалась некая величественная торжественность, поражавшая воображение и побуждавшая предаться безмятежным размышлениям и созерцанию.

Фрэнк медленно проехал по тропинке, что вела к коттеджу, и бесшумно спешился у старой коновязи с вмурованным в серую каменную стену железным кольцом для уздечки. В распахнутые створки окна гостиной была видна склонившаяся над работой Мэгги. Заслышав шаги на выложенной плитами тропинке к дому, она вскинула голову и поднялась отворить дверь. Когда она возникла в дверном проеме и заговорила, Фрэнка поразило ее сходство со старинной картиной. Он смотрел на ее юное спокойное лицо, излучавшее необычайное умиротворение, и большие серьезные задумчивые глаза, наделявшие черты лица их обладательницы характером, которого, как можно было бы ошибочно предположить, им недоставало из-за правильности. Коричневое платье Мэгги было того самого оттенка, который привел бы художника в восхищение. Мягкие косые лучи заходящего солнца освещали ее изящную фигурку, а подернутые первым инеем виноградные лозы, увивавшие старую входную дверь, служили богатым обрамлением.

– Маме нездоровится, и она пошла прилечь. Как у тебя дела? Как поживает мистер Бакстон?

– Мы оба в порядке. Во всяком случае, когда речь заходит о здоровье. Можно войти? Я хочу поговорить с тобой, Мэгги.

Девушка распахнула дверь в небольшую гостиную, но некоторое время оба молчали, не в силах говорить о той, что была рядом и постоянно присутствовала в их мыслях. Мэгги закрыла окно, подбросила в огонь полено и опустилась на стул, но лишь когда пламя вспыхнуло в полную силу и вспышка света на мгновение рассеяла царивший в комнате полумрак, Фрэнк увидел, что щеки девушки блестят от слез. При этом голос ее звучал ровно и мягко, когда она отвечала на его вопросы. Казалось, Мэгги понимала, что именно он хочет услышать больше всего, и рассказала о последних днях жизни его матери, умолчав о том, как она хвалила ее саму (по ее мнению, это было бы дерзостью), и выказала такую неподдельную и искреннюю признательность женщине, покинувшей этот свет, что Фрэнк мог бы вечно слушать ее нежный обволакивающий голос, а ее слова стали бальзамом для его кровоточившего сердца.

Фрэнк подумал, что, возможно, столь внезапная смерть сделала жизнь матери незавершенной, что, возможно, она покинула этот свет, не успев рассказать о своих желаниях и планах, осуществить которые теперь не представлялось возможным, но вдруг обнаружил, что Мэгги стала настоящим кладезем мыслей и замыслов его матери, хоть никогда и не считала себя таковой, и если миссис Бакстон не высказывала их вслух, то девушка знала, что обо всем этом известно мистеру Бакстону или Доусону, которые настолько погрузились в свое горе, что попросту забыли их озвучить.

Мерцающий огонь в камине постепенно угас, и в гостиной сгустились вечерние сумерки, хотя сквозь распахнутую дверь сюда проникали красноватые отблески кухонной плиты, отчетливо видневшиеся на ковре и стене. Фрэнк все еще сидел, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и слушал.

– Расскажи что-нибудь еще, – повторял он всякий раз, когда Мэгги замолкала.

– Думаю, больше ничего, – наконец признала девушка. – Во всяком случае, это все что мне удалось припомнить, но если придет на ум что-то еще, я непременно тебе расскажу.

– Спасибо, буду ждать.

Фрэнк некоторое время молчал, а потом опять заговорил.

– Эрминия приедет домой на Рождество и уже больше не вернется в Париж: останется жить с нами, – и я надеюсь, что вы станете добрыми подругами.

– О да! Думаю, мы уже очень сдружились. Во всяком случае, так мне казалось на прошлое Рождество, но ведь прошел уже целый год – многое могло измениться.

– Да. Вместо того чтобы вернуться домой, она отправилась в Швейцарию с мадемуазель Мишель. А теперь мне пора: отец будет ждать к ужину.

– К ужину! А я как раз собиралась предложить остаться на чай. Слышала, мама поднялась с постели, и Нэнси, как я вижу, уже все приготовила. Позволь, я сообщу о твоем визите маме: она так сочувствует вашему горю и расстроится, что не смогла с тобой повидаться, – добавила Мэгги, понизив голос, и, прежде чем Фрэнк успел ответить, взбежала по ступеням.

Вскоре спустилась миссис Браун.

– О, мистер Фрэнк! Что же вы сидите в темноте? Мэгги, тебе стоило позвонить в колокольчик, и принесли бы свечи. Очень сочувствую вам мистер Фрэнк: такую утрату пережить… Вы ведь были у нас в последний раз, кажется… дайте вспомнить… в последнюю неделю сентября. Прискорбно это говорить, но она всегда была очень болезненной. Бедный мистер Бакстон! Как он? Как подумаешь, сколько лет он жил с ее болезнью, начинает казаться, что смерть вашей матушки стала для него счастливым избавлением.

Миссис Браун могла бы продолжать в том же духе, но Фрэнк не желал, чтобы ему снова бередили едва затянувшиеся раны, а потому повторил, что вынужден откланяться: отец ждет его к ужину.

– О, конечно-конечно: нельзя заставлять его ждать. Теперь ему, как никогда, нужно, чтобы кто-то его подбодрил. Вы не должны позволять ему постоянно думать о своем горе, мистер Фрэнк: постарайтесь направить его мысли в другое русло. Уверена, если бы рядом со мной был человек, способный подбодрить меня приятной беседой, когда умер наш дорогой мистер Браун, я бы не горевала так безутешно. Но дети были слишком малы, и никто не приходил в наш дом, чтобы отвлечь рассказами о последних новостях. Если бы я жила в Комбхерсте, то не позволила бы горю взять надо мной верх. Может, вам стоит играть в роббер по вечерам?

Вместо ответа Фрэнк просто попрощался и ушел, а по пути домой много думал, как пережить горе. Молодой человек решил, что испытание ниспослано ему Господом ради достижения какой-то священной цели, и если бы он стойко принял его, как некое повеление свыше, оно не встретило бы в его душе такого страстного и исполненного отчаяния сопротивления. Но если бы все мы сразу признавали, что все ниспосланные свыше испытания преследуют некую мудрую цель, разве осмелились бы противиться им и старались о них позабыть, отвлекаясь на мирские заботы и не давая им в полной мере выполнить поставленную задачу? А потом Фрэнк вспомнил свою беседу с Мэгги. Она стала для него настоящим утешением. Эрминии очень повезет, если рядом с ней будет такая подруга и компаньонка!

Странно, что он подумал об этом и что был так поражен при виде стоявшей в дверях Мэгги (тут я должна добавить, что впечатление от ее неброской красоты лишь усиливалось после каждой встречи с ней). Ведь Фрэнк отчетливо помнил, что именно ответил на замечание Эрминии, когда та увидела Мэгги впервые после своего возвращения из Франции.

– Надо же, как она изменилась! Кто бы мог подумать, что серая мышка станет такой красавицей. Ее необычная красота никого не оставит равнодушным. Разве я не права?

– Как-то не думал об этом, – изобразил он ленивое безразличие, несказанно обрадовавшее его отца, с любопытством ожидавшего ответа.

В тот день после обеда мистер Бакстон начал расспрашивать сына, что тот думает об Эрминии, и ответ Фрэнка не заставил себя ждать:

– Она просто ослепительна. Когда смотрю на нее, мне начинает казаться, что ее кожа сделана из молока, в которое добавили вишневый сок. К тому же эта маленькая леди не зря жила в Париже: одеваться явно научилась.

Услышав ответ сына, мистер Бакстон так обрадовался, что почувствовал себя едва ли не счастливым, поскольку считал, что воздать должное памяти несчастной, покинутой им сестры и избавиться от терзавших его душу угрызений совести можно было, лишь устроив брак своего сына с ее дочерью. Мистер Бакстон довольно потер руки и, выпив два лишних бокала вина, сообщил:

– В следующий четверг мы, как обычно, пригласим Браунов на обед. Твоя мать наверняка бы расстроилась, если бы мы решили пренебречь этой традицией. Мы принимаем их у себя вот уже девять лет, и они не пропустили ни одного Рождества. Надеюсь, у тебя нет возражений, Фрэнк?

– Нет-нет, никаких возражений, сэр! После Рождества я собираюсь пробыть в городе неделю-полторы перед отъездом в Кембридж. Могу я что-то для вас сделать?

– Даже не знаю. Я и сам собирался как-нибудь туда выбраться. Ничего не смыслю в этих письмах юристов, касающихся приобретения поместья в Ньюбридже, но, думаю, мне все же удастся во всем разобраться, когда я повидаюсь с мистером Ходжсоном.

– Жаль, что вы не согласились с моим предложением нанять управляющего, сэр. Ваши дела сейчас так запутаны, что даже знатоку своего дела потребуется немало времени, чтобы с ними разобраться. Думаю, что за всеми вашими арендаторами в Дамфорде стоит тщательнее присматривать.

– Я глаз с них не спускаю, так что никто не посмеет меня обмануть, да и не стал бы обманывать, даже если б мог. Все они живут на земле Бакстонов на протяжении нескольких поколений и знают, что, если вздумают со мной шутки шутить, им очень не поздоровится.

– Вы действительно готовы положиться на их привязанность к нашей семье или страх понести наказание?

– И на то и на другое. Им проще терпеть меня, вместо того чтобы мучиться с ведением бухгалтерии и этими вечными письмами юристов, которые многие землевладельцы так любят рассылать своим арендаторам. Когда меня обманут, я позволю подыскать мне управляющего, но не раньше. Слышишь, моя маленькая Эрминия запела, но никого нет рядом.

Рождество получилось странным и печальным. Миссис Бакстон всегда старалась спуститься в гостиную, чтобы принять домочадцев и гостей после обеда, и мистер Бакстон много говорил, чтобы отвлечься от мыслей о ней, но все же время от времени с тоской поглядывал на дверь. Эрминия всячески старалась оживить обстановку за столом, чтобы хоть как-то заполнить пустоту. Приехавшему из Вудчестера Эдварду было что рассказать, и он, сам того не осознавая, поддерживал светскую беседу за столом с помощью нескончаемого потока красноречия. Миссис Браун очень гордилась сыном и его новым костюмом, явно гораздо более модным чем у Фрэнка.

После обеда, когда дамы оставили мистера Бакстона в компании молодых людей, Эдвард опять принялся разглагольствовать, полагая, что впечатлил Фрэнка своим знанием жизни и мироустройства, но при этом делал все, чтобы еще больше оттолкнуть от себя того, кто и так всегда его недолюбливал. Успех был для него мерилом всего, и посему он придерживался мнения, что цель оправдывает средства. Того, кто преуспевает, не стоит судить слишком строго, как и его манеру вести себя в обществе. Закон рассматривался им в самом низменном аспекте, но при этом он преподносил свои мысли так ловко и талантливо, что это уберегало его от всеобщего презрения. Фрэнк и сам подумывал выучиться на адвоката, и не столько ради заработка, сколько из желания получить некоторое представление о кодексе, формирующем и отражающем национальное сознание, но подробный рассказ Эдварда о том, как буква закона может сломить дух, заставил его отказаться от этой идеи. Фрэнк чрезвычайно разозлился на себя за то, что внезапно испытал отвращение к профессии юриста всего лишь из-за одного ее представителя, который принизил и опозорил ее, вместо того чтобы взглянуть на нее как на благородное и очень нужное дело, если им занимаются люди высокоморальные и чистые душой. Порывисто поднявшись со своего места, Фрэнк вышел из гостиной.

Девушки сидели у камина с незажженными свечами на столе и говорили, как ему показалось, о его матери, но, увидев его, тотчас же поднялись со своих мест и сменили тему разговора. Эрминия подошла к фортепьяно и под собственный аккомпанемент принялась петь новые французские песни. Фрэнк был мрачен и молчалив, но когда зазвучала более торжественная музыка, его настроение слегка изменилось, и он был несказанно очарован бесхитростным и искренним восхищением, написанным на лице Мэгги, ничуть не завидовавшей успехам его кузины, и если одна представлялась ему совершенным произведением изящного искусства, то вторая была изысканным творением природы. Когда он смотрел на Мэгги и думал о доме на вересковой пустоши, которого она почти никогда не покидала, смысл загадочно прекрасных строк из стихотворения Вордсворта[3] вдруг стал для него предельно ясен:

А тем временем мистер Бакстон, оставшийся в столовой наедине с Эдвардом, всерьез заинтересовался запутанными делами, с которыми тому приходилось сталкиваться. Они напоминали ему карточные фокусы. Одно быстрое движение рукой, и из колоды совершенно разрозненных карт появлялась нужная. Эдвард изложил свое дело, в котором, казалось бы, не было ни малейшей лазейки для оглашения желаемого вердикта, но благодаря некоторым ухищрениям, он, в конце концов, добился своего. Эдвард излагал истории из жизни красочно и ярко и не скупился на эпитеты, описывая противную сторону, а потому мистер Бакстон ничуть не сомневался, что ответчик или истец (в зависимости от того, на чьей стороне выступал Эдвард) действительно был мелким мошенником или скаредным брюзгой, и радовался победе, одержанной над ним благодаря находчивости «их босса» мистера Биша.

В итоге познания Эдварда в области юриспруденции произвели на мистера Бакстона такое глубокое впечатление, что он решил спросить его совета относительно своей недвижимости в Вудчестере.

– Расположенные там коттеджи не приносят мне и четырех фунтов в год, так из этой суммы я еще должен заплатить налоги. Есть ли хоть какая-то возможность их продать? Боюсь, Даути-стрит не слишком благополучный район.

– Это еще мягко сказано, – тотчас же подтвердил Эдвард. – Но если вы действительно желаете от них избавиться, я попытаюсь вам помочь.

– Буду очень тебе обязан, – сказал мистер Бакстон. – Ты и впрямь окажешь мне услугу. И если действительно найдешь покупателя и сможешь с ним договориться, я бы предпочел, чтобы ты сам составил документы на передачу собственности. Это могло бы положить начало твоему собственному делу, и мне остается лишь надеяться, что эта сделка принесет тебе удачу.

Конечно же, Эдварду было под силу это провернуть, и когда они вышли из-за стола, его не покидало ощущение, что он на шаг приблизился к желанной цели, в то время как мистер Бакстон был счастлив, что смог вложить несколько фунтов в будущее достойного и удивительно умного молодого человека.

После отъезда Эдварда из дому Мэгги медленно, но верно обретала уверенность в себе. Ее рассудительность и неизменная доброжелательность не могли остаться незамеченными. Мать в определенной степени ее уважала и во многом от нее зависела, и все же чувство, которое она испытывала к дочери, вряд ли можно было назвать привязанностью, и уж, конечно, оно не шло ни в какое сравнение с той нежной любовью и невероятной гордостью, которую она испытывала к Эдварду. Когда тот время от времени приезжал на каникулы, лицо матери озарялось счастьем, и она окружала его заботой и лаской, но он воспринимал это как должное, а иногда и вовсе не одобрял. Когда Мэгги увидела, как брат оттолкнул руку матери, когда та, как в детстве, хотела погладить его по голове, сердце ее сжалось от тоски по этим проявлениям материнской любви, которые она сама никогда не испытывала. И она опять уходила в тень, мирясь с тем, что, пока Эдвард гостил дома, к ее мнению не прислушивались, а о желаниях не спрашивали. Временами Мэгги находила некоторые черты характера брата предосудительными и не одобряла его вспыльчивости и грубости манер, но еще большее неприятие вызывало у нее полное отсутствие у него каких бы то ни было моральных принципов. Определения «умный и сообразительный» или «тупой и скучный» заменяли у него такие понятия, как «хорошо» и «дурно», хотя сам он был недалек, скучен, туповат и слеп, чтобы постичь красоту и непреходящую мудрость простой доброты, (сам себя, конечно же, он таковым не считал).

Эрминия и Мэгги стали близкими подругами. Минни часто просила у миссис Браун позволения пригласить Мэгги в гости, но вскоре необходимость в этом отпала: девушка видела, как льстит матери ее дружба с семейством Бакстон, которой она могла похвастаться перед теми немногочисленными знакомыми, которые иногда все еще приходили к ней с визитами. Когда же Эрминия выразила желание погостить у подруги несколько дней, миссис Браун возгордилась еще больше, но так усердно готовилась к этому визиту, так суетилась, стараясь угодить гостье, что едва не слегла от усталости. И тогда Мэгги поняла, что ей придется отказать себе в удовольствии принимать подругу, поскольку ей никак не удавалось убедить мать отказаться от попыток создать такую же обстановку и изобилие, к которым Эрминия привыкла у себя дома. Хотя, как заметила Нэнси с присущей ей проницательностью, юной леди было все равно, есть на завтрак: пудинг или овсянку, – и как сервировали стол: обычными керамическими тарелками или лучшим фарфоровым сервизом. Главное для нее – быть рядом со своей дорогой Мэгги.

Закончилась весна, наступило лето. Фрэнк колесил между Кембриджем и Комбхерстом, движимый какими-то странными мотивами, в суть которых не желал вникать. Эдвард продал убыточную собственность мистера Бакстона, и тот, довольный, что получил на руки половину всей суммы (оставшаяся часть должна была выплачиваться частями), и радовавшийся частым визитам сына, приезжавшего повидаться с Эрминией, щедро вознаградил молодого юриста за услуги.

В один из невероятно жарких летних дней Мэгги, как обычно, с утра хлопотала по дому, поскольку мать или Нэнси не в силах были слишком нагружать себя работой. Прихватив старый глиняный кувшин, который был чуть ли не ее ровесником, она отправилась к источнику, и, пока он с мелодичным журчанием наполнялся ключевой водой, присела на землю отдохнуть. Воздух был настолько тих и неподвижен, что до ее слуха доносилось воркование голубей в отдалении и деловитое жужжание пчел над кустиками цветущего вереска.

Все эти тихие звуки природы настолько красиво переплетались между собой, что Мэгги захотелось стать частью этой гармонии, и она попыталась вспомнить какие-то из песен, что исполняла Минни. Она никогда не пела на людях и не старалась запомнить слова песен, но природа наградила ее довольно приятным голосом, и ей доставляло огромное удовольствие превращать его в музыку.

Как раз в тот момент, когда кувшин наполнился до краев, рядом с ней внезапно возник Фрэнк. Мэгги полагала, что он все еще в Кембридже, и по какой-то ей самой непонятной причине ее обычно бледное фарфоровое лицо стало пунцовым. Оба были слишком смущены, чтобы говорить. Что-то удивленно пробормотав, Мэгги наклонилась за кувшином.

– Подожди, – попросил молодой человек, коснувшись ее руки своей, чтобы остановить, да так и позабыл убрать. – Я приехал из Кембриджа, чтобы тебя повидать: просто больше не мог выносить неопределенности. Мне вдруг так захотелось какой-то уверенности, что вчера вечером я отправился в город, чтобы чувствовать себя на пути к тебе, хотя все равно приехал ненамного раньше. Мэгги, моя дорогая Мэгги! Как ты дрожишь! Я тебя напугал? Нэнси сказала, что ты здесь. О чем я только думал, явившись столь неожиданно!

Но виной всему было вовсе не это, а непредсказуемый отклик ее сердца, едва не выскочившего из груди от переполнявших его чувств, порожденных словами Фрэнка. Мэгги вдруг побледнела, опустилась на землю, но тут же поднялась опять и, опустив голову, старалась смотреть куда угодно, но только не на Фрэнка. Он отпустил было ее руку, но тут же попытался взять снова.

– Мэгги, дорогая, мы можем поговорить? – Фрэнк видел, что губы девушки шевельнулись, но не услышал ни звука, и его обуял ужас оттого, что она, возможно, не желает его слушать. – Ты не против?

Мэгги вновь попыталась что-то сказать, но опять ничего не вышло, и она растерянно огляделась по сторонам. Этот единственный взгляд ее мягких серых глаз говорил красноречивее любых слов. Ощутив разливавшееся в груди счастье, Фрэнк опять заговорил – нежно и пылко, – и охватившая Мэгги дрожь мало-помалу сменилась ярким румянцем, а на губах ее заиграла застенчивая улыбка, от которой на щеках образовались очаровательные ямочки.

Вода уже давно переливалась через край позабытого кувшина. Наконец Мэгги вернулась в реальность, стряхнув сладостное оцепенение, взяла кувшин в руки, и уже хотела было отправиться к дому, но Фрэнк забрал у нее из рук тяжелую ношу и произнес:

– С этого момента я имею полное право переложить на свои плечи любую твою ношу.

Обняв одной рукой ее за талию и с кувшином в другой, Фрэнк поднялся вместе с ней по крутому, покрытому дерном склону. Но когда они оказались на вершине холма, Мэгги опять попыталась забрать кувшин.

– Маме не понравится: это выглядит по меньшей мере странно.

– Но почему, дорогая? Если бы я увидел, как Нэнси поднимается по склону с тяжелым кувшином в руках, я непременно забрал бы его у нее. Странно выглядит мужчина, который идет рядом с женщиной, а та тащит вот такой кувшин. Но ты должна позволить мне сказать твоей матери, что я имею полное право тебе помогать. Сейчас ведь время обеда, не так ли? Я мог бы прийти на обед, как полноправный член семьи, а, Мэгги?

– Нет, – тихо возразила девушка, мечтая лишь об одном – поскорее очутиться дома. Слишком взволнованная, она страшилась бурного проявления чувств со стороны матери, полагая, что попросту не сможет этого вынести. – Не сегодня.

– Не сегодня! Но почему? – с упреком спросил Фрэнк. – Ты очень со мной сурова. Позволь мне хотя бы прийти на чай. Но если ты хочешь, чтобы сейчас я ушел, то уйду и могу прийти на раннее чаепитие. Во сколько это обычно бывает? В три часа? Хотя нет: я знаю, что вы устраиваете чаепитие непривычно рано. Вероятно, часа в два. Я постараюсь не опоздать.

– Пожалуйста, не приходи раньше пяти. Я должна поговорить с мамой. К тому же мне нужно время подумать. Все это кажется мне сном. А теперь ступай.

– Что ж, раз нужно – значит, нужно. Но мне все происходящее вовсе не кажется сном: с тобой я словно нахожусь в благословенных райских кущах.

Едва Фрэнк ушел, как Мэгги заметила ожидавшую ее у боковой калитки Нэнси.

– Благослови и спаси нас Господь, дитя мое! Сколько же времени вам потребовалось, чтобы наполнить кувшин! Или ключ пересох из-за жары?

Мэгги молча скрылась в доме. За обедом причитания матери доносились до ее слуха, словно сквозь пелену тумана, и потому она отвечала невпопад, поразив ее заявлениями вроде «это было вкусно», когда речь шла о прокисшем молоке.

– Никогда еще не встречала таких странных людей, как ты, Мэгги, – резко произнесла миссис Браун. – Изо дня в день ты пила на завтрак воду, потому что в детстве в твой стакан с молоком попала муха, а теперь заявляешь, что тебе нет никакого дела до того, что все испортилось от жары. У меня страшно разболелась голова – пойду прилягу.

Услышав это, Мэгги поняла, что нужно воспользоваться моментом, чтобы поговорить с матерью. Фрэнк приедет раньше, чем она успеет подняться с постели, и все же Мэгги боялась рассказать матери о своем счастье, которое казалось ей призрачным и непрочным, подобным паутине, одно прикосновение к которой нарушит ее совершенную красоту.

– Мама, подожди минуту: мне нужно кое-что тебе сказать. Пожалуйста. – Девушка взяла скамеечку, села подле ног матери и принялась крутить ее обручальное кольцо, опустив глаза и не произнося ни слова до тех пор, пока миссис Браун не начала терять терпение.

– Что ты хотела сказать мне, дитя? Поторопись: я хочу подняться к себе.

Собравшись с духом, Мэгги решительно выпалила:

– Мама, Фрэнк Бакстон попросил меня стать его женой.

Девушка на мгновение спрятала лицо в коленях матери, а потом вновь подняла голову, лучась от переполнявшего ее счастья и сияя, точно кувшинка в лучах солнца.

– Мэгги, что ты такое говоришь? – с недоверием посмотрела на дочь миссис Браун. – Быть этого не может: ведь он в Кембридже, да и почту сегодня не доставляли. Что ты хочешь этим сказать?

– Фрэнк приехал утром, мама, когда я была у источника, и мы решили, что сначала я должна поговорить с тобой. Он попросил разрешения прийти на чай.

– Господи ты боже мой! А молоко все прокисло! У нас было бы свое молоко, если бы Эдвард не отговорил меня от покупки второй коровы.

– Думаю, мистеру Бакстону все равно, подадим мы к чаю молоко или нет, – сказала Мэгги и еле заметно улыбнулась, невольно вспомнив, как мало его интересовало что-либо, кроме нее самой.

– Нет, ну подумать только! – всполошилась миссис Браун, тотчас же позабыв об усталости и больной голове. – Ведь все вокруг говорили, будто он помолвлен с мисс Эрминией. Ты уверена, что не ошиблась, дитя? Что он сказал? Молодые люди так любят произносить красивые речи, а юные девицы настолько глупы, что придают им слишком большое значение. Знавала я одну девушку, которая вообразила, будто джентльмен, приславший в подарок ее матери молочного поросенка, решил таким образом сделать ей предложение. Повтори, что именно он тебе сказал.

Но Мэгги зарделась и не смогла или не захотела повторить слова Фрэнка, поэтому миссис Браун предприняла еще одну попытку узнать правду.

– Ну что ж: раз ты уверена, значит, так оно и есть. Удивляюсь только, как ему удалось заручиться согласием отца, ведь он всегда планировал поженить сына и племянницу. Мистер Бакстон сам сказал мне об этом в тот день, когда мы первый раз обедали вместе после смерти твоего отца. Я полагала, что они всего лишь ждут окончания траура.

Это известие застало Мэгги врасплох. Ей всегда казалось, что Фрэнк и Эрминия не слишком привязаны друг к другу, и уж тем более она никогда не подозревала, что мистер Бакстон лелеял надежду устроить их брак. К тому же удивление матери, которое вызвала новость, тоже немного ее задело, ведь за последние два часа она уже успела свыкнуться с мыслью, что всецело принадлежит Фрэнку. Но, если Мэгги думала, что на этом разговор закончился, то очень ошибалась. Миссис Браун снова заговорила, но на этот раз девушке показалось, что мать словно разговаривает сама с собой.

– Думаю, его доход будет составлять около четырех тысяч в год. Он не говорил тебе, дорогая, сумели ли они избавиться от той убыточной недвижимости, на которую так сетовал его отец? Но он все равно получит не меньше четырех тысяч. У тебя будет собственный экипаж, Мэгги. Что ж, надеюсь, мистер Бакстон воспринял известие благосклонно, потому что ему придется повозиться с брачным контрактом. Ей-богу, я была уверена, что его сын помолвлен с Эрминией.

Миссис Браун просидела с дочерью весь день за обсуждением предстоящей помолвки, лишь время от времени отвлекалясь, чтобы поговорить об Эдварде – о том, как благоприятно скажется эта помолвка на его будущем.

– Так-так, посмотрим… Дом в Комбхерсте, арендная плата которого составляет сто пятьдесят фунтов в год, но мы не будем брать его в расчет. А ведь есть еще каменоломни. – Миссис Браун принялась загибать пальцы, поскольку не нашла грифельной доски. – Скажем, они приносят две сотни в год, потому что я не верю россказням мистера Бакстона, будто доход с них составляет всего семь пенсов. И не стоит забывать о Ньюбридже, а это еще тысяча триста… Сколько у меня получилось, Мэгги?

– Мама, дорогая, тебе правда нужно пойти прилечь: ты слишком разволновалась, – тихо заметила Мэгги.

Неужели в предложении Фрэнка мать интересовало только это? Ее замечания расстроили Мэгги больше, чем можно было ожидать. Девушка все еще никак не могла успокоиться, поэтому ей хотелось укрыться в тени терновника и спокойно поразмышлять в тишине.

В столовой появилась Нэнси и принялась раскладывать в буфете ложки и расставлять бокалы и, всегда такая осторожная, нечаянно один уронила. Служанка быстро взглянула на госпожу, ожидая всплеска эмоций, но миссис Браун неожиданно спокойно произнесла:

– Ничего страшного, Нэнси: это всего лишь бокал. Мэгги скоро выходит замуж, так что нам нужно купить новый сервиз для свадебного обеда.

Нэнси ошеломленно взглянула на мать и дочь, а когда до нее дошел наконец смысл сказанного, многозначительно посмотрела на миссис Браун и очень тихо произнесла:

– Думаю, в следующий раз я схожу за водой сама: вдруг удача улыбнется и мне. Подумать только, как я жалела мисс Мэгги сегодня утром! «Бедная девочка, – думала я, – потеряла столько времени у этого проклятого родника и так устала». Должна признаться, что иногда, когда остаюсь одна, я бранюсь: от этого, говорят, очищается кровь. Я уж хотела отправиться ей на помощь, но, полагаю, она получила ее из других рук. Могу я предположить, как имя этого молодого человека?

– Четыре тысячи в год, Нэнси! – ликующе воскликнула миссис Браун.

– Доброе сердце, веселый нрав и легкая походка. А еще он благородно и учтиво обходится и с бедными, и с богатыми. Да-да, кажется, я знаю его имя. И не придется переделывать такие красивые и аккуратные буквы М.Б., вышитые алыми нитками. Что ж, рано или поздно это случается со всеми, кроме меня.

Преданная старая служанка подошла к Мэгги и ласково обняла за плечи, и девушка в ответ обвила шею Нэнси руками и поцеловала в смуглую морщинистую щеку.

– Да благословит вас Господь, дитя мое, – торжественно произнесла Нэнси, и потаенные уголки сердца Мэгги вновь наполнились тихой умиротворяющей музыкой.

Спрятавшись за занавеской из муслина, слегка покачивавшейся от полуденного ветерка, Мэгги принялась поджидать возлюбленного. Когда до ее слуха донеслись звуки решительных шагов, она едва успела отпрянуть от окна, лишь краешком глаза увидев Фрэнка, но даже этого взгляда хватило, чтобы понять: прошедшие с их последней встречи часы были исполнены для него такой же тревоги, как и для нее самой.

Когда он появился на пороге гостиной, его лицо светилось счастьем, и он радостно направился к пребывавшей в замешательстве миссис Браун, которая никак не могла решить, как ей теперь к нему относиться: как к суженому дочери или как к сыну самого важного из ее знакомых.

– Все мы весьма признательны вам за честь, оказанную нашей семье! – произнесла миссис Браун.

Фрэнк был явно озадачен, поскольку совершенно не понимал, какой чести, сам того не подозревая, удостоил эту семью. Когда же до него дошел смысл сказанного, его ответ прозвучал весело, искренне и вместе с тем уважительно по отношению к будущей теще:

– Нет, это я безмерно благодарен за оказанную нашей семьей честь.

В своем лучшем воскресном платье, которое впервые надела не для похода в церковь, Нэнси внесла поднос с чаем.

После чая Фрэнк спросил Мэгги, не желает ли немного прогуляться, и они, поднявшись по тропе, медленно побрели по вересковой пустоши, такой же необъятной и безграничной, как их любовь.

– Ты поговорил с отцом? – спросила Мэгги, и сердце ее сжалось от смутной тревоги.

– Да, – коротко ответил Фрэнк.

Мэгги боялась спросить, как мистер Бакстон воспринял известие, потом все-таки решилась:

– И что он сказал?

– О! Очевидно, он не подозревал о моих чувствах к тебе, и ему потребовалось некоторое время, чтобы осознать сказанное. Кажется, он питал какую-то надежду, что мы с Эрминией станем парой, но мы уже когда-то обсуждали с ней это и пришли к выводу, что никогда не полюбим друг друга, даже если останемся последними на земле. Эрминия – очень разумное маленькое создание – сказала, что нисколько не удивится, если в тебя влюбится какой-нибудь молодой человек. Нет-нет, Мэгги, не опускай голову: мне хочется видеть твое лицо.

– Мне жаль, что твоему отцу не понравилось твое намерение жениться на мне, – печально проговорила девушка.

– Мне тоже. Нужно просто дать ему время. Не бойся, он непременно передумает, ведь у него такой хороший вкус и чутье. К тому же тебя просто невозможно не любить.

Фрэнк не решился сказать Мэгги правду: известие об их помолвке отец воспринял очень плохо. Поначалу молодой человек был удивлен и раздосадован его убежденностью в том, что он непременно должен жениться на своей кузине, которая очень к нему привязана, независимо от того, какие чувства испытывал к ней Фрэнк, но, откровенно рассказав обо всем Эрминии, он выяснил, что, как и он, она не имела понятия о планах дяди на их счет и была бы рада любому событию, которое помогло бы их расстроить.

Более того, на следующий день после отъезда Фрэнка в Кембридж девушка приехала к подруге. Оставив лошадь на попечение грума на вершине холма, рядом с ельником, она привычно сбежала по склону. Мэгги вышла навстречу, гадая, сказал ли ей Фрэнк правду и действительно ли Минни совершенно к нему равнодушна, хоть и живет с ним под одной крышей. Эрминия порывисто обняла подругу, и они уселись на ступенях крыльца.

– Не решилась спуститься с холма верхом и оставила Джема с лошадью наверху, так что я ненадолго. А теперь, Мэгги, немедленно спой мне посвященную Фрэнку рапсодию. Ну разве он не чудо? О, я так рада! Ну же, перестань улыбаться и краснеть и расскажи мне все. Мне так хотелось познакомиться с кем-то из влюбленных, чтобы понять, что это за чувство, вот я и приехала сюда сразу, как смогла. Фрэнк только уехал, а до этого имел еще одну продолжительную беседу с моим дядей, но, боюсь, они так и не пришли к согласию.

– Неудивительно, что он считает, будто я недостаточно хороша для Фрэнка.

– Нет! Причина в том, что он никого не считает достойным его образцового сына.

– Он считает достойной тебя, дорогая Эрминия.

– Значит, Фрэнк рассказал тебе, да? Полагаю, у нас больше не будет семейных секретов, – рассмеялась девушка. – Но, уверяю, у меня была сильная соперница в лице леди Аделии Каслмейн, дочери герцога Уайта. Мой дядя считает ее самой красивой женщиной из всех, что ему когда-либо приходилось встречать, хоть видел он ее единственный раз в жизни на скачках в Вудчестере и они не перемолвились ни словом. Но даже если бы Фрэнк сделал ей предложение, мой дядя все равно был бы недоволен, ведь принцесса Виктория еще свободна. Ни одна девушка не будет хороша для Фрэнка до тех пор, пока есть кто-то лучше. Но, Мэгги, ты наверняка развеселилась бы, увидев, как дядя обращался со мной на протяжении всего дня, хотя сейчас у тебя в глазах стоят слезы, которые наверняка смог бы осушить поцелуй. Дядя почему-то решил, что я страдаю от неразделенной любви, и потому за завтраком буквально не сводил с меня глаз. А когда я съела целое гнездо яиц и без счета тостов, он позвонил в колокольчик и попросил принести запеченную форель. Я даже не подозревала, что ее принесли для меня, и отказалась есть, поэтому он вздохнул самым печальным образом и промолвил: «Моя бедная Эрминия!» И если бы не Фрэнк, сидевший за столом с несчастным видом, я непременно рассмеялась бы в голос.

– Фрэнк выглядел несчастным? – встревожилась Мэгги.

– Вот видишь! Ты оживляешься, лишь когда слышишь его имя.

– Нет, он действительно показался тебе несчастным? – не унималась Мэгги.

– Не могу сказать, что он был слишком уж счастлив, мой дорогой мышонок, но все было совсем иначе, когда он вернулся домой после встречи с тобой. Знаешь, тебе всегда удавалось сделать так, чтобы человек забыл о всех своих проблемах. Ты и моя тетя Бакстон – единственные, кто обладает таким талантом.

– Мне очень жаль, что у Фрэнка возникли проблемы, – вздохнула Мэгги.

– Думаю, это ему на пользу. Только подумай, как удачно складывалась вся его жизнь. В Итоне его встречали с почестями, написали его портрет. В Кембридже тоже ничего не изменилось. Мне кажется, не случись в его жизни парочки неприятностей, через несколько лет он стал бы невыносимо высокомерным!

– Высокомерным! О, Эрминия, как ты можешь такое говорить?

– Но это же правда! Так уж случилось, что природа наградила его добрым нравом, и потому его сильная воля не вызывает ни неприятия, ни раздражения. Но едва лишь им овладеет какое-то неподходящее желание, увидишь, каким он станет неистовым и высокомерным, поэтому упорство моего дяди ему только на пользу. Как сказала бы моя дорогая, любимая тетушка Бакстон, в этом есть святая цель. А вот чего не сказала бы тетя, скажу тебе я: дураки спешат туда, куда ангелы и ступить боятся. Думаю, на этот раз цель состоит в том, чтобы преподать мастеру Фрэнку урок терпения и покорности.

– Эрминия, как ты могла… – Мэгги осеклась.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Как я могла не влюбиться в него? Думаю, для меня он недостаточно загадочен и скрытен. Мне бы понравился мужчина, окруженный непроглядной завесой тайны, такой, который постоянно оставался бы для меня загадкой. К тому же представь, как бы мы, два человека, обладающие сильной волей, постоянно сталкивались лбами! Мой дядя оказался очень недальновиден. Полагаю, его совершенно не интересовало, сойдемся ли мы характерами, поскольку он думал лишь о том, чтобы объединить принадлежащие нам состояния!

– Как тебе не стыдно, Эрминия! Никто не думает о деньгах меньше, чем мистер Бакстон!

– Ты защищаешь его, как настоящая невестка! Хотя если серьезно, то, мне кажется, он начал проявлять интерес к деньгам. Но нужны они ему не для собственных нужд, а для того, чтобы Фрэнк добился успеха в жизни. Знаешь, с тех самых пор, как вернулась домой на Рождество, я стала замечать, что дядя все больше беспокоится, чтобы принадлежащая ему собственность приносила как можно больше прибыли, хотя раньше его это совершенно не интересовало. Мне кажется, он и сам этого не осознает, но в глаза бросились кое-какие мелочи, свидетельствующие о том, что в старости он может превратиться в самого настоящего скрягу. – Эрминия тяжело вздохнула.

Мэгги почти сочувствовала мистеру Бакстону, стремившемуся обрести то, что, по его мнению, принесло бы благо его сыну Фрэнку. И, несмотря на свою убежденность в том, что деньги не могут сделать счастливым (Эрминия придерживалась точно такого же мнения), она не смогла сдержаться и произнесла:

– О! Как бы мне хотелось обладать состоянием! Я бы все с радостью отдала мистеру Бакстону.

– Боже, Мэгги! Не говори глупости! Никогда не слышала, чтобы ты высказывала какие-то желания, каких у тебя не было прежде, поэтому воспользуюсь случаем, чтобы отчитать тебя за глупость. Хотя нет, не стану, поскольку ты выглядишь слишком измотанной всеми этими переживаниями. К тому же мне нужно идти, иначе Джем будет гадать, куда я запропастилась. Моя дорогая невестка, я буду очень часто тебя навещать, и, возможно, ты все же выслушаешь мою отповедь.

Эрминия оказалась права, утверждая, что мистер Бакстон, равно как и его сын, склонен к властности и высокомерию. Просто до поры образ его жизни не располагал к тому, чтобы эта черта характера смогла как-то проявиться. Он имел больше денег, чем ему требовалось; жена его, мягкая и покладистая, если исподволь и управляла его жизнью, то никак этого не показывала, или даже сама того не осознавала; пользовался уважением и восхищением простых добрых людей, чьи отцы много лет в мире и дружбе соседствовали с его предками и получали от этого соседства всевозможные преподносимые от чистого сердца блага и отплачивая за них доброжелательностью и искренним вниманием. Такой жизнью и в таком окружении жил мистер Бакстон, и, пока его сын не вышел из детского возраста, не было ни одного желания, которое мистер Бакстон не мог бы исполнить сразу же после того, как оно было озвучено.

Семья продолжала благоденствовать, и когда Фрэнк учился в школе, а потом в колледже, добиваясь наград и почестей, способных удовлетворить гораздо более амбициозного отца, нежели мистер Бакстон. Хотя на самом деле именно эти награды и почести пробудили в душе последнего до поры дремавшее честолюбие. Он получал хвалебные письма от учителей и директоров школ, в которых говорилось, что если Фрэнк только захочет, то сможет добиться «самого высокого положения в церкви или государстве». Мысль об этом, пусть пока смутная и неуловимая, прочно засела в голове мистера Бакстона, и впервые в жизни он пожалел, что не добился таких высот, которые помогли бы ему обрести связи среди сильных и могущественных мира сего, но, как бы то ни было, застенчивость и неловкость оттого, что редко бывал в обществе, заставляли его отвечать отказом на редкие просьбы Фрэнка пригласить в гости кого-то из своих школьных друзей или приятелей по колледжу. Теперь он очень сожалел об этом, ведь посредством таких визитов он мог бы наладить связи, которых у него до этого не было, поэтому в своих мечтаниях обратился к браку как к способу исправить собственную ошибку. Эрминия оказалась права в своем предположении, что дядя примерял на роль своей невестки леди Аделию Каслмейн. Уж не знаю, откуда узнала о размышлениях дяди эта маленькая чертовка, ведь мысль эта посетила мистера Бакстона всего на мгновение и тут же вылетела из головы.

Он был достаточно умен, чтобы понимать, что из этого вряд ли что-то выйдет, пока его сын ничего собой не представляет, и надеялся, что все изменится. Ведь если Фрэнк женится на Эрминии, их общее состояние (девушка унаследовала от отца немало) позволит ему представлять графство. Примерно таким же будет результат, если женой Фрэнка станет дочь какого-нибудь влиятельного человека графства. Таким образом, он сразу получит место в парламенте, где его таланты раскроются в полной мере, но из этих двух вариантов предпочтительнее был брак с Эрминией (ради ее матери).

И вдруг, как гром среди ясного неба, известие о намерении Фрэнка жениться на Мэгги Браун. Она, конечно, чудесная милая девушка, но без гроша за душой и без каких бы то ни было связей. К тому же, насколько знал мистер Бакстон, она не обладала энергией, способностями и силой духа, столь необходимыми для того, чтобы поддержать Фрэнка в продвижении по карьерной лестнице и помочь занять высокое положение в графстве и стране.

Мистеру Бакстону хотелось думать, что это всего лишь мальчишеская прихоть, из-за которой даже не стоит беспокоиться, и потому постарался не придавать словам Фрэнка особого значения, но заметил поджатые губы сына и решительно сдвинутые брови, хотя Фрэнк еще никогда не разговаривал с отцом так уважительно, как в этот раз. И это кажущееся спокойствие раздражало мистера Бакстона даже больше, чем проявление гнева и упрямства. Он не мог припомнить, чтобы когда-то имел более неприятную беседу с сыном.

В попытке успокоиться мистер Бакстон тешил себя надеждой, что Фрэнк еще передумает, когда узнает жизнь чуть лучше, хотя в глубине души был почти уверен, что этому не бывать. Хуже всего оказалось то, что у Мэгги не было никаких очевидных недостатков, хотя ей, возможно, и не хватало тех качеств, какие мистер Бакстон желал видеть в будущей жене сына. Связи ее семьи были вполне уважаемыми, хотя слишком непритязательными, чтобы соответствовать честолюбивым замыслам мистера Бакстона, так что в этом отношении придраться тоже было не к чему, а посему единственным весомым недостатком Мэгги было лишь ее положение в обществе. Раздражение мистера Бакстона нарастало по мере того, как он находил все меньше оснований для неодобрения этой помолвки.

Он очень отстраненно держался с Фрэнком, что было весьма необычно для такого открытого и общительного человека, и, казалось, его раздражение не распространялось только на Эрминию. Мистер Бакстон вдруг обнаружил, что ему стало очень сложно держать себя в рамках приличий в общении с Мэгги, и, как все по натуре люди добрые, в своем желании проявить некоторую холодность ударился в противоположную крайность. Но как бы сильно ни раздражали его события, причиной которых стала Мэгги, невинность и кротость не позволяли ей видеть нечто большее за холодностью мистера Бакстона, хотя неловкость, охватывавшая его в ее присутствии, была настолько очевидна, что, казалось, даже злейшие враги, испытывающие друг к другу неприкрытую ненависть, держались при встрече менее холодно и отстраненно.

Мэгги же никак не изменила своего отношения к нему как к отцу Фрэнка и любила его все больше в память об их старой дружбе, в то время как встречи с ней стали настолько болезненными для мистера Бакстона, что, в конце концов, девушка избавила его от лишних волнений, стараясь не попадаться на глаза. Она спешила выйти из церкви первой или, наоборот, задерживалась, чтобы только не столкнуться с мистером Бакстоном, и, конечно, больше не посещала дорогой ее сердцу Комбхерст, хотя подруга навещала ее чаще, чем прежде.

Миссис Браун, сверх меры ошеломленная и раздосадованная таким положением дел, бранила мистера Бакстона в разговорах со всеми своими знакомыми, а Мэгги сказала:

– Любая девушка в здравом уме могла бы догадаться, что из всего этого выйдет, и подумала хорошенько, прежде чем взять и влюбиться в такого молодого человека, как мистер Фрэнк Бакстон, подающего большие надежды.

В разгар этих тревожных событий из Вудчестера приехал Эдвард, чтобы день-два погостить дома. О помолвке, не вдаваясь в подробности, поскольку эта тема была для нее слишком сокровенна, ему сообщила в письме сама Мэгги, потому что миссис Браун писем писать не умела, поэтому, поцеловав сестру, Эдвард вместо приветствия заявил:

– Что сказать, Санчо: ты меня изрядно удивила. Едва получив твое письмо, я поделился с Гарри Бишем: «В тихом омуте черти водятся. Моей крошке Мэгги, этому самому неприметному и тихому существу во всем мире, удалось поймать в свои сети юного Бакстона с пятью тысячами годового дохода». Да не красней ты так. Гарри все равно узнал бы от кого-нибудь о твоей помолвке. К тому же я не вижу смысла держать это в тайне, поскольку это событие скажется на всех нас.

– Мистер Бакстон-старший крайне этим недоволен, – проворчала миссис Браун, – только я считаю, что он это зря: ведь если его интересуют деньги, то у него и своих предостаточно. К тому же отец Мэгги был священником, а старый мистер Бакстон, отец мистера Лоренса, простой крестьянин – я собственными глазами видела, как он ездил на подводе. Священник ведь всегда выше крестьянина. Но если бы наша Мэгги думала о своих близких, то никогда бы не согласилась на этот брак, понимая, какое недовольство это вызовет. Нас теперь уже не приглашают на обед, и мы не были у Бакстонов с самого Рождества.

– Ну и ну! – разочарованно присвистнул Эдвард, но тут же повеселел вновь. – Я надеялся помочь старику Бакстону с приготовлениями к свадьбе, но, вижу, до этого еще не дошло. Хотя, пожалуй, все равно надо с ним повидаться – я вроде как числюсь у него в любимцах и не сомневаюсь, что смогу его переубедить.

– Прошу, Эдвард, не ходи к нему, – взмолилась Мэгги. – Мы с Фрэнком готовы подождать: очень не хотелось бы, чтобы кто-то разговаривал с мистером Бакстоном о предмете, который, очевидно, причиняет ему столько боли. Пожалуйста, не надо!

– Ладно, ладно, но мне нужно заняться документами, связанными с его собственностью. К тому же я совсем не хочу впасть в немилость, поэтому сделаю вид, будто совсем ничего не знаю, чтобы его не разозлить, ибо в моих интересах сохранять с ним хорошие отношения. Пожалуй, я просто покачаю головой и предположу, что с твоей стороны было огромной самонадеянностью полагать, что ты сможешь стать его невесткой. Раз уж я не в силах помочь тебе, то хотя бы подумаю о себе.

– Надеюсь, ты вообще не станешь упоминать обо мне, – попросила Мэгги.

Утешало лишь одно: с приездом Эдварда у нее появилось чуть больше свободного времени, чтобы посидеть в тени тернового куста, немного унять беспокойство и уладить раздиравшие душу противоречия под тихие успокаивающие звуки природы. Миссис Бакстон, царствие ей небесное, пыталась донести до нее прекрасную истину, состоящую в том, что «мелодии вечного перезвона» могут жить в сердцах тех, кто усердно трудится в городах и людных местах, и что верующим не нужно уединение, дабы ощутить присутствие Бога, не нужно полное исчезновение звуков, производимых людьми, чтобы они могли услышать музыку поступи его ангелов. Но душа Мэгги пока еще только училась всем этим истинам, и потому ей было проще разговаривать с ним и обращаться к нему за помощью, сидя в одиночестве и тишине посреди бескрайней вересковой пустоши, где не было ни единой живой души, кроме белевших в отдалении отар овец и паривших в неподвижном воздухе птиц, избегавших присутствия человека.

Иногда ей ужасно хотелось отправиться к мистеру Бакстону и сказать, как искренне она могла бы ему посочувствовать, если его неприятие этой помолвки было вызвано уверенностью в том, что она недостойна его сына. Сила, крывшаяся в характере Фрэнка, казалась Мэгги весьма многообещающей. Обладая пылкостью натуры, многочисленными природными талантами, стремлением занять достойное положение в обществе и недюжинной волей, он господствовал над всеми подобно юному императору, спокойно восседавшему на троне в окружении рвавшихся в бой полководцев и мудрых советников, готовых ему повиноваться. Но если бы браки заключались исключительно на основании соответствия и соотношения характеров и судьями были посторонние люди, вооруженные собственным мерилом, что стало бы со всеми теми прекрасными моментами, что дарит истинная любовь и верность? Или с возвышением слабых сильными? Или со смирением и стойкостью? Или с великодушием и доверием?

Но самое сильное беспокойство вызывали у Мэгги манеры и поведение Эдварда. По сравнению с этим все остальные проблемы казались сущим пустяком. Она не могла не замечать недостатков брата, проявлявшихся все сильнее по мере того, как он взрослел и набирался уверенности в себе. Мэгги также не могла не задумываться о том, где он брал деньги на одежду, которая была явно не из дешевых. А еще она однажды услышала, как брат упомянул о «набегах в город», о которых ни она сама, ни ее мать ничего не знали. Мэгги показалось, что Эдвард немного смутился, когда она задала ему эти вопросы, хотя постарался отшутиться и в свою очередь спросил, откуда она, провинциальная девушка, никогда не покидавшая своего маленького мирка, может иметь хоть какое-то представление о жизни, которую должен вести мужчина, надеющийся хоть как-то преуспеть в этом мире. Ему нужно было обзаводиться знакомствами, налаживать связи, набираться жизненного опыта и вращаться в обществе. Мэгги примолкла, хотя слова брата ее ничуть не убедили.

К тому же ее беспокоило его здоровье. Эдвард выглядел больным и измученным, а когда не смеялся и не болтал без умолку, на его лице возникало выражение беспокойства и тревоги, что было для Мэгги ново. В такие моменты брат до боли напоминал ей старинную немецкую гравюру под названием «Удовольствие роет могилу» в альбоме миссис Бакстон. Удовольствие было изображено в виде похожего на призрака молодого человека, старательно выполнявшего свою тягостную работу.

Через несколько дней после отъезда Эдварда в спальню Мэгги постучалась Нэнси.

– Мисс Мэгги, могу я с вами поговорить?

Но даже когда девушка кивнула, служанка решилась заговорить не сразу.

– Это, конечно, не мое дело, – наконец прервала она молчание, – только, видите ли, я жила в доме вашей матушки с тех самых пор, как она вышла замуж, и всегда очень переживала за вас и мастера Эдварда. Так вот: я думаю, что он ворует у миссус деньги, и мне от этого очень не по себе. Вы об том не знали, но когда он в предпоследний раз приезжал домой, на его руке красовались старинные часы вашего отца, и я тогда подумала, что он уже достиг того возраста, когда молодые люди начинают носить часы, и в том нет ничего удивительного, но, сдается мне, он их продал и купил взамен подешевле. Наверное, в этом тоже нет ничего удивительного: молодым франтам нравится все модное да современное, – но, думаю, в этот раз он забрал часы вашей матушки. Во всяком случае, после его отъезда я их больше не видела. А сегодня утром она заговорила со мной о моем жалованье. Я ей никогда об этом не напоминала, дабы не беспокоить, но прошло уже двенадцать месяцев с тех пор, как она последний раз мне заплатила, хотя раньше никогда об этом не забывала и была точна, что ваши часы. Ох, мисс Мэгги, да не глядите на меня так виновато, а не то я пожалею, что об том заговорила. Бедная миссус так разволновалась и что-то сказала, но я не расслышала. Видать, я показалась ей такой расстроенной, что она решила, будто ей надобно передо мной извиниться и все такое. Да я лучше буду жить с вами без всякого жалованья, только б не видеть виноватого лица, какое было у нее сегодня утром. Да и не нужны мне никакие деньги, моя дорогая, потому что в банке у меня есть кой-какие сбережения, но я опасаюсь, что мастер Эдвард слишком сорит деньгами и к тому же подворовывает.

Выслушав служанку, Мэгги ужасно расстроилась. Мать никогда не делилась с ней чем-то подобным, поскольку эта тема явно была для нее очень болезненной, а потому, пролежав почти всю ночь без сна, она приняла решение написать Эдварду: воззвать к его совести и сообщить, что отныне в доме будет введен режим строжайшей экономии в том, что касается личных нужд и ведения домашнего хозяйства.

Неприятие мистером Бакстоном помолвки его сына с Мэгги не могло не повлиять на искренние и непринужденные отношения между влюбленными. В начале осени Фрэнк ненадолго приехал Комбхерст. Закончив обучение в Кембридже, по окончании каникул он намеревался поступить в Темпл и получить образование барристера. Он пробыл дома совсем недолго, когда Мэгги узнала – отчасти от Эрминии, которая никогда не считала нужным держать язык за зубами, а отчасти исходя из собственных наблюдений – о неимоверно выросшем отчуждении между отцом и сыном. Впервые в жизни мистер Бакстон держался с сыном очень холодно и отстраненно, а Фрэнка буквально подавило и раздосадовало то, что на все его аргументы в пользу предстоящей помолвки, которые ему казались вполне очевидными, отец каждый раз реагировал одинаково. Молодому человеку требовалось все его терпение и выдержка, чтобы вновь и вновь приводить одни и те же доводы и при этом слышать тот же самый ответ и даже теми же самыми словами: «Нет смысла это обсуждать. Я не одобряю твое решение и никогда не дам на эту помолвку согласия».

И тогда Фрэнк хватал свою шляпу и спешил к Мэгги, чтобы она успокоила его. Отец знал, куда он уходит, и очень завидовал влиянию этой девушки на его сына, который так долго был главной и важнейшей целью его жизни, хотя для зависти не было причин. Ведь каким бы разгневанным и негодующим ни был, когда Фрэнк оказывался в доме на вересковой пустоши, Мэгги всего за полчаса удавалось убедить его, что мистер Бакстон вел себя неразумно из-за своей чрезмерной привязанности. Тем не менее девушка понимала, что столь часто возникавшие разногласия между отцом и сыном ослабляют существовавшую между ними связь, и потому убедила Фрэнка принять приглашение поехать в Шотландию.

– Ты сам говорил, что мистер Бакстон считает твое решение мальчишеской прихотью и полагает, что, увидев новые места и расширив круг знакомств, ты изменишь свое мнение. Вот и попробуй: посмотришь, как долго сможешь выдержать разлуку.

Мэгги сказала это в шутку, но Фрэнк был не в настроении веселиться.

– Что за глупая идея! Тебе самой не по душе, что наша свадьба откладывается, но ты словно солидарна с моим отцом.

– Нет, это не так, но это еще не означает, что он ошибается.

– Как ты восприняла бы, предложи я тебе начать вращаться в обществе, чтобы поискать кого-нибудь лучше меня? В твоем случае это более вероятно, чем в моем, потому что ты нигде не бывала, а я объездил пол-Европы.

– Ты очень чего-то боишься? – Щеки Мэгги пылали румянцем, а серые глаза лучились улыбкой. – Знаешь, у меня возникла любопытная идея. Гарри Биш, о котором все время твердит Эдвард, наверняка смог меня заинтересовать, тем более что носит такие красивые жилеты! Как думаешь, может, мне стоит присмотреться к нему, пока решается вопрос с нашей помолвкой?

Только вот улыбки ее слова не вызвали. Более того: пребывая в гневе, он находил новый повод для обиды буквально в каждой фразе. Мэгги не считала их помолвку делом решенным – так он предпочел отнестись к ее шутке и ничего не ответил.

– Мой дорогой Фрэнк, – заговорила снова Мэгги, – ты же на меня не сердишься, верно? Глупо рассуждать о путешествии по миру, цель которого – выбрать вторую половину, словно это фрукты, среди которых мы пытаемся отыскать лучший, словно у нас нет сердца, которое, если к нему повнимательнее прислушаться, сразу подскажет, где тот единственный. Ну разве я не благоразумна? Судя по тому, что твое мрачное лицо расплывается в улыбке, так оно и есть. Вот и хорошо. А теперь послушай меня. Думаю, твой отец изменит свое мнение быстрее, если не будет раздражаться всякий раз, оттого что ты навещаешь меня. Если же ты уедешь, он, конечно, будет знать, что мы переписываемся, но останется в неведении, как часто и когда именно приходят письма. В то время как сейчас он видит, как ты направляешься сюда, и, судя по рассказам Эрминии, очень сердится.

Фрэнк некоторое время молчал, обдумывая сказанное, наконец произнес:

– Довольно досадно признавать, что в твоих словах есть рациональное зерно, но, даже если бы захотел, я не смог бы уехать. Отец больше не говорит со мной о делах, как это было прежде, и вчера я с удивлением услышал, как он сказал Эрминии (хотя, уверен, эта информация предназначалась для меня), что нанял управляющего.

– Значит, у тебя будет меньше поводов приезжать домой. Вряд ли он захочет, чтобы ты помогал ему с бухгалтерией.

– Да я и так ему почти не помогал и давно предлагал нанять кого-то для ведения его дел, которые пребывают в плачевном состоянии: отец слишком беспечен. Но, думаю, время от времени мне все же придется ставить свою подпись на новых договорах аренды. Во всяком случае, так сказал отец.

– Но ведь это не займет у тебя много времени, – возразила Мэгги.

– Мне хотелось бы не просто ставить подпись, а получить чуть больше информации о недвижимости и предполагаемых арендаторах. Кажется, этот мистер Генри, которого нанял отец, из тех, кого называют безупречно честными и благородными, но, боюсь, слишком склонен заключать невыгодные клиенту сделки. Хочу, если это возможно, убедиться в обратном, прежде чем оставить дела отца на его попечение. Итак, мой суровый судья, ты же пока не станешь уговаривать меня уехать?

– Нет, – ответила Мэгги, обрадовавшись, что приняла такое решение, и залившись краской удовольствия, потому что здравый смысл возобладал, убедив ее в том, что Фрэнку следует еще ненадолго остаться дома.

На следующий день она получила письмо от Эдварда. В нем не было ни слова о ее расспросах и недовольстве, словно она не писала того гневного письма или он его не получал. Послание Эдварда состояло из нескольких торопливых, исполненных беспокойства строк. Брат просил Мэгги написать ему с обратной почтой и сообщить, правда ли, что мистер Бакстон нанял управляющего.

На следующий день приехал мистер Генри. Он оказался спокойным и внешне суровым, явно обладал недюжинным умом, хорошим воспитанием и прекрасным музыкальным вкусом, благодаря которому сразу же очаровал Эрминию, очень страшившуюся его приезда. Однако о любезностях было забыто, едва он переступил порог святая святых мистера Бакстона – «кабинет», как он называл комнату, где принимал арендаторов и деловых партнеров. По мнению Фрэнка, неприкрытое удивление и презрение, отразившееся на лице мистера Генри, когда он увидел, в каком состоянии пребывают документы и бухгалтерские книги мистера Бакстона, никак не назовешь проявлением вежливости. При этом сам хозяин дома чувствовал себя тринадцатилетним школьником, плохо подготовившим домашнее задание.

– Во всем этом меня удивляет лишь то, милостивые господа, что вас не обобрали до последнего фартинга и еще хоть что-то осталось.

– На это я вам отвечу, – возразил мистер Бакстон, – что вы не обнаружите даже намека на обман. Мои арендаторы попросту не отважатся на это, поскольку знают, что я показательно разберусь с первым, кому это придет в голову.

Мистер Генри вскинул брови, но ничего не сказал, а хозяин кабинета добавил:

– К тому же, сэр, большинство моих арендаторов из поколения в поколение живут на этих землях, и я готов поклясться собственной жизнью, что они меня не обманывают.

На его страстное заверение мистер Генри лишь холодно ответил:

– Полагаю, что в таком случае доскональное изучение вашей документации опытным бухгалтером станет лучшим доказательством их честности. Если позволите, я напишу одному из таких специалистов – весьма толковому молодому человеку – и попрошу приехать, чтобы попытаться навести здесь порядок.

– Да, если угодно, – согласился мистер Бакстон, радуясь возможности поскорее закончить этот неприятный разговор и не видеть больше холодного и презрительного выражения лица своего нового управляющего.

Вскоре в Комбхерст прибыл бухгалтер, и на протяжении нескольких дней вместе с мистером Генри они не покладая рук трудились в кабинете мистера Бакстона. Сам хозяин был сбит с толку многочисленными вопросами, которые ему задавали. Его очень беспокоил прожигающий насквозь взгляд мистера Генри: так смотрят на невольного свидетеля, чтобы заставить давать показания. Он уже несколько раз пожалел, что не оставил все как есть, вместо того чтобы отдаться в руки этого юриста. Одна лишь мысль успокаивала его: вся эта суета с документами лишь подтвердит, что никто никогда не пытался обвести его вокруг пальца, хоть он и не демонстрировал рвения к проверке честности арендаторов.

Но каково же было его удивление и смятение, когда однажды утром мистер Генри позвал его в кабинет и четким, источавшим лед голосом зачитал превосходно составленный отчет, посредством которого извещал несчастного мистера Бакстона не только о растрате его средств, но и о многочисленных случаях мошенничества со стороны тех, кому он так доверял. Не будь сейчас рядом с ним никого, он наверняка разрыдался бы, узнав, сколь подло злоупотребили его доверием, но в тот момент его охватила неистовая ярость.

– Я подам на них в суд, сэр. Ни один человек не уйдет от ответственности. Я заставлю их выплатить все до последнего фартинга и к тому же возместить ущерб. Клянусь, я так и сделаю! Вы сказали «Крейстон», сэр? Это имя было в списке? Господи, это ведь тот самый Крейстон, что на протяжении многих лет был управляющим фермой при моем отце. Негодяй! А ведь я поселил его на своей лучшей ферме, когда он женился. И он все это время меня обманывал, да?

Мистер Генри пробежал глазами по отчету.

– Все есть вот здесь: я отметил графы, – но, боюсь, часть украденного вернуть не получится…

Он уже собирался продолжить, но мистер Бакстон его оборвал.

– Но я верну! Каждый фартинг. Этот мерзавец отправится под суд. Плевать на деньги: мне ненавистна такая черная неблагодарность.

– Если хотите, сэр, я проконсультируюсь относительно этого дела с адвокатом, – холодно произнес мистер Генри.

– Делайте все, что нужно, сэр. Черт возьми, ведь этот Крейстон был первым, кто посадил меня в седло. Подумать только! И именно он обворовывал меня все это время!

Спустя несколько дней после этого нелегкого разговора Фрэнк, как обычно, пришел навестить Мэгги и предложил:

– Может, прогуляемся до терновника, дорогая? Сегодня такой чудесный день, и мне нужно поговорить с тобой в тихом и уединенном месте.

Они отправились на свое любимое место, где некоторое время сидели в тишине, взирая на спокойное и безмятежное голубое небо, простиравшееся над вершинами холмов, покой которых никогда не нарушали людские голоса.

– Я рада, что тебе нравится мой терновник, – заметила Мэгги.

– Скорее открывающийся отсюда вид. Мысль об уединении, которое, должно быть, царит среди этих холмов, доставляет мне сегодня особенное удовольствие. О, Мэгги! Сегодня один из тех дней, когда меня несказанно угнетают люди и мир в целом. Сегодня у нас дома было столько горя, столько открытий, раскаяний и душевных волнений! К нам приходил Крейстон, давний арендатор моего отца. Кажется (вернее, боюсь, в этом уже нет никаких сомнений), он растратил довольно большую сумму денег, принадлежавших моему отцу. Отец был слишком беспечен, чем подверг своих арендаторов большому искушению. Крейстон уже немолод и обременен большой семьей, привыкшей к расточительству, и, конечно же, не устоял. Его уведомили о намерении моего отца подать на него в суд, и он пришел к нему, чтобы во всем признаться, вымолить прощение, а также попросить дать ему время, чтобы он смог хоть частями вернуть все то, что украл. Думаю, еще месяц назад отец согласился бы его выслушать, но, будучи так уязвлен заявлением мистера Генри, впал в неописуемую ярость.

Это было ужасное утро. Кажется, во всех вдруг проявились самые худшие стороны. Даже Крейстон, несмотря на все его раскаяние и кажущуюся искренность, вынужден был подвергнуться тщательному допросу со стороны мистера Генри, прежде чем рассказал всю правду. Боже милостивый! Какой же властью обладают деньги! Как же они портят людей! Все это случилось из-за денег, из-за жажды наживы. Что же касается мистера Генри, то он так озабочен тем, чтобы спасти и защитить имущество своего клиента, что ему совершенно безразлично – нет, он даже не понимает, – что такие действия ухудшают его характер. Он поощрял намерения моего отца, описать которые я могу только единственным словом: «месть». Они говорят, что пример Крейстона должен послужить уроком остальным, в то время как на совести моего отца лежит половина этого греха! Он спустя рукава выполнял обязательства, которые налагает на богатого человека его состояние. Деньги были для него мусором, в то время как многим их отсутствие могло стоить жизни. Люди стремятся к богатству, жаждут им обладать, и эта отравляющая душу жажда обогащения в итоге заставляет их позабыть обо всех своих принципах, как это случилось с беднягой Крейстоном. Все говорят, что когда-то он был таким правильным, таким честным, а теперь совершенно утратил самоуважение и не понимает самой природы правды.

Я боюсь богатства, боюсь связанной с ним ответственности. Как бы мне хотелось родиться бедняком и пробивать себе путь наверх собственным трудом! Тогда я смог бы понять и запомнить, каким соблазнам подвержены бедняки. Я боюсь, что мое сердце ожесточится, как произошло с моим отцом. Ты даже не представляешь, как он сегодня бушевал, какие жестокие слова говорил! Даже я никогда не видел его таким!

– Он скоро остынет, – сказала Мэгги. – Должно быть, просто очень переживает из-за того, что его обманывали те, кому он верил.

– Если бы я думал, что способен стать таким же черствым и безразличным к малодушным мольбам преступника, каким был сегодня утром мой отец, преступника, которого он сам же и помог создать, то немедленно переехал бы в Австралию. Ей-богу, Мэгги, я думаю, что это было бы лучшее, что мы могли бы сделать. Мое сердце разрывается от боли, стоит лишь подумать, в каком упадке пребывает общественный уклад у нас в Англии, какими пороками он пронизан. Что скажешь? Ты поехала бы со мной?

Девушка молчала, погрузившись в раздумья.

– Я бы поехала с тобой хоть на край света, если бы считала, что это правильно, – вымолвила она наконец. – Но так ли это? Думаю, это просто трусость. Я понимаю, о чем ты говоришь, но тебе не кажется, что куда полезнее остаться и выдержать множество испытаний и душевных тревог ради добра, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Однако легко рассуждать тем, у кого, в отличие от нас, нет долга перед семьей и кто волен поступать так, как заблагорассудится.

– Но что можем сделать я или ты? Мы всего лишь капли в огромном океане – разве можем мы повлиять на формирование целой нации?

– Да уж! – грустно хмыкнула Мэгги. – Я не могу изменить старомодных привычек Нэнси, что уж говорить о целой нации.

– Я не понял, что ты имела в виду, когда говорила о добре, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Зло, которое я вижу, исходит от нации, чьим богом являются деньги.

– Ты говоришь так, потому что был свидетелем ужасной сцены. Завтра ты услышишь или прочтешь о каком-нибудь героическом поступке, вызвавшем восхищение всей нации, и опять будешь ликовать со всей страной и гордиться ею.

– И все же острое ощущение от зла, исходящего от сложного состояния, в котором находится общество, никуда не денется. И где же то добро, которое я могу для него сделать?

– Ой, на этот вопрос так сразу не ответишь. Но разве ты не можешь смело посмотреть в лицо этому злу и изучить его природу и причины? И неужели Бог не дал тебе сил, которые можно употребить на поиски лекарства от зла? Дорогой Фрэнк, задумайся! Возможно, ты действительно мало что способен изменить и, возможно, не увидишь никакого результата от своих действий, но этот ничтожно малый вклад будет, подобно библейской лепте вдовицы, сделан от чистого сердца. И потом, если все подобные тебе: умные и здравомыслящие – куда-нибудь сбегут, что нам тогда делать с нашей бедной, дорогой сердцу старой Англией?

– О как хорошо ты обо мне думаешь! Но позволишь ли ты мне жалеть, что не родился бедным, если я останусь в Англии? Ведь тогда мне не совершить ошибок, к которым, как я уже успел понять, склонны богатые, забывая о тяжелых испытаниях, выпадающих на долю бедняков.

– Только вот я не уверена, что, родившись бедным, ты не совершил бы другой ошибки, забыв об испытаниях, выпавших на долю богатых. Трудно понять те ошибки, к совершению которых подталкивает людей их положение. Помнишь рассказ из сборника «Вечера дома», который называется «Реинкарнация Индры»? Так вот. В детстве мне часто хотелось ненадолго реинкарнироваться (хотя не знаю, есть ли такое слово) в американского рабовладельца – просто для того, чтобы понять, как он, должно быть, страдал, в каком глубоком недоумении пребывал, как молился, как страстно желал освободиться от своего ненавистного богатства, пока его сердце не ожесточилось настолько, что попросту смирилось. А еще я желала переселиться в императора России по той же самой причине. Ну-ну! Можешь смеяться, но это потому, что я не слишком хорошо объяснила, что имею в виду.

– Я улыбаюсь, стоит подумать, какой честолюбивой ты могла бы показаться тем, кто совсем тебя не знает.

– Я не вижу в этом никакого проявления честолюбия, и меня совершенно не заботит положение в обществе. Я лишь хочу, как Бернс, знать, «что осталось», чтобы я могла проявить больше милосердия к тем, кто, как мне кажется, стал причиной такого бесконечного горя и страданий.

– «Что было – подведем итог, не зная, что осталось»[5]. – задумчиво процитировал Фрэнк и, немного помолчав, продолжил: – Но, Мэгги, я все же не оставляю этой своей идеи переехать в Австралию или Канаду, если тебе так больше нравится, – словом, туда, где общество чище и новее.

– Но огромным препятствием на пути осуществления этого желания является твой долг как единственного сына перед отцом. Ведь в вашем случае все обстоит совсем не так, как в многодетной семье.

– Как бы мне хотелось быть вторым, пятым, двадцатым, чтобы мог жениться, на ком пожелаю.

– Но чтобы это возможно было осуществить, необходимо желание двух людей, – рассмеялась Мэгги. – А я просто хочу осуществить желание, для исполнения которого не требуются чары феи-крестной. Взгляни, Фрэнк! Видишь тот желтый проблеск света в самом центре этой темной коричневато-лиловой полосы вереска? Думаю, там пруд, в котором в это время года отражаются редкие солнечные лучи. Кажется, не так уж и далеко. Каждую осень мне хочется туда сходить. Пойдем со мной сейчас? У нас еще есть время до чая.

После отъезда Фрэнка наступил самый унылый и безрадостный ноябрь в жизни Мэгги. За окном поливал дождь, и дом был постоянно окутан непроглядным туманом. Закрывавшие небо тяжелые мрачные тучи не пропускали ни единого лучика солнца, чтобы тот отразился, заплясал бликами в дождевых каплях и заставил заблестеть мокрые стволы и листья деревьев. Природа словно разом утратила все краски, а по-осеннему яркие шуршащие листья потускнели, промокли и теперь устилали землю унылым бурым ковром. Поздние цветы увядали на корню, не успев даже распуститься, а тяжелое мрачное небо, казалось, опускалось все ниже и ниже, пока не окутало маленький домик на вересковой пустоши печальным темным саваном. Обстановка в самом доме была ничуть не веселее. Мэгги видела, как мать все больше погружается в уныние, полагая, что причиной тому была расточительность Эдварда. Она частенько задумывалась, как глубоко могла бы затронуть эту тему, и даже пару раз коснулась ее в разговоре с матерью, но та лишь морщилась, словно от боли. Мэгги не знала, стоит ли вообще бередить эту рану, хотя для нее было бы облегчением узнать правду, пусть даже худшую, которая была известна матери. Но Мэгги не привыкла думать о себе и лишь пыталась хоть как-то подбодрить и утешить мать, окружив лаской и вниманием. Они с Нэнси экономили как могли, поскольку наличных денег почти не осталось. Мэгги регулярно писала Эдварду, но с того письма, в котором он просил ее сообщить информацию о новом поверенном, от него известий больше не было. Она не знала, писал ли он матери, но всячески пыталась не показывать своего беспокойства, хотя зачастую по выражению ее лица и поведению становилось ясно, что ей не по себе.

Мэгги почти вздохнула с облегчением, когда болезнь Нэнси позволила ей хоть ненадолго позабыть о том, что ее тревожило. Сырая пасмурная погода вызвала у старой служанки что-то вроде приступа ревматизма, который и приковал ее к постели. Случись такое раньше, они обратились бы за помощью к жене какого-нибудь соседа, чтобы та выполняла кое-какую работу по дому, но теперь все понимали, что не могут себе этого позволить, хотя никогда не обсуждали этого вслух. Даже когда Нэнси стало хуже и с ней пришлось сидеть ночи напролет, Мэгги упорно продолжала выполнять всю работу по дому, хоть ей и хватало ума выкраивать время на отдых, когда появлялась такая возможность, и она надеялась, что, проявив чуть больше предусмотрительности, сможет пережить эти тяжелые времена без потерь.

Одним пасмурным и унылым утром (это было второго декабря, и хотя смена названия месяца никак не изменила бы обстановку в доме или погоду за окном, декабрь одним своим названием принес некоторое облегчение, словно стал предвестником каких-то радостных новостей), выходя из комнаты Нэнси, Мэгги взглянула на часы. Было всего лишь полшестого утра, и, пока мать и служанка спали, она тоже решила прилечь на часок и немного отдохнуть, прежде чем разжечь огонь в камине. Она вовсе не собиралась спать, но усталость взяла свое и девушка крепко заснула.

Проснулась она внезапно и почему-то очень перепугалась. Было все еще темно, но Мэгги не покидало ощущение, что ее разбудил какой-то странный звук, словно кто-то кидал в стекло пригоршни дроби. Вскоре он раздался снова. Подойдя к окну, девушка приоткрыла ставень, выглянула на улицу, и ее охватило странное, не поддающееся описанию ощущение присутствия какого-то живого существа, хотя в первое мгновение она не могла ничего разглядеть в темноте и не слышала ни единого звука. Потом прямо под окном раздался хриплый шепот Эдварда, стоявшего на цветочной клумбе.

– Мэгги! Спустись вниз и открой мне дверь! Только, ради всего святого, не поднимай шума. Никто не должен знать, что я здесь.

К горлу девушки тотчас же подступила дурнота. Очевидно, случилось что-то нехорошее, а она была так слаба и измотана. И все же она осторожно спустилась по старым скрипучим ступеням, отодвинула тяжелый засов и впустила брата в дом. Почувствовав, что его одежда промокла насквозь, она тихонько провела его на кухню, притворила за собой дверь и разожгла в камине огонь, прежде чем заговорить. Эдвард тяжело упал на стул, словно изнемогая от усталости. Мэгги же стояла, ожидая объяснений, но увидев, что Эдвард попросту не может вымолвить ни слова, поспешила приготовить ему горячий чай, а потом опустилась на колени, сняла с него мокрые ботинки, помогла избавиться от пальто и принесла плед, чтобы накинуть на плечи. Эдвард не шевелился, позволив ей делать все, что она считала нужным. Его руки безвольно висели, а невидящий взгляд был устремлен в огонь. Когда сестра подала чай, он впервые с момента своего появления прервал молчание, но Мэгги не могла расслышать его слов до тех пор, пока она не повторил их снова: таким хриплым и тихим был его голос.

– У тебя есть бренди?

Взяв ключи от небольшого винного погребка, Мэгги принесла бутылку, но когда хотела было добавить немного в чай, брат выхватил у нее бутылку дрожащими руками, наполнил чашку и залпом осушил. После этого он тяжело откинулся на спинку стула, но вскоре выпрямился, словно внезапно обрел силу.

– Эдвард, дорогой, что случилось? – наконец отважилась спросить Мэгги, когда брат вдруг, пошатываясь, направился к двери, словно намеревался выйти под дождь в тусклый свет зарождающего утра.

Когда сестра коснулась его руки, он гневно взглянул на нее и выкрикнул:

– Черт бы тебя побрал! Не прикасайся ко мне. Я не позволю удерживать меня здесь, чтобы быть пойманным и повешенным!

На мгновение Мэгги показалось, что он сошел с ума, и, точно эхо, она повторила:

– Пойманным и повешенным! Мой бедный Эдвард! Что значат эти слова?

Молодой человек неожиданно тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками, а когда вновь заговорил, в его слабом тихом голосе, кроме страха, слышалась мольба.

– Меня ищет полиция, Мэгги! Что мне делать? Ты можешь меня спрятать? Спасти?

Его безумный, точно у загнанного животного, взгляд блуждал по кухне. Мэгги стояла, застыв от ужаса, а Эдвард едва не рыдал:

– Моя мать! Нэнси! Где они? Я так промок и проголодался, что пришел сюда. Не позволяй им схватить меня, Мэгги, до тех пор, пока я не окрепну, чтобы сопротивляться.

– О, Эдвард! Что такое ты говоришь? – совершенно ошеломленная, спросила в отчаянии Мэгги. – Что ты натворил?

– Не знаю. Все это словно кошмарный сон. Вижу, ты думаешь, что я сошел с ума. Это было бы лучшим выходом. Разве Нэнси не спустится вниз? Ты должна меня спрятать.

– Бедная Нэнси очень больна!

– Слава богу, – выдохнул Эдвард. – Одним свидетелем меньше. Но ведь моя мать скоро проснется?

– Нет, не скоро. Эдвард, дорогой, постарайся рассказать, что произошло. Почему тебя ищет полиция?

– Почему, Мэгги? – переспросил Фрэнк с каким-то вымученным, неестественным смехом. – Меня обвиняют в подделке документов.

– И ты действительно виновен? – тихим, исполненным муки голосом спросила Мэгги.

Эдвард некоторое время молчал и сидел, уставившись в одну точку, а потом заговорил, но словно с самим собой.

– Но другие тоже так делали, и никто об этом не узнал. Я всего лишь взял взаймы и намеревался все вернуть. Если бы я попросил, мистер Бакстон с радостью одолжил бы мне эти деньги.

– Мистер Бакстон! – повторила Мэгги.

– Да! – Эдвард внезапно вкинул голову и зло посмотрел на сестру. – Твой будущий свекор, старый друг моего отца. Это он охотится за мной и желает моей смерти! И не надо так бледнеть от ужаса! Так уж устроен мир, и я понял бы это, если бы не был таким слепым глупцом.

– Мистер Бакстон! – еле слышно прошептала Мэгги.

– О, Мэгги! – воскликнул Эдвард, внезапно бросаясь к ногам сестры. – Спаси меня! Только ты можешь это сделать. Напиши Фрэнку и попроси его уговорить отца оставить меня в покое. Я пришел к тебе, моя чудесная милосердная сестра, потому что знал: ты не оставишь меня в беде. Господь всемогущий! Что это за шум? Я слышу во дворе чьи-то шаги!

И, прежде чем Мэгги успела ответить, Эдвард бросился в угол, к буфету, и спрятался в тени. Но встревожился он зря: это пришел работник с соседней фермы с утренним молоком. Когда Мэгги отворила дверь, и в дом проник холодный бледный свет зимнего утра, Эдвард услышал его голос:

– А я смотрю – у вас ставни закрыты, мисс. Надеюсь, Нэнси не слишком вас беспокоит по ночам. Я так и сказал Томасу: мы вместе шли до калитки: «Не припомню случая, чтобы в половине девятого утра ставни на окнах Браунов были все еще закрыты».

Как только работник ушел, Мэгги распахнула ставни на всех окнах первого этажа, чтобы дом выглядел как обычно. Удивительно, как ей удавалось сохранять внешнее спокойствие, в то время как сердце сжималось и замирало от страха. Вскоре проснется мать. Должна ли она рассказать ей о случившемся? Эдвард время от времени заговаривал с ней из своего укрытия, не решаясь вернуться на кухню, куда, случалось, заходили их немногочисленные соседи по пути в Комбхерст поинтересоваться, не нужно ли им чего-нибудь.

Примерно через четверть часа, когда Мэгги пыталась разжечь камин в гостиной, чтобы к приходу доктора все выглядело как обычно, до ее слуха донесся стук калитки и звук мужских шагов, направлявшихся к дому. Прежде чем отпереть дверь, она поспешно поднялась наверх, чтобы смыть с лица следы слез, струившихся по щекам. На пороге на фоне призрачного света пасмурного дня стоял мистер Бакстон. Не говоря ни слова, он без приглашения прошел мимо Мэгги и направился в гостиную и сел с таким видом, словно не знал, как объяснить свой визит и с чего начать.

Мэгги попыталась унять охватившую ее тревогу. Прошло так много времени с тех пор, как она видела его в последний раз, и ее воспоминания о его былом добродушии и веселом нраве были омрачены рассказами Фрэнка о суровых мерах, которые его отец вознамерился предпринять в отношении своих вероломных арендаторов. А теперь, если Эдвард не солгал, утверждая, что мистер Бакстон пустил по его следу полицию, его действительно стоило опасаться. К тому же сам Эдвард здесь, совсем рядом! А что, если он ненароком что-нибудь заденет или посуда в буфете упадет? Вероятно, мистер Бакстон ничего не заподозрит, но вот она сама точно придет в ужас. А если спустится мать? Пока все эти мысли роились у нее в голове, Мэгги ничем не выдавала снедавшей ее тревоги и ждала, пока мистер Бакстон заговорит.

– Не получала ли ты в последнее время известий от своего брата? – спросил наконец гость, сердито и холодно взглянув на девушку. – Готов поклясться, он довольно давно не писал вам: не мог, потому что его терзало чувство вины. Я больше никогда не поверю в человеческую благодарность. Возможно, когда-то такое понятие и существовало, но теперь чем больше делаешь для человека тем скорее он от тебя отвернется и обманет. Да не надо так бледнеть. Я знаю, что ты хорошая девушка, и мне нужно многое тебе сказать, а вот твой братец – настоящий негодяй!

Мэгги не могла заставить себя спросить (что было бы вполне естественно, если бы она ничего не знала), что натворил Эдвард. Только вот она знала ответ, а мистер Бакстон был слишком разгневан и поглощен собственными мыслями и переживаниями, чтобы обратить на это внимание.

– Ты знаешь, что он такой же, как остальные? Тебе известно, что он обманывал меня, подделывая мою подпись и не только? Ему просто повезло, что законы изменились и его теперь нельзя за это повесить. Но ему не сойдет это с рук – он будет сослан на каторгу. Он даже хуже, чем Крейстон. Тот просто добывал торф и не платил ренту, а еще продавал древесину, полагая, что я этого не замечу. Твой брат пошел еще дальше: подделав на документах мою подпись, получил полную сумму от продажи недвижимости, а мне отдал лишь половину, объяснив это тем, что остальное будет выплачиваться частями. Этот неблагодарный негодяй взял и подделал документы! Можешь себе представить, как я был ошеломлен, когда вчера вечером мистер Генри рассказал мне об этом! Больше я не верю в добродетель и прочий подобный вздор, потому что каждый старается украсть то, что плохо лежит. Как бы то ни было, мистер Генри написал начальнику полиции в Вудчестер, а сегодня утром поехал туда сам. Поверить не могу, что у твоего отца вырос такой сын!

– Бедный мой отец, – разрыдалась Мэгги, хотя с души ее свалился тяжелый груз от новости, что брату не грозит смертная казнь. – Какое счастье, что он не дожил до дня, когда мы подверглись такому бесчестью!

– Насчет бесчестья ты верно сказала. Меня вот что удивляет: как в одной семье могли вырасти такие разные дети. Мэгги, мне нужно многое тебе сказать.

Мистер Бакстон встал и принялся беспокойно расхаживать по комнате, словно не знал, как начать разговор. Мэгги же стояла, прижавшись лбом к каминной трубе, и отчаянно желала, чтобы незваный гость поскорее ушел. Ей было страшно и хотелось забиться в какой-нибудь укромный темный уголок, позабыть обо всем и немного прийти в себя. Мистер Бакстон заметил, что мука исказила ее мертвенно-бледное лицо, но лишь отчасти догадался о причине, слишком сосредоточившись на том, что собирался сказать.

– Я не спал всю ночь: лежал без сна и думал. Ты приняла позор на себя, хотя совершенно ни в чем не виновата, и, я уверен, не захочешь впутывать в это Фрэнка.

Мэгги подошла к дивану и, опустившись на колени, уткнулась лицом в подушки. Мистер Бакстон замолчал, решив, что она его не слушает, потом все же заговорил:

– Прошу: прояви благоразумие и посмотри правде в глаза. Я хочу кое-что тебе предложить.

– Я слушаю вас, – еле слышно проговорила Мэгги.

– Ты знаешь, что я против вашей помолвки. Фрэнку всего двадцать три, и он еще сам не знает, чего хочет. К тому же он может жениться на ком угодно.

– Но выбрал он меня, – пробормотала Мэгги.

– Конечно-конечно, но ты же не станешь удерживать его после того, что произошло, и не допустишь, чтобы на этого честнейшего молодого человека указывали пальцем как на зятя мошенника и вора, правда? Я никогда не желал ему такой судьбы, какую он для себя избрал, но теперь! Ты вот обрадовалась, что твой отец не дожил до этого дня, и совершенно правильно: как не пожелала бы бесчестья своему отцу, так не поступишь и с Фрэнком. Судя по тому, что слышал мистер Генри, Эдвард опозорил свою семью не только этим деянием. Если бы Эдвард стал полноправным адвокатом, то его непременно лишили бы права практики за все его дела. Только представь, что светлое чистое имя Фрэнка будет запятнано связью с таким негодяем! Мистер Генри уверен, что все то, что уже известно об Эдварде, вполне может послужить основанием для того, чтобы Фрэнк отказался от данного тебе обещания.

Мэгги подняла свое бледное заплаканное лицо: глаза покраснели, а губы, наоборот, побелели, – и с негодованием воскликнула:

– «Мистер Генри, Мистер Генри!» Кто такой этот мистер Генри и какое отношение имеет ко мне?

Гостя поразило, как изменилось выражение обычно милого и кроткого лица Мэгги: сейчас оно было полно исступления и высокомерия, – но ради сына он готов был на все и быстро взял себя в руки.

– Мистер Генри – мой управляющий и просто честный человек, который принимает близко к сердцу все, что происходит в моей семье. Он знал, как сильно меня расстроило известие о вашей помолвке, но моя былая неприязнь к решению сына попросту ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Будь же благоразумной, дорогое дитя. Я не останусь в долгу, если ты выполнишь мою просьбу. Тебе необходимо понять, что эти печальные события должны положить конец всяким отношениям между тобой и Фрэнком, а еще узнать, почему я намерен наказать Эдварда за его черную неблагодарность, не говоря о мошенничестве. Так вот. Не знаю, что посоветовал бы в этой ситуации мистер Генри, но мне пришло в голову вот что. Если напишешь Фрэнку письмо, в котором сообщишь, что по причинам, которые никогда не должны быть преданы огласке…

– Вы хотите утаить это от Фрэнка? – не дала ему договорить Мэгги, вновь поднимая голову. – Но почему?

– Почему? О господи! Ты меня просто поражаешь. Но позволь мне закончить. Если напишешь Фрэнку, что по причинам, которые никогда не должны быть преданы огласке, разрываешь с ним всяческие отношения (конец которым, по сути, положило поведение Эдварда), я поеду в Вудчестер и заберу заявление, ибо я не собираюсь выдвигать против него обвинение. Эдварда больше не станут разыскивать. Если хочешь спасти своего брата, ты напишешь это письмо и расторгнешь помолвку.

Мистер Бакстон замолчал в ожидании ответа, но Мэгги не произнесла ни слова, поэтому спустя некоторое время добавил:

– Будь уверена: если дело дойдет до суда, его наверняка отправят на каторгу.

Как раз в этот самый момент в буфете звякнула чашка. Мистер Бакстон не обратил на это никакого внимания, но Мэгги услышала и, поднявшись с колен, жестко и на удивление спокойно заявила:

– Вы должны уйти! Я знаю вас и понимаю, что вы даже не осознавали, как были со мной жестоки, потребовав отказаться от надежды и смысла моей жизни.

Терзавшая ее боль так сдавила горло, что она не смогла говорить, и, чуть сконфузившись, не очень уверенно проговорил мистер Бакстон:

– Но я сказал правду…

– Именно это и наполнило ваши слова такой жестокостью. Но я знаю, что вы не хотели причинить мне боль. Просто очень тяжело вот так неожиданно обнаружить, что тот, кто когда-то невинным ребенком сидел у вас на коленях, превратился в чудовище – порочное и лишенное всякого стыда.

– Возможно, я был слишком прямолинеен, – признал мистер Бакстон, – но ради благополучия сына мне пришлось рассказать тебе правду. Так ты напишешь письмо?

Мэгги не знала, что делать: ее внимание отвлекали звуки, которым мистер Бакстон не придавал значения.

– Я не могу ответить сейчас: дайте мне время подумать, – а теперь вам лучше уйти. Если мне суждено выполнить вашу просьбу, Господь даст сил и, возможно, утешит в скорби, но сейчас… нет, не могу ничего сказать. Прощайте!

– Я уверен: ты поступишь правильно, если и правда любишь моего сына.

– Уходите! – едва сдерживая слезы, повторила Мэгги.

– Что ж, хорошо, но через два часа я вернусь, ради твоего же блага, ибо время дорого. Ведь уже сейчас, пока мы здесь говорим, возможно, его берут под арест.

Мистер Бакстон ушел, и Мэгги, с трудом пытаясь сохранить спокойствие и собраться с мыслями, на мгновение забыла, что Эдвард рядом, и потому, когда дверцы буфета открылись и из образовавшейся щели показалась голова брата, вздрогнула от неожиданности.

– Он ушел? Я думал, что задохнусь. Как долго ты с ним разговаривала, Мэгги! В какой-то момент я даже испугался, что ты сядешь писать письмо прямо сейчас, а он будет ждать и давать тебе советы.

– О господи! Ну что за напасти! Мало было проблем с помолвкой – так еще и это…

Мэгги не смогла сдержать слез, и Эдвард попытался ее успокоить:

– Ну-ну! Теперь все позади. Признаюсь, я и сам изрядно перепугался, но ты молодец: держалась как надо. Впрочем, я и не сомневался, что ты готова на все ради меня.

В этот момент открылась дверь и в гостиную вошла миссис Браун.

– Эдвард, дорогой! Как мило с твоей стороны, какой приятный сюрприз! Мы и не думали увидеть тебя так скоро. Я не раз говорила, что ты мог бы приехать на денек из Вудчестера.

Тут ее взгляд обратился к дочери.

– В чем дело, Мэгги? Выглядишь такой измученной: всю свою красоту растеряла, – ты не находишь, Эдвард? Где завтрак? Я думала, все уже готово. Так что же случилось? Почему вы молчите?

Брат и сестра не отвечали, и миссис Браун охватило беспокойство. Мэгги предоставила возможность объясниться Эдварду, и тот начал:

– Мама, из-за не слишком хороших поступков я попал в неприятности, но наша дорогая Мэгги обещала помочь мне из них выпутаться.

Миссис Браун озадачили его слова и сильно встревожили.

– Я всего лишь позволил себе небольшую вольность и вписал имя мистера Бакстона в купчую, и все.

По лицу миссис Браун было понятно, что до нее понемногу доходит смысл сказанного.

– Но ведь это подделка документов… разве нет? – наконец в ужасе произнесла она.

– Ну да: по закону именно так, – признался Эдвард. – Я же подумал, что взять взаймы у старого друга, который всегда был готов одолжить мне денег, вполне нормально.

– А он об этом знает? Как отнесся к твоему поступку? – спросила миссис Браун, уже предчувствуя неладное.

– Знает, и он просто вне себя от ярости, хотя поначалу вел себя довольно сдержанно. Мне еще никогда не было так страшно!

– Он что, был здесь? – испуганно воскликнула миссис Браун.

– О да. У них с Мэгги был долгий разговор, пока я прятался в буфете: ни за какие деньги не согласился бы снова пережить последние полчаса, – но потом они вроде бы пришли к соглашению.

– Нет, Эдвард, ничего подобного, – твердо возразила Мэгги, хоть голос ее и дрожал.

– Ну хорошо… почти пришли. Надо просто расторгнуть помолвку, и тогда никто не будет меня преследовать.

– Ты хочешь сказать, что Мэгги должна расторгнуть помолвку с мистером Бакстоном? – переспросила миссис Браун, словно до нее никак не доходил смысл его слов.

– Да. Было же ясно с самого начала, что из этого все равно ничего не выйдет: старик Бакстон сопротивлялся бы до скончания света, и, рано или поздно, Фрэнку надоело бы ждать. Если бы Мэгги хватило духу, она бы давно уже его затащила под венец, и это избавило бы меня от такого ужаса, потому что они не смогли бы натравить полицию на своего родственника.

– Эдвард, дорогой, ты хочешь сказать, что тебя ищет полиция? – совершенно ошарашенная, спросила миссис Браун, до которой наконец начало доходить, в какую серьезную передрягу попал ее сын.

– Именно, – ответил Эдвард. – Но после того, что пообещал сегодня утром мистер Бакстон, это уже не имеет значения.

– Он ничего не обещал, – возразила Мэгги.

Резко развернувшись, Эдвард в упор посмотрел на сестру, подошел и, больно сжав ее запястья, процедил сквозь зубы:

– Что ты хочешь этим сказать, Мэгги? Будешь держаться за своего возлюбленного, несмотря ни на что, и допустишь, чтобы твоего родного брата отправили на каторгу? Ну же, отвечай!

Мэгги в ужасе взглянула на него и попыталась заговорить, но слова не шли из пересохшего горла. Наконец, сделав над собой усилие, она выдавила:

– Ты должен дать мне время подумать. С Божьей помощью я поступлю так, как будет правильно.

– А что, спасение родного брата – неправильно?

Эдвард в порыве гнева оттолкнул ее, и Мэгги, поднимаясь с дивана и стараясь не упасть, потому что комната вдруг закружилась у нее перед глазами, сказала:

– Мне нужно побыть одной.

Она слышала голоса матери и брата, хотя и не понимала значения произносимых ими слов. Выходя из дому через кухню, Мэгги вдруг вспомнила про Нэнси, совершенно беспомощную и всеми позабытую, и, как ни тяжело ей было вынести это промедление, когда ей так хотелось поскорее остаться в одиночестве, приступила к своим обязанностям и приготовила завтрак для несчастной старой служанки.

Когда она пришла с подносом в комнату Нэнси, та сразу поняла: что-то случилось, – и спросила:

– Вы чем-то встревожены? Не хотите – не говорите, только, пожалуйста, перестаньте плакать. Я помолюсь за вас, дитя мое, и Господь поможет.

– Спасибо, Нэнси. Помолись! – тихо сказала Мэгги и вышла из комнаты.

Когда Мэгги вышла из кухни на улицу, все так же сыпал противный мелкий дождь, который неделями заслонял солнечный свет, а теперь и вовсе поглотил всю надежду на хотя бы несколько ясных дней.

Мэгги медленно, потому что ноги совершенно ее не слушались, побрела вверх по горной тропинке, дошла до тернового куста и обессиленно опустилась на землю. Листья с него уже давно облетели, и с веток свисали капли дождя. Из-за слез Мэгги не видела такого знакомого и милого сердцу пейзажа, равно как и возвышавшихся в отдалении холмов, скрытых за мрачными темными тучами и пеленой дождя.

Миссис Браун и Эдвард тем временем сидели перед камином, и сын рассказывал матери о том, что произошло, приукрасив силу искушения и выставив свое преступление незначительной и вполне простительной ошибкой, к которой его привела уверенность в том, что ему предстоит занять должность управляющего у мистера Бакстона.

– Но если все действительно так, как ты говоришь, – заметила миссис Браун, – он наверняка не станет подавать на тебя в суд.

– Мало того: он намерен добиться, чтобы меня отправили на каторгу. Этот мистер Генри, которого он сделал своим управляющим, сущий дьявол, и уж если во что-то вцепился, то из его когтей уже не вырваться. Он возымел над мистером Бакстоном такую власть, что тот не смеет сказать и слова против и делает все, что он ему скажет. Не представляю, как ему хватило смелости прийти сюда, чтобы договориться с Мэгги. Хотя не удивлюсь, если его подбил на это Генри. Бедняге Крейстону изрядно досталось от них обоих, и если бы не Мэгги, мне пришлось бы еще хуже. Мне бы только выбраться из этой передряги – впредь буду умнее.

– Если продать коттедж, мы сможем вернуть долг, – задумчиво протянула миссис Браун. – Мы с Мэгги можем жить очень скромно, но, видишь ли, этот дом находится в доверительном управлении на вас двоих.

– Нет, мама, даже думать не смей ни о каких выплатах. Старик будет рад, что Фрэнк освободится от обязательств перед моей сестрой, и думать забудет о деньгах. А если мистер Генри попытается что-то возразить, мы можем сказать, что они еще легко отделались: если бы пришлось добиваться расторжения помолвки каким-то другим способом, могли бы лишиться гораздо большей суммы. Хотелось бы, чтобы она поскорее вернулась: нужно дать ей указания, что говорить. А ты, мама, будь начеку: вдруг мистер Бакстон вернется и обнаружит меня здесь.

– Да, лучше бы она пришла, а то вдруг простудится – мне тогда придется ухаживать за двумя больными. Как думаешь, она откажется от помолвки? Ведь если этого не случится, боюсь, у тебя будут большие неприятности. Может, тебе лучше где-нибудь спрятаться?

– Хорошенькое дело! И куда же ты предлагаешь мне отправиться в такую погоду да еще без единого шиллинга в кармане? Хотя если ты дашь мне немного денег, я постараюсь убраться отсюда как можно скорее и спрячусь в надежном месте. Я не слишком переживаю из-за Мэгги: она девица покладистая, ее всегда можно склонить на мою сторону и заставить сделать то, что нужно, так что пусть поостережется. Клянусь, что заставлю ее выбросить из головы все мысли о Фрэнке: это мой единственный шанс освободиться от преследования, и я не намерен упустить его из-за прихоти какой-то девчонки!

– Ей ведь тоже непросто! – осторожно возразила миссис Бакстон. – Фрэнк ей очень нравится. К тому же это такая подходящая партия.

– Вздор! Ей еще нет и девятнадцати: успеет найти себе кого-нибудь другого. Неужели ты не понимаешь, что если меня схватят и предадут суду, это конец? К тому же у меня сложилось впечатление, что Фрэнку уже порядком надоела эта история с помолвкой: все равно он расторг бы ее через пару месяцев, – только в этом случае Мэгги ничего бы не выиграла.

– Ну, раз ты так думаешь… – неуверенно произнесла миссис Браун. – Только мне ее жаль: она будет очень страдать, если придется с ним расстаться.

– О, не переживай: ее утешит мысль, что спасла мне жизнь. Ну почему же она не возвращается? Уже почти одиннадцать. Чу! Это не дверь скрипнула? – насторожился Эдвард, побелев как мел, и рванулся в сторону буфета.

Уже открыв дверцу, он остановился, поняв, что тихие шаги принадлежат сестре. Она распахнула дверь и невидящим взглядом окинула гостиную. Увидев, что брата здесь нет, она сделала пару шагов, а потом тяжело опустилась на стул прямо в накидке, с которой стекали струи воды.

Эдвард вернулся в гостиную. Увидев, что опасности нет и заметно осмелев, он обратился к сестре:

– Ну и что ты решила?

Девушка глубоко вздохнула и, подняв на брата полный муки взгляд, тихо и спокойно произнесла:

– Я не могу расстаться с Фрэнком.

Всплеснув руками, миссис Браун в ужасе воскликнула:

– О, Эдвард, уходи! Я отдам тебе все столовое серебро, и ты сможешь его продать. О, дорогой, уходи!

– Не уйду, пока не образумлю Мэгги, – произнес он так же спокойно, как сестра.

И хоть в голосе его слышалась затаенная ярость, Мэгги она совсем не испугала. Не поддалась она страху и когда он подошел к ней и еле слышно произнес:

– Мэгги, мы же кровные брат и сестра! Неужели ты допустишь, чтобы меня бросили за решетку, отправили в плавучую тюрьму, где сидят отъявленные преступники? И все ради своего эгоистичного желания обрести счастье?

Мэгги дрожала всем телом, но ответила даже без намека на страх:

– Это ты всегда был эгоистом и думал только о себе. На сей раз я полагала, ты поступишь как мужчина и сможешь показать себя с другой стороны, но нет: твое «я» всегда было превыше всего.

– О, Мэгги! Как ты можешь быть такой бессердечной? – рыдая и заламывая руки, взмолилась миссис Браун.

– Мама, слишком часто я слышу ваши упреки, что много думаю о себе, но на сей раз я думала только о Фрэнке. Он любит меня. Его сердце будет разбито, если я напишу ему такое письмо, о котором просит мистер Бакстон, если оттолкну от себя без объяснения причин.

– Он тебя любит! – насмешливо протянул Эдвард. – Любовь разобьет ему сердце! Что за наивные мечты! Кто сказал тебе, что он испытывает именно такие чувства? Откуда ты это знаешь?

– Просто знаю, потому что я люблю его точно так же, – тихо, но твердо ответила Мэгги. – Мне не нужны никакие доказательства. Я просто верю ему и не имею права причинять такую ужасную боль. Сердце подсказывает мне, что, если я сделаю так, как хочет мистер Бакстон, это убьет Фрэнка.

Слова Мэгги звучали искренне и бесхитростно, а сама она держалась по-детски спокойно и бесстрашно. Исполненные ярости взгляды Эдварда не имели над ней власти, и его неистовство буквально на глазах превращалось в трусость, как и этим утром. Тут миссис Браун подошла к дочери, взяла за руку дрожащими ладонями и взмолилась:

– Мэгги, только ты можешь спасти Эдварда. Знаю, я не любила тебя так, как следовало бы, но я исправлюсь, если напишешь то, о чем так просил тебя мистер Бакстон. Подумай! Возможно, мистер Фрэнк не поверит твоему письму, приедет повидаться с тобой и все закончится хорошо, но Эдвард все же будет спасен. Это всего лишь слова на бумаге, и тебе вовсе не нужно придерживаться написанного.

– Верно! – воскликнул Эдвард. – Ты вполне можешь сказать, что письмо было написано по принуждению, а мы это подтвердим. И если Фрэнк действительно тебя любит, то сделает все, чтобы ты передумала.

– Нет! – решительно покачала головой Мэгги. – Если я напишу такое письмо, мне придется следовать написанному. Я не пойду против своей совести. Эдвард, я готова отказаться от замужества, уехать из дому, поселиться рядом с тобой и навещать, когда смогу. Я посвящу свою жизнь тебе, если тебя посадят в тюрьму. Мы уедем вместе с мамой, если понадобится… Я сделаю ради тебя все, что в моих силах, но этого сделать не могу.

– В таком случае я ухожу! – заявил Эдвард. – Как я хочу, чтобы на своем смертном одре ты вспомнила день, когда отказала в просьбе своему единственному брату. И мечтаю оказаться рядом, когда будешь просить у меня прощения перед тем, как испустить последний вздох, чтобы отказать тебе в последней просьбе.

– Подожди! – Мэгги порывисто поднялась со своего места. – Эдвард, не проклинай меня такими ужасными словами. Мама, умоляю, останови его, спрячь – сделай все, чтобы его никто не нашел. А я попытаюсь ему помочь.

Мэгги выбежала из дому, прежде чем брат и мать успели сказать хоть слово или попытаться ее остановить.

Когда девушка шагала по дороге, ведущей в Комбхерст, слезы струились по ее щекам и сливались со струями дождя. Нет, ему не следовало так говорить: ведь они вместе росли, всегда были как одно целое.

И все же она упорно шагала по густым мокрым зарослям вереска, а увидев направлявшегося ей навстречу мистера Бакстона, ускорила шаг. Дождь прекратился, и сквозь тучи начал пробиваться бледно-желтый лучик солнца. Мэгги остановилась, иначе мистер Бакстон попросту прошел бы мимо, не обратив на нее внимания, поскольку не ожидал ее здесь встретить, и, внезапно успокоившись, с достоинством взглянула на стоявшего перед ней мужчину.

– Вам не стоит идти к нам: там и так слишком много горя. Давайте отойдем к тем пихтам, и, если вы не против, поговорим.

– Надеюсь, ты обдумала мои слова и готова сделать то, о чем я тебя попросил.

– Нет! Я долго думала, совершенно позабыв о себе, хоть меня и назвали эгоисткой. Прежде чем принять решение, я помолилась. Полагаю, истово молиться и думать при этом только о себе, попросту невозможно. Я не могу так поступить с Фрэнком. Знаю: поступок моего брата навлек позор и на меня, – и если Фрэнк сочтет необходимым из-за этого взять свои слова обратно, значит, так тому и быть. Я безропотно приму любое его решение, но только его, не ваше. К тому же я не считаю себя вправе сделать то, о чем вы меня просите.

От волнения перехватило дыхание, и Мэгги замолчала.

– Мне очень жаль, – холодно начал мистер Бакстон. – Значит, придется действовать по закону. Я бы очень хотел избавить своего сына от боли, которую ему непременно причинит правда, и отказался бы выдвигать обвинения против твоего брата, несмотря на все его бесстыдство и неблагодарность. А теперь я начну действовать в соответствии с советом своего управляющего и отдам твоего брата под суд, невзирая на дружбу с вашим отцом.

Мистер Бакстон развернулся, намереваясь уйти. Он держался так холодно и решительно, что Мэгги на мгновение оробела, но потом все же коснулась его руки.

– Мистер Бакстон, вы не можете исполнить свою угрозу, я знаю. Только задумайтесь! Мой отец был вашим добрым другом. Даже если поведение Эдварда запятнало память о вашей дружбе, нельзя же помнить об этом его проступке вечно. Если сейчас вы сделаете то, чем угрожаете, то потом, когда ваша жизнь начнет постепенно угасать, представая перед мысленным взором чередой смутных событий и давая пищу для размышлений, вспомните дни своей юности, а также сына одного из своих друзей. Да, он в минуту слабости поступил дурно, но это скорее слабость, нежели порок. А вот если вы отправите его в тюрьму, он станет по-настоящему порочным. Господь милостив… мы даже не знаем насколько. О, сэр, я так уверена, что вы тоже сможете смилостивиться и дать моему брату – моему бедному грешнику брату – шанс, что расскажу вам все. Я взываю к вашему состраданию, ибо Эдвард сейчас дома – несчастный и отчаявшийся, – а моя мать слишком потрясена, чтобы понять, какое нас постигло несчастье. Мы действительно очень несчастны из-за обрушившегося на нас позора.

Пока Мэгги говорила, поднялся сильный ветер, пронесся над верхушками пихт, и они задрожали от его порывов, а потом застонали, словно дух Ариэля[6], заключенный в их пышных игольчатых лапах, сплетенных над головами, подобно шатру, вдруг решил заявить о своем присутствии. То ли шум ветра, то ли воображение мистера Бакстона вдруг породило эхо, вторившее словам Мэгги, мольбу, прозвучавшую в ее голосе, печальный отзвук сожаления – отчетливый, но вместе с тем сливавшийся с речью девушки, – тихий шепот, который растворился в воздухе, когда ее голос замер в тревожном ожидании.

Возможно, случилось так, что Мэгги, воспитанная в любви и заботе миссис Бакстон, освободившейся от всех земных печалей и горестей, переняла ее излюбленные выражения и манеру речи этой леди, но, как бы то ни было, когда девушка заговорила, мистеру Бакстону почему-то показалось, что он услышал голос покойной жены, молившей о милосердии. По крайней мере, именно этим он, пожалуй, объяснил бы внезапно возникшую мысль, что сказала бы она в данной ситуации. Когда Мэгги заговорила, ему отчетливо вспомнились исполненные сочувствия и великодушные слова жены, когда она утешала его в минуты отчаяния и гнева, и потому тон его смягчился, а во взгляде впервые промелькнула растерянность.

– Но ты все равно не убережешь Фрэнка от бесчестья, – произнес мистер Бакстон, и на сей раз в его голосе прозвучало сомнение в правильности принятого решения.

– Если Фрэнк пожелает, я тихо и незаметно исчезну из его жизни навсегда: даю вам слово перед Богом, – не стану умолять и жаловаться, не выкажу ни малейшего удивления, услышав его решение, и благословлю каждое его деяние, каким бы оно ни было.

– Но как поступить с Эдвардом? – в раздумье спросил мистер Бакстон. – Мистер Генри и слышать ничего не хочет о том, чтобы каким-то образом скрыть его мошенничество.

– О, вы смягчились! – воскликнула Мэгги, взяв руку мистера Бакстона в свои ладони. – Как поступить с братом? Да так же, как в том случае, если бы я написала то ужасное письмо.

– И ты готова отступиться, если Фрэнк, узнав правду, решит с тобой расстаться?

Мэгги, опустив голову, решительно пообещала:

– Да, я с готовностью сделаю все, что Фрэнк пожелает, узнав о случившемся. Скажу вам правду. Я уверена, что бесчестье, которое навлек на меня брат, но в котором нет моей вины, ничуть не изменит отношения вашего сына ко мне.

– Посмотрим, – произнес мистер Бакстон. – Но вот что мне пришло в голову на случай, если… Словом, он должен уехать в Америку, и немедленно. Тогда никто не будет винить меня в том, что я покрываю преступника. К тому же после того, что он сделал, о профессии адвоката придется забыть. Что скажешь на это, Мэгги?

– Я должна рассказать об этом матери и спросить ее совета, но лично я считаю, что это наилучший выход из положения. Мы будем благодарны вам по гроб жизни. Не могу выразить словами, как я надеюсь, чтобы вы когда-нибудь увидели, как изменит моего брата ваша доброта.

– Однако не стоит терять время. Если Эдварда найдут, у меня не будет веской причины забрать заявление и потребовать отменить наказание для твоего брата. А знаешь, я все-таки пойду с тобой. Мне под силу ускорить отъезд Эдварда. Ведь ему необходимо как можно скорее оказаться в Ливерпуле, не оставив при этом следов. Следующий пакетбот отплывает послезавтра: я прочитал в «Таймс».

Вместе они тронулись в обратный путь, и мистер Бакстон всю дорогу размышлял, правильно ли поступает.

На вершине холма Мэгги попросила своего спутника подождать, а сама побежала домой предупредить мать и брата.

Миссис Браун сидела в одиночестве, и выглядела очень бледной и опустошенной, а Эдвард прятался на сеновале над загоном для скота.

Мэгги пересказала матери свой разговор с мистером Бакстоном, объяснила суть его требований. Узнав, что сыну необходимо уехать в Америку, воскликнула:

– О боже! Это же дальше, чем Ботани-Бей, и равносильно ссылке на каторгу. Ты выглядишь такой счастливой, будто и правда сумела что-то сделать для брата.

– Так и есть! Эдварда не будут судить и не отправят на каторгу. Нужно рассказать ему об этом, но сначала я позову сюда мистера Бакстона, он ждет неподалеку. Только когда он придет, будь добра, покажи, что ты благодарна ему за то, что смилостивился над Эдвардом.

Миссис Браун что-то пробормотала в ответ, но Мэгги уже ее не слышала. Она поспешно пересекла двор и с быстротой молодого оленя взбежала по склону холма. Лучик надежды, пробившийся сквозь окутавшую их дом непроглядную мглу, заставил ее дух на время взять верх над плотью.

Мэгги не остановилась, чтобы перекинуться с мистером Бакстоном хоть словом, а жестом предложила следовать за ней, повернув назад, к дому. Оставив парадную дверь открытой, она вышла через кухню на широкий двор позади дома, незаметно переходивший в каменистую пустошь, пересекла небольшую лужайку перед сараем и взобралась по лестнице на утопавший в полумраке сеновал, в дальнем углу которого прятался Эдвард, зажав в руках старые грабли.

– Я так и думал, что это ты, Мэгги! – вздохнул он с облегчением. – Все в порядке? Ты согласилась написать письмо? Вижу по твоему лицу, что все получилось.

– Да, я все рассказала мистеру Бакстону. Он ждет тебя в гостиной. О, я знала, что он не может поступить с тобой жестоко!

Мэгги с трудом перевела дыхание, а Эдвард изумленно воскликнул:

– Я тебя не понимаю! Ты же не могла совершить такую глупость – не сказала ему, где я?

– Конечно, сказала. Я почувствовала, что могу ему доверять, когда он пообещал, что не станет тебя преследовать. Но у него есть условие: ты должен уехать в Америку, причем как можно скорее. Спускайся, тебе нужно поговорить с ним и выразить свою благодарность. К тому же он хотел тебя видеть.

– Я не могу пройти через это, не готов. Ты уверена, что это не уловка с его стороны, чтобы отдать меня в руки полиции? Будь у меня в кармане хотя бы фартинг, я не сидел бы здесь, а был уже далеко.

– О, Эдвард! Как ты можешь подозревать его в таком вероломстве и подлости? Умоляю, не теряй время на препирательства. Мистер Бакстон сказал, что если тебя арестуют, то последствия будут непредсказуемыми. Пакетбот отправляется в Америку через два дня. Очень жаль, что тебе придется уехать, но все же это лучше, чем каторга. Возможно, он придумал что-то еще, но не знаю, смеем ли мы об этом просить или рассчитывать на еще большую милость.

– Я не хочу ничего другого, разве что денег. В Англии у меня и без того множество проблем (хотя и не таких серьезных, как эта), а в Америке можно с легкостью разбогатеть.

Эдвард, повеселев, с готовностью спустился вниз за сестрой. Когда на его лицо упал желтовато-тусклый свет дня, Мэгги ужаснулась от его мертвенной бледности. Казалось, снедавшие его подозрительность и коварство наложили на него отпечаток, отчего брат выглядел гораздо старше своих лет. Картину довершал помятый и грязный щегольской костюм, благодаря которому Эдвард производил отталкивающее впечатление. Однако более всего Мэгги поразила мысль, что ее брату больше нет места как в этом мире, так и в мире ином. И все же ей казалось, что со временем, если уедет подальше от соблазнов, он, как сын своего отца, непременно раскается и будет спасен.

Мэгги взяла брата за руку, чтобы придать уверенности, и они направились в гостиную. Лицо девушки лучилось верой, надеждой и благодарностью, в то время как Эдвард стоял, понурив голову, с гневным и пристыженным видом, отчасти жалея, что не послушался здравого смысла и не попытался скрыться от полиции, вместо того чтобы стоять перед ними как провинившийся школьник.

Миссис Браун подошла к сыну, которого любила сильнее теперь, когда он выглядел таким униженным и одиноким. Она не могла или не хотела осознать всю степень его вины и осуждала мистера Бакстона за то, что потребовал от ее дорогого и любимого сына убраться на другой конец света. Когда Эдвард только вошел в гостиную, воцарилась тишина, а когда молчание стало невыносимым, угрюмо поднял голову, не решаясь встретиться взглядом с мистером Бакстоном, и сказал:

– Я пришел сюда для того, сэр, чтобы услышать ваши требования. По словам Мэгги, я должен уехать в Америку, и если вы действительно намерены сослать меня туда, я готов.

Мистер Бакстон хотел убраться отсюда не меньше Эдварда. Он сделал доброе дело, но вместо благодарности получил от миссис Браун одни упреки, вопреки здравому смыслу поддался на уговоры Мэгги и теперь чувствовал, что им попросту воспользовались, причем самым недостойным образом. А теперь и Эдвард разговаривал с ним зло и угрюмо, вместо того чтобы выказать благодарность. Ох, как же мистер Генри будет недоволен!

– Да! – произнес мистер Бакстон. – Я рад, что ты смирился с необходимостью отправиться в Америку. Там тебе самое место. И чем быстрее ты уедешь, тем лучше.

– Я не могу уехать без денег, – упрямо произнес Эдвард. – Если бы они у меня были, я бы вообще здесь не появился.

– Ах Эд! Неужели ты смог бы уехать, не попрощавшись со мной? – ужаснулась миссис Браун, заливаясь слезами. – Мистер Бакстон, я не могу позволить ему уехать в такую даль. Посмотрите, как он болен. Он умрет, если вы отошлете его в Америку.

– Мама, да не убивайся ты так, – мягко произнес Эдвард, чуть пожимая руку матери. – Я вовсе не болен, а если мне и нездоровится, то совсем незначительно. Мистер Бакстон прав: мое место в Америке. По правде говоря, несмотря на то что мистер Бакстон оказался настолько добр, что согласился не выдвигать против меня обвинения, найдутся те, кто непременно это сделает. – Эдвард произнес это таким тоном, что каждому было ясно: никакой благодарности он не чувствовал. – Я буду в большей безопасности, если уеду из страны. Дайте мне денег, чтобы хватило на дорогу до Ливерпуля и билет на пакетбот, и я уберусь отсюда сию же минуту.

– Ты этого не сделаешь, – возразила миссис Браун, крепко обняв сына. – Ведь не далее как сегодня утром ты сказал мне, что поддался соблазну и совершил ошибку, потому что не чувствовал себя нужным и счастливым. А в Америке будет только хуже. Если ты опять совершишь ошибку, рядом никого не будет, чтобы помочь. Или ты и вовсе умрешь в полном одиночестве в какой-нибудь глуши. Мэгги! Ну что ты молчишь? Как ты можешь стоять и спокойно смотреть, как он уезжает, не сказав в свою защиту ни единого слова!

Мэгги подняла голову, и в ее решительном взгляде вспыхнул такой огонь, словно она увидела нечто за пределами материального мира. Вот она – возможность самопожертвования, о которой миссис Бакстон говорила в дни ее детства, момент, который непременно наступает, но остается невидимым и незамеченным для тех, чьи глаза не приучены наблюдать.

– Мама, если бы ты смогла обойтись без меня некоторое время и если тебе станет от этого легче и поможет Эдварду… – Мэгги не договорила, ибо слово, которое она собиралась произнести, должно было послужить укором тому, кто пристыженно стоял перед ними.

– Ты поедешь! – воскликнула миссис Браун, догадавшись, что именно хотела сказать дочь. – О, Мэгги! Это лучшее из всего, что ты сказала или сделала с того момента, как появилась на свет. Эдвард, разве ты не хотел бы, чтобы Мэгги поехала с тобой?

– Да, было бы неплохо, – ответил молодой человек. – Уж лучше, чем если бы я проделал весь этот путь в одиночестве. Хотя, должен сказать, со временем я бы и сам прекрасно справился. Но раз уж она не прочь меня сопровождать, то, возможно, поживет со мной, пока я не обустроюсь и не обзаведусь друзьями, а потом сможет вернуться.

Мистера Бакстона сначала ошеломило это предложение Мэгги. Он не сразу понял, чем отличается то, что она собиралась сделать, от того, к чему он намеревался склонить ее сегодня утром, однако после некоторых размышлений понял, что Мэгги готова пожертвовать чем угодно, но только не сердцем Фрэнка, которое он когда-то отдал ей на хранение и за которое она несла ответственность перед ним и Богом. Озарение снизошло на него далеко не сразу, и лишь в полной мере осознав, что произошло, он испытал граничившее с изумлением восхищение. Эта маленькая робкая девочка оказалась достаточно храброй, чтобы пересечь океан и отправиться на чужбину, лишь бы только спасти своего брата!

– Ты так добра и заботлива, малышка Мэгги, вне всяких сомнений! – обратился к девушке мистер Бакстон. – Возможно, ты станешь для Эдварда спасением. Господь благословит тебя за преданность.

– Но тогда расходы увеличатся вдвое, – цинично заявил Эдвард.

– Мой дорогой мальчик, о деньгах не беспокойся. Я могу получить ссуду за этот дом.

– Раз уж на то пошло, ссуду могу дать я, – предложил мистер Бакстон.

– А не могли бы мы, – нерешительно произнесла Мэгги, не зная, как правильнее выразить свою мысль, – отдать мебель, папины книги и то немногое столовое серебро, что у нас есть, мистеру Бакстону в качестве своеобразного залога? Как бы странно это ни звучало, но, пожалуй, он единственный, к кому мы можем обратиться за помощью в этой сложной ситуации.

На том и порешили, несмотря на некоторые возражения со стороны мистера Бакстона. Мэгги твердо стояла на своем, поняв, что ее предложение вполне законно и выполнимо. Миссис Браун была столь же непреклонна, хотя руководствовалась иными соображениями. Она считала мистера Бакстона виновным в изгнании ее сына и не желала принимать от него никаких подачек. Ведь если бы у нее было время, она предпочла бы таким же способом получить деньги от кого угодно другого.

Эдвард слегка оживился, узнав, о какой сумме идет речь. Ему было совершенно безразлично, каким образом она будет получена, и его настолько не трогало то, что придется расстаться с дорогими сердцу вещами, что он даже предложил составить официальный договор передачи имущества. Мистер Бакстон же думал только о том, чтобы Эдвард побыстрее исчез из этих мест, хотя и не смог удержаться, чтобы не выразить свое одобрение и восхищение Мэгги. Перед тем как уйти, он отозвал ее в сторонку.

– Мэгги, дорогая, теперь я уже не сомневаюсь, что намерение Фрэнка жениться на тебе было, пожалуй, лучшим решением в его жизни. Просто я никогда не воспринимал эту его идею всерьез, хотя стоило бы. Но если ты вернешься домой следующей осенью, как мы и планировали, он к тому времени не откажется от своего намерения жениться и у Эдварда все будет хорошо (а я уверен, что у него все получится, ведь он такой сообразительный: взять хотя бы этот документ, который он составил), я подумаю о том, чтобы согласиться на ваш брак. Только сначала дай Фрэнку возможность немного посмотреть мир. Еще я хотел бы попросить тебя пока не сообщать ему, что я готов изменить свое мнение, дабы это не помешало ему принять верное решение. Эрминию я тоже не буду посвящать в свои планы, иначе она тут же расскажет все Фрэнку. Увидимся завтра в экипаже. Да благословит тебя Господь, дитя мое, и убережет в огромном океане.

Уходя прочь, мистер Бакстон не мог сдержать слез. Он восхищался Мэгги и очень сожалел, что обстоятельства вынуждают ее уехать из отчего дома.

Чем больше Мэгги размышляла, тем больше убеждалась, что поступила правильно, поддавшись порыву и предложив брату сопровождать его в путешествии на чужбину. Она опасалась, что никакой надежды на исправление не останется, если Эдвард в его нынешнем душевном состоянии окажется среди искателей приключений, постоянно отправлявшихся в Америку, чтобы с помощью своего острого ума и ловкости отыскать мистическую страну Эльдорадо. Мэгги знала, что теперь не имела на него никакого влияния, но все же гнала прочь сомнения и не теряла надежды на то, что со временем терпение и любовь помогут ему стать совсем другим человеком. Она намеревалась найти на новом месте какую-нибудь работу – учительницы, швеи или продавщицы. Мэгги была готова довольствоваться даже самой скромной должностью, лишь бы не быть Эдварду в тягость и свить для него уютное гнездышко, которое ему не захотелось бы покидать. Однако она сильно беспокоилась о матери и, несмотря на все свои усилия, не могла не думать о долгой разлуке с Фрэнком. Все это было очень печально, но вместе с тем необходимо. Мэгги собиралась написать любимому и рассказать, почему ей пришлось уехать вместе с Эдвардом. Единственное, что она собиралась приберечь для своего счастливого будущего, это требование его отца отказаться от помолвки в обмен на отказ от обвинения против ее брата.

В тот день в коттедже на вересковой пустоши царила исполненная грусти суета. Эрминия принесла аванс за дом, выданный мистером Бакстоном, передала просьбу, чтобы Эдвард не высовывал носа из дому, и рассказала о письме мистера Генри, в котором тот сообщал, что полиция Вудчестера считает, будто Эдвард успел уехать в Лондон, и продолжит поиски там.

Эрминия выглядела очень подавленной и бледной. Передав послание миссис Браун и не сказав больше того, что было необходимо, потом она отвела подругу в сторону и неожиданно разрыдалась.

– Мэгги, что происходит? Зачем ты едешь в Америку? Ты всегда и во всем приносила себя в жертву семье, а теперь едешь на край света в тщетной надежде перевоспитать Эдварда. Жаль, что он твой брат, иначе я сказала бы тебе, что о нем думаю.

– Да, он поступал очень плохо, – возразила Мэгги, – но ты – да и все остальные тоже – не знаешь, что в нем немало и хорошего, не знаешь, как сильно он был подвержен дурному влиянию. А все оттого, что ему не посчастливилось узнать, что такое отцовское воспитание и дружба, столь необходимые и ценные для каждого мальчика. О, Минни! Когда я вспоминаю, как мы каждый вечер преклоняли колени перед нашим отцом и произносили молитвы, а потом слушали в благоговейном молчании, как он дает нам свое благословение, которое все больше походило на молитву за нас, по мере того как от него ускользала жизнь, я готова сделать для Эдварда все, что угодно, лишь бы эта предсмертная молитва не оказалась напрасной. Я думаю о нем как о маленьком невинном мальчике, чья рука обнимала меня словно для того, чтобы поддержать в величественном присутствии того, чьей истинной любви мы так и не узнали. Эдвард не получил должного воспитания, такого, которое помогло бы ему устоять перед искушением, и потому был выброшен в море жизни без предостережения и напутствий. Но теперь он знает, чего лишился, и я, хоть и не накопила никакого опыта, должна попытаться его предостеречь и поддержать. Не подрывай моей веры. Ибо кто научится поступать правильно, если мы утратим веру?

– А как же Фрэнк? – произнесла Эрминия после недолгой паузы. – Бедный Фрэнк!

– Дорогой, а не бедный! – поправила Мэгги, взглянув на подругу и попытавшись улыбнуться, хотя, несмотря на все попытки сдержаться, в ее глазах заблестели слезы. – Я знаю, что, если бы только смогла спросить его совета, он непременно одобрил бы мое решение и почувствовал, что поступаю правильно, прикладывая все усилия к тому, чтобы его спасти, но это вовсе не означает… – Мэгги осеклась, потому что слезы струились по ее щекам, хотя губы упорно дрожали в попытке улыбнуться. – Вовсе не означает, что я не хотела бы его увидеть. Но что проку говорить о своих желаниях. Я пишу ему длинное письмо – сажусь за него, едва выдается свободная минутка.

– А я тебя только задерживаю, – произнесла Эрминия, поднимаясь со своего места, но все же не желая уходить. – Когда ты намерена вернуться? Давай будем думать, что существует определенная дата. Америка! Господи, да это же в тысячах миль отсюда. О, Мэгги, Мэгги!..

– Думаю, мне удастся вернуться уже следующей осенью, – сказала Мэгги, стараясь успокоить подругу нежными прикосновениями. – Надеюсь, Эдвард к тому времени обустроится. Ты ведь и сама жила во Франции куда как дольше, да и Фрэнк отсутствовал очень долго, когда всю зиму прожил в Италии с мистером Монро.

Эрминия медленно направилась к двери, а потом обернулась и пристально посмотрела на Мэгги.

– Скажи мне правду: это мой дядюшка вынудил тебя уехать? И если это так, не доверяй ему, ибо он делает это лишь для того, чтобы расторгнуть вашу помолвку.

– Нет-нет, это не так: я и сама сначала так подумала, – а потом в какой-то момент увидела, каким облегчением это стало для моей матери… моей бедной матери! Минни, даже сама мысль, как она будет горевать из-за отъезда Эдварда, стала для меня настоящим испытанием. Ради нашей дружбы, пожалуйста, приходи к ней почаще, чтобы хоть как-то утешить в одиночестве.

– Обещаю! Скажи, что еще я могу для тебя сделать?

Расцеловавшись на прощание, девушки, наконец, с неохотой расстались.

Когда Нэнси рассказали о причине столь необычной суеты в доме, она не стала терять время на расспросы, поднялась с постели, оделась и спустилась вниз. Она была очень слаба и дрожала всем телом, но держалась так спокойно и рассудительно, что одно ее присутствие стало для Мэгги настоящим подспорьем.

Когда день начал клониться к закату, Эдвард тихонько прокрался в дом. Ему пришлось скрываться на протяжении целого месяца, и пережитое за это время беспокойство изрядно подточило его силы, но теперь, когда смог наконец отдохнуть и немного расслабиться, его охватило невероятное воодушевление, несказанно удивившее Мэгги. Даже испанцы, отправившиеся под предводительством Писарро на поиски сокровищ, руководствовались менее фантастическими надеждами обрести богатство в Новом Свете, нежели ее брат. Эдвард так живо и наглядно описывал свои фантазии, что даже его мать, прорыдавшая весь день, несмотря на отчаянные попытки Мэгги ее успокоить, отерла слезы и прислушалась.

– Вот увидите, – вещал тем временем Эдвард, – я очень быстро стану судьей и буду владеть милями хлопковых плантаций.

– Но то будет в Америке, – вздохнула миссис Браун.

– Не переживай, мама, – произнес он с такой нежностью в голосе, что сердце Мэгги запело от радости. – Если ты не сможешь приехать ко мне в Америку, я продам все и вернусь в Англию. К тому времени все забудут проступки богатого американца, которые тот совершил в юности.

– И тогда ты сможешь расплатиться с мистером Бакстоном, – заметила миссис Браун.

– О да… да, конечно, – подтвердил Эдвард, словно ему в голову внезапно пришла какая-то новая, не столь существенная мысль.

Так прошел вечер. Мать и сын сидели, держась за руки, перед небольшим камином в гостиной, в котором ярко пылал огонь. Свечи на столе так и остались незажженными. Мэгги бесшумно сновала по дому и собирала вещи. Когда все было готово к отъезду в Ливерпуль, где она надеялась закупить подходящую одежду, девушка присела отдохнуть. Все ее мысли то и дело возвращалась к Фрэнку, который «прокладывал путь на юг через страны, богатые охотничьими угодьями», как он писал в своем письме. Если бы она не настояла на его отъезде, то и сейчас он был бы здесь и она смогла бы взглянуть в его благородное лицо. Но тогда она попросту не смогла бы заставить себя уехать.

Ближе к полуночи все разошлись по своим комнатам, но Мэгги, не в силах заснуть, тихонько прошла в спальню матери. Миссис Браун так наплакалась за день, что уснула в слезах, точно малое дитя. Мэгги некоторые время просто стояла и смотрела на ее лицо, потом опустилась перед кроватью на колени и принялась молиться, а когда поднялась на ноги, увидела, что мать проснулась и смотрит на нее.

– Мэгги, дорогая! Я знаю, ты хорошая девочка, и Бог услышит твои молитвы, о чем бы ты его ни просила. Не могу передать словами, какое облегчение я испытала, когда ты пообещала поехать с Эдвардом, иначе мое сердце было бы разбито. Если я когда-то не проявляла к тебе должной доброты, то сейчас прошу прощения за это, благословляю тебя и благодарю за то, что едешь с ним: мальчик слаб, болен и нуждается в заботе. Что касается мистера Фрэнка, при первой же встрече с ним я непременно расскажу, какая ты хорошая дочь и сестра, а еще – что, несмотря на все свое богатство, ему придется долго искать, прежде чем отыщет такой же бриллиант, как наша Мэгги. Да, надо успеть купить Эдварду новое теплое пальто взамен того, что он оставил в Вудчестере.

Мысли миссис Браун вернулись к любимому сыну, и Мэгги ненадолго задремала рядом с ней, а проснувшись, почувствовала, что сон стал благословением.

На следующее утро в условленном месте они встретились с мистером Бакстоном, который был одет как для путешествия, но при этом озирался по сторонам с таким видом, словно боялся, как бы его не увидели, и объявил:

– Я поеду с вами в Ливерпуль: с радостью провожу и, возможно, даже буду полезен. Об этом меня попросила Эрминия, к тому же путешествие позволит мне побыть некоторое время вдали от мистера Генри. Боюсь, он обо всем узнает и сочтет меня слабым. Видите ли, по его требованию я слишком сурово обошелся с Крейстоном, и теперь хочу хоть как-то компенсировать это: проявить немного мягкости по отношению к сыну своего старого друга.

В этот момент из пелены утреннего тумана появилась Эрминия, раскрасневшаяся от спешки, и обратилась к подруге:

– Мэгги, я обещала дяде позаботиться о твоей матери. Он сказал, что они с Нэнси не против какое-то время пожить у нас. А если ей захочется вернуться домой, я поеду с ней и буду делать для нее все, что в моих силах, до твоего возвращения. Только не задерживайся, иначе наши с Фрэнком сердца будут разбиты.

Мэгги подождала, пока мать выпустит из объятий Эдварда, который выглядел в это утро очень подавленным, а потом подошла попрощаться. И тут миссис Браун сделала то, о чем Мэгги мечтала долгие годы: тепло и ласково обняла ее, – а уже в следующее мгновение экипаж покатил прочь.

Не прошло и получаса, как шпиль церкви Комбхерста исчез за поворотом. Эдвард и мистер Бакстон не разговаривали, и Мэгги тоже помалкивала. К полудню они добрались до Ливерпуля, и мистер Бакстон, уже пару раз приезжавший сюда, сразу же отвез их в неприметную гостиницу на тихой улочке: больше самого Эдварда он беспокоился из-за того, что кто-то мог узнать в молодом человеке беглого преступника. Устроив брата и сестру в гостинице, мистер Бакстон отправился в доки, чтобы забронировать места на корабле, который отбывал на следующий день, а по возвращении повел Мэгги за необходимыми покупками.

– Вы что, заплатили за нас? – спросила девушка, обеспокоившись содержимым своего кошелька после покупки билетов.

– Да, – сконфузился мистер Бакстон. – Эрминия умоляла не говорить тебе об этом, но я никогда не умел хранить секреты. Видишь ли, ей не очень понравилось, что вы поедете третьим классом, и она попросила меня купить места в первом. Прости, дорогая, что не подумал об этом заранее, но теперь, когда я увидел, как переполнена палуба, где располагаются пассажиры третьего класса, мне остается только благодарить мою девочку за предусмотрительность. Твой братец мог бы обойтись и более дешевым местом, но тебе это совершенно не подходит.

– Как это любезно со стороны Минни! – начала было Мэгги: ее так тронула забота подруги, что она едва не заплакала. – Но…

– Никаких «но»! – перебил девушку мистер Бакстон. – Эрминия так богата, что ей это ничего не стоит. Жаль, что я сам не додумался до этого. И знаешь, Мэгги, хоть у меня имеется определенное мнение по многим вопросам, но я не слеп и вижу, как ты добра ко всем, кто тебя окружает.

Весь вечер мистер Бакстон был занят приготовлениями к долгому пути, и даже Эдвард, осознав, как много внимания он уделяется заботе об их комфорте, почувствовал что-то вроде раскаяния и после нескольких попыток поступиться собственной гордостью выразил сожаление по поводу своего прошлого поведения и поблагодарил его за доброту. Вышло это неловко, но мистеру Бакстону хватило и этого: покраснев от неловкости и смущения, он пробормотал:

– Ну-ну, все хорошо. Не стоит больше об этом. Лучше постарайся преуспеть в Америке, чтобы я не почувствовал себя идиотом из-за того, что позволил тебе уйти от наказания. Хотя, уверен, мистер Генри именно так обо мне и подумает. Непременно слушайся, Мэгги, и все у тебя получится.

Мистер Бакстон попросил брата и сестру подняться утром на борт как можно раньше, поскольку пообещал Эрминии проследить, чтобы они заняли свою каюту, а еще потому, что стремился поскорее вернуться: очевидно, надеялся, что его отсутствие останется незамеченным и никто не заподозрит его в причастности к исчезновению Эдварда.

Хотя корабль должен был отойти от причала лишь с полуденным приливом, путешественники покинули гостиницу сразу после завтрака и оказались одними из первых пассажиров «Анны-Марии». Мистер Бакстон сопроводил Мэгги в ее каюту. Результат его хлопот она видела накануне вечером: здесь было все, что могло потребоваться в пути, даже книги, подобранные в соответствии с ее предпочтениями.

– Это все Эрминия! – произнес мистер Бакстон, когда Мэгги стала его благодарить. – Она дала мне список. Здесь, конечно, не все, но что успел… Может, напишешь ей хоть строчку, чтобы знала, что я выполнил все ее просьбы.

Мэгги писала со слезами на глазах – слезами любви и благодарности к своей дорогой и щедрой подруге. Спустя несколько минут мистер Бакстон ушел, и она долго смотрела ему вслед. Когда его дородная фигура смешалась с людской толпой на причале, ее сердце сжалось от тоски, зато Эдвард, напротив, воспрянул духом: ведь больше никто не знал о его стыде и дурных поступках. Впереди его ждала совершенно новая жизнь, и началась она очень неплохо. Он оказался пассажиром каюты первого класса, где все было обустроено для комфортного путешествия. И пусть мистер Бакстон пекся прежде всего о Мэгги, о нем тоже не забыл.

Вскоре молодой человек уже важно беседовал с матросами, прогуливаясь по палубе, свел знакомство и с остальными пассажирами первого класса – во всяком случае с теми, кто прибыл до того, как поднялась суета, связанная с приготовлениями к отходу, – и теперь, пересказав сестре все новости, что успел услышать, добавил, прежде чем снова отправиться на палубу:

– Мэгги, говорят, погода благоприятствует путешествию, и ночь будет ясной и лунной. Может, тоже выйдешь? Знаешь, я видел, как на борт поднялась очень красивая девушка с какими-то стариками в черном. Вот бы ты с ней познакомилась, а потом представила и меня.

До отбытия Мэгги сидела на палубе, закутавшись в шерстяную накидку, ту самую, что сопровождала ее во время наполненных счастьем прогулок по излюбленным местам близ своего расположенного на вересковой пустоши дома. Было не слишком холодно, но если долго находиться без движения, ветер пробирал до костей. Мэгги не уходила в каюту: хотелось в последний раз посмотреть на соотечественников, сновавших по пирсу подобно муравьям. Счастливые! Они не расставались со своими любимыми. Мэгги вдруг почувствовала, что ее словно окружают демоны, готовые подвергнуть искушению всякого, кто решился принести себя в жертву. И ее начали одолевать противоречивые мысли. Действительно ли ей было так необходимо ехать с Эдвардом? Могло ли ее присутствие принести ему какую-то настоящую пользу? Способна ли она хоть как-то на него повлиять? И неужели это ее долг – отправиться с Эдвардом на чужбину? Ведь ей пришлось оставить мать в одиночестве, заставить страдать Фрэнка. Но ведь еще не поздно все изменить!

Не в силах больше терпеть эту пытку, Мэгги мысленно ответила своему так желавшему поддаться искушению сердцу, что была права, не утратив веры в Эдварда, поступила правильно, дав ему шанс обрести уверенность и спокойствие своим присутствием рядом. Она поступила так, как хотела ее мать, и это принесло ей облегчение. Да, Фрэнк будет опечален: ведь и ее сердце разрывается от боли, – но если бы она спросила его, правильно ли поступает, честность не позволила бы ему ответить отрицательно. Она постаралась поступить правильно, и, несмотря на то что могла потерпеть неудачу и ее решение принесло бы зло вместо добра, смирилась бы со своей неудачей и лишь сказала бы: «На все воля Божья!». Об одном лишь Мэгги жалела: что не смогла увидеть Фрэнка и лично обо всем ему рассказать!

Чтобы избавиться от всех этих мыслей, Мэгги решила уйти с палубы, подальше от манящего берега, и, бросив последний взгляд на землю, где остался любимый, спустилась вниз. Украдкой смахивая застилавшие взор слезы, она занялась обустройством их кают. Было слышно, как шлюпки доставляют на борт людей. Эдвард спустился вниз и сообщил, что в третьем классе разместилось более двухсот пассажиров. Мэгги почувствовала, как корабль качнулся и задрожал, и это означало, что матросы отвязали швартовочные тросы и буксир потянул его вниз по реке в сторону моря. Вновь закутавшись в накидку, девушка поднялась на палубу и присоединилась к тем, кто прощался с родной английской землей. Уже рано сгустившиеся зимние сумерки заслонили от ее взора побережье и холмы, так напоминавшие те, что остались дома, а она все не уходила, пока не почувствовала дурноту. Возблагодарив Провидение за внезапно охватившую ее морскую болезнь, позволившую забыться и не думать ни о чем, она спустилась в каюту.

Измученная и обессиленная, Мэгги не понимала, спит или бодрствует, да и смогла ли заснуть хоть на минуту с тех пор, как упала на узкую кровать. Внезапно до ее слуха донесся шум, топот, а потом и крики. В дверь каюты кто-то постучал. Мэгги открыла, и Эдвард, потянув ее за руку, завопил как сумасшедший:

– На корабле пожар! Скорее на палубу! Пожар!

Он потащил сестру за собой вверх по лестнице, и его исполненный отчаяния крик, подхваченный толпой, эхом вознесся к небесам.

Пассажиры стояли, прижимаясь друг к другу, кто одевшись, а кто и в исподнем, в красноватых отблесках пламени с перекошенными от ужаса лицами, окутанные белыми кольцами дыма. Все старались держаться подальше от помещений третьего класса: из трюма поднимались столбы дыма и время от времени пробивались яростные языки пламени, с каждым разом вздымаясь все выше и выше. В каждой щели палубы в этой части корабля появились предвестники грядущего ужасного разрушения.

Моряки спускали на воду шлюпки под командованием капитана, который держался так спокойно, словно сидел дома перед камином, где ему, возможно, больше никогда не суждено оказаться. Его негромкий голос звучал ясно и отчетливо, точно звон колокола, и он решительно раздавал указания и мудро руководил действиями своих подчиненных. Кое-кто из пассажиров третьего класса помогал матросам, в то время как остальные стояли без движения, оцепенев от страха. И в этой мертвой тишине слышались тихие скорбные вопли тех, кого царивший вокруг ужас лишил присутствия духа.

Огонь тем временем охватил грот-мачту и разгорался все сильнее. Стало ясно, что нечеловеческие усилия горстки людей внизу, пытавшихся потушить пожар, были напрасны. И тогда сотни молитв охваченных агонией страха людей вознеслись в расцвеченные огнем небеса:

– Господи! Смилуйся над нами!

Еще ни одна деревенская церковь не слышала под своими сводами таких стенаний. Множество голосов слились в один, словно наступил Судный день и Господь присутствовал при этом.

Теперь тишину нарушали душераздирающие возгласы прощания, дикие вопли ужаса и бесцельные метания из стороны в сторону.

Спущенные шлюпки покачивались на воде, когда капитан объявил:

– Сначала дети, маленькие – с матерями или кормилицами.

Один-два дюжих матроса стояли в шлюпках, чтобы принимать в них пассажиров. Эдвард подбирался все ближе и ближе к сходням, увлекая Мэгги за собой. Толпа чуть не задавила ее насмерть, и она с трудом переводила дыхание. Прямо у своего уха она услышала женский голос, возносивший молитву Господу. В этот страшный час бедняжка не знала, где еще искать помощи.

– Все, что дорого моему сердцу, отнято у меня. Вера! Мне нужна вера! О, великий и могущий Господь! Я умру с миром, если в этот страшный час ты даруешь мне веру и позаботишься о моих несчастных сиротах.

И вдруг ее тихую молитву разорвал пронзительный крик:

– О Билли! Тише, дорогой! Мама скоро придет. Закрой ему лицо и поплотнее закутай в шаль, Анна.

Женщина опять понизила голос все в той же неистовой молитве, и Мэгги поняла, что ее слова предназначались маленькому мальчику и девочке в лодке. Женщина продолжала молиться, словно не замечая ничего вокруг.

Вдруг толпа чуть отступила. Капитан громко сообщил, что следующими в лодки будут спускаться женщины, но все словно обезумели и, не подчиняясь его приказу, то бросались вперед, то отшатывались назад. Матросы молчаливо, сурово и безропотно подчинялись указаниям капитана. Эдвард, пытаясь прорваться к сходням, потянул Мэгги за собой, но матрос, там стоявший, оттолкнул его, прикрикнув:

– Только женщины!

– Но в лодках есть и мужчины!

– Да, чтобы помогать пассажирам.

– Идем, Мэгги! Там же есть место! – истерически выкрикнул Эдвард, не обращая внимания на матроса, но она отошла назад и подтолкнула к сходням женщину.

– Спасите ее! Там у нее дети.

Несчастная не понимала, что происходит вокруг нее, и видела лишь своих сидевших в лодке детей. Лишь по прошествии нескольких дней, немного успокоившись, она вспомнила юную девушку, которая помогла ей присоединиться к своим детям.

Эдвард тем временем протискивался к сходням, не осознавая, что Мэгги уже нет рядом, не слышал упреков, что неслись ему в спину. Не обращая внимания на руки, пытавшиеся его удержать, он бросился к переполненной лодке, но сидевшие там матросы оттолкнули ее от борта, и Эдвард, не удержавшись, полетел в мрачные вздымающиеся воды.

– Мэгги, Мэгги! Моя Мэгги! – звучало в ее ушах до тех пор, пока ее, обессиленную и задыхавшуюся, толпа не оттеснила назад. И вдруг над гулом исполненных ужаса воплей, ревом огня и стоном голодных волн раздался другой голос:

– Мэгги, я здесь!

Из толпы со стороны кают третьего класса выступила высокая фигура, окутанная дымом. Мэгги не видела лица, но знала. Как ручная птица, напуганная смертельным врагом, летит искать спасения на грудь своего хозяина, так и она, трепеща всем телом, укрылась в его объятиях. И на какое-то мгновение в сердцах этих двоих больше не было страха или мыслей об опасности, а только бесконечный и абсолютный покой. Мэгги не пыталась понять, как он здесь оказался: ей было достаточно, что он рядом. Он первым вспомнил о том, что творилось вокруг, но при этом держался так спокойно и собранно, словно они сидели под кустом терновника на далекой безмятежной вересковой пустоши. Не говоря ни слова, он отвел Мэгги на ют и, привязав к обломку деревянной балки, объяснил:

– Единственный шанс спастись – это выброситься за борт. Эта балка поможет тебе удержаться на поверхности. Сначала ты уйдешь под воду – очень глубоко, – поэтому посильнее зажмурься и задержи дыхание. Когда вынырнешь, я буду рядом, и, даст Бог, мы доберемся до берега.

Мэгги подняла голову, и в отблесках пламени он увидел на ее лице исполненную веры и любви улыбку. В ответ его лицо уподобилось лику святых, достойных украшать небеса. Он помог Мэгги забраться на борт, подальше от объятых пламенем падающих мачт, и на мгновение замер, прикрыв глаза рукой. Сильный мужчина вдруг утратил смелость.

– Если… Мэгги, может статься, что я бросаю тебя на верную смерть.

Но в этот момент она заговорила, совершенно спокойно, без толики страха:

– Я не боюсь. Господь не оставит нас. А если и умрем, то вместе!

Она выглядела такой счастливой, точно ребенок, прижавшийся к груди матери. И, прежде чем снова лишиться присутствия духа, он поднял ее в воздух, бросил как можно дальше в бурлящую, расцвеченную огнем воду и прыгнул следом. Мэгги вынырнула на поверхность с выражением ужаса на лице, но увидев его рядом в алых отсветах пылающего корабля, закрыла глаза и словно погрузилась в мирный и спокойный сон. Он поплыл, увлекая за собой балку, и, задыхаясь, проговорил:

– Думаю, мы недалеко от Лландидно, поскольку мыс Литл-Орм уже миновали.

Он увлекал ее прочь от обжигающего жара и кровожадных вспышек пламени в спокойные темные воды, стараясь держаться к отражавшейся на поверхности лунной дорожке, и как только ему удалось добраться до этой серебристой полосы и на них упал свет, посмотрел на Мэгги. Ее голова покоилась на деревянной балке, сама она была тиха и неподвижна. Этого он вынести не мог.

– Мэгги, дорогая! Скажи что-нибудь!

Голос любимого вернул ее от ворот смерти, с огромным усилием она открыла подернутые поволокой глаза и устремила взор ввысь, словно ничего, кроме переливающихся призрачным светом небес, не могла видеть. А потом ее веки снова сомкнулись, и ему показалось, что он остался во всем мире один, наедине с Богом.

– Потерпи немного: скоро все будет позади. Наверняка в Лландидно видели зарево, так что скорее всего отправили к кораблю лодки.

Он старался держаться в полосе света, чтобы их заметили те, кто отправился на помощь, хотя эта полоса и вела чуть в сторону от берега. Он отчаянно плыл вперед, и в какое-то мгновение ему показалось, что раздался ее последний хриплый вздох, приглушенный плеском воды. Силы покинули его, и он лежал на волнах, словно ему самому предстояло умереть и вместе с ее душой вознестись по этому пурпурному тоннелю, что ведет на небеса.

Следующим звуком, прорвавшимся в его сознание, был плеск весел. Он поднял голову и, собрав последние силы, закричал. Сидевшие в лодке люди подняли их на борт и внимательно осмотрели Мэгги при свете фонаря. Они говорили на валлийском языке, и, упав на колени, Фрэнк принялся молить их, чтобы побыстрее доставили их на берег. Спасители не понимали его, но догадались, о чем он. Фрэнк целовал ее лицо, растирал руки, отжал мокрые волосы и приложил ее ступни к своей теплой груди.

– Нет, она жива, – повторял он упрямо, хоть и ловил на себе печальные и сочувственные взгляды валлийцев.

Добрые жители Лландидно, едва узнав о несчастье, постигшем корабль у их берега, уже приготовили для потерпевших крушение кров и стол. Фрэнк шел рядом со своей Маргарет, когда ее несли по отлогому каменистому берегу несколько мужчин, с его одежды и волос струилась вода.

У первого же дома процессия остановилась, Мэгги внесли внутрь, уложили на кровать и послали за местным доктором.

Тот внимательно ее осмотрел и заключил:

– Слава богу, жива, хоть и очень слаба.

– Я знал это, – еле слышно сказал Фрэнк, и у него тотчас же подкосились ноги. Сначала он упал на колени, вознося молитву Господу, а потом потерял сознание.

Доктор делал все, что в его силах. Всю ночь он переходил от дома к дому, стараясь хоть как-то помочь тем пассажирам, что сумели добраться до берега.

Наутро Фрэнк пришел в себя настолько, что, сидя возле постели Мэгги, сумел написать письмо отцу и отправил его в Конуэй с шустрым местным мальчишкой. Ближе к вечеру Мэгги очнулась. С мгновение ее взгляд блуждал по комнате, она судорожно дышала, а потом вдруг, закрыв лицо руками, разрыдалась и сквозь слезы выдавила:

– Эдвард… Ты не знаешь, что с ним?

– Я обошел здесь все дома, но среди тех, кто выбрался на берег, его нет. Возможно, он в каком-то другом месте на побережье.

Мэгги некоторое время молчала, а потом, взглянув на него так, словно увидела впервые, медленно проговорила:

– Ничего не понимаю. Голова словно не моя, в ушах звон. Откуда ты взялся, как там оказался? – Она невольно содрогнулась при воспоминании о пережитом ужасе.

Сначала Фрэнк ради ее благополучия не хотел вспоминать о событиях прошлой ночи, но потом понял, что она не успокоится, пока не получит ответы на все свои вопросы.

– Ты же помнишь, что отправила мне письмо, в котором все рассказала. Я получил его… позавчера, ближе к вечеру. Ты же не думала, что я отпущу тебя в Америку одну? Не стану говорить дурно о бедняге Эдварде, но мы оба должны признать, что он совсем не тот, кто мог бы должным образом обеспечить тебе безопасность. Вот я и решил поехать с тобой. Не знаю, как долго я собирался путешествовать инкогнито, поскольку мне совершенно не хотелось общаться с твоим братом, но теперь вижу, что это было не самое лучшее решение. Так вот. После того как получил твое письмо, я отправился прямиком в Ливерпуль, где собирался присоединиться к тебе. В памяти сразу всплыли наши с тобой давние разговоры о Канаде и Австралии, и мне показалось, что мечта начала осуществляться. К тому же я подозревал – да и сейчас подозреваю, – что твое решение поехать с Эдвардом было принято не без помощи моего отца.

– Нет-нет, Фрэнк! – возразила Мэгги. – Ты ошибаешься. Я не могу сейчас тебе рассказать всего, но твой отец, напротив, был ко мне очень добр. Он никогда не уговаривал меня уехать, хотя, кажется, и сказал, что это поможет спасти Эдварда.

– Не волнуйся так, любовь моя: у нас еще будет время, и ты мне все расскажешь, вот только доберемся до дома. А пока я постараюсь поверить, что мой отец не принуждал тебя к этому путешествию. Но, согласись, после всего, что произошло, вполне естественно, что я заподозрил неладное. Я лишь сказал Мидлтону, что должен его покинуть и уехать с первым же поездом. Не сразу я сообразил посмотреть, сколько у меня с собой денег, а их оказалось совсем немного. Мне предстояло терпеть лишения и как-то самому зарабатывать на жизнь. Я помню, как мечтал, что мы будем очень счастливы, даже если придется терпеть лишения в этом новом мире, который на самом деле не так уж и нов. Ты написала, что поедешь в каюте третьего класса, и я понял, что это как нельзя кстати – соответствует моим возможностям.

– Благодаря доброте Эрминии мы расположились с комфортом. Втайне от меня она попросила твоего отца купить нам билеты в первый класс.

– В самом деле? Моя дорогая сестренка! Как всегда, готова броситься на помощь ближнему. Теперь мне становится смешно при мысли, с какой готовностью я избавился от одежды, которая выдавала мой статус, и надел ту, что обычно носят бедняки. По прибытии в Ливерпуль я продал свои часы. Это было только вчера, а кажется, что прошла целая вечность. В магазине дешевого готового платья я приобрел вещи, какие надел бы пассажир третьего класса. Потом меня осенило, что ты не написала названия корабля, на котором собиралась отплыть в Америку!

– Я сама его не знала, пока не приехала в Ливерпуль. Мистер Бакстон сообщил нам лишь, что корабль отплывает пятнадцатого числа.

– Я пришел к выводу, что, должно быть, речь идет об «Анне-Марии», и не стал терять времени даром. Корабль поднял якорь, едва только я ступил на борт. Не помнишь, как в самый последний момент к нему подплыла лодка? В ней было трое?

– Нет, я была уже внизу, в своей каюте, старалась не думать… – Мэгги, слегка зардевшись, замолчала, не в силах продолжать.

– Так вот. Когда я поднялся на борт, начало смеркаться, а может, то был туман, затянувший реку. Как бы то ни было, чтобы тебя отыскать, мне пришлось вглядываться в лицо каждой женщины, а их на палубе третьего класса было так много! Я бродил с палубы на палубу, опасаясь, что перепутал корабль. Наконец сел, не в силах больше ходить, и каждый раз, когда открывалась дверь, вскакивал и всматривался в лицо вошедшего, но тебя все не было. Тогда я начал размышлять, как поступить дальше: сойти на берег в Ирландии или добраться до Нью-Йорка и дожидаться тебя там. Это были самые ужасные несколько часов. Я не мог ничего поделать, и неизвестность сводила меня с ума. Мне и в голову не приходило, что ты можешь ехать первым классом.

Мэгги была так потрясена, что просто промолчала, к тому же мысль об Эдварде тяжелым грузом лежала у нее на душе.

– А потом вспыхнул пожар. Как и почему – полагаю, теперь этого уже не удастся установить. Он начался в той части судна, где располагались пассажиры третьего класса, и я возблагодарил Господа за то, что тебя там не оказалось. Второй помощник капитана попросил, чтобы кто-то спустился с ним в трюм и помог выбросить за борт порох, пока он не взорвался. Я решил пойти с ним. Работа оказалась не из простых и потребовала времени. Когда мы наконец справились с поставленной задачей, огонь уже распространился. Не помню, в какой момент до моего слуха донесся голос Эдварда: он выкрикивал твое имя.

Мэгги слушала его и беззвучно плакала. Было решено, что, как только ей станет лучше, они отправятся в путь и постараются разузнать что-нибудь об Эдварде. Фрэнк готов был отдать свою единственную драгоценность (бриллиантовый амулет матери, который всегда носил с собой), чтобы выручить немного денег, но добрые валлийцы не приняли от него такого подношения. У них было немного денег, и они с готовностью одолжили их выжившим пассажирам «Анны-Марии». Одетые как простые крестьяне, Фрэнк и Мэгги отправились в путь.

Стояло ясное морозное утро – первое в эту зиму. Вскоре дорога пошла круто вверх, в горы, тянувшиеся вдоль побережья, откуда открывался вид на бурлящее внизу море. В каждой деревне они останавливались, и Фрэнк наводил справки об Эдварде с помощью возниц, знавших валлийский, но все без результата. Время от времени Фрэнк заходил в дом, если ему говорили, что там кто-то умер, а когда выходил и их с Мэгги взгляды встречались, по его торжественному и мрачному виду она без лишних слов понимала, что это не тот, кого они ищут.

В Абергеле они остановились на постоялом дворе немного передохнуть. К тому же город оказался достаточно большим, и чтобы его обойти, потребуется время. Мэгги, поскольку все еще была очень слаба, прилегла и, закрыв глаза, постаралась отрешиться от воспоминаний об обезумевшей толпе, мечущейся в кроваво-красных отблесках пламени.

Фрэнк вернулся примерно через час. За ним, осторожно ступая на цыпочках, вошел мистер Бакстон, который с трудом сдерживал рыдания, но, увидев бледную фигурку Мэгги, протянул к ней руки и воскликнул:

– Дорогая моя! Доченька! Да благословит тебя Господь!

Больше он не мог вымолвить ни слова из-за душивших его слез, поэтому просто вложил руку девушки в ладонь Фрэнка и взял их сомкнутые руки в свои.

– Отец, – хрипло произнес Фрэнк, глаза которого тоже наполнились слезами, – узнал о пожаре еще до того, как получил мое письмо. Мне следовало догадаться, что в Ливерпуле быстро узнают о происшествии. Я написал отцу, что еду с тобой в Америку, но, к счастью, он его еще не получил.

Мэгги заметила, как переглянулись отец и сын, и поняла, что доверие между ними восстановлено.

– А моя мама? – спросила она наконец.

– Она здесь, – разом ответили отец и сын, и на лицах обоих отразилась печаль.

– О! И где же она? Позвольте мне пойти к матери! – воскликнула Мэгги, пытаясь встать, но лица мужчин остановили ее.

– Она здесь, потому что Эдвард утонул… мертв, – произнесла она медленно.

– Да, она с ним. Его тело вынесло на берег прошлой ночью. Твоя мама и мой отец узнали об этом, когда приехали сюда. Тебе под силу вынести это зрелище? Она от него не уйдет.

– Отведите меня к ней, – попросила Мэгги.

Эдвард лежал на кровати и даже сейчас казался полным надежд и житейских планов. Миссис Браун оглянулась, увидела Мэгги, но даже не поднялась со своего места в изголовье кровати, словно опасалась надолго оторвать взгляд от дорогого лица своего несчастного сына. Мэгги опустилась рядом с ней на колени, и мать заговорила тихим, но уже без рыданий, голосом, ибо ее несчастное сердце никак не могло найти облегчения в слезах.

– Он умер! Покинул меня! И больше никогда не вернется! Если бы он уехал в Америку, прошли бы годы, но он смог бы ко мне вернуться. А теперь этого никогда не произойдет… никогда! Никогда!

Отзвуки ее голоса затихли, как затихают в отдалении завывания ночного ветра, и в комнате воцарилась тишина – куда горестнее и безнадежнее, чем любые страстные слова скорби.

И по сей день ничего не изменилось. Она по-прежнему ценит своего покойного сына больше, чем, будь они у нее, тысячу дочерей – таких счастливых и процветающих, как Мэгги, которая обрела богатство в любви множества людей. Если бы Мэгги не проявляла такого почтительного уважения к горю своей преданной сыну матери, могло бы показаться странным, что та не желает, чтобы ее утешила такая славная и заботливая дочь. Мэгги относится к ней с таким нежным сочувствием, не думая о себе и своих желаниях, что Фрэнк, Эрминия, мистер Бакстон, Нэнси и все остальные проявляют к ней такое же почтение и сочувствие.

И над старыми, и над молодыми витает, точно голубь, память о той, что покинула этот свет, о той, которая мало что могла сделать при жизни и была обречена просто наблюдать, которая безропотно довольствовалась тем, чтобы быть нежной, благочестивой, терпеливой и безгрешной, – память о слабой здоровьем миссис Бакстон.

Когда Смерть приходит в дом на Рождество, сам контраст между днем сегодняшним и тем, как он воспринимался всегда, делает скорбь еще более горькой, а отчаяние – более беспросветным. Джеймс Ли умер рождественским утром 1836 года, в тот самый миг, когда далекие колокола на церкви в Рочдейле зазвонили к началу службы. За несколько минут до кончины он открыл уже стекленевшие глаза и слабым движением губ дал понять жене, что еще не все сказал. Она склонилась над ним и уловила прерывистый шепот:

– Я прощаю ее, Энни! И да простит меня Бог!

– О, мой дорогой, мой любимый! Ты только поправляйся, и я никогда не устану благодарить тебя за эти слова! Отец Небесный благословит тебя за них. Жар вроде спадает, родной, может… О господи!

Пока она говорила, Джеймс умер.

Они прожили в браке двадцать два года, девятнадцать из которых были наполнены таким покоем и счастьем, какие достигаются только благодаря абсолютной праведности с одной стороны и безграничному доверию, любви и покорности – с другой. Знаменитые строки Мильтона[7] можно было бы вставить в рамку и повесить на стену в качестве закона их супружеской жизни, ибо муж воистину являлся посредником между женой и Господом. Поэтому сама мысль о том, что он с ней строг, показалась бы ей греховной, хотя, несомненно, он был тверд, суров и непреклонен в той же мере, сколь и праведен. Однако последние три года ее сердце стонало и роптало, она восставала против мужа как против тирана затаенным, угрюмым бунтом, который разрушал прежние устои ее супружеского долга и привязанности и отравлял источники, из которых прежде проистекали любовь и почтение.

Но предсмертные слова мужа вернули его на престол в ее сердце и пробудили покаянную тоску за годы мучительного отчуждения. Вот почему сыновья не смогли уговорить ее выйти к добросердечным соседям, которые заходили по дороге из церкви, чтобы выразить сочувствие и вместе оплакать утрату. Нет! Она останется с покойным мужем, который наконец, после трех лет молчания, заговорил с ней ласково. Кто знает: будь она с ним понежней и не замкнись в своем гневе, возможно, он бы смягчился раньше – и вовремя?

Миссис Ли сидела у его кровати, раскачиваясь взад-вперед, а внизу, то ближе, то дальше, раздавались шаги. Она скорбела уже так давно, что у нее не осталось сил на еще одну бурную вспышку горя. На щеках ее залегли глубокие морщины, а слезы тихо и непрестанно текли весь день. Но когда спустилась зимняя ночь, а соседи разошлись по домам, она скользнула к окну и с тоской воззрилась на темно-серые вересковые пустоши. Она не слышала ни голоса сына, окликнувшего ее с порога, ни шагов, когда он подошел ближе, и вздрогнула лишь тогда, когда он тронул ее за плечо.

– Мама, пойдем к нам! Дома остались только мы с Уиллом. Милая матушка, ты нам так нужна!

Голос паренька дрогнул, он заплакал. Миссис Ли, казалось, с усилием оторвала взгляд от окна и, вздохнув, исполнила просьбу сына.

Мальчики (хотя Уиллу уже почти исполнился двадцать один год, она до сих пор считала его мальчишкой) сделали все, что было в их силах, пытаясь устроить ее в гостиной поудобнее. Даже она сама в прежние дни, до постигшего ее горя, не смогла бы разжечь огонь ярче и лучше вычистить очаг к возвращению мужа, чем они постарались сегодня. Посуда была уже расставлена, чайник кипел, и мальчики совладали со своей скорбью, обратив ее в сдержанное воодушевление. Они обихаживали мать, как умели, но она почти не обращала на них внимания: не противилась и безмолвно принимала все уговоры, – однако их забота не трогала ей душу.

После чаепития, которое было лишь пустой формальностью, Уилл переставил посуду на комод. Мать апатично откинулась на спинку стула.

– Мама, хочешь, Том почитает тебе Библию? У него это выходит лучше, чем у меня.

– Да, сынок! – откликнулась она почти с нетерпением. – И то верно! Прочти-ка мне «Блудного сына». Давай же, детка! Будь добр!

Том отыскал нужную главу и прочел ее – с выражением, как учат в деревенских школах. Мать наклонилась вперед, приоткрыв губы и распахнув глаза; все ее тело выражало напряженное внимание. Уилл сидел, свесив голову. Он знал, почему была выбрана именно эта глава, напоминавшая о семейном позоре. Когда чтение подошло к концу, он продолжал сидеть в угрюмом безмолвии, не поднимая головы. Однако лицо матери просветлело – впервые за весь день. Взгляд ее стал мечтательным, словно узрел некое видение; наконец она придвинула к себе книгу и, водя пальцем по тексту, начала негромко читать, повторяя слова о горькой печали и глубоком унижении, но более всего ее тронуло то, с какой нежностью отец принял раскаявшегося блудного сына.

Так прошел рождественский вечер на Ближней ферме.

Накануне дня похорон темную, колышущуюся под ветром равнину завалило снегом. Черный грозовой небосвод неподвижно распростерся над белой землей, когда покойника выносили из дома, хозяином которого он так долго был. Следом по двое шли скорбящие, образуя траурную процессию, чей извилистый путь пролегал через нетронутые снега к церкви Милн-Роу, то теряясь в какой-нибудь лощине среди голых пустошей, то медленно восходя на вздымающиеся склоны. После похорон никто не задержался, ибо многим соседям, провожавшим покойника к месту упокоения, предстоял долгий путь, а медленно падавшие белые хлопья были предвестниками сильной бури. Лишь один старый друг проводил вдову и ее сыновей до дому.

Семейство Ли владело Ближней фермой на протяжении нескольких поколений, что, однако, не намного возвышало их над уровнем простых батраков. У них имелся дом, хозяйственные постройки – до крайности ветхие – и около семи акров скудной неплодородной земли, на возделывание которой никогда не было средств. Их едва хватало на жизнь, и в семье было принято обучать сыновей какому-нибудь ремеслу – например, колесному или кузнечному делу.

Джеймс Ли передал завещание старику, сопроводившему их домой, и тот зачитал его вслух. Джеймс оставил ферму своей верной супруге Энн Ли до конца ее дней, а после нее – сыну Уильяму. Для Томаса в сберегательном банке должно было накопиться сто с лишним фунтов.

После оглашения воли покойного Энн Ли некоторое время сидела молча, а потом сказала, что хочет поговорить с Сэмюелем Ормом наедине. Сыновья вышли через кухню и побрели в поле, не обращая внимания на метель. Братья, совершенно разные по характеру, тем не менее очень любили друг друга. Уилл, старший, был похож на отца: суровый, сдержанный и безупречно честный. Том же – десятью годами младше – внешностью и мягким, деликатным нравом больше походил на девчонку: вечно льнул к матери и побаивался отца. Братья шли молча, поскольку привыкли говорить только по делу и едва ли владели более мудреным языком, пригодным для описания чувств.

Тем временем их мать дрожащими пальцами взяла мистера Орма за руку.

– Сэмюел, мне нужно сдать ферму внаем, просто необходимо!

– Сдать ферму? Что на тебя нашло, женщина?!

– Ох, Сэмюел! – воскликнула она, и глаза ее наполнились слезами. – Мне придется переехать в Манчестер. И сдать ферму.

Сэмюел задумчиво смотрел на нее и какое-то время молчал.

– Если ты все решила, – произнес наконец он, – отговаривать не буду: надо – значит, поезжай. Нелегко тебе придется в Манчестере, ну да не мое дело. Только представь, как будешь покупать картошку, чего тебе сроду не доводилось. Ну что ж! Не мое дело. Мне это даже на руку. Наша Дженни собралась замуж за Тома Хиггинботэма, а он говорил, что сначала хочет подыскать кусок земли. Его отец, полагаю, когда-нибудь умрет, и сын получит Малую ферму. А пока…

– Так сдай ему нашу! – все с тем же пылом перебила она.

– Да уж. Думаю, он ее мигом приберет. Но сейчас я не стану с тобой торговаться – нехорошо это, давай чуток обождем.

– Я не могу ждать, давай решим все разом!

– Ладно, ладно, я обговорю это с Уиллом, вон он идет. Пойду с ним потолкую.

Мистер Орм нагнал парней и, не тратя времени, изложил им суть вопроса.

– Уилл, твоя мама намерена переехать в Манчестер и желает сдать ферму внаем. Что ж, я готов взять ее для Тома Хиггинботэма, однако я люблю торговаться, а с твоей матерью сейчас разговор не заладится. Давай-ка, мой мальчик, возьмемся с тобой за это дело и попробуем надуть друг друга – день сегодня холодный, хоть согреемся.

– Сдать ферму? – в один голос воскликнули братья в крайнем изумлении. – Переехать в Манчестер?!

Обнаружив, что ни Уиллу, ни Тому об этих планах еще ничего не известно, Сэмюел Орм заявил, что умывает руки до тех пор, пока они не поговорят с матерью. Вероятно, она ошарашена смертью мужа; он подождет день-другой и никому ничего не скажет, даже самому Тому Хиггинботэму, а может, вообще придержит ферму для себя. Мальчикам лучше пойти обсудить все с матерью. Он попрощался и ушел.

Уилл был мрачнее тучи, однако хранил молчание, пока они не подошли к дому. Там он сказал:

– Том, ступай в хлев, покорми коров. Я хочу поговорить с мамой наедине.

Когда Уилл вошел, мать сидела у огня, глядя на угольки. Она не слышала его шагов, утратив на какое-то время способность реагировать на окружающий мир.

– Мама! Что еще за разговоры о Манчестере? – спросил он.

– Ох, сынок! – обернувшись, заговорила она с мольбой в голосе. – Я должна поехать и отыскать нашу Лиззи. Не могу спокойно сидеть здесь, думая о ней. Много раз, пока отец спал, я вставала с постели, пробиралась к окну и во все глаза смотрела в сторону Манчестера, представляя, как отправлюсь в путь через топи и пустоши, пока не дойду до города, а там стану заглядывать в каждое понурое лицо, пока в конце концов не найду среди них нашу Лиззи. А когда в лощинах тихо дул южный ветер, мне, бывало, чудилось (это все выдумки, знаю), что она зовет меня. И голос будто раздавался все ближе и ближе, пока наконец рыдания: «Мама!» – не звучали у самой двери. Уж не раз я прокрадывалась вниз, отпирала щеколду и вглядывалась в тихую темную ночь, надеясь увидеть Лиззи, – и не видела ни единого существа, только звук затихавшего ветра наполнял меня тоской и горечью! О, не проси меня оставаться здесь, когда она, возможно, погибает от голода, как этот несчастный юноша из притчи! – возвысила голос мать и залилась слезами.

Уилл глубоко опечалился. Он был достаточно взрослым и знал о семейном позоре: два с лишним года назад отцу вернулось письмо, отправленное дочери, с припиской от ее манчестерской хозяйки, где сообщалось, что Лиззи оставила службу – и по какой причине. Уилл разделял отцовский гнев, хотя все же счел его чрезмерно суровым, когда отец запретил рыдающей, убитой горем жене отправиться на поиски бедного согрешившего ребенка, заявив, что отныне у них нет дочери, она все равно что умерла, и ее имя никогда больше не прозвучит на рынке или за столом, в благословении или молитве. Уилл хранил молчание, поджав губы и хмуря лоб, когда соседи говорили, что смерть бедной Лиззи состарила отца и мать: мол, скорбящие родители никогда не оправятся от своего горя. Ему и самому казалось, что несчастье состарило его раньше времени; он завидовал Тому и тем слезам, что младший брат пролил над прекрасной безвинной покойной бедняжкой Лиззи. Иногда Уилл думал о ней, скрежеща зубами от ярости, готовый пришибить сестру за этот позор. Мать никогда не упоминала о ней до этой минуты.

– Мама, – сказал он наконец. – Лиззи могла умереть. Скорее всего так и случилось.

– Нет, Уилл, она жива! – возразила миссис Ли. – Господь не допустит ее смерти, пока я вновь ее не увижу. Ты не знаешь, как я молилась – снова и снова, чтобы еще раз увидеть ее милое личико и сказать, что я ее прощаю, хоть она и разбила мне сердце – разбила, Уилл!

Минуту-другую сдавленные рыдания не давали ей продолжить.

– Тебе этого не понять, иначе ты не говорил бы, что она умерла. Бог милостив, Уилл! Он гораздо сострадательнее человека. Я бы никогда не смогла говорить с твоим отцом, как с ним, но даже отец в конце концов ее простил. Это были его последние слова, так он и сказал. Ты же не будешь суровее отца, Уилл? Не пытайся мне помешать – я все равно отправлюсь на ее поиски.

Уилл долго сидел неподвижно, и наконец промолвил:

– Я не буду тебе мешать. Думаю, она мертва, но это не имеет значения.

– Она жива, – с тихой убежденностью перебила мать. Не обращая внимания, Уилл продолжил:

– Мы переедем в Манчестер на год, ферму сдадим Тому Хиггинботэму. Я наймусь в кузнецы, а Том пока сможет пойти в хорошую школу, о чем он так мечтал. Но через год ты вернешься, мама, и перестанешь убиваться по Лиззи, и будешь вместе со мной думать, что она умерла. Как по мне, так даже спокойнее, нежели считать ее живой, – закончил он едва слышно.

Мать покачала головой, ничего не ответив, и тогда Уилл спросил:

– Ты согласна, мама?

– Я согласна вот на что, – сказала она. – Если за весь год я не смогу разыскать ее в Манчестере и ничего о ней не узнаю, то еще до конца этого самого года мое сердце будет разбито, и когда я упокоюсь в могиле, ни любовь, ни горе не будут иметь надо мной власти. Я согласна, Уилл.

– Что ж, так тому и быть. Я не скажу Тому, зачем мы едем в Манчестер. Лучше поберечь его чувства.

– Как пожелаешь… – ответила она печально. – Только бы поехать.

Еще до того, как в укромных рощицах вокруг Ближней фермы зацвели дикие нарциссы, семейство Ли обосновалось в манчестерском доме – если только они могли считать это место домом. Там не было ни сада, ни хозяйственных построек, ни открытого всем ветрам выгона, ни бескрайнего вида на вересковую пустошь и лощину; не было бессловесных животных, за которыми нужно ухаживать, и никаких старых навязчивых воспоминаний, которых им не хватало больше всего, пускай даже те хранили в себе скорбь о мертвых и о том, что они потеряли навсегда.

Миссис Ли перенесла утрату легче, чем ее сыновья. Лицо женщины оживилось, впервые за долгие месяцы: теперь у нее появилась надежда – пусть и горькая, но все-таки надежда. Она выполняла домашние обязанности, какими бы странными и сложными они ни казались, хотя городской образ жизни приводил ее в полное замешательство. Однако, когда дом был «прибран», а мальчики возвращались вечером с работы, она одевалась и тихонько выскальзывала за дверь – как ей казалось, незамеченной, даром что Уилл всякий раз тяжело вздыхал. Частенько она возвращалась уже за полночь, бледная и уставшая, с почти виноватым выражением лица, на котором, однако, было написано столько разочарования и несбывшихся надежд, что Уилл не решался высказать, что думает о бессмысленности и тщетности ее поисков. Так повторялось ночь за ночью, дни превращались в недели, а недели – в месяцы. Все это время Уилл, как мог, исполнял по отношению к ней свой долг, но не испытывал сочувствия. По вечерам он оставался дома ради брата и частенько жалел, что не может, как Том, находить удовольствие в книгах, поскольку время в ожидании матери тянулось для него невыносимо.

Нет нужды объяснять, как она сама проводила эти томительные часы, однако кое-что я вам все-таки расскажу. Поначалу она просто бродила, словно без цели, а затем собиралась с мыслями и направляла все силы на одну-единственную задачу. Тогда она с истовым терпением обходила малоизвестные улицы в очередной незнакомой части города, тоскливо, с немой мольбой вглядываясь в лица прохожих; порой она мельком замечала женщину, напоминавшую ей дочь, и следовала за ней с неутомимым упорством, пока свет из магазинчика или от фонаря не падал на равнодушное чужое лицо. Раз-другой добросердечный прохожий, пораженный ее взглядом, полным тоски и скорби, оборачивался и предлагал помощь или интересовался, что ей нужно. Когда к ней обращались, она лишь спрашивала: «Может, вы знаете бедную девушку по имени Лиззи Ли?» – а получив отрицательный ответ, качала головой и продолжала свой путь. Наверное, ее считали помешанной. Но она ни с кем не заговаривала первой. Иногда она пару минут отдыхала на чужом крыльце, а иногда (очень редко) закрывала лицо и плакала; однако было непозволительно упускать таким образом время и возможности: ведь пока ее глаза ослеплены слезами, та, кого она ищет, могла пройти мимо незамеченной.

Как-то вечером, в живописную осеннюю пору, когда дни становятся короче, Уилл приметил старика, который был не то чтобы совершенно пьян, но не мог идти по тропинке ровно, и соседские мальчишки-бездельники насмехались над его неуверенной походкой. В память об отце Уилл с теплотой относился к пожилым людям, даже опустившимся и далеким от суровых добродетелей, отличавших его собственного родителя. Поэтому он проводил старика до дома и сделал вид, что верит беспрестанным заверениям, будто тот, кроме воды, ничего не пил. Ближе к дому незнакомец попытался собраться с духом, словно там ждал кто-то, чье уважение он ценил даже в подпитии или кого боялся огорчить. Дом выглядел безукоризненно опрятным еще снаружи: порог, окно и подоконник словно говорили о царившем внутри духе чистоты. Уилл был вознагражден за свою заботу коротким признательным взглядом молодой, лет двадцати, женщины, который сменился румянцем стыда. Она не произнесла ни слова и не поддержала гостеприимные приглашения отца присесть. Казалось, она не хочет, чтобы посторонний человек видел, как тот тщетно изображает трезвость, и Уилл не мог остаться, продлевая ее агонию. Но когда старик, вяло пожимая ему руку, в очередной раз пригласил его зайти как-нибудь в следующий раз, Уилл заглянул в ее опущенные глаза и, хотя не мог прочесть скрытой в них мысли, робко произнес: «Если никто не возражает, я как-нибудь приду, благодарю вас». Девушка, к которой, собственно, и была обращена его речь, не ответила, а Уилл вышел, еще больше полюбив ее за молчание.

В следующие дни он много думал о ней и корил себя за это, обзывал глупцом, но все мысли возвращались к ней с новой силой. Он пытался ее принизить: мол, не так уж и хороша собой, – а затем с негодованием возражал, что она все равно нравится ему куда больше любой красотки. Ну почему он такой деревенщина: коренастый, краснолицый? Она же выглядела как настоящая леди: безупречное платье, гладкая бледная кожа, блестящие темные волосы. Красивая или нет, она его привлекала, и Уилл не мог противиться соблазну увидеть ее вновь и отыскать какой-нибудь изъян, который избавил бы его сердце от невольного рабства. И вот она перед ним: чистая и застенчивая, как прежде. Уилл сидел и смотрел, невпопад отвечая ее отцу, а она старалась скрыться в тени камина. Затем овладевший им злой дух (ведь сам он не решился бы на подобную дерзость!) заставил его встать и перенести свечу: якобы из-за того, что темновато шить, – но на деле чтобы лучше ее видеть. Не в силах этого вынести, она подскочила, сказав, что должна уложить спать маленькую племянницу, и, разумеется, не было на свете более беспокойного ребенка двух лет от роду, потому что, хотя Уилл прождал еще полтора часа, она так и не спустилась. Зато он завоевал сердце ее отца своим умением слушать, ведь некоторые люди совсем не привередливы – дай им только говорить без остановки, так им достанет ума не ждать сверх этого внимания к своим речам.

Тем не менее Уилл смог кое-что уловить из болтовни старика. Когда-то тот имел вполне благопристойный бизнес, но прогорел, потеряв больше денег, чем любой знакомый ему зеленщик, по крайней мере из тех, кто не совмещает торговлю овощами с продажей рыбы или дичи. Этот грандиозный крах стал, казалось, главным событием его жизни, и старик отзывался о нем с какой-то странной гордостью. Похоже, сейчас он отдыхал от былых трудов (кои привели его к банкротству) и был на иждивении у дочери, которая держала небольшую школу для малышей. Но все эти подробности Уилл вспомнил и осознал уже после, а в тот момент думал о Сьюзен. Поладив с мистером Палмером, он, как не трудно предвидеть, вскоре нашел поводы заглядывать к нему почаще. Уилл слушал ее отца, заговаривал с маленькой племянницей, но и в том и в другом случае смотрел на Сьюзен. Отец продолжал упирать на свое благородное происхождение, которое показалось бы Уиллу весьма сомнительным, если бы милая утонченная скромная Сьюзен не создавала необъяснимую ауру изысканности вокруг всего, с чем соприкасалась. Сама она в основном молчала и усердно занималась рукоделием, но двигалась так бесшумно и говорила таким тихим и нежным голосом, что молчание, речь, движение и покой в равной степени, казалось, возносили ее на недосягаемую для Уилла высоту, в некий святой и неприступный ореол блаженства – куда заказан путь даже тому Уиллу, которого она знала! А откройся ей страшная тайна позора сестры, о котором ему постоянно напоминали еженощные поиски матери меж отверженных и покинутых, – неужто Сьюзен не отшатнулась бы от него с отвращением, словно он и сам запятнан вынужденным родством? Этого он страшился, вот и решил отказаться от ее милого общества, пока не стало слишком поздно. И вот, противясь внутреннему искушению, Уилл сидел дома, страдал и вздыхал, сердился на мать за неутомимое терпение в поисках той, кого он в душе уже считал мертвой; был резок, а она лишь печально оправдывалась, из-за чего он еще больше терял душевный покой, упрекая себя за грубость. Рано или поздно эта борьба должна была отразиться на его здоровье, и Том, его единственный компаньон долгими вечерами, со смутной тревогой замечал в нем растущую вялость, беспокойную раздражительность. Наконец мальчик решил обратить внимание матери на изможденный, измученный вид брата. Мать слушала с испугом, вспоминая притязания Уилла на ее любовь. Она заметила его угасающий аппетит и сдержанные вздохи.

– Уилл, сынок! Что с тобой творится? – спросила мать, когда он сидел, безучастно уставившись на огонь.

– Все в порядке, – ответил он, как будто досадуя на ее вопрос.

– Нет, мальчик мой, что-то не так.

Уилл не стал возражать и не шелохнулся; она даже не поняла, услышал ли он.

– Тоскуешь по Ближней ферме? – горестно предположила она.

– Там как раз ежевика пошла! – вставил Том.

Уилл помотал головой. Мать какое-то время смотрела на него, словно пытаясь разгадать причину его уныния.

– Вы с Томом можете ехать. А я останусь, пока не найду… Ну, ты понимаешь, – закончила она, понизив голос.

Уилл быстро обернулся и, пользуясь властью, которую уже давно имел над Томом, велел младшему брату идти спать.

Когда Том вышел из комнаты, он принялся говорить.

– Мама, как ты можешь до сих пор верить, что она жива? Даже если и так, нам ни к чему больше упоминать ее имя. Мы ничего не слышали о ней с тех пор, как отец написал то письмо, и не знаем, получила она его или нет. Она сбежала еще раньше. Многие умирают…

– Ох, сынок! Не говори так, а то снова разобьешь мне сердце, – всхлипнула мать, потом взяла себя в руки, ибо ей очень хотелось вселить в него свою уверенность. – Ты никогда не спрашивал – а сама я говорить не стала, ведь ты так похож на отца, – но я выбрала этот район Манчестера, только чтобы поселиться поближе к дому, где служила Лиззи. И на следующий же день после приезда отправилась к ее бывшей хозяйке и попросила о встрече. Я твердо вознамерилась все ей выложить: что следовало отослать бедняжку домой прежде, чем на нее жаловаться, – но она была в черном и выглядела такой печальной, что я не нашла в себе сил. Я все же чуток расспросила ее о нашей Лиззи. Узнай обо всем хозяин, выгнал бы ее в тот же день (он теперь в ином мире – надеюсь, с ним там обойдутся милосерднее, чем сам он с нашей Лиззи), а когда хозяйка спросила ее, не написать ли нам, Лиззи, по ее словам, покачала головой. Она повторила вопрос, и бедняжка упала на колени, умоляя ее этого не делать, потому что… она сказала, это разобьет мне сердце (так и есть, Уилл, видит Бог, так и есть!), а отец проклянет ее… О, Боже, дай мне терпения!

Несчастная мать задохнулась своим тяжким, непреодолимым горем и несколько минут не могла продолжать.

– Лиззи пригрозила утопиться в канале, если хозяйка напишет к ней домой, так что… В общем, я нащупала след моей девочки – хозяйка предположила, что она отправилась искать помощи в работном доме. Я пошла туда – так и есть! Но ее спровадили, как только она окрепла: сказали, что она вполне молода и пусть поищет себе работу, – но, сынок, кто ж ее возьмет с ребенком на руках?

Уилл слушал рассказ матери с глубоким сочувствием, не лишенным горького стыда. Однако ее искренность сподвигла на откровенность и его самого, так что вскоре он заговорил:

– Мама, думаю, мне лучше поехать домой. Том пусть остается. Знаю, что и мне следовало бы, но не могу спокойно находиться так близко… к ней… не желая ее увидеть… Я имею в виду Сьюзен Палмер.

– Это, что ли, дочка старого Палмера, о котором ты мне рассказывал? – спросила миссис Ли.

– Да, она. Я ее очень люблю, поэтому и хочу уехать из Манчестера. Вот и все.

Некоторое время миссис Ли пыталась осмыслить услышанное, хотя это было непросто.

– А почему бы тебе не сказать ей о своей любви? Ты славный малый, надежный. После моей смерти получишь Ближнюю ферму; да я и сейчас могу ее тебе уступить и прокормиться поденной работой. Мне думается, уехать из Манчестера не лучший способ завоевать девушку.

– Ах, мама, она такая благородная, такая правильная – просто святая! Она никогда не ведала греха, так могу ли я попросить ее выйти за меня замуж, зная правду о Лиззи и опасаясь худшего? Сомневаюсь, что такая, как она, вообще сможет меня полюбить, а уж если ей станет известно о моей сестре, между нами разверзнется пропасть, и она содрогнется от одной только мысли о том, чтобы ее пересечь. Ты не представляешь, какая она добрая, мама!

– Уилл, милый! Если она так добра, как ты говоришь, то пожалеет такую, как моя Лиззи. Если же у нее не найдется сострадания, то она жестокая фарисейка, без которой тебе только лучше.

Но он лишь покачал головой и вздохнул. На этом разговор был окончен.

У миссис Ли, однако, возникла новая идея. Она решила отправиться к Сьюзен Палмер, замолвить за Уилла словечко и рассказать правду о Лиззи. А судя по тому, пожалеет ли девушка бедную грешницу, станет понятно, достойна она ее сына или нет. Миссис Ли решила идти следующим же днем, никому не сообщив о своем плане. Она разыскала воскресную одежду, которую так и не распаковала с момента приезда в Манчестер (теперь ей хотелось принарядиться ради Уилла), надела старомодную черную шляпку, отороченную настоящим кружевом, алый суконный плащ, который был у нее с самого дня свадьбы, и, как обычно, сверкая чистотой, отправилась со своей неофициальной миссией. Она знала – хотя и не могла сказать откуда, – что Палмеры живут на Краун-стрит, и, застенчиво расспрашивая дорогу, добралась до нужной улицы почти без четверти четыре. Женщина, к которой она обратилась, чтобы уточнить адрес, сообщила, что у Сьюзен Палмер школа до четырех, и пригласила ее к себе обождать конца занятий.

– Ибо, – с улыбкой сказала она, – кто ищет Сьюзен Палмер, тот хочет найти нашу добрую подругу; своего рода, кузину – так мы здесь говорим. Садитесь, миссис, садитесь! Я протру стул, чтобы вы не замарали плащ. Моя мать их тоже носила – яркие плащи, так уж они хорошо смотрятся противу зеленого поля!

– И давно вам знакома Сьюзен Палмер? – спросила миссис Ли, довольная восхищением, какое произвел ее наряд.

– Да с той поры, как они поселились на нашей улице. Наша Салли к ней в школу ходит.

– И что, хорошая девушка? Я ее никогда не видала.

– Ну, что до внешности, тут даже и не скажу. Я так давно ее знаю, что начисто забыла свое первое впечатление. Муженек мой говорит, что улыбка у ней радует сердце, как ничья больше. Но, может, вы не о том спрашиваете? А про внешность ее я вам вот что скажу: она из тех, у кого любой прохожий на улице попросит помощи, случись в том нужда. Малышня к ней так и липнет – вечно висят на ней по трое-четверо.

– А она не вздорная?

– Вздорная? Боже сохрани! В жизни не видела создания тише. Вот у папаши норова на двоих хватит! Видать, мало вы знаете о Сьюзен Палмер, ежели допускали у ней вздорный характер. Она просто тихонько входит в дом и делает то, что требуется: мелочи, на которые небось каждый способен, но мало кто о них задумывается. Берет наперсток и штопает детворе одежду по ночам, пишет для Бетти Харкер письма к внучке, что в прислуги подалась, и никогда никому не мешает, а это уже немало, скажу я вам. А вон и детвора! Занятия кончились. Теперь идите к ней, миссис, она вас выслушает и поможет. Но во время уроков мы к ней никого не пускаем.

У бедной миссис Ли заколотилось сердце, она чуть было не развернулась и не ушла прочь. Она по-деревенски стеснялась незнакомцев, а эта Сьюзен Палмер казалась ей истинной леди во всех отношениях. Так что она робко постучалась в дверь, а когда ей открыли, молча присела в скромном реверансе. Сьюзен держала на руках маленькую племянницу, нежно льнувшую к ее груди, но тут же осторожно спустила ее на пол и поставила для миссис Ли стул в лучшем углу комнаты, едва та представилась.

– Уилл меня не присылал, – извиняющимся тоном сказала мать. – Я просто хотела с вами поговорить.

Сьюзен покраснела до корней волос и нагнулась за малышкой. Через минуту-другую миссис Ли снова заговорила:

– Уилл считает, вы перестали бы нас уважать, если бы узнали всю историю; я же полагаю, вы можете посочувствовать нам в горе, что наслал на нас Господь. И вот я надела шляпку и отправилась сюда, втайне от мальчиков. Все говорят, вы такая хорошая, и Господь не дал вам сойти с пути своего; возможно, вам просто не довелось подвергнуться испытаниям и искушениям, как иным. Я, наверное, говорю слишком прямо, но мое сердце разбито, и мне не до того, чтобы подбирать слова, как могут себе позволить те, кто счастлив. Поэтому я выложу вам все как на духу. Уилл боится, что вы узнаете правду, но я рискну. Дело в том…

Тут несчастная женщина, совсем утратив дар речи, принялась раскачиваться взад-вперед, печально уставившись на Сьюзен, словно хотела поведать взглядом историю своих страданий, которую отказывались выговорить дрожащие губы. Слезы потекли по щекам Сьюзен при виде этих безжизненных застывших глаз, и, будто чужое сочувствие придало ей сил, мать тихонько продолжила:

– У меня была дочь, моя любимица. Ее отец считал, что я слишком с ней ношусь и она избалуется, сидя дома, поэтому решил, что ей нужно пожить среди чужих людей и научиться преодолевать трудности. Она была молода, мечтала увидеть мир, и отец нашел ей место в Манчестере. Ну да не буду вас утомлять. Бедняжку сбили с пути истинного, и впервые мы услышали об этом, когда отцовское письмо вернулось к нам с припиской от хозяйки, что наша девочка ушла из дому, но если уж по-честному, хозяин выставил ее за дверь, как только узнал о ее положении, а ей ведь еще и семнадцати не было!

Она зарыдала, и Сьюзен тоже не смогла сдержать слез. Малышка, почувствовав их печаль, принялась хныкать, потом разревелась. Сьюзен тихонько взяла ее на руки и, уткнувшись лицом в детскую шейку, попыталась унять слезы и придумать утешение для матери, потом наконец спросила:

– И где ваша дочь теперь?

– Ох, милочка! Я не знаю, – ответила миссис Ли, сдерживая рыдания, чтобы дополнить свой горестный рассказ новыми сведениями. – Миссис Ломакс сказала мне, что она пошла…

– Какая миссис Ломакс?

– С Брабазон-стрит. Она рассказала, что моя бедная девочка отправилась от нее в работный дом. Не хочу дурно говорить о мертвых, но если бы только ее отец позволил мне (он был из тех, кто не хотел понять)… нет, зря я так, лучше уж промолчу. Он простил дочь на смертном одре. Полагаю, мне теперь надо все исправить.

– Вы не могли бы минутку подержать ребенка?

– Могу, если она ко мне пойдет. Детишки-то меня раньше любили, пока не начали пугаться моего грустного лица.

Однако малышка вцепилась в Сьюзен, и та пошла наверх вместе с ней. Миссис Ли даже не знала, сколько просидела внизу одна.

Сьюзен спустилась с тюком поношенной детской одежды.

– Выслушайте меня, но не слишком полагайтесь на мои слова. Нэнни мне не племянница и вообще не родственница. Раньше я занималась поденной работой и часто возвращалась домой затемно, однажды мне показалось, что за мной идет какая-то женщина, и я обернулась. Прежде чем я успела разглядеть ее лицо (незнакомка его отворачивала), она мне что-то протянула. Я инстинктивно подставила руки, и она уронила в них какой-то сверток, разразившись рыданиями, которые проняли меня до глубины души. Это был младенец. Я оглянулась, но женщины уже след простыл. Она исчезла в мгновение ока. Вместе со свертком был небольшой узелок с одеждой – совсем немного, – словно бы сшитой из материнских платьев – узоры были слишком уж велики для детской ткани. Я всегда любила малышей, а отец сказал, что я ума лишилась, но было очень холодно и вокруг, насколько я могла видеть, никого (шел одиннадцатый час ночи). Я принесла ребенка домой и отогрела. Отец, вернувшись, очень рассердился и выбранил меня: сказал, что утром отнесет младенца в работный дом. Но когда наступило утро, я не смогла расстаться с малышкой. Она всю ночь проспала у меня на руках, а уж как растят детей в работном доме, я наслышана. И я сказала отцу, что покончу с поденщиной и открою дома школу, лишь бы только оставить ребенка. Он подумал и ответил, что если я буду достаточно зарабатывать, чтобы ему жилось комфортно, то он разрешает мне поступить по-своему, хотя к девочке так и не привязался. Не дрожите, мне осталось рассказать совсем немного, и я могу ошибаться! Но я работала по соседству с миссис Ломакс, на Брабазон-стрит, и слуги шептались, что хозяйка отослала Бесси (так они ее называли). Не уверена, что я вообще ее видела, но время примерно совпадало с возрастом ребенка, и я… Иногда я думала, что это ее дочь. Взгляните же на вещички, что были при бедной девочке!

Миссис Ли овладела странная радость, стыд и бурная любовь к малышке, и Сьюзен не сразу удалось привести ее в чувство. Женщина вся дрожала от нетерпения, желая рассмотреть платьица. Среди них нашелся клочок бумаги – Сьюзен забыла сказать, что он был приколот к свертку. Округлым неуклюжим почерком было написано: «Ее зовут Энн. Она почти не плачет и очень сметливая. Пусть Бог благословит вас и простит меня».

Почерк не давал никакой подсказки, а вот имя, пусть и распространенное, могло бы предоставить пищу для размышлений, – но миссис Ли сразу опознала одну из одежек, сшитую из платья, которое они вместе с дочерью покупали в Рочдейле.

Она встала и протянула руки, осеняя склоненную голову Сьюзен.

– Благослови тебя Господь, и пусть он явит тебе в нужде свою милость, как ты явила ее этому ребенку.

Миссис Ли взяла малышку на руки, смягчив печальный взгляд улыбкой, и нежно поцеловала, все повторяя: «Нэнни, Нэнни, моя малютка Нэнни». Наконец крошка успокоилась, заглянула ей в лицо и тоже улыбнулась.

– У нее глаза моей девочки, – сказала миссис Ли.

– Я не смогла ее хорошенько разглядеть. Судя по платью, это ее ребенок. Но где же она сама?

– Одному Богу известно, – ответила миссис Ли. – Не хочу даже думать, что она умерла. Уверена, этого не случилось.

– О, она жива! Время от времени кто-то просовывает к нам под дверь маленький мешочек – иногда в нем две полукроны, а как-то раз даже было полсоверена. Всего я отложила для Нэнни тридцать семь шиллингов. Я не прикасаюсь к этим деньгам, но часто думаю, что бедная мать чувствует себя ближе к Богу, когда их приносит. Отец хотел приставить полицейского: наблюдать за домом, – но я не позволила: боялась, что, если за несчастной будут следить, она больше не придет, а позволить ей делать хоть что-то казалось настолько важным, что я не могла лишить ее этой малости.

– О, нам бы только ее найти! Я бы заключила ее в объятия, а потом мы бы просто встретили свой конец вдвоем!

– Не говорите так, – мягко сказала Сьюзен. – Что было, то прошло, и она может вернуться на праведный путь. Вспомните о Марии Магдалине.

– Ну вот, я меньше заблуждалась на ваш счет, чем Уилл! Он полагал, что вы на него и не взглянете, коли прознаете про Лиззи. А вы совсем не фарисейка!

– Жаль, что он счел меня такой суровой, – тихо сказала Сьюзен и покраснела. Тут миссис Ли со свойственной ей материнской тревогой заволновалась, что могла подорвать доверие Сьюзен к Уиллу.

– Просто Уилл без конца думает о вас – в его глазах и золото недостаточно хорошо, чтоб вы по нему ходили. Он полагает, вы и так не взглянете на него – такого, какой он есть, – а уж тем более из-за бедняжки Лиззи. Он так вас любит, что принижает себя, считает, что не достоин вас, но он хороший парень и хороший сын. Вы будете счастливой женщиной, если выберете его, так уж не расценивайте мои слова ему во вред, прошу вас!

Однако Сьюзен опустила голову и ничего не ответила. До сих пор она не знала, что Уилл относится к ней так искренне и серьезно, и даже сейчас боялась, что слова миссис Ли обещают ей слишком много счастья и могут оказаться неправдой. Во всяком случае, природная скромность не позволила ей высказать чужому человеку то, что могло бы показаться признанием в собственных чувствах, поэтому она перевела разговор на малышку.

– Уверена, он смог бы полюбить Нэнни, – сказала Сьюзен. – Она такая славная! Возможно, у нее получится растопить его сердце, и Уилл станет добрее относиться к сестре, если узнает, что это его племянница?

– Не знаю, – покачала головой миссис Ли. – Он такой же, как его отец, вот почему я… О, конечно же, он очень добрый. Просто я никогда не умела найти к нему подход. Один суровый взгляд в мою сторону – и мне аж дурно: говорю совсем не то, что собиралась, и вся дрожу. Мне бы очень хотелось забрать Нэнни к себе, но Том ни о чем не знает, кроме того, что его сестра умерла, а с Уиллом я не умею разговаривать по душам. Сказать по чести, просто робею. Но не подумайте об Уилле плохо. Он просто сам такой правильный, что не понимает, как можно поступать дурно. И, главное, я уверена: он вас очень любит.

– Не думаю, что я смогла бы расстаться с Нэнни, – сказала Сьюзен, чтобы остановить поток откровений о чувствах Уилла к ней. – Он вскорости переменит свое мнение, иначе и быть не может, а я буду зорко следить за несчастной матерью и постараюсь не упустить ее в следующий раз, когда она вновь принесет мешочек с деньгами.

– Да, милая, нам надо добраться до моей Лиззи. Я так благодарна вам за доброту к ее ребенку, но если вам удастся подкараулить ее саму, я буду молиться за вас даже на пороге смерти, а пока живу – служить вам вместе с ней. Но главное сейчас – это она сама. Да благословит вас Бог, милая! У меня точно камень с души свалился. Мальчики будут ждать меня дома, я вынуждена идти и расстаться с милой малышкой, – заключила миссис Ли, целуя девочку. – Если я наберусь смелости, то расскажу Уиллу, о чем мы тут говорили. Можно он зайдет вас навестить?

– Уверена, отец будет очень рад его видеть, – ответила Сьюзен.

Встревоженное сердце миссис Ли успокоилось тем, как она это сказала. Мать поняла, что не причинила Уиллу вреда своими словами и, еще раз поцеловав крошку и горячо, со слезами на глазах, благословив Сьюзен, отправилась домой.

Тем вечером миссис Ли осталась дома – впервые за много месяцев. Даже заучка Том в изумлении оторвался от книг, но тут же вспомнил, что Уиллу нездоровится (он сам привлек внимание матери к этому обстоятельству, и, разумеется, она осталась присмотреть за братом). И не было няньки нежнее и внимательнее. Ее любящие глаза, казалось, не отрывались от его серьезного, печального, изможденного лица. Когда Том отправился спать, мать встала, подошла к Уиллу, который сидел, уставив невидящий взгляд на огонь, и поцеловала сына в лоб.

– Уилл, мальчик мой! – сказала она, кладя ему на плечо руку. – Я ходила к Сьюзен Палмер.

Уилл, вздрогнув, некоторое время хранил молчание, потом спросил:

– Зачем ты к ней пошла, мама?

– Потому что, сынок, мне захотелось увидеть ту, что тебе дорога, но я не навязывалась: надела свой лучший наряд и старалась вести себя так, как ты бы одобрил… по крайней мере, поначалу, – а затем я позабыла обо всем.

Ей очень хотелось, чтобы Уилл поинтересовался, что вызвало такую забывчивость, но он лишь спросил:

– И как она тебе, мама?

– Ну, я ведь никогда раньше с ней не встречалась… Думаю, она хорошая, добрая девушка: я горячо полюбила ее, и на то есть причины.

Уилл на мгновение поднял удивленный взгляд: его мать была слишком застенчива, чтобы проявлять симпатию к незнакомцам. С другой стороны, это казалось таким естественным: разве можно увидеть Сьюзен и не полюбить ее? Так что он по-прежнему не задавал вопросов, и бедной матери пришлось собраться с духом, чтобы вновь затронуть близкую ее сердцу тему. Но как?

– Уилл! – выпалила она, внезапно отчаявшись повернуть разговор в нужное русло. – Я ей все рассказала!

– Матушка! Ты меня погубила! – воскликнул он, подскакивая и становясь перед ней со скорбным, побелевшим от ужаса лицом.

– Нет! Мой родной, не пугайся, все хорошо! – воскликнула она, положив руки ему на плечи и нежно глядя в глаза. – Она не из тех, кто ожесточится против материнского горя. Она выше этого, сынок! Эта девушка не будет осуждать и презирать грешников – Новый Завет для нее не пустой звук. Крепись, Уилл, твои надежды не напрасны, я внимательно наблюдала за ней (хоть и не следует женщинам выдавать секреты друг друга). Присядь, мальчик, ты такой бледный!

Он послушался. Мать придвинула табуретку и села у его ног.

– Значит, ты рассказала ей о Лиззи? – тихо спросил он хриплым голосом.

– Да, как на духу! И она расплакалась над моей глубокой скорбью и долей несчастной грешницы. А потом лицо ее озарилось, она задрожала от радости, когда ей в голову пришла новая мысль. И знаешь о чем, Уилл, сынок? Не сомневаюсь, что твое сердце, как и мое, возблагодарит ее перед Богом и его ангелами за великую доброту. Малышка Нэнни ей не племянница, а дочь нашей Лиззи, моя маленькая внучка!

Женщина больше не могла сдерживаться, слезы полились горячими и бурными потоками, но она не отводила глаз от лица сына.

– Ничего не понимаю! Она что, знала, что это ребенок Лиззи? – вспыхнув, переспросил он.

– Теперь уже знает, а тогда – нет. Но она приняла маленькое беспомощное существо по зову своего милосердного любящего сердца, лишь догадываясь, что это дитя позора; ухаживала за малышкой, содержала ее и заботилась о ней с самого младенчества – и нежно любит ее, Уилл! Ты ведь тоже сможешь полюбить крошку? – спросила она с мольбой.

Молодой человек чуть помолчал, а затем произнес:

– Попробую, мама. Дай мне время, все это так неожиданно. Подумать только: Сьюзен пришлось нянчиться с таким ребенком!

– Да, Уилл! А еще не забывай, что Сьюзен, возможно, придется иметь дело с матерью этого ребенка! Она так нежна и жалостлива, и обнадежила меня в моих поисках. Она попытается выследить нашу Лиззи, когда та придет, как раньше, подсунуть под дверь деньги для своего ребенка. Только подумай, Уилл! Сьюзен – такая добрая и чистая, как ангел небесный, и так же полна надежды и милосердия, и так же возрадуется покаянию грешницы. Уилл, сынок, я больше тебя не боюсь, теперь я буду говорить, а ты – слушать. Я твоя мать и могу тебе приказывать, потому что знаю, что права, и Бог на моей стороне. Если он приведет бедную заблудшую девочку к двери Сьюзен и благодаря этому доброму ангелу моя девочка вернется, в слезах и полная раскаяния, ты ни единым словом не упрекнешь ее в грехе, но будешь нежен и поможешь той, которая «пропадала и нашлась»[8], и тогда снизойдет на тебя Божье благословение, и ты сможешь ввести Сьюзен в дом как свою жену.

Это уже была не кроткая умоляющая нежная мать, но исполненная величия и твердости, словно глас Божий. В ее манере появилось нечто настолько особенное и торжественное, что Уилл позабыл о своей гордыне и неуступчивости. Пока она говорила, он тихо поднялся и склонил голову, словно в почтении к ее словам и заключенному в них торжественному приказу. Когда она умолкла, он произнес таким тихим голосом, что она немного удивилась:

– Хорошо, мама.

– И даже моя смерть ничего не изменит: ты заберешь блудную сестру и утолишь ее скорбь, приведешь в родительский дом. Больше я ничего не скажу, сынок, что-то мне нехорошо.

Усадив мать на стул, он побежал за водой. Миссис Ли открыла глаза и улыбнулась.

– Благослови тебя Бог, Уилл, я так счастлива! Как будто она уже нашлась – так меня переполняет радость.

В ту ночь мистера Палмера не было дома допоздна. Сьюзен боялась, что он взялся за старое и напился в каком-нибудь кабаке, – эта мысль угнетала, хотя осознание того, что Уилл ее любит, дарило столько счастья! Сьюзен долго не шла спать, но потом все же легла, как можно тщательнее подготовившись к приходу отца. Она смотрела на спящую в ее кровати маленькую розовощекую девочку с удвоенной нежностью и с молитвой на устах. Когда девушка, наконец, улеглась, маленькие ручки обвили ей шею – Нэнни спала чутко и уловила, что та, кого она любит всей силой своего нежного сердечка, теперь рядом, хотя и не смогла побороть сонливость и что-нибудь пролепетать.

И вот Сьюзен услышала, как отец возвращается домой – неуверенно спотыкаясь, дергая сначала ставни на окнах, а затем дверные засовы, с громким и бессвязным бормотанием. Невинная крошка, что прильнула к ней, казалась девушке еще милее и прелестнее, когда она с грустью думала о своем грешном отце. Тут он громко потребовал огня. Сьюзен, как обычно, оставила для него на комоде спички и все необходимое, но побоялась, что старик, напившийся сильнее обычного, устроит пожар. Девушка тихо встала и, завернувшись в накидку, побежала к нему на помощь.

Увы! Маленькие ручки, которые она разомкнула на своей нежной шее, принадлежали чуткому созданию. Проснувшись и не найдя свою дорогую Сусси, Нэнни испугалась, что осталась одна в огромной таинственной темноте, словно не имевшей ни конца ни края, выскользнула из постели в ночной рубашонке и поковыляла к двери. Внизу горел свет – там была Сусси и безопасность! Малышка сделала пару шагов к крутой отвесной лестнице, потом спросонок наступила на нее, пошатнулась… и полетела головой вниз прямо на каменный пол! Сьюзен бросилась к ней, шепча нежные, умоляющие, любящие слова, но белые веки плотно сомкнулись на фиалковых глазах, и ни единого звука не слетало с бледных губ. Хлынувшие на нее горячие слезы не пробудили малышку: она застыла на коленях у Сьюзен, словно утомленная своей короткой жизнью. Девушку замутило от ужаса. Она отнесла Нэнни наверх и бережно уложила в постель, а сама поспешно оделась. Руки у нее дрожали. Отец уснул внизу на скамье, а если бы и не спал, толку от него все равно никакого. Сьюзен выскочила из дому и помчалась по тихой гулкой улице к дому ближайшего доктора. Она бежала быстро, но так же быстро за ней следовала тень, словно влекомая внезапным страхом. Сьюзен отчаянно позвонила в ночной звонок – тень затаилась рядом. Из окна верхнего этажа выглянул доктор.

– Маленький ребенок упал с лестницы в доме номер девять по Краун-стрит, и ему очень плохо. Боюсь, он умирает! Прошу вас, сэр, ради бога, прямо сейчас! Девятый дом по Краун-стрит!

– Иду! – ответил он и захлопнул окно.

– Молю, ответьте мне: вы – Сьюзен Палмер? Это мой ребенок там умирает? – ринулась вперед тень, вцепляясь в руку бедной Сьюзен.

– Двухлетняя девочка, не знаю, чья она дочь, но я люблю ее как родную. Идемте со мной, кто бы вы ни были, скорее!

Женщины поспешили по безмолвным улицам – тихим, как сама ночь. Сьюзен схватила лампу и взбежала по лестнице. Ее спутница не отставала.

Она остановилась у кровати с безумными сверкающими глазами, не обращая внимания на Сьюзен, но жадно вглядываясь в маленького побелевшего неподвижного ребенка. Женщина наклонилась, крепко прижала руку к сердцу, словно пытаясь унять его биение, и приникла ухом к бледным губам. Услышала она что-то или нет, бедняжка не сказала, лишь сбросила одеяло, которым Сьюзен нежно укрыла маленькое создание, и приложила руку к детской груди. Затем с криком жуткого отчаяния вскинула руки.

– Она умерла, умерла!

Женщина выглядела такой свирепой, измученной и безумной, что Сьюзен на миг ужаснулась, но уже в следующее мгновение Господь вселил мужество в ее сердце, непорочные руки обняли преступное жалкое существо, и горячие слезы пролились на материнскую грудь, но женщина с силой оттолкнула девушку.

– Это ты ее убила – ты оставила ее без присмотра! Из-за тебя она упала с лестницы! Ты убила ее!

Усилием воли Сьюзен стряхнула застилавший ее разум густой туман и, обратив к женщине ясные ангельские глаза, печально промолвила:

– Я отдала бы за нее свою жизнь.

– О, ей-богу, как есть убийство! – воскликнула обезумевшая мать с дикой яростью человека, у которого не осталось никого, чтобы любить и кто любил бы ее, ради кого стоило постараться совладать с собой.

– Тише, – прижала палец к губам Сьюзен, – доктор пришел. Да позволит Господь ей выжить!

Несчастная мать резко обернулась. По лестнице поднимался доктор. Увы, женщина не ошиблась: девочка и в самом деле была мертва.

Когда врач подтвердил ее догадку, мать упала в обморок. И Сьюзен, вынужденная забыть о своем глубоком горе и любимой малышке, о которой заботилась эти годы, попросила доктора помочь несчастной, лежавшей на полу в столь плачевном состоянии.

– Это ее мать, – объяснила она.

– Тогда ей следовало лучше следить за своим ребенком! – почти гневно воскликнул доктор.

– Девочка спала со мной, – только и сказала Сьюзен, – это я оставила ее одну.

– Пойду приготовлю успокоительную микстуру, а вы тем временем уложите ее в постель.

Сьюзен достала кое-что из своей одежды и осторожно раздела беспомощную неподвижную фигуру. В доме не было другой кровати, не считая той, на которой спал отец, поэтому она бережно подняла тельце своей любимицы и хотела снести его вниз, но мать открыла глаза и, разгадав ее намерения, сказала:

– Я грешна и недостойна к ней прикасаться. Мне не стоило с тобой так говорить. На самом деле я знаю: ты очень хороший человек. Можно мне хоть ненадолго взять своего ребенка на руки?

Ее голос так разительно отличался от того, каким был до обморока, что Сьюзен едва его узнала: теперь он звучал неизъяснимо мягче, в нем слышалась мольба, перед которой невозможно устоять. Черты лица тоже утратили свирепое выражение и стали почти такими же бесстрастными, как у самой смерти. Сьюзен не могла говорить: только принесла малышку и положила матери на руки, – затем, не в силах сдерживать чувств, упала на колени и громко воскликнула:

– Господи, Господи, смилуйся над ней, прости и утешь ее!

Но мать уже улыбалась, гладила маленькое личико и бормотала какие-то нежности, словно ее дочь была жива. Сьюзен подумала, что женщина сходит с ума, но не переставала молиться, а из глаз ее потоками лились слезы.

Пришел доктор с микстурой. Мать приняла ее покорно, не осознавая лечебных свойств. Доктор сидел с ней, пока женщина не заснула. Тогда он осторожно поднялся и поманил Сьюзен к двери.

– Заберите у нее тело. От этой микстуры она проспит довольно долго. Уже утро. Я загляну в обед. До свидания!

Сьюзен проводила его, а затем аккуратно вынула мертвого ребенка из материнских рук. Она и сама не могла сдержать тихих причитаний над своей любимицей. Девушка пыталась хоть что-нибудь прочесть на этом безмятежном личике, немом и бледном.

И тут Сьюзен вспомнила, что еще нужно сделать. Убедившись, что в доме все спокойно – отец по-прежнему крепко спал на скамье, несмотря на ночную суету, – она вышла и по тихим безлюдным улицам, хотя уже светлело, направилась к дому, где остановилось семейство Ли. Миссис Ли, которая придерживалась деревенского распорядка, как раз открывала ставни. Сьюзен взяла ее за руку и, не говоря ни слова, повела в дом. Там она опустилась перед изумленной женщиной на колени и зарыдала так, как никогда раньше: ночь скорби, в конце концов, сломила ее, и она, державшаяся так спокойно, теперь, когда напряжение спало, не могла найти в себе сил заговорить.

– Милое мое дитя! Что так разбило твое сердце, отчего ты так плачешь? Ну давай же, расскажи мне! Нет, поплачь пока, бедняжка. От слез тебе полегчает, и ты сможешь все мне рассказать.

– Нэнни мертва! – воскликнула Сьюзен. – Я оставила ее одну и спустилась к отцу, а она упала с лестницы и больше уже не встала. Какое горе! Но есть еще кое-что. Ее мать вернулась – она в нашем доме! Идите же и посмотрите, не ваша ли это Лиззи!

Миссис Ли не могла вымолвить ни слова. Дрожа, она оделась и помчалась вместе со Сьюзен обратно на Краун-стрит.

На входе в дом они заметили, что дверь открывается туго, и Сьюзен непроизвольно огляделась в поисках помехи. Она сразу узнала небольшой сверток в обрывке газеты – очевидно, с деньгами – и наклонилась его поднять.

– Смотрите! – печально проговорила девушка. – Мать принесла вчера вечером для дочери.

Но миссис Ли не ответила. Что, если она в двух шагах от своего потерянного ребенка? Ее невозможно было остановить, она шла вперед на дрожащих ногах, с трепещущим сердцем. Женщина поднялась в спальню, темную и тихую. Не обратив внимания на маленькое тельце, над которым остановилась Сьюзен, она подошла прямо к кровати и, отдернув полог, увидела Лиззи, но не ту, какую знала – яркую, веселую, бойкую и сияющую. Эта Лиззи состарилась прежде времени, ее красота исчезла. Глубокие морщины забот и – увы! – лишений (или так представлялось матери) отпечатались на щеках – таких округлых, белых и гладких в последний раз, когда они радовали материнский взор. Даже во сне на ее лице застыло выражение горя и отчаяния, которое преобладало на нем во время бодрствования; даже во сне она разучилась улыбаться. Но следы греха и пережитого горя лишь сильнее заставляли мать любить свое дитя. Она стояла, глядя на нее жадными глазами, словно никак не могла насытить взор, наконец наклонилась и поцеловала бледную изможденную руку, лежавшую поверх одеяла. Прикосновение не потревожило спящую, не было нужды притрагиваться к покрывалу с такой осторожностью. Она не подавала никаких признаков жизни, если не считать глубокого, похожего на всхлип, вздоха время от времени. Миссис Ли села у кровати и, все еще придерживая полог, смотрела и смотрела, и не могла наглядеться.

Сьюзен с радостью осталась бы со своей крошкой, но у нее хватало дел и было о чем подумать, так что, как всегда, ей пришлось подчинить свои желания другим. Казалось, все переложили на нее бремя своих забот. Отец, досадуя на свою вчерашнюю несдержанность, не стеснялся упрекать ее в том, что она стала причиной смерти малышки Нэнни, а когда через какое-то время Сьюзен не сдержалась и заплакала, не в силах больше кротко сносить упреки, старик еще больше ранил ее неловкими попытками утешить: мол, оно и к лучшему, что ребенок умер, – он не их, и нечего из-за него переживать. На этих словах Сьюзен в отчаянии заломила руки, умоляя отца прекратить. Затем ей нужно было пройти через все формальности расследования, проводимого коронером, и распустить на сегодня школу. Соседний мальчишка с готовностью побежал по ее поручению к Уильяму Ли – она решила, что парню нужно сообщить о местонахождении матери и обо всем остальном. Сьюзен попросила передать адресату, что она хочет с ним поговорить и он найдет мать у нее дома. Она была рада, что отец отправился посплетничать на ближайшую стоянку дилижансов и рассказать все, что ему известно о ночных приключениях, – ведь он пока не знал ни о сиделке, ни о подопечной, которые безмолвно проводили день наверху.

К ужину пришел Уилл – раскрасневшийся, обрадованный, нетерпеливый и взволнованный. Сьюзен стояла перед ним, спокойная и бледная, глядя ему в глаза мягким любящим взглядом.

– Уилл, – сказала она. – Там, наверху, твоя сестра.

– Сестра! – повторил он, словно испугавшись самой мысли, и его радостный взгляд сменился унынием. Сьюзен заметила это, и сердце ее слегка сжалось, но она выглядела такой же спокойной, как обычно.

– Малышка Нэнни была ее дочерью, как ты, наверное, знаешь. Бедная крошка погибла прошлой ночью, упав с лестницы.

Все ее спокойствие исчезло, а чувства вырвались наружу, как она ни пыталась их сдержать. Сьюзен села, спрятала лицо и горько заплакала. Уилл забыл обо всем, кроме желания, стремления ее успокоить. Он обнял ее за талию и наклонился к ней, но только и мог выговорить:

– Ах, Сьюзен, как тебя утешить? Не принимай так близко к сердцу – умоляю, не надо!

Он повторял одни и те же слова с разной интонацией. Наконец она как будто вновь овладела собой, вытерла глаза и посмотрела на него спокойным, серьезным, бесстрашным взглядом.

– Твоя сестра была поблизости. Она вошла, услышав мой разговор с доктором. Сейчас она спит, твоя мать присматривает за ней. Я хотела сама все тебе рассказать. Хочешь пойти к матери?

– Нет! – сказал он. – Я бы предпочел остаться с тобой. Мать сказала, что ты все знаешь.

Глаза его были опущены от стыда, но святой и чистой душе ни к чему было опускать или прятать взгляд.

– Да, – ответила она, – я все знаю, кроме того, сколько ей пришлось выстрадать. Задумайся, что она пережила!

– Она все это заслужила, до последней капли! – тихо и строго ответил Уилл.

– Может быть, в глазах Бога. Ему дано судить, нам – нет. – И, внезапно вспыхнув, она воскликнула: – О, Уилл Ли! Я была о тебе такого хорошего мнения. Не вынуждай меня думать, что ты жестокий и черствый! Что это за добродетель, если в ней нет места милосердию и нежности? Там твоя мать, которая была почти убита горем, а теперь полна радости, что обрела своего ребенка. Подумай о матери!

– Я думаю о ней, – ответил он. – И помню обещание, которое дал вчера вечером. Мне нужно время! Со временем я буду вести себя как следует. Мне некогда было спокойно все обдумать. Но не бойся, я поступлю правильно и подобающе. Ты говорила со мной так резко и с таким недоверием, Сьюзен, а я так тебя люблю, и твои слова меня ранят. Если я и воздерживался от поспешных обещаний, то лишь потому, что даже из любви к тебе не стал бы говорить того, чего не чувствую, а поначалу я не мог почувствовать то, чего ты от меня ждала. Но я не жестокий и не черствый, иначе мне не было бы так горько, как сейчас.

Уилл сделал вид, что уходит, и действительно предпочел бы обдумать все в одиночестве. Но Сьюзен, огорченная своими неосторожными словами, которые показались ему суровыми, подошла к нему на шаг-другой, помедлила, а затем, раскрасневшись, тихо и нежно прошептала:

– О, Уилл! Прости меня! Мне так жаль! Ты не будешь на меня сердиться?

Она, всегда отстраненная и такая сдержанная, произнесла это до крайности мягко, то поднимая молящий взгляд к его лицу, то робко опуская. Ее сладостное смущение говорило больше, чем могли выразить слова, и Уилл обернулся, ликуя от того, что любим, заключил ее в объятия, поцеловал и воскликнул:

– Моя Сьюзен!

Тем временем мать несла вахту подле своей дочери в комнате наверху.

Лиззи проснулась уже ближе к вечеру – снотворное было очень сильным. Открыв глаза, она тут же увидела лицо матери и смотрела на него не отрываясь, будто завороженная. Миссис Ли не отвернулась и не пошевелилась – как будто малейшее движение могло разрушить то неумолимое самообладание, которое она сохраняла, оставаясь в полной неподвижности. Но тут Лиззи пронзительно, отчаянно вскрикнула:

– Не смотри на меня, мама! Я такая грешница! – Она спрятала лицо, зарылась в одеяло и лежала так – не шелохнувшись, словно мертвая.

Миссис Ли опустилась на колени у кровати и заговорила самым утешительным тоном:

– Лиззи, детка, не говори так! Милая, я твоя мать, не бойся меня. Я никогда не переставала тебя любить, всегда думала о тебе. И твой отец простил тебя перед смертью.

Дочь вздрогнула, но не произнесла ни звука, и мать продолжила:

– Доченька, я все для тебя сделаю, буду жить ради тебя, только не бойся. Кем бы ты ни стала или кем бы ни была ранее, мы никогда не заговорим об этом. Забудем о прежних временах и вернемся на ферму. Я уехала оттуда лишь для того, чтоб отыскать тебя, моя девочка, и Бог привел меня к тебе. Благословенно имя его. И Бог милосерден, Лиззи! Уверена, ты не забыла Библию, ты всегда была такой умницей! Я едва умею читать, но выучила эти тексты, чтобы немного утешиться, и повторяла их про себя много раз на дню. Лиззи, девочка, не прячь от меня лицо, это твоя мать говорит с тобой. Твоя крошка обняла меня только вчера, и если она покинула нас, чтобы стать ангелом, то заступится за тебя перед Богом. Не рыдай о ней, ты снова обретешь ее на небесах – я знаю, что ты будешь стремиться туда ради твоей маленькой Нэнни. Послушай! Я прочту тебе обетования Божьи кающимся – только не бойся.

Миссис Ли сложила руки и, стараясь говорить как можно четче, повторяла все утешительные и милосердные строки, которые только могла припомнить. По дыханию она чувствовала, что дочь слушает, но у нее самой под конец начала кружиться голова, ее тошнило и не было сил продолжать. Ей с трудом удавалось сдерживать слезы, когда она наконец услышала голос дочери:

– Куда ее унесли?

– Вниз. Она выглядит такой спокойной, умиротворенной и счастливой.

– Она умела говорить? О боже! Если бы только услышать ее сладкий голосок! Мама, я так мечтала об этом! Смогу ли я встретить ее снова? О, мама, если я буду очень стараться и милостью Божией попаду на небеса, то не узнаю ее – не узнаю свою кровиночку: она оттолкнет меня, как чужую, и потопает к Сьюзен Палмер и к тебе! О, горе, горе!

Лиззи дрожала от безмерной скорби.

В пылу своих стенаний она отняла руки от лица и попыталась прочесть по взгляду миссис Ли, о чем та думает. Увидев эти постаревшие, полные слез глаза и дрожащие губы, она обняла преданную мать и заплакала, как делала это не раз в детстве, но в более глубоком и мучительном горе.

Мать убаюкала ее на своей груди, словно младенца; Лиззи затихла и успокоилась.

Они сидели так долго-долго. Наконец Сьюзен Палмер принесла миссис Ли чай и хлеб с маслом. Она наблюдала, как мать кормит своего больного неуступчивого ребенка, всеми возможными способами уговаривая поесть; ни одна из них не обратила на присутствие Сьюзен внимания. В ту ночь они лежали обнявшись, а Сьюзен спала рядом с ними на полу.

Они отвезли тельце (маленькую нечаянную жертву, призванную в Небесную обитель раньше времени, чтобы вернуть ее бедную скиталицу мать домой) в горы, которых девочке не довелось увидеть при жизни. Ее не осмелились положить рядом со строгим дедушкой на кладбище Милн-Роу, а отнесли на одинокий погост средь вересковой пустоши, где когда-то давно хоронили своих покойников квакеры. Малышка покоится на солнечном склоне, среди весенних первоцветов.

Уилл и Сьюзен живут на Ближней ферме. Миссис Ли и Лиззи поселились в коттедже, настолько уединенном, что его нельзя увидеть, пока не спустишься прямо к нему. Том стал школьным учителем в Рочдейле, и они с Уиллом вместе содержали мать. Знаю только одно: в ту зеленую низину, где укрыт коттедж, долетает каждый горестный звук со всех окрестных холмов – и ни один зов о помощи страждущих и больных не остается без внимания печальной кроткой женщины, которая почти не улыбается (а ее редкая улыбка печальнее иных слез), но выходит из своего уединения, как только в какой-нибудь дом стучится беда. Многие сердца благословляют Лиззи Ли, тогда как сама она… сама она всегда и вечно молит о прощении – таком, которое позволило бы ей снова увидеть своего ребенка. Миссис Ли живет тихо и счастливо. Лиззи – ее драгоценность, как потерянная и вновь обретенная серебряная монета. Сьюзен, будто солнце, озаряет все вокруг своим сиянием. Подрастающие дети считают ее истинным благословением. Одну из девочек зовут Нэнни. Лиззи часто берет ее с собой на залитое солнцем кладбище в горах, и пока малышка собирает ромашки и плетет венки, Лиззи сидит у крошечной могилки и горько плачет.

Старую усадьбу собираются снести и проложить на ее месте новые улицы.

– Этелинда, – сказала я сестре, – если Мортон-Холл и впрямь снесут, это будет хуже, чем отмена хлебных законов.

Немного подумав, она ответила, что, если уж говорить начистоту, надо признать, что, по ее мнению, к этому причастны паписты – они так и не простили Мортона, который был с лордом Монтиглом, когда тот раскрыл Пороховой заговор. Нам было известно, что где-то в Риме уже много веков хранится книга, в которой содержится тайная история каждой знатной семьи Англии и записаны имена тех, на кого паписты точат зуб либо к кому испытывают благодарность.

Мы помолчали, но, уверена, обе подумали об одном и том же: наш предок, из Сайдботэмов, принадлежал к сторонникам тогдашнего Мортона. В семье рассказывали, что он был со своим хозяином, когда тот отправился с лордом Монтиглом и обнаружил под зданием парламента Гая Фокса с потайным фонарем. Так что мы задались вопросом: а не отмечены ли и Сайдботэмы черной меткой в той жуткой таинственной книге, которую папа с кардиналами держит под замком в Риме? Думать об этом было в равной мере пугающе и довольно приятно. Столько невзгод из тех, что мы звали непостижимым Божьим Промыслом, а соседи приписывали недостатку благоразумия и предусмотрительности с нашей стороны, сразу же получали объяснение, как только мы оказывались объектами смертельной ненависти могущественного ордена, которого боялись с тех пор, как прочли «Иезуитку». Не знаю, может, эта последняя мысль навеяла дальнейшее – ведь мы были знакомы с троюродной сестрой иезуитки, так что у нас вроде как имелись литературные связи, исходя из чего у моей сестры могла возникнуть ошеломительная идея, – потому что она сказала:

– Бидди! – (Меня зовут Бриджит, и сестра – единственная, кто называет меня Бидди.) – А почему бы тебе не написать рассказ о Мортон-холле? Уж мы-то столько всего знаем о Мортонах – будет жаль, если они просто исчезнут из людской памяти, пока мы еще можем говорить или писать.

Признаюсь, мне понравилась эта мысль, однако я постеснялась согласиться сразу. Хотя, даже отнекиваясь из скромности, уже начала припоминать, сколько всего слышала о старом поместье и его ушедших днях, и я решила, что это, пожалуй, все, что я могу теперь сделать для Мортонов, чьими арендаторами наши предки были триста с лишним лет. В итоге я согласилась и, дабы избежать ошибок, показала рассказ мистеру Суинтону, нашему молодому викарию, который привел его в надлежащий вид.

Мортон-холл находится примерно в пяти милях от центра Драмбла. Он стоит на окраине деревни, которая на момент постройки усадьбы была, очевидно, не меньше, чем сам городок. Я еще помню, как между деревней Мортон и Драбмлом пролегал длинный участок довольно пустынной дороги с высокими живыми изгородями по обеим сторонам. Теперь это застроенная улица, и Мортон кажется лишь городским предместьем. На месте нашей фермы проходит Ливерпуль-стрит, а баптистская часовня выстроена в поле, где раньше стреляли бекасов. Наш дом, судя по всему, старше хозяйского, поскольку на одной из перекладин стоит дата – 1460 год. Отец очень гордился этим превосходством, поскольку история Мортон-холла прослеживается только с 1554-го. Как-то раз, снова сев на любимого конька, он даже вывел из себя миссис Доусон, экономку из усадьбы, которая вечером пришла к маме на чай (мы с Этелиндой были еще детьми). Миссис Доусон, разумеется, и мысли не допускала, что какой-то дом в приходе может оказаться более древним, чем их особняк. Видя, как она разгорячилась, едва ли не открыто намекая, что Сайдботэмы подделали дату, лишь бы унизить семью сквайра и выдать себя за представителей более старинных кровей, мама попросила ее рассказать нам перед сном историю старого сэра Джона. Тут я ловко напомнила отцу, что наш помощник не всегда вовремя загоняет корову в хлев на ночлег, а осенью это важно. Он встал и отправился проконтролировать парня, а мы с миссис Доусон подсели ближе к огню и приготовились слушать ее историю.

Сэр Джон Мортон жил незадолго до Реставрации Стюартов. Мортоны были монархистами, так что, придя к власти, Оливер Кромвель отдал их земли одному из своих последователей пуритан, который до войны был набожным ханжой, каким-то шотландским коробейником, а сэру Джону пришлось последовать за своим королем в Брюгге. Выскочка по фамилии Карр поселился в Мортон-холле, и я горжусь тем, что мы – в смысле наши предки – устроили ему ту еще жизнь. Нелегко ему было выбить хоть какую-то плату из арендаторов, которые не считали своим долгом платить Круглоголовому. Когда он пытался призвать на помощь закон, судебным приставам приходилось так худо, что они боялись снова ехать в Мортон – проделывать весь путь по той самой пустынной дороге. Вокруг усадьбы раздавались странные звуки, что обеспечило ей славу места, населенного призраками. Однако, поскольку ни до Ричарда Карра, ни после этих звуков там никто не слыхал, судите сами, известно ли было злым духам, кто именно оказался в их власти: нечестивый мятежник, вот кто! Мортонов же, преданных королю Карлу словом и делом, они тревожить не смели. Наконец, старик Оливер умер; поговаривали, что в ту ненастную штормовую ночь высоко в небе, промеж криков диких гусей, раздавался его голос, что звал своего верного сторонника Ричарда Карра вместе удирать от той жуткой погони, которую устроили за ним демоны, чтобы утащить в ад. Как бы то ни было, и недели не прошло, как Ричард Карр умер – по зову мертвеца или нет, он отправился в преисподнюю к своему хозяину и повелителю своего хозяина.

Тогда во владение вступила его дочь Алиса. Ее мать была каким-то образом связана с генералом Монком, который как раз начал восхождение к власти, поэтому, когда Карл вернул себе трон и многим из подлых пуритан пришлось покинуть неправедно полученные земли, возвращая их законным владельцам, Алиса Карр осталась хозяйкой Мортон-холла. Она была довольно высокой для женщины и, как я слышала, необычайной красавицей, однако, при всей своей красоте, суровой и жесткой. Арендаторы знали ее тяжелый нрав еще при жизни отца, но теперь, получив власть, она стала еще суровей. Она ненавидела Стюартов даже сильнее, чем ее отец: 30 января ела на ужин телячью голову, а когда наступила первая годовщина 29 мая и все жители деревни позолотили дубовые листья, вставив их в шляпы, собственноручно закрыла окна большого зала и просидела весь день в темноте и трауре. Люди не хотели идти против нее силой, потому что она была молода и хороша собой. Говорят, король поручил герцогу Альбемарлю, ее кузену, пригласить Алису Карр ко двору со всей любезностью, словно она – сама царица Савская, а Карл – Соломон, умоляющий навестить его в Иерусалиме. Но она не поехала, о нет! Она жила очень уединенно, потому что, когда король вернул себе власть, никто из слуг, кроме ее собственной няни, не пожелал остаться с ней в Холле и никто из арендаторов не хотел отдавать ей плату за земли, которые ее отец выкупил у парламента, сполна рассчитавшись настоящим червонным золотом.

Все это время сэр Джон обретался где-то на виргинских плантациях, корабли приходили оттуда разве что пару раз в год. Но король-господин призвал его домой, и он вернулся на второе лето после Реставрации. Неизвестно, слыхала ли госпожа Алиса о его высадке в Англии, зато об этом знали все жители и арендаторы, которые не удивились и вышли ему навстречу, надев лучшую одежду и взяв большие дубовые ветви, когда одним июльским утром он въехал в деревню в сопровождении множества развеселых джентльменов, которые смеялись, болтали, шутили и дружелюбно заговаривали с местными жителями. Они въехали с обратной стороны Драмбл-роуд – сам-то Драмбл, как уже говорилось, тогда был совсем невелик. Между последним деревенским коттеджем и воротами старого Мортона пролегал тенистый участок дороги, где ветви деревьев почти смыкались наверху, образуя зеленый сумрак. Вы замечали, как люди, ведущие оживленную беседу под ярким солнцем, на мгновение стихают, оказавшись в прохладной зеленой тени, и либо еще какое-то время молчат, либо начинают говорить серьезнее, медленнее и тише? По словам стариков, так случилось и с этими веселыми джентльменами – ведь кое-кто из деревни последовал за ними, чтобы увидеть, как смиряется гордость Алисы Карр. Они рассказывали, как кавалерам пришлось склонить свои шляпы с перьями, проезжая под необрезанными, поникшими ветвями. Думаю, сэр Джон ожидал, что леди соберет друзей и приготовится к некой битве, пытаясь не допустить их в дом, но у нее не было друзей. И близких родичей тоже, кроме герцога Альбемарля, а тот пришел в ярость, когда она отказалась явиться ко двору и тем спасти состояние, последовав его совету.

Так вот, сэр Джон ехал молча: топот множества копыт да стук деревенских башмаков – вот и все, что было слышно. Его люди распахнули тяжеленные большие ворота и подъехали к дому. На ступенях стояла леди в закрытом простом пуританском платье: щеки пылают, огромные глаза мечут молнии – и никого ни позади нее, ни с ней, ни подле, кроме старой дрожащей няни, в безмолвном ужасе цепляющейся за подол платья хозяйки. Сэр Джон был ошеломлен: не мог он выйти с мечом и доспехами против женщины; все приготовления к вторжению делали его смешным в собственных глазах и, как он прекрасно понимал, в глазах его товарищей зубоскалов, поэтому он обернулся и велел им оставаться на месте, а сам подъехал к ступеням и заговорил с молодой леди. И все увидели, как он беседует с ней, сняв шляпу, а она, величественная и невозмутимая, держалась с королевской уверенностью, словно целая армия стояла у нее за спиной. О чем шла речь, никто не слышал, но сэр Джон поехал обратно очень серьезный и переменившийся в лице, хотя взгляд его серых глаз стал еще более пронзительным, словно он увидел путь к некой цели, пусть даже отдаленной. Сэр Джон был не из тех, над кем подшучивают в лицо, а потому, когда заявил, что передумал и не желает беспокоить прекрасную даму, владеющую имением, все просто вернулись в деревню, где и кутили весь день, устроив в гостинице пир для арендаторов. Обрубив ветви, мешавшие им во время утренней поездки, они развели на деревенской лужайке костер и сожгли чучело, которое одни назвали Старым Ноллом, а другие – Ричардом Карром. Собственно, это мог быть любой из них, потому что без имени полено оставалось всего лишь раздвоенным поленом. А позже старая няня рассказала жителям деревни, что госпожа Алиса взошла с солнечных ступеней в прохладную тень дома, села и заплакала, да так, что у бедной верной служанки сердце кровью обливалось: она и представить не могла, что ее гордая хозяйка может так убиваться. Она рыдала весь тот летний день, а когда на время замолкала от усталости и лишь вздыхала, словно сердце ее разрывалось, сквозь верхние окна, открытые из-за жары, они слышали долетавший из-за деревьев радостный перезвон деревенских колоколов и раскаты голосов веселых кавалеров, исполнявших песни – все в поддержку Стюартов. Лишь раз или два молодая леди воскликнула: «О боже! Я так одинока!» – и старая няня знала, что это правда, и не могла ей перечить, и всегда думала, как сказала сама много лет спустя, что эти изнурительные рыдания – предвестники грядущего великого горя.

Ее ожидало, пожалуй, самое тяжкое горе, которое может выпасть на долю гордой женщины, но предшествовала ему веселая свадьба. Как все сладилось, в деревне не узнали. На следующий день веселые джентльмены уехали из Мортона так же легко и беззаботно, как если бы достигли своей цели, а сэр Джон вступил во владение своей землей. Вскоре няня робко вышла в деревню на рынок, мисс Алиса начала появляться на лесных аллеях, такая же величественная и гордая, как всегда, только чуть бледнее и печальнее. Правда же, как говорили, заключалась в том, что они с сэром Джоном прониклись друг к другу чувствами во время переговоров на ступенях дома. Она – глубоко, неистово, как впитывала впечатления всю жизнь, до самого дна своей души, словно их там выжигали. Сэр Джон был галантным мужчиной, в нем чувствовалась нездешняя грация и учтивость. Он же полюбил совсем иначе, по-мужски – так говорили. Для него она была прекрасной женщиной, которую можно укротить и сделать услужливой. А может, он просто прочел в ее смягчившемся взгляде, что сможет ее завоевать и тем самым разрешить все связанные с поместьем юридические проблемы легким и приятным путем. Сэр Джон остановился у друзей по соседству; его видели там, где она любила прогуливаться: он с просительным видом держал в руке шляпу с пером, а она выглядела мягче и прекраснее, чем когда-либо. Наконец, арендаторам сообщили о скорой свадьбе.

Женившись, сэр Джон некоторое время прожил с ней в Мортоне, а затем вернулся ко двору. Говорят, ее упорное нежелание ехать с ним в Лондон стало причиной их первой ссоры, но обычно такие горячие, сильные духом люди ссорятся с первого дня супружеской жизни. Она считала, что двор не место для честной женщины, а сэр Джон считал, что ему виднее и она могла бы довериться его заботе. В итоге он оставил ее одну-одинешеньку, и сначала она горько плакала, а потом впала в прежнюю гордыню, став еще более надменной и мрачной, чем прежде. Постепенно она узнала о тайных собраниях и, поскольку сэр Джон никогда не жалел для нее денег, собрала вокруг себя остатки старой пуританской партии, пыталась утешиться долгими молитвами и бубнила себе под нос жалобы на отсутствие мужа – ничто не помогало. Как бы он с ней ни обошелся, она все равно беззаветно его любила. Говорят, однажды она переоделась горничной и пробралась в Лондон, чтобы узнать, что его там держит, и увидела или услышала такое, что ее полностью изменило, ибо вернулась она с разбитым сердцем. Якобы единственный мужчина, которого она любила всей неистовой силой своей души, оказался ей неверен. Но даже если и так, что ж такого? И в свои лучшие дни она была довольно угрюма, а для дочери ее отца выйти замуж за Мортона считалось великой честью. Не следовало ждать слишком многого.

На смену унынию пришла религия. Каждый старый проповедник-пуританин в стране был желанным гостем в Мортон-холле. Одного этого хватило, чтобы вызвать у сэра Джона отвращение. Мортоны никогда не были излишне набожны – считали, вполне достаточно того, что есть, – поэтому, когда сэр Джон вернулся, ожидая радушного приема и нежного изъявления любви, супруга принялась его увещевать, молиться над ним и цитировать последний услышанный пуританский текст, а он ругал ее и всех этих проповедников и поклялся жизнью, что никто из них не найдет приюта и не будет принят ни в одном из его домов. Окинув мужа презрительным взглядом, она сказала, что не знает, в каком графстве Англии находится этот самый «его» дом, но в том, который купил ее отец, а она унаследовала, все, кто проповедует Евангелие, будут желанными гостями – пусть короли издают какие угодно законы, а их приспешники приносят какие угодно клятвы. Он ничего не ответил – худший знак, – только стиснул зубы и через час ускакал обратно к французской ведьме, которая его околдовала.

Перед отъездом сэр Джон оставил в Мортоне шпионов. Он жаждал поймать жену на горячем и жестоко наказать за неповиновение. Пуританскими замашками она вызвала в нем ненависть. Он считал дни, пока не прибыл гонец, забрызганный грязью до верха ботфортов, с сообщением, что миледи пригласила к себе ханжеских проповедников из окрестностей на молитвенное собрание, обед и ночлег. Сэр Джон улыбнулся, дал гонцу пять золотых за труды и, тут же наняв почтовых лошадей, отправился в путь. До Мортона он добрался как раз вовремя, ибо в тот день было собрание. В те времена обеды в сельской местности начинались в час дня. Лондонские вельможи могли ложиться поздно и обедать около трех часов, но Мортоны всегда цеплялись за старые добрые обычаи, поэтому, когда церковные колокола пробили двенадцать, а сэр Джон въехал в деревню, он знал, что может ослабить узду. Бросив взгляд на столб дыма, словно от только что разведенного огня сразу за лесом, как раз со стороны кухни особняка, сэр Джон остановился у кузницы и сделал вид, что расспрашивает кузнеца о подковах своей лошади, но он ответы почти не слушал, поскольку был занят беседой со старым слугой из Мортона, все утро слонявшимся подле кузницы – как все потом решили, в ожидании сэра Джона. Когда они закончили, сэр Джон выпрямился в седле, откашлялся и громко произнес:

– Очень жаль слышать, что миледи так нездоровится.

Кузнец удивился, ведь вся деревня знала о предстоящем пире: цыплята были куплены, ягнята зарезаны. В те времена проповедники если постились – то постились, если сражались – то сражались, если молились – то молились, иногда по три часа подряд, а уж если начинали пировать – то на славу, и, уж поверьте, знали толк в хорошей еде.

– Разве миледи больна? – переспросил кузнец, словно усомнившись в словах старого чопорного слуги. И тот хотел было гневно отвергнуть сомнения (ведь он был в Вустере и сражался на стороне правых!), но сэр Джон не дал ему и рта раскрыть.

– Миледи очень больна, добрый мастер Фокс. У нее болит вот здесь, – сказал он, указывая на голову. – Я приехал, чтобы отвезти ее в Лондон, где личный врач короля выпишет ей лекарство.

И сэр Джон медленно поехал к дому.

Леди чувствовала себя лучше, чем когда-либо в жизни, и была не менее счастлива: через несколько минут рядом с ней окажутся люди из числа тех, кого она так высоко ценила, кто знал и уважал ее покойного отца, к чьей памяти ее скорбящее сердце обратилось в своем горе как к единственному истинно любимому существу и другу, что хоть когда-то был у нее на земле. Многие проповедники ехали издалека – все ли в порядке в их комнатах? А как там стол в большой столовой? Она обошла нижние помещения, чтобы закончить с последними приготовлениями, затем поднялась по большой дубовой лестнице – проверить спальню в башне для мастера Хилтона, старейшего из проповедников. Тем временем горничные внизу вносили огромные порции холодной говядины со специями, четвертины баранины, куриные пироги и прочую снедь, как вдруг их внезапно схватили сильные руки, накинули им на головы фартуки, которыми потом заткнули рты на манер кляпов, и вытащили на птичий двор позади дома. Оттуда, угрожая всеми бедами, какие могут с ними случиться, их отправили обратно в деревню, осыпав множеством позорных ругательств (сэр Джон не всегда мог держать в узде своих людей, многие из коих были солдатами во времена французских войн). Девушки бросились врассыпную, словно испуганные зайчата. Миледи как раз, усыпав комнату седовласого проповедника прошлогодней лавандой, помешивала благовония в горшочке на туалетном столике, когда услышала гулкие шаги на лестнице: не размеренную поступь какого-нибудь пуританина, но лязг шпор воина, приближавшегося шумно и уверенно. Она узнала эти шаги, и сердце замерло – не от страха, а от того, что она все еще любила сэра Джона. Она ступила ему навстречу и замерла, дрожа от лестного заблуждения, что он мог приехать в некоем внезапном порыве возрождающейся любви, и его поспешный шаг, возможно, был вызван страстной супружеской нежностью. Но когда сэр Джон приблизился к двери, она выглядела спокойно и безучастно, как всегда.

– Миледи, – начал он, – вы устраиваете пир для друзей. Могу я узнать, кто приглашен в мой дом? Судя по горам еды и питья внизу, боюсь, это какие-то невоспитанные люди – пьянчуги и винохлебы.

По его яростному взгляду она поняла, что муж все знает, и заговорила с ледяной отчетливостью:

– Мастер Эфраим Диксон, мастер Зоровавель Хопкинс, мастер Избави-Меня-От-Погибели Перкинс и несколько других благочестивых служителей приглашены провести вечер в моем доме.

Сэр Джон подошел к ней и в ярости ударил. Она не защитилась, но слегка покраснела от боли, а затем, откинув платок, взглянула на багровое пятно на белой шее и сказала:

– Поделом мне. Я вышла замуж за врага моего отца, за одного из тех, кто готов был затравить старика до смерти. Я отдала врагу моего отца дом и земли, когда он пришел к моей двери, будто нищий. Я последовала за своим грешным капризным сердцем, вместо того чтобы внять словам умирающего родителя. Бей снова и отомсти за него еще раз!

Но сэр Джон не стал делать того, что велено, а снял с себя пояс и крепко-накрепко связал ей руки – она не сопротивлялась и ничего не говорила, – затем подтолкнул ее, вынудив опуститься на край кровати, и промолвил:

– Сиди тут и слушай, какой прием я окажу старым ханжам, которых ты осмелилась позвать в мой дом, принадлежавший мне и моим предкам задолго до того, как твой отец – двуличный коробейник – пришел сюда со своими товарами обманывать честных людей.

И, открыв окно комнаты прямо над теми ступенями особняка, где она поджидала его в своей девственной красоте всего три года назад, сэр Джон вышел навстречу проповедникам, подъезжавшим к дому, с такими жуткими ругательствами (видите ли, миледи разозлила его до предела), что старики в ужасе развернулись и поспешили обратно по домам.

Тем временем слуги сэра Джона внизу, выполняя приказ своего господина, обошли дом, закрыли окна, ставни и двери, но не тронули остального. Холодные закуски на столе, мясо на вертеле, серебряные фляги на буфете – все было расставлено, словно к пиру. Затем старший слуга сэра Джона, тот самый, которого я уже упоминала, поднялся в комнату и сообщил, что все готово.

– Лошадь и второе седло тоже? Что ж, теперь нам с тобой придется послужить миледи горничными.

И, как ей показалось – в насмешку, а на самом деле с глубоким умыслом, они облачили беспомощную женщину в дорожную одежду сикось-накось, не пойми как. Сэр Джон снес ее вниз по лестнице, с помощью слуги привязал к седлу и сел впереди. Слуга запер главную дверь, и эхо лязгнувшего замка зловеще разнеслось по пустому особняку.

– Выбрось ключ, – сказал сэр Джон. – Зашвырни прямо в озеро, да поглубже. Пусть миледи попробует его отыскать, если пожелает, когда я снова дам ей свободу. До тех пор я знаю, чьим домом будет зваться Мортон-холл.

– Он будет зваться домом дьявола, сэр Джон, а вы – его управляющим.

Но бедняжке следовало придержать язык, потому что сэр Джон только рассмеялся в ответ и сказал, что она может бредить и дальше. Когда он проезжал через деревню в сопровождении слуг, арендаторы выходили и становились у дверей, сочувствовали ему из-за сумасшедшей жены, восхищались его заботой о ней и решением отвезти ее к королевскому лекарю в надежде на исцеление. Но поместье все равно обросло дурной славой, жареное и вареное мясо, утята с цыплятами успели превратиться в прах, прежде чем кто-либо осмелился – вернее, получил на это право, – войти в дом, потому что сэр Джон так и не вернулся в Мортон. Что же до миледи, одни говорили, что она умерла, другие – что сошла с ума и заточена в Лондоне, а третьи уверяли, будто муж увез ее за границу в монастырь.

– А что с ней стало на самом деле? – спросили мы, подползая к миссис Доусон.

– Да мне-то откуда знать?

– А как вы думаете? – не отставали мы.

– Понятия не имею. Я слышала, что после гибели сэра Джона в битве при Бойне она сумела освободиться и поселилась в Мортоне у своей старой няни. По правде говоря, к тому времени она совершенно обезумела: не сомневаюсь, что сэр Джон это предвидел, – у нее были видения и сны, одни считали ее пророчицей, другие – просто сумасшедшей. Она бродила по округе и говорила о Мортонах ужасные вещи, обрекала их на погибель, а дом – на уничтожение и снос, заявляя, что коробейники и торговцы – такие, какими были ее собственные родичи, в том числе отец, – будут жить там, где когда-то обитали рыцари Мортоны. Однажды зимней ночью она убежала, и на следующее утро бедную безумицу нашли замерзшей на кладбище у молитвенного дома Драмбла. Мистер Мортон, наследник сэра Джона, похоронил ее с почестями там же, где ее обнаружили, рядом с могилой отца.

Мы помолчали.

– Миссис Доусон, а скажите, пожалуйста, когда открылся старый дом.

– О! Когда во владение вступил мистер Мортон, дед нашего сквайра Мортона. Он был дальним родственником сэра Джона и гораздо более уравновешенным. Он велел распахнуть все старые комнаты настежь, проветрить и окурить, а иссохшие остатки замшелой пищи собрать и сжечь во дворе, однако почему-то в старой столовой так и остался запах склепа, и памятуя о старых седых проповедниках, чьи призраки, возможно, и после смерти чуяли еду издалека и толпами слетались на пир незваными гостями: отказываться от угощений они не привыкли, – устраивать там праздники не любили. Я была рада, когда отец сквайра построил еще одну столовую, и могу вас уверить: ни один слуга в доме не пойдет по какой-либо надобности в старую после наступления темноты.

– Интересно, связано ли с пророчеством старой леди Мортон то, что последний мистер Мортон был вынужден продать часть своей земли жителям Драмбла, – задумчиво сказала мать.

– И близко нет! – отрезала миссис Доусон. – Миледи сошла с ума, и ее словам нельзя придавать значения. Хотелось бы мне посмотреть, как прядильщики из Драмбла придут к сквайру и предложат выкупить его землю! К тому же теперь здесь действует строгий майорат. Они не смогут ее купить, даже если захотят, шайка коробейников!

Помню, мы с Этелиндой переглянулись, услышав про коробейников, – именно это слово она вложила в уста сэра Джона, насмехавшегося над низким происхождением жены и родом занятий ее отца.

«Посмотрим», – подумали мы, и, увы, нам пришлось стать этому свидетелями.

Вскоре после того вечера наша добрая подруга миссис Доусон умерла. Я очень хорошо это запомнила, поскольку нам с Этелиндой пришлось впервые в жизни надеть траур. Годом раньше мы потеряли любимого братика, но тогда родители решили, что мы еще слишком малы и незачем тратиться на черные платья. Я знаю, в душе мы скорбели о милом крошке, и по сей день задумываюсь, каково было бы иметь брата, но когда умерла миссис Доусон, траур был в некотором роде обязателен: нам пришлось носить черное ради семьи сквайра, – и мы с Этелиндой очень гордились и радовались обновкам. Помню, мне приснилось, что миссис Доусон жива, и я плакала, решив, что у меня отберут мое платье. Впрочем, все это не имеет отношения к Мортон-холлу.

Когда я впервые узнала о том, какое важное положение в жизни занимает наш сквайр, его семья состояла из него самого, его жены (дамы хрупкой конституции) и единственного сына – «маленького хозяина», как было дозволено говорить миссис Доусон. В деревне его называли «молодой сквайр». Его имя было Джон Мармадьюк, хоть он всегда и откликался на «Джон», и после рассказа миссис Доусон о том самом сэре Мортоне я желала, чтобы он не носил это проклятое имя. Он проезжал по деревне в ярко-алой курточке, длинные светлые кудри ниспадали на кружевной воротник, а широкая черная шляпа с пером затеняла веселые голубые глаза. Мы с Этелиндой считали, и я всегда буду так думать, что другого такого мальчика не сыскать. Он тоже был довольно вспыльчив, и однажды пару раз стеганул хлыстом конюха – в два раза крупнее него самого – за то, что тот ему перечил. Когда они с мисс Филлис скакали через деревню на прекрасных арабских лошадях, смеялись, подставляя лица восточному ветру, а их длинные золотые кудри развевались позади, можно было подумать, что они брат с сестрой, а не тетя с племянником. Мисс Филлис была сестрой сквайра, намного младше его, и в те времена, о которых я говорю, ей, наверное, было не больше семнадцати, а молодому сквайру – около десяти. Помню, как миссис Доусон послала за нами с мамой – прийти полюбоваться на мисс Филлис, одетую к балу, который давал кто-то из знатных лордов в честь принца Уильяма Глостерского, племянника старого доброго Георга III.

Когда миссис Элизабет, горничная миссис Мортон, увидела, что мы пьем чай у миссис Доусон, то спросила, не хотим ли мы с Этелиндой заглянуть в будуар к мисс Филлис и посмотреть, как она одевается: если мы пообещаем ничего не трогать, она позволит нам пойти. Мы бы пообещали ей встать на головы и постарались бы сдержать слово – лишь бы заслужить такую честь. И вот мы вошли и, взявшись за руки, встали в уголке, чтоб никому не мешать, разгоряченные и красные от смущения, а мисс Филлис пыталась ободрить нас забавными ужимками, рассмешить, и, в конце концов, ей это удалось, хотя мы изо всех сил пытались оставаться серьезными, опасаясь, что миссис Элизабет пожалуется маме. Помню запах парфюмированной пудры на волосах мисс Филлис, и как она трясла головой, будто жеребенок, чтобы распустить пряди, которые горничная натягивала на валик. Затем миссис Элизабет наносила ей румяна миссис Мортон, но мисс Филлис стирала их влажным полотенцем: собственная бледность нравилась ей больше, чем театральный румянец, – а когда та снова пыталась коснуться ее щек, пряталась за большим креслом, и ее милое, веселое лицо выглядывало то с одной, то с другой стороны. Так продолжалось, пока мы не услышали за дверью голос сквайра, который просил сестру, если она готова, показаться мадам, своей невестке, ибо, как я уже говорила, миссис Мортон была довольно немощна и не могла появляться на таких грандиозных приемах. Все тут же умолкли, даже миссис Элизабет, позабыв о румянах, поспешила надеть на мисс Филлис прекрасное голубое платье. В волосы юной леди были вплетены вишневые – того же цвета, что и бантики на груди, – ленты. Подол спереди расходился, открывая стеганую юбку из белого шелка. Мы совсем застеснялись, когда она встала перед нами полностью одетая: гораздо величественнее, чем все, что мы когда-либо видели, – и испытали облегчение, когда миссис Элизабет велела нам идти в гостиную миссис Доусон, где все это время сидела мама.

Как раз когда мы рассказывали, какой веселой и забавной была мисс Филлис, вошел лакей и объявил:

– Миссис Доусон, сквайр велел попросить вас и миссис Сайдботэм пройти в западную гостиную и взглянуть на мисс Мортон перед ее уходом.

Мы увязались за ними, прильнув к маме. Когда мы вошли, мисс Филлис выглядела довольно смущенной, она уже стояла у двери. Думаю, мы дали ей понять, что в жизни не видели никого прекраснее, поскольку она залилась густым румянцем под нашими восхищенными взглядами и, чтобы успокоиться, принялась шалить: кружилась и приседала, раздувая колоколом свою роскошную шелковую нижнюю юбку; раскрывала веер (подарок мадам в дополнение к ее наряду) и выглядывала из-за него то в одну, то в другую сторону – так же, как наверху, – а затем, схватив племянника, потребовала, чтобы он танцевал с ней менуэт, пока не приедет карета. Последнее его очень рассердило, так как для его достоинства (в девять лет) было оскорбительно само предположение, что он умеет танцевать.

– Девочкам вольно выставлять себя на посмешище, – заявил он, – но мужчинам это не к лицу.

И мы с Этелиндой подумали, что никогда еще не слышали такой прекрасной речи. Однако карета прибыла прежде, чем мы налюбовались вдоволь, сквайр вышел из комнаты жены, велел маленькому хозяину оправляться спать и усадил сестру в экипаж.

Помню, в тот вечер было много разговоров о герцогах и неравных браках. Кажется, мисс Филлис и впрямь танцевала с принцем Уильямом, и я не раз слыхала, что она имела самый большой успех на том балу и что никто и с ней рядом не стоял за счет ее красоты и милых веселых манер. Через пару дней я увидела, как она скачет по деревне и выглядит точь-в-точь как до танцев с королевским родичем. Мы все думали, что она выйдет замуж за знатного лорда, и высматривали, кто же за ней приедет, но бедная мадам умерла, и некому было утешить брата, кроме мисс Филлис, ибо молодой сквайр уехал в какую-то престижную школу на юге. И вот мисс Филлис становилась все печальнее и сдерживала своего пони, заставляя трусить рядом со сквайром, когда тот лениво и бесцельно выезжал на послушной старой кобыле.

После смерти миссис Доусон мы уже не были так хорошо осведомлены о хозяйских делах, поэтому не могу сказать, что там стряслось, но вскоре стали поговаривать о счетах, которые раньше оплачивались еженедельно, а теперь раз в квартал; затем их и вовсе перенесли на Рождество, и многие жаловались, что даже тогда было не так-то просто получить свое. По деревне прошел слух, что молодой сквайр, игравший в колледже по-крупному, растратил больше денег, чем имел его отец. Но когда он приехал в Мортон, то был таким же красивым, как и прежде, и лично я, например, никогда не думала о нем плохо, хотя допускаю, что молодого человека могли обвести вокруг пальца. Тетя любила его по-прежнему, а он – ее. Я много раз видела, как они гуляют вместе: иногда с довольно грустным видом, иногда веселые, как прежде. Вскоре отец услышал о продаже небольших участков земли, не включенных в майорат, и, наконец, дела пошли так плохо, что даже урожай сбывался еще зеленым в поле, за любую цену, которую им готовы были дать, лишь бы платили наличными. В конце концов, сквайр совсем сдался и перестал выходить из дому, молодой хозяин обитал в Лондоне, а бедная мисс Филлис хваталась за любое дело, пытаясь помогать мастеровым и крестьянам, чтобы заработать хоть немного. К тому времени ей было уже за тридцать. Когда, за пару лет до этого, не стало мамы, мне исполнилось девятнадцать, а Этелинде – двадцать один. Наконец, сквайр умер – говорят, расточительность сына разбила ему сердце, – и хотя юристы хранили все в тайне, пошли слухи, что состояние мисс Филлис тоже промотано. Так или иначе, кредиторы набросились на поместье, как волки. Оно было майоратным, и его нельзя было распродать, но имущество передали адвокату, который должен был выжать из него все возможное, без всякой жалости к бедному молодому сквайру, лишившемуся крыши над головой. Мисс Филлис с дозволения адвоката переехала жить в маленький домишко в деревне на краю поместья – настолько ветхий и старый, что его все равно не удалось бы никому сдать. Мы не знали, на что живет бедняжка, но она сказала, что чувствует себя хорошо, а больше мы не осмеливались расспрашивать. Она навестила нашего отца как раз перед его смертью; чувствуя, что умирает, он, похоже, осмелел и спросил о том, о чем я жаждала узнать много лет: где молодой сквайр? Его не видели в Мортоне с самих похорон. По словам мисс Филлис, он уехал за границу, но куда именно, толком не знала, однако у нее было предчувствие, что рано или поздно он вернется домой, а уж она постарается обеспечить ему кров к тому времени, как он устанет от скитаний и попыток вернуть состояние.

– Все еще пытается разбогатеть? – спросил наш отец, и его вопросительный взгляд говорил больше, чем слова.

Мисс Филлис с печальным видом покачала головой, и мы все поняли: за игровым столом, – если не в Англии, то где-нибудь во Франции.

Мисс Филлис была права. Наверное, через год после смерти отца сквайр вернулся – постаревший, седой и изможденный. Одним зимним вечером, как раз после того, как мы заперли дверь на засов, он постучался к нам. Мы с Этелиндой еще жили на ферме, пытаясь поддерживать ее на плаву и получать хоть какие-то деньги, но это было нелегко. Мы услышали шаги по галечной дорожке к дому, затем они остановились у самой двери, прямо под крыльцом, и теперь оттуда раздавался шум мужского дыхания, частого и прерывистого.

– Открыть? – спросила я.

– Нет, погоди! – возразила Этелинда, и мы затаились. Мы жили одни, и рядом не было ни одного коттеджа.

Раздался стук.

– Кто там? – крикнула я.

– Где живет мисс Мортон… то есть мисс Филлис?

Мы не знали, отвечать ему или нет: она ведь тоже жила одна.

– Кто спрашивает? – уточнила я.

– Ваш хозяин, – откликнулся он не без жесткости. – Меня зовут Джон Мортон. Где живет мисс Филлис?

Мы тут же впустили его, попросили прощения за грубость и были готовы оказать любое гостеприимство, какого он заслуживал, однако он лишь выслушал наши пояснения, как добраться до дома тетки, и не обратил внимания на извинения.

До тех пор мы считали неуместным обсуждать между собой наше молчаливое удивление по поводу того, на что живет мисс Филлис, однако в глубине души, я уверена, обе думали об этом с почтительной жалостью к ее бедственному положению. Мисс Филлис, которую мы помнили как ангела за ее красоту и как принцессу за ее властные манеры – настолько очаровательные, что мы все гордились быть ее рабами, – теперь была изможденной, ничем не примечательной женщиной в простом платье, на пороге старости, и облик ее – в то время я не дерзнула бы высказать подобную мысль даже про себя – и впрямь говорил о том, что она едва ли не голодает. Помню, однажды жена мясника, миссис Джонс (родом из Драмбла), саркастически заметила: мол ее не удивляет, что мисс Мортон такая бескровная и бледная, ведь она ест мясо лишь по воскресеньям, а остальную неделю живет на похлебке и хлебе с маслом. Этелинда напустила на себя суровый вид (я до сих пор опасаюсь этого выражения на ее лице) и сказала:

– Миссис Джонс, думаете, мисс Мортон может есть ваше тощее мясо? Вы не представляете, какая она разборчивая и изысканная, как и подобает всем, кто родился и вырос в такой семье. Что нам пришлось купить для нее в прошлую субботу в новой большой мясной лавке в Драмбле, Бидди? (Мы каждую неделю возили яйца на рынок в Драмбле, потому что прядильщики давали нам больше, чем мортонцы, вот же простофили!)

Я решила, что Этелинда довольно трусливо переложила на меня ответственность, но она всегда так заботилась о спасении души (боюсь, больше меня), что я подхватила смело, как лев:

– Пару зобных желез по шиллингу за штуку и переднюю четверть домашней баранины по восемнадцать пенсов за фунт.

И миссис Джонс в гневе ушла, бормоча, что, мол, их мясо вполне устраивает миссис Донкин, вдову крупного фабриканта; придет день, и для нищих Мортонов сгодится. Оставшись с Этелиндой наедине, я заметила:

– Боюсь, в день великой расплаты нам придется заплатить за нашу ложь!

А Этелинда возразила, очень резко (надо сказать, в целом она хорошая сестра):

– Говори за себя, Бидди. Я не сказала и слова неправды, только задавала вопросы. Я же не виновата, что ты лгала, хотя, конечно, удивилась, как легко у тебя это вышло.

Но я знала, что в глубине души она рада моему вранью.

Когда бедолага сквайр поселился с тетей, мисс Филлис, мы отважились немного обсудить их дела. Мы были уверены, что они в крайнем затруднении. Похоже, так оно и было. На него порой нападал сильный сухой кашель, хотя он – такой чинный и гордый – всегда сдерживался на людях. Я видела, как он встает до рассвета и сметает с дорог навоз, чтобы собрать достаточно для удобрения клочка земли позади коттеджа. Мисс Филлис его забросила, зато племянник принялся перекапывать и возделывать, ибо, как он однажды сказал своим важным и неторопливым тоном, «всегда любил баловаться сельским хозяйством». Мы с Этелиндой полагаем, что два-три десятка кочанов капусты, которые ему удалось вырастить, – единственное, на что им пришлось бы жить той зимой, не считая небольшого количества муки и чая, что они покупали в деревенской лавке.

Однажды вечером в пятницу я сказала Этелинде:

– Какой стыд – везти эти яйца на продажу в Драмбл и не предложить сквайру, на чьих землях мы родились.

Она ответила:

– Я столько раз думала об этом, но как? Я, например, не осмеливаюсь обратиться к сквайру, а заговорить о них с мисс Филлис было бы дерзостью.

– Я попробую.

В тот же вечер я взяла несколько яиц – свежих желтых яиц от нашей фазанихи, подобных которым не было на двадцать миль вокруг, – и после наступления сумерек осторожно положила их на маленькую каменную скамеечку на крыльце коттеджа мисс Филлис. Но увы! Когда рано утром мы отправились на рынок в Драмбл, яйца, разбитые, растеклись, образовав уродливую желтую лужу на дороге прямо перед коттеджем. Я-то собиралась добавить к ним курицу или еще что-нибудь, но поняла, что ни к чему хорошему это не приведет. Мисс Филлис, ставшая немного высокомернее и отстраненнее, чем в детстве, время от времени заходила к нам в гости, и мы чувствовали, что должны знать свое место. Полагаю, мы оскорбили молодого сквайра, ведь он-то и близко не подходил к нашему дому.

И вот наступила суровая зима, продукты выросли в цене, и нам с Этелиндой пришлось изрядно потрудиться, чтобы свести концы с концами. Если бы не сестрино искусное управление, мы бы, конечно, оказались в долгах, но она предложила нам обходиться без обеда: завтрак, а потом уже послеполуденный чай, – на что я, разумеется, согласилась.

Однажды я испекла к чаю лепешки – мы называли их картофельными оладьями. От них исходил пикантный острый запах, и, чтобы раздразнить Этелинду, которая чувствовала себя не вполне хорошо, я поджарила ломтик бекона. Мы как раз садились за стол, когда в нашу дверь постучала мисс Филлис. Мы ее впустили. Одному богу известно, какой бледной и изможденной она выглядела. От духоты у нас на кухне она пошатнулась и некоторое время не могла говорить, однако не отрываясь смотрела на еду на столе, словно боялась: стоит моргнуть – и все исчезнет. Бедняжка: это был жадный звериный взгляд!

– Если бы я осмелилась… – начала Этелинда, желая пригласить ее разделить с нами трапезу, но боясь договорить.

Я же, не тратя слов, протянула несчастной вкусную горячую, смазанную маслом лепешку. Мисс Филлис схватила ее и поднесла к губам, но так и не надкусила, в слезах откинувшись на спинку стула.

Мы никогда раньше не видели, чтобы кто-то из Мортонов плакал. Жуткое зрелище. Мы стояли молча, оцепенев от ужаса. Наконец она взяла себя в руки, но есть не стала, а прикрыла угощение обеими руками, словно боялась потерять.

– С вашего позволения, – с достоинством сказала мисс Филлис, пытаясь загладить неловкость оттого, что мы видели ее в слезах, – я отнесу это племяннику.

И встала, намереваясь уйти. От слабости она едва держалась на ногах, поэтому вновь была вынуждена сесть. Улыбнувшись, она сказала, что у нее легкое головокружение, которое скоро пройдет, однако ее улыбка, исказившая бледные губы и обнажившая зубы, придавала лицу пугающее сходство с черепом.

– Мисс Мортон, – сказала я, – окажите нам честь: выпейте с нами чаю сегодня. Сквайр, ваш отец, однажды обедал с моим отцом, и мы гордимся этим по сей день.

Я налила ей чаю, и мисс Филлис выпила, но от угощения отшатнулась, словно от одного только вида ей снова делалось дурно. Уже собираясь уходить, она взглянула на еду печальными жадными глазами, словно не в состоянии с ней расстаться, и, тихо заплакав, сказала:

– Ах, Бриджит, мы голодаем! Мы просто умираем с голоду! Я могу вытерпеть, мне все равно, но он страдает – о, как он страдает! Позволь мне отнести ему еду на вечер!

Мы едва могли говорить, горло перехватило, а слезы ручьем хлынули по щекам. Мы собрали корзину и отнесли к самой двери мисс Филлис, не решаясь произнести ни слова, потому что понимали, чего ей стоило это признание. Прощаясь с ней у коттеджа, мы, как обычно, выказали ей глубочайшее почтение, но она бросилась нам на шею и расцеловала обеих. Следующие несколько дней мисс Филлис бродила вокруг нашего дома в сумерках, однако больше не заходила, не показывалась нам при свечах или свете камина, а уж тем более – днем. Мы носили ей еду, по возможности регулярно, и передавали ее молча, со всем уважением, на какое только были способны, чувствуя себя польщенными. Теперь, когда она поделилась с нами своим горем, у нас были такие планы! Мы надеялись, что она позволит нам и дальше служить ей, как пристало Сайдботэмам. Но однажды ночью она так и не пришла; мы стояли на холодном пронизывающем ветру, высматривая в темноте ее изможденную фигуру, но тщетно. Ближе к вечеру следующего дня молодой сквайр поднял засов и замер прямо посреди нашего дома. Потолок был низкий, а толстые балки, поддерживавшие перекрытие, делали его еще ниже, и он пригнулся, глядя на нас, и попытался что-то сказать, однако с губ его не слетело ни звука. Никогда еще я не видела такой мрачной скорби, никогда! Наконец он взял меня за руку и вывел из дома.

– Идемте со мной! – велел он, когда мы вышли на свежий воздух, словно придавший ему сил говорить внятно.

Мне не требовалось лишних слов. Мы вошли в коттедж мисс Филлис – вольность, которую я себе раньше не позволяла. Вся оставшаяся там скудная мебель, очевидно, представляла собой обломки былого великолепия Мортон-холла. Огня не было. В камине серел пепел. На старой кушетке, некогда золотисто-белой, а теперь крайне потрепанной и утратившей былое величие, лежала мисс Филлис, очень бледная, совершенно неподвижная, с закрытыми глазами.

– Взгляните! – прохрипел молодой сквайр. – Она мертва? Мне кажется, она спит, но вид у нее такой странный… как будто…

Он не смог вновь произнести это ужасное слово. Я наклонилась и не почувствовала тепла – казалось, ее окружала лишь холодная, зябкая атмосфера.

– Она умерла! – наконец подтвердила я. – О, мисс Филлис, мисс Филлис!

И я разревелась, как дура. Он же сел, не проронив ни слезинки, и отсутствующим взглядом посмотрел на пустой камин. Я больше не смела плакать, глядя на его окаменевшую от печали фигуру. Я не знала, что делать. Я не могла его покинуть, но у меня не было повода остаться. Я подошла к мисс Филлис и нежно поправила седые растрепанные локоны вокруг ее лица.

– Да! – проговорил он. – Ее нужно приготовить к погребению. Кто же сделает это лучше вас и вашей сестры, дочерей старого доброго Роберта Сайдботэма?

– О, хозяин, – сказала я, – вам не стоит здесь оставаться. Позвольте мне привести сестру, мы посидим здесь эту ночь, а вы окажите нам честь, переночевав в нашем бедном домишке.

Я ожидала отказа, однако после недолгого молчания он принял мое предложение. Я поспешила домой, рассказала все Этелинде, и мы в слезах развели огонь, поставили на стол еду и соорудили в углу постель. Я уже была готова идти, когда Этелинда открыла большой сундук, где мы храним свои сокровища, и достала прекрасную голландскую сорочку из маминого приданого. Поняв, что она задумала, я сходила наверх и принесла кусок редкого старого кружева, конечно, изрядно заштопанного, но все же настоящего брюссельского кружева, завещанного мне давным-давно моей крестной, миссис Доусон. Спрятав все это под накидками, мы заперли дверь и отправились сделать для бедной мисс Филлис все, что в наших силах. Сквайр сидел на том же месте; не уверена, понял ли он меня, когда я объяснила, как открыть дверь, и отдала ключ, хотя я старалась говорить как можно четче, несмотря на ком в горле. Наконец он поднялся и ушел. Мы с Этелиндой сложили бедные худые руки мисс Филлис как подобает и облачили тело в тонкую голландскую сорочку. Затем я свернула из кружева плотный чепчик, чтобы скрыть ее изможденное лицо. Когда все было готово, мы отступили, глядя на нее.

– Чтобы Мортон умер с голоду! – печально проговорила Этелинда. – Мы бы и подумать не смели, что такое возможно. Помнишь тот вечер? Мы с тобой были еще маленькими, а она, веселая юная леди, выглядывала на нас из-за веера?

Мы больше не плакали, нас охватили покой и благоговение. Чуть погодя я сказала:

– Интересно, дошел ли молодой сквайр до нашего дома? Он выглядел таким отстраненным. Сходить, что ли, посмотреть?

Я открыла дверь: тьма стояла кромешная, воздух застыл от холода.

– Пойду, – решила я и отправилась, по пути не встретив ни души – была почти полночь.

Я добралась до дома; окно у нас длинное и низкое, а ставни рассохлись от старости. Через щели в них можно легко увидеть, что происходит внутри. Сквайр был там, сидел у огня без единой слезинки, но, казалось, видел в тлеющих угольях свою былую жизнь. Приготовленная нами еда оставалась нетронутой. Раз или два за то время, пока я смотрела (я простояла там больше часа), он оборачивался к столу с намерением поесть и отшатывался. Наконец, он вцепился в пищу, начал рвать ее зубами, смеялся и радовался, как голодный зверь. Я не могла удержать слез. Он заглатывал огромные куски, а когда наелся до отвала, казалось, к нему вернулись силы для страданий. Он бросился на кровать, и мне никогда еще не доводилось слышать о столь бурном отчаянии, не говоря уж о том, чтобы наблюдать воочию. Я не могла вынести этого зрелища. Мертвая мисс Филлис лежала спокойно и неподвижно. Ее мучения закончились. Я вернусь и буду сидеть у тела вместе с Этелиндой.

Когда к дому подкрался бледно-серый рассвет и нас уже трясло после ночного бдения, вернулся сквайр. Мы обе ужасно его боялись, хоть и не знали почему. Он выглядел довольно спокойным – горькие складки на лице залегли уже давно, никаких новых следов горя. Минуту-другую он стоял и смотрел на тетю, затем поднялся на чердак над той комнатой, где мы сидели, вернулся оттуда с небольшим бумажным свертком и велел нам еще ненадолго остаться с ней. Мы по очереди сходили домой поесть. Стоял лютый мороз; все, кто мог, сидели по домам, а те, кому пришлось выйти на улицу, не останавливались для беседы. Ближе к полудню воздух потемнел, началась сильная метель. Мы боялись разлучаться, хотя в коттедже мисс Филлис не было ни дров, ни горючего. Так что мы сидели и дрожали до самого утра. Сквайр так и не пришел ни в ту ночь, ни на следующий день.

– Что нам делать? – спросила Этелинда, совершенно измученная. – Я умру, если останусь здесь еще на одну ночь. Надо все рассказать соседям и позвать кого-нибудь на помощь.

– Надо, – с тихой скорбью согласилась я и отправилась с новостями в ближайший дом, постаравшись, будьте уверены, не упоминать о голоде и холоде, от которых, надо полагать, мисс Филлис страдала молча. Хватит и того, что соседи вошли в коттедж и высказались по поводу жалкой обстановки: никто не знал плачевного положения семейства так, как мы с Этелиндой, а ведь даже мы были потрясены скудостью этого места. Я слышала, как кое-кто из самых сварливых заметил: мол, не зря мы две ночи скрывали покойницу – судя по кружеву на ее чепце, там, видать, было чем поживиться. Этелинда хотела возмутиться, но я уговорила ее промолчать и уберечь память о гордых Мортонах от позора, коим считается бедность, а что до нас, мы переживем. Однако по большей части люди были милосердны. Денег не хватало даже на достойные похороны, не говоря уже о пышных, подобающих мисс Филлис по праву рождения, а на церемонию были приглашены многие из тех, кто мог бы немного позаботиться о ней при жизни. Среди прочих был сквайр Харгривз из Ботвик-Холла, что за пустошью. Он приходился Мортонам дальним родственником, так что, когда он приехал, его попросили возглавить скорбящих в связи со странным отсутствием сквайра Мортона, которое меня не то чтобы удивляло: понаблюдав за ним в ту ночь из-за ставен, я считала, что он практически лишился рассудка. Сквайр Харгривз вздрогнул, когда ему оказали честь, попросив пойти впереди гроба.

– Где ее племянник? – спросил он.

– Никто не видел его с восьми часов утра прошлого четверга.

– Но я-то видел его в четверг в полдень, – сказал сквайр Харгривз и выругался. – Он пришел через болота, рассказал о теткиной смерти и попросил одолжить ему денег на похороны под залог золотых пуговиц. Сказал, что я его кузен и могу пожалеть джентльмена в такой крайней нужде; что эти пуговицы – первый подарок ему от матери, и я должен их сберечь, потому что когда-нибудь он разбогатеет и вернется их выкупить. Он не знал, что его тетя так больна, иначе расстался бы с ними еще раньше, хотя и ценил их дороже любых сокровищ. Я дал ему денег, но пуговицы брать не стал. Он умолял меня никому об этом не рассказывать, но если человек пропал, мой долг – сообщить все, что знаю.

Так их бедность стала достоянием общественности! Впрочем, об этом и думать забыли, разыскивая сквайра на болотах. Два дня поисков ничем не увенчались, на третий вышли более сотни человек – рука об руку, шаг за шагом, не оставляя без внимания ни пяди земли. Его нашли окоченевшим, с деньгами сквайра Харгривза и золотыми пуговицами матери, запрятанными в карман жилета.

И мы похоронили его рядом с бедной тетей Филлис.

После того как сквайра Джона Мармадьюка Мортона нашли мертвым на сумрачных болотах при столь печальных обстоятельствах, кредиторы, казалось, потеряли к поместью всякий интерес – собственно, за семь лет они и так выжали его как лимон. Долгое время никто, казалось, не знал, кому на самом деле принадлежит Мортон-холл и прилегающие земли. Старый дом обветшал: в дымоходах свили гнезда скворцы, плиты на террасе перед домом заросли высокой травой; стекла в окнах были разбиты – никто не знал, как и почему, ибо деревенские дети сочинили историю, что в доме водятся привидения. Летом мы с Этелиндой иногда ходили туда по утрам и срезали розы, которые душил разросшийся повсюду вьюнок, пытались немного прополоть старый цветник, но обе были уже немолоды и после работы в согбенном положении маялись от боли в спине. И все же мы чувствовали себя счастливее, когда нам удавалось расчистить хоть небольшой участок, однако предпочитали не ходить туда после обеда и уходили из сада задолго до первых сумерек.

Мы не хотели расспрашивать бывших слуг – многие из них стали теперь ткачами на фабриках Драмбла, а не славными садовниками и землекопами, – кто у нас новый сквайр и где живет. Но однажды в Мортон-холл приехал известный лондонский адвокат и наделал немало шума. Он представлял генерала Мортона, который теперь сделался сквайром, хотя и обретался в далекой Индии. Ему написали и объявили наследником, хотя он был очень дальним родственником, кажется, еще до сэра Джона. А теперь он поручил отремонтировать дом на те деньги, что имелись у него в Англии, потому что до его возвращения в Мортон-холле поселятся три его незамужних сестры из какого-то города на севере. Адвокат вызвал из Драмбла строителя и отдал распоряжения. Мы полагали, что лучше бы он нанял Джона Кобба, мортонского зодчего и столяра, что сделал гроб для сквайра, а до того – для отца сквайра, но вместо этого появилась толпа рабочих из Драмбла, которые слонялись и мельтешили в доме, балагуря в этих величественных комнатах. Мы с Этелиндой не приближались к усадьбе, пока они не уехали со всем своим добром. И какая перемена! Старые окна с тяжелыми витражами, наполовину заросшие виноградной лозой и розами, исчезли, их сменили большие, одностворчатые. Внутри новые камины – все современное, модное, по последнему писку – вместо латунных подставок, на которые укладывали массивные поленья во времена старого сквайра. Квадратный турецкий коврик под обеденным столом, который устраивал мисс Филлис, оказался недостаточно хорош для новых Мортонов: столовая вся была устлана коврами. Мы заглянули в старую столовую – ту, где был накрыт обед для пуританских проповедников, – или переднюю гостиную, как ее называли в последние годы. Там стоял сырой, землистый запах, она служила чуланом. Мы тут же закрыли дверь и в разочаровании ушли. Дом больше не был похож на наш почтенный Мортон-холл.

– И все же эти дамы – Мортоны, – сказала мне Этелинда. – Нельзя об этом забывать: мы должны нанести им визит вежливости, как только они появятся в церкви.

И мы пошли. Однако прежде, чем засвидетельствовать им свое почтение в поместье, мы немного послушали, что о них говорят, и понаблюдали сами. Их горничная жила в деревне – теперь ее называли горничной, но прежде она была их единственной прислугой, о чем вскоре сама проболталась, стоило нам начать расспросы. Но мы не посмотрели на нее свысока: она была дочерью доброго и честного фермера из Нортумберленда. Хотя что она сотворила с нашим прекрасным английским! Считается, что ланкаширцы говорят с сильным акцентом, но я хотя бы разбираю наш славный язык; зато когда миссис Тернер назвала нам свое имя, мы с Этелиндой могли поклясться, что она сказала «Дона», и испугались, что она ирландка. Ее хозяйки, что называется, перешагнули расцвет молодости: мисс Софронии – старшей мисс Мортон – исполнилось шестьдесят, мисс Аннабелла была на три года моложе, а мисс Дороти (или Беби, как они звали ее между собой) – еще двумя годами младше. Миссис Тернер была с нами очень откровенна – отчасти, не сомневаюсь, потому, что слышала о нашей былой связи с семьей, а отчасти потому, что была записной болтушкой и радовалась любому слушателю. Так, в первые же дни мы узнали, что каждая из леди желала восточную спальню – ту, что выходила на северо-восток. Во времена старого сквайра там никто не спал, но туда вели две ступеньки, и, как сказала мисс Софрония, она никогда не позволит младшей сестре занимать комнату выше, чем ее собственная: как старшая имела право на ступеньки, – поэтому заперлась там на два дня, пока распаковывала свои вещи, а затем вышла с видом курицы, которая снесла яйцо и была готова бросить вызов любому, кто попытается лишить ее этой привилегии.

Но в целом сестры относились к ней со всем почтением. На их шляпках никогда не было больше двух черных перьев, тогда как у нее – всегда три. Однажды, рассказала миссис Тернер, они ждали, что мисс Аннабелле сделают предложение, и мисс Софрония не возражала, чтобы той зимой она тоже носила три, но, когда надежды пошли прахом, мисс Аннабелле пришлось выдернуть перо, как и подобает младшей сестре. Бедная мисс Аннабелла! По словам миссис Тернер, она когда-то была красавицей, и от нее многого ждали. Брат, генерал, и мать баловали ее и не перечили без нужды, чтобы не испортить ее красоту (старая миссис Мортон всегда надеялась, что она принесет семье удачу). Сестры сердились, что она не вышла замуж за знатного и богатого джентльмена, хотя, как она жаловалась миссис Тернер, что уж тут поделать? Мисс Аннабелла была вполне готова, но ни один богатый джентльмен не предложил ей руку и сердце. Мы сошлись на том, что это не ее вина, однако сестры считали иначе. Теперь, когда красота ушла безвозвратно, они постоянно прикидывали, что сделали бы сами, будь у них ее дар. Они слышали о неких мисс Беррелл, каждая из которых вышла замуж за лорда, хоть и были эти мисс Беррелл не сказать чтобы очень хорошенькими. Поэтому мисс Софрония обычно решала такие вопросы методом пропорции: если одна из мисс Беррелл, курносая, с довольно симпатичными глазами и широким ртом, вышла замуж за барона, то за какого пэра должна была выйти наша прелестная Аннабелла? И, что хуже всего, мисс Аннабелла, никогда не отличавшаяся честолюбием, в юности хотела выйти замуж за бедного викария, но мать и сестры ее переубедили, напомнив о долге перед семьей. Мисс Дороти сделала все, что смогла (мисс Мортон всегда ее за это хвалила). Не будучи и вполовину такой красивой, как мисс Аннабелла, она три раза подряд танцевала с одним уважаемым человеком в Харрогейте и даже сейчас продолжала свои попытки, чего не скажешь о мисс Аннабелле, которая совсем пала духом.

Думаю, миссис Тернер рассказала нам все это прежде, чем мы увидели самих леди. Мы сообщили им через миссис Тернер о желании засвидетельствовать свое почтение. И потому отважились подойти к парадной двери и скромно постучать. Обсудив вопрос заранее, мы решили, что если бы отправились в повседневной одежде – предложить небольшой подарок в виде яиц или навестить миссис Тернер (которая нас приглашала), – то сгодилась бы и задняя дверь, но, направляясь, пусть и со всей скромностью, проявить уважение и почтительно приветствовать мисс Мортон, мы становились на уровень их гостей и должны были пройти через парадную дверь. Нас провели по широкой лестнице, по галерее, на две ступеньки вверх, в комнату мисс Софронии. Когда мы вошли, она поспешно убрала какие-то бумаги. Позже мы узнали, что она пишет книгу под названием «Честерфилд в юбке, или Письма знатной дамы к племяннице». Сама малышка сидела там же на высоком стульчике, к ее спине была привязана плоская доска, а ноги были закованы в колодки на нижней части стула; ей оставалось только слушать тетины письма, зачитываемые вслух по мере написания, дабы оценить их воздействие на ее манеры. Не уверена, что мисс Софронию обрадовало наше вторжение, зато явно пришлось по душе маленькой мисс Корделии Мэннисти.

– Юная леди крива спиной? – спросила Этелинда во время паузы в беседе. Я заметила, что глаза сестры все время возвращались к ребенку, хотя, пусть и с некоторым усилием, ей иногда удавалось перевести взгляд на что-то другое.

– Разумеется, нет, мэм, – сказала мисс Мортон. – Но она родилась в Индии, и ее позвоночник не окреп должным образом. К тому же мы с сестрами присматриваем за ней по неделе каждая, а их системы воспитания – я бы даже сказала, его отсутствия – столь радикально отличаются от моих, что, когда приходит моя очередь, я считаю большой удачей, если мне удается исправить – кхм! – то, что они умудряются натворить за предыдущие две недели. Корделия, милочка, повтори этим славным дамам урок географии, который ты выучила сегодня утром.

Бедняжка мисс Мэннисти начала излагать нам кучу фактов о некой реке в Йоркшире, о которой мы никогда не слыхали, хотя, вероятно, должны были бы, а затем, еще больше, о городах, мимо которых та протекает, и чем они славятся, но все, что я запомнила (вернее, смогла понять в тот момент), – что Помфрет знаменит своими пастилками, хотя знала это и раньше. Однако Этелинда ловила ртом воздух, пока продолжался рассказ, чуть ли не задыхаясь от изумления, а когда малышка умолкла, выпалила:

– Дорогуша, это поразительно!

– Ничего подобного! – возразила Мисс Мортон с несколько недовольным видом. – Хорошие девочки могут выучить все, что захотят, даже французские глаголы. Да, Корделия, могут! А быть хорошей девочкой лучше, чем красивой. Мы не придаем значение внешности. Можешь спуститься, дитя, и пойти в сад. И не забудь надеть шляпку, иначе вся покроешься веснушками.

Мы тоже встали, чтобы попрощаться, и вышли из комнаты вслед за девочкой. Этелинда пошарила в кармане.

– Вот тебе шестипенсовик, дорогая. Нет, уверена, ты можешь принять его от такой старушки, как я, которой рассказала о географии больше, чем я могла бы найти в Библии!

Этелинда всегда утверждала, что длинные главы в Библии, состоящие из одних лишь имен, и есть география, и хотя мне было известно, что это не так, я не могла припомнить правильное название и оставила ее в покое: одно сложное слово ничуть не хуже другого. Маленькая мисс, казалось, не была уверена, можно ли ей взять монетку, но, полагаю, у нас были добрые старческие лица, так что улыбка наконец появилась в ее глазах (не на губах – для этого она слишком много прожила с серьезными и тихими людьми), и, задумчиво разглядывая нас, она ответила:

– Спасибо! Вы разве не заглянете к тете Аннабелле?

Мы сказали, что хотели бы засвидетельствовать свое почтение обеим ее тетям, если это уместно, и, возможно, она покажет нам дорогу. Но у самой двери девочка остановилась и печально промолвила:

– Мне сюда нельзя: на этой неделе я не должна общаться с тетей Аннабеллой, – а потом медленно и тяжело побрела к выходу в сад.

– Этого ребенка совсем запугали, – сказала я Этелинде.

– Зато она неплохо разбирается в географии… – Сестра умолкла, поскольку на наш стук отворилась дверь.

Некогда прекрасная мисс Аннабелла Мортон пригласила нас войти. На ней было белое платье и бархатная шляпка с загнутыми полями и черными перьями, короткими и обвислыми. Я не утверждаю, что она накрасилась, но на щеках у нее был очень красивый румянец – заметный, но не слишком. Поначалу она показалась мне настолько непохожей на всех, кого я когда-либо встречала, что я удивилась, чем она могла привлечь ребенка (а девочка явно ее любила). Однако стоило мисс Аннабелле заговорить, и я попала под ее чары. Голос у нее был очень нежным, меланхоличным и вполне соответствовал речам: о прелестях природы, слезах, горе и тому подобном, что напомнило мне о поэзии. Очень приятно послушать, хотя я никогда не понимала ее так хорошо, как простую уютную прозу. Все же трудно сказать, чем мне понравилась мисс Аннабелла. Думаю, мне стало ее жаль, а может, она сама внушила мне мысль, что заслуживает жалости. Комната выглядела очень мило: маленький клавесин в углу, чтобы скоротать досуг, и удобный диван для отдыха. Постепенно мы вывели ее на беседу о маленькой племяннице – у этой леди тоже имелась своя система. Она сказала, что надеется развить в девочке чувствительность и воспитать вкус. Оставаясь с ней, малышка читала художественную литературу и усваивала все, что мисс Аннабелла могла преподать в области изящных искусств. Тогда мы не поняли, что она имеет в виду, но позже, расспрашивая маленькую мисс и опираясь на собственные наблюдения, выяснили, что девочка читала тете вслух, пока та лежала на диване. «Святой Себастьян, или Молодой защитник» – вот чем они как раз занимались. И поскольку книга была в пяти томах, а героиня так плохо знала английский, что текст приходилось перечитывать дважды, чтобы хоть что-то понять, ее хватило надолго. Еще девочка училась играть на клавесине – совсем немного, я слышала в ее исполнении лишь пару мелодий: «Боже, храни короля» и другую. Похоже, одна тетя вечно отчитывала бедняжку, другая – пугала резкими манерами и бесконечными капризами. И она вполне могла любить нежную, задумчивую (так себя назвала сама мисс Аннабелла, поэтому я не ошибаюсь) тетушку с тихим голосом, бесконечными романами и сладкими ароматами, витавшими в сонной комнате.

Когда мы расстались с мисс Аннабеллой, некому было уговорить нас заглянуть к мисс Дороти, и в тот первый день мы так и не увидели младшую мисс Мортон. У каждой из нас скопилось немало ребусов, которые мы надеялись расшифровать с помощью нашего переводчика, миссис Тернер.

– Кто такая маленькая мисс Мэннисти? – спросили мы в один голос, повстречав нашу подругу из поместья. И узнали, что была и четвертая – младшая мисс Мортон, не отличавшаяся ни красотой, ни умом – ничем, так что мисс Софрония, старшая сестра, позволила ей выйти замуж за мистера Мэннисти и с тех пор всегда звала ее «моя бедная сестра Джейн». Они с мужем уехали в Индию, где и умерли, и генерал поставил сестрам условие: они должны позаботиться о ребенке. А так-то леди не жаловали детей, ну за исключением мисс Аннабеллы.

– Мисс Аннабелла любит детей, – заметила я, – поэтому они отвечают ей взаимностью.

– Не могу сказать, про детей как таковых – у нас в доме нет других, кроме мисс Корделии, но ее она очень любит.

– Бедная маленькая мисс! – сказала Этелинда. – Неужели ей даже не удается поиграть с другими девочками?

Уверена, что по этой причине Этелинда с тех пор считала малышку больной, а познания в географии – одним из симптомов хвори, поскольку часто говорила: «Жаль, что она так хорошо знает географию! Очевидно, это не вполне нормально».

Не знаю, была ли Этелинда права насчет наук, но бедняжка тосковала без друзей. Всего через несколько дней после нашего визита – однако достаточно, чтобы началась неделя мисс Аннабеллы, – я увидела мисс Корделию в углу церковной лужайки. С неловким смирением она играла с неотесанными деревенскими девочками, которые были настолько же искусными в игре, насколько она – неумелой и неповоротливой. Чуть помедлив, я наконец окликнула ее.

– Как поживаешь, дорогуша? Как ты оказалась здесь, так далеко от дома?

Она покраснела, затем подняла на меня большие серьезные глаза.

– Тетя Аннабелла отправила меня в лес немного подумать, и… и… там было так скучно, и я услышала, как эти девочки играют и смеются, а у меня с собой был шестипенсовик, и… В этом ведь нет ничего дурного, правда, мэм? Я сказала одной из них, что отдам ей монету, если она попросит остальных позволить мне с ними поиграть.

– Но, дорогая, эти дети – по крайней мере, некоторые – такие грубые и не подходят в качестве подруг Мортонам.

– Но я же Мэннисти, сударыня! – воскликнула она так настойчиво, что, не знай я, какие непослушные и скверные девчонки были в той компании, уступила бы ее желанию найти себе подруг среди сверстниц.

Я и так разозлилась на них за то, что они отобрали у нее шестипенсовик, но когда мисс Корделия указала мне на ту, с кем договаривалась, и увидела, что я собираюсь вернуть ее деньги, то вцепилась в меня и воскликнула:

– Ох! Не надо, мэм, прошу! Я сама ей его дала!

И я отвернулась: девочка была права, – хотя я так и не рассказала Этелинде, что стало с ее шестипенсовиком. Я забрала мисс Корделию к себе, чтобы переодеться в приличествующее случаю платье и отвести ее обратно в особняк. По пути, чтобы смягчить детское разочарование, я заговорила о моей милой мисс Филлис и ее яркой прекрасной юности. С момента ее смерти я не называла ее имени никому, кроме Этелинды, да и то только по воскресеньям и во время молитвы. И я не смогла бы обсуждать ее со взрослым человеком, но с мисс Корделией это почему-то казалось совершенно естественным. Конечно, я рассказывала не о последних днях, а о ее пони, маленьких черных спаниелях и всех живых существах, которые радовались ее присутствию, когда я только с ней познакомилась. И девочка не могла угомониться, пока я не отправилась с ней в сад поместья и не показала, где находился сад мисс Филлис. Мы были погружены в беседу, и она склонилась, чтобы очистить участок от сорняков, когда раздался резкий голос:

– Корделия! Корделия! Ты пачкаешь платье, стоя на коленях на мокрой траве! Сейчас не моя неделя, но я все расскажу тете Аннабелле!

И окно резко захлопнулось. Это была мисс Дороти. Я чувствовала себя почти такой же виноватой, как бедная маленькая мисс Корделия, ведь миссис Тернер рассказывала, что мы сильно оскорбили мисс Дороти, когда не зашли к ней в комнату в тот день, хоть и нанесли визит вежливости ее сестрам, и у меня возникло чувство, что находиться рядом с мисс Корделией почти такой же грех, как встать на колени на мокрой траве, поэтому я решила взять быка за рога.

– Отведешь меня к своей тете Дороти, дорогуша?

У девочки не было ни малейшего желания заходить в комнату – такого, какое она, очевидно, испытывала у порога мисс Аннабеллы, – напротив: она указала мне на дверь с безопасного расстояния и затем удалилась размеренным шагом, которому ее научили в этом доме, где такие вещи, как бег, перескакивание ступенек при подъеме по лестнице или спрыгивание с трех вниз, считались недостойными и вульгарными. Комната мисс Дороти производила наименее благоприятное впечатление из всех. Почему-то пейзаж за окном открывался северо-восточный, хотя оно выходило прямо на юг, сама же мисс Дороти больше, чем на кого-либо еще, походила на «кузину Бетту», если вы меня понимаете, хотя, возможно, это сравнение чересчур старомодно и о чем-то говорит лишь тем, кто изучал иностранные языки. Однако, когда я была ребенком, по округе бродили бедные сумасшедшие женщины, одна-две в каждом районе. Насколько я знаю, они никому не причиняли вреда: может, просто были слабоумными от рождения, бедняжки, или утратили любимых, кто знает, – но скитались повсюду. Их хорошо знали на фермах, где они часто получали еду и кров так долго, сколько беспокойный ум позволял им оставаться на месте. Иногда жена фермера выуживала ленточку, перо или славный отрез старого шелка, чтобы потешить безобидное тщеславие бедных дурочек, и они порой ходили такими разукрашенными, что мы, прозвавшие таких женщин «кузина Бетта», вскоре стали определять так всех, кто одевался в легкомысленном, броском стиле. Ну вот, теперь вы понимаете, что я имею в виду, говоря о мисс Дороти. Платье у нее было белое, как у мисс Аннабеллы, а вместо черной бархатной шляпки, какую носила ее сестра, на ней даже дома был маленький капор из черного шелка. Казалось бы, он в меньшей степени соответствовал «кузине Бетте», чем шляпа, но погодите, я расскажу, как он был подбит снизу: полосы красного шелка, широкие у лица и узкие у полей, в точности как нарисованные на вывеске трактира солнечные лучи. Ее лицо тоже напоминало солнце: круглое, как яблоко, и, без сомнения, нарумяненное (собственно, однажды она мне сказала, что леди не считается одетой, пока не нанесет румяна). Миссис Тернер говорила, что мисс Дороти много времени проводит в размышлениях, хотя я бы вряд ли назвала ее женщиной мыслящей, и лучистая подкладка была тому доказательством. Она уложила волосы так, что они полностью закрывали ее лоб; не скрою, стоя перед ней в дверях, я решила, что предпочла бы оказаться дома. Она сделала вид, что не понимает, кто я, и заставила меня представиться, хотя потом выяснилось, что она все прекрасно знает и надеется, что я уже оправилась от своей давешней усталости.

– Какой усталости? – не дрогнув, спросила я.

Ну как же! Она поняла, что я очень устала после визита к ее сестрам; иначе, конечно, я бы не сочла за труд заглянуть и к ней. Она столько раз намекнула мне на это, что я бы предпочла получить от нее пощечину и покончить с этим, однако мне хотелось, чтобы она не бранила мисс Корделию за то, что девочка встала на колени и испачкала платье. Я, как могла, постаралась сгладить ситуацию, но не уверена, что это принесло какую-то пользу. Миссис Тернер упоминала, как она подозрительна и ревнива ко всем – в особенности к мисс Аннабелле, которую в молодости ставили выше ее из-за красоты, но с тех пор, как красота померкла, сестры не переставали пилить бедняжку, особенно мисс Дороти. Если бы не любовь маленькой мисс Корделии, мисс Аннабелла, возможно, пожелала бы умереть – она часто высказывала сожаление, что не переболела в детстве оспой. Мисс Мортон держалась с ней чопорно и холодно, словно та не выполнила свой долг перед семьей и была наказана за плохое поведение. Мисс Дороти постоянно придиралась к ней, особенно упирая на ее старшинство – всего-то на два года! К тому же мисс Аннабелла все еще была так хороша собой и нежна, что я бы и не вспоминала о ее возрасте, если бы не мисс Дороти.

Правила, установленные для мисс Корделии: она должна есть стоя – это во-первых, во-вторых, выпивать две чашки холодной воды перед пудингом, отчего девочка просто возненавидела холодную воду. Кроме того, было множество слов, которые ей нельзя употреблять, причем у каждой тети имелся свой набор того, что по той или иной причине считалось неизящным или неприличным. Мисс Дороти не позволяла ей говорить «красный» – только «розовый», «малиновый» или «алый». Одно время Мисс Корделия приходила к нам и так часто говорила, что у нее «болит в груди», что мы с Этелиндой начали беспокоиться и расспрашивать миссис Тернер, не от чахотки ли умерла ее мать, и я дала ей не одну банку смородинового желе, но боли в груди только усиливались. Ибо – вы не поверите – мисс Мортон не велела ей говорить, что у нее болит живот, потому что это неприлично. Я-то слышала, как об этом недомогании отзываются и похуже, еще в юности, да и Этелинда тоже. Мы сидели и рассуждали: как так выходит, что одни виды боли благопристойны, а другие – нет. Я сказала, мол, старинные семьи, такие как Мортоны, обычно считают признаком хорошей крови жалобы на как можно более высокую часть тела: «мигрень» и «воспаление мозга» звучат благороднее и, возможно, больше свойственны аристократии. Я думала, что права, но тут Этелинда ввернула, что часто слышала о лорде Тоффи, который был хромым и страдал подагрой, и это выбило меня из колеи. Уж чего я не люблю, так это когда мне начинают перечить, пока я пытаюсь прийти к определенному выводу. Как прикажете рассуждать, если меня отвлекают чужие доводы?

Но хоть я и упоминаю обо всех этих странностях хозяек Мортон-холла, в целом они были хорошими женщинами: даже мисс Дороти временами проявляла доброту и искренне любила маленькую племянницу, даром что вечно пыталась подловить ее на чем-то плохом. Мисс Мортон я уважала, но никогда не любила. Иногда они приглашали нас на чаепитие; мы надевали лучшие платья и с ключами от дома в кармане медленно шли по деревне, желая, чтобы те, кто знавал нас в былые годы, увидали бы, как мы отправляемся пить чай с семьей в поместье (заметьте: не у экономки, а именно с семьей). Однако с тех пор, как в Мортоне появились ткацкие фабрики, все стали слишком занятыми и не обращали на нас внимания, и мы были вынуждены довольствоваться напоминанием друг другу о том, как в молодости и поверить не могли, что сможем дожить до этого дня. После чая мисс Мортон просила нас рассказать о настоящей старой семье, с которой они не были знакомы. Не сомневайтесь: мы с Этелиндой говорили об их пышности, важности и величественных манерах, но всегда помалкивали о том, что для нас было подобно воспоминанию о печальном, ужасном сне, – поэтому они представляли себе сквайра в карете, запряженной четверкой, в должности шерифа графства, и мадам, возлежащую в утренней комнате в бархатном халате из генуэзской шерсти с рисунком «павлиний глаз» (сквайр привез этот бархат из Италии, когда был в большом турне), и мисс Филлис, танцующую с принцем на балу в доме знатного лорда. Дамы никогда не уставали слушать рассказы о великолепии, царившем здесь, пока они с матерью голодали в гордой нищете в Нортумберленде. А что до мисс Корделии, то она сидела на табурете у ног тети Аннабеллы, держала ее за руку и тихонько слушала нас с открытым ртом.

Однажды девочка пришла к нам в слезах. Старая песня: тетя Дороти так жестока с тетей Аннабеллой! Девочка сказала, что убежит в Индию и все расскажет дяде-генералу. Она была в таком припадке гнева, горя и отчаяния, что меня вдруг осенило. Я решила, что смогу преподать ей урок о глубокой скорби, которая всех нас ждет в некий момент, и о том, как ее следует переносить, так что я рассказала малышке о любви и терпении мисс Филлис к своему расточительному красивому племяннику. Начав с малого, я в конце концов поведала ей все, и большие глаза девочки медленно наполнялись слезами, они переливались через край и катились по щекам, пока я говорила. Мне не требовалось брать с нее обещание никому не рассказывать об услышанном. Она сказала: «Я не смогу! Даже тете Аннабелле». И до сих пор она никогда не произносила забытого имени, даже при мне, но постаралась стать более терпимой и безропотно услужливой в том странном доме, в который забросила ее судьба.

Мало-помалу, вдобавок к своей чопорности, мисс Мортон побледнела, поседела и состарилась. Миссис Тернер шепнула нам, что, какой бы суровый и бесстрастный вид на себя ни напускала, на самом деле она смертельно больна и тайно ездила к именитому доктору в Драмбл, а тот велел ей привести в порядок дела. Даже ее сестры оставались в неведении, однако миссис Тернер это не давало покоя и она рассказала нам. Еще долгое время мисс Мортон продолжала прививать мисс Корделии дисциплину во время своей недели и ходила по деревне четким солдатским шагом, порицая жителей за слишком большие семьи, за то, что они жгут так много угля и едят так много масла. Однажды утром мисс Софрония послала миссис Тернер за сестрами, а потом достала старый медальон, сделанный из волос четырех мисс Мортон, когда они все были детьми, продела в ушко коричневую ленточку и повязала вокруг шеи Корделии. После чего поцеловала ее, сказала, чтобы она была хорошей девочкой и излечилась от сутулости, что должна бояться Бога и чтить короля, и что сегодня может пойти погулять. Пока девочка смотрела на тетю, удивленная необычной нежностью ее голоса, лицо женщины исказила ужасная судорога, и Корделия в испуге побежала за миссис Тернер. Но когда та пришла вместе с остальными, мисс Мортон снова была сама собой. Она попрощалась с сестрами наедине у себя в комнате, поэтому неизвестно, что им сказала или как сообщила тем, кто считал ее здоровой, что ощутила признаки близкой смерти, предсказанной доктором. В одном сестры были единодушны: и больше мисс Дороти не соглашалась почти ни с чем, – что умирающая завещала свою гостиную, на две ступеньки выше остальных, мисс Аннабелле как следующей по старшинству. Со слезами вышли они от сестры и направились в комнату мисс Аннабеллы, где сидели рука об руку (думаю, впервые с самого детства), прислушиваясь к звону маленького колокольчика, который оставили рядом с ней на тот случай, если в муках ей понадобится помощь миссис Тернер. Но колокольчик так и не зазвонил. Полдень сменился сумерками. Мисс Корделия тихонько вернулась из сада, где уже расползались длинные черно-зеленые тени, а ночной ветер жутко выл среди деревьев, и подсела к кухонному очагу. Наконец миссис Тернер постучала в дверь мисс Мортон, вошла, не услышав ответа, и обнаружила ее в кресле, холодной и мертвой.

Мы, вероятно, рассказывали им о похоронах старого сквайра – я имею в виду еще отца мисс Филлис. Его провожала целая вереница арендаторов длиной в полмили. Мисс Дороти послала за мной, чтобы я сообщила ей, кто из арендаторов ее брата мог бы сопровождать гроб мисс Мортон. Однако, учитывая, что люди работали на фабриках, а семья давно лишилась своих земель, мы смогли собрать лишь двадцать человек, мужчин и женщин, причем пара-тройка оказались настолько подлыми, что попросили выплатить им компенсацию за потерянное время.

Бедняжка мисс Аннабелла не хотела переезжать в спальню на две ступеньки выше, но и у себя оставаться не смела: мисс Дороти была очень зла из-за того, что не она ее унаследовала, постоянно твердила мисс Аннабелле: мол, та должна туда перебраться – таково предсмертное желание мисс Софронии, и пусть не удивляется, что мисс Софрония начнет преследовать мисс Аннабеллу, если та не покинет свою теплую комнату, полную сладких ароматов, ради мрачных северо-восточных покоев. Мы высказали миссис Тернер свои опасения, что мисс Дороти будет помыкать мисс Аннабеллой самым прискорбным образом, а она лишь покачала головой, что для такой болтливой женщины значило очень многое. Как раз когда мисс Корделия начала впадать в уныние, домой вернулся генерал, и никто не знал о его приезде. «Внезапно» – вот правильное слово. Он отправил мисс Корделию в школу, однако прежде она успела нам сообщить, что горячо любит своего дядю, несмотря на его резкие манеры. Он свозил сестер на курорт в Челтнем – и поразительно, как они помолодели после возвращения! Он вечно был то здесь, то там – везде, к тому же вел себя с нами очень любезно, оставляя у нас ключ от поместья всякий раз, когда они куда-то уезжали. Мисс Дороти боялась его – и к лучшему, поскольку страх держал ее в узде, и мне было действительно жаль, когда она умерла. Что касается мисс Аннабеллы, то она терзалась из-за сестры, пока не подорвала свое здоровье, и мисс Корделии пришлось оставить школу, чтобы составить ей компанию. Мисс Корделия выросла некрасивой: слишком грустной и серьезной, – но обладала приятными манерами, к тому же в будущем ей предстояло унаследовать дядино состояние, так что я предполагала, что долго она не засидится. Правда, генерал сказал, что ее муж должен взять фамилию Мортон. И наша юная леди умудрилась влюбиться в одного из крупных владельцев фабрик в Драмбле – как будто поблизости уже не осталось ни лордов, ни обычных парней! Миссис Тернер умерла, и некому было рассказать нам об этом, однако я видела, как мисс Корделия худела и бледнела всякий раз, как семья возвращалась в Мортон-холл, и мне хотелось сказать ей, чтобы она собралась с силами и бросила этого прядильщика. Однажды, меньше чем за полгода до смерти генерала, она пришла к нам и, покраснев, как роза, сообщила, что дядя дал согласие, и хотя «он» отказался взять фамилию Мортон и был готов принять ее без единого гроша и дядиного дозволения, все наконец-то уладилось, и они планируют немедленно пожениться. А еще с ними поселится тетя Аннабелла, которая устала постоянно скитаться с генералом.

– Мои милые друзья! – сказала наша юная леди. – Он должен вам понравиться. Так и будет, я уверена: он такой красивый, храбрый и добрый! Знаете, он говорит, что один из его предков жил в Мортон-холле во времена Республики.

– А у него есть предки? – переспросила Этелинда. – Это по крайней мере говорит в его пользу. Не знала, что у хлопкопрядильщиков бывают предки.

– Как его зовут? – спросила я.

– Мистер Мармадьюк Карр, – ответила она, произнося каждое «р» со старинным нортумберлендским акцентом, смягченным прелестной горделивостью и стремлением отчетливо выговорить каждый звук любимого имени.

– Карр, – повторила я, – Карр и Мортон! Да будет так! Это было предсказано в стародавние времена!

Но она, слишком поглощенная мыслями о своем тайном счастье, не обратила внимания на мои неуместные слова.

Ее муж был и остается хорошим человеком и настоящим джентльменом. Они никогда не жили в Мортон-холле. Как раз когда я писала эти строки, пришла Этелинда с двумя новостями. И не говорите мне, что я суеверна! В Мортоне нет никого, кто знал бы историю сэра Джона Мортона и Алисы Карр, и тем не менее, первой частью особняка, которую снес строитель из Драмбла, оказалась старая каменная столовая, где роскошный обед для проповедников превратился в прах – плоть от плоти, крошка от крошки! И улица, которую собираются проложить прямо через комнаты, по которым леди Алису протащили в невыносимом отчаянии из-за непримиримой ненависти ее супруга, будет называться Карр-стрит.

А у мисс Корделии родился ребеночек, маленькая девочка, и она приписала карандашом две строчки в конце записки, присланной ее мужем, сообщая, что собирается назвать ее Филлис.

Филлис Карр! Я рада, что он не взял фамилию Мортон. Я предпочитаю, чтобы имя Филлис Мортон оставалось в моей памяти безмолвным и невысказанным.

Полжизни назад в одной из долин Уэстморленда жила одинокая женщина по имени Сьюзен Диксон, хозяйка небольшого фермерского дома и примерно тридцати-сорока акров земли. Вдобавок к тому она владела наследственным правом на овечье пастбище вплоть до диких холмов, нависавших над озером Бли-Тарн, и в местном понимании считалась довольно зажиточной. Ее дом не сразу углядишь с оксен-феллской дороги, что между Скелвитом и Конистоном. Добраться до него можно по тракту, проложенному в болотистой почве повозками, которые время от времени приезжают сюда за торфом из Оксен-Фелла. У обочины с журчанием, бежит ручеек – славный попутчик, скрашивавший одиночество на всегда пустынной дороге. И вот она, ферма, в нескольких милях от Конистона: серый каменный дом и хозяйственные постройки по углам зеленой, поросшей бурьяном поляны, над которой ярким летним днем простирает свою мрачную тень могучий печальный тис – словно ангел смерти в самом средоточии тепла и света. Позади дома двор спускается к темному пруду, который наполняется свежей водой из каменной цистерны, куда непрерывной и мелодичной струйкой стекает тот самый ручей. Из цистерны пьет скот. Домочадцы приходят к ручью наполнить кувшины питьевой водой – процесс неторопливый, но не лишенный прелести. Водонос берет с собой узкий лист папоротника и, вставив его в расщелину серой скалы, направляет сверкающий поток через прохладный зеленый желоб.

Нынче дом совсем не такой, каким был при жизни Сьюзен Диксон. Тогда каждый ромбик стекла в оконной раме сверкал чистотой. С пола можно было есть, а в оловянных тарелках и полировке большого дубового шкафа (иначе сказать – буфета) в парадной кухне – увидеть свое отражение. Мало кому из посторонних удавалось зайти дальше этой комнаты. Время от времени случайные путники, привлеченные живописной уединенностью местечка и необыкновенной чистотой дома, заходили на ферму и предлагали достаточно (по их мнению) денег, чтобы хозяйка пустила их в качестве постояльцев. Никаких хлопот, уверяли приезжие: они будут целыми днями бродить по округе или рисовать пейзажи, их вполне устроит та пища, которую она готовит для себя, либо они могут раздобыть все необходимое в гостинице «Уотерхед» в Конистоне. Но ни щедрыми суммами, ни любезными речами не удавалось смягчить каменное выражение лица или изменить бесцветный тон равнодушного отказа. Никакие уговоры не могли заставить хозяйку показать другие комнаты дома, кроме первой, и даже уставшие странники не получали приглашения сесть и отдохнуть, а если кто посмелее да понахальнее делал это без спросу, Сьюзен стояла над ним в ледяном молчании, будто оглохла, или отвечала краткими односложными фразами, пока незваный гость не уходил. Те, кто вел с ней дела по продаже скота или продуктов с фермы, говаривали, что эта женщина своего не упустит и с ней особо не поторгуешься. Она трудилась без устали, не жалея себя ни в поле, ни на рынке, пытаясь извлечь побольше выгоды из своего урожая. В поле она подгоняла сенокосцев быстрыми уверенными взмахами граблей, двигаясь плавно и бесшумно. На рынок приходила одной из первых, осматривала и оценивала овес на прилавках, а затем с мрачным удовлетворением возвращалась к своему более чистому зерну.

Те, кто служил ей верно и долго, были скорее ее соратниками, чем слугами. И Сьюзен обращалась с ними по справедливости. Даже если она бывала странной и молчаливой, они понимали ее и не сомневались, что на нее можно положиться. Некоторые знали Сьюзен с детства, и в глубине их сердец жила невысказанная, почти неосознанная жалость к ней, ибо они помнили ее историю, хотя никогда о ней не говорили.

А ведь когда-то эта высокая худая женщина с угловатой фигурой и жесткими чертами лица – не улыбнется, лишнего слова не обронит – была красивой девушкой, жизнерадостной и румяной, и домашний очаг в «Тисовом уголке» сиял столь же ярко, как и она, согретая любовью родных, юной надеждой и весельем. Полвека назад Уильям Диксон и его жена Маргарет были живы, а Сьюзен, их дочери, почти исполнилось восемнадцать – на десять лет больше, чем младшему ребенку, мальчику, названному в честь отца. Диксоны считались зажиточными хозяйственниками – вполне типичные для Уэстморленда и Камберленда представители своего сословия: справедливые, независимые, честные; многословием не отличались; бывали добросердечны, но не напоказ; разумные, проницательные, из тех, кто не любит перемен, новые методы и новых людей. Каждое домохозяйство обеспечивало себя самостоятельно, не проявляя особого интереса к соседям, с которыми встречались разве что во время стрижки овец да на Рождество. Они находили некое степенное удовольствие в накоплении денег, отчего к старости иногда превращались в настоящих скряг (так на севере называют скупых людей). Пустых и легких романов не читали, зато серьезные, солидные книги (вроде «Потерянного рая» и «Возвращенного», «Смерти Авеля», «Духовного Дон-Кихота» и «Путешествия Пилигрима»), купленные у коробейников, можно было найти почти в каждом доме. Мужчины время от времени «срывались»: уходили в загул на несколько дней, – и встревоженным женам, которые не решались бросить мужей на произвол судьбы на диких крутых дорогах, приходилось их разыскивать. Они преодолевали милю за милей с фонарем в руках посреди ночи, чтобы встретить и сопроводить домой изрядно набравшихся супругов. Те же на следующее утро страдали от жуткой головной боли, а еще через день вновь становились серьезными, трезвыми и добродетельными, будто в мире не существовало ни солода, ни спирта. Жены в свою очередь нечасто пеняли им на проступки и, стоило утихнуть тревоге, воспринимали подобные выходки как нечто само собой разумеющееся. Таковы были – и остаются – признаки класса, ныне исчезающего с лица земли, как это уже случилось с их предшественниками, йоменами.

Уильям Диксон относился к разряду именно таких фермеров – проницательный, умный хозяйственник, человек своего времени и поколения, чьи способности проявились главным образом в разведении и выращивании овец и скота, нежели в обработке земли. Благодаря этому более зажиточные фермеры из дальних мест, Кендала или Борроудейла, на год-другой отправляли сыновей к нему в работники, чтобы те переняли его методы, прежде чем обзавестись собственной землей. Когда Сьюзен, его дочери, исполнилось лет семнадцать, в «Тисовом уголке» служил некто Майкл Херст. Он работал с хозяином, жил в семье, и везде (кроме разве что поля) с ним обращались как с ровней. Его отец был состоятельным фермером из Уитберна, что за Грасмиром; через Майкла семьи перезнакомились, и Диксоны ездили на стрижку овец в «Высокий ручей», а Херсты спускались по Ред-Бэнку и Лохриг-Тарну, минуя Оксен-Фелл, чтобы провести Рождество в «Тисовом уголке». Отцы вместе прогуливались по полям, осматривая скот и овец, и с видом знатоков разглядывали принадлежащих друг другу лошадей. Матери оценивали маслобойню и домашнее хозяйство: каждая открыто восхищалась укладом другой, но втайне ставила собственный выше. И отцы, и матери время от времени поглядывали на Майкла и Сьюзен, чьи помыслы были далеки от фермы и маслобойни и чья невысказанная привязанность казалась настолько естественной, что родители невольно радовались, хотя с присущей им сдержанностью не обсуждали этот вопрос ни с кем, даже с собственными супругами.

Сьюзен отличалась силой духа, независимостью и крепким здоровьем, была умелой помощницей матери и отважным товарищем отцу; в нее (как говаривал сам мистер Диксон) Господь вложил больше мужественности, чем в ее хрупкого братишку. Мальчик был любимцем матери, хотя к Сьюзен она тоже питала большую нежность. Майкл и Сьюзен не проявляли друг к другу особых чувств – вряд ли даже обменялись хотя бы простыми словами любви.

Однажды зимой у Маргарет Диксон развилось воспаление, вызванное запущенной простудой. Всегда сильная и трудолюбивая, она была слишком занята, чтобы обратить внимание на первые симптомы болезни. Все пройдет, сказала она женщине, помогавшей на кухне, а если вдруг ей не станет легче, когда они покончат с ветчиной и беконом, она выпьет травяного чая и немного полежит. Но Смерть не могла ждать, пока дожарятся ветчина и бекон: она стремительно надвигалась, выпуская стрелы жестокой агонии. Сьюзен никогда не видела болезни – и не осознавала, как сильно любит мать, – до той поры, когда почувствовала ужасную инстинктивную уверенность, что теряет ее. Разум полнился воспоминаниями о том, сколько раз она пренебрегала просьбами матери; в сердце звучали отголоски беспечных и резких ответов, брошенных в гневе. Чего бы она сейчас ни отдала, чтобы получить возможность помогать и слушаться, проявить терпение и любовь к милой матушке, которая задыхалась в муках! Несмотря ни на что Сьюзен была хорошей девушкой и ласковой дочерью.

Острая боль утихла, сменившись блаженным облегчением, но мать все равно продолжала угасать. Даже в этом состоянии томительного покоя она медленно умирала. Маргарет жестом подозвала Сьюзен к постели, поскольку могла говорить только шепотом, и, пока мужа не было в комнате, обратилась к жаждущему, горящему взгляду дочери не столько прерывистым слабым голосом, сколько одним движением губ.

– Сьюзен, девочка, не терзайся. На все воля Божья, и у тебя будет много дел. Отцу помогай как сможешь: когда соберется в Алверстон, постарайся перехватить его до Старой каменоломни. Нетрезвому там пройти нелегко. Что же до малыша Уилла… – Тут лицо бедной женщины исказилось, а пальцы нервно задвигались поверх одеяла. – Ему больше всех будет меня не хватать. Отец все досадует на него: мол и не сметлив, и не силен, – но уж какой есть, мой бедный крошка. Твой отец считает его капризным, потому что он не всегда способен переварить овсяную лепешку и кашу. В старом черном чайнике на верхней полке в шкафу три с лишним фунта. Доченька, ты уж припасай для Уилла кусочек хлеба, коли он не позавтракает. Я-то… может, и потакала ему, но теперь некому будет его баловать.

Она тихо, бессильно заплакала и прикрыла лицо, чтобы Сьюзен не видела. Это милое лицо! Эти драгоценные мгновения, когда глаза еще смотрят с любовью и пониманием! Сьюзен склонилась к матери.

– Мама, я позабочусь об Уилле. Слышишь? Он не будет нуждаться ни в чем из того, что я смогу ему дать или раздобыть для него, и уж точно не в добрых словах, какие ты всегда находила для нас обоих. Господь да благословит тебя, матушка!

– Обещай мне это, Сьюзен, ладно? Я умру спокойно, если ты о нем позаботишься. Он совсем не такой, как другие. Порой раздражает отца, хотя, я думаю, отец сделается с ним поласковее, когда меня не станет… И, Сьюзен, вот еще что. Я об этом помалкивала, чтобы малыша не сочли ябедой, и только утешала его. Он иногда досаждает Майклу, и тот его уже поколачивал. Я не хотела поднимать шум – но он такой слабенький! Одно твое слово, Сьюзен, – и Майкл его не обидит.

Бледное лицо Сьюзен мгновенно залилось румянцем: впервые кто-то открыто признал ее влияние на Майкла, – и сквозь торжественную печаль этой минуты пробился луч радости. Мать изнурила себя долгим разговором и впала в тяжкое бессилие. Ее речь утратила связность, но, когда муж и дети собрались у ее постели, взяла ручку малыша Уилла, вложила в руку Сьюзен и посмотрела на дочь умоляющим взглядом. Сьюзен обняла мальчика, прижалась головой к его маленькой кудрявой макушке и поклялась про себя, что заменит ему мать.

С этого момента она стала для брата всем. Сьюзен оказалась для него более живой и веселой спутницей, чем мать, благодаря кипучей энергии, а может, самобытному нраву, который часто побуждал ее действовать нетривиальным образом. Она оставалась нежна с малышом Уиллом, будучи резкой и порывистой с остальными – особенно с Майклом, – ибо интуитивно чувствовала, что, лишившись защиты матери, должна сохранять собственное достоинство и не позволять возлюбленному видеть, как сильно он завладел ее сердцем. Майкл называл ее безжалостной и жестокой, уходил, а она тихо улыбалась про себя, когда он поворачивался спиной: удивительно, что он совсем не догадывается, как сильно его любят. В отличие от Сьюзен, которая обладала всего-навсего миловидной внешностью, Майкл был поразительно красив – им восхищались все девушки на много миль вокруг – и, как настоящий деревенский щеголь, знал себе цену, кичился своей внешностью. Он был вторым сыном в семье – старшему, конечно, отойдет ферма «Высокий ручей», – но для Майкла в Кендал-банке скопилась вполне приличная сумма. Когда сбор урожая подошел к концу, Майкл отправился учиться танцам в часовню Лэнгдейл и по вечерам, если бывал в настроении, отплясывал на каменном полу кухни в «Тисовом уголке», к тайному восхищению Сьюзен. Сама она танцевать не умела и вечно насмехалась над ним, следуя правилу, которое для себя установила: держать дистанцию, пока он живет с ней под одной крышей. Как-то вечером, обиженный одним из ее дерзких замечаний, Майкл сидел в углу у камина и, положив руки на колени и склонив голову, лениво глядел на дрова, наслаждаясь отдыхом после тяжкого трудового дня. Сьюзен умостилась на длинном низком подоконнике среди горшков с геранью, пытаясь поймать последние косые лучи осеннего солнца, и заканчивала подшивать воротник рубашки для Уилла. Мальчик вытянулся на каменных плитах по другую сторону очага, время от времени тыкая горящие дрова длинной ореховой палкой и высекая их них сверкающие искры.

– И что тебе за польза от того, что ты умеешь танцевать рил на троих? – спросила Сьюзен, с неодобрением взглянув на Майкла, который как раз расхваливал свое мастерство. – Помогает ли это пахать, жать или хотя бы лазить по скалам за вороньими гнездами? Будь я мужчиной, мне было бы стыдно признаваться в такой изнеженности.

– На месте мужчины ты бы с радостью делала все, чтобы заслужить восхищение хорошеньких девушек.

– А, так дело в красивых девушках? Ох, Майкл, будь я мужчиной, я бы вела себя по-другому!

– И как же? – спросил он после паузы, тщетно ожидая, что она продолжит свою мысль. Ответа не последовало. – Нет, лучше бы тебе не становиться мужчиной, Сьюзи: ты была бы слишком суровой и упрямой.

– Значит, по-твоему, я суровая и упрямая? – спросила она с деланым безразличием, но не без нотки раздражения. Чуткое ухо Майкла уловило перемену.

– Нет, Сьюзи! Иногда ты бываешь своенравной, и это неплохо. Не люблю бесхарактерных особ. В танцевальный класс ходит одна девчонка – очень красивая, но ни рыба ни мясо. Ее глаза никогда не мечут молнии, как твои, когда ты расстроена: так и сверкают по всей кухне, словно у кошки в темноте. Будь ты мужчиной, от таких взглядов мне сделалось бы не по себе, а так они мне даже нравятся, поскольку…

– Поскольку – что? – спросила она, вскидывая глаза, и заметила, что Майкл подкрался совсем близко.

– Поскольку в моих силах все исправить! – воскликнул он, внезапно целуя ее.

– Ты так думаешь? – вскричала Сьюзен, вырываясь из его хватки и задыхаясь от ярости. – Вот тебе, чтоб не переоценивал свои силы!

И она довольно чувствительно стукнула его по уху. Молодой человек вернулся на свое место, растерянный и сердитый. Сьюзен уже ничего не разглядела бы, даже если бы у нее не пылало лицо и не темнело в глазах; она снова уселась в ту же позу, сгорбившись над рубашкой и делая вид, что продолжает шить.

– Элинор Хебтуэйт, может, и тупица, зато… Черт бы тебя побрал, парень! Ты что творишь? – вскричал Майкл, когда в него отлетел большой кусок горящего дерева, в который случайно ткнул Уилли. – Ах ты, ротозей неуклюжий, вот я тебя проучу!

И парой крепких пинков он отправил хнычущего мальчика на кухню. Когда гнев немного утих, он увидел перед собой Сьюзен. Ее лицо, освещенное снизу пламенем камина, выглядело странно и даже пугающе.

– Знаешь, Майкл, – прошипела она, – этот малыш, конечно, сирота, но он не одинок!

– Его и родной отец поколачивает, а я чем хуже? Он мне все лицо обжег! – оправдывался Майкл, прижимая ладонь к щеке, словно испытывал боль.

– Отец есть отец, кто ему запретит. Но даже если ребенок тебя обжег, то сделал это нечаянно, не нарочно. А ты пнул его за это так, что, дай Бог, если не сломал ребра!

– Да все с ним в порядке – вон как воет. Других мальчишек можно и покрепче пнуть, так они разве что пошлют тебя ко всем чертям, а этого только тронь – тут же вопит как резаная свинья, – угрюмо ответил Майкл.

Сьюзен вернулась на подоконник и минуту-другую рассеянно смотрела на плывущие облака, пока глаза ее не наполнились слезами. Затем она встала и направилась к двери, ведущей на заднюю кухню, но не успела дойти, как сзади раздался тихий голос, который тронул ее сердце:

– Сьюзен, Сьюзен!

Сердце девушки растаяло, но ей казалось предательством по отношению к братишке и покойной матери обернуться к любимому, пока слезы, коих он был причиной, еще не просохли на щеках Уилла. Поэтому Сьюзен сделала вид, что не слышит, и отправилась в темноту на звук плача, туда, где сидел Уилли, скорчившись меж старых бадей и маслобоек.

– Идем-ка со мной, малыш. – Они вышли в сад, где фруктовые деревья уже сбросили листья и, покрытые лохмотьями серого мха, производили жуткое впечатление. Свистящий ноябрьский ветер пронесся по холмам и затарахтел в трескучих ветвях, под которыми в темноте умостились брат и сестра: он у нее на коленях, а она – прижимая его голову к своему плечу.

– Не нужно играть с огнем. Дурная затея! И глазом не успеешь моргнуть, как тебе придется гораздо хуже, чем сегодня. Будь я на месте Майкла, наподдала бы тебе куда как сильнее. Он ведь тебя не зашиб? – неуверенно предположила Сьюзен.

– Еще как зашиб! Мне аж дурно стало! – И мальчик вяло опустил голову на грудь сестры.

– Ну же, малыш, успокойся! – встревоженно сказала она. – Будь мужчиной. Не так уж он тебя и приложил, я же видела. Когда у нас только появилась рыжая корова, она лягнула меня гораздо сильнее за то, что я сунулась к ней с дойкой до того, как ей связали ноги. Гляди-ка! Вот мятная конфетка, а вечером я тебе пирожок испеку; только не расстраивайся так, а то и мне горько оттого, что Майкл тебя ушиб, миленький мой!

Уилли встрепенулся и откинул с разгоряченного лица мокрые взъерошенные волосы. Они со Сьюзен поднялись и, держась за руки, медленно пошли к дому; было тихо, только изредка сдавленно всхлипывал Уилли. Сьюзен отвела его к водокачке и умыла заплаканное лицо, постаравшись стереть следы недавнего горя, затем пригладила кудряшки, нежно поцеловала мальчика и вошла с ним в дом, надеясь найти Майкла на кухне и помирить их с братом. Однако пламя уже погасло; дрова превратились в кучку серого пепла, среди которого там и сям вспыхивали искры, и даже в сгущающейся темноте Сьюзен с замиранием сердца поняла, что Майкла нигде нет. Бросив в камин еще одну головню, она зажгла свечу и молча вернулась к работе. Уилли съежился на табурете у камина, время от времени поглядывая на сестру. Сам не зная отчего, мальчик чувствовал себя грустным и подавленным при виде ее серьезного, почти сурового лица. Никто так и не пришел. Они были в доме одни. Старуха, помогавшая Сьюзен по хозяйству, отправилась на ночь к подруге. Уильям Диксон, отец семейства, присматривал за овцами на холмах. У Сьюзен не было настроения готовить ужин.

– Сьюзи, милая, ты на меня сердишься? – промолвил Уилли тоненьким нежным голоском и тихонько подошел к сестре. – Я больше никогда не буду играть с огнем и не заплачу, если Майкл меня пнет. Только не смотри так, как покойная матушка, не надо, прошу тебя! – воскликнул он, пряча лицо у нее на плече.

– Я не сержусь, Уилли, – сказала она. – Не бойся меня. Ты голоден, я сейчас приготовлю. И Майкла тоже не бойся. Он ответит за каждый волосок на твоей голове, который посмеет тронуть, – обещаю!

Когда Уильям Диксон вернулся домой, Сьюзен и Уилли сидели рядышком, держась за руки, по-видимому, вполне веселые. Отец велел им идти спать, а сам остался ждать Майкла. Спустившись на следующее утро, Сьюзен обнаружила, что Майкл часом ранее отправился с тележкой за известью. Сьюзен знала, что работа отнимет у него весь день: возможно, он вернется даже позже, чем накануне, во всяком случае, уже после того, как настанет время укладываться в постель, – и твердо решила не задерживаться в кухне ни секунды дольше. Она просидела у себя в спальне до полуночи, глядя в окно, а увидев, как Майкл поднимается по склону с тележками, даже в слабом лунном свете прекрасно разглядела походку нетрезвого человека. И хотя Сьюзен почувствовала раздражение оттого, что он решил забыться таким образом, сам факт не вызвал у нее неприязни или потрясения, каковые даже в те времена могли испытать девушки, воспитанные иначе. В ее кругу редкие попойки не считались преступлением, скорее уж признаком мужества. Тем не менее весь следующий день она держалась крайне высокомерно – как раз когда Майклу в силу обстоятельств пришлось устраниться от тяжелой работы, и он слонялся по хозяйственным постройкам и ферме в удрученном, болезненном состоянии. Уилли жалел его гораздо больше, чем Сьюзен. К вечеру они с мальчиком уже снова были друзьями, что со стороны Майкла выглядело несколько наигранно. Уилли сам сводил лошадей на водопой, затем помог старшему товарищу нарубить дров. Сьюзен мрачно сидела за работой, прислушиваясь к невнятным, но веселым голосам, доносившимся из сарая, где доили коров. Она немного злилась на младшего брата, словно он был предателем и перешел на сторону врага в той самой битве, которую она вела во имя его. Сьюзен осталась одна, ей не с кем было поговорить, а они болтали без умолку, не обращая внимания на то, радуется она или грустит.

Вскоре в кухню влетел Уилли.

– Сьюзен! Сьюзен! Идем со мной, я хочу показать тебе что-то очень красивое. За угол сарая – бегом, скорее!

Он тащил сестру за собой; та шла неохотно и все же отчасти была рада нарушить томительное однообразие дня. За углом сарая ее схватил поджидавший Майкл.

– Ох, Уилли! – воскликнула она. – Вот сорванец! Здесь нет ничего красивого – зачем ты меня сюда привел? А ну, пусти!

– Только одно слово. Нет, если хочешь – иди, – сказал Майкл, внезапно ослабив хватку.

Высвободившись, Сьюзен сделала пару шагов, что-то бормоча насчет Уилли.

– Так ты уходишь? – спросил Майкл с показной грустью. – Не хочешь услышать ни словечка из того, что у меня на душе?

– Почем мне знать, понравится ли мне то, что ты скажешь? – ответила она отступая.

– Вот и поглядим. Выслушай меня, а потом скажешь, нравятся тебе мои слова или нет!

– Говори, так уж и быть. – Девушка повернулась к нему спиной, теребя подол передника.

Майкл склонился к ее уху.

– Извини, что обидел Уилли тогда. Он меня простил. А ты?

– Ты его сильно ушиб, – ответила Сьюзен. – Хорошо, что ты раскаиваешься. Я тебя прощаю.

– Погоди! – продолжал Майкл, удерживая ее за руку. – Мне нужно еще кое-что сказать. Я хочу, чтобы ты стала моей… как это говорится, Сьюзен?

– Не знаю, – сказала она, сдерживая смех, изо всех сил стараясь вырваться – впрочем, безуспешно.

– Знаешь! Моей… ну, кем?

– Не знаю, говорю же тебе! Заткнись и пусти меня, иначе я решу, что ты пьян, как и вчера!

– А как ты узнала, что вчера я был пьян? Я вернулся домой уже за полночь. Ты что, следила? Ах, Сьюзен! Стань моей женой, и тебе никогда не придется подкарауливать набравшегося мужа. Будь я твоим мужем, пошел бы прямо домой, считая мгновения до того, как увижу твое прелестное личико! Теперь ты знаешь, кем я хочу тебя видеть. Прошу тебя стать моей женой. Согласна ли ты, моя дорогая Сьюзен?

Какое-то время она молчала. Затем, сказав только: «Спроси отца», – словно пташка, юркнула за угол амбара, упорхнула в свою комнатку и залилась слезами, прежде чем с лица Майкла сошла торжествующая улыбка.

«Спросить отца» было простой формальностью, с которой следовало покончить. Дэниел Херст и Уильям Диксон уже столковались, чем обеспечат детей, – таков был родительский подход к решению подобных вопросов. Каждый из отцов обозначил объем мирских благ, которыми готов наделить своего ребенка, а молодые, по их словам, могли не спешить: пусть доходят до всего сами, дело уж к тому движется, как видели старики с высоты своего опыта. Не нужно их торопить, ведь оба так молоды, а Майкл, хоть и ретив, чересчур беспечен, и рано еще доверять ему управление фермой. Пока что отец позаботится о нем и присмотрит за всеми фермами, которые когда-нибудь отойдут сыновьям.

Майкл догадывался, что отцы уже все обсудили, и потому не особо смущался, прося руки Сьюзен. Все прошло гладко – никаких возражений, только уйма добрых советов, без которых влюбленный, по его собственному мнению, мог бы и обойтись, – да не сильно-то он и прислушивался, зато согласился с каждым словом. Позвали Сьюзен, и та медленно спустилась по ступенькам из семейных покоев в общую часть дома. Она старалась выглядеть спокойной и сдержанной, но безуспешно. Девушка стояла рядом с любимым, опустив голову, с пылающими щеками, не смея поднять глаза или пошевелиться, пока ее отец обращался к новоиспеченному жениху с довольно официальной речью, в которой давал свое согласие и щедро делился житейской мудростью. Сьюзен пыталась внимать родительским словам, заглушаемым стуком ее сердца, но когда отец торжественно и печально заговорил о покойной жене, уже не могла сдержаться – села на скамью у комода и, закрыв лицо фартуком, дала волю слезам. О, до чего удивительно сладко было принимать его утешение: нежную ласку и множество тихих обещаний любви! Отец сидел у огня, вспоминая былые деньки; Уилли где-то гулял, но Сьюзен и Майкл не замечали ничьего присутствия или отсутствия – знали только, что они вместе, будущие муж и жена.

Через пару недель им официально сообщили о сделанных для них приготовлениях. По соседству случайно освободилась небольшая ферма, отец Майкла предложил снять ее для молодых и оплатить первый год аренды, а с Уильяма Диксона причиталось определенное количество скота. Кроме того, оба родителя обещали помочь с обстановкой дома. Сьюзен слушала спокойно и равнодушно: ее не слишком волновали все эти приготовления, которые должны были приблизить ее счастье, меньше всего она думала о сумме приданого и материальных благах. Ее коробило, что Майкл время от времени ворчит, наблюдая, как будущий тесть выделяет Сьюзен то корову, то свинью – не всегда из числа самых лучших на ферме, – но также жаловался и на скупость своего отца, до некоторой, хотя и малой, степени, смягчая раздражение Сьюзен оттого, что ее вырвали из сладостных грез о любви и заставили думать о мирских благах.

Уилли же посреди этой суеты хандрил и чах. В его сознании присутствовала та же хрупкость, что делала его тело слабым и немощным. Он держался в стороне и, судя по всему, был занят тем, что строгал ореховые палки и вырезал на них неуклюжие набалдашники в каком-то сарае. Но он явно избегал Майкла и отворачивался даже от Сьюзен. Она была так занята, что не сразу обратила внимание. Майкл, посмеиваясь, сам указал ей на это.

– Глянь-ка на Уилли! Ревнует меня, точно отвергнутый любовник, вон как смурно косится в мою сторону!

Майкл отпустил эту шутку довольно громко, Уилли расплакался и выбежал из дома.

– Пусти меня! Пусти! – воскликнула Сьюзен (ибо рука возлюбленного обнимала ее за талию). – Мне нужно его утешить. Я обещала матери!

Она вырвалась и пошла искать мальчика. Заглянула в коровник, амбар и сад, где в безлистную зимнюю пору оставалось не так уж много укрытий, поднялась в комнату, где в конце лета обычно складировали шерсть, и, наконец, нашла брата – он забился за поленницу, как затравленный зверек.

– Чего это ты сбежал, малыш? – запыхавшись, спросила она. – Мне пришлось повсюду тебя разыскивать.

– Я не думал, что ты за мной пойдешь. Я столько раз уходил, и никто меня не терял, – сказал мальчик, снова заплакав.

– Вот еще глупости! – Сьюзен протиснулась в уголок, который Уилли разгреб себе под большими коричневыми снопами дров, и примостилась рядом. – К чему тебя доискиваться, коли ты вечно от всех удираешь?

– А никто и не хочет, чтоб я оставался! Никому я не нужен. Пойду к отцу – так он ворчит, мол, я больше мешаю, чем помогаю. Раньше тебе нравилось со мной бывать. А теперь связалась с Майклом и не хочешь, чтоб я крутился рядом. Я бы и обождал в сторонке, да только терпеть не могу, когда Майкл надо мной измывается! Но ты его любишь и теперь на его стороне!

– Тебя я тоже люблю, малыш! – сказала она, обнимая его за шею.

– А кого из нас ты любишь больше? – помолчав, задумчиво спросил он и, отстранив ее руку, посмотрел сестре в лицо, чтобы увидеть, правду ли она говорит.

Сьюзен густо покраснела.

– Не задавай такие вопросы! Тебе не пристало об этом спрашивать, а мне – отвечать.

– Но мама наказала тебе любить меня! – жалобно промолвил он.

– Верно, и так будет всегда! Никто между нами не встанет, малыш, даже мой возлюбленный или муж. Обещаю тебе, как раньше обещала матери, перед Богом и перед ней самой, если только она способна слышать земное слово. И мне невыносимо, что ты так терзаешься: мое сердце достаточно велико, чтобы вместить двоих.

– И ты всегда будешь меня любить?

– Конечно, всегда. И даже сильнее, чем сейчас, если ты и сам полюбишь Майкла, – сказала она, понизив голос.

– Постараюсь, – вздохнул мальчик, вспомнив множество обид и пинков, о которых сестра не подозревала.

Сьюзен хотела встать и уйти, но Уилли вцепился в нее крепко-крепко: ведь здесь и сейчас сестра принадлежала ему, и он не знал, когда так будет в следующий раз. Они сидели, прижавшись друг к другу, и молчали, пока не услышали рожок на окраине поля, звук которого созывал по домам фермерских работяг, возвещая в этот вечерний час, что ужин готов. Только тогда они покинули свое убежище.

Сьюзен и Майкл должны были пожениться в апреле. Парень уже отправился принимать свою новую ферму милях в трех-четырех от «Тисового уголка», что по меркам этого редконаселенного края считалось ближайшим соседством. И тут Уильям Диксон занемог. Вечером он вернулся домой, жалуясь на головную боль и ломоту в суставах, но поссет, приготовленный Сьюзен из горячего молока, эля и патоки – простое деревенское снадобье от начинающейся простуды, – похоже, вызвал у него отвращение. Он слег в постель в крайнем изнеможении, охваченный странными, необычными воспоминаниями о днях своей юности, когда еще мальчишкой жил с родителями в этом самом доме.

На следующее утро он забыл всю свою взрослую жизнь, не узнавал детей, плакал, как новорожденный младенец, и звал мать, чтобы та пришла и облегчила его ужасную боль. Врач из Конистона определил сыпной тиф – возможно, заразный – и печально покачал головой. У девушки не было близких друзей, с кем она могла бы разделить заботы, только старая добрая Пегги, сама преданность, да пара жен работников, которые с радостью бы помогли, если бы не опасались за собственные семьи. Так или иначе, Сьюзен не боялась и не отступала. На страх у нее попросту не было времени – уход за больным требовал всех ее физических и душевных сил. К тому же молодые люди мало знакомы с опасностью заражения и не боятся его по-настоящему. Впрочем, она иногда жалела, что Майкла нет дома и он не может отвезти Уилли к своему отцу в «Высокий ручей». С другой стороны, мальчик был полезен и слушался сестру, тогда как его беспомощность во многих делах могла бы спровоцировать чужих людей на грубость. В общем, может, оно и к лучшему, что Майкл уехал на ярмарку в Эпплби – а то и дальше, в Йоркшир, – за лошадьми.

Отцу становилось все хуже, и доктор настоял на том, чтобы прислать из Конистона сиделку. Не профессиональную – таких конистонская больница позволить себе не могла, – а вдову, готовую за плату отправиться туда, куда велит доктор. Когда она приехала, Сьюзен внезапно сникла и тоже свалилась в лихорадке. Долгие недели пролежала девушка в забытьи. Сознание вернулось к ней апрельским днем – это был месяц ее свадьбы. В углу, в маленьком камине горел тусклый огонь, но она уловила его мерцание даже несмотря на свою слабость. Она чувствовала, что кто-то сидит на подоконнике у ее кровати, за шторкой, но ей было все равно кто: подобные размышления казались ее вялому разуму непосильными. Она просто закрыла глаза и вновь погрузилась в сладостную негу. Когда она проснулась в следующий раз, сиделка уловила ее шевеление и сделала чашку чая, и девушка жадно его выпила. Они не разговаривали, и Сьюзен продолжала лежать неподвижно – не спала, но с каким-то странным удовольствием воспринимала звуки в маленькой комнате и во всем доме: падение золы в очаге, неровное пение полупустого котла, топот коров, возвращавшихся в поле после дойки, шаги на скрипучей лестнице (явно старой Пегги). Шаги приблизились к ее двери и остановились. Стоявший снаружи человек на мгновение замер, как бы прислушиваясь, затем поднял деревянную щеколду и заглянул в комнату. Дежурившая у кровати сиделка встала и пошла к двери. Сьюзен с радостью встретила бы Пегги, но была так слаба, что не могла повернуться, а только лежала и слушала.

– Как она? – прошептал дрожащий старушечий голос.

– Лучше, – ответил другой. – Проснулась и выпила чашку чая. Теперь выкарабкается.

– Она о нем спрашивала?

– Тише! Нет, не произнесла ни слова.

– Бедная девочка! Бедная девочка!

Дверь закрылась. Слабое чувство печали и жалости к себе охватило Сьюзен. Что стряслось? Беда с кем-то, кого она любила? Солнце ее прежней жизни начало медленно подниматься, и каждая деталь проявлялась все отчетливей. Она почувствовала, как ее охватила какая-то печаль, и заплакала, прежде чем поняла, в чем дело, или нашла в себе силы спросить. Глубокой ночью – а больше она не заснула – девушка тихо позвала сиделку и спросила:

– Кто?

– Чего ты, милая? – отозвалась женщина с явной тревогой, неловко скрывая ее под напускной беспечностью. – Лежи спокойно, детка, засыпай. Сон тебе полезнее всех врачебных снадобий.

– Кто? – повторила Сьюзен. – Что-то случилось. С кем?

– Да господи! – воскликнула женщина. – Ничего страшного. Уилли уже пошел на поправку, с ним все хорошо.

– А отец?

– О, за него теперь можно не переживать, – ответила она, глядя в сторону, как будто что-то искала.

– Так значит, Майкл! О боже, боже! – Больная несколько раз истерично вскрикнула, прежде чем сиделка смогла ее унять, заявив, что Майкл заходил справиться о ней не более трех часов назад и выглядел вполне здоровым и бодрым.

– И с тех пор вы о нем ничего плохого не слышали? – спросила Сьюзен.

– Боже упаси! Конечно же нет! Я не слыхала его имени с тех пор, как он вышел со двора у меня на глазах, крепкий как бык!

Как говорила потом сиделка старой Пегги, хорошо, что Сьюзен так легко приняла двусмысленный ответ по поводу отца. Если бы она насела на женщину с расспросами, то узнала бы, что отец умер и похоронен больше месяца назад. Хорошо и то, что слабость, навалившаяся на нее с первого дня, как она пришла в сознание, притупила ее восприятие настолько, что Сьюзен упустила печальную перемену, произошедшую с Уилли. К мальчику вернулась физическая сила, аппетит был просто колоссальным, но глаза постоянно блуждали, он не мог ни на чем сосредоточиться, речь стала медленной, заторможенной и бессвязной. Начали поговаривать, что лихорадка лишила Уилли, который и так был не шибко умен, последних крупиц разума, и есть опасение, что он превратится в полного «дурачка», как говорят в Долинах.

Привязанность к сестре и привычка ее слушаться сохранялись дольше всех прочих чувств, которые мальчик испытывал до болезни. Возможно, именно поэтому Сьюзен последней осознала то, что давно предрекали остальные. Прозрение ударило ее как обухом по голове. А случилось это так.

Июньским вечером она сидела на улице под тисом и вязала. Девушка еще не до конца оправилась, и общая вялость в сочетании с черным платьем только подчеркивали бледный цвет ее лица. Она больше не была той жизнерадостной самоуверенной Сьюзен, готовой к чему угодно. Мужчины заводили коров на дойку, а Майкл бродил по двору, отдавая распоряжения и указания с видом хозяина, ибо ферма по праву принадлежала Уилли, а Сьюзен получила над братом опеку. Они с Майклом собирались пожениться, как только она окрепнет, так что, вероятно, его властный тон был оправдан; работникам это не нравилось, хотя вслух они не возмущались. Они помнили Майкла юнцом, который знал гораздо меньше их и частенько прикрывался их опытом, чтобы скрыть свое невежество во всех аграрных вопросах. Они бы с куда большей готовностью выполняли указания Сьюзен, даже сам Уилли мог бы ими командовать: из старой наследственной преданности землевладельцам они слушались бы его намного охотнее, чем сейчас Майкла, – но ее утомили даже три ряда вязания; казалось, она не обращала внимание на происходящее и ничем не интересовалась. Что же до Уилли… бедняжка попусту стоял на пороге. Он, безусловно, очень вырос и окреп, но взгляд его бегал, а рот был вечно приоткрыт. Временами он издавал странный протяжный крик, а затем рассеянно улыбался, радуясь этому звуку, так что проходившие мимо недобро переглядывались и качали головой.

– Уилли, милый, – сказала Сьюзен, – перестань, у меня голова болит от твоего шума.

Ее голос был слаб, и Уилли, казалось, не услышал – во всяком случае, продолжал периодически голосить.

– Да заткнись ты! – прикрикнул Майкл, когда проходил мимо, и пригрозил ему кулаком.

Сьюзен как раз смотрела в другую сторону. Выражение лица Уилли сменилось с отсутствующего на испуганное. Шаркающей походкой он подошел к Сьюзен, а когда та его обняла, и он почувствовал себя под защитой, Уилли принялся корчить Майклу рожи. Сьюзен, которую вдруг поразило поведение брата, с тревогой подняла глаза на Майкла, ожидая объяснений. Тот, раздраженный кривлянием Уилли, не стал смягчать удар.

– Лихорадка совсем лишила его ума – он и прежде не слишком-то им блистал, – а теперь уж вряд ли когда-нибудь станет нормальным.

Сьюзен не ответила, только сильно побледнела, губы ее задрожали. Она долго и задумчиво смотрела в лицо Уилли, наблюдавшего, как в большом пруду плавают утки. Время от времени он тихонько посмеивался себе под нос.

– Уилли нравится смотреть, как летят утки, – сказала Сьюзен, инстинктивно употребляя ту форму речи, с какой обращаются к маленькому ребенку.

– Вилли, бу! Вилли, бу! – Брат хлопал в ладоши, избегая ее взгляда.

– Говори правильно, Уилли. – Сьюзен прилагала большие усилия, чтобы совладать с собой и привлечь его внимание. – Ты знаешь, кто я? Назови мое имя!

Она почти до боли сжала его руку, чтобы он слушал. Уилли посмотрел на сестру, и его лицо на миг озарил проблеск узнавания. Однако усилие, по-видимому, оказалось болезненным; он заплакал, осознав тщетность своих попыток вспомнить ее имя. Брат спрятал лицо у нее на плече в порыве былой нежности. Сьюзен мягко отстранила его и ушла в дом, в свою маленькую спальню. Она заперла дверь, не реагировала на призывы Майкла и почти не отвечала старой Пегги, которая пыталась выманить ее безыскусными словами утешения, а из открытого прохода все еще доносилось бессмысленное «Вилли, бу! Вилли, бу!».

Когда потрясение улеглось, пришло осознание последствий. Сьюзен часами сидела, терпеливо пытаясь воскресить обрывки памяти и сознания в голове брата, собрать их воедино. Она давала ему возможность отвлечься на какую-нибудь бессмысленную забаву и ждала, пока Уилли снова не обратит на нее взгляд или внимание, и тогда возвращалась к своей добровольной задаче. Майкл жаловался, что для него у невесты нет ни словечка, ни минутки, но Сьюзен лишь отвечала, что, пока есть шанс, она должна попытаться вернуть брату утраченный рассудок. Что же до замужества, то в этом состоянии неопределенности думать о нем у нее не хватало сил. Тогда Майкл вспылил и не появлялся пару-тройку дней, но все без толку. Вернувшись, он увидел, что Сьюзен плакала, пока глаза ее не опухли от слез, и (судя по упрекам Пегги, на которые старушка не поскупилась) ничего не ела с тех пор, как он ушел. Однако Сьюзен оставалась непреклонной.

– Не сейчас. Я еще не готова. И больше не говори, что я тебя не люблю! – воскликнула она, вдруг прячась в его объятиях.

Так прошел август. Овес был убран, пшеницу еще не сжали. В один прекрасный день Майкл подъехал в наемном экипаже и предложил Уилли прокатиться. Когда Сьюзен спросила, куда они направляются, он несколько смутился, но ответил достаточно прямо и ясно. У него дела в Амблсайде, но ни на секунду он не упустит парня из виду и привезет целым и невредимым еще до темноты. И Сьюзен их отпустила.

Они вернулись домой еще до наступления ночи: Уилли был в полном восторге от шуршащей картонной мельнички, которую Майкл купил ему на улице, и беспрестанно жужжал, стараясь повторить новый звук. Майкл тоже выглядел довольным. Сьюзен узнала это выражение на его лице, хотя позже вспоминала, как он пытался скрыть свой энтузиазм и принимал серьезный, даже печальный вид всякий раз, встречаясь с ней взглядом. Он привязал лошадь – ему еще предстоял путь длиной в три мили, – но на небе взошла прекрасная полная луна, и его не тревожило позднее возвращение по хорошей дороге при таком ярком свете. После ужина, который Сьюзен приготовила путникам, Пегги поднялась наверх проверить, улегся ли благополучно спать Уилли, ведь о нем теперь нужно было заботиться как о четырехлетнем ребенке.

Майкл подсел к невесте.

– Сьюзен, я сводил Уилла к доктору Престону в Кендале. Это лучший врач в округе. Я подумал, что нам – тебе – лучше сразу узнать, есть ли у парня шансы.

– И что? – Сьюзен взволнованно подняла глаза и уловила в его взгляде то же странное удовлетворение, мгновенно сменившееся притворным раскаянием и мукой. – Что он сказал? Говори! Ну же!

– Он сказал, что Уилли не излечится от слабоумия.

– Никогда?

– Нет. Он назвал это каким-то ученым словом, которое трудно произнести. Улучшений не предвидится, милая. Доктор полагает, что с каждым годом ему будет становиться только хуже. Говорит, что на нашем – на твоем – месте он бы вовремя отправил парня в Ланкастерскую лечебницу. Там знают, как держать таких бедолаг в узде и чем порадовать… Я только передаю тебе его слова, – закончил Майкл, заметив по ее лицу, что она закипает от гнева.

– В его словах нет ничего плохого, – ответила Сьюзен, с трудом совладав с собой и стараясь говорить спокойно. – У всех свое мнение.

Минуту-другую они сидели молча, ее грудь вздымалась от сдерживаемых чувств.

– Его считают очень сведущим, – наконец сказал Майкл.

– Да и пожалуйста, пусть считают, только я не намерена слушать его советы, что бы он там ни полагал. И не буду благодарить тех, кто взял моего бедного мальчика и позволил составить о нем такое суровое мнение. Будь я там, смогла бы воззвать к имеющемуся у него разуму!

– Что ж! Не будем больше сегодня об этом, Сьюзен. Ты все не так поняла, так что лучше мне уйти и дать тебе все обдумать. Не отрицаю, тяжело такое услышать, но, как по мне, в словах доктора есть смысл, и тебе придется его принять. Как бы то ни было, не такой благодарности я ждал за свои старания, и мне совсем не по нраву, как ты себя повела, – заметил Майкл, с обиженным видом поднимаясь.

– Не осуждай меня за резкость, я вне себя от горя. У нас с Уилли больше никого не осталось, понимаешь? А мама поручила мне о нем заботиться! И вот что с ним, бедняжкой, стало!

Сьюзен начала плакать, а Майкл принялся ласково утешать ее.

– Перестань, – сказала она. – Напрасно ты пытаешься отвлечь меня от мысли, что бедный Уилли теперь дурачок. Я готова возненавидеть себя за то, что была счастлива с тобой, хотя бы миг. Уходи, дай мне побыть одной.

– И ты все обдумаешь, Сьюзен, помня о том, что сказал доктор?

– Мне этого не забыть, – ответила она, подразумевая слова доктора, что состояние ее брата безнадежно.

Майкл же имел в виду отправку Уилли в лечебницу, или сумасшедший дом, как их тогда называли в тех краях. Эта идея уже некоторое время зрела у Майкла в голове, он обсуждал ее с отцом и втайне радовался, что ферма и земля тогда фактически перейдут к нему – не по закону, так по праву супруга. Он всегда учитывал хорошее приданое, которое мог дать ей отец, в своем списке прелестей и достоинств Сьюзен, но в последнее время стал ценить ее как наследницу «Тисового уголка». У него тоже есть право на землю, как и у ее брата, которой он мог бы владеть, возделывать и получать прибыль, а потом завещать детям. Какое-то время он удивлялся, что Сьюзен так поглощена нынешним состоянием Уилли, что, казалось, не задумывается о его будущем. Майкл давно чувствовал, что мальчишка – источник проблем, однако в последнее время его просто возненавидел. Бормотание, неловкие жесты, разболтанная шаркающая походка – все это невыразимо раздражало Майкла. Он не появлялся в «Тисовом уголке» пару дней. Думал, что даст Сьюзен время соскучиться и смириться с его планом. Для нее это были странные, одинокие дни, первые, которые она провела один на один с горем, которое превратило ее из девушки в женщину (ведь с тех пор, как она переболела лихорадкой, Майкл навещал ее ежедневно). Теперь, с его отсутствием, Уилл словно утратил источник раздражения, стал гораздо мягче и покладистее, чем в последние несколько недель. Сьюзен видела, как он старается выполнять ее просьбы, и было что-то жалкое в том, как он тихонько подходил к ней и с тоской всматривался в лицо, словно просил вернуть ему утраченные способности.

– Я тебя не брошу, малыш. Никогда! Кто знает, куда они тебя упрячут и что с тобой сделают. Как сказано в Библии, «смерть одна разлучит меня с тобою»!

В те дни округа полнилась историями о жестоком обращении с душевнобольными – по сути, то были байки, но имевшие под собой прочную основу. И даже одной правдивой истории было достаточно, чтобы объяснить глубокое предубеждение против всех подобных мест. Каждый последующий час, который Сьюзен проводила в одиночестве или в обществе бедного парнишки, ее единственного спутника, так сильно привязанного к ней, укреплял девушку в торжественном решении никогда с ним не расставаться. Когда Майкл вернулся, его неприятно поразило спокойствие, с которым рассуждала Сьюзен, словно отказ последовать совету доктора Престона был делом абсолютно решенным. Он ожидал только согласия, пускай и неохотного, и был вне себя. Майкл мог бы подавить свой гнев, но предпочел дать ему волю, считая, что таким образом сможет лучше повлиять на чувства Сьюзен и добиться своего. Но, видимо, он переоценил себя и теперь сам поражался той вспышке негодования, которая последовала.

– Не будешь жить с ним в одном доме, говоришь? Насколько я могу судить, в твоем пребывании нет нужды, а вот у меня есть веская причина жить с родной кровинушкой и сдержать слово, данное матери на ее смертном одре. Ты же, насколько я знаю, не связан никакими узами и можешь этой же ночью отправляться хоть в Америку, хоть в Ботани-Бей, если пожелаешь. Я больше не потерплю угроз, так что даже не пытайся заставить меня отослать моего мальчика! Если мы поженимся, ты разделишь со мной заботу об Уилли, ну а если не готов жениться на таких условиях – что ж, не больно-то и хотелось! Не так уж сильно я по тебе сохну. И я не выйду за тебя, если ты и дальше будешь так нагло требовать, чтобы Уилли отослали из дома – его дома! Уилли останется здесь, и я его не брошу!

– Ты, пожалуй, наговорила лишку, – ответил Майкл, побледнев от гнева. – Если я, по твоим словам, могу отправиться в Канаду или в Ботани-Бей, то, полагаю, волен жить где захочу, и уж точно не с полудурком, который, как я понял, может однажды совсем обезуметь. Выбирай, Сьюзи: или я, или он, – ибо, клянусь, ты не получишь нас обоих.

– Я сделала свой выбор, – сказала Сьюзен, теперь совершенно спокойно и невозмутимо. – Что бы ни случилось, я останусь с Уилли.

– Прекрасно, – ответил Майкл, стараясь сохранять такое же спокойствие. – Что ж, доброй ночи!

Он вышел за дверь, ожидая, что его позовут обратно, но вместо этого услышал поспешные шаги и лязг засова.

«Тьфу ты! – подумал он. – Видимо, придется оставить мою красотку на недельку-другую, чтобы соскучилась и пришла в себя. Не так-то просто ей будет дать мне от ворот поворот, как она полагает».

Майкл как ни в чем не бывало прошел мимо кухонного окна и почти месяц не появлялся в «Тисовом уголке». Как он проводил время? Пару дней был жутко зол на все и всех. Потом началась жатва пшеницы, и он занялся делом, не скрывая радости от обильного урожая. После этого издалека приехал потенциальный покупатель – предложить цену за ферму, которую Майкл по совету отца решил сдать в аренду, намереваясь в скором времени перебраться в «Тисовый уголок». Он практически не сомневался, что Сьюзен сменит гнев на милость, и тут же приступил к торгу – показал свежесобранный урожай и довольно ловко все обстряпал, умудрившись заключить выгодную сделку. Конечно, по рукам ударили в трактире; приятели, с которыми он там сошелся, вскоре стали закадычными друзьями и уболтали парня отправиться с ними в Лэнгдейл, где Майкл снова встретил Элинор Хебтуэйт.

Как проводила время Сьюзен? Первые дни она была так зла и обижена, что даже не могла плакать. Она выполняла домашние обязанности – торопливо, порывисто, дергано, – но была рассеянна: то отшатывалась от Уилла, то в раскаянии осыпала его ласками. На третий день отсутствия Майкла она нашла облегчение в слезах – и после этого смягчилась. Сьюзен вспомнила, как жестко говорила с женихом, как злилась на него. Она нашла ему оправдание. «Неудивительно, – думала девушка, – что он, вскипев, и так настаивал на своей правоте, ведь она никогда не пыталась объясниться по-хорошему, урезонить его. Она сама виновата – так ему и скажет, вновь повторит все, что наказала ей мать насчет Уилли, припомнит ужасные истории о сумасшедших домах, которые слышала, и тогда Майкл, разумеется, тут же примет ее сторону».

И Сьюзен ждала его прихода, намереваясь первым делом попросить прощения. Она торопилась закончить все дела, чтобы спокойно взяться за шитье и еще издали услышать первые шаги или посвист. Но даже звук порхавшей иглы казался слишком громким – вдруг она упустит восхитительный миг ожидания? Тогда Сьюзен бросала шить и с тоской выглядывала сквозь листья герани, пытаясь уловить шевеление ветвей на лесной тропке, по которой он обычно приходил. Порой из укрытия вылетала птица; в остальное время листья оставались совершенно неподвижными в безветренном зное ранней осени. Сьюзен вновь хваталась за шитье и в порыве решимости назначала себе какое-то задание, которое надо выполнить, прежде чем снова позволить себе мучительную роскошь ожидания. Сердце ее сжималось, когда наступал вечер и дневные надежды таяли. Однако она не ложилась спать дольше обычного, думая, что если он пойдет – пусть даже мимо – по дальней дороге, то свет в окне может привлечь его даже в столь поздний час, в то время как вид темного запертого дома отобьет всякую охоту зайти.

С болью и тяжестью на сердце она отправлялась спать: одинокая, отчаявшаяся, не способная ни плакать, ни жаловаться, – но утром надежда возвращалась. Новый день – новый шанс! Так проходили неделя за неделей. Пегги прекрасно понимала горе молодой хозяйки, но тактично помалкивала, зато Уилли казался веселее с тех пор, как присутствие Майкла перестало его раздражать. Ибо бедный дурачок питал к жениху сестры неприязнь – словно отзвук той неприязни, которую испытывал Майкл к нему самому. Так что в тот период Уилли был самым счастливым из всех троих.

Как-то раз в субботу, в Конистоне, куда Сьюзен отправилась продавать масло, одна соседка по неосторожности сболтнула ей, что накануне видела Майкла Херста. И даже не столько по неосторожности, сколько из-за невнимательности: каждый, кто хоть немного общался со Сьюзен Диксон, обычно замечал, что она избегает обсуждать личные дела, хоть радостные, хоть печальные. Вот и сейчас девушка побледнела чуть сильнее обычного (после лихорадки ее былой румянец так и не вернулся) и намеревалась промолчать, но, уступив своей боли, все же спросила:

– И где же?

– У Томаса Эпплтуэйта, в Лэнгдейле. Там отмечали что-то вроде праздника урожая, вот и Майкл крутился среди молодежи – прямо не отлипал от Нелли Хебтуэйт, племянницы старика Томаса. Ты уж приглядывай за ним получше, Сьюзен!

В ответ – ни улыбки, ни вздоха. Соседка поразилась тому, как посерело ее застывшее лицо. Сама же Сьюзен чувствовала, до чего хорошо владеет каждым мускулом, и сурово наказала себе: «Я не стану бледнеть и морщиться». Она вернулась домой рано, стремительным шагом, не чуя под собой ног и не разбирая дороги. Уилли хандрил в ее отсутствие – апатично слонялся у ворот фермы, карауля сестру. Увидев Сьюзен, он издал один из своих странных, нечленораздельных криков, значение которых она теперь понимала, и бросился к ней большими скачками, тряся головой и хаотично размахивая руками в радостном возбуждении. Внезапно она отвернулась от него и дала волю слезам. Усевшись на камень у дороги ярдах в ста от дома, девушка закрыла лицо, со всей страстью отдавшись затаенному горю. Столько обиды и боли было в ее тихих причитаниях, что дурачок встал рядом, ошеломленный и безмолвный. Его ликование на время улетучилось, но не обратилось в пепел, как вся радость сестры. Уилли осенила какая-то мысль. Да! Вид этого горя заставил его изо всех сил напрячь остатки разума. Он побежал домой, спотыкаясь и шаркая, не переставая жужжать. Сьюзен не заметила отсутствия брата. Он быстро вернулся, прихватив с собой заветную мельничку, купленную в тот роковой день, когда Майкл взял его в Кендал и ему вынесли приговор вечного слабоумия. Уилли совал ее Сьюзен в лицо, в руки, на колени, не замечая, что сминает хрупкую игрушку. Он скакал перед сестрой, жужжа громче прежнего, и думал, как ловко излечил ее сердечные страдания. Сьюзен взглянула на брата, и вид ее печальных глаз погасил в нем восторг. Уилли начал хныкать, хоть и не знал почему; теперь уже она его утешала и пыталась отвлечь, крутя мельничку. Но та сломалась – не издавала больше ни звука и не хотела вращаться. Казалось, Сьюзен расстроилась от этого больше, чем Уилли. Она все пыталась починить вещицу, хотя и понимала, что без толку, а слезы незаметно для нее лились с опущенного лица прямо на бумажную игрушку.

– Не работает, – наконец заключила она. – Никогда уже не будет.

Почему-то она сочла это происшествие и свои слова предвестием разбитой любви, которую, как она боялась, уже не склеить. Сьюзен встала, взяла Уилли за руку и медленно вошла с ним в дом.

К ее удивлению, в столовой сидел Майкл Херст. Столовая считалась чем-то вроде парадной кухни: там не готовили, берегли ее для торжественных случаев. Майкл явился в сопровождении своей единственной старшей сестры. Она удачно вышла замуж и жила аж за Кесвиком, и вот впервые приехала познакомиться с будущей невесткой. Майкл заранее обсудил с сестрой свои намерения в отношении Уилла, рассказал, как у них обстоят дела со Сьюзен. Прибыв в «Тисовый уголок» в отсутствие хозяйки, он не постеснялся провести сестру в гостиную, поскольку высоко ставил и уважал положение миссис Гейл в обществе и желал, чтобы она благосклонно оценила те признаки зажиточности, которые теперь казались ему главными достоинствами Сьюзен. Майкл втайне прикидывал, что, будь Элинор Хебтуэйт и Сьюзен Диксон равны по богатству, он бы скорее выбрал Элинор. Временами он считал Сьюзен истинной мегерой и, вспоминая об их взаимоотношениях, гораздо чаще обращался к ее довольно вспыльчивому нраву, чем к великодушной любящей натуре.

И вот она стоит перед ним: глаза опухли от слез, одежда покрыта пылью и местами порвана от неукротимого бега через заросли. Она не произвела благоприятного впечатления на нарядную миссис Гейл, одетую в лучшее шелковое платье и потому необычайно восприимчивую к внешнему виду окружающих. Манеры Сьюзен тоже не отличались ни любезностью, ни приветливостью. Чему удивляться: она прекрасно помнила, сколько они с Майклом наговорили друг другу в последний раз. Что до раскаяния, оно угасло в череде ежедневных разочарований всех этих томительных недель.

Тем не менее девушка проявила гостеприимство: велела Пегги поспешить с чайником и занялась чашками в надежде, что присутствие чужого человека в лице миссис Гейл предотвратит незамедлительное возвращение к теме, которая, по ее мнению, должна была волновать Майкла не менее, чем ее саму. Однако миссис Гейл мало заботилась о деликатности. Она пришла уже настроенной на разговор и намеревалась образумить девушку. К чему терять время? Брат и сестра заранее обговаривали, что она затронет эту тему после того, как он выйдет во двор, но женщина была так уверена в непогрешимости своих аргументов, так стремилась как можно скорее одержать победу, что обрушила на Сьюзен целый град веских доводов. Та долгое время ничего не отвечала, крайне возмущенная вмешательством постороннего в глубоко личное и постыдное семейное горе. Миссис Гейл решила, что она готова уступить, и стала выражать свое мнение еще безжалостнее. Даже Майкл поморщился из сочувствия к Сьюзен, удивляясь ее молчанию. Он скрылся в тени, надеясь, что сестра все же добьется своего, однако его раздражала такая категоричность.

Вдруг Сьюзен оторвалась от своего занятия, которым, казалось, была поглощена, и обратилась к нему тихим дрожащим голосом, который тем не менее привел в трепет собеседников, несмотря на всю их черствость.

– Майкл Херст! Как думаешь, твоя сестра говорит правду?

Обе женщины обернулись к нему, ожидая ответа. Миссис Гейл смотрела безмятежно: ведь она лишь повторила те слова, какими они с братом обменялись ранее, использовала те доводы, которые высказал он сам. Сьюзен же, напротив, считала его ответ решением своей судьбы. И во мраке ее глаз можно было прочесть больше отчаяния, чем надежды.

Он заерзал и попытался выкрутиться.

– Что именно? Моя сестра много чего наговорила.

– Я спрашиваю тебя, – сказала Сьюзен, стараясь кристально ясно сформулировать свою мысль и четко выговаривая каждое слово, – готов ли ты, зная о тяжком недуге Уилла, разделить со мной заботу о нем, как я обещала матери у ее смертного одра? Это означает, что я никуда его не отпущу и сделаю все, что в моих силах, чтобы он жил счастливо. Если ты готов помочь мне, я стану твоей женой, если нет – никогда не выйду замуж.

– Но он может быть опасен, натворить бед! Сьюзен, его присутствие для тебя – мучение, а не радость.

– Я прошу сказать «да» или «нет», – напирала она, и в ее тоне слышалось легкое презрение к тому, что Майкл уклонился от ответа. Он услышал это и почувствовал себя уязвленным.

– Я уже ответил на твой вопрос, когда был здесь в прошлый раз. Я сказал, что не буду жить с идиотом, хватит, так что у тебя есть мой ответ.

– Да, – сказала Сьюзен и глубоко вздохнула.

– Ну же, – вставила миссис Гейл, ободренная этим вздохом. – Можно подумать, ты не любишь Майкла, Сьюзен, раз так упорно отказываешься принять решение, от которого, я уверена, мальчику будет только лучше.

– О! Она меня не любит! – воскликнул Майкл. – И, видимо, никогда не любила!

– Вот как? – спросила Сьюзен, и в ее глазах сверкнули молнии. Она тут же вышла из комнаты и отправила Пегги разлить гостям чай. Прихватив Уилла, который слонялся по кухне, девушка поднялась с ним наверх и заперлась на засов, прижимая мальчика к груди и почти не дыша, не издавая ни звука, чтобы не спровоцировать его на вой и крики, которые могли услышать внизу, – этого бы она точно не вынесла.

В дверь постучала Пегги.

– Он хочет с тобой попрощаться.

– Я не спущусь. О, Пегги, пусть они уйдут!

Это была ее единственная мольба о сочувствии, и старая служанка все поняла. Ей удалось спровадить незваных гостей – не слишком вежливо, как потом говорили.

– Вот и катитесь, – пробормотала Пегги, мрачно глядя им вслед. – Скатертью дорожка!

И она вернулась в дом, намереваясь хоть немного накормить хозяйку после тяжелого дня на рынке и еще более тяжелого вечера. Однако, пройдя через пустой дом и презрительно скривившись при виде пустых чашек и остатков еды, она обнаружила на кухне Сьюзен – в фартуке и с закатанными рукавами. Девушка занялась приготовлением лепешек – одной из самых жарких и трудоемких женских обязанностей в Долине. Сьюзен посмотрела было Пегги в лицо, а потом отвела взгляд, не в силах вынести искреннего сочувствия. Ее щеки пылали, глаза были сухими и словно горели огнем.

– Где доска, Пегги? Нужно напечь лепешек – думаю, я смогу разделаться с ними сегодня вечером.

Голос ее был резким и жестким, а движения – порывистыми и неловкими.

Пегги молча принесла ей все необходимое. Сьюзен яростно раскатывала тесто, склонившись над столом так, что казалась полностью поглощенной своим занятием, когда с удивлением почувствовала, как что-то касается ее губ (даже не сразу поняла что). Это была чашка с чаем, слегка подслащенным и остуженным, которую приготовила и подала ей верная старушка. Сьюзен отстранила чашку и посмотрела Пегги в глаза, в то время как ее собственные наполнились слезами.

– Милая! – серьезно сказала Пегги. – Ты славно потрудилась. Потерпи, недолго осталось мучиться, скоро всему придет конец.

– Но сама-то ты дожила до старости, Пегги! – с дрожью в голосе сказала Сьюзен.

– А кажется, еще вчера я была так молода! – ответила Пегги, но тут же умолкла, вновь с нежной настойчивостью подтолкнув чашку к сухим, томимым жаждой губам Сьюзен.

Напившись, девушка вернулась к работе. Пегги разожгла очаг и делала что требовалось, не произнося больше ни слова. Уилли грелся у огня, испытывая физическое удовольствие от тепла (осенние вечера становились все холоднее). В тот памятный вечер они отправились спать только в час пополуночи.

Неистовство, с каким Сьюзен Диксон отдавалась работе, не могло длиться вечно. Оно сменялось апатией и воспоминаниями, когда она со страстным томлением думала об ушедших днях, память о которых была такой живой и упоительной, что они казались явью, тогда как унылая пустота настоящего – лишь тягостным сном. Она вновь улыбалась волшебной сладости прикосновений или интонаций, которые могла почувствовать или услышать в своих мыслях, и выпивала до дна чашу восхитительного яда, даже в этот миг понимая, какой мучительной болью обернется этот напиток.

«Год назад в это самое время мы вместе собирали орехи – день был точь-в-точь как сегодня. Холмы отливали пурпуром и золотом, листья слегка начинали желтеть, тут и там рыжели сжатые поля. По расщелине вон той пурпурной скалы серебряной ниточкой бежал ручеек – все было совсем как сейчас! Он взбирался на тонкий, качающийся ствол и нагибал ветви, чтобы я могла их обобрать, или прокладывал путь через кусты лещины, время от времени требуя плату за свои труды. Кто мог подумать, что он так мало меня любит?»

А когда близился вечер, Сьюзен позволяла себе вообразить, будто слышит, как приближаются его шаги, просто чтобы воскресить то чувство изысканного наслаждения, которое она не умела так остро ценить в прошлом. Она удивлялась, как у нее достало сил и губительной жестокости произнести то, что было сказано, безжалостно нанести себе удар, рана от которого не затянется до конца ее дней. И пусть она была права, но, терзаясь душевными муками, жалела, что инстинктивно выбрала правильный путь. Какая это, должно быть, роскошь – жизнь, не омраченная строгим чувством долга! И ведь многие так живут, что же мешает ей? О, вот бы еще один час в его сладостном обществе! Пусть он придет сейчас – она согласится на все!

То была лихорадка ума. Перенеся ее, Сьюзен выздоровела, хотя и ослабла. Она вновь с удовольствием бесцельно бродила средь зарослей терна и с удвоенной нежностью вернулась к заботе об Уилли. Осознав, что, кроме брата, у нее никого не осталось, она сделала его своим постоянным спутником. Ради него, законного владельца «Тисового уголка», Сьюзен, считавшая себя лишь его помощницей и опекуншей, встала на путь тщательной экономии и любви к накоплению, которые впоследствии создали ей репутацию скряги. Она еще надеялась, что к нему может вернуться хоть толика разума – достаточная, чтобы пожелать простых удовольствий и развлечений, которые можно купить за деньги. И тогда надо, чтобы денег хватило. Пегги скорее способствовала формированию ее привычки к бережливости, чем наоборот: прижимистость была в округе в порядке вещей, и некая степень респектабельной скупости вполне приличествовала ее возрасту. Только Уилли никогда не ограничивали ни в чем, что, по мнению женщин, могло доставить ему удовольствие.

Однако имелась еще одна уступка, которая, по мнению Сьюзен, была ей необходима для восстановления душевного равновесия после того, как она прошла сквозь омут лихорадки, когда долг был для нее пустым словом и балом правил хаос. Эта уступка станет последним проявлением неразумности, за которым, как она прекрасно понимала, непременно последует боль. Она должна увидеть его еще раз, не выдавая себя.

За неделю до Рождества того памятного года Сьюзен вышла из дома в ранних зимних сумерках, плотно завернувшись в плащ. Под плащом на ней была темная шаль, и Сьюзен натянула ее на голову вместо чепца, поскольку предполагала, что может довольно долго прождать в своем укрытии. Милю за милей брела она через вереск по мокрой, скрытой моросящим дождем тропке, пока не добралась до того места, где квартировался Майкл. Это был фермерский дом в Лэнгдейле, к нему вела крутая каменная дорожка, отделенная от главного тракта воротами. У ворот росли кусты терновника, но листья уже опали и не могли служить укрытием. Зато поблизости стоял старый искореженный тис, под которым Сьюзен и умостилась, прикрыв лицо краем шали, чтобы не выдать своего присутствия. Ждать пришлось долго – она вся промокла и окоченела, так что даже смена позы давалась нелегко. А если он вообще не появится? Что ж, если нужно, она прождет до рассвета. И девушка вытащила сухарик, которым предусмотрительно запаслась. Дождь утих, наступила мрачная тихая ночь, когда любой звук слышно издалека. До Сьюзен донесся стук лошадиных копыт и плеск по лужам на дороге позади нее. Она догадалась, что лошадей две, и правят ими неуклюже.

Майкл Херст подъехал вместе с приятелем: не пьяные, но и не трезвые, они остановились у ворот для слезливого хмельного прощания. Майкл нагнулся, пытаясь подцепить щеколду крюком палки, которую вез с собой, но выронил свое орудие, и та упала одним концом возле Сьюзен – стоило чуть дотянуться, и она сама смогла бы открыть ему ворота. Он громко выругался и ударил лошадь кулаком, словно животное было в чем-то виновато, затем спешился, открыл ворота и стал шарить по сторонам в поисках палки. Отыскав ее (Сьюзен коснулась другого конца), он первым делом хорошенько отхлестал лошадь, хоть та и пыталась изо всех сил увернуться от ударов и пинков, затем, все еще ругаясь, побрел вверх по дорожке, поскольку, очевидно, был недостаточно трезв, чтобы снова сесть в седло.

На рассвете Сьюзен вернулась и принялась за свои дневные труды в «Тисовом уголке», а ранней весной Майкл Херст женился на Элинор Хебтуэйт. Другие тоже гуляли свадьбы, и их дома наполнялись радостью и весельем во время крестин либо же отправлялись странствовать и возвращались через много лет с множеством чудесных историй. Чуть реже жители Долин переезжали куда-то насовсем. В общем, везде что-то менялось, но только не в «Тисовом уголке». Там времена года приходили и уходили с монотонным однообразием, а если и несли перемены, то замедленные, разрушительные и удручающие. Старая Пегги умерла. Лишившись ее молчаливого сочувствия, скрытого под маской грубости, Сьюзен Диксон почувствовала большую утрату. На тот момент ей не исполнилось еще и тридцати, но она выглядела уже немолодой, если не сказать – пожилой, женщиной. Говорили, что румянец так и не вернулся к ней после той лихорадки, что двенадцать лет назад убила ее отца и превратила Уилла Диксона в дурачка. Вдобавок к землисто-серой бледности ее лицо изрезали глубокие жесткие борозды. Ее глаза двигались медленно и тяжело, в уголках рта и возле глаз прочно застыли морщины. Ни унции лишней плоти на костях – каждый мускул был сильным и готовым к напряженной работе. Сила требовалась ей по той причине, о которой после смерти Пегги не знало ни одно человеческое существо. Ибо Уилли, который вырос большим, крепким и достаточно послушным, время от времени становился сперва угрюмым, а затем буйным. Эти приступы длились не дольше пары дней, и Сьюзен старалась скрыть сам их факт. Правда, случайные прохожие на пустынной дороге могли слышать по ночам стук опрокидываемой мебели, удары и крики, как будто внутри уединенного фермерского дома буйствовал демон, хотя припадки бешенства обычно случались по ночам. И что бы там ни происходило, к утру Сьюзен устраняла и вычищала все следы ненормального поведения. Ибо больше всего на свете она боялась, как бы кто не узнал, какая опасность ей порой грозит, и не возомнил себя вправе лишить брата ее заботы. Сама мысль, что она за него в ответе, с годами лишь окрепла, впечаталась в ее сознание как цель, ради которой она жила. Принесенная жертва делала эту цель еще драгоценнее. К тому же Сьюзен отделяла образ кроткого, ласкового, нескладного Уилла от ужаса, который внушал ей овладевавший им демон. Первый был ее плотью и кровью, сыном их покойной матери; второй – неким извергом, пришедшим мучить и терзать существо, которое она так любила. Она верила, что ведет борьбу за брата, удерживая его неистовые руки, связывая, когда могла, эти вздымавшиеся, буйные конечности, склонные крушить все вокруг. В то время, пока она смиряла брата хитростью или силой, Сьюзен говорила с ним жалостливым шепотом или тихонько кляла его захватчика и безжалостного врага. К утру припадок стихал, и брат погружался в сон (возможно лишь для того, чтобы пробудиться с новой злобой и свежими силами). Стоило ему угомониться, она выходила глотнуть свежего воздуха и выплеснуть свое нестерпимое горе, поплакать и что-то побормотать себе под нос. С утра пораньше работники издали видели эту скорбь и считали Сьюзен Диксон такой же помешанной, как и ее брат полудурок, из-за которого об этих краях ходила дурная слава. Однако стоило кому-то заглянуть в «Тисовый уголок» позже днем, он заставал Сьюзен Диксон холодной, спокойной и собранной; ее манера была отрывистой, а ум – острым.

Однажды приступ ярости продлился дольше обычного. Силы Сьюзен, как душевные, так и физические, были на пределе; она истово молилась, чтобы все это так или иначе закончилось, прежде чем она тоже сойдет с ума, или, что еще хуже, ей придется предать цель своей жизни и отправить Уилли в психиатрическую лечебницу. После той самой молитвы (как она суеверно полагала впоследствии) Уилли успокоился, затем сник и, наконец, умер – по сути, от физического истощения.

Но на смертном одре он стал так кроток и нежен, такие удивительно детские проблески былого разума мелькали на лице его уже после того, как он утратил способность издавать однообразные нечленораздельные звуки, что Сьюзен ощутила к нему более сильную нежность, чем когда-либо прежде. У нее был хотя бы этот дурачок, что любил ее немой, тоскливой, животной привязанностью, хотя бы одно существо, которое смотрело на нее с мольбой в глазах и просило защиты от коварного врага, стоявшего на пороге, но она знала, что смерть для него не противник, а верный друг, готовый возвратить свет и ясность его бедному затуманенному разуму. Это для Сьюзен смерть была врагом, ибо ей придется жить дальше, а после смерти Уилли ее некому любить, но что еще хуже, на земле не осталось никого, кого могла бы любить она сама.

Теперь вы знаете, почему ни один случайный приезжий не мог упросить ее принять его на постой, ни один усталый путник не мог разжалобить настолько, чтобы она позволила ему отдохнуть и подкрепиться; почему долгая привычка к уединению сделала ее угрюмой, а забота о чужих интересах превратила в скрягу.

Но в драме ее жизни был еще и третий акт.

Несмотря на пророчество Пегги, что жизнь пролетит незаметно, время тянулось утомительно долго, пока годы медленно раскручивали свою монотонную спираль. Конечно, Сьюзен могла бы все изменить, но ей было все равно. И дело не только в безразличии, которое всего лишь подразумевает определенную степень инерции, которую нужно преодолеть, чтобы достигнуть какой-то цели, но и в том, что цель как таковая, по-видимому, была не столь значительна, чтобы пробудить нужную энергию. Напротив, Сьюзен старалась избегать любого разнообразия. Она испытывала болезненный страх перед новыми лицами, коренившийся в давнишнем желании сохранить в глубокой тайне состояние покойного бедняжки Уилли. Она презирала новые обычаи – и к тому же старые методы так хорошо работали под ее деятельным управлением и бдительным взором, что трудно было представить, какие улучшения можно ей предложить. Она регулярно появлялась на рынке в Конистоне с лучшим маслом и самыми ранними цыплятами – обычными товарами, которыми торговала каждая фермерская жена. Однако, покончив с женскими делами, Сьюзен обращалась к мужским. Во всей округе было не сыскать лучшего знатока лошадей и коров. Даже йоркширские породы вряд ли могли тягаться с ее скотом. Ее зерно было добротным и чистым, картофель – в доброй сохранности до самой весны. Начали поговаривать о сокровищах, якобы припрятанных у Сьюзен Диксон. И вот один молодой лоботряс, фермерский сынок, взялся ухаживать за сорокалетней женщиной, которая выглядела на все пятьдесят пять. Он попытался выслужиться и открыл перед ней калитку на подъездную дорожку, когда Сьюзен ехала верхом на неоседланной лошади, купленной всего с час назад. Она обогнала его, не приняв эту любезность, но вновь сесть на лошадь оказалось не так-то просто: она и пытаться не стала – просто пошла пешком, а молодой человек – рядом с ней, пользуясь случаем, который, как он напрасно полагал, был предоставлен ему сознательно. На подходе к «Тисовому уголку» он осмелился намекнуть – довольно туманно и неуклюже, – что хотел бы составить ей компанию. Сьюзен обернулась и холодно попросила его объясниться. Мысль о предполагаемом богатстве придала ему смелости, и он повторно высказал свое желание, на этот раз достаточно прямо. К его изумлению, ответом послужила серия энергичных охаживаний по спине гибким ореховым прутом.

– Вот тебе урок! – задыхаясь воскликнула Сьюзен. – Как смеешь ты насмехаться над честной женщиной, которая тебе в матери годится? Только сунься к дому – у нас есть отличный прудок для лошадей и два здоровяка, которые будут не прочь поразвлечься, макнув тебя туда головой. Пошел вон!

И она отправилась в свои владения, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть, выполнил ли он ее команду.

Имя Майкла Херста она иной раз не слышала года по три-четыре. В такие времена Сьюзен гадала, жив ли он вообще. Зимними вечерами она подолгу сидела у догоравших углей камина, припоминая сцены из своей юности, пытаясь воскресить в памяти живые образы тех, кого она тогда знала, особенно Майкла. Так много лет уже утекло – ей казалось, что она могла бы сейчас пройти мимо него на улице, неузнанная и не узнав. Она могла бы не распознать его телесную оболочку, но непременно всем своим существом почувствовала бы его душу. Он бы не разминулся с ней незамеченным.

То немногое, что было известно о Майкле, говорило о его нравственном падении. Он пил – не в заведенное время, когда не было другого занятия, а постоянно, будь то сев или жатва. Все его дети заболели одновременно: один умер, остальные выздоровели, но остались слабыми и болезненными созданиями. Люди не осмеливались заговорить со Сьюзен о ее бывшем возлюбленном напрямую: многие вообще старались не упоминать при ней его имя, – но кое-кому было все равно, а иные попросту не догадывались об ушедших временах. Сьюзен слышала каждое слово, каждый связанный с ним шепот и звук, но ее взгляд не менялся и ни один мускул не вздрагивал на лице.

Поздним ноябрьским вечером она сидела у огня. Кроме нее, в доме не было ни души – с момента смерти Уилли некому было составить ей компанию. Работники заготовили корм для скота и давно разошлись по домам. Вокруг теплого очага стрекотали сверчки, часы тикали в том особом ритме, который Сьюзен помнила с детства: с тех пор и по сей день он почему-то странным образом ассоциировался у нее с диалогом матери и ребенка – сначала громкий «тик», а следом – слабый и резкий «так».

День выдался пронзительно-холодным. Небосвод нависал свинцовым куполом. Черная земля была скована инеем под жестоким восточным ветром. С наступлением темноты ветер стих, и опытные в вопросах погоды старики предрекали снегопад. Окружавшую Сьюзен тишину вдруг нарушили какие-то звуки – совсем иного рода, нежели бушевавший прежде восточный ветер. Тогда они были резкими и пронзительными, теперь же походили на глухое отдаленное рычание, по-своему мелодичное, но таившее в себе странную угрозу. Сьюзен подошла к окну и отдернула занавесочку. Мир побелел: воздух залепил тяжелый, стремительно падавший снег. Сейчас он спускался ровно, но Сьюзен знала, что далекие звуки в ложбинах и оврагах между холмами предвещают порывистый ветер и еще более жестокую бурю. Она подумала об овцах: все ли загнаны? – о новорожденном теленке: в тепле ли он? Прежде чем сугробы станут чересчур глубокими и она не сможет сквозь них пробраться (а к утру, по ее прикидкам, наметет футов шесть-семь), надо пойти проверить животных. Взяв фонарь, Сьюзен повязала голову шалью и вышла на двор. Убедившись, что животные в безопасности, она уже возвращалась к дому, когда в порыве ветра, будто в вое призрака – ибо звук, казалось, исходил скорее с небес, чем от некоего земного существа, – уловила голос, полный боли. Слов не разобрать – можно было подумать, что хищная птица попала в ледяной вихрь, и тот яростно терзал ее, разрывая на куски. И еще раз, где-то наверху! Сьюзен опустила фонарь и громко крикнула в ответ – инстинктивно, ведь если существо не было человеком, как ей думалось всего миг назад, отвечать не имело смысла. Ее голос, подхваченный деспотичным ветром, унесло прочь, в обратную сторону от того места, откуда исходил мучительный зов. Она прислушалась – тишина, затем в воздухе снова раздался, как она теперь была уверена, человеческий вопль. Сьюзен вошла в дом, подбросила торфа и дров в огонь, который из-за ее небрежности почти погас. Заправив в фонарь новую свечу, Сьюзен вместо шали укуталась в плед и, закрыв дверь на засов, снова вышла наружу. И когда она различила в воздухе первые предвестники нарастающей бури, ей показалось, что она слышит: «Боже! Помоги!» Сьюзен пошла на звук: если это и впрямь были членораздельные слова, они исходили от скалы не более чем в четверти мили от «Тисового уголка», но добраться на крутой склон можно было только кружным путем. И она побрела туда, бросая вызов ветру и снегу, ведомая то терновником, то – старым потрескавшимся дубом, чьи контуры смутно вырисовывались под шапками снега. Временами она останавливалась и слушала, но не было больше ни слова, ни звука, пока под самой скалой, вокруг которой она петляла, там, где кусты сплелись теснее всего, не раздался стон. Сьюзен бросилась вниз, прямо в заросли – сплошь занесенные и казавшиеся снежной равниной с возвышенности, где она стояла перед этим, – ломая ветки, спотыкаясь, ударяясь, продираясь сквозь кусты. Фонарь она держала в зубах, а сама расчищала себе путь головой и руками, не чувствуя царапин и ушибов. Карабкаясь по неровной заснеженной земле, спотыкаясь о спутавшиеся за годы сорняки и колючки, она вдруг ощутила под ногой что-то странно мягкое и податливое и опустила фонарь – на земле лицом вниз лежал мужчина, почти засыпанный быстро прибывавшим снегом. Должно быть, он упал со скалы, когда пытался спуститься по крутому скользкому склону, не ведая о кружной тропе. Кто знает? Думать было некогда. Сьюзен подняла его, напрягая все жилы. Он не подавал признаков жизни, и тем не менее надежда не угасла: мужчина был еще теплым. Она обвязала его пледом, а фонарь прикрепила к шнурку своего фартука. Вцепившись в тяжелое тело, Сьюзен наполовину несла, наполовину волокла его по земле – что значит пара синяков в сравнении с драгоценной жизнью? Она протащила его через заросли и вниз по тропинке, на мгновение остановилась перевести дух и вновь, словно гонимая фуриями, устремилась вперед с почти нечеловеческой силой. Обхватив мужчину за талию и прислонив неподвижное тело к дверному косяку, попыталась отворить засов и невольно вздрогнула. Ее охватил жуткий страх – что, если, когда придут утром на ферму, работники найдут ее мертвой, погребенной под снегом на самом пороге дома? Этот ужас заставил ее предпринять последнее усилие – и вместе со своей ношей она оказалась в теплом уюте кухни. Сьюзен взвалила несчастного на скамью и осела на пол рядом. Сколько времени пробыла без чувств, она не знала, но судя по огню, который все еще угрюмо тлел красными угольками, когда она пришла в себя, – недолго. Сьюзен зажгла свечу и склонилась над пострадавшим, чтобы понять, жив он или нет. Она долго стояла, не сводя от него взгляда. Мужчина умер, никаких сомнений. Его открытые невидящие глаза были обращены к ней. Каменной неумолимости смерти не под силу было бы сломить дух Сьюзен. Но как же горько и горестно было опознать в погибшем Майкла Херста!

Она понимала, что он мертв, но еще какое-то время отказывалась в это поверить. Дрожащими руками она сняла с него промокшую куртку, принесла одеяло со своей кровати, затопила камин. Укутав его в свежие теплые покрывала, Сьюзен разместила его на каменных плитах перед огнем, сама села рядом, положила его голову себе на колени и принялась нежно вытирать распущенные влажные волосы, все еще вьющиеся, хотя и сменившие цвет с каштанового на стальной с тех пор, как она видела их в последний раз. Иногда она в отчаянии склонялась к его лицу, готовая принять мерцание света в камине за малейшее судорожное движение. Но тусклые неподвижные глаза леденили ей сердце. Наконец она прекратила свою деликатную заботу, но продолжала нежно поддерживать его голову. Сьюзен перебирала в уме все возможности и случайности, переплетения их жизненных нитей, легкое смещение в которых могло бы привести совсем к другому итогу. Если бы мать не запустила простуду и на нее саму не легла бы ответственность за судьбу брата, если бы лихорадка не оставила на Уилле такой грубый отпечаток… Да нет же: если бы только миссис Гейл – эта жесткая искушенная сестра – не сопровождала Майкла во время его последнего визита в «Тисовый уголок» – последнего перед этой роковой ненастной ночью – и если бы она сама услыхала крик, сорвавшийся с этих бледных мертвых губ с такой дикой, отчаянной мукой, не три часа назад! Ах! Вот бы она услыхала его раньше, его можно было бы спасти до того, как один слепой неверный шаг низверг его со скалы! Перебирая эту утомительную вереницу упущенных возможностей, Сьюзен познала силу слов Пегги. Жизнь коротка, стоит обернуться и посмотреть назад. Кажется, только вчера вся ее любовь была излита и растрачена впустую. Прошедшие годы – долгие монотонные годы, преждевременно превратившие ее в старуху, – были только сном.

Работники, пришедшие на рассвете зимнего дня, удивились, заметив свет в низком кухонном окне. Они постучали и, услышав горестный ответ, вошли, опасаясь, что с хозяйкой что-то стряслось. В качестве объяснений им было сказано следующее:

– Это Майкл Херст. Его застигла буря, и он упал с Вороньей скалы. Где живет его жена Элинор?

Никто, кроме Сьюзен, не знал, как Майкл Херст попал в «Тисовый уголок». Все думали, что он сам добрел туда, с некой рвущей его изнутри болью, по капле выдавливавшей последние минуты его жизни. Они не смогли бы поверить в нечеловеческие усилия, которые потребовались, чтобы сперва найти его, а затем притащить на ферму. Об этом знала только Сьюзен.

Она оставила его на попечении слуг, вышла и оседлала лошадь. Там, где ветер сметал снег на одну сторону и дорога была чистой и голой, она ехала быстро; где скапливались мягкие, обманчивые кучи – спешивалась и вела лошадь за собой, преодолевая глубокие сугробы с яростной энергией, пока боль подгоняла ее вперед острыми, вонзавшимися в сердце шпорами.

Серый и мрачный зимний полдень казался темнее, чем даже самая глубокая летняя ночь; блеклый пурпур неба нависал над белой землей, когда Сьюзен подъезжала к месту, где Майкл Херст обитал при жизни. Это был небольшой фермерский дом, неряшливый снаружи и не особо ухоженный внутри. Красотка Нелли Хебтуэйт была вполне спокойна, ее нежное лицо никогда не искажалось от долгих переживаний. Пусть даже его выражение было жалобным и печальным, но мягкие светлые волосы едва ли тронула седина, нежно-розовый румянец еще покрывал ее щеки, хотя и не такой яркий, как в юности; время не затронуло ни ее прямой нос, ни маленький рот. Даже в этот момент Сьюзен чувствовала контраст между собой и ею. Она знала, что ее собственная кожа обветрилась, потемнела, изборождена морщинами, что у нее не хватает зубов, а волосы – седые и нечесаные. А ведь она была всего на пару лет старше Нелли – в молодости о такой разнице вообще забываешь. Нелли дивилась на странную всадницу, которая, явно страдая от одышки, остановила свою лошадь у ее двери, отказываясь войти.

– Где Майкл Херст? – наконец спросила Сьюзен.

– Ну, точно не скажу. Ждали его вчера вечером – поехал взглянуть на трактир в Ульверстоне, который вроде как сдают в аренду. А раз уж наша ферма несет одни убытки, мы подумали…

– Так значит, вчера он домой не вернулся? – не то вопросительно, не то утвердительно перебила Сьюзен, словно впуская первый тоненький лучик ужасного осознания, прежде чем полностью распахнуть дверь его губительному жару.

– Нет! Небось заночевал где-то в Ульверстоне. Хотя мог бы и поторопиться, а то мне со скотом и подсобить-то некому, кроме малыша Томми. Дела-то у нас идут неважно, так что слуг больше не держим… Но вы вся дрожите, сударыня! Заходите-ка в дом, выпейте чего-нибудь теплого, а ваша лошадка пока отдохнет. Вон там, слева от вас конюшня.

Сьюзен отвела свою лошадь, ослабила подпруги и протерла ее пучком соломы. Затем оглянулась в поисках сена, но корма было мало, в конюшне пахло сыростью и запустением. Она вернулась к дому, радуясь этой отсрочке, взяла пару лепешек и размяла их в ведре с теплой водой. Каждую минуту она оттягивала разговор и с каждой минутой все больше боялась того, что ей предстоит. Дело, похоже, займет больше времени, чем она предполагала. Сьюзен сняла седло и обняла лошадь, которая вдруг показалась ей лучшим другом. Она прижалась щекой к лошадиной шее и замерла, прежде чем окончательно пойти в дом.

Элинор принесла одно из своих платьев, согретое у камина, и приготовила незваной гостье горячего чая. Сьюзен еле выносила эти мелкие знаки внимания, они душили ее. И все же она так промокла и ослабла от усталости и волнения, что не могла противиться ни голосом, ни жестом. Двое детей неловко стояли рядом, озадаченные происходящим, да и сама Элинор желала бы узнать, кто она, ее странная гостья.

– Меня зовут Сьюзен Диксон. Он что-нибудь говорил вам обо мне?

Нелли покраснела и отвела взгляд.

– Нет, он никогда не упоминал вашего имени, но я слышала о вас от других.

Это молчаливое уважение теперь бальзамом пролилось на душу Сьюзен, и она запоздало ощутила его благотворное воздействие.

– Майкл в моем доме, – решительно заявила Сьюзен, вознамерившись без колебаний сказать самое худшее, какую бы боль это ни причинило.

– Где? В «Тисовом уголке»? Как он там оказался? – Удивление Элинор сменилось ревностью. – Он что, искал у вас убежища от надвигающейся бури? Между вами что-то есть? Говорите правду!

– Он не искал у меня убежища. Он нашел его у Господа.

– О! У Господа! Господь прибрал его! – вскрикнула Элинор, вдруг все поняв по горестному взгляду печальных глаз. Ее крики разнеслись по дому, смешавшись с пронзительным детским ревом и воплями: «Папочка! Папочка!» – которые пронизывали Сьюзен до мозга костей. Но лицо ее было неподвижным и бесстрастным, как большой круглый циферблат часов.

Наконец, когда стенания вокруг поутихли, она не то чтобы спросила, скорее уж сказала самой себе:

– Значит, вы его любили?

– Любила? Он был моим мужем! Отцом трех милых крошек, что покоятся на кладбище в Грасмире. Уходите, Сьюзен Диксон: я не хочу, чтобы вы видели, как я плачу! Лучше бы вы никогда здесь не появлялись!

– Увы! Если бы только это могло его вернуть! Я бы отдала свою жизнь ради его собственной! Ведь моя сложилась так печально – умри я, некому и слезинки проронить. Ох какое горе!

Она промолвила это с такой безнадежной тоской, что Нелли на время успокоилась, однако после сказала:

– В плохую погоду я бы и собаку из дому не выгнала, но сегодня ясная ночь, и Томми проводит вас до «Красной коровы». А мне до смерти хочется побыть одной! Возвращайтесь завтра: мне полегчает, я все выслушаю и поблагодарю вас за доброту, – ведь вы были к нему добры, уверена, уж не знаю почему.

Сьюзен пошевелилась, тяжело и неловко, попыталась что-то сказать, но слова прозвучали глухо, неразборчиво. За считаные минуты ее разбил паралич. Она не могла уйти, даже если бы хотела. Да и сама Элинор, поняв, что произошло, отказалась ее отпускать: уложила в свою постель и, тихонько оплакивая погибшего мужа, ухаживала за ней как за сестрой. Она не знала, как обстоят дела у ее гостьи – возможно, та никогда не сможет отплатить ей за добро, – но продала множество безделушек, чтобы обеспечить Сьюзен необходимый комфорт. Сьюзен многому научилась, пока лежала там, молча и неподвижно. Удар не был тяжелым, хотя мог оказаться предвестником других, которые еще случатся в будущем. А пока что она поправилась и практически восстановила былое здоровье. На больничном ложе у нее созрел план. Она забрала к себе в «Тисовый уголок» вдову Майкла Херста и его детей, чтобы они жили там и наполняли проклятый дом живым теплом, способным изгнать призраков.

Вот так и вышло, что поздние годы жизни Сьюзен Диксон сложились лучше предыдущих.