В эту книгу собрания сочинений Георгия Петровича Щедровицкого (1929–1994) включены его работы, посвященные методологическим проблемам построения научной теории мышления. В Приложениях впервые полностью публикуются доклады Г. П. Щедровицкого и их обсуждения из архива автора по данной теме, раскрывающие рабочую «лабораторию» мышления Московского методологического кружка.
Данное собрание сочинений впервые представляет наследие Г. П. Щедровицкого в наиболее полном объеме и систематизированном виде и сопровождается научным аппаратом.
Книга предназначена для философов, логиков, методологов, исследователей отечественной интеллектуальной истории и философии, а также студентов и аспирантов, обучающихся по данным специальностям.
1.0
Издано при поддержке Некоммерческого научного фонда «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого»
Редактор-составитель А. В. Русаков
Редакторы: Ю. А. Пузырей, А. В. Русаков
Научный консультант: канд. филос. наук П. Г. Щедровицкий
Художник: М. М. Шемякин (фронтиспис)
Щедровицкий, Георгий Петрович
Учение Георгия Щедровицкого: в 10 т. / Г. П. Щедровицкий. — Москва: МИФ, 2024 —.
ISBN 978-5-00214-693-2
Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 2: Методологические проблемы теории мышления. — 2026.
ISBN 978-5-00214-706-9
© Текст, составление, фронтиспис. Некоммерческий научный фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2026
© Список литературы, примечания редактора, именной указатель, предметный указатель. А. В. Русаков, 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
Перед вами главный проект моей жизни — издание Учения Г. П. Щедровицкого. Ничего более существенного и полезного для людей я сделать не в силах.
Идея издания появилась с момента смерти Георгия Петровича в 1994 году. Появились отдельные книги. Их вышло около двадцати. Но это не было целым. А целое замысливалось то в хронологическом подходе, то в тематическом, собирались деньги, работы начинались и останавливались, при этом публикация Учения становилась, на мой взгляд, все более актуальной задачей.
В начале 2021 года я понял совершенно отчетливо, что человек не вечен и, если не начать, все может расползтись и исчезнуть. Единственным утешением могла оказаться только та работа по архиву Георгия Петровича, которая была проделана в последние годы. Этот архив собран, оцифрован, и с ним удобно работать[1].
В этот раз составители предложили вместо хронологии и тематической логики логику подхода. И мне, после некоторых размышлений, эта идея показалась правильной. То ли потому, что я являюсь адептом СМД-подхода (системомыследеятельностного), то ли потому, что, будучи управленцем, понимаю, что главное, что подлежит трансляции в нашей среде, — это подход, то есть набор способов, инструментов интеллектуальной работы, которые позволяют нам мыслить мир, деятельность и мыследеятельность, участниками которой мы являемся.
Несмотря на политический флер, который в последнее время окружает Учение, когда разным как бы методологам приписывают серьезное политическое влияние на происходящее в России, я должен сказать, что «методологи» не оказали никакого, повторяю, никакого влияния на политические реалии.
При распространении Учение может кардинально поменять картину мира и, следовательно, мир как таковой. Но этот процесс займет как минимум сотню, а то и две сотни лет (хотя сетевые эффекты могут ускорять такие процессы).
Это не означает, что адепты Учения асоциальны. Нет, как люди они могут действовать: как управленцы — управлять, как образовыватели — учить, растить людей, способных меняться.
Люди живут лишь мгновенье, большинству попытка присоединиться к Великому и в нем существовать не нужна, ибо последствия зачастую несопоставимы с жизнью.
Жизнь апостолов, проповедников христианства — тому подтверждение. Только одному из них удалось умереть своей смертью — остальные были уничтожены людьми с предельной жестокостью. Но никто из них, несмотря на отсутствие интернета в то время, не исчез.
Это сравнение может показаться вычурным, но для меня оно житейское: если у тебя появилась идеология, то есть набор идей, которые после критического осмысления ты себе присвоил, превратив в подход, то они тобой движут, и ничего с этим не поделаешь.
Подход — это не концепции, это идеи и инструменты, реализуемые в живом мышлении, деятельности, коммуникации, мыследеятельности. Отдельные конкретные концепции могут быть ошибочными или неполными, а подход будет оставаться актуальным. Посмотрите на историю философии — там беспрерывно ошибались всю ее историю, но это, к счастью, не мешает человечеству философствовать.
Методология — это Учение, оно предполагает человека в деятельности, то есть человека, который постоянно практикует это Учение. А как только перестает практиковать, Учение исчезает.
Самое трудное — передать читателю Учение как подход. Поэтому мы решили, что предисловие должно состоять из живого текста тех, кто работал и продолжает работать в школе Щедровицкого, использует и развивает это Учение. Они ответили на вопрос: «Зачем это Учение нужно и что я делаю с ним?»
Полный текст предисловия по ссылке: clck.ru/3AsXuY
1. В современном научном исследовании постоянно и повсюду используются особые знания, образующие то, что принято называть
Чтобы преодолеть эту установку, нам кажется, целесообразно рассмотреть научное исследование как вид производственной, инженерной деятельности, а именно как производство новых знаний.
Такое представление — а оно вряд ли может вызвать возражения как одно из возможных при определенных задачах исследования — имеет то преимущество, что позволяет без особого труда выявить и описать те типы знаний, которые необходимы ученому-исследователю, чтобы осуществить свою деятельность. Действительно, предположим, что перед ученым поставлена определенная исследовательская
Описанные выше элементы научно-исследовательской деятельности можно изобразить в блок-схеме вида:
Методические положения выступают в деятельности ученого-исследователя в особой роли: они регулируют и направляют выбор средств и построение процедур решения задач. Поэтому эти положения должны иметь вид
Анализ работ Аристотеля показывает, что именно такими, то есть предписаниями к построению процедур деятельности со знаковыми выражениями, были первые формально-логические принципы и положения[3]. И именно поэтому они составляли важнейшую часть «Органона»[4], то есть метода науки того времени.
2. Введенная нами схема является простейшей и изображает лишь самые элементарные типы деятельности с использованием «методических положений». Дальнейшее развитие деятельности и участвующих в ней «положений» идет по многим различным линиям.
В частности, в ходе научного исследования могут быть поставлены такие задачи, для которых не будет необходимых средств. Тогда исследование естественным образом будет приведено к другой (а в общем процессе — вспомогательной) задаче: выработать новые средства и соответствующие им процедуры деятельности. Поскольку средства деятельности сами являются «положениями» или знаниями (в широком смысле этого слова), создание их будет особым процессом научно-исследовательской деятельности, для него понадобятся свои объекты, свои средства и процедуры, а следовательно, и свои особые методические положения. Таким образом, мы получим связку из двух структур деятельности, в каждой из которых будут свои методические положения, но, кроме того, очевидно, понадобится еще одна группа методических положений — как бы второго порядка, — в которых будет отражена в качестве особых предписаний к деятельности сама связь этих двух структур. Схематически это можно изобразить так:
К подобному же наращиванию «методических положений» более высокого порядка ведет и усложнение самой деятельности по применению предписаний: с какого-то момента она сама начинает нуждаться в управляющем и регулирующем механизме. На схеме этот случай будет выглядеть так:
Особую линию развития «методических положений» задает необходимость строить процедуры (или процессы) решения задач. В этом случае само решение, оформленное в виде последовательности формальных соотношений между знаниями и переходов по этим соотношениям, выступает как продукт специальной деятельности, основывающейся на особых средствах и особом методе. Но, как и во всех предыдущих случаях, если отвлечься от специфических моментов, мы получаем усложнение общей структуры деятельности и обусловленное этим появление «методических положений» более высокого порядка.
В наши задачи не входит анализ различных направлений развертывания «метода». Мы привели эти примеры только для того, чтобы пояснить основную мысль, что по мере развития научно-исследовательской деятельности непрерывно идет формирование все новых и новых слоев и уровней «методических положений», которые надстраиваются над уже существующими структурами деятельности и начинают управлять ими.
Появление этих «управляющих» слоев в деятельности приводит к перестройке всех нижележащих слоев, в частности меняются функции и строение «методических положений» более низкого порядка: они перестают быть собственно «методическими» и превращаются в то, что мы называем «средствами» деятельности; соответственно этому и при анализе мы должны относить их уже не в блок «методических положений», а в блок «средств». Таким образом, этот процесс является, по существу, процессом «свертывания» структур деятельности: он все время как бы возвращает в прежнее состояние отношение «методических» и «не-методических» слоев «положений» в деятельности, хотя при этом происходит непрерывное усложнение общих структур как деятельностей, так и знаний. Примеры подобных превращений «методических положений» в «средства» деятельности описаны сейчас уже на материале ряда наук[5], и поэтому мы не будем их здесь приводить и разбирать.
Из сформулированных выше положений следует исключительно важный и принципиальный вывод, что категория «метода» является исторической: положения и принципы, которые на одном этапе развития науки были «методическими», затем, с развитием науки, теряют эту функцию, меняют свое строение, а часто и содержание, переходят в разряд «средств» деятельности, а «методическими» становятся другие положения и принципы, с другим содержанием и строением.
3. Специальный анализ «методических положений» показывает, что они не являются «знаниями» в точном смысле этого слова: они ничего не обозначают, не изображают и не описывают, они, если можно так выразиться, лишь «включают» деятельность, составленную из строго определенных процедур, основывающуюся на определенных средствах, направленную на определенные объекты и дающую в соответствии с этим строго определенный продукт; они являются «предписаниями» в точном и прямом смысле этого слова[6].
Такой вывод заставляет нас поставить вопрос: как получаются и как могут получаться подобные «методические положения»? Поскольку они не являются знаниями о каких-либо объектах, то, следовательно, не могут быть получены путем научно-исследовательских процедур как изображения или описания этих объектов. Но тогда они могут быть получены и получаются только путем «искусства», как обобщения уже сложившейся практики, как рекомендации, интуитивно вырабатываемые учителем при обучении учеников деятельности.
Сформулировав этот тезис, мы приходим к выводу, что «методические положения» — если они действительно образуются только таким путем — не могут быть научными положениями, а метод науки не может быть продуктом научного исследования. Результат по меньшей мере грустный.
Если же мы пойдем по другому пути и с самого начала постулируем, что «методические положения» должны быть продуктом научного исследования и, следовательно, знаниями в прямом и точном смысле этого слова, то мы разойдемся с бесспорными требованиями самого метода — что эти положения должны быть предписаниями, в соответствии с которыми можно строить деятельность.
Выход из этого положения, как и во всех подобных случаях, находится за счет создания особой структуры — связки между предписаниями и знаниями, которая функционирует как одно целое: с одной стороны, дает необходимые для метода предписания, а с другой стороны, является знанием и основывается на научном анализе объектов. Между обеими составляющими связки — знаниями и предписаниями — существуют строгие соответствия: знания вырабатываются для подтверждения или опровержения интуитивно созданных предписаний, а предписания опираются на знания, находят в них свое содержание и оправдание. В целом эти два разнородных элемента и образуют то, что в настоящее время принято называть «методом». Наглядно-схематически описанную структуру можно представить так:
4. Для того чтобы «методические положения» могли быть знаниями, должен быть выделен и развернут особый предмет изучения и должен быть найден особый эмпирический материал, из обработки которого формируются эти знания. Вместе с тем за этим предметом и эмпирическим материалом должен стоять особый, реально существующий объект изучения или какая-то объектная область. Эти предмет и объект должны быть такими, чтобы развертывание предмета и, соответственно, изучение объекта давали, с одной стороны, обоснование существующим предписаниям метода, а с другой — могли служить основанием для выработки новых предписаний. Только в том случае, если так или иначе эта задача решается, можно говорить о методологии в точном смысле этого слова, то есть о научной разработке положений метода и о собственно «методических знаниях». Схематически это можно представить так:
Выделение предмета и объекта изучения — «пр
Уже в «Органоне» Аристотеля мы имеем «зародыши» почти всех развивавшихся в дальнейшем представлений: детально развитую логику и метафизику, элементы теории познания и психологии. Но у Аристотеля и всех философов вплоть до Декарта (ориентировочно) не было представления о мышлении как особом предмете и особой действительности. Действительность Аристотеля — это «логос», то есть то, что составляет содержание осмысленных и истинных рассуждений. Эта действительность естественным образом переносилась им в онтологию, задавая характер всего идеально или бытийно существующего, и ставилась в связь, с одной стороны, с деятельностью «души», а с другой стороны, с взаимодействием субъекта с объектами. В соответствии с этим эмпирическим материалом для анализа были прежде всего «знаковые тексты», оцененные с точки зрения их осмысленности и истинности и рассматриваемые в плане того, насколько строение их знаковой формы соответствует строению мира, представленному в онтологических картинах.
У стоиков, по сути дела, эта же действительность была представлена в более тонких различениях «лекты» и «истинности». Как «логос» Аристотеля, так и «лекта» стоиков понимались как объективно существующие вне головы человека, и поэтому их представления можно назвать «внешне-объектными» — условное обозначение, которым мы будем пользоваться в дальнейшем; если же прибегнуть к распространенной и привычной терминологии, то, по-видимому, такое понимание можно охарактеризовать — тоже условно — как «ранний логицизм».
И у Аристотеля, и у стоиков не было еще «логики» в нашем понимании этого слова, так как не был выделен особый логический предмет: как «логос», так и «лекта» были предметом изучения всего круга методологических дисциплин. Выделение «собственного» предмета логики произошло значительно позднее, у последователей Аристотеля, так называемых «перипатетиков» — Александра Афродизийского и других; оно было обусловлено, в первую очередь, превращением аристотелевских правил-предписаний в знания, а именно в схемы-изображения силлогистических умозаключений. Рефлективный анализ этих схем, рассматриваемых как изображения некоторой действительности, позволил выделить особое содержание — отношения между терминами или их смыслом — и представить его объективированным, то есть онтологически.
Принципиально новое в понимании предмета «методических знаний» появляется только в Средние века и связано с именем Абеляра. Пытаясь выйти из противоречия реализма и номинализма, он ввел понятие о «концепте» как особом субъективном, а не внешне-объектном явлении: общее «значение» (или смысл), с его точки зрения, не существует в объектно-реальном мире и не является просто именем, это — особое создание души, и существует оно только в ней. По сути дела, «концепт» — это «лекта» стоиков, но пересаженная в отдельную человеческую голову.
С Абеляра ведет свое начало «психологизм» в понимании предмета «методических знаний». Сначала он не повлек за собой никаких принципиальных изменений в исследованиях, так как эмпирический материал и способы его анализа оставались прежними — менялось лишь объяснение полученных результатов, но в дальнейшем это объяснение оказывало все большее влияние на направление многих методологических исследований, особенно в теории познания и онтологии, и именно оно во многом ответственно за их нынешнее состояние[7].
У Абеляра не было еще понятия о мышлении как об особом виде действительности. Это понятие возникает впервые, по-видимому, у Р. Декарта. Он говорит о «мышлении» как об особой субстанции наряду с субстанцией «материи», или протяженности. При этом у него непрерывно смешиваются и переплетаются друг с другом объективно-логические и субъективно-психологические характеристики мышления: вопрос об его «экзистенциональном статусе» остается нерешенным. Интересно, что у Декарта отчетливо разделяются положения теории мышления и положения метода — «правила для руководства ума». Для Б. Спинозы, который, в общем, был, конечно, картезианцем, тоже характерны колебания между внешне-объектным и субъективно-психологическим пониманием мышления; но он был все же больше психологистом, и это, в частности, нашло свое отражение в том, что «мышление» и «материя» являются у него лишь двумя модусами единой субстанции.
После Декарта и Спинозы утверждаются представления, что предмет методологических исследований — мышление. На основе этого понимания развертываются многочисленные попытки построить «содержательную логику» мышления, логику процессов исследования, поиска новых знаний в противоположность традиционной школьной логике оформления в речи известных уже результатов (см. по этому вопросу хотя бы Генриха Шольца[8] — предельного формалиста по своим исходным идейным установкам). Но все эти попытки заканчиваются неудачами.
История методологических исследований ХVII — ХIХ столетий — это история непрерывных колебаний между внешне-объектным и субъективно-психологическим пониманием мышления, история непрерывных смешений того и другого и попыток развести и разделить их. Но если ХVIII столетие — время еще сравнительно устойчивого равновесия этих двух пониманий, их «сожительства» в рамках одной общей системы, то XIX и первая четверть XX столетия — время резких дифференциаций и открыто выраженного их антагонизма. Первая половина XIX века характеризуется господством гегелевских внешне-объектных представлений о мышлении, вторая половина XIX века — почти полным и повсеместным господством психологизма, и, наконец, первая четверть XX века — резким отвержением и разрушением субъективно-психологической точки зрения, выдвижением на передний план «логицизма».
Названные вехи — лишь внешняя и поверхностная история развития представлений о мышлении, которые, конечно, имели свою внутреннюю логику и связь. Но эти резкие колебания от одного понимания к другому — противоположному есть, на наш взгляд, выражение того теперь уже достаточно очевидного факта, что ни одно из перечисленных направлений не дало выделения действительного объекта и предмета методологических исследований. Рассмотрим это несколько подробнее.
Исходные абстракции традиционной логики были такими, что дальнейшее ее развитие в заданном ими направлении оказалось несовместимым с исследованием мышления. И в 30–50-е годы нашего столетия это было отчетливо осознано многими ведущими логиками. В ряде специальных работ[9] мы показали, что этот тезис (или, если хотите, признание) обусловлен действительным положением вещей, а совсем не ошибочными идеалистическими интерпретациями накопленного материала. Но, таким образом, получилось, что логика оказалась вообще без эмпирического объекта, а ее предмет стали определять по аналогии с предметами формальных систем математики.
Нетрудно заметить, что подобного определения не может быть ни у одной действительно развивающейся эмпирической науки: оно ориентировано на уже полученные знания и исключает какое-либо дальнейшее развертывание. Но фактически столь же дефектными и «не работающими» оказываются и все другие определения логики вообще и, более узко, математической логики, например известное определение А. Чёрча[10].
Вместе с тем оказалось, что понятия современной логики почти ничего не дают и не могут дать методологии науки. Попытка представителей так называемого «логического позитивизма» построить методологию науки на основе «точных» понятий современной логики закончилась полным крахом и заставила их пересмотреть, по сути дела, все выдвинутые в программе принципы[11]; но и тридцатилетняя эволюция идей, обусловленная прежде всего давлением внутренних противоречий, возникавших в их представлениях, и невозможностью объяснить общепризнанные эмпирические факты, не дала никаких глубоких и эффективных новых принципов и методов. Рассматривая этот результат в свете анализа исходных абстракций формальной логики, можно сделать вывод, что именно эти абстракции явились основной причиной неудач этого направления[12].
Но столь же неудовлетворительным с точки зрения потребностей методологии науки оказалось и противоположное, «психологистическое» направление.
«Психологизм» второй половины XIX столетия, как мы уже говорили, исходил из понятий и результатов традиционной логики, полученных путем анализа внешне данных текстов. Он не расширил границ эмпирического материала и не внес ничего нового в методы анализа. Вся его «работа» сводилась к переформулированию логических положений на язык так называемых «душевных», или «психических», явлений. Долгое время эта трактовка логических положений казалась оправданной, так как все соглашались с тем, что значения знаков языка задаются человеческим пониманием, и, следовательно, они должны существовать в этом «понимающем аппарате». Так «психологизм» оказывался естественной и само собой разумеющейся формой «содержательной» логики, то есть логики, ориентированной на значения и содержания знаковых выражений. Вместе с тем указывалась и особая область существования исследуемых явлений — «душа», или «психика»[13].
Но подобная установка на «душевные» явления и переформулирование всех логических положений на язык психологии могли получить действительное оправдание и смысл только в том случае, если бы таким образом была указана новая объектная область, которую можно было бы исследовать самостоятельно, независимо от исследования знаковых текстов и особыми, чисто объективными методами. В этом случае психологическая установка привела бы к обогащению методов теории мышления и к выделению особого предмета психологической теории мышления. Однако «психологизму» ничего этого не удалось сделать, он никогда и нигде не дошел дальше традиционной системы логических знаний, и поэтому фактически в своих «Логических исследованиях» Э. Гуссерль хоронил уже труп[14].
Это не значит, что психологизм был совершенно бесплодным и не дал никаких положительных результатов. Неудачи собственно психологизма привели к появлению
Характерно также, что почти для всех них, если исключить гештальтистов, отправной точкой исследований явились знаки, их «значение» и «смысл», их употребление в деятельности людей; все эти школы отказались от логических понятий и пытались выработать новые, собственно психологические понятия о мышлении. Даже Ж. Пиаже, который сейчас известен прежде всего как проводник логических идей и понятий в психологии, в ранний период очень резко возражал против использования традиционных логических понятий в психологическом анализе[15]. Основания и методы выделения предмета психологии мышления у всех этих школ были различными, одни вложили в это меньше усилий, другие — больше, но сейчас, рассматривая всю их работу ретроспективно, мы можем сказать, что у всех у них была одна судьба: ни одной из них, а также никому из представителей более мелких течений в психологии мышления так и не удалось сформировать этот предмет.
Вюрцбургская школа очень остро поставила вопрос о специфике мышления, его принципиальном отличии от чувственного отражения, но дело так и закончилось чисто негативными определениями: в многочисленных исследованиях представители этой школы убедительно показали, чем не является и не может быть мышление, но они не смогли ввести систему понятий, его описывающих и отвечающих на вопрос: а чем же оно является? Наиболее обещающей казалась попытка О. Зельца — исследователя, во многом разошедшегося с Вюрцбургской школой, — связанная с понятием
Гештальтпсихология в интеллектуальных процессах сводила все к функционированию «хороших» и «плохих» структур; для нее не существовало особой проблемы знаков и деятельности с ними. Мыслительный процесс выступал как преобразование «плохой» структуры в «хорошую». Но тем самым было совершенно уничтожено различие между мышлением и чувственным отражением. Но этот результат имеет свои глубокие основания, и его не так-то легко подвергнуть критике, поскольку гештальтисты осуществляли чисто психологический анализ мышления, а его средствами обнаружить разницу между мышлением и чувственным отражением не удавалось.
Понятия С. Л. Рубинштейна и его сотрудников — анализ, синтез, переструктурирование и другие[17] — настолько общи и неопределенны, что с их помощью нельзя выделить никакого эмпирического материала и ничто нельзя расчленить; в частности, пользуясь ими, нельзя уловить разницу между мышлением ребенка и взрослого, слабоумного и ученого.
Наиболее интересной среди всех этих попыток была, на наш взгляд, работа Л. С. Выготского и его учеников. Но она привела к парадоксальным результатам. Анализ употребления знаков в деятельности и их влияния на структуру поведения, обещавший богатые результаты, очень скоро выдвинул на передний план вопрос, что такое значение знака, а затем — так же необходимо — вопрос об отношении знака к действительности, к объективному миру, то есть вопрос традиционно логический. Психологическое исследование знаков и мышления как особого знакового поведения оказалось зависимым от логических понятий; предмет психологической теории мышления, намечавшийся, казалось, столь естественно в первых работах, вдруг исчез и слился с предметом логической теории.
Когда ученики Л. С. Выготского — уже после его смерти — осознали это, они испугались открывшейся перед ними перспективы (хотя, заметим, это был самый важный из полученных ими результатов), подвергли исходные идеи Л. С. Выготского критике и повернули «в другую сторону»[18]. Последствия этого поворота не замедлили сказаться: они вообще «потеряли» мышление.
Одна группа работ, выполненная в 1950–1952 годах, уже не имела ничего общего с концепцией Л. С. Выготского и строилась на совершенно иных принципах. Другая группа работ, выросшая непосредственно из критики Выготского и развертывавшаяся в контексте теории так называемых «умственных действий»[19], имела двоякий результат. Поскольку это было исследование эмпирического материала, относящегося к мышлению, оно привело к новой постановке вопросов о том, что такое мышление, мыслительный акт, мыслительное действие и т. п. Поскольку же результаты этих исследований упорно рассматривались в старой системе понятий об «умственных действиях», это привело ко многим противоречиям, и исследование на специфически мыслительном материале было прекращено. В дискуссиях 1957–1960 годов было показано, что исследование «умственных действий» расходится с исследованием мышления[20], и сейчас это можно считать общепризнанным.
Исключительно показательной была также и эволюция взглядов Ж. Пиаже. Опыт 15 лет экспериментальных и теоретических исследований заставил его отказаться от идеи исследовать мышление детей чисто психологически, без обращения к логическим понятиям. Поэтому в середине или в конце 30-х годов он принял (с некоторыми незначительными модификациями) систему понятий математической логики и начал буквально все в своей психологической теории строить в соответствии с ней[21]. Именно логические структуры задают и выделяют у Пиаже мышление и интеллект как предметы исследования, и все понятия, которыми он пользуется, ориентированы на них. Но в результате логика и психология мышления оказались (и это соответствует его собственному осознанию положения дел)[22] изоморфными друг другу. На эту сторону дела указывают почти все исследователи; но более глубокий анализ показывает, что это только половина правды, а вся она состоит в том, что в психологической концепции Ж. Пиаже вообще не оказалось психологии мышления как таковой: как и другим, ему не удалось выделить то мышление, которое может быть предметом собственно психологического анализа.
Уже одни эти отрицательные результаты делают, на наш взгляд, достаточно сомнительной установку на создание особой и самостоятельной психологии мышления, на выделение того мышления, которое может быть предметом одной лишь психологии. Но, кроме того, забегая здесь вперед, нужно сказать, что в последнее время это же было показано на позитивном материале конкретных исследований и теоретическом разборе их результатов[23]. На наш взгляд, сейчас уже можно считать доказанной органическую зависимость психологического исследования мышления от предварительного логического анализа и его описания. Но это означает, что нет и не может быть особой психологической теории мышления, нет и не может существовать мышления как предмета чисто психологического анализа.
В качестве последнего штриха можно добавить, что все сделанные до сих пор попытки применить какие бы то ни было психологические понятия о мышлении для решения проблем методологии науки были исключительно наивными и жалкими. А сама установка — попробовать это сделать — существует и время от времени всплывает на поверхность только потому, что для решения проблем методологии науки понятия формальной логики все время оказываются ограниченными и недостаточными. Таким образом, само это обращение к психологии мышления имеет чисто негативный смысл: нужно что-то, что было бы лучше, чем формальная логика.
5. До сих пор, говоря о линиях выделения предмета методологии, мы совершенно сознательно не касались, во-первых, многочисленных и весьма разнообразных исследований по так называемой «теории познания» (гносеологии, эпистемологии и т. п.), во-вторых, вырастающих на их основе онтологических систем и, в-третьих, всех «частных методологий» науки вообще и методологий отдельных наук — математики, физики, химии, биологии и т. п. Мы сделали это не потому, что все эти направления не входят или не должны входить в теорию метода, а лишь для того, чтобы лучше решить стоящую перед нами задачу: резче и отчетливее представить схему основных тенденций развития методологии и таким образом сделать более наглядной суть проблемы. Мы имели право на такое упрощение благодаря целому ряду обстоятельств.
Прежде всего, потому что рассмотренные выше направления логического и психологического анализа образуют
Начиная с Декарта и до наших дней, все работы по «теории познания» — и «исследование человеческого разума» Дж. Локка, и «трансцендентальная логика» И. Канта, и «теория Духа» Г. В. Ф. Гегеля, и «феноменология» Э. Гуссерля — представляют собой смесь логических и психологических представлений, втиснутых в схему взаимодействия субъекта и объекта. Поэтому анализ логики и психологии и их отношения друг к другу есть вместе с тем анализ главного в «теории познания»[24].
Вторым важным здесь моментом является то, что логика и «психологизм» представляют собой все же наиболее разработанные и систематизированные линии методологии, получившие в силу этого наиболее широкое признание.
Наконец, в контексте нашего анализа особое значение имеет то обстоятельство, что ни одна из теоретико-познавательных или частно-методологических систем не стала
Что касается систем онтологии, то они вообще имеют второстепенное значение, так как всегда возникают и развиваются в русле тех или иных логических разработок, как их вспомогательный элемент. Кроме того, онтологические системы не отражают структур человеческой деятельности и поэтому не могут составить ядра предмета методологии.
Все эти соображения оправдывают произведенное нами упрощение; во всяком случае, известно, от чего и как мы отвлеклись. И тогда история проблемы предмета методологии предстает перед нами в следующем виде.
Уже в Древней Греции в совокупности методологических дисциплин наиболее систематическую и строгую разработку получает «логика», сначала — как система «методических предписаний», а потом — как описания (или схемы) различных рассуждений, в частности формальных выводов. Это превращение логических положений из методических предписаний в знания ставит вопрос о выделении и определении предмета логики. Постепенно, в борьбе различных точек зрения и установок, под большим влиянием других методических проблем и понятий, не входящих в систему логики, выделяется в качестве такого предмета и занимает господствующее положение «мышление».
Параллельно с разработкой логики начинается разработка
Ведущие логики XX столетия объявляют об этом во всеуслышание: они отдают «мышление» психологам. Те готовы взять его, но им это не удается. Мышление ускользает от них, не поддается их методам, а когда им кажется, что вот наконец они «схватили» его, что «мышление» у них в руках, то это оказывается лишь призраком — это уже не то «мышление», с которым в течение веков имели дело логики и философы и которое нужно методологии науки и должно составить предмет ее изучения.
Такова картина. И, глядя на нее, мы должны поставить основной, решающий вопрос: можно ли выбиться из этой дурной альтернативы — формальная логика или «психологизм»? Возможна ли не-психологистическая теория мышления? Чем должно быть и чем является «мышление» как предмет изучения действительной методологии науки?
Вводные замечания
Курс, который я буду вам читать, называется «Методы исследования мышления». По замыслу это должно быть своеобразным введением как в общую теорию мышления, так и в ее логическую часть — теорию так называемого «языкового мышления».
Прежде чем приступить к систематическому изложению материала, я сделаю несколько общих замечаний, во-первых, о теории мышления, а во-вторых, об организации нашей работы.
По характеру своего объекта теория мышления является наукой значительно более сложной, чем, скажем, физика или химия. По развитости и дифференцированности своих понятий она сейчас уже не уступает им. Вместе с тем по тонкости различений и сложности абстрактных способов рассуждения теория мышления намного превосходит и, по-видимому, должна превосходить все другие науки.
Объем материала, который мы должны пройти в этом курсе, огромный, а литературы почти нет. В лучшем случае это будут отдельные журнальные статьи, рассматривающие более или менее детально отдельные стороны и моменты того круга проблем, который мы с вами будем обсуждать. Поэтому, если вы хотите войти в этот круг проблем и действительно овладеть методами исследования, вам придется работать здесь, на лекциях, изо всех сил.
Чтобы облегчить вам освоение излагаемого материала и придать ему б
Запомните, что вопросы на учебных лекционных курсах не могут быть неуместными и глупыми; эти характеристики могут быть приложены только к ответам. Наверное, на всю жизнь я запомнил слова одного из моих первых профессоров в университете о том, что самый худший результат после лекций — это отсутствие вопросов. Все бывает понятно только гениям или дуракам.
Первый вопрос, который у вас, естественно, возникает: что такое «мышление» и какое отношение к нему имеет логика? Или, иначе: какое место занимает «мышление» в логике? С этого вопроса действительно надо начинать.
Но, чтобы ответить на него, мне придется зайти издалека и затронуть целый ряд очень сложных и относительно самостоятельных вопросов. Нам придется потратить на них довольно много времени. И к ответу на вопрос, что такое «мышление» и какое место оно занимает в логике, мы придем не на сегодняшней лекции и даже не на следующей. В частности, нам придется рассмотреть вопросы о том, что такое наука, каковы ее основные элементы, или составляющие, затем перейти к вопросу о структуре науки логики. И только обсудив все это, мы сможем достаточно обоснованно ввести само «мышление» и охарактеризовать, очень грубо и предельно схематически, его место в науке логике.
При этом мы с вами попадаем в несколько странное, на первый взгляд, положение. Задача науки о мышлении и одна из важнейших целей изучения самого мышления состоит в том, чтобы ответить на вопрос: что такое наука? А нам приходится идти противоположным путем: чтобы ответить на вопрос, что такое мышление, и войти в круг проблем теории мышления и ее методологии, нам приходится предварительно ответить на вопрос: что такое наука? Это может показаться [логическим] кругом. Но пусть это вас не волнует.
Действительное, реальное движение научных исследований всегда совершается по таким кругам. Чтобы ввести понятие о мышлении, мы должны знать в общих чертах, что такое наука, и опереться на эти знания. Но затем, чтобы получить более детальный, развернутый и систематизированный ответ на вопрос, что такое наука и каковы ее виды, мы должны будем разработать, развернуть теорию мышления и использовать ее понятия как основания и систему средств для ответа на этот вопрос.
Разбирая все эти вопросы, я буду вместе с тем параллельно вводить понятия, которые нам необходимы и которые будут выступать в качестве средств нашего анализа и рассуждений. Фактически каждый параграф этого раздела будет содержать одно или несколько понятий, вводимых более или менее явно и более или менее формально. На эту сторону дела вам тоже нужно обратить особое внимание.
§ 1. «Практика», «искусство» и «наука»
Представим себе, что перед нами какая-то совокупность однородных процессов деятельности и они образуют некоторую область, которую мы будем рассматривать. Говоря об однородности процессов деятельности, я имею в виду пока очень неточное и интуитивное представление о сравнительной простоте этих процессов: они должны быть либо чисто «практическими», либо же «теоретическими», но в последнем случае обязательно одного порядка. Это интуитивное различение, имеющее хождение в широкой литературе, будет сразу же уточнено путем задания особого изображения структуры рассматриваемой нами деятельности. Это изображение даст нам экспликацию введенного выше определения, и в дальнейшем мы будем пользоваться им, всегда имея в виду указанную структуру. Чтобы упростить рассуждение, мы будем дальше рассматривать только практическую деятельность и будем строить первые исходные изображения именно для нее.
Итак, мы имеем какую-то единицу процессов практической деятельности. Эта единица может быть изображена в виде следующей схемы (см. рис. 1).
Здесь нужно сделать несколько оговорок.
Во-первых, приведенная схема не исчерпывает всех тех элементов, которые обязательно должны входить в изображение акта деятельности[26]. Поэтому в правом углу схемы мы введем еще один блок, обозначенный знаком вопроса, и предположим, что в него входит все остальное, что необходимо для акта деятельности и что мы не зафиксировали в уже введенных выше блоках.
Второе важное замечание будет носить методический характер. Все блоки приведенной схемы составляют некоторую целостность и поэтому должны рассматриваться обязательно вместе, как единство, и лишь на этом пути возможен их действительный анализ. Но вместе с тем, помня о сформулированном выше принципе, мы можем брать любые блоки этой схемы попарно или в любых комбинациях, в отношениях друг к другу или в связях друг с другом. Таким путем мы будем выявлять функции и свойства элементов деятельности, зафиксированных в этих блоках. В дальнейшем вы увидите, что эти выделения и сопоставления не могут быть произвольными, а должны подчиняться особым схемам так называемого структурно-функционального анализа. О них речь будет впереди; здесь же обсуждение этих вопросов увело бы нас слишком в сторону от основной темы.
Необходимо также специально отметить, что материал средств фигурирует у нас дважды: мы отметили это обстоятельство, сказав, что средства деятельности включаются в процедуры. Там они уже будут принципиально иными образованиями — элементами самих процедур деятельности. В дальнейшем вы увидите, что это различение материала и функций рассматриваемых образований имеет исключительно принципиальное значение для понимания структуры науки.
Мы можем также ввести в эту схему особое изображение — стрелку связи между объектом и продуктом деятельности (см. рис. 2). Она изображает превращение, или преобразование, объекта деятельности в некоторый продукт, совершаемое с помощью или, точнее, посредством процедур деятельности.
На этом этапе рассуждений мы будем предполагать, что процессы, или акты, рассматриваемой нами практической деятельности состоят из элементов, изображенных нами на схеме. Область практической деятельности задается рядом, совокупностью таких актов.
Чтобы двинуться дальше в развертывании наших представлений и введении нужной нам системы понятий, воспользуемся особым приемом так называемых «разрывов» в уже введенном предмете изучения. Предположим, что какая-то процедура деятельности, выработанная на основе определенных средств, применялась последовательно к ряду объектов
У вас может возникнуть вопрос: если объект
Существовала довольно простая и четко определенная процедура измерения пути. Какой-то фиксированный эталон откладывался на этом пути, а число наложений выражалось цифрами. Эта процедура, очевидно, должна быть применима в принципе ко всем длинам, независимо от того, каков был путь — прямолинейным или криволинейным, как сказали бы мы сейчас на современном языке. Но если к прямолинейному пути процедура была действительно применима и давала результат, удовлетворяющий ряду важных для людей требований, то к криволинейному отрезку она хотя и применялась, но давала результат, уже не удовлетворяющий этим требованиям.
Так, например, изменение длины эталона не сказывалось на результате, если существовала формальная процедура приведения ее к новому «масштабу» в случае измерения прямолинейных отрезков. Когда же мы измеряли криволинейные отрезки, то оказывалось, что результат при каждом изменении эталона получается уже другим. С одной стороны, криволинейный путь, так же как и прямолинейный, обладал длиной и мог быть измерен. Практически же существующая процедура измерения давала очень неточный, изменяющийся от раза к разу результат — или, если смотреть на дело иначе, не могла быть применена. Эта проблема подробно разбирается в «Физике» Аристотеля. Для него еще эта проблема была полна таинственности и требовала очень тонкого анализа и размышлений. Подробно эти вопросы разобраны в специальных статьях И. С. Ладенко в «Докладах Академии педагогических наук РСФСР»[27].
Мы разобрали с вами один пример разрыва, возникающего в деятельности. Таких примеров можно привести множество. Разрывы того или иного рода возникают в деятельности постоянно. Люди преодолевают их, изменяя процедуры своей деятельности и создавая соответственно этому новые средства, входящие в эти процедуры. Каким образом происходит это изменение средств и процедур — сложный вопрос, к обсуждению которого мы с вами будем много раз возвращаться в этом курсе лекций. На разных этапах развития человеческого общества оно осуществляется по-разному, с привлечением разных средств и с участием людей разных профессий. В настоящее время в этом обязательно участвует и наука. Но сейчас мне важно подчеркнуть другой, прямо противоположный момент.
Я хочу сказать, что первоначально создание новых средств и изменение процедур деятельности происходит без какого-либо участия науки. Опираясь на различные интуитивные представления, пробуя и ошибаясь, люди постепенно стихийно-историческим путем находят, вырабатывают эти средства и процедуры. И чтобы сделать это, не нужны никакие специальные знания о тех объектах, с которыми действуют, о средствах, которыми пользуются, о процедурах деятельности, которые осуществляют. Сейчас дело происходит иначе: новые средства и новые процедуры деятельности создаются, конструируются с помощью специальных научных знаний, на их основе.
Если теперь отказаться на время от исторического подхода и идей развития деятельности, то можно сказать, что существуют два принципиально разных пути преодоления разрывов в деятельности. Один путь — путь так называемого «искусства» — это изобретение новых средств и новых процедур безо всякого научного анализа, без опоры на специальные научные знания. Другой путь — путь науки — это специальный анализ соответствующих объектов, средств деятельности и процедур, выработка знаний и уже затем переход от них к созданию новых средств и процедур деятельности. Именно эти два пути нам важно сейчас различить.
Попутно надо заметить (и вы, наверное, уже обратили на это внимание), что термин «искусство» употребляется мной не в том обычном смысле, к которому вы привыкли. Сейчас, говоря об искусстве, мы имеем в виду обычно художественные произведения. Но это новый, можно сказать, новейший смысл этого термина. А раньше (в частности, в Средние века) он употреблялся именно для того, о чем я говорю, — для создания новых продуктов без опоры на научное знание[28]. И в этом же смысле оно употребляется нередко и в современных научных дискуссиях.
Особенно широкое употребление этот старый смысл слова получил в связи с дискуссиями о природе кибернетики и педагогики. Еще Ушинский обсуждал вопрос: чем является педагогика — наукой или искусством? Точно так же сегодня один из крупнейших ученых, президент Международной федерации кибернетики Л. Куффиньяль пропагандирует взгляд на кибернетику как на систему искусства, то есть на совокупность приемов, позволяющих решать определенные практические задачи; он считает, что кибернетика не является и не может быть наукой[29].
Второй момент, который очень важно здесь учесть и понять, — это то, что и искусство, и наука являются особыми видами деятельности, которые возникают в связи с первым из разобранных нами видов деятельности — «практическим» — и должны обслуживать его. Но искусство является обслуживающей деятельностью первого порядка: оно должно создать для практической деятельности новые средства и процедуры, оно связано с практикой непосредственно. Наука же является обслуживающей деятельностью второго порядка. Она возникает не непосредственно из проблем и потребностей практики, а опосредованно — из проблем и потребностей практики, обслуживаемой искусством, и, следовательно, также из проблем и потребностей самого искусства. Схематически их отношение можно изобразить так[30]:
Если мы примем во внимание то обстоятельство, что здесь искусство и наука являются деятельностями особого рода и, следовательно, должны быть представлены в схемах вида, изображенного на рис. 1, то тогда эта схема (рис. 3) приобретет более развернутый и детализированный вид[31].
Обсуждение схем, изображенных выше, и выделение того содержания, которое в них фиксируется, является очень важным для нас именно в контексте тех рассуждений, которые я сейчас веду, то есть в плане выяснения того, что же такое «наука» и как она относится к «практике» и «искусству». Но, к сожалению, мы не сможем провести это обсуждение в тех деталях и так подробно, как хотелось бы. Нам придется ограничиться лишь некоторыми моментами, особенно важными для дальнейшего рассуждения.
Прежде всего я хочу отметить, что структурные схемы такого типа могут выделять и фиксировать лишь функциональное, относительное содержание: они выражают взаимное отношение или связь каких-то трех образований. Причем это отношение или эта связь являются фактически одними и теми же — каждый следующий блок, во-первых, надстраивается над предыдущим и обслуживает его, а во-вторых, как бы подчиняет нижележащий в системе всего целого, захватывает его и управляет им.
Уже один этот момент, что отношение между вторым и первым блоком фактически повторяется в отношении между третьим блоком и целостностью первого и второго, показывает, что сама эта схема может двигаться по эмпирическому материалу и накладываться на разные по своему материальному строению явления, лишь бы только они удовлетворяли схеме этого отношения. Из этого, в частности, вытекает, что сами термины, употребляемые нами, — «практика», «искусство», «наука» — не имеют пока специфического для них материально-морфологического смысла. Следовательно, на этом этапе они еще не могут с полным правом противопоставляться друг другу как характеристики существенно разных явлений.
Иначе говоря, при значительном упрощении мы могли бы ограничиться отношением двух блоков (скажем, «практика» — «искусство») и применять его для описания любого следующего, надстраивающегося выше отношения; тогда «искусство» стало бы «практикой» по отношению к «науке», а «наука» была бы «искусством» по отношению к тому, что мы обозначили на рис. 3 как «искусство», но теперь оно было бы «практикой». Это пока один абстрактный смысл введенных терминов, выражающий их отношения.
Нередко именно в этом относительном смысле употребляются понятия практики и теории. Так, в 1947–1949 годах на философском факультете шла весьма бурная дискуссия о том, что же такое «практика» и что такое, например, «практика философа». В такой постановке вопроса термин «практика» употреблялся не в своем материальном, а исключительно в относительном, функциональном смысле и обозначал, собственно, ту область, в которой философ должен прикладывать знания, продукт своей собственно теоретической работы. Другой смысл слов «практика» и «теория» — их материально-морфологический смысл — при этом совершенно не учитывался.
В этих терминах, безусловно, есть, всегда сохраняется и остается указанный относительный, функциональный смысл. Но это только одна сторона дела, один аспект. Всегда существует и обязательно должен учитываться и другой аспект. Он отчетливо выступает и на нашей структурной схеме (см. рис. 3). Второй блок — «искусство» — имеет только одну связь, а именно связь с блоком «практики». Блок «наука» имеет уже, как только мы развернули схему, по крайней мере, две связи — одну с непосредственно нижележащим блоком «искусства», а другую — с еще более глубоким основанием, с блоком «практики». Совершенно очевидно, что если мы наложим на эту структуру одно лишь отношение «искусство — практика», то мы упустим, не сможем схватить многих существенных связей и отношений, существующих у «науки» и определяющих ее лицо и характер. Поэтому уже здесь мы можем утверждать, что блок «наука», а вместе с ним и смысл этого термина определены не только своим отношением к нижележащему блоку «искусства», но, кроме того, еще и отношением к третьему блоку «практики».
На этом примере мы отчетливо видим, как смысл и содержание соответствующих образований и обозначающих их слов определяются суммой (а точнее — единством) нескольких различных функций, то есть связей и отношений, наложенных на эти образования. Я прошу вас обратить внимание как на это, указанное мной обстоятельство, так и на сам способ рассуждения, так как они нам очень понадобятся в дальнейшем.
Таким образом, уже в структурах, изображенных выше, фиксируется и обозначается принципиальное различие между тремя областями, или сферами, деятельности — «практикой», «искусством» и «наукой». Эти различения и выраженные в них содержания являются необходимыми, но пока еще недостаточными для определения трех перечисленных понятий. Чтобы определить их более точно и полно, мы должны будем указать еще целый ряд структурно-морфологических особенностей, характерных для каждого из этих блоков.
Сейчас мне, кроме того, важно подчеркнуть, что введение блоков «практики» и «искусства» является необходимым для введения и характеристики блока «науки». Это определяется тем, что наука впервые возникает и «становится» не просто на основе практики, ее проблем и потребностей, а только на основе практики с обслуживающим ее искусством, то есть на основе сложного блока, включающего в себя и то и другое. В дальнейшем я постараюсь показать, как именно это происходит, каким образом появляются научные знания и собственно научная деятельность путем деформации и видоизменения деятельности «искусства». Можно сказать, что блок «искусство, обслуживающее практику» задает те рамки, в которых и на основе которых впервые появляется «наука» и научная деятельность; именно этот сложный блок определяет структуру «науки».
Но, чтобы двинуться дальше в описании структурных особенностей «науки», мы должны ввести еще ряд условий и, соответственно, более широких отношений и структур, задающих другие существенные и необходимые для нашего анализа признаки и характеристики «науки» и научной деятельности. В частности, мы должны ввести знаки и особую деятельность по производству знаковых структур.
§ 2. Знаковые структуры в деятельности
Для того чтобы рассмотреть проблему, обозначенную в заглавии параграфа, систематически, нужно было бы последовательно ввести и рассмотреть очень большое число специальных структур и описывающих их понятий. Осуществление этой работы заняло бы у нас не одну лекцию, поэтому я не буду рассматривать эту проблему последовательно и систематически и вводить ту систему предпосылок, которая объясняет происхождение языка и использование первых его форм в человеческом обществе[32]. Я просто скажу (совершенно догматически) о некоторых моментах человеческой деятельности, которые должны быть учтены при анализе и описании природы науки.
Человеческая деятельность всегда является кооперированной, то есть совместной деятельностью многих индивидов. Это может быть деятельность нескольких людей рядом, когда их действия направлены на один общий для всех объект, или это может быть деятельность, когда продукты действий одного становятся объектом действий другого. Во всех случаях мы имеем набор каких-то действий, или элементарных актов деятельности, — обозначим их как [
В качестве средств связи [этих действий] выступают знаки. Именно они организуют все эти действия, или акты деятельности, в одно целостное образование, в одну систему. В одних случаях знаки выступают как сигналы, которые как бы включают одновременно или в разное время действия обозначенного ими ряда в определенной последовательности. В других, более сложных случаях эти знаки указывают, какие именно действия и в какой последовательности должны быть выполнены. Тогда знаки, например в последовательности вида [
Без этих знаков, регулирующих протекание деятельности, кооперированный человеческий труд просто немыслим. Теперь, выделяя эту функцию знаков по регулированию человеческих действий, мы можем назвать сами знаковые последовательности, или знаковые структуры, «предписаниями», определяющими характер и протекание деятельности.
Нетрудно сообразить, что функционирование знаковых последовательностей, знаковых структур как предписаний, определяющих протекание деятельности, предполагает в качестве своего условия другую деятельность, посредством которой эти знаковые структуры вырабатываются или создаются. Если, к примеру, предположить, что какие-то знаки связывают деятельность двух людей и что первый человек посредством них задает или детерминирует характер деятельности второго, то мы обязательно должны предположить, что первый человек, кроме непосредственно выполняемой практической деятельности, которая по продукту связывается с деятельностью второго, должен осуществить еще одну деятельность по производству самих знаков в этой функции предписания, то есть регулятива деятельности второго человека. Иначе говоря, кроме своей практической деятельности, первый человек должен осуществлять еще деятельность по производству знаков. Таким образом, мы фактически перешли к рассмотрению уже сравнительно сложной и неоднородной кооперированной деятельности, которая может быть изображена на схеме вида[33]:
Мне важно сейчас подчеркнуть, что эти структуры социальной деятельности не связаны с изображением научной деятельности: производство знаков как предписаний, как средств регулирования практической деятельности других людей не является еще научной деятельностью, оно никак не связано с анализом каких-либо объектов или процедур деятельности. Это знаки, выступающие пока скорее в функции «сигналов». Можно сказать резче: эта деятельность по производству знаков не является познавательной деятельностью. Но наличие подобной деятельности по производству знаков является обязательным условием появления собственно познавательной, или научной деятельности. Можно сказать, что познавательная деятельность возникает из деятельности по производству знаков, когда меняется функция самих знаковых структур, а в связи с этим меняется и характер самой деятельности по их производству. Именно это изменение мы и должны сейчас рассмотреть…[34]
[Итак, мы должны с вами рассмотреть функцию этих знаковых структур] не как описаний и не как средств выражения знаний, а именно как предписаний к осуществлению деятельности.
Как определяли и вычисляли величины полей в Египте и Вавилоне? С помощью особых знаковых структур, выступавших в виде так называемых «алгоритмов» деятельности (оговорюсь, что это современное название). Древние писали: «Делай так: измерь нижнюю сторону и т. д.».
Чем была эта система предложений? Можно ли считать ее описанием или изображением какого-либо объекта, в частности, поля трапецеидальной формы? Думаю, что ответ на этот вопрос не может вызывать сомнений. Эти предложения задают то, что мы сейчас на современном языке называем «алгоритмом» деятельности, то есть предписанием к осуществлению строго определенной деятельности, дающей решение стоящей перед нами задачи. Лишь продукт всей этой деятельности, в данном случае — числовая характеристика величины площади поля, может рассматриваться как некоторая характеристика, или описание, самого поля.
Здесь интересно отметить, что такое предписание могло передаваться от одного человека к другому и использоваться в деятельности только при условии, что оно дополнялось еще и «описанием» того объекта, к которому должна быть приложена деятельность. Поэтому древние рядом с этой записью алгоритма рисовали изображение самого поля, которое служило посредствующим звеном при применении этого алгоритма.
В более позднее время само предписание приняло более компактную форму: оно записывалось в виде числовой формулы, но рядом с нею и в этих случаях ставилось специальное чертежное изображение поля[35].
Уже сам факт совмещения и взаимного использования двух знаковых структур — предписания и описания — говорит о различии их функций: то, что не может сделать одно, делается другим, а вместе они обеспечивают реализацию всех необходимых функций.
Вам нетрудно будет сообразить, что если люди, которым адресована эта знаковая структура, уже овладели соответствующей деятельностью и хорошо знают, к каким объектам она может и должна применяться, то изображение трапецеидального поля будет ненужным, и тогда предписание (правда, конечно, в той форме, которую я приводил раньше) будет работать само по себе без всяких дополнений.
Приведенную выше знаковую структуру нужно сравнить с используемой нами сейчас формулой площади трапеции или каких-либо фигур.
Возьмем для примера треугольник. Раньше предписание к измерению его площади записывалось так: «Делай так: возьми основание [8]; возьми высоту [4]; умножь одно на другое и возьми половину; получишь то, что тебе нужно».
Более поздняя запись знаковой структуры имела вид:
Теперь мы пользуемся формулой площади треугольника, которую записываем в виде:
Эту формулу мы рассматриваем как описание или изображение «площади треугольника» и как знак этого ставим букву
Я специально хочу обратить ваше внимание на форму, в которой я выразил эту мысль: формула рассматривается мной не как описание или изображение треугольника, а как описание или изображение его «площади». Почему нужно говорить именно так и какой глубокий смысл в это вкладывается, вы узнаете и поймете чуть позднее, когда я изложу вам содержание следующих параграфов.
Пока я хочу сказать только одно: когда предписание к измерению треугольника записывалось в форме чистой инструкции — «делай так…» — или же в форме числовой формулы, тогда еще не существовало самого понятия площади. Показательно, что даже в таких сравнительно поздних и собственно научных математических сочинениях, как «Начала» Евклида[36], нет еще понятия площади; там говорят непосредственно о равенствах треугольников и нет различения равенства и равновеликости.
Это может показаться странным только на первый взгляд. А с точки зрения логического смысла это вполне естественно и даже необходимо, так как в то время не было еще алгебры, алгебраических выражений; не было и самих буквенных формул. Знаковые структуры алгоритмов рассматривались только как предписания; они не были описаниями, а поэтому не существовало и той действительности — в данном случае площади, — которая могла бы описываться или изображаться в формулах. Наоборот, превращение описаний-алгоритмов в формулы неразрывно связано с появлением понятия о площади как об особой действительности, описываемой в формуле. Это, по сути дела, два момента одного и того же процесса: превращение предписания в описание есть вместе с тем появление и выделение того содержания в объекте, которое описывается.
Многие относящиеся сюда детали я изложу вам позднее. А сейчас нам важно поставить только один вопрос: что же произошло, что изменилось в употреблении знаковых структур, что они из предписаний превратились в некоторые описания или изображения объектов?
Первое и основное, что мы должны здесь подчеркнуть, это то, что у этих знаковых структур появилась новая особая связь. Раньше они были связаны лишь с определенной процедурой или последовательностью операций, которую они задавали и определяли. Именно благодаря этой связи, этой функции они и были предписаниями. Теперь их стали связывать еще и с объектами и рассматривать как обозначение или как замещение самих объектов. Благодаря этой связи, этой функции они становятся, кроме того, еще и описаниями.
Нам очень важно понять, что эти термины — «предписание» и «описание» — характеризуют прежде всего не сами знаковые структуры как таковые, а два разных способа их употребления, две разные связи, в которых они живут, две разные их функции. Потом я покажу, как различие их употреблений, их функций приводит к изменению строения самих этих знаковых форм. Но это уже вторичное явление. А исходной точкой, исходным моментом является появление этих связей, этих функций, и именно их нужно фиксировать в этих терминах.
Точно так же я пока не обсуждаю вопрос, почему, в каких условиях и каким образом некоторые знаковые структуры приобретают эту вторую связь, эту функцию, эту интенцию на объекты, то есть отнесенность их к объектам в качестве обозначений или изображений этих объектов. Мне важно подчеркнуть пока только одно: само существование и различие этих двух связей — сделать это различие понятным вам.
Второй момент, который мне важно выделить (это постулат для вас и гипотеза для меня), что знаковые структуры, ставшие потом научными описаниями, всегда первоначально возникали как предписания к выполнению различных деятельностей и лишь затем получали вторую связь и функцию — отнесенность к самим объектам. Во всяком случае, это утверждение оправдывается всем тем, что мы знаем об истории возникновения первых математических знаний.
Итак, обычно все существующие в нашем языке знаковые структуры работают в нескольких различных функциях. Логически первая функция знаковых структур — это функция «предписания», то есть регулятива, задающего структуру деятельности. Такая структура не является выражением знания. Знание возникает впервые тогда, когда эти знаковые структуры начинают относиться непосредственно к объектам, начинают их обозначать или замещать. Тогда эти знаковые структуры становятся «описаниями» объектов и формами выражения знаний об объектах. Превращаясь в описания, эти знаковые структуры ходом самого этого процесса вызывают к жизни еще целый ряд особых образований, в частности, так называемые «понятия» или особые содержания.
Скажем, для того чтобы формула
Я хочу обратить ваше внимание на заложенные здесь логические проблемы. Было бы очень важным и интересным проследить, как появляются такие понятия в математике или в других науках, как и в силу каких обстоятельств складывается отнесение знаковых структур предписаний к объектам. Все эти вопросы еще ждут своих исследователей, и любой результат, полученный в этом направлении, будет важным научным открытием.
Я могу добавить к этому, что эта проблема является, по-видимому, одной из самых важных для современной философии, логики и психологии. Достаточно сказать, что четыре крупнейших философских направления начала XX столетия сосредоточили свои усилия именно на этом вопросе — объективации и объективности знаковых структур. Я их перечислю.
Это, во-первых, теория предметности Алексиуса Мейнонга и Эдмунда Гуссерля. Во-вторых, теория критического реализма, главнейшими и наиболее видными представителями которого были Освальд Кюльпе и Морис Шлик (раннего периода). В-третьих, это критическая онтология Николая Гартмана. Наконец, в-четвертых, это генетическая эпистемология Жана Пиаже.
Все эти направления логико-философского анализа, противостоявшие раньше и противостоящие сейчас [логическому] позитивизму, фактически никак не ассимилированы нами. У нас нет четкого и определенного отношения к их философским концепциям, нет выявления того научного содержания, которое было действительно ими выработано, и нет критики их идеалистических шатаний. Анализ каждого из этих направлений — достойная тема кандидатской диссертации. А я хочу напомнить вам, что кандидатскую работу надо начинать делать на III курсе, на IV курсе будет уже поздно. Во всяком случае, все это для нас сейчас — истинно научные темы и проблемы.
Если теперь мы отнесем все сказанное к схеме на рис. 4 и будем анализировать механизм превращения знаковых структур предписаний деятельности в описания, то перед нами, естественно, встанет вопрос: описаниями
Чтобы пояснить вам, что это отнюдь не праздный вопрос, я скажу, что очень многие современные дискуссии возникли из-за недостаточно четкого понимания этой стороны дела, так как многие знаковые структуры, еще не оформившиеся в строго определенные описания, являются фактически суммарными, нерасчлененными описаниями одновременно всех этих блоков и даже обеих указанных деятельностей. Если вы хотите познакомиться с этими дискуссиями и попробовать свои силы в конкретном анализе научных проблем, я могу указать вам, в частности, на дискуссию по так называемому «алгоритмическому» подходу в педагогике, которая началась в журнале «Вопросы психологии»[37], а также на многочисленные работы современных кибернетиков, говорящих о моделировании процессов мышления. Как правило, во многих из этих работ знаковые предписания к деятельности — благодаря тому, что они указывают на операции, входящие в процедуры, — отождествляют с моделями деятельности. Но это грубое заблуждение. И здесь мы переходим к следующему важному пункту нашего параграфа.
Дело заключается в том (и выше я уже коротко сказал об этом), что превращение знаковых структур из предписаний в описания связано не только с появлением новой связи, или функции — отнесение к объектам, — но также и с изменением внутреннего строения самих этих знаковых структур. Предписания, чтобы выполнять свою функцию, должны иметь одну структуру, а описания объектов или деятельностей, чтобы выполнить свою функцию, должны иметь уже другое строение, приспособленное, или «пригнанное» к этой второй функции. Поэтому, превращаясь в описание, знаковые структуры меняют свое строение. Таким образом, вместе с движением к объективности происходит также изменение строения знаковых структур. Поняв это, мы можем теперь объяснить, почему, в частности, меняются знаковые структуры математики, почему, например, формы алгоритмов превращаются затем в буквенные формулы.
В этой связи я хочу отметить, что мы здесь совершенно не касаемся вопроса о моделях и моделировании. Названные выше кибернетики совершают еще и вторую ошибку, когда они называют описания или предписания к деятельности «моделями». Кроме тех признаков, которые отличают описания от предписаний, модели характеризуются еще дополнительными особенностями, о которых я буду говорить вам в следующих лекциях. Пока мы только отметим этот момент.
§ 3. «Объект» и «содержание» знания
Выше мы выяснили, таким образом, что из предписаний, то есть знаковых структур, отнесенных к деятельности и регулирующих ее, при определенных условиях складываются описания, то есть знаковые структуры, относимые к объектам и выступающие в качестве их обозначений или замещений. В результате этого процесса складываются особые образования вида:
Мы будем называть их «знаниями». Знание, следовательно, даже в тех случаях, когда его знаковая структура выражена отдельным словом, является сложным структурным образованием, содержащим два субстанциальных элемента: знаковые структуры и объекты (и еще связь между ними). Мы будем говорить, что знание является «двухплоскостным образованием»[38], имея в виду конфигурацию схемы, в которой мы его изображаем, или, иначе, будем называть его «связкой» знаковой структуры с объектами. То, что я сказал, нельзя рассматривать как общее определение знания; в дальнейшем мы введем его точным образом, и тогда оно будет иметь иной вид. Но пока мы можем воспользоваться этим изображением и его определениями как непосредственно вытекающими из всего вышеизложенного. То, что мы введем дальше, будет существенно уточнять сказанное, но, по сути дела, не будет противоречить ему.
Итак, появилась связка знаковой структуры с объектами — и это то, из чего мы должны исходить. Мое следующее утверждение может показаться вам «мистическим», но оно совершенно точно отражает реальное положение дел. В результате появления этой связки не только происходит объединение двух уже имевшихся раньше субстанциальных элементов, но и появляется еще нечто совершенно новое. Это не просто целостность — о ней мы уже сказали, введя понятие о знаке. Это новое появляется, образно говоря, «между» знаковой структурой и объектом. Можно сказать еще так: оно появляется благодаря тому, что мы на объект смотрим сквозь призму знаковой структуры, а в знаковой структуре видим не только ее как таковую, но еще и ее связь с объектом. Это опять-таки не сам объект: мы глядим на объект сквозь знаковую структуру, а поэтому видим не просто сам объект, а видим его совсем особым образом. То, как мы видим объект, или, иначе, то, что мы видим
Но если мы смотрим на все это как логики, то есть, образно говоря, как бы со стороны, то мы, наверное, можем сказать, что «содержание» появляется как бы рядом с объектом и может рассматриваться как особое образование, независимое, с одной стороны, от самого объекта, а с другой стороны, от формы знания. Больше того, в дальнейшем оказывается, что это содержание необходимо оторвать от тех единичных объектов, к которым применяется данная знаковая форма знания, и задать его особым, самостоятельным образом. Мы будем обсуждать этот вопрос ниже. Более подробно он разобран в моих сообщениях «О строении атрибутивного знания»[39]. Пока нам важно только одно — подчеркнуть различие и, можно сказать, противопоставленность объекта и содержания знания.
Возьмем, к примеру, самое простое слово: «стул». Я употребляю его в отношении к объекту, стоящему передо мной. И очевидно, это слово обозначает этот объект. Но теперь спросим себя: разве смысл слова «стул» — в обозначении этого единичного объекта? Очевидно, нет. Кроме самого объекта, я обозначил и выразил в этом слове еще особое содержание, прежде всего — некоторое свойство этого объекта. Но и этого мало. Я могу применить это же слово к другим единичным объектам. По своим свойствам они могут существенно отличаться от первого, но я буду применять его к ним, пользуясь этим абстрактным содержанием, то есть тем одним свойством, которое является общим для них всех. И мало того. В какой-то момент я вообще выброшу сами объекты и буду употреблять это слово, подразумевая лишь чистое содержание — это общее свойство стульев или класс [объектов] «стул» как таковой. В конце концов мы начинаем изображать это содержание в особых значках, и в них оно получает свое самостоятельное существование, отличное как от самих объектов, так и от знаковой формы самого этого слова.
Собственно, такая история и произошла в том примере с треугольником, который я приводил вам выше. Был алгоритм расчета величины треугольных полей, было некоторое обобщенное изображение треугольников в чертеже. Алгоритм расчетов относился к чертежу треугольника, и при этом спрашивали: а что, собственно, он выражает, величину чего в треугольнике? И пока имели дело только с самим объектом — чертежом треугольника, ответить на этот вопрос было нельзя. Потом, наконец, было выделено и названо само то содержание, к которому относилась вся формула: это была «площадь треугольника». Она стала особой сущностью, приобрела свое самостоятельное существование, отличное от существования треугольника как такового. Но точно так же особые содержания имеют и все отдельные значки, входящие в формулу площади треугольника:
Важно отметить, что когда создавались сами эти алгоритмы в сфере «искусства», то их относили не к этим идеальным сущностям-содержаниям, а к объектам как таковым — к треугольникам, трапециям и т. п. Выделение особой сущности, которую выражают эти формулы, стало необходимым лишь после того, как эти положения «искусства» стали преобразовываться в положения науки, в знания. Только после этого появилась необходимость выделить кроме объектов еще и особые содержания этих знаний. Но для этого, очевидно, нужен был особый анализ самой этой формулы, самой этой схемы алгоритма в их отношении к объекту. При этом должно было выделяться и анализироваться особое отношение, или особая связь — связь замещения объектов формулой. Лишь после этого мог встать и вставал особый вопрос: что эти формулы выражают?
Итак, нам нужно здесь различить, с одной стороны, объекты, к которым относятся знаковые формы и которые ими обозначаются, а с другой стороны, то содержание, которое в этих объектах выделяется и выражается в знаковой форме.
Дискуссии вокруг этого различения проходят через всю историю логики. Платон называл эти содержании «идеями». Стоики называли их «лектой». Гуссерль — «смыслом». Хотя все они, как мне кажется, недостаточно различали содержание знания и значение знаковой формы знания.
Когда вы будете читать работу Р. Карнапа[40], знакомиться с его различениями экстенсионала и интенсионала, то вы должны помнить, что они связаны именно с этой проблемой. В уже названной мною работе «О строении атрибутивного знания» вы можете посмотреть, какое разнообразие различных содержаний существует в самых простых атрибутивных знаниях, лежащих на первом (точнее, на одном из первых) уровне мышления. А если вы возьмете более сложные формы знания, то там этих различных содержаний будет еще больше. Поэтому можно считать, что работа по анализу различных типов содержания и по их классификации еще только начата и здесь еще многое предстоит сделать.
§ 4. Онтологические представления
Когда выясняется, что у знаковой формы знания, кроме объекта, есть еще содержание, то начинают постоянно спрашивать: а что представляют собой эти содержания, чем они являются? И ответ на этот вопрос может заключаться только в одном: это содержание в конце концов «рисуют» — отдельно от уже существующего рисунка объекта. Но в результате возникает особое знание, которое нужно для того, чтобы изобразить содержание в его противопоставленности объекту.
Приведу пример из области логики. Когда спрашивали, в чем содержание схем силлогизма, то Лейбниц, а затем Эйлер ответили на этот вопрос, изобразив в кругах отношение между объемами терминов, участвующих в силлогизме. Эти круги — особая форма знаков для изображения содержания силлогизма, отличная от тех знаков, в которых изображается сам силлогизм.
На этом, как нетрудно показать, строится очень многое в развитии всех наук. Если у вас нет специальных математических знаний, то вы должны и можете взять очень интересную книгу С. Э. Хайкина «Механика»[41].
В одной из первых глав этой книги подробно обсуждается проблема так называемой «идеализации». Это не что иное, как описание тех способов, какими в физике создаются особые изображения для содержания знаний, отличные от изображений самих объектов. Реальный маятник и математический маятник, реальный рычаг и физический рычаг — это те понятия, в которых затем фиксируются различия того и другого.
Если вы возьмете математическое уравнение колебаний маятника, то сможете заметить очень интересную вещь: величины, фигурирующие в этом уравнении, — масса маятника и его длина — не совпадают с теми реальными параметрами, которые мы имеем в настоящем маятнике, и поэтому нужны еще особые процедуры для того, чтобы переходить от одного к другому. В этом примере выступает та обычная для высокоабстрактных знаний сторона, что их содержание резко расходится с тем, что мы могли бы выделить непосредственно на объектах.
Объяснение этого обстоятельства связано с анализом того, что мы называем многоплоскостным, многослойным строением современных научных знаний. В контексте нашего движения важно отметить, что все эти идеальные образования специально и особым образом «рисуются», то есть изображаются в особых знаковых средствах. Мы будем называть все эти изображения содержаний знаний «онтологическими схемами» или «онтологическими представлениями».
Если вы возьмете «Метафизику» Аристотеля и начнете ее изучать, то вы увидите, что значительная часть этой работы посвящена как раз онтологическим картинам, и поэтому она была одной из важных составных частей его «Органона», его методологии. В порядке повторения здесь можно отметить, что все эти структуры, или схемы, вырабатывались им на основе анализа содержания существовавших к тому времени человеческих знаний. Теория общего и частного, рода и вида, созданная им, была не чем иным, как такой онтологической системой.
Важно, наверное, также заметить, что сам термин «онтология» появился довольно поздно. Раньше это называлось «метафизикой». Если вы хотите познакомиться более подробно с этим вопросом, то посмотрите статью Владимира Соловьёва в энциклопедии Брокгауза и Ефрона[42].
§ 5. Объект и предмет науки
Вспомним способ моего движения. Я говорил о том, что первые знаковые положения возникают как предписания — продукты «искусства». Затем на них начинают смотреть как бы сверху и начинают оценивать их отношение к объектам.
Значит, фактически то, с чего начинает наука и с чем она постоянно имеет дело, — это связки между знаковыми структурами и объектами. Схематически это можно изобразить так[43]:
Это образование мы будем называть «предметом» знаний. Наука имеет дело с предметом или с предметами. Но она стремится к познанию не предметов, а объектов. Если вы меня спросите, что такое предмет, то я отвечу вам, что это некоторая связка между объектами и их знаковыми описаниями. За счет этой связки, как мы уже говорили выше, появляются содержания знания.
Это можно рассмотреть на примерах. Самый простой — число, первый предмет математики. Если вы спросите, что такое число, то я должен буду ответить вам очень странным, немножко даже несуразным образом: число есть, прежде всего, некоторая знаковая форма — цифра. Но это еще не число. Число — это некоторые совокупности объектов. Но это еще не число. Число — это некоторая сторона этих совокупностей объектов, а именно количество. Но и это еще не число. Однако в числе вместе с тем нет ничего, кроме того, что мы уже перечислили. Если теперь соединить все, что я сказал выше, то это будет звучать так: число есть связь между особой знаковой формой и особыми объектами, за счет которой появляется особое содержание. Значит, фактически я сказал, что число — это особый предмет. Чтобы определить его специфику, я должен, очевидно, указать специфику всех трех его составляющих, а также специфику связей между ними.
В свете сказанного не так-то просто ответить на вопрос: что именно изучает, например, наука о числе — сами ли предметы, их знаковую форму, содержание, которое в ней выражается, онтологические представления этого содержания или связь замещения между объектами и знаковыми формами?
И если мы поставим вопрос «как же и где существует число?», то мы должны будем ответить: оно существует как связь замещения объектов знаками; оно существует объективно в социальной действительности людей.
Здесь самое главное и интересное то, что за счет связи между объектами и знаками, включенными в определенную деятельность, возникает нечто принципиально новое — особое содержание.
В статьях Э. В. Ильенкова, мне кажется, достаточно хорошо подчеркивается объективность идеального[44]. Но, по-моему, он только не сделал последнего шага: не объяснил, как может существовать и как существует идеальное
Но самое важное, конечно, здесь то, что, объяснив таким образом природу идеального, мы можем отвечать совершенно твердо и убежденно: идеальное существует объективно, потому что оно есть объективно существующая связь между объектами и знаковыми оперативными системами. Это элемент человеческой социальной действительности, а именно элемент человеческой социальной деятельности.
Идеальное существует так же, как существуют эти стулья, столы, окна и дома. И более того, эти столы, стулья и дома есть не что иное, как материализованное, овеществленное идеальное. Маркс блестяще выразил это в «Основных очерках…»[45]: окружающие человека вещи есть овеществление его духа. Это идеальное есть продукт развития человеческого духа, оно создано им. Но создается оно в материализованной, овеществленной форме, обязательно включенной в деятельность.
И после того как оно создано, оно предстает перед подрастающими поколениями как реальность вещей, знаков и действий. И первое, что требует общество от детей, чтобы они усвоили эти идеальные образования и научились употреблять их в своей деятельности.
Что значит овладеть числом как особым предметом? Представьте себе, что мы заставили ребенка зазубрить ряд цифр. Это стало хорошо усвоенной им «считалкой». Но спрашивается: усвоил ли он таким образом само число? По-видимому, нет. Он усвоил одну лишь знаковую форму. А что значит усвоить само число? Это значит научиться употреблять эту «считалку» в деятельности.
Мы постоянно сталкиваемся с этой стороной дела в наших психологических экспериментах. Мы говорим, что ребенок усвоил число, когда он может отсчитать предметы, лежащие в этой комнате, и по этому числу принести такую же совокупность предметов из другой комнаты. Только в этом случае он его действительно усвоил[46].
Итак, предмет науки — это связка между знаковой формой и объектами, замещаемыми ею. Благодаря этой связке появляется особая действительность — содержание. Потом это содержание может быть представлено в особых знаковых структурах, называемых «онтологическими». Поэтому теперь мы можем сказать, что предметы знания существуют не только в виде таких связок, но также еще в виде особых онтологических схем, замещающих эти связки. Первое — это структурная форма существования предмета, а второе — плоская или, точнее, уплощенная форма его существования.
§ 6. Что такое наука?
Мы уже выяснили, что наука — или, точнее, научная деятельность — всегда имеет дело с таким сложным образованием, которое мы назвали предметом знания, или предметом науки. Но теперь нам надо ввести само понятие науки. Сейчас мы дадим целый ряд определений науки, которые будут постепенно уточнять друг друга.
Наука есть особый вид деятельности с предметами знания. Если это деятельность, то мы должны применить к ней ту схему деятельности, которую мы рисовали в начале наших лекций (см. рис. 1, рис. 2). Нарисую эту схему [еще раз][47]:
Сказав, что наука имеет дело с предметами, я фактически определяю их как соответствующие блоку объектов в этой общей схеме деятельности. Теперь, очевидно, чтобы задать другие элементы науки как деятельности, я должен найти все те образования, которые будут соответствовать другим блокам схемы деятельности.
И здесь перед нами возникает целый ряд затруднений. Первый вопрос, который здесь, естественно, встает: как можно действовать с предметом знания, выступающим в виде связки [между знаковой формой и объектами] или же в онтологических схемах? Кроме того, возникает еще целый ряд затруднений, которые я просто пока не буду обсуждать. Чтобы как-то преодолеть их, мы начнем анализ с продукта научной деятельности.
Продуктом научной деятельности должны быть, по-видимому, какие-то знания или, может быть, средства научной деятельности. А знания, как мы пока предполагаем, это есть связка между знаковой формой и объектами (см. рис. 5). Поэтому можно сказать несколько иначе: продуктом научной деятельности должен быть некоторый новый предмет знания. Но это означает, что мы переводим наш анализ в генетический план.
Наука начинает с одного предмета и приходит к другому предмету. Ее деятельность, таким образом, заключается в преобразовании одного предмета в другой. Поэтому можно представить научную деятельность как обычное практическое преобразование одних объектов в другие. Но изменить предмет знания — это значит изменить одну из его составляющих. Так создается множественность направлений развития предмета, или множественность движений, в научной работе. Давайте рассмотрим эти движения.
Во-первых, может меняться количество и характер объектов. В качестве примера можно рассмотреть развитие геометрии. Предположим, у нас есть метод расчета площади квадратного поля. Затем появляется треугольное или трапецеидальное поле. У нас нет средств для расчета его площади. Необходимо построить новые средства, но это можно сделать, только опираясь на уже существующие средства.
Начинается очень интересное и сложное движение: с одной стороны, мы строим изображение нового объекта; с другой стороны, мы разрабатываем средства для решения нового класса задач и при этом развертываем уже имеющиеся средства. Осуществляется это таким образом, что мы как бы выражаем новый объект через прежний или, иначе говоря, сводим новый объект к прежнему. Но это вместе с тем означает, что мы строим новую процедуру, которая как бы переводит новый объект в прежний. Если эта процедура построена и создана новая знаковая форма, описывающая этот новый объект, то это означает, что мы как бы захватываем этот объект в сферу наших предметов знания, мы ассимилируем этот объект в виде предмета знания. Но такой захват происходит, с одной стороны, за счет создания новой процедуры анализа, а с другой стороны, за счет создания новой знаковой формы, свертывающей в себе, или «снимающей» эту процедуру. В прежних предметах знания появляется новая знаковая структура, а следовательно, новый предмет.
Значит, если представлять это движение по этапам, то оно будет выглядеть так: 1) появляются новые объекты, 2) для их захвата создаются новые процедуры, 3) на основе этих процедур появляются новые описания, 4) эти описания используются в качестве средств при решении нового широкого класса задач, 5) этот факт осознается и выражается в виде новых задач, 6) новая [знаковая] структура соотносится с новой задачей как специфическое средство ее решения. Некоторые части этого процесса более подробно разбирались в статьях И. С. Ладенко[48]. Здесь, наверное, надо еще отметить, что при этом, естественно, меняется само содержание знаковых форм, входящих в предмет.
Вторая возможная линия движения связана с преобразованием знаковой формы предмета. В качестве примера можно взять те случаи, когда происходит комбинирование знаковых средств разных наук. Другой пример — когда знаковая форма организована в оперативную систему и происходит ее развертывание по определенным правилам; при этом тоже появляются новые знаковые формы. В этих случаях часто бывает так, что нет объекта, соответствующего новой знаковой форме, и его начинают разыскивать уже после того, как знаковая форма создана. Именно это происходит сейчас в волновой механике: какой объект соответствует волновой функции? Вот вопрос, занимающий сейчас физиков.
Наверное, как особый случай в развитии предмета знания можно рассмотреть ту историю, которая происходила в механике Галилея. Понятие скорости, определявшееся по формуле
Итак, мы ввели предмет науки и говорим, что научная деятельность заключается в том, чтобы переводить этот предмет из одного состояния в другое, иначе говоря: в том, чтобы исходя из одних предметов создавать другие предметы. Это означает, что к уже имеющимся предметам будут подключаться все новые и новые объекты. Сначала к ним всегда относится прежняя знаковая форма. Если представлять себе это образно, то новые объекты как бы «притягиваются» к уже имеющимся связкам предметов, входят внутрь их. Иногда это можно сделать просто, без какого-либо изменения знаковой формы и связанных с предметами процедур деятельности; в других случаях для этого приходится менять саму знаковую форму и процедуры деятельности. Кроме того, знаковая форма может меняться сама по себе, как бы развертываться по своим имманентным законам. Но если она развернулась сама, то мы затем ищем соответствующие eй объекты, то есть опять дополняем всё до структуры предмета.
Нас не устраивает такое положение дел, когда есть знаковая форма, но нет выражаемых ею объектов; и нас не устраивает другая ситуация, когда есть объекты, но нет адекватных им знаковых форм. Именно в этой связи возникает проблема эксперимента: это есть процедура поиска объектов для уже созданных знаковых форм. При изменении знаковых форм и объектов, входящих в предметы, меняется содержание. А это, в свою очередь, должно вызывать (и вызывает) изменение онтологических структур.
До сих пор мы все время говорили о продуктах научной деятельности и отчасти — об объектах. Но кроме того, должны быть проблемы и задачи, средства и процедуры. По-видимому, если уж мы переводим всю проблему в генетический план, то необходимо будет рассмотреть, как идет развитие процедур, развитие средств и смена задач.
Несколько простеньких иллюстраций. Существовали и были зафиксированы процедуры измерения прямых отрезков. Когда затем начали измерять кривые линии, то в качестве средств первоначально применяли те же самые прямые отрезки. В каких-то границах точности это давало вполне приемлемые результаты, но не обеспечивало необходимой однозначности. Это привело к постановке особой задачи сравнения кривых линий и выложенных на них в процессе измерения ломаных линий. Тем самым фактически были созданы новые объекты из отношения кривых и ломаных линий. Иначе говоря, объектом стала кривая линия, на которую наложена ломаная.
Теперь мы можем спрашивать себя: каково отношение между кривой и ломаной? что произойдет, если мы изменим длину единичного отрезка ломаной? И т. д. и т. п. Нетрудно заметить, что таким образом мы будем создавать и новые предметы, и даже новые объекты деятельности. И каждый раз это будет приводить к постановке нового вопроса и фактически новой задачи. Но вместе с тем мы будем непрерывно менять и средства нашей деятельности, потому что для ответа на каждый из этих вопросов придется создавать новые средства.
Теперь мы можем вернуться к вопросу об отношении между практикой, искусством и наукой. Можно считать, что практика выдает нам новые объекты, а наука должна выдавать новые предметы, то есть новые связки между объектами и замещающими их знаковыми структурами. Искусство же дает предписание к деятельности. Важно, наверное, подчеркнуть, что создание нового предмета связано с созданием новых объектов или с заданием новых границ их выделения. И для предмета это не менее важный процесс, чем создание новой знаковой формы. Особый вопрос: каким образом научные знания могут выступать затем в качестве средств научной и практической деятельности?
Нетрудно заметить, что я решаю здесь две задачи. Во-первых, мне нужно ввести средства, которыми вы будете пользоваться в дальнейшей работе, — для этого я рассказываю вам об основных элементах, входящих в состав науки. Во-вторых, мне нужно задать вам объект, который мы рассматриваем. Это можно сделать двояким способом: либо указать на сами объекты — теории разного рода, скажем «Начала» Евклида или «Основания геометрии» Гильберта[49], но это очень сложный и во многом непродуктивный путь; поэтому я иду совершенно иным путем — я задаю изображения того содержания, которое мы имеем в виду, когда говорим о науке.
При этом — и это тоже важно выделить — я пользуюсь особыми средствами изображения: блок-схемами. И таким образом делаю зримым это содержание, то есть состав науки и связи между ее составляющими. Если бы я отбросил эти схемы и рассуждал чисто словесно, указывая вместе с тем на объекты, с которыми обычно имеют дело, то вам пришлось бы, с одной стороны, представлять их, а с другой стороны, самим, опираясь на мое описание, выделять в них то содержание, о котором я говорю. Но это очень трудное дело. И кроме того, я не могу рассчитывать на ваше знание этих объектов. Поэтому все, о чем я говорю и что вам нужно для понимания, я рисую. Это касается почти всего, что мы затрагиваем.
Когда мне нужно было показать вам разницу между описаниями и предписаниями, я нарисовал блоки и указал их связи с другими блоками. Предписание было связано особой связью с блоком деятельности, а описание тоже особой связью — с блоком объекта[50].
То же самое можно сказать о понятии деятельности. Если бы я спросил вас, что такое деятельность, то вы, очевидно, стали бы перечислять многочисленные определения деятельности в целом или определения ее различных сторон. И наверное, многие из этих определений были бы правильными. Но я все равно вряд ли смог бы ими пользоваться и уж во всяком случае не смог бы представлять себе деятельность как таковую предметной, то есть в соответствии с тем содержанием, которое мы фиксируем в этом термине.
Поэтому я иду совсем другим путем: я задаю обязательную, необходимую структуру любой деятельности, рисую ее и благодаря этому вы получаете возможность оперировать с ней как с особым обобщенным объектом. В этом преимущество подобного метода работы. Если пользоваться аналогиями, то, наверное, можно сказать, что по своей функции подобная блок-схема деятельности выступает в такой же роли, в какой выступали чертежи в геометрии. Только тогда, когда они появились, стало возможным говорить о треугольнике как таковом, а не просто о треугольных полях. И тогда в ответ на вопрос: «что такое треугольник?», указывали уже совсем не на объекты, а на чертеж треугольника.
Так и здесь. Теперь, отвечая на вопрос»: что такое деятельность?», мы можем просто нарисовать эту блок-схему и сказать: «Деятельность — вот это».
§ 7. Перевертывание исходного отношения. Эмпирический материал науки
Обратите внимание на то, как я рассуждал. Мы начали с практики, искусства, науки, выяснили, что уже в искусстве возникают сложные знаковые структуры, причем они выступают в роли предписаний к деятельности, и потом лишь часть из них перерабатывается в знание об объектах. Это первый этап становления науки. Значит, постепенно искусство рождает в своих недрах другую, собственно научную деятельность, а продукты искусства соответственно этому становятся продуктами науки — знаниями. Но как только такое преобразование совершилось, происходит резкое перевертывание всех отношений — и мы будем сталкиваться с этим дальше буквально на каждом шагу.
Сначала движение шло от уже готовых знаковых структур к объектам: мы старались представить их как изображения, или модели, объекта. Но потом, когда весь этот механизм и все эти отношения поняты, мы можем ставить вопрос уже иначе: что является объектом и должно быть описано или изображено в знаковых структурах? Если начинать со знаковых структур, то мы можем ставить вопрос так: а какими должны быть эти знаковые структуры, чтобы они были описаниями или изображениями объектов?
Значит, сначала происходила сдвижка связки «предписание — деятельность» в другую связку «описание — объект»; потом последняя была осознана, были выявлены специфические черты нового продукта. И тогда стала возможной совсем новая постановка вопроса: что нужно сделать, чтобы получить описание определенного объекта? Теперь уже в исходном пункте мы имеем некоторый объект и вопросы относительно него, и мы должны выяснить, что нужно сделать, чтобы получить описание объекта, отвечающее на поставленный вопрос.
Тогда начинается работа по выявлению тех специфических процедур работы с объектами, которые дают возможность получать описание. Именно здесь впервые встает вопрос о некоторых специфических процедурах науки. Это процедуры исследования, изучения, анализа, синтеза представлений и т. д. и т. п. Раньше вопрос о всех этих процедурах просто не стоял, ведь там уже имеющиеся предписания преобразовывались в описания. А теперь мы исходим уже не из них, а из одних лишь объектов и вопросов относительно них, и тогда нам, естественно, нужен еще «метод», то есть процедуры получения, создания описаний, если можно так выразиться, «из ничего». Конечно, при этом понадобятся еще и особые средства, но об этом речь будет идти дальше.
Так мы приходим к вопросу: каковы же специфические средства, необходимые нам для анализа объектов и получения некоторых их описаний? Иначе говоря, именно здесь ставится вопрос об аппарате понятий науки — ее средствах и методе. Так мы приходим к новому структурному образованию, которое может быть изображено в схеме[51]:
При этом происходит очень интересная вещь: на первое место выходят задачи, и именно они начинают определять и детерминировать всю работу по описанию объектов. Раньше мы исходили из того, что было уже создано искусством, и приспосабливали его продукты к специфически научным задачам. Теперь же на передний план выступили собственно научные задачи, которые и определяют всю последующую работу.
Я говорю все это с умыслом. Мне хочется довести до вашего сознания мысль, что в любой науке и научной работе самое главное — это именно задачи. И когда мы начинаем обсуждать, в частности, положение и строение
Чаще всего идут по другому пути: излагают средства науки или ее продукты. Например, вам расскажут, что такое «исчисление высказываний» или «исчисление предикатов». Но главное не в этом, а в уяснении того, что такое задачи науки и как они могут решаться. И не только уяснение этой стороны дела при усвоении науки, но и формулирование задач в ходе развития, становления самой науки — вот самое главное, что должно быть понято и отработано.
Вы остро почувствуете это, когда начнете заниматься научной работой. Есть физики или, например, химики, которые решают свои задачи. Вам придется приходить к ним, и вы должны будете уметь выделить свои специфически
В этом плане очень поучительны истории, происходящие с философами и логиками, когда они хотят заниматься конкретными вопросами методологии естествознания. Как правило, они не имеют своих собственных задач и поэтому очень легко скатываются на решение задач физики, химии, биологии и других наук. Так появляются «философские вопросы естествознания». Между тем собственно логические проблемы и вопросы являются совершенно особыми, и их надо уметь поставить, работая на материале физико-математических, или естественных наук. И самое тяжелое в нынешнем положении логической науки, на мой взгляд, заключается в том, что многие профессионалы-логики, если их спросить, не смогут ответить на вопрос: в чем специфические задачи логической науки? Чаще всего это будут ответы, что нужно изучать уже существующие исчисления и разрабатывать их дальше.
Итак, когда наука отделилась от искусства, главными стали задачи этой науки и их развертывание. Здесь мы вполне естественно переходим к вопросу о том, как именно они развертываются и как на их основе происходит развертывание средств и методов, а также объектов науки. Но это уже особый вопрос, требующий более подробного разбора.
Когда происходит указанное «перевертывание» задач, когда основной целью становится выработка описаний, то происходит разделение
До сих пор, обсуждая поднятые вопросы, я совершенно сознательно огрублял картину. В наших схемах мы изображали объектную область — и вместе с тем говорили, что объектные области, по сути дела, не существуют, ибо наука всегда имеет дело только с предметами различного строения.
Объект всегда бывает в чем-то задан, в чем-то представлен. Если, к примеру, мы возьмем исследовательскую деятельность К. Маркса при анализе буржуазных производственных отношений, буржуазной формации, то без труда заметим, что он фактически почти никогда не имел дела с объектами, или, говоря иначе, с объектной областью. Он читал газеты, знакомился с различными статистическими отчетами, следил за движениями акций на бирже и т. п. Следовательно, он всегда имел дело с каким-то описанием объекта, с особой формой его представления.
Но точно так же работает и физик. Даже физик-экспериментатор очень редко имеет дело непосредственно с объектами. Когда, к примеру, он изучает движение частиц с помощью камеры Вильсона, то он может наблюдать только линии конденсации, по которым он судит о движениях этих частиц. Это тоже особая форма представления самих объектов. Она существенно отличается от тех описаний, с которыми имел дело Маркс.
Но нам сейчас важны не их различия, а лишь тот общий момент, что объекты как таковые, как правило, не бывают даны непосредственно, а задаются через что-то другое и в чем-то другом. Поэтому, чтобы быть более точными, мы должны здесь писать не «объектная область», а «эмпирическая область», или «область эмпирического материала». Эмпирический материал может быть самым разнообразным, и в дальнейшем надо будет произвести классификацию возможного эмпирического материала, так как в зависимости от его характера исследование объектов и выработка знаний будут иметь существенно различный характер.
Но пока нам важно зафиксировать лишь сам факт различия объектов и эмпирического материала. Это единственный момент, который мы хотим подчеркнуть, вводя в схему новый блок (см. рис. 8). Понятие эмпирического материала охватывает все, с чем работает наука, работают ученые при выработке новых знаний. В принципе все это обязательно отличается от самих объектов. В частных случаях объекты могут входить в эмпирический материал, составлять его часть, но это должно рассматриваться уже как особый случай.
Кстати, в этом различении эмпирического материала и объекта выражается основной методологический принцип материализма. Другими словами, суть материалистического принципа состоит в разделении и противопоставлении друг другу эмпирического материала и объекта как такового.
Ученый всегда имеет дело только с эмпирическим материалом. Но он исходит из того, что этот эмпирический материал есть не что иное, как проявления объекта, обязательно существующего и создающего этот материал. Таким образом, этот принцип выступает как основная методологическая установка, определяющая линии научной работы: мы делаем установку на поиск объекта. В каком-то смысле объект фиктивен, то есть это не то, что дано нам непосредственно как таковое, а только то, что еще должно быть найдено, раскрыто, выявлено.
С этой точки зрения появление материализма как философской установки было очень сложным и не столь уж само собой разумеющимся процессом. Хотя очень часто вы можете встретить ложную трактовку материализма как философии признания непосредственно данного. В этом плане проблема объекта есть, с одной стороны, проблема «действительности» как противопоставленной «кажимости», или «явлению», с другой стороны — проблема «действительности» как противопоставленной знанию и его идеальным содержаниям. Это очень глубокие философские и логические проблемы, нуждающиеся в очищении от «мусора», которым они были «засыпаны» на протяжении своей долгой истории.
Дело усложняется еще из-за недостаточной дифференцированности понятий объекта оперирования и объекта как такового, то есть действительности, познаваемой человечеством. Но я называю все эти проблемы только для того, чтобы обратить на них ваше внимание и, может быть, стимулировать вашу исследовательскую работу в этих направлениях.
Реальный парадокс познавательной деятельности заключается в том, что мы работаем с эмпирическим материалом, расчленяем и анализируем именно его, строим определенные описания, но уже не описания эмпирического материала, а именно описания объектов, которые стоят за этим материалом, которые в нем представлены, репрезентированы. Таким образом, вся наша работа должна быть подчинена довольно «мистическому» принципу: обрабатывая эмпирический материал, мы должны изображать объекты как таковые. Мы, следовательно, делаем здесь тот самый трансцендентный «прыжок», который так много обсуждался в истории философии и которому было посвящено так много дискуссий в немецкой классической философии. Тогда, 150 лет назад, эта проблема была предметом прежде всего исключительно философского размышления, а сейчас с ней вплотную столкнулись физики, и мир открывает ее снова — теперь уже через мышление и способы работы физиков.
Так мы приходим к общей схеме, которую можно рассматривать как обобщение всех предыдущих схем[52]:
Движение по этой схеме мы должны начать с проблем, которые создают установку на исследование. Затем идут описания, которые мы создаем в порядке решения проблемы. Описания создаются путем обработки или переработки эмпирического материала. За этим эмпирическим материалом мы утверждаем существование объекта, который, собственно, и описывается, и описание которого есть цель нашей работы.
Кроме того, в самом описании, в его отношении к эмпирическому материалу и объекту мы видим определенное содержание, возникающее благодаря проведенному нами сопоставлению и замещению этих сопоставлений в знаковой структуре описания. В этих отношениях замещения создается предмет; чтобы отметить это, мы обвели их пунктирной линией. Возникшее таким образом содержание выражается в некоторых онтологических картинах, или онтологических представлениях. Это — вторая форма задания предмета науки.
Наконец, нужно указать еще средства, выбор которых предопределяется, с одной стороны, проблемами, а с другой — характером обрабатываемого эмпирического материала.
Все это пока очень грубая и упрощенная картина того целого, с которым мы должны иметь дело, когда говорим о науке.
Теперь ко всей этой структуре можно приложить общий философский принцип движения от ограниченной истины к более полной и более объективной истине. Этот принцип есть требование, чтобы указанная структура развивалась таким образом, чтобы обеспечить описание, все более адекватное структуре объекта.
§ 8. Основной механизм развития науки
Обращение к этим вопросам является некоторым забеганием вперед. Но нам это сейчас очень важно. Наука, как она выступила у нас, бывает представлена в двух формах: во-первых, в форме описаний объектов и связанных с ними онтологических представлений и, во-вторых, в виде систем средств. Это две основные формы фиксации научного знания.
Но эти утверждения связаны с очень трудным и тонким различением самих знаний или описаний [объектов] и средств науки. Его можно проводить, с одной стороны, по функциональным критериям и признакам. Это наиболее легкая процедура.
Если понятия математики применяются в других науках — к примеру, в политэкономии или в биологии, — то там довольно нетрудно выделить сами средства и отделить их от описаний. То, что относится к области самой математики, будет здесь выступать как средство, а то, что относится к политэкономии или биологии, — как системы изображений. Проведенное функциональное различение можно затем переносить на саму математику: можно считать, например, что и в системе самой математики понятия математики существуют как средства, то есть как набор орудий, которые ничего не изображают и не описывают, а просто заготовлены именно как орудия для широкой сферы разнообразных применений. Тогда сама математика будет рассматриваться как некоторый «арсенал» средств.
Но таким путем мы утеряем другую, очень важную сторону математики, где все ее понятия выступают как знания. Для того чтобы «закрепить» эти различения средств и знаний, нужно перевести их в материальный план, то есть показать, как их функциональные различия сказываются на самом материале и его структуре. А это очень трудно сделать, и сейчас мы еще не знаем многих моментов, которые для этого необходимы.
Простейшее предположение, с которым мы сейчас работаем, заключается в том, что мы берем знания (или описания) и средства в органической связи друг с другом и рассматриваем особый механизм, когда знания создаются с помощью и на основе средств, а затем возникшие в знаниях новообразования выделяются из них и фиксируются в особой форме именно как средства.
Мы предполагаем, что это осуществляется за счет сочетания и объединения двух различных по своим целям и строению процессов: в первом — решаются некоторые проблемы исследования и строятся новые знания; во втором — построенные знания становятся объектом особого рефлективного анализа, из них выделяются особые структуры, которые откладываются в «арсенал» средств науки. Затем на основе этих вновь полученных средств строится более широкий класс знаний, в них создаются новые элементы, которые затем опять анализируются и откладываются в «арсенал» средств. Так происходит вновь и вновь, и мы имеем круговорот изображений и средств, который можно рассматривать как один из основных, «скелетных» механизмов развития науки. Таким образом, если брать описанный механизм в целом, то функциональное различие описаний и средств выступает совершенно отчетливо.
Анализируя употребление знаний, мы, наверное, каждый раз без труда сможем решить, с чем мы имеем дело — с описаниями или средствами. Но кроме того, перед нами стоит еще одна задача — постараться выяснить, какие условия накладывают эти функциональные различия на материал и структуру самих описаний и средств. Можно ли из их функциональных различий
§ 9. Двойственность продуктов науки
Всякий процесс мышления, или, иначе говоря, процесс решения задачи, имеет сразу два существенно различающихся между собою продукта. Один — это знание об объекте, являющееся ответом на вопрос задачи. Второй — это тот процесс рассуждения, который был необходим, чтобы получить это знание; он оформляется в особом знаковом тексте. Эти два продукта имеют неравноценное значение с точки зрения механизма развития науки.
Возьмем простой пример. Античному математику и астроному Аристарху Самосскому надо было определить отношение расстояний Земля — Солнце, Земля — Луна[53]. Он его определил: между 1/18 и 1/20. Но, чтобы получить этот коротенький результат, ему пришлось проделать довольно много [мыслительных] движений: он измерял угловые расстояния между Луной и Солнцем, ввел особые подсобные знаковые средства (тригонометрические, арифметические, алгебраические), преобразовывал чертежи и соотношения и фиксировал свою работу в тексте. Таким образом, мы получили от него в наследство не только сам ответ относительно отношения расстояний Земля — Солнце, Земля — Луна, но и последовательность проведенных им сопоставлений, последовательность различных преобразований объектов и знаний[54].
Значит, Аристарх не только дал ответы [на поставленные им вопросы], но и, кроме того, чтобы получить эти ответы, построил особое рассуждение. И главнейшим продуктом с точки зрения дальнейшего развития науки оказалось именно второе, то есть схема построенного им рассуждения, те приемы и способы [мыслительного] движения, которые он применил. По этому рассуждению Аристарха, осуществляя различный его анализ, люди строили еще тысячи других рассуждений, которые позволяли им решать многочисленные, разнообразные задачи.
В этой связи мы введем ряд новых понятий. Мы будем говорить об «оформлении» процессов решения задачи, противопоставлять «оформления» самим процессам. В тексте рассуждения, таким образом, будут представлены оформления процессов решения. И мы должны понять, что второй продукт — оформление процессов решения задач — является для науки не менее, а часто куда более важным результатом. Именно из этого второго продукта появляется основное для науки — ее средства.
Здесь тоже возникает целый ряд очень важных и интересных проблем. В частности, необходимо разделить «средства» и «метод». Когда новое рассуждение построено и зафиксировано в своем оформлении, оно выступает как [«кокон»], как «скорлупка», охватывающая метод. Мы говорим о методе, имея в виду тот новый порядок [мыслительного] движения и те новые связи, которые были при этом построены. Но затем все это становится объектом специального рефлексивного анализа и откладывается в форму
Да, действительно, так нередко бывает. Но именно в этих случаях мы и говорим, что человек, решавший задачу, не занимался научной деятельностью и не создал ничего нового.
Здесь все дело в смысле слова «новой». Чтобы обсуждать эти вопросы, надо различить актуальный и потенциальный охват предметных областей знаниями.
Мы могли вырабатывать некоторое знание и соответствующие ему схемы рассуждения на какой-то ограниченной группе объектов, к примеру от
§ 10. Множественность описаний предметов
До сих пор, рассматривая структуру науки, мы брали лишь
Когда мы имеем дело с простыми атрибутивными описаниями объекта, то нетрудно решить эту задачу путем чисто механического соединения их друг с другом союзом «и». В таких случаях мы можем говорить, что наш объект есть одновременно и
Например, сравнивая между собой движения двух тел, мы говорим, следуя одной процедуре, что их скорости равны, а следуя другой процедуре, что их скорости не равны. И обе процедуры при проверке оказываются совершенно правильными. Но все равно остается задача синтеза одних и других представлений. И мы должны обсудить вопрос, как это можно делать и как это делается.
Каждый объект имеет несколько различных описаний. Но если их несколько и они действительно отнесены к одному объекту, то каждый раз встает задача их синтеза. Здесь правомерно поставить вопрос: синтеза чего? Самих описаний или же содержаний, фиксируемых в них, то есть фактически выражающих их онтологические структуры, или же синтеза сторон в самом объекте?
Ответить на эти вопросы не так-то просто. И чтобы это сделать, нам придется прежде всего более подробно разобрать те эмпирические случаи, в которых отчетливо проявилась эта процедура[55].
Исключительно ярким примером таких антиномий может служить задача с качением двух насаженных на одну ось кругов, которая была поставлена в псевдоаристотелевском сочинении «Проблемы механики»[56].
Представьте себе, что перед нами два круга различного радиуса [
И представим себе далее, что мы начинаем как бы катить большой круг по плоскости. Мы продолжаем эту процедуру до тех пор, пока большой круг не повернется точно на 360° и не выложит из точек своего касания плоскости линию
Нетрудно выяснить, что линии
Так мы приходим к антиномичной паре суждений. Эта проблема, поставленная примерно в IV или III веке до нашей эры, обсуждалась на протяжении двух тысяч лет, и даже еще Галилей в своей работе «Беседы и математические доказательства…» совершенно серьезно обсуждает ее и не может понять, в чем же дело[58]. Интересно отметить, что он обсуждал ее не как проблему антиномий в употреблении знаковых изображений, а как проблему почти реально предметную, ибо говорил о том, что окружность большого круга как бы «проскальзывает» своими точками по плоскости — в то время как окружность малого круга действительно лишь касается своей плоскости.
Важно также понять, что уже древние греки в период, когда только появилась эта антиномия, поднялись до такого уровня мышления, что понимали относительность так называемого здравого смысла и знали, что на него нельзя опираться. Они очень хорошо понимали разницу между явлением и сущностью, или действительностью бытия, обнаружив это на самом разнообразном материале. Они знали, что больной желтухой воспринимает сахар как горькое, что палка, опущенная в воду, кажется как бы переломленной, хотя на самом деле это не так.
Поэтому они делали вывод, что истинное знание о бытии, о действительно сущем может быть получено только путем рассуждения, или мышления; только на него можно действительно опираться и только с его помощью можно решать проблемы. Поэтому и в решении приведенной выше антиномии с двумя кругами они могли рассчитывать только на рассуждение. Но понять, в чем же ошибочность первого рассуждения, приводящего к столь странному результату, они не могли. Поэтому оба рассуждения выступали для них как равнозначные. Ни одно нельзя было отбросить, над обоими надо было размышлять.
Приведенный мной пример может показаться вам несколько натянутым, ибо сейчас он уже не имеет того практического смысла, какой имел в период своего возникновения. Но можно привести ряд подобных же антиномий, имеющих для нас значение и сейчас, и вы наверняка так и не сможете сказать, какое же из двух антиномичных утверждений ближе к здравому смыслу.
Например, в физике мы говорим, что электрон выступает то в виде частицы, чего-то пространственно ограниченного, дискретного, то он же выступает в виде волны чего-то непрерывного, не имеющего строгой пространственной локализации. Оба положения этой антиномии в равной мере научно обоснованы, и ни одному из них нельзя отдать предпочтение с точки зрения здравого смысла. Здесь отчетливо выступает тот факт, что подобные антиномичные утверждения обязательно должны быть синтезированы.
Намечается несколько различных линий решения этих проблем, нескольких линий синтеза. Первая линия — механический синтез выделенных сторон или их определений, нередко сопровождаемый изменением некоторых правил логики или даже просто отказом от некоторых правил логики.
Представим себе, что мы имеем два знания об изучаемом нами объекте — знание
Связь, установленная в плоскости самих знаний, или, еще точнее, в плоскости их знаковой формы, затем переносится, проецируется на сами объекты. Вы думаете, что это наивно? Нет. Это наиболее распространенный способ обычного человеческого мышления. Таким путем люди создали сотни проблем, над которыми они бьются уже не одно столетие, а в некоторых случаях даже и не одно тысячелетие.
Возьмите классическую проблему взаимоотношения языка и мышления. Она возникла именно таким образом, и подавляющее большинство попыток решить ее идет по пути выяснения связи, существующей в объекте между его частями — языком и мышлением[60].
Возьмите другую проблему, по поводу которой совсем недавно ломались копья в журнале «Вопросы философии», — проблему взаимоотношения между личностью и обществом. Ее тоже пытаются решить как проблему объективной связи между двумя самостоятельными субстанциальными образованиями. А если вы будете утверждать, что эта проблема абсолютно ложная, что она возникла из-за непонимания природы абстракций, производимых нами при исследовании этих объектов, то вам еще, чего доброго, набьют по физиономии или по какому-либо другому месту.
А как же реально должна решаться эта проблема? Надо понять, что язык и мышление — это не объекты и не части объектов, а особые предметы изучения. Существует какой-то объект; можем назвать его условно «языковым мышлением», а можем никак не называть. Этот объект рассматривается и анализируется с разных точек зрения. Его как бы поворачивают под разными углами. И вот при таких поворотах получаются знания: в одном случае этот объект выступает как «язык», а в другом случае — как «мышление». Схематически это можно изобразить так[61]:
Теперь важно выяснить, что же, собственно, мы хотим выяснить, когда спрашиваем: как «язык» и «мышление» связаны друг с другом? Хотим ли мы выяснить в этом случае отношение между двумя разными предметами? Если да, то его таким образом и нужно рассматривать, то есть как вопрос об отношении друг к другу двух предметов. Но тогда мы должны и можем ответить совершенно формально: это два разных предмета, относящихся к одному и тому же объекту.
Однако, по-видимому, нас интересует все же не совсем это. Нас больше интересует другой вопрос: в каком отношении стоят друг к другу те стороны объекта, которые фиксируются и выражаются в этих предметах? Но тогда, очевидно, и вопрос тоже должен быть поставлен иначе, ибо эти свойства в объекте не есть собственно «язык» и собственно «мышление». Это уже нечто другое, что еще должно быть выявлено (как лежащее в объекте) и представлено. А интерпретировать вопрос о связи языка и мышления как вопрос о связи чего-то объективного нельзя. Это уже незаконно. Такая постановка вопроса напоминает вопрос о том, можно ли получить представление о какой-то чертежной детали, соединив вместе две ее чертежные проекции.
Таким образом, принцип, лежащий в основе первого пути решения этой проблемы, можно выразить так: получив два или большее число знаний об одном объекте, мы рассматриваем их содержание как части объекта, как бы проецируем их содержания рядом друг с другом на чистый лист бумаги, а затем ставим задачу — найти объективную интерпретацию для созданной нами в плоскости знания формальной связи. Схематически это можно представить так[62]:
Короче говоря, работая с проекциями объектов, мы рассматриваем их не как проекции всего объекта в целом, а как изображения частей объекта. Снятие проекций с объекта мы отождествляем с рассечением объекта на части.
В порядке постановки вопроса для вашей собственной работы я хочу сказать о том, что описанная выше проблема является сейчас основной, например, для теории жизни: жизнь пытаются изобразить в физических, химических и собственно биологических терминах. Появляется несколько различных изображений одного и того же. Затем делаются попытки выяснить взаимоотношения между выделенными таким образом сторонами как между различными объективными слоями одного явления, фактически как между частями «живого». Было бы очень интересно показать это на конкретном материале и проанализировать те ошибки, которые возникают в результате. Эта работа избавила бы биологов, физиков и химиков от большой и совершенно никому не нужной работы.
§ 11. Конфигуратор как средство синтеза различных представлений объекта
Если мы будем рассматривать различные знания, получаемые об объектах, как проекции, то у нас будет возможен только один путь синтеза различных представлений. Мы должны будем, исходя из yжe имеющихся описаний, построить особое структурное изображение объекта. Это структурное изображение должно таким образом представлять сам объект, чтобы все знания, уже полученные об объекте, могли быть объяснены как проекции, снятые с него или с отдельных его частей. Образно говоря, мы должны будем выделить все содержания этих знаний и каким-то образом (заведомо не путем механического соединения) объединить их в структурном изображении объекта.
При этом мы должны постулировать отсутствие тождества между «бытием» и «мышлением». Мы должны исходить из того, что содержания, фиксируемые в знаковых формах, в самом объекте должны иметь совсем другое представление, или, иначе говоря, другой способ существования.
Это положение можно проиллюстрировать на том же примере чертежных проекций. Если мы имеем какую-то деталь и снимаем с нее проекцию, то реальные части и свойства детали, взятые в ней самой, выглядят совершенно иначе, нежели они выглядят на этих проекциях. И точно так, как в чертежном деле даны особые процедуры перехода от различных проекций к самой детали или к ее аксонометрическому изображению, — так и в этой процедуре создания структурного изображения объекта как такового должны существовать особые процедуры перехода от проекций-знаний к изображению объекта как такового.
Логика как раз и призвана найти эти правила, по которым должны строиться структурные изображения на основе того или иного набора знаний-проекций. Однако эти процедуры заведомо значительно сложнее, чем процедуры в черчении. Здесь мы должны, с одной стороны, исходя из уже существующих описаний, построить структурное изображение объекта (обычно это делается гипотетически), а затем осуществить обратное движение: выведение имеющихся проекций из созданного изображения — и это будет служить оправданием нашей гипотезы. Но для этого нужно, очевидно (и это вторая сторона дела), знать законы снятия проекций: только в этом случае наше выведение, если оно будет осуществляться в соответствии с этими законами, сможет подтвердить правильность нашей гипотезы. Значит, мы совершаем здесь двуединое движение: сначала от описаний к структурному изображению, а затем от структурного изображения назад к описаниям. Примеры этих процессов были очень хорошо разобраны в дипломной работе В. А. Костеловского на материале различных этапов развития молекулярно-кинетической теории в физике.
Структурное изображение объекта, создаваемое в целях синтеза различных представлений, знаний об одном объекте, мы будем называть
§ 12. Критика существующих знаний на основе конфигуратора. Проблема «обоснований»
Для того чтобы разобраться в этом вопросе, нужно предварительно понять, что все элементы описанной нами системы очень неустойчивы. Мы предполагаем, что все они истинны. Но они истинны только относительно.
Вспомним, как я рассуждал… Имеются фиксированные знания
Поэтому я не только перестраиваю процедуру построения конфигуратора и выведения первоначальных предметов из него, но я точно так же могу и имею право принять [другую точку зрения] и начать перестраивать [сами эти предметы]. При этом может оказаться, что с точки зрения построенного мною конфигуратора знания
Рассмотрим пример. Были определенные логические и психологические представления о мышлении. Мы ставим своей задачей их синтезировать. Мы строим определенный конфигуратор. И предположим, мы поверили, что наш конфигуратор достаточно точно схватил структуру объекта. Мы проделали следующий ход: от знаний
Я рассмотрю сейчас простой физический пример для того, чтобы форма моего рассуждения стала более отчетливой. Аристотель измерял время свободного падения тел. Он брал тело с массой
Но Галилей сформулировал закон, по которому все тела падают с одинаковым ускорением независимо от их массы. И он предложил особое эмпирическое исследование этого закона. Галилей утверждал, что предшествующее знание не учитывает сопротивления среды, то есть он отрицал старое знание на основании того, что у него есть другое знание конфигураторного типа. Точно так же Маркс исходил из того эмпирического факта, что товары должны продаваться по стоимости, [а продаются по цене производства]. Это значит, что и Галилей, и Маркс построили особые конфигураторы и получили возможность критиковать сам способ построения абстракций.
Отметим, что это не эмпирическая, а конфигураторная критика. Именно в силу того, что конфигуратор, синтезируя некоторые знания, выступает в качестве основания для критики старых знаний, лежит его величайшее значение для развития науки.
Например, мы сейчас имеем два представления о веществе: физическое и химическое. Если окажется, что их нельзя совместить в одном конфигураторе, то придется утверждать, что оба эти представления ложны. Ибо если эти знания получены правильно и мы правильно строили наш конфигуратор, то они должны совмещаться [в этом конфигураторе]. Если же они не совмещаются, то они построены неправильно, и, следовательно, мы должны перестроить эмпирическую процедуру исследования объекта. При этом я должен начать новый цикл исследований, обратиться к самому объекту, взять его в новых исследовательских процедурах. И моя критика старого знания с точки зрения конфигуратора остается метафизической до тех пор, пока я не построю знаний об объекте на основании новых эмпирических процедур. Следовательно, выведя некоторое знание из конфигуратора, мы всегда обязаны дополнить его определенной эмпирической процедурой.
Именно эта проблема введения конфигуратора и выведения из него новых знаний и называется
Например, в XIX веке существовал психологизм как обоснование социальных наук и логики. Психологически обосновать логику и означает построить психологический конфигуратор, из которого можно вывести логические представления, то есть сохранить все то из логических представлений, что выводится из данного конфигуратора, и отбросить все, что не выводится, как ложное. Правда, такая попытка, как известно, закончилась поражением психологии. И Гуссерль нанес сокрушительный удар психологизму XIX столетия.
Точно так же теория множеств для современной математики есть не что иное, как определенное конфигураторное представление, из которого нужно вывести всю остальную математику. Когда положили теорию множеств в основание математики, то при этом из теории функций выбросили массу разных вещей. И многие линии исследования были заброшены. И только теперь, по прошествии 80 лет, начинается обратное движение: начинают утверждать, что в теории функций утеряно самое главное, и она, в свою очередь, кладется в основание всей математики. Таким образом, идет непрерывная игра, где одни моменты проверяются за счет других и обратно.
Итак, мне важно подчеркнуть, что конфигуратор выступает в качестве основания для критики всех синтезируемых представлений.
§ 13. Конфигуратор-модель и алгоритмический конфигуратор
Предположим, что мы имеем дело с некоторым знанием
Например, о жидкости на основании физических и химических средств могут быть получены разные знания. Другим примером служит мышление, которое исследуется логикой, психологией, языкознанием, социологией и, может быть, физиологией. Каждая из этих наук имеет свой особый аппарат средств.
Теперь представим себе, что мы поставили задачу синтезировать эти знания и построили конфигуратор. Он выступает при этом как некоторая модель объекта. Особым образом оперируя с ним, мы должны вывести все наши проекции. Возникает сложный вопрос: как мы будем это делать? Дело в том, что каждая из этих проекций была получена из объекта при помощи соответствующих средств. Теперь же мы образовали некоторый синтетический конфигуратор, который стоит над всеми этими представлениями. Но какими понятиями мы будем пользоваться при выведении? Означает ли это, что мы должны выработать новые специфические средства построения знаний, и элиминируют ли эти средства старые или же они должны сосуществовать рядом? Примером может служить семиотика, которая исследует знак. Кроме того, знак исследуется логикой, социологией, лингвистикой. Делает ли существование семиотики ненужной лингвистику?
Но ставя этот вопрос, нам важно подчеркнуть другой момент: в данной ситуации мы рассматриваем конфигуратор как заместитель объекта во всей его сложности, и если мы хотим теперь сохранить старые науки, то мы должны по-особому разложить сам конфигуратор, чтобы выделить те стороны, которые исследуются какой-либо из старых наук с помощью ее методов. Для нас это важная проблема.
Мы исследуем мышление, и мы знаем, что это вроде бы синтетический предмет, который исследуется целым рядом наук. Так делает ли теория мышления, которая исследует мышление всесторонне, ненужной логику или, может быть, будут существовать теория мышления и логическая теория мышления? Какие специфические задачи будет решать каждая из этих наук? Если действительно наш конфигуратор распадается на отдельные проекции, каждую из которых исследует логика, психология и т. д., то мы помимо конфигуратора должны создать особый предмет исследования этих наук. Это уже будут не разные предметы, а куски, или части, некоторого единого предмета. Для того чтобы построить такие проекции, мы начинаем работать с конфигуратором как с объектом, раскладывая его особым образом. В этом движении мы должны разложить конфигуратор на ряд предметов и найти связи между ними. Что значит установить связи-переходы между этими разными предметами? Это значит, что для того, чтобы понять первую сторону мышления, необходимо предварительно проанализировать вторую и т. д. Таким образом, для того чтобы понять одну сторону, нужно проделать анализ других сторон с помощью других методов. В итоге мы получаем определенный цикл исследований. Их изображение выступает как особый
В моей статье «Место логических и психологических методов в педагогической науке»[64] обсуждается именно эта проблема. Меня интересует: как для педагогики работает социология, логика, психология и еще что-то? Там даны несколько разных схем. Схема развития, к примеру, является конфигуратором-моделью. А до этого дана более развернутая схема конфигуратора-алгоритма, в которой рассматривается последовательность изучения разных сторон процесса обучения: сначала рассматривается социологический аспект, затем логико-социологический и т. д. Это и есть обсуждение проблемы связи между конфигуратором-моделью и конфигуратором-алгоритмом.
Основная функция конфигуратора-алгоритма в том, что он выступает в качестве
Рассмотрим основной результат, который мы получили. Фактически мы пришли к синтезу тех представлений, которые у нас были. Мы синтезировали и описания, и объекты.
Вспомним, как мы двигались. Известно, что описания [объекта] нельзя соединять механически. И мы от описаний переходили к объекту, затем получили конфигуратор-модель, а потом поставили вопрос: соединяются ли [на основе конфигуратора] наши старые описания? На основе нашего конфигуратора мы строим разные предметы, помимо этого устанавливаем связи между ними. И именно то, что мы связали в конфигураторе эти предметы, задает нам связь между формальными знаниями. Именно когда мы связали посредством конфигуратора наши разные предметы, мы завершили цикл нашей работы. Итогом, следовательно, является не просто построение конфигуратора-модели, где предметы даны в единстве, но кроме того мы получили конфигуратор-алгоритм и получили возможность построить на его основе единую синтетическую теорию.
Заметим, что эту синтетическую теорию нельзя понимать как плоскую, а эти разные предметы как наряду лежащие. Синтетическая теория представляет собой сложное структурное образование.
§ 14. Развитие конфигуратора
Вспомним, какую задачу решал конфигуратор в обеих своих формах. Это была задача синтеза. И она была решена. Теперь само средство, после того как решение совершилось, можно выбросить. Ибо если нам в дальнейшем понадобится вновь синтезировать наши предметы, то мы должны будем построить новый конфигуратор.
Но в истории науки дело обстоит иначе. Здесь конфигуратор начинает выделяться как особая, самостоятельная модель и развертываться параллельно с развитием синтетической теории. При этом движение конфигуратора и теории не синхронизировано. Теория может развиваться, а конфигуратор оставаться прежним, и наоборот.
Классическим примером этого может служить теория атомистических представлений. Демокрит решает ряд задач с помощью атомизма. Причем атомистика для Демокрита является средством решения математических задач, и он не вкладывал в нее тот смысл, который мы видим в ней сегодня. После того как задачи, стоявшие перед Демокритом, были решены, атомизм отошел на задний план. Затем он возродился у Гассенди в связи с новыми задачами из области естествознания. Затем атомизм принимает новый смысл у Бернулли, меняет свой смысл, попадая в химию и т. д. Причем само атомистическое представление вроде бы развивается само по себе и лишь привлекается как средство для решения различных задач. И пишутся книги о развитии атомизма вообще. Для описания такой истории я могу расположить одно конфигураторное представление над другим и смотреть, как они развиваются.
Итак, зачастую конфигуратор-модель не отбрасывается после решения тех задач, ради которых он был построен, но начинает жить самостоятельно.
§ 15. Систематизация знаний
Когда я ввожу такой гипотетический случай, что наши знания, или описания, представляют собой совокупность некоторых утверждений, то я не выдумываю из головы некоторый нереальный случай. Если я обращаюсь к математике, то здесь я сталкиваюсь с таким положением дела.
Примером может служить алгоритм расчета площади треугольного поля или алгоритм расчета площади трапецеидального поля. Они никак не связаны друг с другом. Более того, вавилоняне подсчитывали площадь круга одним способом, а египтяне — другим. И естественно, что пользоваться каждым таким знанием мы могли лишь для некоторых конкретных случаев. Если поле треугольное — мы применяем одно правило, если трапецеидальное — другое правило. Это была куча разных знаний.
У Евклида же геометрия представляет собой единую систему знания. У него есть общие понятия, системы постулатов, определений. Он движется таким образом, что у него есть жесткая связь одних положений с другими, и последние положения не могут быть получены, если не получены первые положения. Таким образом, теории типа «Начал» Евклида представляют собой не просто кучу знаний, а определенные системы знаний.
Возникает вопрос: за счет чего достигается построение систем знания? Прежде всего оказывается, что для того, чтобы построить такую систему, надо поставить особую задачу — задачу систематизации всех этих положений. И грань между египтянами и древними греками характеризуется в том числе и этим признаком. Греки поставили перед собой задачу получить единую систему. Мне неважно, в силу каких причин возникла эта задача, важно лишь то, что она была поставлена.
Второй момент: как же им удалось решить эту задачу? Это возможно тогда, когда во всем этом наборе описаний появляются дополнительные правила — правила движения по этим описаниям.
Рассмотрим простой пример. Представим, что передо мной три стерженька:
Сейчас мы не проделываем такой эмпирической процедуры. Мы говорим, что если
Я пропускаю сейчас целый ряд звеньев сложного рассуждения — они мне сейчас неважны, мне важен результат — что над системой утверждений надстраивается некоторая система правил. Благодаря этой системе правил утверждения оказываются связанными между собой. Эти правила выступают как основание для такого перехода и как регулятив его правильности. Появление таких правил, в частности, знаменует собой появление формальной логики. Причем я имею в виду сейчас не науку о мышлении, а [формальную логику] как систему правил, управляющих нашим рассуждением. Аристотель сформировал некоторые из этих правил, стоики ввели другие правила.
Мне сейчас опять-таки важно только то, как появляются связи между утверждениями. Анализ «Начал» Евклида показал, что первым основанием для перехода от одних утверждений к другим является оперирование с объектом.
Скажем, мы имеем квадрат и формулу площади квадрата. Теперь мы хотим посчитать площадь треугольника. Для этого мы треугольник сводим к квадрату, то есть представляем его как половину площади квадрата. Точно так же решалась проблема квадратуры круга. Мы имеем круг, и для того чтобы узнать его площадь, мы сводим его каким-то образом к квадрату. Если мы это сделаем, то мы тем самым на основании этой чисто содержательной процедуры устанавливаем отношение между площадью квадрата и площадью треугольника или площадью квадрата и площадью круга.
И как раз в геометрии Евклида мы видим свед
Итак, связи между утверждениями были основаны первоначально на связях между объектами. Сейчас это объектное основание убрано, но зато вверху введена система формальных правил — логических и математических, за которые «подвешиваются» эти описания и наборы утверждений.
И теперь на вопрос, что такое формальная теория и что такое формализация, я могу ответить следующим образом: проблема формализации теории и превращение ее в формальную теорию есть проблема устранения объектов и их преобразований, на которые опираются связи между утверждениями, и как бы «подвешивание» этой системы описаний или утверждений за определенные правила сверху. Можно спросить: зачем это нужно? Это нужно для того, чтобы можно было передать работу машине или вообще не ломать голову при работе. Дело в том, что все связи, которые устанавливаются по формальным правилам, очень легки. Так, часто говорят, что геометрия — трудная наука, а алгебра — очень легкая. Но посмотрим, чем они отличаются друг от друга.
Дело в том, что в школьной геометрии система объектов еще не убрана. В ней существует гигантская работа преобразований объектов. Вам дают пирамиду, там нужно провести секущие, увидеть какие-то другие определенные фигуры, сопоставить их между собой и т. д. А в формальной системе дело обстоит гораздо проще: там есть небольшие связки и четкие правила оперирования с ними. Именно это и есть проблема формализации, или образования формальной теории и оперативных систем.
Например, египтяне не умели делить. У них была очень сложная процедура деления сначала на 2, а потом свед
А сейчас мы строим некоторую систему, скажем, табличную систему, когда вы вычитаете одно трехзначное число из другого или делите одно число на другое, то вы имеете очень простую систему действий по разрядам. Фактически все наши действия ограничиваются первой десяткой чисел, а дальше уже идет поразрядное оперирование. Это уже другой тип формализованной системы, другой тип формализации. Если в первой оперирование с объектами мы заменяем системой правил, то здесь мы все сводим к исходной таблице. У вас есть таблица для первых десяти чисел, а кроме этого, существуют очень простые правила свед
Можно привести примеры и других формальных систем, например из химии. Химик пишет в определенных формулах два исходных вещества, ставит знак равенства и после этого, не анализируя самой объектной реакции, записывает результат. При этом он пользуется так называемой «таблицей активности». Таким образом, определенный символический аппарат плюс таблица активности и составляют для химика определенную
Для того чтобы обобщить это понятие — «формальная система», мы будем пользоваться в дальнейшем понятием «оперативная система», то есть все такие [системы], не опирающиеся на объекты и их преобразования, мы будем называть «оперативными системами». Оперативная система — это система знаков, связанных между собой не через связи объектов и их содержаний, а непосредственно, как бы в одной плоскости. В этом случае сами знаки выступают как объекты оперативной системы.
Оперативные системы бывают разные по степени своей формализации: бывают оперативные системы в виде таблиц, бывают формализованные оперативные системы, то есть имеющие свой метаязык, и т. д. Фактически эти оперативные системы и развертываются в так называемые «математики». Эти формальные математики входят в тело научной теории. Нам это важно сейчас понять, для того чтобы решить те вопросы, которые будут обсуждаться дальше.
В частности, мы будем обсуждать вопрос: какое место в теле современной логики занимает математическая логика, которая включает в себя такие системы, как исчисление высказываний, исчисление классов, исчисление предикатов и т. д.? Сейчас, обсуждая структуру научной теории, важно понять, что есть две линии развертывания научной теории: одна линия, связанная с понятием конфигуратора, онтологических представлений, и другая линия, где описания превращаются в некоторые оперативные системы, формализация этих описаний. Математическая логика, по-видимому, представляет собой последнюю ветвь развития логики. Это — ветвь, которая пошла по линии создания оперативных систем.
§ 16. [Общая схема развития научной теории][66]
Здесь мы должны нарисовать общую схему того, что у нас получилось[67]. Мы должны сначала нарисовать область объекта, затем разместить где-то эмпирический материал, то есть систему проявлений этого объекта. На основе этого эмпирического материала возникают описания, а описания превращаются в оперативные системы. На основе эмпирического материала вырабатывается также некоторая онтологическая картина. Тем самым мной очерчена первая область. Вслед за ней возникает такая же вторая, третья область, тоже содержащие все эти элементы.
Когда все это появилось, то ставится вопрос о создании конфигуратора-модели. Он создается как средство синтеза всех этих трех представлений. На основе этого конфигуратора-модели появляется конфигуратор-алгоритм. Все эти три области на новом этапе движения выступают как эмпирический материал, и строится новое описание с новой математикой. После того как будут построены 3–4 такие новые области, снова строится конфигуратор-модель, и цикл повторяется.
§ 17. Задачи и проблемы
Я утверждаю, что весь этот механизм привязан к некоторой практической области, к тому, что мы раньше называли «практикой», «искусством» и т. д., через некоторые проблемы и задачи. Таким образом, рядом мы должны теперь нарисовать блок проблем и задач, который, по сути дела, детерминирует весь этот механизм движения.
Мы пока не будем обсуждать, что такое проблемы и задачи. Нам важно пока зафиксировать, что они есть и что они тоже входят в тело теории. Обсуждать же подробно, что такое задача, мы будем специально на примере логических задач, потому что другие задачи нас интересуют гораздо меньше.
§ 18. Несколько замечаний по поводу метода нашего собственного движения
Первое. Обратите внимание на наши исходные блок-схемы (см. рис. 1, рис. 2). Мы используем их в качестве изображений собственной работы.
Второе. Мы рассмотрели продукты деятельности, то есть знания разного рода, онтологические картины, объект. Мы рассмотрели объектные и продуктивные стороны деятельности, то есть объекты и продукты деятельности, а не сами процессы [деятельности].
Третье. Я не анализирую никакого материала. То, что я привожу, это только иллюстрации.
Четвертое. Я не занимался систематическим выведением, а лишь вводил язык и основные блоки. Это, как известно, не является систематическим выведением. Надо добавить, что я не рассматривал науку или мышление в развитии. Я дал лишь набор основных понятий, которыми нам придется пользоваться. Это не является предметом нашего изучения.
Пятое. Формальная структура науки, или тело науки, было представлено как некоторый «организм» или «машина», то есть меня не интересовало содержание. Так, например, я говорил «эмпирический материал». Какой эмпирический материал? Разный. То же самое об объектах и т. д. Но теперь, с помощью введенного аппарата понятий, я буду анализировать то или иное конкретное содержание: физику, химию и т. д.
Шестое, которое непосредственно вытекает из пятого. Все те понятия и различения, которые мы сейчас ввели, будут выступать как средства ответа на вопрос: каковы функции и структура науки логики? Проблема функций и структуры науки логики будет предметом следующей лекции, а пока что мы говорили об основных элементах науки.
Нет, это было введение во введение в логику. И то, что оно такое большое, — это вас не должно пугать.
Я приведу аналогию со строительством американских подводных лодок. Когда была поставлена задача начать такое строительство, то выяснилось, что предварительно нужно проанализировать систему условий построения больших систем такого рода. Этот анализ занял 3–4 года, и в результате получили так называемую систему PERT[68]. Эта система разрослась в настоящее время до очень больших размеров, где сами подводные атомные лодки давно потерялись. И надо сказать, что построение этой системы является гораздо более полезным для человечества, нежели те атомные подводные лодки, ради которых начиналось все дело.
Мы начинаем вторую главу нашего курса, которая должна быть озаглавлена «Структура науки логики».
Небольшое техническое замечание. В том, что я сегодня буду рассказывать, главным является не то,
Мы будем говорить о науке логике, то есть перед нами будет логика, и мы будем смотреть на нее как-то со стороны. Потом сразу же нам придется обсуждать вопрос,
§ 1. [Проблемы анализа системы науки логики]
Когда мы приступаем к нашей работе, то мы имеем налицо обширную и разветвленную систему науки логики. Мы глядим на нее и видим массу книг разного характера: их много, и самых различных. Они называются по-разному. В одних употребляется математический аппарат, в других — нет. И мы видим, что кругом идут непрерывные споры: одни утверждают, что конструктивная математика входит в раздел логики, а другие — что нет.
Если мы обратимся к статье А. А. Ветрова в «Вопросах философии»[69], где обсуждается вопрос о предмете математической логики, то более половины статьи занято выделением большого числа (по-моему, около пятнадцати) блоков, которые, по мнению Ветрова, входят в совокупный предмет математической логики. С Ветровым можно не согласиться, и кто-то станет его критиковать, что не эти, а другие блоки входят в тело математической логики. Но во всех случаях число этих блоков будет большим. А ведь речь идет только о предмете математической логики. Если же учитывать диалектическую логику, традиционную логику, то число блоков значительно увеличится. Нам, по-видимому, придется во всем этом разобраться.
Таким образом, тело науки логики выступает сейчас перед нами очень дифференцированным и расчлененным. Это — соединение разнородных образований, и совершенно непонятно, как во всем этом разобраться. Обычно те дискуссии, которые идут сейчас по предмету и структуре логики, имеют следующую форму… Один говорит: «Я думаю, что предмет логики такой…» Другой товарищ утверждает: «А я думаю, что предмет логики другой…» — и дает свое перечисление. Спор между ними заключается в том, что один монотонно твердит свое, а другой (так же монотонно) — другое. Это — типичный спор гуманитариев.
Как известно, когда между математиками возникает спор, то они садятся за стол и вычисляют. Гуманитарии же ограничиваются словесной перепалкой. Возникает вопрос: почему так происходит? По-видимому, в решении этого вопроса — в разбивке логики на элементы, в установлении связей между этими элементами и т. д. — не существует какого-то разработанного метода. У математиков всегда есть точный метод решения, и поэтому свою проблему они всегда могут превратить в задачу. Затем в решении этой задачи используется точно известный метод и получается вполне определенный, утвердительный или отрицательный, ответ. В логике же не существует, по-видимому, процедуры выяснения, что такое предмет науки, в частности, предмет математической логики, диалектической логики и т. д.
Итак, перед нами есть проблема — многообразие разнородных элементов логики, и мы должны разобраться в этом многообразии. Но для того чтобы в нем разобраться, нам нужен определенный метод. И мы должны предварительно обсудить, каким же образом мы будем во всем этом разбираться.
Таким образом, проблема номер один — разобраться в теле науки логики — расщепляется на две проблемы. И номером один становится фактически уже другая проблема: выяснение метода решения первоначально поставленной задачи. Мы должны построить этот метод. И лишь после этого мы будем решать проблему номер два, то есть мы будем осуществлять анализ предмета науки логики.
Теперь я должен поставить первую звездочку: я сказал вам что-то, а теперь отхожу в сторону и начинаю глядеть на то, что я вам сказал.
Такое членение проблем является абсолютно общим процессом, типичным и характерным для любой научной работы. Если перед нами возникает некоторая проблема, то дело начинается не с ее решения. Сначала начинает развертываться мощный аппарат самообслуживания: работа идет как бы «на холостом ходу», поскольку мы разрабатываем средства для процесса решения нашей проблемы.
Когда мы будем заниматься анализом тела науки, в том числе и логики, то мы увидим следующее: возникает какая-то задача, ее попробовали решать, при этом столкнулись с некоторыми затруднениями. После этого сразу шагают вверх и начинают работать в областях, которые являются обслуживающими по отношению к нашим первым областям. В этих более высоких областях возникают свои проблемы и задачи, и мы снова вынуждены идти вверх. Движение идет все выше, и нередко оно вообще не возвращается вниз, к решению исходных задач. (Вы, кстати, увидите, что в формальной логике произошла эта странная штука.)
Итак, мы должны проанализировать тело науки логики, а для того чтобы решить эту задачу, мы должны создать метод такого анализа.
§ 2. [Общие представления о науке, предмет логики и анализ тела логики]
На прошлых лекциях мы с вами обсуждали вопрос о структуре науки. Первое, что мы должны теперь обсудить, — это способы использования уже полученных данных, полученного материала в решении нашей задачи. Чем будут являться для нас эти понятия, которые мы назвали «элементами науки»? Они выступят в двоякой функции: они будут задавать тот материал и тот предмет, на базе которого формируется наша область — логика и методология науки.
Таким образом, имеется тело науки, в связи с некоторыми задачами и проблемами которой возникает как обслуживающий ее аппарат и как обслуживающая ее система [для решения этих] проблем и задач
Но выделенные нами понятия будут выступать еще и в другой роли: сама логика — тоже наука, и она должна подчиняться той общей структуре [науки], которую мы наметили выше. В некотором смысле понятия, намеченные нами выше, будут шаблонными, трафаретными, и по ним мы будем анализировать саму логику. Поэтому здесь вторично будут использоваться те же самые понятия, и мы будем все время смотреть, удовлетворяет ли построенное нами изображение логики этим понятиям. Таким образом, введенные нами выше понятия будут выступать не только в функции предмета, но и в функции метода.
Эти понятия нам уже заранее «подсказали», какие части и какие составляющие должны быть в теле науки логики. Мы, например, знаем, что там должен быть особый объект, особый предмет, особая система теоретического описания, должна быть онтологическая картина. Все это должно быть в логике и должно особым образом соотноситься [друг с другом] — так, как это было выяснено на прошлых лекциях.
Таким образом, еще не приступая к нашей непосредственной задаче построить систему логики, мы уже очень много о ней знали, поскольку мы сказали эту фразу: «логика — наука». Следовательно, мы опрокидываем на логику все те расчленения, которые у нас имеются относительно науки вообще. Это особое,
Сейчас мы обсуждаем состав блока «метод». Мы поставили проблему. Теперь мы обсуждаем метод. В самом методе будет много разных подразделений. В первом пункте — первая функция наших общих знаний о структуре науки. Во втором пункте — вторая функция, в которой схема науки вообще задает нам представление о том, что мы должны в конечном счете получить. Мы должны так развернуть тело науки логики, чтобы в результате получилось образование, соответствующее основным представлениям о науке. Другими словами, мы во многом сейчас складываем представление о продукте нашей работы.
Мы знаем,
Дело в том, что люди до сих пор не умеют этого изображать. Владимир Лефевр занимается сейчас разработкой метода рефлекcивных игр[70]. Что это такое?
Вы уже могли заметить, что я все время занят двумя работами… Мы что-то сделали и в это время были полностью заняты этой работой. Например, мы смотрели на доску и были полностью этим заняты. Затем, проделав эту paботу и оставив некоторые ее «следы», начинаем на все это смотреть со стороны. А затем еще раз — с другой стороны. Это и есть метод рефлексии. И более того, оказывается, что все результаты человечество получает за счет этого [рефлексивного] движения: основные узлы развития характеризуются именно сменой позиций. Это имеет массу практических приложений.
Сейчас разрабатывается теория игр, где две воюющие стороны рассматриваются как выбирающие наиболее рациональный результат с точки зрения объекта. Имеется некоторый плацдарм, где они воюют: они смотрят, как расположены силы, как организован подвоз [боеприпасов и т. д.]. При этом почти никогда не учитывается то, что думает другая воюющая сторона. А можно построить (и это сейчас разрабатывается) особые схемы — не только того, что есть [на плацдарме], но и того, что другой думает по поводу всей этой картины.
Итак, какую-то часть нашего метода, достаточную для работы, мы получили. Давайте представим себе, как бы мы начали работать, решая нашу проблему. Мы имеем общее представление о науке, мы знаем, что здесь должно быть. Этого достаточно? Как мы будем двигаться? У нас имеется многообразие [представлений о] логике, с которого мы начали, то есть все книги по обоснованию математики, математической логики и т. д. И имеется схема науки вообще.
То, что сейчас обсуждалось, ставит перед нами одну из основных проблем логики. Да, действительно, мы все люди и стоим здесь и сейчас; нам нужно четко разделить разные рефлективные планы: кто что думает. И необходимо здесь разделить объективный и субъективный планы мышления.
У вас есть некоторое представление о логике, которое находится в вашей голове. Но оно есть представление и о чем-то объективно существующем. И только это вас, по-видимому, интересует. Таким образом, у нас есть ваше отношение о логике. Но эти знания нельзя рассматривать как
Предположим, вам читают лекцию, вам что-то сообщают. При этом о чем вы думаете? О мыслях вашего лектора или о том, о
Итак, перед вами стоит задача: есть тело логики, оно каким-то образом представлено в вашей голове, и если мы будем с вами работать вместе, то вы будете работать своей головой, опираясь на ваши знания о логике. Это ваше знание я проецирую на объект и в нем «вырезаю» все, что вы знаете об объекте. И мы будем работать не с тем,
Таким образом, мы имеем тело логики и наши представления о ней, которые немного сходятся, немного расходятся, но они все спроецированы на логику и образуют там некоторую картину, в которой нам и нужно разобраться, то есть составить какую-то жесткую структуру и выяснить, что от чего зависит. У нас для этого имеется схема науки вообще. Что мы теперь должны делать?
Первая проблема, которая здесь возникает, — проблема исторического развития. В нашем эмпирическом материале фактически имеются две системы: система ныне функционирующей живой логики и вместе с ней все отжившие ее куски, которые породили то, что сейчас работает. Они тоже здесь остались.
Например, имеются «Аналитики» Аристотеля. Они перерабатываются, излагаются на современном языке более кратко. И имеются, например, две книжки вроде бы про одно и то же… И из классической аристотелевской логики выросли современные исчисления математической логики. Они заменяют классическую логику или нет? А существуют они все вместе. И поэтому перед нами возникает гигантская проблема (третий пункт в нашем параграфе): разбор эмпирического материала, разделение современной логики и истории логики. Потому что если вы будете просто разбирать и разносить в блоки все, что есть, то у вас в одном блоке получится много разных образований, причем не одинаковых, а именно разных. Например, те же «Аналитики» Аристотеля и учебник логики В. Ф. Асмуса[71]. Это одно и то же или разное?
И фактически, когда я говорю, что мы строим тело науки или cхeму науки логики, то вы меня должны спросить: а какую схему науки вы строите — логическую, то есть современного состояния, или историческую, то есть историю науки логики? Поэтому мало сказать, что мы хотим разобраться в этом теле, надо уточнить эту проблему, а именно: какую структуру мы хотим построить? Это проблема, которая подробно обсуждается в книжке Б. А. Грушина «Очерки логики исторического исследования»[72].
Таким образом, наша задача разделилась на две разные задачи, и они определяют методы, по которым мы в дальнейшем можем и будем двигаться. Теперь предположим, что мы выбрали первую задачу, то есть хотим разобраться в современном состоянии логики. Как мы это будем делать? И оказывается при этом, что представления о том, какой должна быть логика, еще недостаточно для работы. Это задает нам только то, какой продукт и в каком виде мы можем получить. Но кроме того, нужны правила нашей собственной работы: какую последовательность операций и процедур мы должны осуществить, чтобы получить этот продукт?
Представим себе, как работает инженер. Предположим, ему нужно сконструировать машину. Ему задается система требований к этой машине. Дальше он начинает комбинировать различные виды машин. Он фактически имеет некоторые правила, как это все надо делать. Наконец, он должен знать, на каком материале он должен работать.
Что с этой точки зрения мы уже получили? Мы имеем требования к логике. И наверное, это еще не все. Мы знаем только, что она должна удовлетворять нашим понятиям о науке вообще. А кроме того, мы должны знать,
Книжка Грушина, на которую я ссылался, выступает здесь в качестве примера такого методического пособия. Это то, чем мы можем воспользоваться при решении нашей задачи. В частности, там рассматривался следующий вопрос: как строить структурную схему исторически развивающегося объекта?
Логика исторически развивалась — это ни у кого не вызывает сомнения. Когда мы переходим к анализу исторически развивающихся систем, то мы пользуемся методом, который был назван «методом восхождения от абстрактного к конкретному»[73]. Мы не можем сразу построить это целое и начинаем строить его по кусочкам. Но строим мы его особым образом, который внешне напоминает «мусорную корзинку», а именно: мы выделяем какой-то кусочек, называемый «клеточкой», и даем первое представление этой структурной системы, охватывая, с одной стороны, все в целом, а с другой стороны — ее маленькие элементы.
Например, у К. Маркса метод построения «Капитала» точно такой же. Он берет отношение «товар — товар». Что такое это отношение? Это та форма, в которой дальше будут существовать все отношения [буржуазного общества], то есть все буржуазное общество может быть представлено как [система отношений] обмена товаров на товары. С другой стороны, все поле деятельности в буржуазном обществе может быть представлено как множество схем «товар — товар». Таким образом, происходит одновременно исследование и структуры в целом, и ее маленьких элементов. Дальше Маркс строит более развитую картину: «товар — деньги — товар». Потом он вводит рабочую силу как товар. Так система [представлений] разрастается, и мы постепенным путем доходим до изображения целого.
Таким образом и мы строили эту «мусорную корзинку»: сначала ее нижний кусочек, затем следующий и т. д. Но мы все эти кусочки подтягиваем постепенно вверх. И поэтому то же самое движение можно представить в плоскости верхнего среза [всего этого движения]: эти кусочки как бы все собрались в плоскую систему. Это классическая проблема логического и исторического, или проблема восхождения от абстрактного к конкретному. В конце 40-х — начале 50-х годов это была единственная серьезная тема, которой можно было заниматься, и ею занимались Э. В. Ильенков, А. А. Зиновьев, Б. А. Грушин и другие.
Мы с вами тоже, в разборе тела логики, будем пользоваться этим методом. Мы начнем с такой постановки вопроса: какой может быть простейшая система логики? Нарисуем ее. Мы будем предполагать, что, с одной стороны, этот кусочек существует в современной логике, а с другой стороны, это было то, из чего потом все возникло. А затем поставим вопрос: что из этого могло получиться, когда возникали новые проблемы? Мы построим другую, более сложную систему, учитывая этот первый кусочек и другие вокруг него. И снова спроецируем на верхний уровень и т. д. И в итоге всего этого движения мы должны будем получить тело современной логики.
Итак, мы имеем дело с исторически развивающимся целым. Мы хотим построить картину современного состояния логики, а не ее истории. Но при этом мы пользуемся особым методом, который мы будем называть
Следующий пункт во втором параграфе. Мы таким путем не будем изображать
Итак, введение первого изображения системы логики должно быть вместе с тем как бы объяснением ее происхождения. Таким образом, мы перешли к проблеме происхождения.
§ 3. Происхождение проблем и задач логики
В этом параграфе мы с вами должны ввести, может быть, даже
На первой лекции я говорил, что это, наверное, самая трудная часть, потому что современный логик вынужден работать в сфере [других] наук не для себя. Поэтому технических и практических приложений логики очень мало.
Чтобы работать в сфере науки, надо уметь увидеть проблему, сформулировать ее и найти средства ее решения. Где увидеть? Увидеть в теле других наук. Непонимание этого момента и неумение осуществить эту работу приводит к тому, что сейчас философы, и в частности логики, поставив перед собой задачу заниматься методологией науки, начинают работать точно так же, как работают физики, химики и т. д. Они двигаются в этих науках, берут проблемы этих наук и начинают их обсуждать на основе своих средств. Вполне естественно, что из этого ничего не получается. Прежде всего потому, что они не владеют специальными средствами, которые предназначены для решения физических, химических и других задач, и не могут выделить
Мы сейчас должны именно этим и заниматься: [мы должны рассмотреть,] каким образом выделяются специфически
Я рассмотрю одну ситуацию, но я буду ее рассматривать как модель всех других подобных ситуаций. Это ситуация
В теле некоторой науки решаются какие-то задачи. Конкретный исследователь должен получить специальное знание [о каком-то объекте]. У него есть проблема, поставленная относительно этого объекта, и у него есть набор некоторых средств, которыми он пользуется. Он начинает эту проблему решать, строить некоторую процедуру с тем, чтобы получить это специальное знание. В процессе решения оказывается, что он либо не может этого сделать, либо может, но тогда получаются такие знания, которые исключают друг друга.
Например, проблема, которую обсуждали 2200 лет назад. Имеется натуральный ряд чисел и их «полных квадратов»:
Дальше начинаем смотреть: на первые два числа приходится один квадрат, на следующие четыре — два квадрата, на следующие два числа — ни одного. Чем дальше мы движемся в ряду натуральных чисел, тем меньше будет количество полных квадратов относительно всех чисел. Отсюда делается вывод: число полных квадратов в натуральном ряду чисел меньше, чем число всех натуральных чисел. Вызывает ли это сомнение? Вызывает. По каким основаниям? Говорят, что так нельзя говорить о бесконечности, а именно нельзя говорить: «больше», «меньше», «равно»…
А сейчас говорят о «мощности» ряда чисел. Это понятие вводит Кантор в конце XIX века. Предположим сейчас, что мы еще не знаем этого понятия, предложенного Кантором, то есть не знаем, что относительно бесконечного ряда чисел нельзя употреблять понятия «больше», «меньше», «равно». У нас есть определенный набор средств, и мы должны решать задачу теми средствами, которые у нас есть. И с точки зрения тогдашних представлений проведенное мной выше рассуждение не вызывает никаких сомнений. И следовательно, число полных квадратов в натуральном ряду меньше, чем число всех натуральных чисел.
Теперь рассмотрим другую процедуру, по которой мы поставим в соответствие каждому числу натурального ряда его квадрат:
Где-то, при продолжении этого процесса, может так получиться, что мы не сможем поставить натуральному числу в соответствие его полный квадрат? Такого быть не может. Поэтому мы говорим, что число полных квадратов не меньше числа натуральных чисел.
Таким образом, объектом у нас является натуральный ряд чисел, в средства попадают понятия «больше», «меньше», «равно». Мы задаем одну процедуру — получаем результат: «
Это типичная ситуация антиномии. Но не думайте, что она связана с бесконечностью, что бесконечность — это такая «мистическая» вещь, с которой все время возникают неприятности. Дело совсем не в этом.
Я вам приведу другой пример — из физики. Имеется понятие движения, понятие скорости движения
Этим занимался еще Аристотель, а затем Галилей. Галилей пытался вычислить скорость свободно падающего тела. Для этого ему нужно было измерить путь и измерить время. Но так как достаточно точных способов измерения не было, то ему необходимо было замедлить это движение. Интересно, каким образом он это сделал: у него стояло большое корыто с водой, в нем была дырка, которая затыкалась пальцем; где-то стояли весы, на них стояла чашечка; он держал в руке шарик и затыкал пальцем дырку в корыте; затем он отпускал шарик [в свободное падение вниз] и отпускал палец. Потом он взвешивал воду и определял таким образом время.
Кстати, это очень распространенный способ. Так, например, Архимед решал задачу подсчета площади, ограниченной кривой. Для того чтобы ее измерить, нужно было сравнить ее с квадратом. Тогда он вырезал из [какого-то материала] фигуру, ограниченную этой кривой, вырезал [из такого же материала] квадрат, взвешивал их. Таким образом он получал ответ: отношение площади этой фигуры к площади квадрата. Найдя такое отношение, он затем искал формулу, которая обосновывала бы это отношение.
Но у Галилея при взвешивании воды получались большие ошибки, и ему было необходимо замедлить движение. Каким образом это можно сделать? Можно пускать шарик не по вертикальной линии, а по наклонной. Но если он пустит шарик по наклонной, то он будет изучать движение шарика по наклонной, а ему нужно изучать движение шарика по вертикальной[75].
Проблему можно решить, сопоставив движение по вертикали с движением по наклонной. Поэтому Галилей начинает изучать и то, и другое движение. Спрашивается: когда шарик пройдет весь путь по наклонной? И где будет находиться шарик, движущийся по наклонной, когда шарик, движущийся по вертикали, достигнет конца? Оказывается, он будет находиться [в точке
Время [движения шарика по наклонной до точки
Таким образом, мы получили противоречие: скорости двух шариков одинаковы и скорости двух шариков неодинаковы.
Конечно, сейчас мы знаем, что это движение шариков равноускоренное. А мы применяли для подсчета их скорости формулы для равномерных движений. Но в том-то все и дело, что понятие равноускоренного движения появилось как paз в результате этой антиномии. Тогда было просто понятие скорости, и никто не различал равномерного или неравномерного движения. А почему так получается? Оказывается, что сама
Представьте себе, что мы измеряем данный кусочек пути и время, за которое шарик его прошел. Тогда мы говорим, что скорость на этом отрезке равна
Интересно, что Галилей, введя все эти различения, изменил и само понятие скорости равномерного движения. Он сказал, что равномерным называется движение, которое имеет постоянную скорость на любом отрезке, каким бы малым он ни был. Раньше равномерным движением называли движение, скорость которого остается постоянной на всем отрезке. Он же изменил понятие равномерного движения — благодаря тому, что ввел понятие скорости в точке.
Я привел этот пример для того, чтобы показать, что та антиномия, которую мы разобрали выше, возникает не потому, что мы имеем дело с понятием бесконечности. Антиномия возникает в самых различных областях науки. Более подробно я об этом написал в статье «О некоторых моментах в развитии понятий» в «Вопросах философии»[76].
Таким образом, имеется некоторый объект, имеются некоторые средства, имеется некоторая проблема, решаемая представителем конкретной науки относительно этого объекта. На основе этих средств он строит процедуру и получает результат. Построив одну процедуру, он получил результат «
Мы теперь можем сказать, что если у него сложилась такая ситуация, то нужно создавать новые средства и искать в объекте новую сторону, которая не была учтена, но которая для этой проблемы — самая главная. Значит, специалист конкретной науки должен заняться выработкой новых средств. Затем мы посмотрим, как это он делает и какими должны быть эти средства. Потому что оказывается, что именно здесь проходит водораздел между конкретными науками и логикой. И логика, по-видимому, возникает из этих проблем, то есть из необходимости выйти из ситуации противоречия.
В процессе выработки новых средств возможны два пути.
Во-первых, можно смотреть в арсенале этой же науки, какие там есть другие средства, которые подошли бы к данной задаче, к данному объекту. Если не получается [использовать эти средства], то их отбрасывают, а если получается, то начинают их применять. Если оказывается, что раньше применялись просто не те средства, которые есть в данной науке, то это одна ситуация, а если мы перебрали все средства данной науки, но результата не получили — это другая ситуация. Тогда нужно или комбинировать уже имеющиеся средства, либо начинать искать средства в других науках. Для всех этих ситуаций характерно, что решение данной задачи ничем сверху не регулируется, не управляется. Это пробы и ошибки — и надежда, что в результате этих проб что-то получится.
Другой путь, который был бы во много раз лучше: поиск необходимых средств должен регулироваться некоторыми знаниями. Предположим, я бы выбирал не
Значит, хорошо было бы, если бы такие знания были и регулировали поиск средств. Если начертить поиск этих средств в виде линии и обозначить кружком тот материал или те составляющие, из которых эти средства черпаются, то в одном случае все движение идет снизу и никакими знаниями не регулируется, в другом случае этот же самый процесс регулируется сверху некоторыми знаниями. Но какими знаниями? Эти знания должны быть особого рода, а именно — они должны отвечать на вопросы: какие бывают разрывы? какие бывают типы средств? какие средства комбинируются? Это знания, необычные для конкретных наук.
Теперь я постараюсь подойти к этой проблеме с несколько иной стороны.
Итак, возникла ситуация антиномии, и нужно выработать средство [для ее разрешения]. Предположим, что ученый такое средство нашел. Это значит, что он ввел некоторое новое понятие (например, понятие зависимости скорости от промежутка времени или понятие скорости в точке) и на основе этого получил уравнение для ускоренного движения. Когда он ввел эти понятия, то он эту антиномичную ситуацию «снял», она больше в науке возникнуть не может. Ученый ввел новый аппарат средств, в котором он будет работать.
Но через некоторое время возникает новая антиномия. Как она будет решаться? Либо она будет решаться по той жe самой схеме, то есть для новой антиномии будут искать новые средства, и при этом предшествующая антиномия никак не будет учитываться, либо можно как-то учесть процесс «снятия» антиномии из предшествующего опыта и выработать некоторые методические правила, как «снимать» антиномии.
Значит, в первом случае мы просто преодолеваем ситуацию антиномии, затем возникает новая антиномия — и мы к ней приходим в таком же положении, так же вооруженными, как и раньше. Однако новая антиномия есть совершенно новый цикл нашей работы. Мы из той антиномии, которую уже разрешили, в новую ничего привнести не можем, потому что там была своя антиномия по материалу, здесь — другая. Единственный продукт «снятия» первой антиномии — это новое средство, которое ее «снимает». Больше ничего мы из нее не вынесли. Поэтому к новой ситуации мы приходим с тем же самым запасом [средств], который был и в первой.
Значит, человечество непрерывно переходит от одной антиномии к другой, каждый раз вводит новые средства и каждый раз, попадая в новую ситуацию антиномии, оказывается в таком же положении, в котором оно было и 2000 лет назад. А может быть, можно двигаться иначе?
Может быть, можно проделать некоторую работу, чтобы опыт преодоления наших противоречий «снять» и создать некоторые другие регулятивы, такие, что, попадая в новую ситуацию антиномии, мы попадали бы не в то же самое положение, а заранее бы знали, в какую антиномию мы попали и как ее нужно решать.
В чем задача исследований по обоснованию математики? В частности, в том, чтобы от антиномии избавиться и чтобы в это тяжелое положение больше не попадать. А я бы сказал наоборот: антиномиям надо радоваться. И каждый раз, попадая в антиномию, говорить: следовательно, мы делаем новый шаг в развитии науки — и выходить из этого положения за счет создания новых средств. Но этому действительно можно радоваться [только в том случае], если мы будем иметь аппарат понятий по поиску этих антиномий и моментального выхода из них.
И проблема эта совершенно реальна. Мы фактически уже подошли к ней — и подошли за счет того, что изменился угол зрения. Вопрос теперь стоит так: можно ли обобщить весь наш опыт по выходу из антиномий и создать знания, показывающие, как это делать, и дающие средства быстрого выхода из антиномий? Иначе говоря: можно ли превратить выход из антиномий в особую область, в особую деятельность?
Например, сейчас стоят инженерные задачи, нужно что-то посчитать. Тогда зовут математика. Он приходит и говорит: «Мне на это нужно полторы недели; я знаю, как это делать». Раньше найти математическое решение некоторого расчета было сложной задачей, например, решение задачи на дифференцирование и интегрирование. И создание такой «скорой помощи» логики, решающей антиномию, — это сейчас реальное дело, несмотря на то что логика возникла давно, и возникла она именно как такая наука.
Мы сейчас с вами фактически обсуждаем проблему
Так что такое логика? Логика и играла роль такого арбитра, который говорил: это рассуждение ложно, а это рассуждение истинно. А для этого нужно иметь общие логические правила о том, как вообще надо рассуждать. В Древней Греции логика и решала эту задачу, и для этого ее было достаточно. А сейчас ее аппарата уже недостаточно, потому что сейчас разработано много разных рассуждений. Но логика возникла именно из этой проблемы.
Теперь мы возвращаемся к нашей исходной проблеме. Итак, в одном случае, попав в ситуацию антиномии, мы создаем новое средство. Другая ситуация появляется, когда мы должны из той же исходной позиции вырабатывать новые средства [для новой антиномии]. А можно ли создать такие знания, которые регулировали бы сам процесс выхода [из ситуации антиномии вообще]? Первый вопрос: нужно ли создавать такие средства? Наверное, нужно. И второй вопрос: а какими они
Я сейчас перед вами поставил ту самую проблему, из которой возникает наука логика, или цикл логики методологических дисциплин. Значит, мы с вами должны объяснить, во-первых, как из такой ситуации антиномии, во-первых, возникает наука логика, во-вторых, как разрабатываются некоторые ее средства. А дальше мы должны рассмотреть, как эти выработанные средства затем применяются в подобных ситуациях.
Если вы будете работать учеными-логиками или логиками, прикладывающими эти средства к конкретным наукам, то вы как ученые и должны будете исследовать эту проблему, эту ситуацию, выяснить, какие средства нужны для ее решения, и создавать эти средства. Если вы «приложенцы», то вы должны брать имеющиеся средства и решать эти задачи на основе имеющихся средств.
Теперь будем двигаться постепенно.
Первый момент. Каким же образом сложился этот предмет и были выработаны эти средства? Значит, из этой ситуации должна возникнуть логика и методология.
Вообще, когда работает представитель конкретной науки, он все время задает вопрос: каков объект? И отвечает на него, то есть получает некоторое знание с помощью процедур. А когда мы попадаем в ситуацию антиномии, то
О чем мы начали говорить? Мы говорим об отношении средств к проблеме и к объекту. Но точно так же мы можем спросить: каковы процедуры, с помощью которых мы получили эти знания? Я вам с самого начала задал ситуацию антиномии при условии, что оба знания [относящиеся к одному объекту] истинны. И обращение к процедуре здесь очень важно.
Формальная аристотелева логика возникла не из ситуации антиномии, то есть выработки средств [для разрешения антиномии], а из анализа самой процедуры. И тот, кто говорит об особых процедурах рассуждения на основе готовых средств, это [представитель] традиционной логики, а не научного рассуждения. А тот, кто рассуждает о средствах и их получении, — тот попадает в логику научного исследования, причем попадает случайно, поскольку в выработанном аппарате [формальной] логики нет средств ответа на этот вопрос.
Если в ситуации антиномии представитель конкретной науки пo-прежнему смотрит на объект и ищет новые средства для ответа на вопрос, каков объект, который он исследовал, то логик или методолог начинает на все это смотреть как бы «перпендикулярно». Он спрашивает: а какими средствами ты пользовался для решения своей задачи? какие процедуры ты при этом строил? какие задачи ты решал? И тогда получается, что логик или методолог ставит вопрос не об объективном мире, которым занимается представитель конкретной науки, а вопрос о деятельности самого этого ученого, о средствах этой деятельности. Поэтому можно сказать, что логико-методологические дисциплины появляются тогда, когда ставятся особые вопросы о характере человеческой деятельности. И вообще, наверное, можно сказать, что логика и методология есть науки о деятельности, в частности, о познавательной, или мыслительной деятельности. Я считаю, что формальная логика входит в цикл логико-методологических дисциплин. Вообще, весь цикл логико-методологических дисциплин возникает тогда, когда ставится вопрос об исследовании деятельности.
Есть два направления решения проблем методологии: одно — так называемое
Значит, если взять широко, то мы с вами затвердили, что это наука о деятельности. А что такое деятельность? Вот я изобразил деятельность представителя конкретной науки: «проблема», «объект», «процедуры», «средства», «продукт» (см. рис. 7).
Если я говорю, что логик или методолог смотрят на это и делают это предметом своих исследований, то я должен обвести все пять блоков одной линией и сказать, что он смотрит на все это в целом. Но тогда, когда я буду все это расшифровывать, я должен буду сказать, что он исследует и объект, потому что объект входит в деятельность. Это очень принципиальный пункт.
В 1954 году на философском факультете МГУ была гносеологическая дискуссия[78]. Группа логиков выступила с тезисом, что предмет методологии науки — познание, а не мир. С внешней стороны это совпадает с тем, что я сейчас рассказываю: физик смотрит на мир, а методолог смотрит на деятельность — на познание как на деятельность. И отсюда они делают вывод: «познание, а не мир».
Их тезис, с моей точки зрения, был неправильным. Утверждение, что предметом методологии является
Если мы с этой точки зрения начнем анализировать первый тезис Маркса о Фейербахе, то, мне кажется, там и была освещена эта сторона дела: когда он говорит, что ошибка всего предшествующего материализма, в том числе и Фейербаха, в том, что они брали объект пассивно, созерцательно, а не как включенный в человеческую чувственную деятельность. Поэтому деятельная сторона развивалась идеалистами[79]. Я бы даже сказал больше. Мне представляется, что специфика так называемой диалектики и заключается в реализации этого тезиса: смотреть на мир через анализ процессов познания. Если бы меня сейчас спросили, в чем философский смысл диалектического подхода, я бы сказал: в том, что он как раз «снимает» эту критическую традицию немецкой философии, он говорит, как лучше всего познать объекты. Для этого их надо рассмотреть через анализ человеческой производственной деятельности.
Поэтому для меня анализировать деятельность и значит тем самым анализировать тот мир, к которому эта деятельность относится, и посмотреть, при каком изображении деятельности есть особый блок — объект. И тут бы я высказал несколько парадоксальную мысль. Я бы сказал, что объекты и объектность интересуют философа и логика больше, чем представителей конкретной науки. И больше того, мне кажется, что объект как таковой появляется впервые только при таком подходе. В более парадоксальной форме: познание деятельности впервые дает возможность ставить вопрос об объектах как таковых. А в специальных науках вообще не может быть постановки вопроса об объектах.
Почему? Что там происходит? Вернитесь назад к этой ситуации антиномии. «
…и
Гегель это очень точно выражал. Он говорил: мы видим мир только сквозь призму наших знаний, то есть мы знаем его. Его слова в дословном переводе: «мы в мире видим наше понятие». Что такое
Теперь представьте себе, что перед нами возник второй заход: «
До этого мы в объекте видели наши понятия, то есть мы их туда проецировали. А здесь мы не можем этого сделать, у нас еще нет того плана, который мы можем отнести на объект или которым мы можем заменить объект. Поэтому мы вынуждены говорить об объекте как о чем-то отличном от этого знания, как о «нечто», которое подлежит исследованию. Но ведь тогда впервые и вводится понятие объекта в точном смысле этого слова — как противостоящего нашему знанию.
Для представителя специальной науки это недопустимая ситуация, ее не может быть. Конечно, он может стать методологом — и тогда он примет точку зрения философа или логика и будет говорить: вот знание, а вот объект как что-то отличное от него. Но в данном случае впервые эта объектность, объективность выступает как особое образование, отделенное от знания. Только благодаря этой ситуации антиномии и благодаря тому, что мы начинаем смотреть на мир не сквозь знания, как мы делали раньше, а когда отходим в сторону и глядим на знание и на объект [как отличное от знания].
И эта проблема и есть та самая, которая в немецкой классической философии обсуждается как проблема «трансценденции»[80]. Но когда я так с вами рассуждаю, то делаю ошибку, а именно: о каком объекте может идти речь как об объекте, если он не дан нам в знании? Я сделал незаконную вещь: я сделал тот самый «трансцендентальный прыжок», который непрерывно обсуждается [в философии], то есть я начал говорить об объектном мире, не зная его, а говорю о нем, как будто бы я его знаю. А ведь на самом деле я его не знаю. Это так называемый прием двойного знания[81]: сначала я говорю так, как будто бы знаю, что объект такой, а потом говорю, что я про него ничего не знаю, а только еще должен получить это знание.
Я рассматривал сейчас три позиции.
Первая. Методолог изучает мир. Это та линия, которая получила название
Другая позиция. У методолога свой особый предмет. Он изучает не мир — он изучает
Я начинаю отсюда делать вывод: если сказать, что предмет методологии — деятельность, то дальше есть два хода… Первый:
Поясняю дальше. Действительная постановка вопроса о мире — каков же мир? — впервые возникает в логико-методологическом анализе. Потому что, если представитель специальной науки ставит вопрос, каков объект, каков мир, он отвечает: «Таков, каким я его знаю» — то есть он фактически отсылает нас к знаниям. Он говорит: «Вы хотите узнать, каков мир? Читайте книжки на этот счет». Логик и методолог не может так ответить. Он говорит: «Ваше знание — нечто особое, это лишь знание, а меня интересует сам этот мир и его познание, понятие об объекте как таковом, как отделенном от знания и противостоящем ему». И в этом смысле постановка вопроса о мире, этот вечный вопрос — каков же мир? — возникает впервые только при логико-методологической постановке вопроса, потому что [в специальных науках] нет места для такой постановки проблем. Мы говорим, что знание, которое нами получено, это одно, а вопрос об объекте тем не менее остается.
Итак, мы выяснили, что в этих ситуациях антиномии должна смениться точка зрения: мы должны сделать предметом рассмотрения саму деятельность. И когда мы это сделаем, это и будет проявлением собственно логико-методологической точки зрения.
А теперь я вернусь к вопросу, который мне задали в перерыве. Этот блок объекта здесь, [в деятельности], — пустое место, ибо как мы можем знать объект, не зная его? Верно? Верно. Но я имею в виду несколько иное: блок объекта, изображенный как блок в деятельности, выступает в [нескольких разных] функциях.
Есть науки о мире. Они описывают объект. И в логике мы вроде тоже имеем логическую онтологию, которая тоже описывает объект. Возникает вопрос: в чем разница между специально-научным объяснением и общим, онтологическим? Есть натурфилософская точка зрения: мы глядим на мир и, кроме частных деталей, описываемых конкретными науками, выделяем еще общие, и с этим общим мы работаем. Я пытаюсь изложить сейчас несколько иное представление.
Дело в том, что в этой ситуации антиномии возникает вопрос об объекте как таковом, как о противостоящем знаниям. И я для того и рассказываю вам про нее, чтобы вывести эту позицию. Для представителя специальных наук объект здесь, действительно, пустой звук. Он с объектом оперирует экспериментально или еще как-то, применяет к нему процедуры и получает знания. Но когда его спрашивают, каков объект, то он каждый раз говорит: тот или иной… [И для его изображения] применяет то или иное знание.
В ситуации антиномии точка зрения меняется. Мы имеем некоторое «знание-1» и некоторое «знание-2». Мы начинаем их сопоставлять и видим, что они не могут быть сведены вместе, потому что они противоречат друг другу. И в этой ситуации мы меняем точку зрения и начинаем говорить о деятельности, которая привела к этим знаниям, то есть о деятельности получения этих знаний. Значит, мы перешли от знаний к процедурам, которые их создали: «процедура-1», «процедура-2». Потом мы спрашиваем: к чему эти процедуры применялись? И мы здесь должны нарисовать, кроме эмпирического материала, еще и некоторый
В отличие от представителя специальной науки, мы вынуждены ввести в это изображение еще один блок.
Вот мы имеем знание, записанное в той или иной знаковой форме. Мы прочитали эту знаковую форму, поняли, что там сказано, увидели объект. Но увидели через что? Через знание, через заключенный в нем смысл. Фактически для нас существует одно образование. Знание здесь выступает как средство: через него мы видим объект. И в этом смысле я говорю: понятие выступает как объект, а объект выступает как понятие, то есть мы имеем единство того и другого.
А методолог должен сказать: мы имеем знание, его смысл и тот объект, который за ним видится. Методолог должен увидеть это знание точно так, как его видит любой представитель конкретной науки, увидеть смысл в этом знании, а за знанием — объект. А потом он должен сказать: но меня интересует отношение знания не к тому объекту, который в нем видится, а к тому объекту, который отличен от этого знания. Тогда он должен ввести еще одно образование, как бы расслоить то, с чем имеет дело представитель конкретной науки, и зарисовать действительность в большем числе блоков. Если представитель конкретной науки в понятии видит объект, а в объекте — понятие, наложенное на объект, то методолог, наоборот, разводит это: вот знание, которое не есть объект, а вот этот объект, который еще не есть знание.
Объект, мир как таковой еще [не выступил] ни в каком знании. Как говорил Гегель: [объект есть] «вещь в себе и для себя». Когда мы говорим «знание», то в нем вещь выступает для нас [как бы как таковая]. А методолог должен взять знание и тем самым «вещь для нас», затем он должен нарисовать объект как таковой, то есть «вещь в себе», потом он должен начать выяснять взаимоотношение между ними, [изобразить] процесс познания [на схеме], то есть такое оперирование с объектом или знанием, в результате которого эта «вещь в себе» становится «вещью для нас». Он все это нарисовал в картинке и с этим должен оперировать.
В чем страшная трудность для логика, занимающегося познанием? Он находится в очень противоречивом положении. Чтобы работать в своем предмете и анализировать познание, он должен выделить объект как таковой, противостоящий знаниям. А как одно относится к другому? Такой позиции нет у представителя конкретной науки: если у него есть знание, то есть и объект. Если есть объект, то, значит, про него есть знание. И он это никогда не расслаивает, но употребляет то как объект, то как знание.
А философ и логик должны говорить о «вещи в себе» или о «вещи для себя» как противостоящих «вещи для нас». И тогда возникает вопрос: а что же в этот пустой блок объекта вложить? В контексте моего рассуждения это впервые будет не пустой, а наполненный блок. Если философ или логик говорит об объекте вообще, то он должен его изобразить. И он это делает. Как он это делает? Для этого обязательным методом логика является историческая перспектива.
Наука достигла определенного развития. Возьмем, например, этапы, которые проходило естествознание: первый, второй, третий, четвертый. Что делает логик? Он берет последнее знание [последнего этапа], выкладывает его как представление об объекте, а все остальные [знания предыдущих этапов] начинает сравнивать как частные, переходные формы, как приближение [к последнему знанию]. Он взял последнее знание, но он фактически удвоил конечное знание, а рассматривает он все предшествующее. Это одна ситуация.
На предыдущей лекции я рассказывал о другой ситуации, а именно: дело в том, что, когда все эти разные знания надо синтезировать, появляется проблема представления объекта в особом знании. Тогда в теле логики создаются особые изображения, специфически логические, которые изображают объект в особых схемах, отличных от схем этих специальных знаний.
Вспомните схему конфигуратора, когда имеется несколько знаний и их надо соединить. Как это сделать? Для этого надо представить себе объект как таковой, то есть фактически построить новое знание об объекте. Но не такое, которое стало бы наряду с другими, а знание в совершенно особой функции, которое мы строим так, чтобы оно работало не как знание, а как объект, как представитель или изображение объекта, как его модель. Значит, мало того, что здесь одно из знаний выдается за объект — в ходе исторического развития самой науки здесь выделяется еще особая группа изображений и фактически специальная группа знаний. Эти знания создаются специально такими и для того, чтобы изображать в этом предмете объект как таковой, то есть объект, противостоящий знаниям. И здесь есть большая проблема: какие изображения подходят для этой цели? На нее тоже должна ответить логика.
А теперь я хочу обратить ваше внимание на следующее. После того как мы нарисовали эту схему и все это выяснили, мы находимся в таком же положении, в каком находились логики в момент зарождения самой логики. И мы должны ответить на те же вопросы.
Итак, есть исходный объект, его можно поворачивать самыми различными сторонами. Можно начать анализировать только эти процедуры, и по этим изображениям [сторон объекта] сложится особая, частичная наука. Можно выделить эти изображения в особую дисциплину. Можно, например, изучать эти средства [анализа] — и будет опять особое направление. Можно брать попарно, например, процедуры и проблемы, объект и продукт. Мы можем поставить вопрос: каким образом продукт (знания) относится к объекту, который входит в содержание [этого знания]?
Если мы будем смотреть на историю логики сквозь эту призму, то я утверждаю: вы сможете объяснить все, что сложилось в истории логики. Например, мы говорим: есть понятие логики, есть логика познания, есть логика содержания, есть онтология, есть методология и т. д. — и идет дискуссия, как же все они относятся друг к другу. Мало того, обсуждается, например, проблема: не нужно трех слов — «теория познания», «логика», «гносеология»[83]. Неважно, в какой комбинации их употреблять…
Я спрашиваю: откуда это все взялось и почему сначала это были разные [науки], а теперь говорят, что «не нужно трех слов» и все едино? Это можно объяснить тем, что предмет сложный и неоднородный, его поворачивали разными сторонами и получили такие науки. Взяли с одной стороны — получили онтологию, взяли соотношение [знания и объекта], не учитывая процедур, — получили теорию познания, или гносеологию, берем со стороны средств — появляется методология. Все это не что иное, как частичные подходы к одному предмету, его частичное, фрагментарное изучение. Когда берут одни процедуры, получается формальная логика со всей вытекающей отсюда ограниченностью — но и с успехом вместе с тем.
А почему можно было сказать, что все это едино? Потому что Фихте, Шеллинг, Гегель первыми перешли к теории деятельности. Наверное, от них ведет свое начало глобальный подход к анализу деятельности. И тогда, если мы так поставили вопрос, мы должны согласиться с тем, что все, что раньше выступало как частичный объект, должно быть увязано в рамках единой теории деятельности.
Только обычно это понимают так: нужно взять старую онтологию, гносеологию, формальную логику, приложить их друг к другу — и получится то, что нужно. А на самом деле, когда Гегель говорил (и мы встречаем это позже у Ленина), что «не нужно трех слов», что все это одно, то это не значит, что все нужно собрать вместе. Как понимать это единство? Понимают так, что нужно собрать [всё вместе]. А на самом деле Гегель и Маркс понимали так: нужно собрать новую науку, которая «сняла» бы все ограничения [этих наук] в одном предмете.
Но я возвращаюсь не столько к пафосу идей, сколько к их комментариям, к методическим вещам, которые нам крайне важны.
§ 4. Метод разрывов
Итак, я ввел на примере Галилея деятельность представителя конкретной науки, когда он решает задачу и получает знания об ускоренном движении. Он попадает в ситуацию антиномии: у него два знания — «
Грубо говоря, мы имеем некоторый организм деятельности этого человека, и в нем образовался разрыв. Дальше я начинаю описывать и анализировать этот разрыв и спрашиваю: а что еще надо ввести со стороны, чтобы этот разрыв заполнить? Или спрошу иначе: что должно совершиться, чтобы мы вернулись к прежней равновесной ситуации? А дальше я вижу, что заполнять этот разрыв можно двояким образом: одним способом пользуется представитель специальной науки, когда он использует новые средства и «снимает» его; и другой путь — когда этот же разрыв заполняется специальными средствами плюс он использует некоторое особое методологическое знание о путях преодоления разрывов вообще. Это более сложный метод заполнения разрыва.
Итак, я предполагаю в начале состояние равновесия. Потом возникает антиномия, иными словами, создается разрыв. Потом я спрашиваю: что должно быть введено со стороны, чтобы этот разрыв был заполнен? И здесь два пути. Один — специальный. Например, вместо понятия скорости для равномерного движения вводится понятие скорости для равноускоренного движения и т. д. И другой тип преодоления разрыва — когда наряду со специальными средствами появляются некоторые общие знания об антиномии. Таким образом, этот разрыв можно заполнить и одним, и другим образом. И мы должны проанализировать, чем его можно заполнять. В зависимости от того, как мы его будем заполнять, мы получаем, соответственно, разные результаты.
Анализ этих разрывов и будет основным методом нашего генетического (псевдогенетического) анализа. Мы с вами в дальнейшем все время будем пользоваться этим приемом. Мы задаем какую-то сложную деятельность, ищем в ней разрыв и спрашиваем себя: чем он может быть заполнен? Конструируем это, заполняем этот разрыв, ищем новый разрыв, повторяем для него всю эту процедуру и т. д. Таким образом, наше целое, наш организм деятельности, получает все новые и новые наращения. Такой способ движения и есть основной прием псевдогенетического метода, применяя который мы будем развертывать тело логики. И вообще, наверное, это один из основных логических приемов.
§ 5. Второй методический принцип
Этот принцип не что иное, как конкретизация общего принципа разрыва. Мы нарисовали некоторую деятельность представителя конкретной науки (см. рис. 7). Ситуация антиномии говорит о том, что у него недостаточно средств и нужно создать новые средства. На этой схеме у нас в верхнем правом углу есть блок средств. Когда мы сказали, что эти средства неудовлетворительны, мы фактически из этого блока средства вынули, и у нас оказалась пустота, которая должна быть нами заполнена по методу разрыва. А как она может быть заполнена? Ведь этих средств нет, их еще нужно создать. А раз их нужно создать, то они будут продуктом некоторой другой деятельности.
Таким образом, нам нужно состыковать две деятельности: одна деятельность, в которой это [будущее средство] будет продуктом [этой деятельности]; а вторая деятельность, где [продукт первой деятельности] будет выступать в качестве средства [этой второй деятельности как таковое]. Я уже приблизительно знаю, каким должно быть это средство: оно должно быть таким, чтобы решить данную задачу. А тогда, следовательно, я знаю, каким должен быть этот продукт. Теперь я рассуждаю так: какие средства, какой объект, какие процедуры нужны для того, чтобы выработать этот продукт? Эту схему легко наложить на то, что мы сейчас обсуждаем.
Я вам перед этим рассказывал о том, что логика должна выступать в роли врача «скорой помощи», то есть должна вырабатывать некоторые средства по преодолению разрывов. Я создал некоторую особую проблему, ситуацию антиномии, или разрыва, и задаю вопрос: что нужно для того, чтобы мы, попадая в новую ситуацию антиномии, использовали опыт прежней? Мы говорим: какие-то особые логические знания. Теперь я спрашиваю: какую работу мы с вами должны проделать, чтобы эти нужные в данной ситуации логические знания создать?
Представителю конкретной науки, чтобы он умел быстро выходить из ситуации антиномии, нужны особые знания. Мы их назвали «логическими». Мы выяснили, что такое
Вы, конечно, можете мне сказать, что у вас нет средств для того, чтобы решать [подобные задачи], и что вам еще нужно накопить базу этих средств. А для того чтобы эту базу накопить, нужно себе четко представлять, для чего вы эту базу копите. А иначе никакого накопления не будет. Именно с этой точки зрения мы будем оценивать средства, которые должны в этот блок [средств] попадать.
Что мы будем дальше, в течение всего этого курса, делать? Мы будем брать из арсенала [средств], накопленного логикой, различные знания, математические аппараты и будем спрашивать: для решения какой проблемы они появились? как они формировались? работают ли они для решения данной проблемы?
Значит, что же такое логика? Логика — это, с одной стороны, система средств, которая дает возможность получать сам этот продукт — [средства для решения проблем, антиномий и т. д.]. А с другой стороны, это [то, что как средства] передается другим наукам [как
Ранее я уже сказал вам: вот перед нами возникла некоторая конкретная задача, мы сначала вроде бы начинаем ее решать. А потом очень часто ее решение сдвигается несколько в сторону. Мы начинаем вырабатывать средства для ее решения. Можно сказать так: всякая наука есть «фабрика», которая содержит два больших «цеха»[84].
В «цехе № 1» производят окончательную продукцию. Это та продукция, которая будет подаваться на выход и которая будет [употребляться в сфере практики]. Но этот «цех» не очень большой. И имеется «цех № 2», в котором происходит основная работа. Там производится вся «оснастка», «станки» и прочее, то есть средства для первого «цеха». Эти средства будут браться представителями конкретных наук, эта «оснастка» будет попадать сюда, будет ими заимствоваться, и они будут с ней работать в своей системе деятельности.
И поэтому мы, для того чтобы разобраться, как работает логика, должны, во-первых, все время иметь в виду передачу ее продукта конкретным наукам, а во-вторых, [выделить] блок
Теперь, когда мы ставим вопрос, какова же
Пусть вас не смущает, что этот вопрос [о структуре науки логики] кажется очень трудным. Но, во-первых, это самый основной вопрос, который нужно понять, а во-вторых, это самый трудный вопрос. Поэтому я попробую сейчас еще раз изложить ход своего рассуждения.
Попробуем зайти иначе. Начнем от структуры науки. Что должно входить в тело науки? Прежде всего, некоторый эмпирический материал. Как мы уже выяснили, за этим эмпирическим материалом стоит некоторый объект. Кроме того, имеется некоторая проблема или задача, которую должна решить данная наука, и, как мы уже выяснили, она приходит со стороны. У этой науки должны быть некоторые средства, которыми она пользуется, она должна выдавать некоторое описание [объекта] или систему теоретических знаний, и кроме того, у нее должна быть определенная онтологическая картина. Все это должно быть в теле науки. Как описание, так и средства определяются, с одной стороны, теми проблемами, которые стоят перед наукой, а с другой стороны, тем способом, каким она выделяет свой предмет. А выделить предмет — это означает задать ту точку зрения, с которой будут рассматриваться объект и эмпирический материал. И для того чтобы увидеть объект под определенным углом зрения, нужны средства. Онтологическое представление также нужно для этой цели, хотя, с другой стороны, оно выступает как продукт такого в
Что я сейчас обсуждаю? Я двигаюсь в трех блоках: объекта, эмпирического материала и описания объекта, которое мы должны получить (см. рис. 9). Наш эмпирический материал мы можем поворачивать по-разному и рассматривать его с разных точек зрения. В зависимости от этого некоторые моменты могут в одном случае рассматриваться как несущественные, и эти же моменты в другом случае — как основные. Соответственно, мы и объект будем видеть тем или иным образом.
Теперь мы обращаемся к истории логики и видим, что наш объект рассматривался с разных сторон и выделялся по-разному. А это значит, что если мы хотим разобраться в истории логики, понять ее структуру, то мы должны выделить и описать каждый такой поворот. Рассматривая историю логики, мы должны выяснить, почему в первом случае был взят один поворот, а во втором — другой. Следовательно, мы должны проделать сложную работу.
С одной стороны, мы должны видеть эмпирический материал так, как его видели Аристотель, Гегель, Фреге и другие. Но мало этого. Мы должны получить некоторое новое в
И когда я сталкиваюсь с физиком и говорю, что он может вам ответить, почему и как он видит реальные объекты как физическую действительность и что он, собственно, при этом делает, то я имею в виду следующее: физик знает, какие процедуры в своей индивидуальной деятельности он должен совершить для того, чтобы получить вот такое описание объекта. Например, перед нами два движения. Я спрашиваю, какое из них более быстрое. С такими вопросами даже не надо обращаться к физику. Мы должны узнать времена, пути, вычислить скорости и сравнить их между собой. Это и есть те процедуры, которые представляют движения двух тел как механическое движение.
А теперь я попрошу вас взять некоторый научный текст, допустим работу Галилея, и увидеть в ней логический предмет, логическую структуру мысли. Я могу твердо сказать, что вы этого не увидите.
В этой связи я могу рассказать несколько анекдотичную историю. В стенах Московского университета в 1953 году шла дискуссия о предмете и задачах логики[85]. В частности, обсуждался вопрос об эффективности аппарата формальной логики. Я взял длинный текст Галилея, о котором известно, что там допущена ошибка. Надо было проанализировать этот текст на основе имеющегося аппарата [формальной логики] и вскрыть то место, где была допущена ошибка. Этот текст был мною предложен многим советским логикам, в том числе Ахманову. Ветров отказался от этой задачи, сказав: ему нужно несколько быстродействующих [вычислительных] машин, и тогда, может быть, с их помощью он проанализирует эту задачу.
Это свидетельствует об одном. У нас есть описание [из формальной логики] суждений, умозаключений, которое не может быть наложено на материал. Вообще, попробуйте наложить аппарат формальной логики на любой, даже простой текст.
Так, например, вы можете взять политэкономические тексты Смита, Рикардо и Маркса. У Смита сформулирована трудовая теория стоимости, Рикардо пытается с ней работать. При этом он получает неправильный результат. А Маркс получает правильный результат по поводу этой теории стоимости.
Ведь для чего нам нужны суждения, умозаключения, понятия и т. д.? Для того чтобы мы могли описать некоторый текст и понять, где рассуждение было проделано правильно, а где была допущена ошибка. И оказывается, что, применяя аппарат формальной логики, никакой ошибки найти нельзя, потому что все суждения и у Смита, и у Рикардо, и у Маркса по форме правильны.
Итак, я имею два текста, в которых зафиксировано решение одной задачи, причем я заранее знаю, что один текст правильный, а другой — ошибочный. И я прошу вас ответить на вопрос: в чем причина этой ошибки? Формальная логика может сказать, что причина заложена в неправильных посылках, а этим логика не занимается. Обычно так и говорят, и это — проблема смысла. Но в этом случае возникает вопрос, возвращающий нас к исходному пункту.
Пусть перед нами стоит реальная задача: объяснить, почему Смит совершил ошибку, а Маркс получил правильный результат. Формальная логика может лишь сказать, что Маркс рассуждал истинно, поскольку у него были истинные посылки, а Смит — ошибочно, так как его посылки были ложны. Больше этого формальная логика сказать ничего не может. И в этом случае на сцену вступает представитель конкретной науки и спрашивает: а кому же нужна такая формальная логика?
Хорошо. Я поставлю перед вами следующую задачу: я дам вам этот текст Галилея о соударении двух шаров[86], относительно которого известно, что там допущена ошибка. Попробуйте с помощью средств формальной логики найти эту ошибку или скажите хотя бы, совершена ли она в рассуждении или в определенной содержательной посылке. Обычно за такую задачу даже не берутся и говорят, что она не является логической задачей. Некоторые формулируют это более резко, говоря, что логика не может указать, где здесь ошибка.
Для меня самое важное сейчас — чтобы вы поняли саму постановку вопроса и возможные пути его решения. Меньше всего я настаиваю на тех или иных [конкретных] решениях. Позицию вы можете выбирать сами.
В дискуссиях 1952–1954 годов Зиновьев говорил так: Галилей допустил ошибку [при решении этой задачи], а Гюйгенс решил ее[87] не потому, что он был умнее Галилея, а потому, что, по-видимому, у Гюйгенса были другие средства и другой метод рассуждения. Причем и Галилей, и Гюйгенс фактически исходили из одинаковых посылок. Разница наблюдается в построении самого рассуждения. И то, что отличает [их рассуждения], мы называем
Зиновьев приводил другой пример: Маркс сумел связать трудовую теорию стоимости с тем фактом, что товары продаются не по их стоимости, а по цене производства[88]. Посылки у Маркса были точно такими же, как и у Рикардо, ибо Смит уже выяснил все это и до Маркса, и до Рикардо, но Рикардо построил неправильное рассуждение, а Маркс — правильное. По-видимому, мы должны уметь ответить на вопрос: в чем разница между этими двумя рассуждениями? Зиновьев здесь говорит, что Маркс построил правильное рассуждение не потому, что он был умнее Рикардо или что-то угадал, а потому, что он обладал определенным
Понятия формальной логики не дают такой возможности. Отсюда необходимо построить новые логические понятия, нужно описать другую логическую действительность, а именно то, что называется
Понятия суждения, умозаключения и т. д. членят текст на малюсенькие кусочки. Но сейчас эти понятия уже не работают практически. Здесь можно провести аналогию с малыми и большими системами. Были малые [системы] — и люди умели их изучать, для этого они, в частности, вычленили причинные связи: «
Кстати, если вы будете читать работы Джорджа Буля (а логику это необходимо), то увидите, что постановка вопроса у него, на удивление, совпадала с тем, что я сейчас говорю. Буль утверждал, что мы рассуждаем длинными цепочками [высказываний], их связками и нужно выработать такой аппарат описания мышления, который напоминал бы аппарат алгебры, имеющей дело с системой уравнений. Итак, нужны такие понятия, с помощью которых мы можем рассматривать мышление крупноблочно.
Для чего я все это рассказываю?
Имеется группа задач, которые детерминированы другими науками, причем эти задачи непрерывно меняются: каждая новая эпоха в науке ставит новые задачи и т. д. В теле науки возникают новые ситуации, возникают новые направления, и она предъявляет к логике и методологии новые требования. С другой стороны, есть некоторый эмпирический материал, который мы называем
Теперь мы, имея этот эмпирический материал и исходя из этих проблем, [поставленных современной наукой], должны выработать, с одной стороны, некоторые средства, а с другой стороны, некоторые описания, которые служили бы ответом на [поставленные наукой] вопросы, а средства давали бы возможность увидеть эмпирический материал и объекты под [соответствующим этим вопросам] углом зрения.
Мы знаем, что объекты и эмпирический материал можно поворачивать по-разному или, иными словами, что в мышлении мы можем выделять самые разные стороны. Первые вопросы, которые тут возникают: как в логике выделялись эти разные стороны? что именно анализировали в мышлении? как получали каждую абстракцию, то есть это описание и эти средства? как еще можно анализировать мышление, в частности, как его нужно анализировать для того, чтобы ответить на проблемы и задачи, поставленные современной наукой?
Чтобы сделать все это более понятным, я проводил параллель с физикой. У нее встают непрерывно новые задачи, имеется набор выработанных средств и набор определенных представлений о мире. И вместе с тем физика должна непрерывно вырабатывать новые средства. И для этого нужно знать, во-первых, как объект видится физикой и, во-вторых, как его вообще можно представлять, в частности, как представлять ее новые области.
Я обсуждаю все это для того, чтобы вы смогли овладеть той действительностью, с которой вам предстоит работать. Если вы по окончании философского факультета хотите не просто перелагать чужие книги, будь то логика Горского или Гильберта и Аккермана, а работать в области науки, то есть решать некоторые задачи, которые возникают в современной науке, то вы должны вырабатывать для этого новые логические средства. Если вы хотите заниматься первым, то совершенно не обязательно обсуждать тот круг вопросов, который мы сейчас рассматриваем. Если же вы хотите заниматься наукой, то вы должны отчетливо представлять себе, с какой действительностью вы имеете дело, каковы те основные блоки, которые вы должны учитывать; вы должны отчетливо знать те задачи, которые стоят перед вами, и возможные средства их решения. А для этого, в частности, вы должны отчетливо представлять себе всю предшествующую историю, то есть каким образом там поворачивался этот объект, как поворачивался текст, как выделялись описания и средства и что может и чего не может сделать каждое из этих понятий. Ибо возможности логического понятия определяются самой этой абстракцией, [выраженной в понятии,] и тем поворотом, углом зрения, под которым рассматривался объект.
[Какие здесь возникают трудности?] Первая трудность: эмпирический материал еще не является ни предметом, ни объектом.
Если мы берем, скажем, «Начала» Евклида[89] и мы их должны проанализировать, то они еще не являются для нас предметом. И оказывается, что анализ этого эмпирического материала может идти в двух различных направлениях. Мы можем поставить такую задачу: проанализировать строение «Начал», чтобы выяснить их индивидуальность. А можно поставить другую задачу: проанализировать «Начала» Евклида и ряд других работ с тем, чтобы выделить в них
Представим себе историка математики. Он ставит задачу разобрать строение «Начал» Евклида. Для этого он обращается к логику, который должен дать ему общую систему понятий о строении научной теории. При этом нужны такие понятия, которые по возможности были бы ближе всего к Евклиду. И логик выдает такие знания. В частности, когда логик работает в первом «цехе» (см. рис. 15), то он обычно выдает знания
Во втором же «цехе» анализируется мышление вообще. И возникает большая проблема: что же это значит — «мышление вообще»? Как выделяется этот предмет? Как я должен повернуть и обработать эмпирический материал, чтобы множество этих объектов — «Начала» Евклида, «Основания геометрии» Гильберта и многие другие работы — выступило не как отдельные работы, а как средства и методы мышления вообще?
Таким образом, вторая проблема, которой мы будем заниматься, — это выделение
Если мы с этой точки зрения обратимся к истории логики, то можем увидеть следующие основные линии развития логической мысли.
Первый период — древнегреческий. Что характерно для этого периода? Никакого понятия о мышлении не было. Фактически мышление и язык еще не были отделены друг от друга. Была особая действительность, которую Аристотель называет «логосом». Аристотель анализирует тексты: есть тексты истинные и есть ложные. И именно истинные тексты содержат в себе «логос». Это фактически понятие о «Духе», и здесь не происходит никакого обращения к человеку. В этом смысле вся эллинская философия проходит под гигантским влиянием Платона, который утверждал существование «идей» как особого мира. Фактически способом своего существования «логос» Аристотеля напоминает мир идей Платона.
Второй период начинается с Абеляра и Декарта. Что характерно для этого периода? Здесь появляется понятие о мышлении. Абеляр, по-видимому, ввел его первым.
Чем был обусловлен переход от первого периода ко второму? Я поясню это на примере. Если я напишу вам предложение «дом стоит на горе», то вы все поймете, о чем идет речь. Если я то же самое напишу на грузинском языке, то присутствующие уже этого не поймут. Из такого факта делался вывод, что дело не в значках, а в том
«Логос» не является этим смыслом. Но тогда нужно найти то, в чем заключен этот смысл. Платон отвечает, что этот смысл есть «идея». Идея существует вне нас, вне человеческой головы. Это такой же объективный эмпирический момент, как и вещи. Но Абеляр отвечает на этот вопрос иначе. Он [как бы] говорит: «Здесь написана фраза на грузинском языке, я знаю этот язык и понимаю, что здесь написано, a вы, не зная грузинского языка, не понимаете того, что здесь написано. Отсюда вроде бы ясно, что смысл находится у меня в голове». Абеляр — первый, кто вкладывает смысл «логоса» в человеческую голову. В этом смысле Абеляр является первым психологистом в истории наук о духе.
Декарт, с одной стороны, протестует против этого, а с другой стороны — не может не поддаться обаянию такой простой и правдоподобной точки зрения. Поэтому Декарт первым вводит мышление как особую субстанцию; для Декарта существует две субстанции: одна — протяженная, или материя, другая — [мыслящая], или мышление[90]. И Декарт первым начинает сводить методологию к мышлению, хотя у него еще эти вещи разведены. Так, например, он пишет «Рассуждение о методе…», но, с другой стороны, говорит о «правилах для руководства ума»[91]. Дальше Кант соединяет логицистскую и психологическую точки зрения.
Третий период — это XIX век, или так называемый период психологизма в логике. Для него характерно то, что все логические понятия начинают объяснять, обосновывать с точки зрения непрерывно накапливаемых понятий о работе мышления, то есть мозга, психических процессов. На русском языке имеется классическая работа, написанная в этом духе, — это три тома «Логики» Зигварта[92].
Четвертый период начинается работами Фреге и приходит к современной логике. Это так называемый период логицизма, или антипсихологизма в логике. И тот же Карнап говорит, что логика имеет такое же отношение к мышлению, как политэкономия или биология, то есть логика не имеет отношения к мышлению, она изучает объективные отношения[93]. И заканчивается это дискуссией об универсалиях (1940–1950-е годы), где на сцену опять выходит платонизм.
Платонизм сейчас приемлется широким кругом представителей логицистского направления. Здесь вообще есть колебания только [между двух позиций]: платонизм или психологизм. И с этой точки зрения интересен Гуссерль, который является сейчас, пожалуй, наиболее влиятельным логиком. В первом томе своих «Логических исследований» он начинает с крайне радикальной критики психологизма. Но во втором томе он фактически сдает все позиции и возвращается на психологистическую точку зрения[94].
Таким образом, мы описали четыре основных периода в истории логики, развития логической онтологии, то есть представления о мышлении. Я произвел сейчас членение именно с точки зрения поворачивания объекта логического изучения. Если бы я проводил членение с точки зрения развития математического аппарата в логике, то оно было бы иным. В частности, Бохеньский в своей знаменитой книге по истории логики[95] на основании анализа математического аппарата в логике выделяет пять периодов [этой истории]. Я же рассматривал представления о предмете логики, отнесенные на объект, то есть где он существует и что он собой представляет.
В дальнейшем нам с вами нужно будет рассмотреть, какие именно абстракции характеризуют каждый из этих периодов, [обусловливают] выделение предмета науки [логики]. Для того чтобы оценить имевшиеся в истории логики концепции и предметы, мы должны предварительно иметь определенные образования, мы должны иметь заранее некоторую модель объекта. Эта модель также является некоторым знанием о нашем объекте. Но она выступает в особой функции: как модель объекта. Предполагается, что мы, в отличие от рассматриваемых авторов, знаем, чем является объект в действительности. Поэтому, прежде чем приступать к критическому анализу, я изложу вам гипотезу о строении мышления, которая нам понадобится для того, чтобы оценивать все другие абстракции. И вся наша последующая критика будет определяться тем, насколько удачно мы построили эту модель.
Суть этой гипотезы может быть выражена в двух принципах. Первый принцип касается двухплоскостного строения знания[96], а второй принцип — объективности существования [мышления].
Принцип двухплоскостного строения знания, с нашей точки зрения, проводит разграничительную линию между тем, что мы называем
Мы предполагаем, что объект, называемый
С таким образом сформулированным тезисом нетрудно согласиться. Любой математический логик, работающий в плоскости формы, скажет, что это вроде бы похоже на правду. Но из этого принципа следует такой вывод: и поэтому мышление должно изображаться по меньшей мере в двухплоскостных структурах. Оно может изображаться в трех-, четырех- и т. д. плоскостных структурах, но по меньшей мере — в двухплоскостных. С этим уже формальный логик не сможет согласиться. И именно здесь проходит разграничительная линия между формальной и содержательной логиками.
Теперь я приведу основание для этого тезиса. Рассмотрим выражение «дом стоит на горе». Мы имеем некоторое выражение, [которое я пишу на доске]. [Что это?] Это — следы мела, это еще не знаки. Вы видите эти следы мела, проделываете определенную работу и выявляете при этом определенный смысл [этого выражения]. Больше того, я утверждаю, что это выражение описывает некоторую действительность. Таким образом, у вас осуществляется некоторая интенция, или подразумеваемое отнесение к некоторому объекту. Теперь я переставлю слова в предложении местами: «горе на дом стоит». Смысл исчез.
Исходя из правил Бэкона, мы можем заключить, что смысл содержится и в структуре предложения, [а не только в отдельных словах]. Это уже твердо знал Аристотель и, по-видимому, знали и до него. Но дальше возник вопрос: как исследовать этот смысл и что он собой представляет?
Анализ смысла пошел по двум разным линиям: с одной стороны, вроде бы смысл зафиксирован в каждом отдельном слове, с другой же стороны — в общей структуре [предложения]. И стали исследовать некоторый элементарный смысл и некоторый смысл, который зависит от связи слов в предложении. Эти две линии натолкнулись на разные по своей силе трудности. Оказалось, что анализировать структуру предложений довольно легко, но очень трудно было проанализировать элементарный смысл, заключенный в отдельном слове. Именно поэтому логика выделила как свой предмет анализ связей между отдельными словами и предложениями. Смысл же отдельных слов был оставлен логикой в стороне.
Фактически основанием для выделения предмета логики было разведение двух планов смысла. Сейчас это различение понято как различение
Но теперь я утверждаю следующий тезис: произведя данную абстракцию, понять, что такое
Предположим, мне нужно описать обстановку в данной комнате. Прежде всего я обязан проделать некоторое расчленение — выделять предметы, группировать их; и я буду эту обработку и порядок моего движения по комнате фиксировать в знаках. Я буду говорить: «Прямо напротив двери находятся два окна, одно из них открыто…» и т. д.
Теперь представим себе, что я общаюсь с вами и говорю вам эти фразы. За счет чего они появились и что они выражают? Они выражают мое движение по содержанию: я во фразах описываю мое движение по содержание. Но я проделал это движение по содержанию — и оно ушло, а вам я передаю эти знаковые выражения. Что вы делаете, получая этот знаковой текст? Вы понимаете его — и это понимание происходит в той мере, в какой вам удается восстановить, реконструировать тот тип движения, который проделан мною. Если я проделал одно движение, а вы реконструируете несколько другое, то между нами возник разрыв в понимании. Но в обоих случаях и я и вы работаем в двух плоскостях.
Итак, с одной стороны у меня есть некоторая единица содержания, а с другой стороны — единица знаковой формы. Причем в качестве знаковой формы могут выступать звуки, жесты, нарисованная графика и т. д.
Что происходит в том случае, когда мы не понимаем речи на иностранном языке? Мы не можем проделать обратного движения, не можем реконструировать содержание по знаковой форме. И тогда такая иностранная речь выступает для нас как «голая» форма, как чистые объектные значки. Чтобы значки стали знаками, языком, необходима связь с плоскостью содержания.
Теперь следующий важный и принципиальный тезис. Структуры этих двух плоскостей различны, они не изоморфны и не гомоморфны. Хотя в ряде случаев мы стремимся к такому «морфизму», но достигать этого можем лишь на некоторых очень узких участках. В принципе же эти структуры разные. И смысл мышления заключается, по-видимому, в том, что мы одни структуры выражаем в других. Переход от одних структур к другим совершается за счет каких-то очень сложных процедур.
А теперь про то, что касается специфики
Таким образом, формальная логика — это логика, описывающая мышление только со стороны структуры знаковой формы. А содержательная логика — это логика, описывающая мышление [в двухплоскостных схемах]: в одних значках она изображает содержание, в других значках — знаковую форму. Затем плоскость содержания, изображенная в одних значках, и плоскость знаковой формы, изображенная в других значках, берутся [содержательной логикой] как единое целое — как единая структура.
Здесь возникают вопросы: почему формальная логика могла развиваться как наука, описывающая структуру только знаковой формы? какие принципы и возможности лежат за таким подходом? с какими трудностями столкнулась благодаря этому подходу формальная логика? Эти вопросы мы будет обсуждать дальше.
Сейчас я выступаю как человек, который, глядя со стороны, знает, каково мышление в действительности — это
Формальная логика брала описанное нами двухплоскостное мышление, глядела на него сверху, со стороны знаковой формы, и описывала эту сложную двухплоскостную структуру с точки зрения структур знаковой формы. Это и было ее исходной абстракцией. А почему она так рассмотрела мышление? Какие возможности это открыло и с какими затруднениями (которые фактически предопределили ее развитие как науки) формальная логика столкнулась? Об этом я скажу дальше.
Если вы хотите познакомиться с этим более подробно, вы должны взять в «Докладах Академии педагогических наук РСФСР» мою статья «Принцип параллелизма формы и содержания мышления и его значение для традиционной логики и психологии»[97]. Кроме этого, можно взять в сборнике «Проблемы методологии и логики наук» 1962 года мою статью «О различии исходных понятий “формальной” и “содержательной” логик»[98]. Там вводится гипотеза двухплоскостности мышления и рассматриваются некоторые средства этой гипотезы. Если вы прочтете эти статьи, вы будете подготовлены к моим дальнейшим лекциям.
Второй принцип: объяснение существования мышления. Прежде всего, я хочу сказать, что если бы меня стали относить к той классификации четырех направлений, которые я дал, то я бы сказал: я — логицист. В этом смысле я антипсихологист — предельный и крайний. В чем смысл [этой позиции]?
Говорят и спорят: кто носитель мышления? Носитель мышления — индивид или общество? Я стою на той точке зрения, что носителем мышления является
Алексей Николаевич Леонтьев на конференции, которая проходила три года назад, сказал: «Мышление не создается мозгом отдельного человека, а только проходит через этот мозг». Очень парадоксальная и интересная формулировка. Здесь такой же образ, как его очень резко выразил Гумбольдт: «Не человек овладевает языком, а язык овладевает человеком». Когда мы рождаемся, уже существуют мышление и язык данного общества, и они «овладевают» нами, заставляя нас особым образом рассуждать и мыслить. За счет чего? Мы их усваиваем.
Потому что мышление общества очень дифференцированно и разнородно. Люди используют разные системы [языка и мышления]. Кроме того, мышление не только разнородно, но и противоречиво внутри себя. Разные части мышления сталкиваются друг с другом, за счет чего происходит непрерывное синтезирование, попытки синтезировать [эти части].
И больше того: с моей точки зрения, мышление есть род практической, производственной деятельности. И в связи с этим я сказал бы так: мы мыслим не столько головой, сколько руками.
Я могу сказать, что я разделяю эту точку зрения, придерживаюсь этой точки зрения.
Но здесь возникает вопрос: как же мы должны изобразить это мышление? С моей точки зрения, мышление есть
Здесь, в частности, отличие моей точки зрения от точки зрения Ильенкова. Если бы Ильенкова спросили, что такое мышление, он бы ответил: «Это — идеальное»[100]. Если бы его спросили затем, что такое «идеальное», он бы ответил: «Это — мышление».
Если «пересаженное в голову», то тогда есть некоторая общественная «голова», которая ни в одной реальной голове не существует, и это опять-таки тавтология: идеальное есть идеальное; поскольку такой «головы» нет, то это лишь образ.
Тогда это разные точки зрения.
Если мы говорим, что это мышление вообще, что оно существует и его носитель — общество, но существует оно в голове каждого среднего индивида, то мы тогда имеем то, что называется психологизмом.
Конечно, мышление есть одно [целое] и оно есть продукт развития общества. Но сейчас речь идет не об этом — речь идет о том,
Есть другая точка зрения: Декарт неправ, мышление существует в голове социально подготовленного индивида. Это и есть психологизм. Если вы приняли этот тезис, то (хотите вы того или нет) вы становитесь психологистом, и вы вынуждены принять всю систему посылок психологиста.
Если мы хотим критиковать психологизм и подняться выше него, мы должны зачеркнуть этот тезис и сказать: идеальное существует
Мы же хотим
Я бы на этот вопрос ответил так: мышление есть вид деятельности. При этом я не говорю: «деятельность людей с головами». Это есть социально-общественная деятельность: не Иванова или Петрова, а социального человечества. Таким образом,
Теперь, двинувшись немного дальше, я бы ответил на вопрос: что такое
Что такое
Поэтому эта схема, [на которой изображен] объект
Теперь я могу сказать, что если мышление есть
Дальше мы можем рассмотреть вопрос: каким образом к этому относится голова? Структура двухплоскостного мышления, которая существует вне головы, отражается в голове в чувственных образах[102]. Поэтому голова есть место чувственного познания. Иногда этот тезис приписывают Ленину, хотя он ничего подобного не говорил. По-моему, так называемое «чувственное отражение» и «чувственное мышление» как бы надстраиваются перпендикулярно по отношению к мышлению, существующему в обществе. Мышление существует в обществе, а чувственное отражение расположено как бы перпендикулярно к нему и переносит это мышление в человеческую голову. Поэтому на вопрос «что такое идеальное?» необязательно отвечать, что это то, что «пересажено в голову». Прежде чем перейти в голову, оно должно существовать вне ее в виде различного типа замещений объектов знаками.
В дальнейшем мы должны будем специально обсудить, какие понятия применимы к этому образованию. Может оказаться, что привычные нам понятия здесь не работают.
Это получается у вас потому, что вы между объектом и знаком вставляете голову. A это невозможно. Эти связки существуют
Хотя я с вами согласен, что эти проблемы вечные. Наша работа как раз сводится к тому, чтобы у вас возникали сомнения и давались средства для их разрешения. В дальнейшем вы увидите, каким образом работает эта гипотеза. Она, в частности, дает возможность объективировать процессы решения задач[103].
1. При решении практических и научно-эмпирических задач мы, как правило, используем сразу и одновременно средства различных типов — схемы, онтологические картины, знания и т. п. и по-разному соотносим их, чтобы получить решение поставленной задачи и, соответственно, изображение изучаемого объекта.
Соотнесение схем и знаний как одного, так и разных типов происходит, с одной стороны, в соответствии с общим интуитивным представлением изучаемого объекта, а с другой стороны, согласно внутренней логике и возможностям используемых средств.
Если, к примеру, используемые средства являются элементарными схемами из какой-либо конструктивной, или оперативной системы, то их соединение в более сложные структурные образования происходит всегда по правилам возможного и заданного в этой системе оперирования. Но при этом, чтобы добиться
И этот принцип действует не только в рамках одной какой-либо системы средств, но и при соотнесении средств из разных систем. Если, к примеру, одни средства задают функциональное расчленение объектной области, а средства другого типа описывают морфологическое строение внутреннего наполнения функционально выделенных элементов или фиксируют зависимости между «наполнениями» разных функциональных мест, то, создавая с помощью этих средств изображение объекта и знаний о нем, мы должны будем установить какие-то зависимости, отношения и связи между этими, различающимися по типу схемами и выраженными в них значениями. Все эти отношения, зависимости и связи, а также их комбинация в данном изображении не фиксированы заранее в средствах и устанавливаются по основаниям, внешним для самих этих систем, потому что нам нужно получить целостное изображение объекта и согласно уже имеющемуся интуитивному представлению об объекте.
Как правило, все подобные синтезы управляются категориями (можно сказать и наоборот: категории — это то, что управляет подобными синтезами), но дело от этого ничуть не изменится, ибо категории всегда соединяют в себе два указанных выше плана: правила конструктивного соединения элементарных схем и некоторое «общее в
2. Когда синтез осуществлен и изображение объекта получено, то, отвечая на вопрос «каков же объект?», мы можем сослаться на это изображение и сказать (правда, в чистом полагании), что объект именно таков, каким он изображен в сконструированной нами схеме или, более общо, в системе полученных нами знаний.
Но очень часто такого полагания просто недостаточно, ибо трудно или вообще невозможно представить себе, что в самом объекте могут существовать и иметь какой-либо смысл многие зависимости, отношения и связи, присутствующие в изображении. Это и понятно, так как они получились, как уже говорилось, по чисто формальной необходимости построить из сравнительно простых элементов и единиц довольно сложное структурное целое. Связи по своему смыслу были прежде всего формальными и поэтому в известном смысле «фиктивными»[105].
Но вопрос об объективных эквивалентах (или референтах) этих связей все же остается, поскольку изображения получены и должны так или иначе соотноситься с реальностью. По сути дела, это вопрос о «действительном смысле» построенных нами изображений, т. е. об их претензиях на предметность, объективность и истинность.
Поэтому, отвечая на этот вопрос, мы уже не можем ограничиться одним полаганием существования в объекте тех зависимостей, отношений и связей, которые представлены в самом изображении и в соответствующих ему утверждениях, что эти изображения есть особые проекции действительной структуры объекта. Мы должны построить эту «действительную структуру объекта» и тем самым показать и доказать, что зависимостям, отношениям и связям, представленным в схеме, действительно соответствуют особые зависимости, отношения или связи в
3. Но чтобы построить подобную структуру, изображающую уже
Не отличаясь иногда по своему материальному оформлению от первых средств и изображений, новые средства и изображения, благодаря условиям той познавательной ситуации, в какой они получились или были введены, выступают в функции методических средств и изображений, дающих представление об объекте
4. Весь этот процесс приводит к значительному и принципиальному усложнению «машины знания», которой мы пользуемся, а вместе с тем к усложнению и той познавательной ситуации, с которой имеем дело. Получив подобное усложнение структуры, мы можем, в частности, начинать критику какого-либо из построенных нами изображений как не соответствующего или мало соответствующего тому объекту, который изучался. У нас появляется возможность оценивать одни зависимости, отношения и связи как сугубо формальные и фиктивные, возникшие только в силу формальной необходимости связать в единство, в одно целое исходные элементарные схемы, а другие — как правильные и истинные,
5. Кроме того, получив представление об объекте как таковом, его строении, мы можем поставить теперь новые вопросы: было ли правильным использование тех средств, в которых мы раньше, до начала работы по схемам многих знаний, изображали и описывали объект? соответствовало ли это изображение «подлинному» устройству объекта (т. е. устройству, представленному во втором, онтологическом изображении)? Если ответ будет положительным, то это позволит нам принять прежние изображения и даст им то, что принято называть «онтологическим обоснованием». Если ответ, наоборот, будет отрицательным, то это будет означать «критику» самих использованных нами ранее средств, и в соответствии с ней нужно будет обратиться к поиску новых средств. При этом нам придется поставить вопрос о том, какие же из известных нам формальных средств более всего соответствуют характеру и устройству изучаемого объекта, проанализировать все средства с точки зрения соответствия, или адекватности их определенному онтологическому содержанию, а затем, возможно, перейти к конструированию новых средств, наиболее правильно и точно изображающих известный нам объект.
Очень важную и существенную роль при этом будет играть отмеченный выше критический анализ, проводимый при сопоставлении созданного нами онтологического изображения объекта с ранее использованными средствами, их возможностями. Выяснив, почему использованные нами раньше средства не могут дать правильного изображения изучаемого объекта, мы получаем известные указания в отношении того, какими примерно должны быть новые средства изображения, а вместе с тем и новые вспомогательные средства для их конструирования.
6. Не исключено и прямо противоположное направление анализа, когда первые построенные нами изображения объекта, те, с которых мы начинали работу по схемам многих знаний, выступят как формы репрезентации самого объекта, т. е. как его онтологические картины, а вторично построенные изображения — как формы репрезентации знаний. В этом случае по той же самой схеме ведется «критика» второй группы изображений и средств на основе первой.
7. Особую форму исследование приобретает в том случае, когда первая группа построенных нами изображений будет рассматриваться не как форма репрезентации самого объекта, не как его онтологическая картина, а как форма репрезентации совершенно правильного и истинного знания об объекте, и тогда «критика» второй группы изображений и средств будет проводиться на том основании, что они не могут дать удовлетворительное изображение самого объекта, такое, которое бы объясняло и обосновывало эти знания.
В результате такой критики второго изображения и отрицания за ним «объективности» мы, как правило, не отбрасываем само это изображение, а лишь переосмысливаем его статус в системе нашего мышления и в познавательной ситуации: отвергая за ним право быть «онтологической картиной», т. е. изображением объекта как такового, мы тем не менее оставляем его и включаем в ситуацию на правах еще одного частичного знания об объекте. При этом установка на мышление по схемам двух знаний тотчас же претерпевает весьма существенное изменение: теперь онтологическое изображение объекта должно будет строиться (если сохранится такая задача) в связи с двумя разными знаниями об объекте, должно будет объяснять, обосновывать, а вместе с тем и связывать их обоих. Таким образом, из мышления по схемам многих знаний совершенно естественно вытекает задача на конфигурирование знаний[108].
8. Существует ряд случаев, когда подобное же удвоение изображений объекта приводит в дальнейшем к функциональному разделению и противопоставлению не «изображений» объекта и знаний, а разных «изображений», скажем, онтологических картин и моделей объекта или же моделей двух разных типов.
Эти случаи отличаются от первых, разобранных нами, тем, что с каждым «изображением» в этих сопоставлениях и противопоставлениях оперируют по-разному, в зависимости от придаваемого ему функционального смысла: со знаниями — по логике понятий или фрагментов оперативных систем, с онтологическими схемами — по логике методологических изображений объекта изучения, с моделями — по совершенно особой и специальной логике моделирования. Поэтому для каждого из этих случаев нужно проводить особую систему логико-методологических исследований.
1. В современном мышлении центральное место заняли
Однако попытки выявить системное строение объектов во всех этих дисциплинах наталкиваются на серьезные трудности, которые, при всей специфике каждой дисциплины, обнаруживают много общего. Вследствие этого возникли особые направления исследования, поставившие своей целью определить и систематизировать то
Вместе с тем надо сказать, что частое употребление этого термина пока не привело к существенным сдвигам в исследовании сложных объектов. Не вдаваясь в подробный анализ существующих подходов к проблеме, мы ограничимся лишь констатацией того, что все они, как правило, имеют один и тот же исходный пункт — стремление выявить так называемые «общие признаки», которые бы характеризовали все системы вообще или по крайней мере достаточно широкие их классы. При этом центральной оказывается проблема редукции множества характеристик систем, накопленных в различных областях знания, к небольшому числу самых общих характеристик и законов[111].
Характерно, что при поисках «общих признаков» структур и систем каждый раз пытаются отталкиваться от аппарата и методов той или иной
Таким образом, обобщающий анализ систем и структур, по сути дела, переводится в специально научный план, а сами системы и структуры выступают лишь как новый объект соответствующей дисциплины, который в принципе сходен с прежними ее объектами и на который нужно экстраполировать ее законы. Такая экстраполяция и должна обеспечить выделение общих признаков систем, описываемых в языке какой-либо науки.
Нетрудно заметить, что подобный подход к исследованию систем очень близок к
2. Но многочисленные факты (некоторые из них мы рассмотрим в дальнейшем) показывают, что подобные натурфилософские подходы и методы исследования не могут привести к кардинальным сдвигам в исследовании системно-структурных объектов. Дело в том, что в такого рода исследованиях наука сталкивается не только с совершенно новой областью действительности, но и с совершенно новыми, неизвестными ранее познавательными и проектировочными ситуациями. Научная практика свидетельствует о том, что такие ситуации не могут быть «разрешены» только за счет уже имеющихся средств и методов исследования. Само развитие системных исследований все острее и настоятельнее ставит вопрос о необходимости создания специальных
Более того, можно с большой уверенностью утверждать, что как раз отсутствие таких специфических средств является в настоящее время основным препятствием в развитии системно-структурных исследований и, следовательно, их основной проблемой. Этот факт начинают сознавать представители многих специальных наук. Например, в исследованиях самоорганизующихся систем, широко развернувшихся в последние годы, в центре внимания находится не описание тех или иных систем как таковых, а поиск, создание особых познавательных конструкций (главным образом моделей), которые могли бы явиться средством анализа самоорганизации[112].
Но
Как особое и относительно обособленное подразделение в общей системе аналитической работы логико-методологические исследования становятся возможными лишь тогда, когда накоплены уже сравнительно обширные и разнообразные знания об объекте. Можно сказать, что методологические исследования и появляются именно потому, что знания уже накоплены, что их много и сами они весьма разнообразны, потому что с ними становится сложно работать. Но тем самым определяются специфические задачи логико-методологического анализа и его предмет: он направлен на эти знания, на их взаимные отношения, на задачи исследования и проектирования, исследовательские и проектировочные процедуры, наконец, на отношения задач, знаний, проектов и процедур к объектам. Таким образом, методолога интересует не объект как таковой, а другое, значительно более сложное образование: система взаимоотношений между объектом, задачами его изучения и проектирования, знаниями об объекте и его проектами, действиями исследователя или проектировщика. Двигаясь в этом предмете, методолог не может строить теорию объекта или его проект, но зато он может давать рекомендации в отношении будущих процедур исследования или проектирования объекта.
Методологические знания применяются в любом научном исследовании и при любом проектировании. Но когда объекты сравнительно просты, методологический анализ осуществляется, как правило, интуитивно, и у исследователя или проектировщика обычно не бывает специально выделенных логических знаний. Когда же начинается исследование сложных и очень сложных объектов, положение резко меняется. Здесь уже недостаточно одних интуитивных методологических представлений; они должны принять форму расчлененных и четко выраженных знаний. Поэтому в
3. Важнейшей задачей системно-структурного исследования и системного проектирования (правда, неспецифической, поскольку она стоит и перед всяким другим, несистемным исследованием, но задающей тем не менее общие рамки и даже механизмы системного подхода), задачей, которая требует специальных средств, получаемых лишь в логико-методологическом анализе, является синтез в единой теоретической системе различных знаний (частных систем знания).
Каждое из знаний об объекте вырабатывается в ходе решения определенных частных задач. Оно описывает и фиксирует объект с какой-то одной стороны, выделяет в нем небольшую группу свойств, необходимых для решения именно этой практической задачи. То, что важно для решения одной задачи, нередко оказывается неважным, несущественным для решения других задач. Поэтому появление новых практических или теоретических задач, во-первых, заставляет «брать» объект с новых сторон, выделять в нем новые свойства и, соответственно, образовывать новые знания, а во-вторых, выдвигает на передний план вопрос об отношении к уже имеющимся знаниям, заставляет выяснять, можно ли использовать их для решения вновь вставших практических задач или для получения новых знаний об объекте.
Когда накоплено достаточно большое число таких односторонних частных знаний, возникает особая теоретическая задача — объединить их в одном многостороннем знании об объекте. Решение этой задачи имеет не только теоретическое, но и сугубо практическое значение: оно позволяет рационализироватъ, «уплотнить» накопленные знания и тем самым ведет к экономии в работе с ними.
Но как можно объединять в единой системе односторонние знания об объекте, полученные в связи с решением частных задач?
Нередко их соединяют чисто механически, союзом «и». Тогда изучаемый объект выступает как
Методологическое основание такого представления объекта (хотя оно обычно не выражается в явном виде) состоит в том, что каждое из зафиксированных в знании свойств трактуется как субстанциальная часть объекта, а реальная система объекта понимается как «сложенная» из этих частей. При этом формальные связи суммирования, устанавливаемые в плоскости знаний, просто переносятся «внутрь» самого объекта и объявляются его структурными связями.
Именно таким образом обычно пытаются строить теорию мышления как целого. При этом опираются, с одной стороны, на выработанные в истории логики и психологии представления о собственно мышлении, а с другой — на выработанное в лингвистике представление о языке. «Мышление» и «язык» в таком анализе рассматриваются как две «части» единого объекта, и задача состоит в том, чтобы определить характер объективной связи между ними. Но, несмотря на долгую историю исследований, дело здесь не пошло дальше формулирования самых общих положений вроде того, что язык невозможен без мышления, а мышление — без языка[113].
Это положение в общем виде характерно и для современной теоретической биологии в ее попытках построить целостную теорию «жизни». Как известно, в состав современной биологии входит огромное число разных дисциплин, и все они исследуют «жизнь», но каждая «берет» ее с одной стороны и в этой связи строит определенную теорию, частную по отношению к целостной теории «жизни». Когда речь заходит об этой целостности, то ее представляют как сумму частей, как сведение воедино различных уровней описания биологической действительности[114]. При этом сами «уровни» понимаются чисто онтологически, то есть как уровни самой биологической действительности, как ее слои, а их логическая природа не принимается в расчет. Это пока не препятствует развитию исследований на каждом «уровне», но не позволяет построить целостную теоретическую концепцию «жизни».
Наконец, укажем еще на семиотику. Попытки построить общую теорию знака стали особенно интенсивными с конца XIX века и к настоящему времени породили целый ряд различных концепций — логических, логико-философских, логико-психологических, лингвистических, психологических. Но ни одной из них не удалось построить сколько-нибудь удовлетворительной (то есть непротиворечивой и достаточно полной) теории знака, которая обеспечила бы решение стоящих в настоящее время практических задач. Такой итог, на наш взгляд, вполне закономерен. Он вытекает из самого характера указанных концепций: все они анализируют знак лишь с одной, в лучшем случае с двух, трех сторон и не имеют средств и методов рассмотреть его как целостное образование.
Это вполне естественно и с точки зрения истории всех названных исследований. Логика, психология, языкознание, антропология и другие науки рассматривали знак не как самостоятельный предмет исследования, а лишь как внешний материал или в лучшем случае как элемент других предметов изучения — знаний и науки, процессов вывода и процессов мышления, деятельности индивида по решению задач или общения с другими индивидами. При построении каждого из этих предметов достаточно было учесть лишь некоторые, а не все стороны знака; соответственно, и методы анализа, характерные для каждой из этих наук, позволяли понять лишь эти отдельные стороны знака и не давали возможности исследовать его в целом. Например, при выявлении логической структуры рассуждения надо рассмотреть материал знаков в отношении к замещаемому в них объективному содержанию и совсем не требуется учитывать отношение этого материала к генетически предшествующим видам деятельности индивида и их развитию. С другой стороны, многие закономерности речевой деятельности индивидов можно определить, не обращаясь к анализу и описанию содержаний и значений знаков[115].
Когда же встала задача построения
В конечном счете картина получается такой же, как и в других приводившихся нами примерах: отдельные, частные знания об объекте пытаются свести в общую теоретическую систему чисто механически, рассматривая содержание этих знаний как части самого объекта. При этом система объекта всегда в конечном итоге рассматривается как изоморфная той
4. Если же учесть специфическую природу знаний и их отношений к объекту изучения, то подход к проблеме синтеза знаний, относимых к одному объекту, может (а на наш взгляд, и должен) быть совершенно иным. Суть дела в том, что абстракции далеко не всегда являются выделениями частей изучаемого объекта. Как правило, они образуются иначе. Содержание знаний, вырабатываемых при решении частных практических задач, можно уподобить проекциям, которые «снимаются» с объекта при разных его «поворотах».
В наглядной форме понимаемое таким образом отношение между несколькими разными знаниями и объектом изучения представлено на рис. 2; заштрихованный на ней круг изображает сам объект, а линии
Если такое представление абстракций справедливо (а против него не видно принципиальных возражений) и существующие знания являются проекциями, снятыми с объекта, то, очевидно, чисто механическое объединение этих проекций не может дать представления о действительном строении объекта. Попытки такого объединения с последующим «вынесением» полученной подобным образом системы на объект столь же бесперспективны, как и попытки получить представление о структуре детали путем простого присоединения друг к другу двух ее чертежных проекций.
Но как же в таком случае должен осуществляться синтез различных односторонних знаний об одном объекте?
5. Обоснованный методологический подход к названной выше проблеме требует прежде всего четкого и резкого разграничения
Понятие объекта крайне сложно и к тому же в настоящее время употребляется весьма недифференцировано. Существенно отличаются друг от друга: 1) объект оперирования, 2) объект подразумевания (то, к чему относят знаковые формы), 3) объект изучения. По другому основанию должны быть различены и противопоставлены друг другу: 1) реальный объект оперирования и 2) идеальный объект. В контексте этой статьи нам достаточно будет определения объекта изучения как полагаемой реальности, которая изучается, осваивается и которая всегда отлична от имеющегося в данный момент исторически ограниченного, относительного знания.
В естественно-научной традиции и в обосновывающих ее философских концепциях объект изучения непосредственно выступает как нечто изначально данное и противостоящее исследователю. Но даже если мы примем противоположную, антинатуралистическую точку зрения[119] и будем считать, что всякая данность объекта изучения есть результат деятельности исследователя, в первую очередь его мыслительной, а затем инженерно-конструктивной и практической деятельности[120], то все равно это не лишает нас права в контексте рефлексивного методологического исследования рассматривать противопоставленность знаний и их объекта как нечто реально существующее и весьма существенное для многих процедур и приемов современного научного и философского мышления.
Понятие предмета изучения строится на том же отношении между знаниями и их объектом и «берет» его в двух планах — обстоятельство, которое в дальнейшем приводит к дифференциации самого этого понятия.
Первый план фиксирует саму связь между знанием и объектом; соответственно этому создается представление о системе, которая охватывает объекты знания в качестве своих элементов и за счет этого порождает в них такие свойства, которых до этого не было и не могло быть. Эта система, включающая объект как бы внутрь себя, и есть то, что называется «предметом» в «чистой» логике.
Второй план анализа того же отношения, точно так же выражаемый в понятии предмета, фиксирует не только сам факт связи объекта изучения со знанием, но и обусловленный этим способ данности объекта через знание, способ его «видения». В этом плане можно сказать, что понятие предмета фиксирует ту или иную определенность видения объекта через знание. В этом употреблении термина «предмет» выделяется уже не только и не столько логическое, сколько специально-предметное содержание.
Для методологии имеют существенное значение оба эти плана понятия предмета и связь между ними.
В естественно-научной традиции и соответствующих ей философских направлениях используется в первую очередь вторая компонента понятия предмета. Считается, что если объект независим от исследования и противостоит ему, то предмет изучения, напротив, формируется самим исследованием, это — реальность, созданная мышлением или наукой, существующая лишь постольку, поскольку есть знание об объекте. Подчеркивается, что исследователь, приступая к изучению какого-либо объекта, берет его с одной или с нескольких сторон; выделенные стороны становятся «заместителем» всего объекта. Поскольку это знание об объективно существующем, оно всегда объективируется и как таковое образует предмет, который, в зависимости от задач исследования и точек зрения философа или ученого, рассматривается то как предмет науки, то как предмет знания, то, наконец, как предмет деятельности — практической или теоретической[121].
Если воспользоваться изображениями схемы на рис. 2, то два указанных выше аспекта содержания понятия предмета можно будет представить соответственно:
Различие этих двух изображений соответствует, с одной стороны, различию отношений логика и «универсального естественника» к предмету, а с другой стороны — разным этапам совокупного общественного исследования объекта.
На многих этапах специального научного исследования предмет рассматривается как «адекватный» объекту. Это правильно и вполне обоснованно, пока исследовательское движение идет в рамках данного предмета. Когда же относительно одного объекта построено несколько различных предметов исследования (как показано на рис. 2) или когда этот объект выступает в предметах различных наук, такая позиция становится препятствием к синтезу этих различных предметов, порождает парадоксы или противоречия в развитии знания. Единственным средством избежать их является логический анализ, который рассматривает предмет исследования как результат и продукт деятельности, как продукт человеческого мышления, не тождественный объекту и не сводимый к нему, существующий в особых средствах науки и как особое создание человеческого общества, подчиняющееся особым закономерностям жизни, не совпадающим с закономерностями жизни самого объекта.
Характер предмета зависит не только от того, какой объект он отражает, но и от того,
6. Разобранные выше особенности формирования предметов изучения и, соответственно, знаний об объектах приводят к тому, что системы знаковых изображений в принципе не совпадают и не могут совпасть с реальной структурой объектов. Это расхождение не следует считать каким-то аномальным, недопустимым явлением. Наоборот. Всякая формальная (знаковая) система изображений объекта является особой оперативной системой, в которой и с которой действуют совершенно иначе, нежели действовали бы с самим объектом. Как известно, оперативные системы именно так и именно для того и создаются, чтобы оперирование с ними существенно отличалось от непосредственного оперирования с объектами. Поэтому в принципе мы не можем и не должны стремиться к тому, чтобы системы изображений обязательно совпадали со структурами объекта. Очевидно, нужно прямо противоположное — чтобы это несовпадение было осознано как принцип и чтобы из него исходили при решении методологических проблем.
Чертежные проекции не являются изображениями частей детали, но это нисколько не мешает их использованию, поскольку существуют особые процедуры, позволяющие переходить от одних проекций к другим (например, к аксонометрической проекции) или от проекций к самой детали в процессе ее изготовления. То же самое можно сказать о различных типах радиотехнических схем (блок-схемы, принципиальные схемы, монтажные схемы), где заданы жесткие правила перехода от одной схемы к другой.
Следовательно, главное в том, чтобы существовали процедуры переходов между различными представлениями и знаниями, относящимися к одному объекту, а это будет означать одновременно возможность установления между ними определенных связей.
7. Нетрудно заметить, что эти процедуры могут существовать и «работать» только в том случае, если имеются подходящие, специально для этого приспособленные проекции; отнюдь не для всех и всяких произвольно взятых проекций можно установить процедуры связи. Следовательно,
8. Сформулированный выше принцип может быть применен к любым теоретическим знаниям и представлениям, которые мы хотим объединить. Учитывая его, необходимо прежде всего сделать вывод, что сам по себе факт наличия нескольких теоретических представлений, полученных независимо одно от другого при решении разных задач, еще не дает достаточных оснований для постановки вопроса о возможной связи между этими представлениями.
Поясним это на графическом изображении многопредметного исследования объекта (см. рис. 2). Предположим, что проекции
Совершенно очевидно, что при таком анализе и описании объекта, по сути дела, никакая процедура объединения не может дать необходимых результатов. Нечто подобное происходило в домарксовой политической экономии, когда В. Петти, А. Смит, Д. Рикардо и другие исследователи пытались построить общую экономическую теорию, механически связывая уже имеющиеся понятия, такие, как товар, труд, капитал, стоимость и т. д. Все попытки объединить эти понятия ни к чему не приводили и не могли привести, поскольку определенные стороны экономики как объекта исследования «проходили» через несколько понятий и описаний, а другие существенные аспекты вообще не были «схвачены». В том виде, как они существовали до К. Маркса, эти понятия и описания и не могли быть сведены в единую систему, так как они были выработаны безотносительно к задаче синтеза. Успех анализа Маркса, напротив, с методологической точки зрения может быть объяснен тем, что он построил принципиально новую исходную позицию, которая позволила ему с самого начала развертывать структуру предмета исследования и именно в этом контексте представить его понятия и категории как систему, связанную в целое. Методологической основой этого исследования явился, как известно, метод восхождения от абстрактного к конкретному, в котором были связаны в едином узле способ образования абстракций со способом их синтеза в процессе восхождения[122].
9. В приведенном выше примере, по сути дела, уже содержится ответ на вопрос о том, каким образом должен осуществляться синтез различных теоретических представлений и знаний, если они получены «хаотично», вне связи друг с другом и без всякой ориентировки на последующий синтез. Очевидно, в такой ситуации, прежде чем объединять эти представления и знания, необходимо их перестроить,
Попытка проделать такое движение сразу же наталкивается на видимый парадокс. Чтобы исходные абстракции действительно образовывали систему и увязывались с задачей синтеза, исследователь должен уже в исходном пункте иметь представление о действительной системе и структуре объекта — того самого объекта, который он изучает и хочет воспроизвести, — и, кроме того, он должен соотнести с этим представлением все существующие односторонние проекции-знания. Иначе говоря, построение теории структурного объекта предполагает в качестве своего предварительного условия знание структуры этого объекта. На первый взгляд кажется, что это требование содержит в себе противоречие и ему нельзя удовлетворить. Но другого способа решить задачу не существует, а более детальный анализ ситуации убеждает в том, что обнаруживаемое здесь противоречие является мнимым.
Прежде всего потому, что исходное структурное представление еще не есть теория структуры объекта, она лежит в особой плоскости знаний об объекте — методологической — и выполняет особую методологическую функцию в процессе исследования, являясь лишь
Такой вывод означает очень многое в плане анализа. Он задает линию того движения, которое должно быть осуществлено для синтеза уже существующих знаний об объекте. Прежде всего он подчеркивает, что нельзя получить решения этой проблемы, оставаясь в плоскости одних лишь уже имеющихся знаний. Он показывает, что в это движение обязательно должен войти анализ тех абстракций (а говоря более широко, всех тех процедур), посредством которых были получены существующие знания. Он показывает также, что нужно будет (и это непременное условие осуществления предыдущего требования) проделать особую работу
В наглядной форме идея такого движения в исследовании изображена на рис. 5.
Схема наглядно показывает, что, решая задачу синтеза различных знаний об одном объекте, нужно вместо того, чтобы искать какие-то связи между ними в их собственной плоскости, воспроизвести каким-то образом структуру объекта, а затем, исходя из нее, восстановить те «повороты» абстракции, которые привели к имеющимся знаниям. И только таким путем можно получить необходимую связь между разными знаниями и представлениями одного объекта.
10. Но что значит воспроизвести структуру объекта в чем-то сверх уже имеющихся знаний о нем и в дополнение к ним? На наш взгляд, это значит ввести в систему совокупного знания особое образование — структурную модель объекта.
Модели и их специфические функции в развитии знания требуют специального методологического анализа. В данном случае речь идет об особой модели с особой функцией в системе создаваемой теории: она является изображением объекта, созданным специально для того, чтобы объединить уже существующие знания. (Исходя из этого, можно говорить, что именно набор объединяемых знаний реально задает и определяет характер вводимой модели.) Одновременно эта модель объясняет уже существующие знания и служит (вместе с логическим описанием произведенных абстракций) их обоснованием.
Мы будем называть изображения объекта, создаваемые в указанных целях, «конфигураторами»[123]. Простейшие конфигураторы встречаются во всех задачах, решение которых требует оперирования не с одним, а с двумя или многими представлениями объекта. При построении теории объекта конфигуратор, естественно, принимает более сложный вид, становясь достаточно разветвленной и детализированной системой системных представлений объекта. Само построение такой системы выступает как особая и очень сложная задача теоретического исследования, причем от ее успешного решения в первую очередь зависит успех всей работы.
Если с этой точки зрения рассмотреть уже упоминавшиеся исследования в области биологии, семиотики, теории мышления и других науках, то можно утверждать, что развитие их в настоящее время упирается именно в отсутствие адекватных задаче
Между тем во многих отраслях знания уже сейчас имеются возможности для построения эффективных структурных моделей исследуемых объектов. Модели такого типа лежат в основании кибернетики и системотехники, они сыграли большую роль в развитии современной генетики, хотя методологическая часть работы в этих случаях далеко не всегда осознавалась в полном объеме.
Перспективной представляется также структурная модель обучения, намечаемая сейчас в ряде работ. Педагогические исследования, как они обычно проводятся до сих пор, не в состоянии оказать решающего влияния на преодоление усиливающегося разрыва между системой образования и требованиями науки и производства к выпускникам школы. Это наводит на мысль, что слишком узкой является сама сфера педагогических исследований. Действительно, эти исследования проводятся почти исключительно как психолого-педагогические, причем и здесь трудно обнаружить единую систему теории. Но ведь обучение представляет собой сложный структурный объект. Оно далеко не ограничивается проблемами психологического развития индивида. Поэтому необходимо расширить предмет педагогических исследований: он должен охватывать проблемы целей обучения и воспитания, моделирование человека будущего (то есть того «продукта», который нужен обществу от обучения через 10–20 лет), динамику малых групп, содержание обучения, проблемы усвоения и развития, роль учителя в обучении и воспитании, стимулы учебной деятельности и т. д. Чтобы охватить этот очень широкий круг проблем, необходимо особым образом синтезировать представления и методы ряда научных дисциплин — социологии, логики, психологии, лингвистики, этики, эстетики. Но такой синтез приводит опять-таки к необходимости строить конфигуратор[124].
Аналогичные методологические проблемы стоят и перед семиотикой. На наш взгляд, ей не хватает в настоящее время в первую очередь исходной структурной модели знака как целостного объекта, в который были бы объединены все представления о знаке, выработанные в логике, психологии, лингвистике, социологии и эстетике[125].
Только путем построения особого конфигуратора может быть решена, на наш взгляд, и проблема объяснения «жизни», стоящая сейчас перед теоретической биологией. Она точно так же выступает как проблема синтеза различных уровней описания биологической действительности. В последнее время уже многие биологи приходят к выводу, что объяснить сущность жизни, взяв за исходный какой-то из существующих уровней описания, вряд ли удастся. В общем виде можно сказать, что необходимая биологам структурная модель должна возникнуть, фигурально выражаясь, как «перпендикулярная» по отношению к существующим уровням описания. Это означает, что для ее построения необходим логический анализ появления и развертывания каждого из имеющихся в настоящее время уровней. Такой анализ и явится предпосылкой создания конфигуратора, а последний выступит как исходный пункт в построении общей теории жизни. Можно было бы показать значение построения конфигуратора и в некоторых других отраслях современного знания, например, в математике, в исследовании и проектировании больших систем, в криминологии, лингвистике, в экономико-математическом моделировании и т. д. Но это требует специального обсуждения.
Сейчас же нам важно подчеркнуть органическую необходимость этого логико-методологического средства в исследовании структур сложных объектов, относительно которых построены (или необходимо должны быть построены) различные системные представления со специфическими способами расчленения объекта и специфическими единицами анализа в каждом из них. При этом, конечно, было бы большим упрощением представлять дело так, будто сама по себе идея конфигуратора-модели решает все вопросы, связанные с созданием системно-структурной теории: и построение модели, и последующая работа с нею требуют преодоления немалых трудностей, но построение модели, на наш взгляд, делает работу более перспективной.
11. Соотнесение уже существующих знаний об объекте с вновь построенным конфигуратором ведет к их
На этой схеме двойная стрелка изображает логико-методологическую реконструкцию существующих знаний об объекте, а линия
12. Когда объединение знаний осуществлено, модели-конфигураторы становятся ненужными и могут быть опущены в системе теории. Но обычно они сохраняются и, более того, начинают жить и развиваться по своей собственной «логике», становясь иногда даже
Важнейшая специфическая задача методологического анализа состоит в формировании рекомендаций относительно предстоящих процедур исследования и описания объекта. Здесь методолог исходит из вновь вставших или намечающихся практических и теоретических проблем и должен ответить на вопрос, какие предметы изучения нужно сформировать и как в них нужно двигаться, чтобы эти проблемы решить. Образно говоря, методолог должен еще до начала специального исследования объекта построить
Подобное упреждающее описание необходимых процедур исследования объекта возможно благодаря тому, что методологический анализ всегда имеет
Обязательным элементом такого движения является сопоставление имеющейся модели изучаемого объекта с моделями уже изученных объектов, а новых проблем, встающих относительно этого объекта, с теми проблемами, которые решались для других объектов (для этого, конечно, сами проблемы должны быть представлены в достаточно расчлененном виде). На основе таких сопоставлений вводятся новые расчленения изучаемого объекта, а его модель достраивается и подвергается дальнейшему развертыванию. Если результаты такого сопоставления указывают на сходство проблем и объектов — уже изученного и изучаемого, — то мы можем перенести на новый объект те схемы расчленения и анализа, которые были разработаны или применены при работе с изученным объектом. Результаты этого переноса фиксируются как раз в методологической план-карте исследования.
13. Как и структурная модель объекта, план-карта представляет собой особый предмет со своими особыми принципами и методами построения и развертывания. Это, по сути дела, тоже конфигуратор, но с несколько иной функцией и иным строением, нежели конфигуратор-модель. Это своеобразная блок-схема объекта; она фиксирует все те предметы изучения, которые необходимо образовать, чтобы решить поставленную проблему, и, что особенно важно, определяет последовательность их рассмотрения. Если конфигуратор-модель должен представить объект как таковой, как единое целое, безотносительно к различным задачам его изучения, то конфигуратор второго рода — план-карта, — напротив, должен представить объект разложенным на ряд предметов, причем само это разложение и способ связи его элементов определяются задачами, которые должны быть в данном случае решены. В этом смысле план-карта является уже не столько «изображением» объекта, сколько схемой или «правилом», определяющим (регулирующим) деятельность исследователя.
Важно подчеркнуть, что эти два типа конфигуратора тесно связаны. Структурная модель строится на основе существующих частных предметов исследования данного объекта и является по отношению к ним своеобразным «метапредметом», охватывающим объект в целом. Но поскольку объект не может быть изучен «в одном измерении», его необходимо расчленить на отдельные элементы. Это новое расчленение, основанное на особым образом построенном соотнесении структурной модели с вновь вставшими задачами, и реализуется в план-карте. Следовательно, расчленение в план-карте не воспроизводит членения на прежние предметы изучения. Наоборот, оно обязательно должно быть новым, подчиняющимся логике развертывания «метапредмета» на основе новых задач исследования.
План-карта, фиксирующая предметы изучения и процедуры анализа, является чрезвычайно эффективным методологическим средством, позволяющим организовать исследования в определенном направлении, подчинить их согласованному движению к единой цели. Необходимость ее, особенно в сложных синтетических науках, подтверждается многими примерами, в частности опытом теории мышления и социологии.
План-карта предстоящего исследования является вторым продуктом методологического анализа после конфигуратора-модели. Она задает общую схему строящейся теории. На этой основе затем может развертываться третья часть методологической работы, направленная на выяснение процедур исследования и описания каждого из выделенных предметов. Но она составляет предмет особого анализа и выходит за границы темы нашего обсуждения.
Успешное развитие системно-структурных исследований в значительной мере зависит от выработки новых, специфических для них познавательных средств. Задача построения таких средств может быть решена только в методологическом анализе. Он имеет свой особый аппарат понятий, опирающийся на общую логическую теорию мышления, и свои знаковые средства для изображения объектов и предметов знания (примеры некоторых изображений такого рода мы приводили). Применение этих средств даст возможность конструировать знаковые абстрактные объекты, выступающие в качестве моделей реальных объектов, и строить такие схемы рассуждений, которые не могли быть получены при анализе и описании непосредственных эмпирических проявлений объекта изучения. Одним из таких специфически методологических средств исследования является «конфигуратор».
Те существенные и кардинальные изменения в человеческой практике, которые мы сейчас характеризуем как
То, что мы связываем разработку научных теорий мышления и речи-языка с технологизацией и профессионализацией деятельности организации и управления, может вызвать недоумения и возражения, ибо в широком общественном сознании считается, что речь-язык и мышление уже давно — если и не два тысячелетия, то, по крайней мере, несколько столетий назад — стали предметами специального научного исследования, а деятельность организации и управления начала технологизироваться лишь в ХХ столетии. И хотя для такого убеждения есть достаточно оснований, во всяком случае — на поверхности явлений, тем не менее мы будем отстаивать свое утверждение и постараемся показать, что существенными здесь являются иные процессы и механизмы, нежели те, которые фиксированы и закреплены в распространенных догмах общественного сознания. На наш взгляд, деятельность организации и управления начала технологизироваться по меньшей мере с середины XIX в., философские и методологические основания для этого подготавливались уже в XVIII в., а собственно научное изучение речи-языка и мышления предстоит еще только начать и возможные успехи его зависят от целого ряда факторов и обстоятельств, которые необходимо предварительно создать или подготовить.
Начнем обсуждение с проблемы научного исследования речи-языка и мышления. Бесспорно, что явления речи-языка и мышления стали предметом специального анализа давным-давно (в рамках одной лишь европейской традиции — уже по крайней мере 2500 лет назад), но тем не менее
Иногда его пытаются объяснить (а по существу дела, обойти) ссылками на то, что мышление и речь-язык являются очень сложными явлениями — значительно более сложными, нежели физические или химические явления, а поэтому-де «задержка» в разработке теории мышления и теории речи-языка должна рассматриваться как нечто естественное и необходимое. Но в самом этом плоско-эволюционистском и чисто количественном подходе к развитию наших знаний содержатся совершенно очевидные ошибки и противоречия.
Ведь, с одной стороны, предполагается, что теория мышления и теория речи-языка будут иметь такую же структуру и формальную организацию, какую имели классические теории физики — галилеево-ньютоновская механика, теория тепловых явлений и электродинамика, и соответственно этому строить или разрабатывать их мы будем по тем же нормам и правилам, по каким строили и разрабатывали теории физики, а это все значит, что сами мышление и речь-язык в качестве объектов теории мы рассматриваем как подобные или даже как тождественные (в общих и существенных чертах) объектам физической теории. Но если принять только это допущение, то нельзя будет объяснить, почему разработка теорий мышления и речи-языка настолько «задержалась» и «отстала» от разработки физических теорий. Поэтому одновременно с первым положением о принципиальном подобии и сходстве мышления и речи-языка как объектов научных теорий с объектами физических и химических теорий принимается еще второе положение, и оно образует другую сторону традиционного подхода, что мышление и речь-язык в качестве объектов научных теорий являются вместе с тем значительно более сложными, нежели объекты физики и химии.
Соединяя друг с другом эти два определения, исследователь, как ему кажется, достигает полной характеристики речи-языка и мышления: во-первых, он знает, что они принципиально такие же, как и объекты других теорий, а во-вторых, — что они сложнее, чем эти объекты. Но беда здесь в том, что за этим выражением «сложнее» не стоит никакой другой специальной характеристики мышления и речи-языка как объектов теорий, кроме все той же поверхностной и банальной констатации, что разработка теории мышления и теории речи-языка почему-то «задержалась». Указание на «сложность» речи-языка и мышления в таком употреблении не содержит никакого подлинного объяснения этого «отставания», не является отправным пунктом анализа, призванного вскрыть и описать отличия мышления и речи-языка от объектов физических теорий, не стимулирует работы исследователей, оно лишь внешним образом оправдывает сложившуюся ситуацию и служит для самоуспокоения исследователей — де не от нас все это зависит, разработка теорий речи-языка и мышления
В противоположность такому подходу мы хотим видеть в утверждении, что речь-язык и мышление являются «сложными» объектами, не столько указание количественного характера — будто долго придется строить их теории, сколько указание качественное — что это объекты
Именно об этом говорит, на наш взгляд, то парадоксальное обстоятельство, что анализировать речь-язык и мышление начали уже 2500 лет назад, а собственно научных теорий этих объектов (то есть теорий естественного типа) нет до сих пор.
Но и эти все выводы и характеристики представляют собой лишь некоторое
В каждую историческую эпоху деятельность и познание решают лишь те практические и познавательные задачи, которые актуальны в этот период для функционирования и развития самой деятельности, вытекают из ее имманентных процессов (в плане исторической ретроспекции можно было бы сказать: лежат на основных траекториях ее эволюции). Это значит, что познается и описывается в форме собственно научных теорий только то, что должно быть познано и представлено в такой форме, только те объекты, которые «лежат на траекториях развития»; но и обратно: то, что должно быть познано и описано таким образом в этом имманентном развитии деятельности, то действительно и познается.
Следовательно, если за 2500 лет специального анализа явлений речи-языка и мышления так и не было построено ни научной теории речи-языка, ни научной теории мышления, то это значит, что не было подлинной потребности в этих теориях, или, если говорить более строго и более осторожно, это значит, что развитие деятельности и познания шло в таких направлениях, которые не нуждались в научных теориях речи-языка и мышления, не создавали стимулов для их развития.
И действительно, как только мы начинаем более детальный и более скрупулезный анализ истории любых исследований в области речи-языка и мышления, так вскоре же обнаруживаем, что все эти исследования стимулировались такими практическими задачами (в первую очередь — задачей программирования и нормировки рече-языковой и мыслительной деятельности, задачей обучения языку и мышлению, задачей создания средств для такого обучения и т. п.)[130], которые отнюдь не требовали создания собственно научных теорий речи-языка и мышления, а вполне могли обходиться нормативными, практико-методическими и конструктивно-техническими представлениями[131]. Грубо говоря, весь логический и языковедческий анализ, проводившийся веками, имел целью отнюдь не научное описание естественных процессов речи и мышления, а лишь разработку правил построения рассуждений, ведущих к истинному знанию, и правил построения понятных и выразительных речевых форм[132].
И подобно тому, как логика не представляет и не репрезентирует в виде естественного (или естественно-исторического) объекта мышление, точно так же и современное языковедение не представляет и не репрезентирует в виде естественного (или естественно-исторического) объекта речь-язык. И это происходит отнюдь не потому, что речь-язык и мышление являются очень сложными объектами (превосходящими возможности нашего познания), а потому, что до середины ХIХ в., по сути дела, не было таких практических задач, которые потребовали бы анализа и представления речи-языка и мышления вообще в качестве естественно функционирующих или естественно развивающихся объектов.
Такого рода практические задачи, на наш взгляд, оформились и получили распространение лишь к концу ХIХ и началу ХХ в., хотя философская и идейно-теоретическая подготовка их началась уже во второй половине XVIII в. Это были
Несколько огрубляя эту мысль, можно, наверное, сказать, что лишь после того, как служба управления поставила перед собой задачу стимулировать и определенным образом организовать развитие знаковых систем, мышления и разных видов общественной деятельности, лишь после этого стали действительно необходимыми научные (в точном и строгом смысле этого слова) теории речи-языка, мышления и деятельности (то же самое, по-видимому, можно сказать и о биологическом учении о популяциях).
Это утверждение ни в коем случае нельзя понимать в том вульгарном смысле, что развитие службы управления создало
Все это в полной мере относится и к задаче разработки собственно научных теорий речи-языка, мышления и деятельности. Она возникла, конечно, не из потребностей службы управления охватить своим действием речь-язык, мышление, научно-исследовательскую, инженерную, проектную, педагогическую деятельность и т. п., а, как мы уже отметили выше, из очень глубокой и отдаленной философской традиции, которая подготавливалась и формировалась работами Платона и Аристотеля, Плотина и Николая Кузанского, Декарта, Бэкона, Канта, Монтескье, Фихте, Дидро, Шеллинга и Гегеля. И именно в этой традиции мы должны искать объяснение той формы, в какой сейчас ставится и обсуждается эта проблема, ее содержания и используемых для решения средств.
Но именно организационно-управленческая деятельность, оформившаяся институционально и сделавшая себя профессией в первой половине ХХ в., превратила эзотерические установки и проблемы этой традиции, философской по преимуществу, в общественный институт. То, что было видно в XVIII и XIX вв. лишь немногим — Гегелю, ставившему в общем виде вопрос об искусственной ассимиляции естественной истории, и К. Марксу, посвятившему свою жизнь теоретической подготовке и обоснованию всемирной социальной революции, — она сделала зримым и очевидным для многих и притом не в формах героического социального действия, а в формах повседневного отправления своих относительно скромных служебных обязанностей. И по этой же причине то, что в XVIII–XIX вв. могло схватываться и осмысляться только в формах
И уже потом, после того как задача построения научных теорий речи-языка, мышления, деятельности и т. п. была поставлена и ее начали решать многочисленные коллективы ученых и инженеров, только тогда выяснилось — и об этом впервые стали писать и говорить, — что все эти объекты являются «сложными» (слишком сложными, чрезмерно сложными и т. п.), то есть не могут быть схвачены исследованиями традиционного естественно-научного типа и не могут быть представлены в формах традиционных теорий. Именно тогда впервые приобрели значимость и свой подлинный смысл вопросы о том, в чем же особенность всех этих объектов, что именно отличает их от объектов традиционного типа, почему, собственно, имеющиеся в нашем распоряжения средства и методы исследования не дают возможности схватить и описать эти объекты и, соответственно, какие же новые средства и методы анализа нам нужны, чтобы решить эту задачу.
То, что мы предлагаем в ответ на все эти вопросы, в самой краткой форме может быть резюмировано в четырех положениях:
1. Мышление и речь-язык (как и целый ряд других объектов, обсуждаемых в современной философии и науке) принадлежат
2. Мышление и речь-язык (подобно другим организованностям и сферам деятельности) представляют собой
3. Мышление и речь-язык (как и другие организованности и сферы деятельности)
4.
Следующие части и разделы этой статьи содержат обсуждение ряда проблем, которые возникают в процессе методологической проработки
Исходная задача — в этом контексте ее можно назвать «практической» — состоит в том, чтобы сформулировать методологические принципы построения единой теории мышления, единой теории речи-языка, в пределе — всякой теории подобных им объектов.
Но, чтобы сформулировать эти принципы, мы должны предварительно организовать и провести целый ряд специальных методологических исследований, дающих нам представление о
Анализ всех этих функциональных блоков научной теории (в широком смысле этого слова) осуществляется в определенном порядке и часто по «циклическим» или «спиральным» схемам, дающим возможность учитывать всю сложную систему взаимозависимостей между блоками.
Но первый вопрос, который всегда приходится ставить и решать еще до того, как мы приступим к этой тонкой аналитической работе, касается отношений между
Выше мы уже отметили, что мышление является популятивным объектом; это значит, что оно состоит из
Но чтобы отразить в мысли эту сложную совокупность единичных актов, чтобы создать первое и самое простое понятие о ней, нужно прежде всего выделить все акты мышления из их окружения, отделить мышление от других явлений, совершающихся рядом, переплетающихся с ним и часто очень похожих. Для этого нужно каким-то путем выделять
Выбранные нами путь и способ превращения мышления из объекта в предмет исследования обсуждались неоднократно, в частности при обосновании и оправдании
Действительно, указывая общее отличительное свойство ряда единичностей, мы тем самым определенным образом объединяем их и начинаем рассматривать как один
К примеру, если мы имеем задачу исследовать какую-либо из выделенных единичностей, но не «эту» единичность и не «ту», а любую, всякую из числа выделенных, то должны произвести абстрагирование и обобщение, создать
Таким образом, хотя в процессе конструирования и исследования «отдельного» выделенные единичности и берутся в определенных
Чтобы можно было говорить о выделении из эмпирически данной совокупности единичностей какого-то сложного целого, нужно выделить еще, кроме отличительных свойств этих единичностей и их групп, либо (1) какое-то
В истории науки мы можем найти примеры и того, и другого. В ряде случаев сначала было выделено «внешнее свойство» целого, и тогда дальнейшее эмпирическое исследование пошло по пути выявления объективных связей между единичностями, составляющими целое, и их группами. В других случаях, наоборот, сначала была выделена определенная, часто повторяющаяся и поэтому фиксируемая в мысли связность между единичностями эмпирически данного множества и их группами, а уже затем — свойство, характеризующее эту связность извне как определенное целое.
Это различие в последовательности выявления «сторон» целого, конечно, накладывает свой отпечаток на процессы его исследования, создает в каждом из них свои особенности, которые должны быть рассмотрены специально, но сейчас мы оставляем их, как и ряд других возникающих здесь проблем, в стороне[136].
Для развития основной мысли этого параграфа нам важно обрисовать положение дел самым грубым образом, с тем чтобы затем взглянуть с этих позиций на мышление; нам важно выяснить, является ли оно целостностью объективно и, если да, то как мы учитываем эту сторону дела при выделении предмета исследования и построении теорий мышления. Вот вопрос, который необходимо решить.
Но к нему непосредственно примыкает другой вопрос, уже отмеченный выше: каким образом выявляется и воспроизводится в мысли
Дело в том, что даже после того, как исследователь, выявив свойство, характеризующее ряд единичностей как целостность, очерчивает тем самым границы целого, а затем устанавливает отношения между этим свойством и свойствами единичных объектов, составляющих целое, — даже и после всего этого это целое не становится еще
Но существуют ли объективные связи между единичными или отдельными актами мышления? И является ли мышление в целом — это уже постановка вопроса в другом ракурсе и с другой точки зрения — таким целостным системным объектом, удовлетворяющим сформулированным выше требованиям? И что вообще нужно понимать под объективными связями для объектов такого типа, каким является мышление, то есть для популятивных объектов? И по каким, собственно говоря, критериям одни из связей, устанавливаемых нами в знании, мы называем объективными, а другие не считаем таковыми?
Чтобы попытаться хоть как-то ответить на все эти вопросы, мы вновь должны вернуться к рассмотрению мышления как совокупности или множества единичных актов мышления и к анализу способов объединения и представления их в виде одного сложного целого.
Изучаемый объект — мышление — состоит из массы разнородных актов. И хотя мы начали с того, что в предположении выделили их
Положение весьма парадоксальное. И выход из него может заключаться только в одном: в том, с чем человек уже имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его предшествующего опыта, он должен найти «ключ» к пониманию всего остального, к пониманию всего того, с чем он еще только может встретиться. Так формулируется задача в идеале, но и практически человек стремится именно к этому. И мы знаем, как эта задача решается: в том, с чем человек уже имел дело, он выделяет такие свойства и стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на основе которых можно было бы понять все остальное. Человек выделяет
Это общеизвестно, и мы повторяем все это вновь в основном только для того, чтобы подчеркнуть один важный для нас и не столь уж очевидный момент. Дело в том, что выделенные таким образом общие или «существенные» стороны сами по себе не дают еще знания реально существующих единичных объектов, с которыми может столкнуться и обычно сталкивается человек. Они образуют лишь
Таким образом, процесс познания окружающих нас объектов распадается на две обособленные во времени части: первая — выделение в совокупностях данных нам в опыте единичных объектов общих «существенных» сторон, вторая — анализ, описание и объяснение на основе этих общих сторон вновь входящих в наш опыт единичных объектов.
Каждая из этих частей, или фаз, процесса познания и исследования мира объектов предполагает определенные
Результатом и продуктом первого процесса мышления является определенная
Первоначально процесс описания и объяснения объекта сводится к одному лишь
Нам особенно важно подчеркнуть различие между двумя указанными направлениями исследований именно при обсуждении проблем системности теории, так как при анализе объектов со стороны их
Действительно, все связки абстракций атрибутивного типа, полученные при исследовании одних единичных объектов, непосредственно, без всяких трансформаций и преобразований относятся к другим единичным объектам[143]. В этом и состоит смысл
Вся ситуация кардинальным образом меняется, когда мы переходим к анализу систем, выделяем множество единичных объектов, составляющих материал элементов и компонентов системы, вводим связи, соединяющие эти элементы и компоненты в целое, и хотим, с одной стороны, получить
Сначала может показаться, что между этими двумя случаями — атрибутивным описанием и системным описанием объекта — нет такой уж принципиальной разницы и в обоих случаях как процесс выявления аппарата абстракций, так и процесс описания единичных объектов будут приводить к аналогичным системам форм и знаний. Но такой вывод будет слишком поверхностным: хотя, действительно, в результате каждого из этих процессов в ходе исследования системного объекта мы получим систему абстракций и абстрактных положений, характер этих систем и принципы их организации будут принципиально различными.
Система форм, возникающая как результат «процессов описания», будет изображать
Совершенно очевидно, что такая система форм не может строиться как отражение какого-либо одного единичного объекта. Ее элементы не могут быть изображениями элементов какой-либо определенной единичной системы, ее связи не могут воспроизводить связи этой единичной системы. Но точно так же эта система форм не может быть простым перечнем абстракций, входящих в «аппарат» данной науки, и возможных связей между ними. Она не может быть лишь внешне систематизированной совокупностью, ибо элементы и «стороны» любого объекта всегда находятся в определенных связях друг с другом, взаимообусловливают и взаимопредполагают друг друга. Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами «стороны», и вне этих связей «стороны» и свойства перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться в своем собственном виде.
Следовательно, анализ и описание новых системных единичностей, входящих в нашу деятельность и в наш опыт, зависят не только от знания их возможных «сторон», но и от знания тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это, в свою очередь, создает
Чтобы ответить на эти вопросы, попробуем взглянуть на проблему с другой стороны. Выше мы уже сказали, что мышление состоит из массы
Если предположить, что среди всех этих единичных актов мышления, несмотря на их общую разнородность, существуют сравнительно большие группы все же сходных, похожих друг на друга актов мышления, то тогда задачу, сформулированную выше, можно будет решить таким образом, что мы выделим из каждой такой группы
Оставим на время в стороне вопрос об условиях применения этого приема в конкретном исследовании мышления; предположим, что выделение всех «отдельных» такого рода уже осуществлено. Даст ли оно нам изображение мышления в виде целостности и системы? Очевидно, нет. Теория мышления предстанет в этом случае в виде
Но кроме того, прием выделения ряда «отдельных» наталкивается и на другие возражения. И они оказываются решающими. Само осуществление этого приема, а также правильность полученного в результате изображения исследуемого объекта определяются прежде всего тем, сумеем ли мы правильно разбить всю совокупность актов мышления на группы действительно однородных, сходных актов. Только произведя такое разбиение, мы сможем затем сопоставить между собой единичности, входящие в каждую из этих групп, выделить их общие свойства и образовать таким образом «отдельное» как модель этих единичностей.
Мы приходим к обычному в таких случаях парадоксу: чтобы выделять общее свойство ряда единичностей, нужно очертить их круг; при этом мы должны выделять не любые единичности, а строго определенные; но чтобы очертить круг определенных единичностей, нужно уже заранее знать свойство, задающее их определенность; следовательно, если мы хотим выделить ряд «отдельных», задающих существенные различия между единичными объектами определенного круга, то должны заранее знать все эти существенные различия. Решить эту задачу, перебирая по одному все интересующие нас единичные объекты, невозможно, так как число их практически неограниченно. Таким образом, знание определенных свойств-различий есть, с одной стороны,
Обычно этот путь задается какими-то дополнительными предположениями о характере исследуемого объекта, дополнительными гипотезами. При исследовании атомно-молекулярного строения больших масс газа, к примеру, это были предположения о вероятном распределении числа атомов-молекул относительно заданного интервала возможных скоростей их движения[146]. Эти предположения давали возможность разбить все частицы заданной массы на группы и рассматривать вместо всего газа определенную совокупность «отдельных».
Нам в данной связи важно специально подчеркнуть, что это предположение задавало не только основное свойство, по которому группы частиц различались между собой, не только число этих групп, но и определенную зависимость между ними, а также зависимость между числом частиц, приходящихся на каждую группу, и определенными параметрами всей массы газа как целого (например, температурой). По существу, это означало переход к
В исследовании мышления точно так же, по-видимому, нужно сделать какое-то предположение о характере связи между единичными актами, а на основе этого затем — предположение о характере связи между их изображениями в виде «отдельных» (или сначала о связи «отдельных», а потом о связи между единичными актами). Но это будут уже
Сформулировав таким образом задачу, мы сталкиваемся с целым рядом трудностей.
С одной стороны, кажется сомнительным, чтобы существовали какие-то связи между единичными актами мысли, осуществляемыми в разное время и в разных местах Иваном, Петром и Сидором; во всяком случае, если они и существуют, то отнюдь не бросаются в глаза, можно сказать, предельно замаскированы и скрыты. С другой стороны, мы знаем или, во всяком случае, можем предполагать, что мышление
Это соображение предопределяет весь дальнейший план нашего исследования. Предположив для начала генетическую связь между различными актами мышления, мы можем дальше рассуждать следующим образом. Пусть все существующие современные акты мышления развились путем определенных закономерных процессов из небольшого числа исходных актов. Тогда, зная достаточно хорошо, с одной стороны, эти исходные акты, а с другой — схемы и законы развития из них других актов, мы могли бы на основе одного этого, не обращаясь больше к анализу эмпирически заданных единичных актов мышления, получить модели всех актов мышления, следовательно, все «отдельные», являющиеся образцами, или эталонами, всех возможных групп сходных актов мышления. Таким путем, во-первых, была бы преодолена описанная выше парадоксальная ситуация, а во-вторых, и это особенно важно в данном контексте, мы получили бы все модели отдельных актов не в виде разрозненного перечня, а в определенной последовательности, в определенной связи друг с другом, одним словом — как систему.
Изложенное выше как программа и план исследования, конечно, только идеал и в таком чистом и тотальном виде вряд ли может быть осуществлено достаточно последовательно и притом сразу. Но подобную же задачу можно решать, вообще говоря, на
Дальнейшие рассуждения и анализ могут идти по двум линиям.
С одной стороны, намечая идеальный план построения системной теории мышления, мы все время говорили, во-первых,
С другой стороны, выдвинув задачу сделать какие-то дополнительные предположения о характере мышления как целостного объекта, найти определенные зависимости между составляющими его единичными актами и моделирующими их «отдельными», мы сразу же, основываясь на весьма поверхностных соображениях, обратились к генетическим связям, заявив, что иные связи, если они и существуют, скрыты, замаскированы и нуждаются для своего выявления в более тонких рассуждениях. Обсуждение этого круга вопросов дает нам вторую линию анализа. Мы начнем именно с нее, так как это — более общий план рассмотрения, нежели указанный первым, и вместе с тем он позволит нам уточнить сами понятия «генетическая связь» и «развитие». Но при этом нам придется коснуться вопроса о строении единичных актов мышления и способах представления их в моделях, составляющих базис теории.
Характерным моментом предшествующего анализа было то, что мы, рассматривая единичные акты мышления и их отношение к «отдельным», совершенно не затрагивали вопроса о
Действительно, если единичные акты мысли являются сложными образованиями, если все они — допустим такой вариант — состоят из комбинаций более простых, «элементарных» актов, то, создавая простые модели этих сравнительно сложных единичных актов и беря эти модели в качестве «отдельных», мы будем крайне сужать общность исходных понятий нашей теории, а всю ее в целом делать излишне громоздкой.
Покажем это на самом простом конструктивном примере. Пусть у нас задан ряд единичных актов мышления
Из этого следует совершенно очевидный практический вывод: если мы имеем дело со сложным популятивным объектом, в котором единичные объекты-акты представляют собой комбинации более простых, элементарных актов, и перед нами стоит задача описать и воспроизвести весь этот популятивный объект в системной теории, опирающейся на ряд связанных между собой базисных моделей, то мы должны брать в качестве «отдельных», фиксируемых в базисных моделях, не эмпирически изолированные единичные акты, а составляющие их
Эти соображения совершенно по-новому ставят вопрос о схемах и процедурах анализа эмпирически заданных единичных актов мышления и, соответственно, о принципах построения моделей «отдельных» актов; они выдвигают также вопрос о
Все это — вопросы исключительной важности, требующие специального и весьма подробного обсуждения. Но здесь мы хотим их лишь отметить и подчеркнуть всего-навсего одну сторону дела, важную для дальнейшего, а именно то обстоятельство, что вместе с разложением единичных актов мышления на составляющие их элементарные акты появляется совершенно новый способ организовать в единой теоретической системе и соотнести друг с другом единичные акты мышления. Для этого надо лишь отнести их к общему набору выделенных и как-либо зафиксированных моделей элементарных актов. Наглядно-схематически, воспользовавшись обозначениями, введенными выше для иллюстрации, мы изобразили этот способ организации единичных объектов и фиксирующих их моделей:
Если мы попытаемся каким-то образом содержательно проинтерпретировать отношения между элементарными актами
В дальнейшем обсуждении очень важно помнить, что эти связи были введены и постулированы нами совершенно формально, ведь пока мы не выявляли никаких
Но затем мы можем и даже обязаны поставить вопрос: являются ли эти процедуры только искусственными, чисто конструктивными и в этом смысле произвольными актами нашей познавательной деятельности или же им соответствует еще какое-то
Но как только мы поставим и начнем обсуждать эти вопросы, так тотчас же перед нами встанут и должны будут обсуждаться новые и дополнительные вопросы: как эти отношения и связи функционирования относятся к намеченным выше связям развития? можно ли на основе связей функционирования строить теоретическую систему мышления и как это делать? допустимо ли совмещать связи функционирования и связи развития в едином теоретическом изображении мышления? И со всеми этими разнообразными вопросами придется разбираться одновременно и параллельно, ибо все они взаимосвязаны и определяют друг друга.
Но чтобы найти «ключ» к эффективному обсуждению и решению всех этих вопросов, мы еще раз изменим позицию и попробуем подойти к проблеме с новой стороны.
Практически при исследовании мышления, как и всякого другого
Такое разделение вопросов и, соответственно, направлений исследования приводит к образованию двух разных представлений об исследуемом объекте. Ответ на первый вопрос ведет к представлению о процессе
Это разделение направлений исследования, задач, и, соответственно, образов исторически сложившегося объекта уже давно стало традиционным, по существу, во всех науках и зафиксировано в несколько неудачном противопоставлении понятий «теория» и «история»[152]. Это разделение и противопоставление характерны также и для традиционных исследований мышления.
С одной стороны, фиксировалось как факт, что основное ядро сложившихся форм мышления в течение длительного времени остается
Постоянство форм, приемов и методов мышления было столь необходимым не только для теоретического оправдания, но и для самого существования логики как нормативной дисциплины и науки, что оно стало казаться
Но сколь бы сильной и настоятельной ни была эта практическая потребность видеть и представлять мышление в виде уже «ставшего» и неизменного в своих основных формах целого, она не могла навсегда и надолго закрыть другую сторону. Достаточно было начать сопоставлять между собой мышление разных исторических эпох и разных народов[154], чтобы увидеть в нем кардинальные различия не только содержания, но и форм, а также историческую смену одних форм другими. Но такая констатация заставляет исследователей, как правило, либо вставать на крайнюю историческую точку зрения и подвергать сомнению правомерность традиционного логического подхода в исследовании мышления, либо же стремиться каким-то образом совместить оба подхода и обе точки зрения[155]. А так как делают они это обычно не в плане оценок своей собственной деятельности и стоящих перед ними задач — для этого нужно было бы исповедовать
Ниже мы постараемся показать, почему без указанного различения именно в
Чтобы исключить возможные здесь недоразумения, повторим: мы говорим сейчас не о методах исследования и не об объективном взаимоотношении между процессами развития и функционирования в сложных популятивных целостностях; мы говорим о
Собственно, так и поступали все науки, исследовавшие исторически сложившиеся сложные объекты, только так и можно поступать в исходном пункте всякого нового исследования, относящегося к объектам такого рода. Но, принимая в исследовании мышления и в построении его теории эти исключающие друг друга положения (и принимая их, по сути дела, одновременно, как формулировки двух разных, одинаково возможных задач исследования), мы должны помнить, что как одно из них, говорящее о неизменности мышления, его форм и приемов, так и другое, говорящее об их постоянном изменении, являются лишь
Итак, мы с самого начала выделяем две в исходном пункте различные и противостоящие друг другу задачи в исследовании мышления: одна — исследовать современное мышление как однообразно повторяющийся процесс, как «ставшее» целое, функционирующее в соответствии со своей структурой и организацией по постоянным и неизменным законам; и при этом мы должны отвлечься от каких бы то ни было процессов развития в этом целом; другая — исследовать мышление в его развитии, в смене одних форм другими, исследовать законы этого развития.
Чтобы не было недоразумений, еще раз оговоримся. В дальнейшем, в ходе решения самих этих задач, такое разделение и противопоставление друг другу образов объекта может оказаться слишком грубым, слишком поверхностным, может выясниться, что исследование ряда сторон и связей «ставшего» целого невозможно без предварительного или сопутствующего анализа процессов его развития или же, наоборот, что анализ процессов развития мышления предполагает знание его как «ставшего». Возможность прийти к такого рода выводам в ходе дальнейшего исследования отнюдь не исключена[157], однако в исходном пункте, при формулировке задач исследования, разделение на «теорию» и «историю» объекта и противопоставление их друг другу являются не только целесообразными, а даже необходимыми. Но если эти две задачи разделены и противопоставлены, то их решение, естественно, порождает две различные теоретические системы, каждая из которых
Но как относятся эти теоретические системы к единичным актам мышления, составляющим, как мы предположили вначале, реальный объект изучения? И как относятся эти две системы друг к другу? В чем
Однако, приступая к исследованию конкретно данных актов речи-мысли, мы уже имеем две разные задачи и соответственно им должны выделить в совокупности этих актов две различные
Подобно тому, как это происходило при создании моделей «отдельных» актов мышления, эти категориальные характеристики процессов и обусловленные ими различения в совокупностях единичных актов речи-мысли — а они всегда предполагают определенные сопоставления ряда единичностей — возводят выделенное содержание в ранг всеобщности, они создают определенные системы изображения, которые выступают как
Выделение каждого из этих видов связи
Действительно, каждое «отдельное», зафиксированное в модели и представляющее группу сходных актов мышления, взятое вне связи с другими «отдельными», не функционирует и не развивается точно так же, как и сами единичности. Оно может только либо существовать, либо не существовать. Те или иные единичные акты мысли, изображаемые в этом «отдельном», могут исчезнуть, другие могут измениться, но это никак не сказывается на «отдельном». До тех пор, пока остается хотя бы один акт мысли, имеющий свойства, зафиксированные в модели «отдельного», до тех пор остается и «отдельное», причем остается неизменным. Оно перестает соотноситься с теми единичностями, с которыми соотносилось раньше, перестает их отражать, но само не меняется.
О нескольких единичностях, даже если они берутся в связи друг с другом, также нельзя сказать, что они функционируют или развиваются. Чтобы сделать подобное утверждение, надо взять эти единичности в сопоставлении с имеющимися моделями «отдельных», и характер этого утверждения будет зависеть от характера моделей и отношений между ними, устанавливаемых в этих сопоставлениях.
Это нетрудно показать с помощью простой иллюстрации. Возьмем три единичных акта мысли, имеющих соответственно строение:
A1 = {Δ1}, A2 = {Δ1 Δ2}, A3 = {Δ1 Δ2 Δ3},
и спросим себя: с чем мы имеем дело при осуществлении каждого из этих актов — с функционированием или развитием? Ответить на этот вопрос, анализируя эти акты мысли вне их отношения к системе, невозможно. Все зависит от того, в какой связи мы возьмем эти акты, какой предмет изучения сформируем, а выбор самой связи зависит от целого ряда обстоятельств. Конечно, прежде всего он зависит от
Если, к примеру, мышление изображается перечнем элементарных актов
Это, конечно, искусственный пример: он совершенно не затрагивает вопроса о
Во-первых, он наглядно показывает, что ряд единичных актов мышления, взятый безотносительно к формам их фиксации и изображения, не дает еще возможности говорить ни о функционировании, ни о развитии мышления. Во-вторых, он показывает, что отнюдь не всякое изображение совокупности актов мышления схватывает различие между процессами функционирования и развития; в частности, изображение мышления в виде
Чтобы подойти к решению этой задачи, мы прежде всего должны принять во внимание, что, говоря о функционировании и развитии мышления, мы фиксируем определенные
Эти две модели отдельных актов мысли, связанные теперь отношениями сходства и различия, должны быть взяты в отнесении к одному и тому же объекту, в частности в отнесении к одной и той же
Именно это отнесение к меняющимся наборам единичных актов речи-мысли и именно этот
Наглядно-схематически вся эта система отношений, соответствующая производимым сопоставлениям и отнесениям:
Слева здесь зафиксирован
Анализируя полученное таким образом содержание, мы должны прежде всего заметить, что в результате, в дополнение к тем отношениям сходства и различия, которые существовали раньше между «отдельными», мы получили еще определенную
Тот факт, что решение вопроса о характере какого-либо изменения, зафиксированного нами в знании, зависит от отношения модели к целому, от границ и характера выделенного целого, подтверждается всем известными различениями понятий видового и родового или индивидуального и видового развития. В последнем случае, например, одно и то же изменение особи оказывается то процессом функционирования, то процессом развития в зависимости от того, в какой связи эта особь рассматривается: то, что для индивида является развитием, то для вида может быть только процессом функционирования.
Итак, решение вопроса о том, с каким изменением объекта мы имеем дело — с развитием или с функционированием, зависит от того, относительно какого целого, а вместе с тем и относительно какой системы изображения целого, мы это изменение рассматриваем. Но такое решение проблемы тотчас же поднимает новые вопросы. Один — в какой мере рассматриваемая характеристика изменений отдельного объекта зависит от характера системы изображения всего целого? И другой, более общий и не раз уже встававший перед нами, — какие вообще существуют виды и типы таких изображений целого?
Предположим для начала, что изображение мышления как целостности задано нам в виде одного перечня моделей отдельных актов мысли Δ1, Δ2, Δ3, Δ4 или, чтобы наше рассуждение имело несколько большую общность, в виде одной структуры вида:
Δ1⇔Δ2⇔Δ3⇔Δ4
(Связи в этой структуре мы пока никак не будем определять, считая, что они могут быть специфицированы любым образом.) Для упрощения предположим также, что все реальные единичные акты мышления
Рассматривая изменения моделей отдельных актов мышления в отношении к изображенному таким способом целому, мы приходим к необходимости различить два типа таких изменений: 1) изменения моделей отдельных актов, при которых структура целого (то есть ее элементы и связи), оставаясь неизменной, будет по-прежнему так же точно отражать или изображать всю эмпирически заданную область единичных актов мышления, как она это делала до их изменения; 2) изменения моделей отдельных актов мысли, при которых структура целого перестает соответствовать эмпирически заданной области и, следовательно, чтобы опять достичь соответствия, сама должна измениться, то есть получить какие-то новые элементы и связи и исключить старые. Первый тип изменений (охватывающий реальные объекты и модели отдельных объектов), мы будем называть
Хотя эти определения не раскрывают ни объективной природы, ни механизмов процессов функционирования и развития, на этом уровне анализа они могут рассматриваться как достаточная экспликация соответствующих понятий, введенных раньше чисто описательно. Поясним их еще на абстрактных примерах.
Предположим, что имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается структурной схемой:
Δ1⇔Δ2⇔Δ3⇔Δ4
(стрелки, как и раньше, изображают здесь любые пока специально не определяемые связи), а на уровне моделей отдельных мыслительных актов происходит изменение, которое схематически должно быть изображено как переход Δ1 ⇒ Δ2 (напомним только что принятое условие: все единичные акты мышления являются элементарными). Предположим далее, что связи структурной схемы «мышления вообще» можно рассматривать и как изображения связей изменения. При таком предположении схема изменения отдельного акта мышления оказывается
Специально нужно отметить, что во всех подобных рассуждениях обязательно фигурирует целый ряд изображений объекта, которые расположены в знании как бы в разных «плоскостях» и «слоях» (относительно самого объекта) и особым образом соотносятся друг с другом. В частности, в одной плоскости мы можем изображать изменения отдельных актов мышления, в другой — существование и изменение всего их множества, схваченное и представленное в виде одного предмета, одной общей системы. Наглядно-схематически отношения этих плоскостей изображений друг к другу и к единичным актам мысли:
Если теперь предположить, что все единичные акты, входящие в эмпирически заданную область мышления, изменяются только таким образом и при этом постоянно сохраняется какое-то количество единичностей, соответствующих Δ1, то тогда два слоя изображений в принципе уже не нужны, они сводятся к одному, именно к «статическому» изображению мышления вообще. Отношение между общим изображением мышления и изображениями изменений отдельных актов переносится как бы внутрь самого общего изображения, «снимается» в его связях. Отношение между изображениями изменений отдельных актов и самими единичными актами мысли переходит в отношение между общим системным изображением мышления и единичными актами мысли. Многоплоскостная структура знания, фиксирующая в себе то содержание, которое мы назвали функционированием, как бы «сплющивается» и превращается в двухплоскостную структуру. Но содержание многоплоскостного знания уже зафиксировано в слове «функционирование», и мы удерживаем его, применяя слово «функционирование» также и в отношении к двухплоскостному знанию. Изменения отдельных актов фиксируются и описываются, если это нужно, чисто словесно со ссылкой на общее изображение и относительно него, например: «Δ1 переходит в Δ2», «Δ2 превращается в Δ3», «вместо Δ3 осуществляется Δ4» и т. д.
Важно также отметить — хотя здесь мы не имеем возможности это разбирать, — что схемы структур функционирования могут иметь различную конфигурацию в зависимости от характера изменений, происходящих с отдельными объектами. Особое место среди них занимают циклические схемы[163].
Рассмотрим теперь на таком же абстрактном примере процесс развития. Пусть имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается прежней структурной схемой:
Δ1⇔Δ2⇔Δ3⇔Δ4
а среди изменений отдельных актов имеются такие, которые уже не могут быть изображены с помощью имеющегося набора элементов и требуют введения новых элементов Δ5, Δ6 и т. д. После того как это изменение уже совершилось и новые виды единичных актов мысли отражены в новых элементах, вся система мышления в целом может быть изображена в новой, пополненной структуре:
Δ1⇔Δ2⇔Δ3⇔Δ4⇔Δ5⇔Δ6
Если теперь указанные изменения отдельных актов мысли мы будем рассматривать только с точки зрения этой новой системы изображения целого, то они выступят, как и раньше, в качестве
Здесь слева представлены
Пять важных моментов можно выделить, анализируя эту схему.
Во-первых, изображение развития системы целого представляет собой
Во-вторых, это изображение содержит минимум два различных типа связей. Если раньше, при анализе схем процессов функционирования, мы могли полагать, что связи в изображении структуры целого могут быть специфицированы различным образом в зависимости от наших задач — и как связи развития, и как связи функционирования, — то теперь такая возможность отпадает уже хотя бы в силу того, что в самом изображении мы имеем два различных типа связей и вынуждены интерпретировать их по-разному. Это обстоятельство вновь со всей остротой ставит вопрос о различии в содержании этих изображений. Если «горизонтальные» связи структур можно интерпретировать как связи функционирования, а «вертикальные» — как связи развития, то эта схема делает совершенно отчетливым различие двух систем теоретического изображения целого: они могут быть разделены чуть ли не механически, хотя построение системы функционирования является условием и предпосылкой построения системы развития (оговоримся: при таком способе изображения).
В-третьих, эта схема наглядно показывает, что говорить о
В-четвертых, эта схема показывает, что структурные изображения целого будут принципиально различными в зависимости от того, какую теоретическую систему — функционирования или развития — мы строим. В случае развития это будет
Наконец, в-пятых, эта схема, буквально зримо показывает значимость вопроса о соотношении динамики объекта и предмета исследования. Отчетливо это выступает, в частности, когда мы спрашиваем о
Все изложенные выше соображения — это прежде всего постановка проблем. Многое и многое в этих проблемах остается еще неясным. Но один вывод (намеченный нами уже и раньше) проведенная методологическая экспликация понятий развития и функционирования подтверждает. Речь идет о том, что, приступая к теоретическому описанию сложного популятивного объекта, мы должны с самого начала четко различить две возможные задачи исследования — 1)
Исследование непопулятивного объекта мы начинаем с выделения его «внешних» свойств и параметров. Внутреннее строение такого целого, его состав, свойства элементов и их связи недоступны непосредственному эмпирическому выявлению[164]. Определить их и связать с зафиксированными в понятии «отдельного» внешними параметрами — в этом и состоит задача исследования. Число элементов и некоторые их свойства определяются в одних случаях путем практического анализа, в других — гипотетически, путем особых приемов мысли, исходя из внешних параметров целого. Связи между элементами всегда определяются гипотетически. Характер всех гипотетически вводимых параметров, таким образом, полностью определяется характером внешних свойств и параметров рассматриваемых единичных объектов, зафиксированных в понятии «отдельного».
Если мы берем эти единичные объекты отвлеченно от всяких изменений их внешних параметров, как бы «в точке», то, естественно, не может быть и речи об изменениях в их внутренних параметрах, а следовательно, не может ставиться и вопрос о процессах функционирования и развития элементов и связей такого целого. Но и в том случае, если бы мы взяли эти единичные объекты в процессе изменения их внешних параметров, то и тогда, не имея еще знаний об элементах и связях, не имея еще знаний о структуре этих объектов, мы не могли бы ставить вопрос о том, какими изменениями элементов и связей структуры могут быть объяснены рассматриваемые изменения внешних параметров.
Таким образом, в границах того исследования вещных, непопулятивных объектов, о котором мы говорим, различение процессов функционирования и процессов развития оказывается ненужным. Лишь после того как структура таких объектов исследована и воспроизведена в структурных схемах, после того как их непосредственно не обнаруживаемые элементы и связи приобрели качественно-определенное существование в знаках элементов и связей, в изображении, возникает вопрос: происходят ли внутри такого целого изменения элементов и связей, и если происходят, то как это отражается на определенности целого, на его структуре, и чем в соответствии с этим будут сами эти изменения — функционированием или развитием? Но сам этот вопрос возникает и ставится уже после того, как мы проанализировали и воспроизвели в схемах структуру данного целого, и поэтому постановка всех этих новых вопросов ведет уже к иным проблемам и к иному плану исследований.
Иначе обстоит дело при исследовании сложного популятивного объекта. Во-первых, здесь исходным пунктом анализа является
Но не это даже главное. Всякое популятивное целое, выделенное на эмпирически данном множестве единичных объектов посредством указания отличительного свойства этого целого и отличительных свойств объектов, входящих в его состав, может представлять собой, во-вторых, совокупность как
А это значит, что уже в исходном пункте исследования, приступая к образованию моделей, из которых потом будет построена система, воспроизводящая целое, мы должны произвести определенную обработку эмпирически данного материала, отделить функционарно связанные друг с другом единичности от генетически связанных и в соответствии с этим разделением должны строить две различные системы целого:
Чтобы преодолеть этот неизбежный сдвиг в исследовании и рассмотреть исторически развивающиеся объекты в их развитии, мы должны уже в исходном пункте исследования популятивных объектов сознательно различить две возможные задачи исследования и сознательно выбрать одну из них — процедура, которой не было и не могло быть при исследовании непопулятивных объектов.
Но этот вывод важен для нас даже не сам по себе. Из него следуют очень важные методологические следствия. Дело в том, что этот выбор системы теоретического изображения предмета с самого начала определяет весь дальнейший ход исследования, те процессы и приемы мышления, которые мы должны будем применять. Так, например, совершенно бессмысленно говорить об отделении функционарно связанных элементов сложного популятивного объекта от генетически связанных безотносительно к задаче исследования и воспроизведения в мысли той или другой из названных выше систем — либо функционарной, либо генетической. И процессы мысли, необходимые для решения этих двух задач, будут существенно разными. Так мы приходим к выделению двух больших групп процессов исследования, направленных на воспроизведение 1)
Таким образом, мы опять вернулись к той группе проблем, которая уже была поставлена выше и которую мы все время в ходе наших рассуждений оставляли как бы за скобками. Речь идет об эмпирическом анализе единичных актов мышления и о создании изображающих их моделей отдельных актов. Сформулировав эту задачу с самого начала и обсудив пути ее решения, мы пришли к выводу, что она не может быть решена, пока мы не выдвинем каких-либо дополнительных предположений относительно возможных связей между этими единичными актами мышления и, соответственно, между изображающими их моделями отдельных актов.
Идея ввести связи развития возникла как попытка решить эту проблему. Но она подняла целый ряд других проблем и прежде всего потребовала уточнения самого понятия развития. Пришлось различить и отграничить друг от друга
Но все это — дело будущего, а сейчас мы хотим еще раз повторить и, таким образом, подчеркнуть ту основную мысль, которую мы стремились разъяснить и обосновать на протяжении настоящего исследования:
Задача состоит в том, чтобы рассмотреть принципы построения единой теории мышления. И первый возникающий здесь вопрос: в каком отношении должна находиться структура этой теории к структуре самого мышления как объекта исследования? Подобно всем другим чувственно-множественным целостным объектам, мышление состоит из массы разнородных единичных актов. Это мышление Ивана, Петра и Сидора, осуществляющееся там-то, тогда-то и по такому-то поводу. И если мы когда-либо говорим о «мышлении вообще» как
Но чтобы отразить в мысли эту сложную совокупность единичностей, чтобы создать понятие о ней, нужно прежде всего выделить все акты мышления из окружающей их действительности, отделить мышление от других явлений, совершающихся рядом, переплетающихся с ним и часто очень похожих. Для этого нужно каким-то путем выделить общие стороны всех конкретно-данных единичных актов мысли и заместить их одним «обобщенным» образом, их
Путь указанного превращения мышления из объекта в предмет исследования был уже подробно рассмотрен. Мы вспоминаем обо всем этом вновь лишь для того, чтобы подчеркнуть один момент: исходная абстракция задает языковое мышление как особый единый предмет исследования, но ничего не дает ни с точки зрения определения его как
Действительно, указывая общее отличительное свойство ряда единичностей, мы тем самым определенным образом объединяем их и начинаем рассматривать как один обобщенный предмет. С этого начинается исследование
Так, имея своей задачей исследование какой-либо из выделенных единичностей изолированно, вне связи с другими, но не
Таким образом, хотя в процессе конструирования и исследования отдельного выделенные единичности и берутся в определенной связи, поскольку они выступают как члены одного класса, представленного в отдельном, однако эта связность носит
Чтобы можно было говорить о выделении целого как такового из эмпирически данного множества единичностей, кроме отличительных свойств этих единичностей и их групп, нужно выделить еще: либо 1) какое-то свойство, характеризующее выделяемую совокупность
В истории науки мы можем найти примеры и того, и другого. В ряде случаев сначала было выделено внешнее свойство целого, и тогда дальнейшее эмпирическое исследование пошло по пути выявления объективных связей между единичностями целого и их группами. В других случаях, наоборот, сначала была выделена определенная, часто повторяющаяся и поэтому фиксируемая в мысли связность между единичностями эмпирически данного множества и их группами и уже затем свойство, характеризующее эту связность извне, как определенное целое.
Это различие в последовательности выявления сторон целого, конечно, накладывает свой отпечаток на процессы исследования, создает в каждом из них свои особенные моменты, которые должны быть исследованы; но сейчас мы оставляем их в стороне — так же, как и ряд других возникающих здесь проблем[167]. Сейчас в плане развития основной мысли этого параграфа нам важно обрисовать положение дел самым грубым образом, с тем чтобы затем взглянуть с этих позиций на мышление — как оно выступает в качестве предмета исследования: является ли оно объективно целостностью, и если да, то учитываем ли мы это и как учитываем при выделении предмета и при построении теории? Вот вопрос, который необходимо решить.
Но к нему непосредственно примыкает другой, уже указанный выше вопрос. И он тоже должен быть рассмотрен в общем теоретическом плане, прежде чем мы приступим к рассмотрению всего этого непосредственно на мышлении.
Дело в том, что даже после того, как исследователь, выявив свойство, характеризующее ряд единичностей как целостность, очерчивает тем самым границы целого, находит его элементы и их свойства, данное целое не становится еще
Но содержит ли мышление объективно связи между отдельными актами? Является ли оно таким целостным
Изучаемый объект — мышление — состоит из массы
Но изучить их все как единичности невозможно; можно изучить лишь небольшую часть — мизерную в сравнении со всем остальным. Таким образом, от всего целостного объекта мышления мы переходим к небольшой его части; только она практически доступна познанию. Но задача изучить
Положение весьма парадоксальное. И выход из него может заключаться только в одном: в том, с чем он уже имел дело, в том ограниченном круге единичностей, которые попали в сферу его предшествующего опыта, человек должен найти «ключ» к пониманию всего остального, к пониманию всего того, с чем он еще только
И мы знаем, как эта задача решается. В том, с чем он уже имеет дело, человек выделяет такие стороны, которые будут и у тех единичностей, с которыми ему еще только предстоит встретиться, такие стороны, на основе которых можно было бы понять все остальное. Человек выделяет
Это общеизвестно, и мы повторяем всё это вновь только для того, чтобы подчеркнуть один, важный для нас и не столь уж очевидный момент. Дело в том, что выделенные таким образом общие или «существенные» стороны сами по себе не дают еще знания реально существующих единичностей, с которыми может столкнуться человек, именно как единичностей. Они образуют лишь
Таким образом, процесс познания окружающего распадается на две обособленные во времени части: первая — выделение в совокупности данных единичностей общих, «существенных» сторон; вторая — объяснение на основе этих общих сторон вновь данных единичностей.
Каждый из этих этапов предполагает определенные приемы и способы исследования, или, иначе, процессы мышления, и, по-видимому,
Процессы
Нам особенно важно подчеркнуть различие между двумя указанными направлениями исследования именно здесь, так как при анализе объектов со стороны их атрибутивных свойств это различие играет второстепенную роль, там оно не так уж существенно; когда же мы переходим к анализу структур и систем, к выделению элементов различных объектов и их соединению, оно, напротив, становится самым важным и определяющим.
Действительно, несмотря на все различия, имеющиеся между этими направлениями исследования и составляющими их процессами мышления, результатом завершенного процесса в обоих случаях является система абстракций и абстрактных положений. Но характер этих систем, принципы их построения, как нетрудно показать, будут различными.
Система, возникающая как результат процессов объяснения, изображает
Эти связи накладывают определенный отпечаток на сами стороны, которые вне этих связей перестают быть тем, что они есть, не могут существовать и осуществляться. В таких условиях понимание вновь появившейся единичности зависит не только от знания ее возможных сторон, но и от знания тех связей, в которых эти стороны существуют и проявляются. А это, в свою очередь, создает определенную зависимость в порядке выявления этих сторон, в условиях их понимания, — зависимость, которая должна быть отражена в тех знаниях, с которыми мы подходим к изучению вновь появляющихся единичностей. Поэтому система, выражающая аппарат абстракций науки, должна быть именно
Но что же это за связи? Что это за принципы, задающие систему организации теории, изображающей чувственно-множественный объект?
Чтобы ответить на эти вопросы, попробуем зайти с другой, эмпирической стороны. Выше мы уже сказали, что мышление состоит из массы
Если предположить, что среди всех этих единичных актов мышления, несмотря на их общую разнородность, существуют сравнительно большие группы все же сходных, похожих друг на друга актов мышления, то поставленную выше задачу можно будет решить таким образом, что мы выделим из каждой такой группы по одному акту мышления и будем рассматривать их как «образцы», «эталоны» всех других, входящих в эту группу. Тогда, изучая каждый из выделенных таким образом актов мышления, мы будем изучать и все остальные из его группы и результаты изучения одного сможем переносить, распространять на другие. Это по-прежнему метод «отдельных», но теперь на все мышление приходится уже не одно отдельное, а целый ряд их. При этом каждое отдельное сохраняет то общее, которое было выделено на первом этапе исследования мышления, но кроме того содержит еще ряд новых моментов, специфических для каждой выделенной группы.
Оставим на минуту в стороне вопрос об условиях применения этого приема в конкретном исследовании мышления; предположим, что выделение всех отдельных уже осуществлено. Даст ли это нам изображение мышления в виде
Но, кроме того, прием выделения
Мы приходим к обычному в таких случаях парадоксу: чтобы выделить общее свойство ряда единичностей, нужно очертить круг их; но нам нужны не любые единичности, а строго
Нужен какой-то иной путь и одновременно какой-то иной метод исследования, которые бы обеспечили решение поставленной задачи.
Обычно этот путь задается какими-то дополнительными предположениями о характере исследуемого объекта, дополнительными гипотезами. При исследовании атомно-молекулярного строения больших масс газа, к примеру, это были предположения о вероятном распределении числа атомов-молекул относительно заданного интервала возможных скоростей их движения. Предположения эти давали возможность разбить все частицы заданной массы на группы и рассматривать вместо всего газа определенную совокупность отдельных. Нам в данной связи важно специально подчеркнуть, что это предположение задавало не только основное свойство, по которому группы частиц различались между собой, и не только число этих групп, но и определенную
Очевидно, что в исследовании мышления точно так же нужно сделать какое-то предположение о характере связи между единичными актами, а тем самым и между изображениями их в виде отдельных. При этом мы сталкиваемся со следующим положением. С одной стороны, кажется сомнительным, чтобы существовали какие-то связи между единичными актами мысли, осуществляемыми в одно и то же время Иваном, Петром и Сидором; во всяком случае, если они и существуют, то отнюдь не бросаются в глаза, можно даже сказать, что они предельно замаскированы и скрыты. С другой стороны, мы знаем, что мышление развивается, что каждый современный акт мысли есть усложнение, переработка, преобразование, одним словом, развитие каких-то других, предшествующих актов мысли, он
Это соображение предопределяет весь дальнейший план нашего исследования. Предположив генетическую связь между различными актами мышления, мы дальше можем рассуждать следующим образом. Пусть все существующие современные акты мышления развились путем определенных закономерных процессов из небольшого числа исходных актов. Тогда, зная достаточно хорошо, с одной стороны, эти исходные акты, а с другой — схемы и законы развития из них других актов, мы могли бы на основе одного этого, не обращаясь больше к анализу эмпирически заданных единичностей, получить модели
Изложенное выше как программа, конечно, только идеал, и в таком чистом и тотальном виде оно вряд ли может быть осуществлено достаточно последовательно и притом сразу. Но подобную задачу можно решать, вообще говоря, на любом историческом срезе мышления. Любой эмпирически выделенный акт мышления можно рассматривать, во-первых, как модель массы других актов, как изображение группы в отдельном и, во-вторых, как исходное для развития еще каких-то иных актов мышления.
Зная законы этого развития, мы сможем «строить» на основе исходного целый ряд других, исторически более сложных, развитых актов, и они, очевидно, будут моделями, или эталонами, для ряда других обширных групп реальных актов мышления. Таким путем, произведя достаточное число «эмпирических» срезов на разных исторических этапах существующего мышления и дополняя полученные модели другими, генетически выделенными из них, мы будем постепенно приближаться к решению общей задачи построить «
Дальнейшее рассуждение в этом месте распадается на два русла. С одной стороны, намечая идеальный план систематического построения теории мышления, мы все время говорили о знании строения каких-то единичных актов мышления, выделенных эмпирически, о знании схем и законов развития их в более сложные акты. Но все это остается пока неясным: мы не знаем ни того, как выделяются и затем анализируются эти акты, ни того, как выделяются и анализируются схемы их развития. Поэтому естественная задача, вытекающая из проведенного уже рассуждения (и это образует одну линию анализа), рассмотреть возможные приемы и способы выделения единичных актов мышления и схем их развития.
С другой стороны, поставив задачу сделать какие-то дополнительные предположения о характере мышления как целостного объекта, найти определенные зависимости между его единичностями и тем самым между изображающими их отдельностями, мы сразу же, основываясь на весьма поверхностных соображениях, обратились к генетическим связям, заявив, что иные связи, если они и существуют, скрыты, замаскированы, требуют для своего выявления более тщательного анализа. Такой анализ образует другую линию дальнейшего рассуждения. Мы начнем именно с него, так как это более общий план рассмотрения, нежели тот, который был указан первым, и вместе с тем он позволит нам уточнить сами понятия
До сих пор, рассматривая единичные акты мышления и их отношение к отдельным, мы совершенно не учитывали
Действительно, если единичные акты мысли являются сложными образованиями, если все они состоят из комбинаций более простых «элементарных» актов, то, создавая простые модели этих сравнительно сложных единичных актов и беря эти модели в качестве отдельных, мы будем крайне сужать общность исходных понятий нашей теории, а всю ее в целом делать излишне громоздкой.
Покажем это на простеньком примере. Пусть у нас задан ряд единичных актов мышления: [1], [2], [3]… [n]; предположим, что все эти акты таковы (и этим определяется также и их число), что все они сводятся к четырем «элементарным» актам: δ1, δ2, δ3, δ4, т. е. состоят либо из одного такого акта, либо из двух, из трех или из четырех актов. Предположим также, что все возможные комбинации этих актов существуют и (для ограничения) что больше четырех элементарных актов ни в одной комбинации не может быть. Даже при этом ограничивающем условии в теории, которая будет исходить из эмпирически зафиксированных единичных актов, для их изображения в виде отдельных нам понадобятся 4 + 42 + 43 + 44 = 340 различных моделей. В то время как в теории, которая будет исходить из элементарных актов, нам понадобятся для описания этих единичных актов всего четыре модели и очень немного крайне простых правил комбинирования. Если вдобавок мы откажемся еще и от ограничивающего условия, что в любом единичном акте не может быть больше четырех элементарных составляющих, то построение теории первого типа станет практически невозможным, так как число необходимых моделей будет непрерывно и весьма быстро возрастать, а теория второго типа будет вполне возможна и крайне проста.
Значит, если мы имеем дело с такими единичными актами мышления, которые представляют собой комбинации более простых, элементарных актов, то, создавая систему теоретических моделей, мы должны брать в качестве отдельных не эмпирически изолированные единичные акты, а составляющие их элементарные акты.
Эти соображения по-новому ставят вопрос о схемах анализа эмпирически заданных единичных актов мышления, о схемах выделения отдельных; они выдвигают также вопрос о связях между элементарными актами в каждой эмпирической комбинации и заставляют каким-то образом отделить допустимые в этих комбинациях связи от недопустимых. Всё это вопросы исключительной важности, но здесь мы хотим их лишь отметить, а подробно будем обсуждать ниже, в иной связи. В этом месте нам важно подчеркнуть иную сторону дела, а именно то обстоятельство, что вместе с разложением единичных актов мышления на составляющие появляется совершенно новый способ связать между собой в единой теоретической системе единичные акты мышления, совершаемые в разное время и в разных местах Иваном, Петром и Сидором: связать через посредство их отношения к выделенным в теории моделям общих элементов.
Наглядно-схематически, если воспользоваться обозначениями, введенными выше для примера, этот способ связи может быть изображен примерно так:
Нам важно подчеркнуть, что это новый, второй вид связей между единичными актами мышления, не похожих на связи развития. Назовем их (пока совершенно условно)
Что представляют собой связи функционирования с точки зрения их объективной природы? Как они относятся к связям развития? Можно ли на основе связей функционирования строить теоретическую систему мышления? Можно ли совмещать связи функционирования и связи развития в единой теоретической системе? Вот круг вопросов, на которые необходимо дать ответ.
Для начала мы попробуем подойти к решению поставленных выше вопросов с несколько иной стороны.
Практически при исследовании мышления, как и всякого другого исторически развивающегося целого, человека могут интересовать только два вопроса: 1) что представляет собой это целое в данный момент? и 2) чем оно будет по прошествии некоторого времени? Такое разделение задач исследования приводит к образованию двух разных понятий об исследуемом объекте. Ответ на первый вопрос дает понятие о
Это разделение задач исследования и, соответственно, образов исторически сложившегося объекта уже давно стало традиционным, по существу, во всех науках и нашло свое отражение в несколько неудачном противопоставлении понятий «теория» и «история»[168]. Эти разделение и противопоставление нашли свое полное выражение и в науке о мышлении. С одной стороны, фиксировалось как факт, что основное ядро сложившихся форм мышления в течение длительного времени остается неизменным, функционирует как неизменное целое, как строго фиксированная система. Эти процессы объявлялись предметом изучения неисторической «теоретической» науки логики (т. е. формальной логики). Но, с другой стороны, фиксировалось тоже как факт, что современное мышление представляет собой продукт и результат длительного исторического развития, что и сейчас оно непрерывно развивается: возникают новые понятия, новые типы связей абстракций, новые приемы и методы исследования, отживают и меняются старые понятия, старые приемы и методы. Эти процессы объявлялись предметом изучения не логики, а какой-то другой науки — «истории мышления».
Относительная неподвижность форм, приемов и методов мышления была настолько хорошо известна и очевидна, что на долгое время почти полностью заслонила собой тот факт, что мышление непрерывно развивается. Даже некоторые наши советские логики настолько уверовали в неизменность сложившихся форм мышления и в неизменность законов, по которым эти формы функционируют, это представлялось им настолько очевидным, что в применении к данному случаю они готовы были забыть один из основных законов диалектики — закон всеобщего развития — и объявляли всех говорящих о развитии форм мышления «отступниками от марксизма»[169].
Но, как ни очевидно то положение, что ряд сложившихся форм мышления в течение длительного времени может оставаться неизменным и функционировать по неизменным законам, не менее очевидным (достаточно взять сравнительно большие промежутки времени) является и то положение, что мышление, его формы, типы связей абстракций, приемы и методы исследования непрерывно меняются. И если одни исследователи (преимущественно логики) стараются просто не замечать этого, то другие исследователи (некоторые психологи и языковеды), напротив, именно это выдвигают на первый план и, привлекая себе на помощь «диалектику», делают тот вывод, что в подобных случаях различать процессы функционирования и процессы развития объекта не нужно, что это-де единый, неразрывный процесс и что, следовательно, изучать то и другое нужно в «неразрывном» единстве[170].
Ниже мы постараемся показать, почему без указанного различия именно в исходном пункте исследования никакой анализ исторически сложившегося целого невозможен. Здесь же мы хотим лишь сказать, что все прошлое и настоящее науки говорит о необходимости такого различения, и поэтому, на наш взгляд, все рассуждения о «неразрывно едином» исследовании процессов функционирования и процессов развития, преподносимые в качестве метода и подхода к исследованию таких явлений, в качестве
Чтобы уточнить свою позицию, повторим: мы говорим сейчас не о методах исследования и не об объективном отношении процессов развития и функционирования в реальных единичных явлениях. Мы говорим о
Итак, мы с самого начала выделяем в исходном пункте две различные и противостоящие друг другу задачи в исследовании мышления: одна — исследовать современное мышление как
Чтобы не было недоразумений, сразу же оговоримся, что в дальнейшем, в ходе решения самих этих задач, такое разделение и противопоставление друг другу как самих задач, так и образов объекта может оказаться слишком грубым, слишком поверхностным: может выясниться, что исследование ряда сторон и связей «ставшего» целого невозможно без предварительного или сопутствующего анализа процессов его развития или, наоборот, что анализ процессов развития мышления предполагает знание его как «ставшего». Возможность прийти к такого рода выводам в ходе дальнейшего исследования отнюдь не исключена, однако пока, в первом приближении, разделение науки на «теорию» и «историю» и противопоставление их друг другу кажется целесообразным и самым естественным.
Итак, в исследовании мышления всегда различают (и это необходимо делать) две задачи: первая — исследовать процессы функционирования современного мышления, выявить
Как они относятся к объективным единичным актам мышления и друг к другу? В чем объективная природа и специфика каждого?
Объектом исследования как теории, так и истории мышления являются, очевидно, одни и те же конкретно-данные, осуществляющиеся там-то и тогда-то единичные процессы, или акты, мышления. В каждом из этих актов, взятом вне его изучения и исследования, вне сопоставления с другими актами, так называемые процессы функционирования и процессы развития неразрывны, едины и переходят друг в друга. И то, и другое есть в реальности единый процесс. Правильнее было бы даже сказать, что в этих актах как таковых
Однако, приступая к исследованию конкретно-данных актов мышления, мы можем произвести в них (в том числе в каждом из них) различения: выделить две различные динамические
Подобно тому как это происходило при создании «
Выделение каждого из этих видов связи предполагает определенное сопоставление единичных актов мысли. Но этого мало. Оно предполагает вместе с тем определенное сопоставление уже выделенных «отдельных» моделей и сопоставление единичных актов мысли в отношении к этим моделям. И все эти сопоставления должны быть осуществлены в одном цельном акте. Ни одно из них, взятое само по себе, не может обеспечить построение ни системы теории, изображающей функционирование рассматриваемого предмета, ни системы истории, изображающей его развитие.
Действительно, отдельное, предоставляющее единичности как таковые, взятое вне связи с другими отдельными, так же не функционирует и не развивается, как и сами единичности. Оно может только либо существовать, либо не существовать. То или иное единичное образование, изображаемое в этом отдельном, может исчезнуть, другие могут измениться, но это никак не сказывается на отдельном. До тех пор пока остается хотя бы одна единичность, имеющая свойства, зафиксированные в понятии отдельного, до тех пор остается и отдельное, причем остается неизменным. Оно перестает соотноситься с теми единичностями, с которыми соотносилось раньше, перестает отражать их, но само не меняется.
О нескольких единичностях, даже если они берутся в связи друг с другом, также нельзя сказать, что они функционируют или развиваются. Чтобы сделать подобное утверждение, надо взять эти единичности в сопоставлении с имеющимися моделями отдельных, и характер этого утверждения будет зависеть от характера моделей. И это нетрудно показать на самом простом примере.
Возьмем три единичных акта мышления, имеющих следующее строение:
[1] = δ1
[2] = δ1, δ2
[3] = δ1, δ2, δ3
С чем мы имеем дело при осуществлении каждого из этих актов — с функционированием или с развитием? Ответить на этот вопрос просто так невозможно. В какой связи мы возьмем эти акты мышления, какой предмет изучения сформируем — зависит, конечно, прежде всего от задачи исследования и от того, какое сопоставление мы будем производить в связи с нею. Но вместе с тем оно зависит и от того, какое изображение мышления у нас
Если, к примеру, мышление изображается перечнем элементарных актов δ1, δ2, δ3, δ4 и все реальные единичные акты [1], [2], [3] берутся в отношении к этому изображению, то в таком случае мы можем говорить лишь о
Этот пример, конечно, несколько искусственен, поскольку он совершенно не затрагивает вопрос о путях и способах получения определенных изображений мышления, в частности изображений его развития и функционирования; он исходит из уже готового изображения мышления, причем изображения, предназначенного для определенной цели. Но вместе с тем именно поэтому он очень удачен во многих отношениях.
Во-первых, этот пример наглядно показывает, что ряд единичностей, взятый безотносительно к их изображению в теории, не дает еще возможности говорить ни о функционировании, ни о развитии мышления. Во-вторых, он показывает, что отнюдь не всякое теоретическое изображение схватывает различие между процессами функционирования и развития; в частности, изображение мышления в виде ряда отдельных, с которым мы до сих пор исключительно имели дело, не отражает ни функционирования, ни развития. В-третьих, данный пример показывает, что перечень отдельных в изображении мышления является важным условием и предпосылкой выявления процессов развития и функционирования; от его характера, в частности от числа имеющихся отдельных, зависит, сможем ли мы изобразить процесс функционирования и процесс развития мышления, заданного рядом эмпирических актов. Наконец, этот пример также наводит нас на мысль, что для изображения процессов функционирования и процессов развития мышления мало сопоставлять имеющиеся единичности между собой и с отдельными — надо еще сопоставлять между собой и отдельные; только в этом случае мы сможем схватить и выявить объективную природу и механизмы этих процессов.
Чтобы подойти к решению этой задачи, мы прежде всего должны принять во внимание, что, говоря о функционировании и развитии, мы фиксируем определенные
Во-первых, они должны быть сходны в определенных свойствах, т. е. принадлежать к одному и тому же роду, и это сходство обязательно должно быть зафиксировано в мысли, так как иначе мы не сможем говорить, что они изображают одну и ту же единичность. Во-вторых, они должны быть различны в определенных свойствах, так как иначе мы не сможем говорить, что они изображают изменение заданной единичности.
Эти два отдельных, связанных теперь отношением сходства и различия, должны быть взяты в отнесении к одной и той же группе меняющихся единичностей. Отнесение должно быть таким, чтобы учитывать течение времени; это значит, что, когда относится первое отдельное, второе не соответствует еще заданным единичностям и не может к ним относиться; затем первое перестает соответствовать этим единичностям, и тогда относится второе, которое теперь полностью им соответствует.
Именно это отнесение к меняющимся единичностям и именно этот способ отнесения являются тем, что делает эту пару отдельных изображением изменения единичностей; вне этого способа отнесения эта пара отдельных может быть изображением чего угодно, в частности любых двух групп единичностей. Поэтому, чтобы изобразить факт изменения, мало еще задать пару отдельных — нужно каким-то образом (может быть, в специальном знаке) отметить еще сам способ отнесения их к единичностям; и мы делаем это, говоря об
Наглядно-схематически отношение моделей к единичностям и друг к другу в этом случае может быть изображено так:
Слева, под знаком «
Анализируя этот способ отнесения и природу фиксируемого им содержания, нужно прежде всего заметить, что этот условный знак или словесная характеристика задают в дополнение к тому отношению в сходстве и различии, которое существовало раньше между отдельными, также еще определенную
Тот факт, что решение вопроса о характере какого-либо изменения единичности — будь то процесс функционирования или процесс развития — зависит от отношения этой единичности к целому, от границ и характера выделенного целого, подтверждается всем известным различением понятий видового и родового или индивидуального и видового развития. В последнем случае, например, одно и то же изменение единичности оказывается то процессом функционирования, то процессом развития — в зависимости от того, в какой связи эта единичность рассматривается: то, что для индивида является развитием, то для вида может быть только процессом функционирования. Отсюда и это различение индивидуального и видового «развития».
Итак, решение вопроса о том, с каким изменением единичности мы имеем дело — с развитием или с функционированием, — зависит от того, относительно какого целого, а вместе с тем и относительно какой системы изображения целого мы это изменение рассматриваем. Но такое решение тотчас же поднимает следующие естественные вопросы. Первый: в какой мере рассматриваемая характеристика изменения единичности зависит от характера системы изображения этого целого? Другой, более общий и не раз уже встававший перед нами: какие вообще существуют виды и типы таких изображений целого?
Предположим для начала, что изображение мышления как целостности задано нам в виде
δ1 — δ2 — δ3 — δ4
Черточками мы здесь изображаем какие-либо, пока специально не определяемые, связи, считая, что они могут быть специфицированы любым образом. Предположим также, для упрощения, что все реальные единичные акты мышления [1], [2]… [n] в заданном нам эмпирическом множестве состоят исключительно из элементарных актов, зафиксированных в качестве
Рассматривая изменения единичных актов мышления в отношении к изображенному таким способом целому, мы приходим к необходимости различить два типа изменений: 1) изменения единичных актов, при которых структура целого (т. е. ее элементы и связи), оставаясь неизменной, будет по-прежнему так же точно отражать или изображать всю эмпирически заданную область единичностей, как она это делала до их изменения; 2) изменения единичных актов, при которых структура целого, чтобы она могла по-прежнему отражать заданную область единичностей, должна быть также изменена, т. е. в нее должны быть введены новые элементы и связи, а старые — преобразованы или исключены.
Изменения первого вида мы называем
Хотя эти определения совершенно не раскрывают ни объективной природы, ни механизмов этих процессов, они могут рассматриваться на этом уровне анализа уже как известная экспликация соответствующих понятий, введенных раньше путем чистого описания. Поясним их еще на абстрактных примерах.
Предположим, что имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается структурной схемой (см. рис. 3), и пусть происходит изменение единичного мыслительного акта [1], которое схематически должно быть изображено как δ1⇒δ2. (Напомним наше условие, что все реальные единичные акты мышления являются элементарными.) Положим далее, что связи структурной схемы «мышления вообще» можно рассматривать и как изображения связей изменения. При таком предположении схема изменения единичного акта мышления оказывается частью общей структуры и непосредственно вкладывается в нее, не требуя никаких изменений, поэтому с точки зрения заданной общей структуры это изменение единичного акта будет процессом функционирования мышления.
Специально нужно отметить, что в таком рассуждении обязательно фигурируют уже
Если теперь предположить, что все единичные акты, входящие в эмпирически заданную область мышления, изменяются только таким образом и что при этом постоянно сохраняется какое-то количество единичностей, соответствующих δ1, то тогда два слоя изображений в принципе уже не нужны — они сводятся к одному, а именно к «статическому» изображению мышления вообще.
Отношение между общим изображением мышления и изображениями изменений единичных актов переносится как бы внутрь самого общего изображения, «снимается» в его связях. Отношение между изображениями изменений единичных актов и самими единичными актами переходит в отношение между общим системным изображением и единичными актами. Все это фиксируется в обозначении данной структуры как структуры функционирования. Изменения единичных актов описываются, если это нужно, словесно, со ссылкой на общее изображение и относительно него; например: «δ1 переходит в δ2», «δ2 превращается в δ3», «вместо δ3 осуществляется δ4» и т. д.
Важно также отметить (хотя здесь мы не имеем никакой возможности это разбирать), что схемы структур функционирования могут иметь различную конфигурацию в зависимости от характера изменений, происходящих с единичностями. Особое место среди них занимают циклические схемы[172].
Рассмотрим теперь на таком же абстрактном примере процесс развития. Предположим, что имеющаяся у нас теоретическая система «мышления вообще» выражается прежней структурной схемой (см. рис. 3), а среди изменений единичных актов имеются такие, которые уже не могут быть изображены с помощью имеющегося набора элементов и требуют введения новых элементов δ5, δ6 и т. д. После того как это изменение уже совершилось и новые состояния единичных актов отражены в новых элементах, вся система мышления в целом может быть изображена в новой пополненной системе:
δ1 — δ2 — δ3 — δ4 — δ5 — δ6
Если теперь указанные изменения единичностей мы будем рассматривать
Слева, как обычно, мы изображаем изменения эмпирически данных единичностей и отражение этих изменений в отдельных изображениях, справа записаны исходная структура изображения целого и конечная структура; двойная вертикальная стрелка изображает переход одной структуры в другую, или, иначе, связь развития.
Анализируя эту схему, можно выделить пять важных моментов.
Во-первых, изображение развития системы целого представляет собой
Во-вторых, это изображение содержит минимум два различных типа связей. Если раньше, при анализе схем процессов функционирования, мы могли полагать, что связи в изображении структуры целого могут быть в зависимости от наших задач специфицированы различным образом — и как связи развития, и как связи функционирования, — то теперь такая возможность отпадает, уже хотя бы в силу того, что в самом изображении мы имеем два различных типа связей и вынуждены интерпретировать их по-разному.
Это обстоятельство вновь со всей остротой ставит вопрос о различии в содержании этих изображений. Если «горизонтальные» связи структур можно интерпретировать как связи функционирования, а «вертикальные» — как связи генезиса, то эта схема делает совершенно отчетливым различие двух систем теоретического изображения целого: они могут быть разделены чуть ли не механически, хотя построение системы функционирования является условием и предпосылкой построения системы развития (оговоримся: при таком способе изображения).
В-третьих, эта схема наглядно показывает, что говорить о функционировании и развитии можно только по отношению к элементам и связям сложного целого, поскольку они рассматриваются в отношении к структуре целого (левая часть схемы берется в отношении к правой), или (как мы это часто делаем) по отношению к самому целому, когда его изменения рассматриваются структурно, т. е. относительно составляющих его элементов и связей (нижняя горизонтальная структура правой части схемы рассматривается относительно верхней горизонтальной структуры).
Если мы берем эмпирически данные единичности сами по себе, то они просто изменяются, или «превращаются», но не развиваются и не функционируют. Вместе с тем, поскольку два существенно различных системных изображения могут быть отнесены к одному и тому же единому объективному процессу, мы должны предположить, что в этом процессе есть существенно различающиеся между собой моменты, или стороны, и встает задача объективно-содержательно разделить их, т. е. операционально определить различие между связями функционирования и развития.
В-четвертых, эта схема показывает, что так называемые «отдельные» будут принципиально различными в зависимости от того, какую теоретическую систему — функционирования или развития — мы строим. В случае развития это будет структура, обязательно содержащая подструктуры или подсистемы, особым образом связанные между собой. Только такое сложное изображение, содержащее генетическую связь, сможет выступать в роли отдельного, изображающего развитие.
Наконец, в-пятых, эта схема в буквальном смысле наглядно показывает важность вопроса о соотношении динамики объекта и предмета исследования. Отчетливо это выступает, в частности, в вопросе о
Все изложенные выше соображения — это, скорее, постановка проблем, чем ответы на какие-то вопросы. Многое и многое в этих проблемах остается еще неясным. Но один вывод (намеченный нами уже и раньше) проведенное уточнение понятий развития и функционирования и анализ форм изображения этих процессов подтверждают. Речь идет о том, что, приступая к теоретическому описанию чувственно-множественного объекта, мы должны с самого начала четко различить две возможные задачи исследования — воспроизведение развития или функционирования — и сознательно выбрать одну из них. Этим, между прочим, исследование чувственно-множественного целого отличается от исследования чувственно-единого объекта. Поясним это несколько подробнее.
Исследование чувственно-единого целого мы начинаем с выделения его «внешних параметров». Внутреннее строение такого целого, его состав, свойства элементов и их связи недоступны непосредственному эмпирическому выявлению. Определить их и связать с зафиксированными в понятии «отдельного» внешними параметрами — в этом состоит задача исследования. Число элементов и какие-то их свойства определяются в некоторых случаях путем практического анализа, в других — гипотетически, путем особых приемов мысли, исходя из внешних параметров целого.
Связи между элементами всегда определяются гипотетически. Характер всех гипотетически вводимых параметров, таким образом, определяется характером внешних свойств рассматриваемых единичностей, зафиксированных в понятии «отдельного». Если мы берем эти единичности отвлеченно от всяких изменений их внешних параметров, «в точке», то, естественно, не может быть и речи об изменениях в их внутренних параметрах, а следовательно, не может ставиться и вопрос о процессах функционирования и развития элементов и связей такого целого. Но и в том случае, если бы мы взяли эти единичности в процессе изменения их внешних параметров, то и тогда, не имея еще знания об элементах и связях, не имея еще знания о структуре этих единичностей, мы не могли бы ставить вопрос о том, какими изменениями элементов и связей структуры могут быть объяснены рассматриваемые изменения внешних параметров.
Таким образом, в границах того исследования чувственно-единого целого, о котором мы говорим, различение процессов функционирования и процессов развития оказывается ненужным. Лишь после того как структура таких чувственно-единых объектов исследована и воспроизведена в мысли, после того как их непосредственно необнаруживаемые элементы и связи приобрели качественно-определенное существование в знаках элементов и связей в изображении, т. е. лишь после того исследования, о котором мы говорим, возникает вопрос: происходит ли внутри такого целого изменение элементов и связей, и если происходит, то как это отражается на определенности целого, на его структуре, и чем в соответствии с этим является — функционированием или развитием? Но мы уже имеем проанализированной структуру данного целого, и постановка этого нового вопроса ведет уже к иным проблемам, к иному исследованию.
Иначе обстоит дело при исследовании чувственно-множественного целого. Во-первых, здесь исходным пунктом являются единичности, входящие в целое, его элементы. Они воспринимаются непосредственно, и уже это непосредственное восприятие фиксирует постоянное изменение этих элементов, смену одних другими; причем целое, в которое они входят, остается при этом либо совсем без изменений, либо, претерпевая определенные изменения, остается все тем же самым целым. Уже одно это наталкивает на вопрос об отношении всех этих изменений единичных элементов к устойчивости, неизменности целого как такового. Но не это даже главное.
Всякое чувственно-множественное целое, выделяемое из эмпирически данного множества единичностей указанием отличительного свойства этого целого и единичностей, входящих в его состав, представляет собой, во-вторых, совокупность как функционарно, так и генетически связанных друг с другом единичностей, причем указание отличительного свойства, посредством которого мы выделяем целое, не может отделить генетически связанные элементы от функционарно связанных. А это, как мы уже говорили, необходимо сделать именно в исходном пункте исследования. Ведь воспроизводя это целое в мысли, мы стремимся взять только небольшую часть входящих в него единичностей и, как и во всяком другом исследовании, рассмотреть их как общее, т. е. как представителей целых классов единичностей.
Но так как нашей задачей является исследование и воспроизведение в мысли структуры рассматриваемого целого — а это значит, что должны быть воспроизведены объективные связи, существующие между единичностями, входящими в целое, — то мы не можем взять просто одинаковые единичности, объединить их в классы и заместить эти классы соответствующими абстракциями общего: мы должны взять одинаковые единичности, одинаковым образом связанные друг с другом, т. е. должны взять одинаковые взаимосвязи, их объединить в классы и их заместить соответствующими абстракциями взаимосвязей же.
А это значит, что уже в исходном пункте исследования, приступая к образованию моделей, из которых потом будет построена система, воспроизводящая целое, мы должны произвести определенную обработку эмпирически данного материала, отделить функционарно связанные друг с другом единичности от генетически связанных и далее в соответствии с этим разделением строить две различные системы целого: систему функционирования и систему генезиса. Система генезиса будет состоять из целого ряда функционарных подсистем (каждая из которых будет отлична от общей системы функционирования данного предмета). Все единичности, входящие в описываемый объект, будут при этом разбиты на группы и отнесены к одной и только одной из функционарных подсистем.
Внутри этих групп единичности будут связаны функционарно, с единичностями других групп или совсем не связаны, или связаны генетически. Если же мы этого не сделаем и будем пытаться построить систему целого, включая туда все совместно данные единичности, то это, очевидно, приведет только к одному: к отрицанию исторического характера рассматриваемого целого, к отрицанию процессов развития в нем, к попыткам представить рассматриваемое целое как вечное и вечно неизменное. История науки дает этому массу печальных примеров.
Чтобы преодолеть такой метафизический подход и выполнить одно из основных требований диалектики, а именно: рассматривать исторически развивающиеся объекты в их развитии, — мы должны уже в исходном пункте исследования чувственно-множественного целого сознательно различить две возможные задачи исследования и сознательно выбрать одну из них, чего не было при исследовании чувственно-единого целого.
Но этот вывод важен для нас даже не сам по себе. Из него следуют очень важные методологические положения. Дело в том, что этот выбор системы теоретического изображения предмета с самого начала определяет весь дальнейший ход исследования, те процессы мысли, которые мы будем применять.
Так, совершенно бессмысленно говорить об отделении функционарно связанных элементов чувственно-множественного целого от генетически связанных вне связи с задачей исследовать и воспроизвести в мысли ту или иную структуру — либо функционарную, либо генетическую. Нельзя отделять функционарно связанные элементы чувственно-множественного целого от генетически связанных вообще — можно отделять одни от других лишь в связи с определенной задачей исследования: либо для воспроизведения функционарной структуры целого (теории), либо для воспроизведения его генетической структуры (истории). И процессы мысли, необходимые для решения этих различных задач, будут — и это основной предмет дальнейшего анализа — различными. Так мы приходим к разделению двух больших групп процессов исследования: 1) направленных на воспроизведение функционарной структуры целого и 2) направленных на воспроизведение генетической структуры целого. Мы будем называть их сокращенно: процессами функционарного и процессами генетического исследования.
Переходя таким образом к вопросу о самих процессах исследования и построения изображений исходно заданного объекта, мы, по существу, возвращаемся к той группе проблем, которая уже была поставлена выше и от которой мы временно вынуждены были отклониться. Речь идет об эмпирическом анализе единичностей мышления и о выделении изображающих их «отдельных».
Столкнувшись с этой задачей, мы выяснили, что она не может быть решена, пока мы не выдвинем каких-либо предположений относительно возможных связей между этими единичностями и, соответственно, отдельными. Идея введения связей развития возникла как попытка решить эту проблему. Но она подняла целый ряд других проблем и, прежде всего, потребовала уточнения понятия развития. Пришлось различить и отграничить друг от друга изменение, функционирование, развитие. Во весь рост по-новому встала проблема соотношения объекта и предмета исследования, их систем. Все это заставило нас оставить в стороне исходный круг вопросов, касающихся эмпирического исследования чувственно-множественного объекта, и заняться соотношением между «теорией» и «историей». Здесь раскрылась исключительно широкая область проблем, требующих специального и детального анализа. Обращение к ней необходимо, неизбежно.
Но основная линия анализа данной главы лежит все же в другом. Мы не можем уходить в бесконечную по сути своей область методологии теоретического и исторического исследования. Поэтому мы изложили лишь самые общие, предельно необходимые соображения, и то не для того, чтобы раскрыть соответствующие проблемы, а скорее для того, чтобы намекнуть на их существование. Мы совершенно не раскрыли принципы изображения генезиса систем, не выяснили виды генезиса и определяемые этим особенности изображения. Мы стремились подчеркнуть и обосновать, по существу, лишь одно положение: что пути и способы анализа единичностей в таком объекте, как мышление, пути и способы выделения «отдельных» зависят от того, какую теоретическую систему этого объекта мы намерены строить. Показать это при разборе принципов эмпирического анализа чувственно-множественного объекта — задача следующей главы.
Если в предыдущей главе работы мы сосредоточили внимание на различиях между функционарным и генетическим изображениями объекта и подчеркивали, что пути и способы анализа входящих в него единичностей, пути замещения их отдельными будут различными в зависимости от того, какую из этих систем изображения мы строим — функционарную или генетическую, — то теперь мы должны обратить внимание на другую сторону дела и подчеркнуть некоторые
Применим в нашем логическом исследовании прием «двойного знания».
Предположим, что мы имеем некоторый объект, который с точки зрения его внутреннего строения для одного знания представляет «черный ящик», но может быть познан как угодно точно и подробно со стороны своих «внешних», или «эмпирических», свойств[173]. Предположим также, что в другом знании мы имеем совершенно полное, можно сказать, «абсолютное» представление о внутреннем строении, или структуре, этого объекта. Будем сравнивать между собой эти два знания, стараясь выяснить, как от первого, эмпирического, можно перейти ко второму, структурному. В другой интерпретации этот процесс можно рассматривать не как движение от одного знания к другому, а просто как процесс познания определенного структурного объекта, заданного реально-онтологически.
В конкретности мы предположим, что рассматриваемый нами объект состоит из трех
Для упрощения предположим также, что каждый из этих элементов дает
Положим далее, что каждая из эмпирически выявляемых сторон может быть зафиксирована в ряде значений: α1, α2, α3… β1, β2, β3… γ1, γ2, γ3… и мы можем пойти по пути выявления зависимостей между этими сторонами. При этом, в соответствии с давно уже выработанными правилами эмпирического исследования, мы зафиксируем одну из сторон — к примеру,
α1, α2, α3, α4…
β1, β2, β3, β4…
можно произвести то или иное их сопоставление, к примеру
α1 β1 = α2 β2 = α3 β3 или
α1/β1 = α2/β2 = α3/β3 или
α1 β12 = α2 β22 = α3 β32 и т. д.,
и получить аналитическое выражение зависимости этих сторон в виде той или иной математической функции: β
Но поставим перед собой вопрос: в какой мере эта математическая функция является изображением связи между
Проведенное рассуждение мы можем, очевидно, повторить для зависимости
β = ƒ1(α)
γ = ƒ2(α)
γ = ƒ3(β)
α = ƒ4(β)
α = ƒ5(γ)
β = ƒ6(γ)
Каждая из них будет выражать связь между двумя элементами — сторонами — структуры, как она проявляется при наличии и действии других связей этой структуры; каждая будет выражением эмпирического знания об объекте в целом и не будет давать знания о соответствующей связи как таковой, в чистом виде. И как бы мы ни пытались выделить эту связь посредством чисто эмпирического анализа, нам это не удастся: мы каждый раз будем получать проявление суммарной деятельности всех связей структуры. Значит, чтобы выделить и воспроизвести в знании реальные связи структурного объекта, нужен какой-то иной путь исследования.
Специально отметим, что использование аппарата функций двух переменных тоже не может помочь делу. Мы прибегаем к нему в том случае, когда при исследовании зависимости двух сторон не можем фиксировать постоянным значение третьей. Но это нисколько не приближает нас к выделению структурных связей объекта как таковых. Если мы рассматриваем значения двух сторон как независимые переменные, то, очевидно, объединяем действие двух связей в одном выражении, скажем β
β = ψ1(α, γ)
α = ψ2(β, γ)
γ = ψ3(α, β),
мы придем к положению, аналогичному разобранному выше.
Мы можем также попробовать скомбинировать оба эти подхода. Получив зависимость типа β
Чтобы выделить каждую из связей структуры объекта «в чистом виде», нужны иные приемы и способы анализа, нежели описанное выше эмпирическое сопоставление типа α1 — β1, α2 — β2 и т. д. Они оказываются очень сложными, громоздкими, предполагают всегда целый ряд
Аристотель рассматривал это движение чисто эмпирически: он брал различные по весу тела и измерял время падения их с одной и той же высоты; способы измерения времени в то время были весьма приблизительными, но и в пределах достигнутой точности отчетливо обнаруживалось монотонное сокращение времени падения при увеличении веса тела. Формулировались качественные законы: «Чем тяжелее тело, тем меньше времени оно падает с той же высоты», или «Чем тяжелее тело, тем быстрее оно падает». Сопоставление рядов значений
Эти формулы проверялись и уточнялись в течение чуть ли не 2000 лет, но все оставалось, по сути, без изменений. Еще у Леонардо да Винчи мы находим очень остроумные схемы эксперимента, направленные на проверку этого закона[174], но они, как и все другие, могли в лучшем случае показать его неточность и в конце концов дать какую-то очень сложную формулу, показывающую зависимость скорости падения тел от их веса. Однако они никогда и никак не могли привести нас к современной теоретической формуле, данной Галилеем: «Все тела падают на землю одинаково, независимо от их веса»[175]. Более того, если бы мы захотели проверить эту общепризнанную и совершенно правильную зависимость эмпирически, то убедились бы только в одном: что она не соответствует
Чтобы прийти к этой формуле, Галилей должен был проделать очень сложное и опосредованное рассуждение, учесть не только изменения веса тел и скорости падения, но также и сопротивление среды, рассмотреть (в идеальном плане) падение одних и тех же тел в среде меняющейся плотности, задать порядок сопоставления значений
Здесь же нам важно подчеркнуть другое: во-первых, значительную сложность этого сопоставления в сравнении с сопоставлениями собственно эмпирическими, приводящими к формулам вида β
Этот второй момент нуждается в более детальном и тщательном обсуждении. Кроме того, его анализ дает возможность сделать ряд важных обобщений и ввести понятия, необходимые для дальнейшего рассуждения.
Прежде всего несколько замечаний об области применимости галилеевского положения. Иногда можно услышать утверждения, что оно справедливо лишь для безвоздушного пространства, что только там имеет место подобная зависимость. Нетрудно заметить, что такая трактовка является ложной. Мы используем этот закон именно для того, чтобы объяснить процессы падения тел в среде. При этом, чтобы получить совпадение с эмпирическими фактами, мы дополняем и преобразуем исходное галилеевское положение, но это обстоятельство не меняет общего тезиса: данное положение составляет ту основу, на базе которой только и можно объяснить реальные процессы падения тел.
Таким образом, объект и у эмпирических положений типа β
Понятие «абстрактного закона», или «абстрактного знания», не равнозначно понятию «одностороннего знания». Односторонними являются эмпирические знания β
Абстрактное знание по своему содержанию резко расходится с эмпирическим. Этот момент мы уже подчеркивали выше. Приведем еще примеры.
Галилеевский закон инерции говорит нам о том, что всякое тело должно двигаться с постоянной скоростью без воздействия сил, а повседневный опыт учит нас тому, что тело движется только тогда, когда мы прикладываем к нему какие-то силы. Принцип «трудовой стоимости» Смита — Маркса говорит о том, что все товары должны продаваться по их стоимости, а эмпирическое знание фиксирует прямо противоположное: что товары продаются не по их стоимости, а в зависимости от цены производства[177]. Это расхождение между двумя знаниями об одном и том же объекте представляет собой логическую проблему, т. е. факт, который должен быть объяснен логически.
Схематически отношения, которые должны быть учтены в таком объяснении, могут быть изображены так:
Первый вопрос, который здесь встает: за счет чего возникает это расхождение [между двумя знаниями]? Исключительно сложный для ответа в реальном эмпирическом исследовании объекта, в нашем логическом исследовании этот вопрос не вызывает затруднений, так как мы с самого начала прибегли к приему «двойного знания».
Подставляя на место объекта известную трехэлементную структуру (см. рис. 7), вспоминая, что эмпирическое знание выражает функционирование и взаимодействие всех ее связей, а абстрактное знание — лишь одной связи, скажем,
Второй вопрос, который здесь естественно возникает: как устранить это расхождение, как добиться того, чтобы «теоретическое знание» описывало и объясняло не только отдельные связи объекта, но и все его эмпирические проявления? Очевидно, для этого к тем проявлениям эмпирического порядка, которые дает связь
Нам здесь важно подчеркнуть, что это не просто
Благодаря этому новое знание
Указание на то, что весь этот процесс конкретизации представляет собой не просто объединение связей
На самом же деле в эмпирическом исследовании объекта такого структурного изображения нет, нет и знаний обо всех связях. Там имеется лишь ряд эмпирических знаний и исходное абстрактное знание, а объект со всеми своими структурными связями выступает как «черный ящик». Поэтому процесс эмпирического исследования может быть лишь движением абстрактного знания к эмпирическим знаниям, а дополнительные структурные связи должны быть еще только «выдуманы» и введены, для того чтобы можно было объяснить эмпирические проявления на основе абстрактного знания; эта задача и общий план движения определяют и характер, природу, тех связей, которые мы будем «выдумывать».
Таким образом, уже только
Из сказанного выше вытекает, в частности, и довольно известное положение, что абстрактное знание (в отличие от одностороннего эмпирического знания), если брать его отдельно, само по себе, не может оцениваться как истинное или ложное по отношению к объекту; такое знание имеет значение и ценность лишь в теоретической системе. Иногда эту мысль выражают так: истинность абстрактной гипотезы может оцениваться лишь по истинности ее эмпирически проверяемых следствий; ложность следствий ничего не говорит об абстрактной гипотезе как таковой, а лишь о ложности всей системы, построенной на ее основе. Этот принцип был отчетливо сформулирован уже Гегелем и сознательно применялся Марксом. В 30-х годах нашего столетия его вновь «открыли» с большой помпой логические позитивисты.
Исследование объекта путем восхождения от абстрактного к конкретному имеет очень сложные и разнообразные механизмы. Их строение зависит от природы самого исследуемого объекта, степени его эмпирической изученности, общего уровня развития науки и, соответственно, способов мышления. Но, независимо от всех этих факторов, во всех формах восхождения исключительное значение имеют процессы «сведения» и «выведения». Они и сами, конечно, разнообразны в различных условиях, но вместе с тем сохраняют ряд общих, довольно характерных свойств. Чтобы дать более точное представление об этих процессах, мы разберем не только их общие признаки, но и несколько случаев научного исследования, в которых они применяются.
Процесс восхождения, как было определено выше, есть объяснение эмпирических проявлений объекта, исходя из его структуры, но сама эта структура строится постепенно на основе абстрактной структуры и именно для целей такого объяснения. Это означает, что в процессе восхождения обязательно присутствуют
В самом простом (наименее развитом) случае, вне которого вообще уже не может возникнуть задача восхождения, это будут внешние параметры исследуемого объекта и структура абстрактного знания. Наглядно-схематически этот случай можно изобразить так:
Здесь
Вторым необходимым условием (даже для постановки задачи восхождения) является установление какой-либо связи между внешними и внутренними структурными параметрами. Характер связи может быть различным, в частности, эмпирические свойства исследуемого объекта и внутренние параметры абстрактной структуры могут быть связаны непосредственно или опосредованно, и в зависимости от этого мы получаем различные механизмы восхождения, в том числе различные схемы
Для того чтобы понять первые формы сведения и выведения, мы должны обратить внимание на тот способ, каким вначале вводилась сама абстрактная структурная модель объекта —
Сопоставления свойств целого и частей нередко обнаруживали их тождество или сходство. Отсюда вполне естественной казалась мысль — и огромный этап развития науки проходит под ее знаком, — что свойства целого как бы
Более сложным вариантом этого же, по существу, процесса является случай, когда абстрактное структурное изображение вводится «со стороны» вместе с какими-то «своими» внешними параметрами. Эта операция бывает основана обычно на аналогии:
Тогда, собственно, и возникает проблема сведения и выведения в своем специфическом виде. Прежде всего должно быть установлено определенное отношение между внешними параметрами исследуемого объекта
Одновременно в форме этого движения по внешним параметрам осуществляется и сведение самого объекта
Вместе с тем в этом процессе частичного отождествления происходит отделение тех эмпирических свойств целого, которые не могут быть сведены к свойствам абстрактной структуры; в нашей схеме это δε. Значит, следующим шагом исследования должно быть введение какой-то дополнительной структурной добавки к исходной структуре
Добавка
В этой ситуации, по существу, должен повториться цикл сведения и выведения, очень похожий на уже проделанный. Внешние параметры исследуемого объекта
Вместе с тем объект
Если во всем этом сложном процессе выделить одно движение, одну линию перехода от исходной простой структуры
Но вместе с тем и в этом анализе мы прибегали к таким упрощающим предположениям, которые мало соответствуют действительному положению дел. Мы полагали, в частности, что по мере усложнения структуры модели происходит
Существующее там отношение между параметрами более точно изображается схемой:
Поэтому непосредственное сведение αβγδε к χν, а затем к υλμ и πτψφ становится, по существу, уже невозможным; его приходится осуществлять опосредованно и притом, что самое главное, учитывая все возможное движение от χν до αβγδε в целом. Это значит, что αβγδε качественно отличается от χν и, по сути дела, не может быть с ним отождествлено ни в целом, ни частично. Но оно тем не менее условно отождествляется в предположении, что вся система переходов от χν к υλμ, от них к πτψφ и далее приведет в конце концов прямо и непосредственно к αβγδε.
Таким образом, само свед
В принципе, выведение выступает в двоякой форме: во-первых, как движение от внутренних параметров структурной модели к ее возможным внешним проявлениям; во-вторых, как движение от абстрактной модели к более конкретной. В контексте восхождения они тесно связаны между собой и взаимно определяют друг друга.
Первый шаг — установление связи между
Второй шаг, определяемый общими задачами восхождения, — это переход от абстрактной и самой простой модели
Чтобы осуществить [этот второй шаг], исходя из общих задач восхождения, мы должны знать закон выведения, т. е. с самого начала обозреть и представить себе всю последовательность возможных (еще не осуществленных) шагов от χν к υλμ, затем к πτψφ и от них далее к αβγδε, иными словами, еще до начала выведения мы должны представлять себе все выведение. В непосредственном виде это невозможно, хотя и необходимо. Поэтому реальный путь представляет собой известное обходное движение. Поскольку структуры
Правда, эти механизмы и правила усложнения структурных моделей не имеют непосредственного отношения к свойствам αβγδε анализируемого объекта
Соображение, что вероятность угадать именно такую структуру крайне мала, будучи правильным, не имеет прямого отношения к делу: человечество повторяет свои попытки, пока не находит удовлетворяющую его модель.
Выделение правил усложнения структур модели не только делает выведение относительно независимым от сведения, но и существенным образом меняет его собственную структуру.
В восхождении, которое было ориентировано непосредственно на внешние параметры объекта
В более развитой схеме восхождения, опирающейся, с одной стороны, на общую идею сведения, а с другой — на правило усложнения, или конкретизации, структур модели, все (или, во всяком случае, многие из них) промежуточные шаги выведения внешних параметров из внутренних параметров структуры просто выпадают, элиминируются. Подобно реальным актам сведения, они остаются в виде одной общей задачи объяснения внешних параметров
Вместо схемы
в которой в форме двух движений выведения — а) сложной структуры из простой и б) внешних параметров из внутренних — совершаются, по существу, лишь последовательные переходы от одних внешних параметров к другим, мы получаем схему вида:
в которой все отдельные шаги второго выведения уже элиминированы и единственным реальным продуктом является объяснение внешних параметров исходного объекта
Отвлекаясь теперь от возможных различий в механизмах восхождения, мы можем вновь вернуться к вопросу о назначении и общей структуре этого процесса исследования.
Основной и решающей частью восхождения оказывается выведение. В систематических изложениях предмета эта часть является, по сути дела, даже единственной, исчерпывая то, что принято называть теорией предмета. Все предшествующее относится к
По способу осуществления выведение есть вид дедукции, и по очень многим параметрам оно ничем не отличается от дедукции, скажем, в «Началах» Евклида[180] или в каких-либо других математических работах; подобно им, оно должно начинаться с определенных исходных структур и развертывать их в соответствии с определенными регулярными правилами во все более и более сложные структуры.
Но вместе с тем между восхождением как видом дедукции и, скажем, аксиоматической системой построения какой-либо математической теории существует важное различие. Аксиоматическая система есть способ построения формы знания о предмете безотносительно к строению этого предмета. Восхождение, напротив, есть способ построения содержания знания, или, иначе, структурной модели самого объекта. Поэтому правила дедукции в восхождении постоянно ориентированы на структурные особенности объекта и должны учитывать их; это, естественно, должны быть не индивидуальные или частные особенности, а какие-то общие особенности структур: они предполагают определенную типизацию структурных предметов, но это остается типизацией именно предметных особенностей.
В эмпирических науках, описывая сложные объекты — их компоненты, элементы и стороны, — мы, по существу, не имели никаких правил, регулирующих наше движение, и поэтому сами описания были хаотическими, произвольно меняющимися у разных исследователей в зависимости от времени и места. Правила построения математик, применимые только в случае дедукции и ориентированные исключительно на ее форму, были здесь неприменимы. Идея восхождения от абстрактного к конкретному была первой попыткой наметить правила описания эмпирического предмета и сделать его видом дедукции. В соответствии с особенностями своей области и своих задач восхождение, естественно, ориентировано на содержание и может применяться лишь в связи с принципиальной установкой на понимание знания как двухплоскостной структуры[181]. С этой точки зрения дедукция в восхождении является прямой противоположностью аксиоматического способа построения теории.
Основной задачей всякой дедукции является решение двух вопросов: 1) определение исходных структур; 2) определение правил преобразования исходных структур в более сложные. В аксиоматических системах первый вопрос решается специальными науками, второй же считается по существу решенным, поскольку эти правила заданы во всеобщих схемах логики. В теории восхождения эта точка зрения неприменима. Как первый, так и второй вопрос являются предметом специального методологического и логического анализа и должны рассматриваться с точки зрения типов структур объектов. Знания, фиксирующие эту зависимость, и будут выступать как общие логические правила различных видов восхождения.
В теоретических исследованиях по дедукции нередко проводится мысль, что указанными выше обстоятельствами — исходной структурой и правилами ее развертывания — исчерпываются все условия дедуктивного построения и, поскольку они налицо, последнее может совершаться чисто механически, без всяких дополнительных данных.
Нетрудно показать, что такое понимание процесса дедукции является слишком упрощенным и может работать лишь в том случае, если условия дедуктивного построения содержат только один исходный объект — например,
Но если мы добавим в условия хотя бы еще один объект — к примеру,
(1)
(2)
(3)
(4)
Но тогда, естественно, встанет вопрос: а, собственно, какую из этих различных систем мы должны развертывать, чтобы получить адекватное изображение исследуемого нами предмета? На самом деле, действительная дедукция, даже в чистой математике, значительно сложнее, чем это представляется в ее осознании. Когда мы строим систему эмпирической теории, т. е. форму, отражающую строго определенный предмет (а именно такой, заметим, была система «Начал» Евклида), или систему «математики», которая в дальнейшем будет интерпретирована на определенные, эмпирически зафиксированные области объектов, то проблема выбора одной из многих возможных (и при этом выбора строго определенного способа развертывания) исходных структур (в соответствии с выделенными правилами) становится важнейшей проблемой дедуктивного построения.
К примеру, если возможны восемь вариантов структур из трех элементов, то мы должны выяснить, сколько из них необходимо взять для построения системы рассматриваемого предмета и в каких отношениях и связях друг к другу. Но это, в свою очередь, возможно только в том случае, если, как говорил К. Маркс, целое «витает» перед глазами исследователя в строгой определенности своих свойств и связей[182]. Но для этого оно должно быть уже определенным образом проанализировано.
И здесь мы приходим к выводу, которым можно завершить анализ идеи восхождения. Как бы ни обособлялось выведение от сведения, в каких бы формальных механизмах ни олицетворялось, оно никогда не сможет стать совершенно самостоятельным и обособленным, а всегда сохранит свою связь со сведением и зависимость от него; сведение и выведение, если брать их в широком плане, всегда остаются лишь моментами единого восхождения.
В исследовании чувственно-множественного объекта, если он является сложным структурным целым, также применяется восхождение (собственно, впервые как особый мыслительный процесс оно и было осознано в исследовании именно такого целого). Но общий план его в этом случае и соотношение частей в ряде пунктов существенно отличаются от того, который мы наметили в предыдущей главе.
А. Чувственно-единый объект с самого начала выделен практически и задан как единство и целостность. Первоначальные задачи исследования его точно так же определяются исходя из практики (в узком смысле этого слова). Такой объект может рассматриваться лишь как
Чувственно-множественный объект, напротив, по определению есть то, что не может использоваться практически как одна целостность. Он выступает первоначально как множество самых разнообразных объектов, часто совсем не объединяемых в одно целое или объединяемых произвольно, в зависимости от тех или иных случайных и частных задач. Сама задача каким-то образом очертить его границы и тем самым «создать» такой объект возникает только в теоретической области из необходимости «объяснений» и, следовательно, определяется практикой в широком смысле этого слова. Само ограничение, или выделение, объекта, естественно, не может быть совершено практически и требует особых теоретических средств. Выделенное каким-либо теоретическим способом чувственно-множественное целое может быть образцом, или представителем, других, подобных ему чувственно-множественных объектов (муравейник, рой и т. п.), но нередко оно является и единственным в своем роде явлением (капитализм, мышление).
Б. Внешние параметры чувственно-единого объекта выделяются эмпирически-практическим путем; это могут быть и отдельные качественно-количественные свойства, и зависимости между ними, и функциональные свойства.
Внешние параметры чувственно-множественного целого, напротив, никак не могут быть выделены эмпирически-практическим путем; все они, как атрибутивные, так и функциональные, могут быть определены лишь теоретически, исходя из модели самого этого объекта и других, взаимодействующих с ним.
В. При анализе чувственно-единого объекта его составляющие (части и компоненты) со всеми их параметрами должны были вводиться во многом гипотетически. При этом исследователь опирался, с одной стороны, на результаты практического разложения и синтеза объектов, а с другой — на эмпирически выявленные внешние параметры и проверенную в других случаях зависимость их от внутреннего строения тел; но ни то, ни другое не могло обеспечить необходимой правильности выделения составляющих и, главное, их свойств.
Составляющие чувственно-множественного объекта, напротив, даны эмпирически-практически; они могут стать объектами исследования, в котором выделяются различные их свойства — атрибутивные и функциональные, в том числе те, которые определяются статусом этих объектов в структуре чувственно-множественного целого. Это, бесспорно, облегчает исследование, создавая определенные ориентиры в структурном исследовании. Но было бы ошибкой думать, что все это уже решает вопрос об элементах структуры чувственно-множественного объекта: между составляющими объекта и элементами его структуры существует большая разница. Составляющие, которые выступают в качестве чувственно-единых объектов, могут оказаться не элементами структуры, а лишь составляющими этих элементов или, наоборот, сложными конгломератами элементов.
Выделение элементов как таковых требует особой работы (она может быть проведена лишь относительно предполагаемой структуры). То же самое справедливо и в отношении свойств элементов. Многие из атрибутивных и даже функциональных свойств составляющих не являются существенными с точки зрения реконструируемой структуры целого. Поэтому и здесь остается, по существу, та же исключительно важная задача: в ходе самого структурного исследования, исходя из общего представления о возможной структуре целого и определенных знаний о функциях чувственно-множественного целого, отобрать те из свойств составляющих, которые играют роль в этой структуре, и разложить или «собрать» сами составляющие в элементы структуры.
Перечисленные выше различия определяют разницу в способах исследования чувственно-единого и чувственно-множественного целых. Они в каком-то смысле меняют удельный вес частей восхождения, создавая при исследовании чувственно-множественного целого совершенно новые задачи и, соответственно, направления анализа, каких не было при исследовании чувственно-единого целого. В самой краткой форме это изменение в структуре исследования можно охарактеризовать так: возникает особая проблематика «разбора» эмпирического материала, относящегося к данному и близким к нему объектам, возникают особые задачи и процессы «нисходящего» исследования, или просто «нисхождения», группирующиеся в особое подразделение исследования.
Первый шаг нисхождения составляет введение
Второй шаг нисхождения заключается в том, что мы определяем рассматриваемый объект как ту или иную целостность. Это очень сложная и в каких-то отношениях чуть ли не «мистическая» процедура. Чтобы можно было говорить о выделении целого из эмпирически данного множественного материала, нужно выделить либо 1) какое-то свойство, характеризующее его извне как нечто единое, либо 2) какие-то связи между его элементами. Но второе на данном этапе анализа заведомо невозможно: оно предполагает еще целый ряд дополнительных шагов исследования. Первое тоже невозможно по исходному определению чувственно-множественного целого. Выход, как всегда, в том, что мы переходим в сферу
Круг изображает «область» этой целостности, границы которой могут меняться любым образом; стрелки — связи, в которых она находится и которые как бы «сжимают» ее в одно; α и β — свойства-функции, возникающие у целого благодаря этим связям.
В сфере мышления такими целостностями могут быть: все множество высказываний о каком-либо одном объекте; множество знаний, входящих в одну теоретическую дисциплину; совокупность всех знаний, используемых для решения какой-то задачи; вся наука, находящаяся в определенной связи с производством или, к примеру, с религией. Совершенно очевидно, что в каждом из этих случаев мы будем получать и фиксировать разные внешние связи выделенного нами объекта, и, таким образом, рассматриваемый чувственно-множественный объект будет выступать в виде различных по объему и содержанию целостностей. Это различие, в том числе в возможных связях и свойствах-функциях, будет играть существенную роль на дальнейших этапах анализа. А пока важна фиксация самой формальной возможности выделять различные группы составляющих исходного чувственно-множественного объекта в разнообразные целостности.
Формальное обобщение этой процедуры в конце концов позволяет говорить и о «мышлении в целом» как о некотором единстве и целостности, хотя, конечно, не существует такой реальной связи, в которой все оно когда-либо выступало как одно целое. В этом смысле и «Капитал» К. Маркса не является такой реальной целостностью, но изображение или, точнее, подразумевание его таким — необходимый шаг структурного исследования.
Одна из важнейших проблем этой процедуры — это проблема отношения связей выделенного таким образом предмета исследования к связям самого объекта.
Дело в том, что в эмпирической области компоненты исследуемого объекта — скажем,
К примеру, различные частные капиталы по-разному связаны с землевладением, и для строения каждого из них эта связь является существенной. Реальная сфера объекта складывается из сети подобных связей; каждая составляющая «капитала вообще»
Примерно то же самое мы наблюдаем и в физико-химических науках. В любом реальном теле все атомы определенным образом взаимосвязаны. Но в изображении химического соединения выделяются лишь некоторые из этих связей (так называемые внутримолекулярные), и уже затем построенному на них целому приписываются связи другого типа — межмолекулярные. Изображение предмета приобретает, таким образом,
Но признание ограниченности подобных изображений ничего пока не говорит против самого метода их построения. Он является, по-видимому, необходимым и единственно возможным. Важно только понять эту относительность и зависимость каждого изображения и, соответственно, каждой исследовательской процедуры от задач исследования. Решение одних задач требует учета одних связей эмпирической области и позволяет не учитывать или отбрасывать другие. Сменились задачи — и мы должны (в общем случае) создавать другое изображение, учитывая другие связи, те, которые были раньше отброшены.
Борьба против подобного релятивизма и стремление к «устойчивым», «необходимым» истинам бессмысленны и обречены на провал. Важно и необходимо другое отчетливое понимание той деятельности, тех процедур, которые мы применяем при исследовании, и знание законов, по которым от одних изображений мы можем переходить к другим, более полным и точным. Инвариант нужно искать на другом, более высоком слое — в закономерностях самого исследования и развития знания, — и, собственно, в этом и состоит значение логики для науки.
Но такой вывод означает, в частности, и то, что целостность выделенного предмета должна определяться каждый раз относительно задачи исследования, и это составляет особую методологическую проблему. Один и тот же предмет оказывается целостным относительно одной задачи (это значит, что в нем учтены все связи, необходимые для ее решения) и нецелостным, недостаточно полным относительно другой (это значит, что в нем связи, необходимые для ее решения, не представлены). Особенно остро эта проблема встает при исследовании органических объектов, так как
Поэтому нередко, чтобы сохранить целостность предмета в условиях, когда мы должны разорвать и отбросить целый ряд связей, существующих в реальной эмпирической сфере, мы вводим на «границе» предмета фиктивные связи и силы, которые сокращенным образом в одном или немногих [изображениях] моделируют всю массу неучтенного и создают таким образом подобие целостности. Чтобы обеспечить максимум правдоподобия в таких изображениях, приходится выдумывать особые законы жизни фиктивных связей и сил, совершенно непохожих на те, которые существуют в самом объекте.
Таким образом, внешние связи и функции, приписываемые выделенному предмету исследования с целью обеспечить его целостность и связь с другими образованиями в более широкой структуре, оказываются в значительной мере зависимыми от того, какие компоненты и связи мы выбираем для построения системы самого этого целого. Предшествующая эмпирическая процедура исследования опять зависит от последующей теоретической. И это составляет основную методическую трудность практики исследования. Поэтому реально выделение целостности предмета бывает всегда только очень приблизительным, ориентировочным. Характеризуя в исходном пункте «Капитал» по его внешней функции как целостность, мы еще не знаем, правильно ли мы это делаем и вошли ли в него все те компоненты, которые фактически являются «капиталистическими». Но такая характеристика необходима, так как все дальнейшее исследование системы предмета идет уже с учетом ее.
Определив рассматриваемый чувственно-множественный объект как некоторую целостность, мы еще не обеспечиваем тем самым
Прежде всего, для построения системы (самого предмета и его теории) нужно иметь
Вместе с тем приходится прибегать к таким процессам, как «сведение — выведение», выступающим уже не как процедура систематического восхождения, а, можно сказать, в противоположной функции — в контексте «нисхождения», как средство выделения элементов. Но какими бы ни были все эти процессы, решить задачу выделения элементов можно только в том случае, если мы имеем эталон или группу эталонов разложения, т. е. все необходимые модели элементов. Мы попадаем, таким образом, в своего рода «круг».
Но, кроме того, в определении элементов системы существует и другая трудность. Понятие элемента соотносительно с понятием соединения, или структуры; это — не часть. То, что для одной структуры является элементом, для другой не будет таковым. Поэтому решить вопрос об эталонах элементов мы сможем лишь после того, как построим соответствующие модели структур, или, иначе, «единицы» системного построения. Таким образом, оказывается, что каждый шаг «разбора» эмпирической сферы предполагает определенный шаг в построении теоретического изображения объекта — но и наоборот: условием каждого шага в теоретическом движении является анализ соответствующих сторон эмпирической сферы. Оба эти движения идут как бы параллельно, или, точнее, второе (теоретическое) движение есть форма осуществления первого, эмпирического (только в дальнейшем, на более высокой ступени развития и при включении дополнительных логических понятий и средств, становится возможным изменение в их отношениях и временной сдвиг одного движения по отношению к другому).
Но очевидно, что выделение той или иной модели структуры, или «единицы», прежде всего связано с анализом связей, существующих в исследуемом объекте. И здесь появляется свой круг затруднений.
Каждая компонента чувственно-множественного объекта, как правило, находится в массе различных связей. Некоторые из них в каждом случае могут быть оставлены без внимания. Уже при определении границ выделяемого предмета мы в скрытой форме производим отбор, но, кроме того, остается еще особая задача охарактеризовать одни связи как специфические для выделенного предмета, а другие — как неспецифические.
Решение этой задачи представляет собой особую процедуру, которую мы сейчас не рассматриваем. Но и после того как мы эту задачу каким-то образом решили и «отбросили» неспецифические связи, остается множество связей, которые лежат в пределах заданной специфики, но вместе с тем существенно различны. Чтобы изобразить исследуемый объект в теоретической системе, каждую из этих связей нужно отделить от других и проанализировать. И мало того. Ведь компонентов в подобном объекте множество, и каждый находится в
Можно, в частности, предположить, что система чувственно-множественного целого состоит не из хаотического множества элементов и разнообразных связей между ними, а из ряда взаимодействующих между собой или даже переплетающихся, но всегда относительно независимых, однородных
В проекции на эмпирическую область объекта это означает, что мы должны будем разлагать весь входящий в нее материал на сферы, соответствующие каждой сети связей. Важно подчеркнуть, что различие и противопоставленность друг другу подобных сфер не имеют ничего общего с пространственно-временн
Но и упростив таким образом — за счет введения понятия сетей связей — процедуру исследования, мы останавливаемся перед исключительно сложной и, можно сказать, самой принципиальной проблемой: нужно определить, в каком порядке мы будем рассматривать связи, существующие в объекте, или, что то же самое, выделять соответствующие им сети. И здесь мы оказываемся вовлеченными в совершенно особую линию исследования самих связей с точки зрения отношения зависимости (или независимости) их друг от друга.
В сфере философского осознания проблема эта была поставлена Гегелем; но его методологические рекомендации носили самый общий и поэтому тавтологический характер (если определение связи «
Но выделения самой проблемы и указаний на то, что она постоянно решается в практике различных исследований, еще недостаточно для построения логики: приемы и способы самого решения, или, иначе, «технология» исследовательской работы, остаются при таком подходе совершенно невыясненными. Истинно логические положения должны содержать описание самих процедур и условий их применения. Какие сопоставления в
Но здесь мы опять сталкиваемся с проблемой эмпирического и абстрактного. Ведь решать вопрос о последовательности рассмотрения связей объекта приходится на основе эмпирического материала, а действительную основу образуют лишь отношения в самом объекте, которые могут быть правильно схвачены лишь в абстрактных и конкретных знаниях. Следуя логике эмпирических проявлений, мы нередко будем видеть зависимости там, где их на самом деле нет. Поэтому решение проблем надо искать, очевидно, на каком-то другом пути.
Как обычно, это должен быть путь заготовки «впрок» различных структурных моделей и сравнения их возможных внешних проявлений с проявлениями рассматриваемого объекта. Собственно логико-методологические положения и должны фиксировать связь тех и других. А исследователь, имея значительный ряд таких «заготовок», должен экспериментировать с исследуемым объектом, проверяя, на какую же из них он действительно похож. Но это означает, что предварительно нужно встать на путь анализа различных видов зависимостей и для каждого из них строить свои особые модели.
Существует, по-видимому, очень большое число различных зависимостей между связями и сетями связей, но их почти не касался еще логический анализ. Можно сказать, что мы стоим пока лишь на ступени эмпирического описания и накопления этих зависимостей в разных науках, на ступени создания или выделения их как особых дифференцированных содержаний.
К. Маркс, к примеру, выделил при исследовании «капитала» зависимость «господства — подчинения»: «Каждая форма общества, — пишет он, — имеет определенное производство, которое определяет место и влияние всех остальных производств… Это — общее освещение, в котором исчезают все другие цвета и которое модифицирует их в их особенностях. Это — особый эфир, который определяет удельный вес всего сущего, что в нем обнаруживается». Такой «господствующей над всем экономической силой буржуазного общества» является капитал; земледелие же «все более и более становится только одной из отраслей промышленности и совершенно подпадает под господство капитала» [Маркс, 1958, с. 733].
Специальное политэкономическое значение подобной характеристики зависимости между земледелием и промышленностью бесспорно, но с логической точки зрения остается все же неясным, идет ли здесь речь об
Существенно иной по своей логической (и онтологической) природе является, по-видимому, зависимость «простое — сложное». Совсем в особом виде (и мы уже об этом говорили выше) она выступает при обработке эмпирического материала, в частности при разложении компонентов чувственно-множественного объекта на элементы будущей системы. Но, кроме того, она играет известную роль и при определении последовательности анализа различных связей объекта, и совершенно очевидно, что сложные связи в восхождении должны рассматриваться после простых. Это, по сути дела, трюизм. Но он бессодержателен до тех пор, пока не определено, что такое «простое» и что такое «сложное». В практике нисходящего анализа и восхождения действительный вопрос всегда заключается именно в этом:
Поясним это на примерах. Если дана, предположим, структура вида
то естественно было бы разложить ее на составляющие, скажем на
Например, двусторонняя связь взаимодействия
К этой проблеме прибавляется еще вторая, специфическая именно для чувственно-множественного целого. Предположим, что мы имеем ряд компонентов, одни из которых имеют структуру (рис. 24), а другие имеют, скажем, структуры
О том, что порядок движения, в принципе, может быть и обратным, говорит, в частности, то соображение, что более простая структура
Кроме всего прочего, расчленение сложной, комплексной структуры на составляющие дает нам в результате целый набор различных простых связей, и мы оказываемся перед задачей определять последовательность их рассмотрения. Без каких-либо дополнительных предположений, которые становятся, к примеру, возможными при анализе органического целого, выяснить, какие из этих связей
Если отвлечься от этих аспектов проблемы и рассмотреть одно лишь разложение эмпирического материала на сферы, то зависимость «простое — сложное» можно уподобить как связи взаимодействия, изображаемой в схеме:
так и отношению включения, существующему, к примеру, между классами:
Иначе оно может быть изображено в последовательности сфер, каждая из которых является
Очевидно, каждое из этих изображений представляет лишь одну сторону реальной зависимости и нужно искать другие изображения, более точно схватывающие ее истинную природу. Но поскольку какая-то действительная сторона этой зависимости схвачена и в отношении включения, то всегда будет существовать проблема:
Мы рассмотрели, таким образом, два намеченных в литературе типа зависимостей, а их, по-видимому, значительно больше. Эти два вида мы затронули бегло и самым поверхностным образом; построение действительных методологических схем предполагает значительно более детальный анализ. Но перед нами, собственно, и не стояло таких задач. Проведенное обсуждение должно было представить в самом общем виде субординацию методологических и логических проблем, возникающих в ходе предварительного разбора эмпирической области чувственно-множественного объекта. И это в какой-то мере сделано.
Мы выяснили, что эмпирически фиксируемая область чувственно-множественного объекта состоит из компонентов, отличных от элементов реконструируемой системы, поэтому переход от компонентов к элементам составляет первую задачу «разбора» эмпирического материала. Но чтобы осуществить такой переход, т. е. представить компоненты в виде элементов, нужно иметь модели, или эталоны, этих элементов. Так из первой задачи естественным образом вытекает вторая.
Но тут же выясняется, что ее решение, в свою очередь, зависит от другого — от предположения относительно структуры реконструируемой системы: элемент может быть определен только относительно структуры в целом. Поэтому построение общего контура структуры, пусть очень условное, оказывается третьей задачей, которую мы вынуждены поставить в своих попытках осуществить «разбор» эмпирического материала. Вместе с тем этот вынужденный переход отчетливо показывает зависимость анализа эмпирического материала от собственно теоретического «синтезирующего» движения; мы переходим в область конструирования структуры.
Но самое главное в структуре — это связи. И чтобы сконструировать структуру, нужно прежде всего отобрать в области эмпирического материала специфические для нее связи. Это четвертая задача. Их всегда будет очень много, и разбирать каждую отдельно бессмысленно. Поэтому нужно будет сгруппировать в подразумевании однородные связи в сети связей, или решетки. Это предположение о типах связи, и оно составляет пятую задачу исследования. В эмпирической области каждому типу связи или каждой сети будет соответствовать своя сфера эмпирических проявлений.
Но чтобы строить структуру и выводить из нее необходимые эмпирические проявления, нужно определить порядок привлечения отдельных типов связей (соответственно, сетей). Это можно сделать только в том случае, если мы выясним характер зависимостей между ними в объекте. Это — шестая необходимая задача.
Но ее решение оказывается исключительно затрудненным из-за расхождения в зависимостях между связями в самом объекте и эмпирически фиксируемыми зависимостями между внешними его проявлениями. Чтобы определить порядок анализа связей, нужно знать первое, а эмпирически выявить удается только второе. Понимание этого обстоятельства заставляет продолжать обходный путь. Мы начинаем конструировать виды и типы зависимостей — в значительной мере безотносительно к тем или иным частным объектам, чтобы затем применить этот аппарат в их эмпирическом анализе. Подобное конструирование типов зависимостей оказывается седьмой необходимой задачей, от решения которой зависит воспроизведение любой системы чувственно-множественного целого.
И чем дальше мы идем в этих естественно вытекающих друг из друга задачах, тем больше мы отдаляемся от проблем собственно эмпирического анализа и поднимаемся на все более высокие ступеньки обобщения и собственно теоретического, конструктивного движения. Мы каждый раз, казалось бы, не решаем задачу, а лишь переводим ее в другую, более общую и более сложную. Это так. Но именно в этом, как ни парадоксально, заключено решение. Переходя ко все новым и новым обобщенным и собственно теоретическим задачам, мы создаем условия для совершенно нового подхода к проблеме: мы создаем средства, которые только и могут дать ее решение, мы получаем возможность идти к ней с другой стороны.
И одним из необходимых элементов этого обходного, но вместе с тем единственно возможного движения (может быть, самым главным элементом) является логический анализ, подобный тому, который мы провели выше. Он дает представление обо всем движении исследования в целом, его этапах и звеньях, он впервые оформляет и, можно даже сказать, впервые создает его как некоторую целостность. И лишь после того как схема всего этого движения осознана и выражена в особых знаниях, после того как благодаря этому стало возможным «подразумеваемое» движение в ней без реального осуществления всех этапов и звеньев, — лишь после этого мы получаем действительную возможность начать «с другого конца», т. е. двигаться не от эмпирического материала к абстрактным структурам, а сразу от абстрактных структур, соотнесенных с эмпирическим материалом, ко все более и более конкретным моделям.
И это абстрактное теоретическое движение может претендовать на истинность: оправданием ему служит логическое обобщение обычных процедур исследования подобных объектов. Таким образом, логическое знание обо всей последовательности операций по анализу и структурному воспроизведению в мысли системы чувственно-множественного целого не только выступает как методологическое правило, определяющее процедуру реального исследования, но и позволяет изменить последнее, изменив или даже совсем отбросив некоторые из тех его звеньев, которые были необходимы до появления этого знания.
Среди прочего это логическое знание позволяет изменить и порядок самого эмпирического разбора. Зная уже заранее, до начала самого исследования, его этапы и промежуточные продукты, мы можем не выделять актуально
Благодаря этому основные проблемы как нисхождения, так и восхождения в равной мере сведутся к двум основным: 1) к выбору исходной сферы и исходной структуры и 2) к определению способа перехода от исходной структуры к следующим. И особенности чувственно-множественного объекта (в отличие от чувственно-единого) будут проявляться прежде всего в особенностях самих этих структур, в их отношении к эмпирическому материалу, а также в особенностях способов развертывания исходных структур в более сложные.
Ответ на вопрос, в чем заключаются все эти конкретные особенности, требует своего специального логико-эмпирического исследования, тем более что оно, очевидно, даст несколько различных типов подобных структур и способов перехода в соответствии с типами чувственно-множественных объектов; анализ их, таким образом, есть дело специального исследования, а мы хотим, по возможности опять в общем виде, рассмотреть эти вопросы для
Когда объектом нашего изучения становится
Прежде всего потому, что появляются связи двух типов, и, соответственно, приходится воспроизводить по отдельности два типа систем функционирования и развития. Более того, чтобы воспроизвести систему развития, приходится, как мы уже говорили, строить
Чтобы выделить и воспроизвести в мысли вертикальные решетки связей, специфические для развития, надо предварительно построить ряд горизонтальных систем, отражающих состояние исследуемого объекта в определенных исторических, или просто временн
И дело в том, что исследователь, занимающийся органическим объектом, какая бы теоретическая задача перед ним ни стояла, не может отказаться от выполнения этой работы. Даже если ему нужно воспроизвести исследуемый объект как «
В истории науки очень много примеров, когда так делали. И субъективно это чаще всего находит свое оправдание, так как элементы, входящие в разные исторические, или временн
Но конечная неудача всех построенных таким образом анализов достаточно убедительно показала общую несостоятельность подобного подхода к органическим объектам и способствовала выработке общих принципов исторического анализа. Сейчас откровенная антиисторическая точка зрения встречается уже не так-то часто. Но зато исключительно сильна и имеет широкое распространение иллюзия, что можно построить систему рассматриваемого объекта в его «последнем», «ставшем» состоянии (как часто говорят, его «
Выше мы стремились показать, что вполне правильно и обоснованно при исследовании органических объектов различать и резко разделять две задачи: 1) исследование системы функционирования заданного объекта и 2) исследование системы его развития. Более того, такое разделение задач необходимо, так как мы хотим получить две принципиально различные системы изображения. Но есть другой вопрос: можно ли проанализировать и воспроизвести в изображении систему функционирования органического объекта, не учитывая связей его развития, безотносительно к связям развития, в отвлечении от них? И на этот вопрос надо ответить, по-видимому, резко отрицательно.
Дело в том, что в органическом объекте в каждый момент времени действуют не только связи функционирования, но и генетические связи. Можно сказать даже резче: генетические связи выступают в роли того, что определяет связи функционирования, их характер и строение. Поэтому связи функционирования, если пытаться брать их отдельно, либо вообще не могут быть правильно выделены, либо, если их все же удается фиксировать, не могут быть объяснены: они кажутся неправдоподобными, мистическими.
Например, нельзя объяснить функционирование бумажных денег как меновой стоимости, не привлекая на помощь историю их появления. Сами бумажные деньги не являются стоимостью, но являются ее представителями, знаками, или, еще точнее, заместителями, реальных стоимостей. Исходя из товарного отношения как обмена эквивалентных стоимостей нельзя понять функционарной связи «товар — бумажные деньги», но она существует и действует, потому что в ней незримо присутствует также и ее история, ее генетические связи.
Это — кардинальная проблема, которая может быть названа проблемой
Здесь
Этот факт был обнаружен уже сравнительно давно, а в работах Гегеля и Маркса было показано, что решение проблемы лежит в разработке «исторических теорий» подобных объектов[186]. Но принять этот тезис — значит согласиться с такой постановкой вопроса: для того чтобы исследовать и воспроизвести в знании структуру функционирования объекта, надо предварительно исследовать и воспроизвести в знании его генетическую структуру (может быть, не всю, но, во всяком случае, в тех ее частях, от которых зависит характер структуры функционирования). Чтобы проанализировать одну структуру — функционарную, надо предварительно проанализировать еще другую — генетическую.
При этом здесь возникает старый парадокс: понимание структуры функционирования зависит от понимания структуры генезиса; но и наоборот: степень понимания структуры генезиса зависит от того, насколько глубоко и детально мы проанализировали структуру уже «ставшего», развитого состояния рассматриваемого объекта. К. Маркс указывал на необходимость исторического подхода в исследовании развитых состояний органических объектов, но ему же принадлежат знаменитые слова о том, что «ключ к пониманию анатомии обезьяны лежит в анатомии человека»[187].
Преодоление этой антиномии (мы забежим здесь несколько вперед) заключается в разработке такого способа исследования, который сочетал бы в себе приемы как функционарного, так и генетического анализа, в котором бы исследование «ставшего» состояния объекта было средством для воспроизведения его генезиса, а знание законов генезиса служило бы средством для анализа и более глубокого понимания структуры функционирования в самом развитом состоянии. Но это накладывает свою печать на весь процесс исследования. Воспроизводя «ставшую» систему целого, я должен подходить к ней как
Иначе говоря (и это будет важнейшим общим выводом), и в том случае, когда мы ставим перед собой задачу проанализировать и воспроизвести в мысли
Но усложнение исследовательской работы при переходе к органическим объектам характеризуется не только необходимостью строить несколько систем, в том числе особую систему развития. Значительно резче это усложнение сказывается, по-видимому, в процедурах разбора эмпирического материала.
Для объекта, который мы можем считать неразвивающимся,
В случае с развивающимся объектом все обстоит принципиально иначе. Открывая в нем в момент времени
И здесь появляется целый ряд различных возможностей:
1) свойство β есть непосредственное развитие свойства α, причем такое развитие, что α целиком и полностью преобразуется в β, так что в момент времени
2) свойство β есть непосредственное развитие свойства α, но такое, при котором само α сохраняется, оно как бы «дает жизнь» β и остается жить само;
3) свойство β появляется только к моменту времени
4) свойство β существовало в рассматриваемом объекте и в момент времени
Чтобы составить себе представление о развитии исследуемого объекта, нужно выяснить, какое из этих отношений имеет место в действительности. Собственно, только это и даст нам впервые
Таким образом, мы приходим к необходимости определенной временн
Но такое размещение всех полученных знаний об объекте на единой хронологической оси, очевидно, не дает еще действительного представления о месте этих свойств во
Чтобы получить более точное представление об объекте, необходимо, таким образом, определить «
Подобное упорядочение всех выявляемых в развивающемся объекте свойств, по-видимому, необходимо как один из первых этапов работы, но оно ничего еще не дает с точки зрения анализа и воспроизведения систем функционирования и развития объекта.
Связи функционирования и развития просто «утопают» в этом хаосе временн
Он уже допускает дальнейшую обработку и выявление связей функционирования и развития. Но сами связи — дело дальнейшего анализа, а пока весь материал разбивается на ряды
При этом интервал жизни отдельных свойств либо совсем стягивается в точку, как, например, у свойств
Охарактеризованная выше система организации эмпирического материала по рядам одновременности и разновременности является условием анализа связей функционирования и развития. Но как получается сама эта система из простой хронологической оси? Какие процедуры нужно осуществить, чтобы перевести последнюю в первую и какие условия и предпосылки для этого необходимы?
По-видимому, самым естественным путем будет построение рядов одновременности для начала и конца каждого зафиксированного интервала. Появление любого из включенных в набор свойств или исчезновение его должно служить основанием для построения специального ряда одновременности. Тогда, к примеру, приведенная выше схема (см. рис. 30) примет вид:
Мы будем называть ее
Осуществление сформулированного выше простого принципа полихронической организации материала наталкивается на ряд затруднений. В частности, нередко очень трудно определить действительные границы появления или исчезновения того или иного свойства или явления; к примеру, невозможно точно указать год или даже десятилетие возникновения таких явлений, как «промышленный капитал», «кредитное дело» и т. п.
Здесь временн
Но этот вопрос, будучи значимым и для полихронического ряда, по сути дела, выводит нас за рамки его специфических проблем и ставит вопросы системного разбора компонентов на элементы. Мы уже знаем, что они могут быть решены только на позднейших этапах исследования, и поэтому оставляем их пока в стороне. В дальнейшем мы вернемся к ним, чтобы отметить специфику изучения органических объектов также и в этой последующей части исследовательской процедуры.
Каждый из рядов одновременности, или синхронии, может рассматриваться двояко. Во-первых, сам по себе, независимо от других, как эмпирический материал, по которому будет восстанавливаться система функционирования объекта. Во-вторых, как продукт или итог закономерного развития предшествующих, нижележащих рядов, т. е. как система функционирования, естественно вырастающая в ходе определенного развития другой (более простой) системы. [Соответственно, можно предположить, что необходимо] наложить требование, чтобы при определенном построении второго, генетического плана результаты обоих исследований совпали, т. е. чтобы как один, так и второй путь исследования давали нам одно и то же изображение рассматриваемого объекта в его последнем, «ставшем» состоянии.
Анализ и воспроизведение системы функционирования всякого сложного объекта, как мы уже выяснили выше, есть процесс восхождения от абстрактного к конкретному. При этом мы начинаем с какой-то простой структуры, являющейся односторонним и абстрактным изображением объекта, и закономерным, или регулярным образом усложняем ее — с тем чтобы через некоторое число шагов получить структуру, являющуюся полным конкретным изображением исследуемого объекта. Если мы взглянем теперь на процесс возможного генетического воспроизведения какого-либо высшего состояния объекта из низших, то легко заметим, что как в общем, так и во многих деталях он очень напоминает процесс восхождения от абстрактного к конкретному. Во всяком случае, если из всего множества разнообразных процессов развития выделить процессы с монотонным усложнением, то схема воспроизведения их как две капли воды будет похожа на процесс восхождения.
Главное в восхождении, как мы уже говорили, это механизмы или правила перехода от простых структур к более сложным. Они определяются общей задачей восхождения: объяснить эмпирически зафиксированные свойства целого, исходя из гипотетически введенной модели его строения. Как правило, построение этой модели, а вместе с тем и объяснение эмпирически зафиксированных внешних свойств, осуществляется с помощью довольно длинной цепи «шагов», и единственным критерием правильности их может служить лишь конечная удача всего процесса: на этом пути нет никаких промежуточных ориентиров, которые позволили бы определить правильность выбранной системы последовательного усложнения. Это обстоятельство, естественно, очень затрудняет весь процесс и нередко делает его просто фантастическим: выбранные алгоритмы усложнения оказываются совершенно неадекватными действительному строению объекта.
При генетическом воспроизведении системы «ставшего» целого положение, как легко заметить, существенно меняется. Шаги последовательного воспроизведения генетических состояний объекта мы можем представить как шаги восхождения. Тогда механизмы или правила перехода от одного состояния к следующему будут выступать как отражение реальных процессов развития, а полихронический ряд будет давать ту систему ориентиров, которой мы должны будем следовать, чтобы получить систему восхождения, адекватную действительности, и по которой мы будем корректировать каждый шаг процесса. Иначе говоря, полихронический ряд даст нам ту последовательность свойств, их появлений и исчезновений, которая должна будет объясняться каждым шагом восхождения, и в этом главное и самое существенное облегчение, которое мы получаем при исследовании органического объекта. Наглядно-схематически это движение можно будет представить примерно так:
Здесь кривые стрелки изображают разнообразные отношения сопоставления, устанавливаемые в процессе восхождения между последовательными синхроническими рядами эмпирического материала и моделями строения объекта на последовательных генетических этапах его развития, а вертикальные двойные стрелки изображают сами механизмы или правила перехода от простых структур к более сложным.
Главное в процессе восхождения, как мы уже говорили выше, — это выявление или конструирование механизмов перехода. Эта задача решалась с помощью двойной системы операций сведения и выведения. В данном случае эти механизмы, соответствующие генетическим процессам развития, точно так же выявляются с помощью процессов сведения-выведения, которые, учитывая их специфику, мы будем называть
Как и простые сведение и выведение, они являются сложными многоаспектными процессами, и это можно уловить уже на приведенной выше схеме. Исходная задача сведения состоит в том, чтобы таким образом представить высшее состояние, скажем,
В данном случае, поскольку
Но задача исследования состоит ведь не в этом; необходимо выявить механизм или правило перехода от простой структуры
Первоначально процедура усложнения просто «нащупывается», т. е. мы ищем такую структуру
Последующие шаги сведения, скажем
Прежде всего, существенным является то, что структура, к которой надо сводить и из которой надо выводить высшее состояние, уже задана. Это обстоятельство накладывает дополнительное требование на сопоставление
Кроме того, «нащупывая» механизм выведения, нужно учитывать уже выявленное в первом шаге правило, ибо нужно стремиться к унификации механизмов формального движения. Конечно, это не исключает того, что механизм второго шага будет принципиально иным, нежели механизм первого; но если каждый новый шаг будет давать свое специфическое правило, то это будет говорить, по-видимому, о неудаче всей схемы, во всяком случае в формальном отношении. Таким образом, каждый последующий шаг восхождения должен сообразовываться с результатами предыдущего и вместе с тем корректировать его, обусловливать пересмотр и изменение схемы, если органическое сцепление шагов становится невозможным и в конце концов весь процесс генетического восхождения оказывается одним целостным образованием, в котором все части взаимосвязаны и определяют друг друга в обоих направлениях как снизу вверх, так и сверху вниз. Такая взаимосвязь всех частей процесса, конечно, сокращает произвол исследователя и очень затрудняет конструирование схемы, но вместе с тем обеспечивает более точное изображение реальных процессов развития объекта.
Интересно отметить, что процесс генетического восхождения вносит свои коррективы и в полихроническую систему организации эмпирического материала. Нередко в ходе выведения обнаруживается, что определенные компоненты более высокого ряда синхронии являются элементами нижележащей функционарной системы и поэтому должны быть «спущены» вниз, в нарушение реальной хронологической последовательности. Но это нарушение внешней последовательности эмпирических явлений не отдаляет, а, наоборот, приближает нас к более точному познанию объекта.
Важнейшим пунктом и проблемой генетического восхождения является выделение первой — исходной — структуры. Сравнительно с восхождением при исследовании неорганических объектов эта задача несколько облегчена, так как мы имеем точно зафиксированными эмпирические проявления генетически первого состояния объекта, а исходная структура по условиям должна соответствовать им. Но этот принцип, естественно, не обеспечивает решения всех проблем. Исходная структура должна не только соответствовать эмпирическим проявлениям первого состояния, но и обладать целым рядом других свойств, которые нельзя выявить ни в самих этих эмпирических явлениях, ни в сопоставлении, скажем, нижнего ряда синхронии с другим, лежащим над ним.
Прежде всего, ясно, что эта структура должна быть изображением полноценной, «живой» системы функционирования рассматриваемого объекта на первой ступени его развития. Только в этом случае, последовательно усложняя ее соответственно реальным процессам развития, мы сможем вывести то, что нам нужно, — систему функционирования объекта в его наиболее развитом, современном состоянии. Но воспроизведение системы функционирования объекта, пусть даже в самом простом, исторически первом виде, упирается во все те проблемы и затруднения, которые мы перечисляли в предыдущих главах. Кроме того, здесь возникают и новые проблемы, на которых мы выше не останавливались.
Например, мы говорим о
Анализ ряда классических научных произведений показывает, что привлечение «внешних» связей при введении исходных структур в ряде случаев оказывается просто неизбежным. Например, анализируя отношение «
Нам особенно важно подчеркнуть пока одно обстоятельство. Привлечение и анализ «внешних» связей структуры возможны только при значительном расширении исходного эмпирического материала. Полихронический ряд не может теперь ограничиваться лишь тем эмпирическим материалом, который непосредственно относится к воспроизводимой системе, а должен охватывать также более широкий круг действительности, из которой нужно реконструировать тот объект, внутри которого «живет» объект, исследуемый нами. Но это будет означать, что, кроме сопоставления двух рядов синхронии, скажем
Кроме того, ясно, что исходная структура с самого начала должна быть задана таким образом, чтобы она допускала дальнейшее введение всех других, более сложных структур, вплоть до модели «ставшего», наиболее развитого состояния объекта. Это, в частности, означает, что она должна быть достаточно абстрактной и допускать разнообразные формы конкретизации. Возможно, что она и не должна объяснять все эмпирические проявления исходного состояния объекта, а должна лишь схватывать те из них, которые необходимы для дальнейшего выведения. И уж во всяком случае она
Но это требование означает, по сути дела, что исходная структура может вводиться лишь на основе специального логического анализа, рефлектирующего по поводу уже совершенных процессов восхождения. Действительно, выдвинутое выше требование необходимо, но осуществить его, опираясь на эмпирический анализ, невозможно Единственный выход, как обычно в таких случаях, заключается в заготовке определенных, достаточно общих исходных структур, классификации их в соответствии с типами объектов и использовании в основном безотносительно ко всей массе эмпирических проявлений, зафиксированных в полихроническом ряду, но на основе определенных отличительных признаков, характеризующих тип объекта.
Одной из таких исходных структур — единственной хоть в какой-то мере проанализированной в логике — является так называемая «клеточка». Она может применяться при реконструкции системы объектов особого типа, т. е. складывающихся строго определенным образом.
Исходный толчок для выделения этого понятия дали, по-видимому, исследования процессов деления клетки в биологии. Можно даже, наверное, сказать, что процесс деления (или дифференциации) клеток послужил первой моделью, которая была схвачена в соответствующих понятиях.
Сопоставляются два последовательных состояния: сначала имеется одна клетка, затем две — в точности такие же, как первая; две вторые возникли из первой. Схематически это выглядит так:
Здесь стрелки изображают процесс деления, или дифференциации.
Каждая из вновь полученных клеток может быть отождествлена с исходной, и весь процесс начинается снова. На эту процедуру отождествления нужно обратить особое внимание, так как она составляет важную часть того содержания, которое входит в логическое понятие «клеточки».
Механизм схваченного на биологической модели процесса был перенесен затем в область собственно логики и применен для генетического анализа структуры суждений и умозаключений. Два основных этапа этого процесса связаны с именами И. Г. Фихте и Г. В. Ф. Гегеля. Но суждения как объекты исследования внесли и свою особую специфику. Простейшим элементом стала
Самое важное заключалось в том, что на передний план выдвинулись (и стали фактически основным предметом исследования) уже не элементы, а
Самый важный из них — это возможность отождествлять новое образование в целом с исходным: если
Это делает невозможным или затрудняет изменение элементов
Вместе с тем этот новый момент содержания не исключает прежних: отождествление нового образования, взятого в целом, с исходным вполне совместимо с отождествлением с этим же исходным образованием частей нового. Это наглядно видно из левой формулы схемы (см. рис. 36):
Перенеся механизм деления с биологической клетки на суждения, мы перешли в сферу нового чувственно-множественного целого, перешли от объекта к предмету, представленному в особой динамической модели, обладающей своим самодвижением, и оно, в принципе, может быть совсем не похожим на действительные механизмы движения компонентов нового объекта. В мире реальных суждений мы имеем скорее процесс «перепечатки», когда новое образование возникает по схеме прошлого из
Но если представить эти единичности в виде однородных групп, заместить группы изображениями «отдельных» и фиксировать лишь факт появления новых групп — а это будет происходить в случае появления новых связей, — то весь процесс теперь уже в сфере особым образом созданного предмета предстанет как расхождение, раздвоение прежних структур, как дифференциация исходной структуры на две новые. Этот механизм, работающий в сфере предмета, будет соответствовать появлению новых по структуре групп единичностей в сфере объекта.
Таким образом, в этом новом употреблении «клеточки» и связанного с ней генетического механизма происходит разделение материального и функционального механизмов: если в биологическом процессе имело место реальное разделение материала, то в логическом — лишь появление в ней новой структуры и новых функций элементов. Иначе говоря, как изображения ряда различающихся по материалу явлений эти структуры могут фиксировать лишь общую «конфигурацию», общий «рисунок» описываемых явлений и функции элементов структуры относительно него.
Эта сторона дела накладывает свой отпечаток и на процедуру отождествления частей нового образования с исходным. Различия в знаках элементов структур указывают на различия их функций: к примеру,
Затруднение возникает только при определении функций элемента
Описанная схема анализа функций была выработана Гегелем. Он выразил ее в понятиях
Это сделал К. Маркс при исследовании буржуазных производственных отношений, в частности при анализе механизмов развития товарного отношения. Он не раз специально подчеркивал, что заимствует схему анализа из логики. «Здесь же следует лишь заметить, — писал он, — что в
Перенося формальные понятия гегелевского анализа в политэкономию, Маркс перенес и понятие «клеточки»[190]. При этом он обогатил это понятие и, самое главное, объективно отделил друг от друга общие формальные моменты, характеризующие способ исследования всяких структур такого типа, и частные специфические моменты, характерные только для суждений и умозаключений.
Понятие «клеточки» и связанный с ним алгоритм формального изображения процессов развития закончили первый этап своего разворачивания: объективно сложился определенный метод. Но чтобы применять его как такой формальный алгоритм в различных областях науки, нужно было проделать еще дополнительную работу по осознанию и выделению самих схем в специальных логических понятиях, а значит, еще особым образом проанализировать способ рассуждения К. Маркса.
Эту работу начал в своей диссертации А. А. Зиновьев[191]. Мы изложим основные ходы и результаты этого анализа, чтобы описать то эмпирическое, операционное и абстрактное содержание, которое входит сейчас в понятие «клеточки». Только четкое выделение всех необходимых компонентов содержания даст нам возможность правильно и строго применять это понятие в различных областях науки, в том числе позволит нам вновь вернуть его в область логики, но теперь уже в очищенном от «мистики», строго научном виде[192].
I. Маркс начинает исследование буржуазных производственных отношений, капитала с рассмотрения
«Товар далее рассматривается не… просто как вещь, — а как обмениваемый продукт, как меновое отношение, т. е. в определенной форме движения. Именно это отношение, форма, связь, движение и позволили впервые зафиксировать в мысли меновую стоимость как особое свойство товара и сам товар — как особое явление. То есть исходным пунктом исследования у Маркса является специфическая и общая для данных предметов связь их, или всякий предмет этого рода в его общей и специфической для данных предметов связи, фиксируемой как его специфическое и общее свойство» [Зиновьев, 2002, с. 53–54].
Следовательно, исходный пункт анализа К. Маркса (здесь мы повторяем то, что уже говорили выше, в других параграфах) — это абстракция взаимосвязи. Она должна содержать, по крайней мере, два элемента, но может содержать и большее их число, и это должно быть зафиксировано в структуре, изображающей ее.
II. Сравнительно с прочими экономическими связями буржуазного общества связь товаров является простейшей по своей структуре. Товар есть связь всего двух элементов — одного товара и другого:
Точно так же выражаемая в связи товаров связь людей является простейшей — есть связь всего двух агентов: продавца и покупателя (сейчас должны быть оставлены в стороне действительные исторические условия появления и развития товарных отношений: они относятся к внешним связям, а здесь речь идет о внутренней структуре). Все другие явления буржуазных производственных отношений являются более сложными уже хотя бы потому, что они содержат большее число элементов и связей. Например, промышленный капитал представляет сложную систему товарных связей[193]:
«Формулы, представляющие абстрактное выражение этих явлений, наглядно об этом говорят.
На первый взгляд купеческий и ростовщический (ссудный) капитал кажутся точно так же простыми. Но и тот и другой, даже в своих “допотопных” формах, предполагают уже товарное обращение, по крайней мере
Всякая попытка найти более простые отношения в буржуазной экономике будет обозначать либо ложную абстракцию изолированного Робинзона, либо утерю специфического предмета и переход в другую область исследования» [Зиновьев, 2002, с. 54].
Таким образом, «клеточка» должна отражать, фиксировать
III. «Простота товарного отношения, однако, не абсолютна, а относительна. …Товар является простейшим по отношению к прочим буржуазным, то есть
Относительный характер простоты имеет важное значение для понимания исходного пункта восхождения и его определения.
О структурной простоте и сложности можно говорить только при сравнении явлений», одно из которых включает в себя все элементы и связи другого и содержит еще нечто. Вне такого отношения между составами рассматриваемых явлений говорить о простоте и сложности структуры бессмысленно. К примеру, неправомерно было бы ставить вопросы: что сложнее — «простые товарные отношения или необычайно запутанные отношения какого-либо родового племени, сложная система товарных отношений или ясные как божий день отношения рабства?» [Зиновьев, 2002, с. 54–55].
Из положения можно выйти только в том случае, если круг сопоставляемых явлений заранее очерчен выделением какого-то общего и специфического для этих явлений свойства, если сопоставление носит характер сведения одного явления к другому. Но такое сведение, как мы уже говорили выше, в других параграфах главы, возможно только в определенных случаях, в частности, чаще всего в тех, когда одно из рассматриваемых явлений (объектов) является результатом развития другого. Иными словами, решение вопроса о структурной простоте или сложности чаще всего возможно только благодаря генетическому подходу к сопоставляемым явлениям.
Таким образом, здесь мы вновь приходим к тем же выводам, к которым пришли выше, уже в другой связи.
Из сказанного вытекает также — и это еще одно подтверждение уже выясненного, — «что для определения (выявления) простейшего отношения исследуемого предмета необходимо наличие и фиксирование в мысли более сложных отношений», являющихся результатом развития этого простого. «Если даже исследователь случайно начнет с простейшего, чтобы осознать его как таковое, он должен будет выявить сложное, по отношению к которому выявленное им ранее будет понято как простейшее» [Зиновьев, 2002, с. 55]. Отсюда следует также, что структура «клеточки» должна рассматриваться не только как отражение простейшей связи развитого целого, но и как изображение генетически первого вида существования рассматриваемого целого.
В силу этого анализ структуры сложившегося развитого целого невольно превращается в какой-то мере в исследование генезиса этого сложного целого. В этом плане простое имеет еще одну сторону: другие, более сложные связи для своего возникновения требуют дополнительных условий, кроме тех, которые предполагает простое. Генетическое исследование простого должно выявить условия его возникновения. И это будет вместе с тем выявление одного из условий возникновения предмета в целом. Так, условие возникновения товара — разделение труда и частная собственность на средства и продукт труда — есть вместе с тем условие возникновения капитала в целом. Благодаря такому — генетическому — подходу отличие всех сложных товарных связей от простой оказывается лишь развитием самого простого.
Таким образом, «клеточка» у Маркса выступает не только как изображение простейшей взаимосвязи сложного развитого целого, но и как изображение генетически первой формы существования этого целого.
IV. Как отражение простейшей связи исследуемого целого «клеточка» является отражением отдельных компонентов этого целого. Но, в отличие от субстанциальных компонентов и их абстракций, «клеточка» должна сохранить в себе общие и специфические свойства
Так именно и обстоит дело у Маркса: связь товаров является всеобщей экономической связью буржуазного общества. Какие бы буржуазные экономические связи мы ни взяли, они обязательно включают в себя как необходимую сторону связь товаров, они являются так или иначе товарными отношениями. Это наглядно следует из самих формул, употребляемых Марксом:
Таким образом, являясь простейшей связью наряду с другими, «клеточка» есть вместе с тем «сторона», общее свойство всякой другой связи данного предмета. Именно поэтому «клеточка» выступает как условие существования всякой другой связи предмета.
Общность «клеточки» точно так же относительна. «Можно дать еще более общую характеристику буржуазным отношениям: это — экономические отношения. Но здесь мы выходим за пределы исследуемого предмета. Товарный характер буржуазных отношений есть самая общая черта буржуазных отношений, но это — их особая черта сравнительно с другими формациями» [Зиновьев, 2002, с. 56, 57]. Иными словами, «клеточка» есть не просто общая черта всех связей исследуемого предмета, но и общая
Всякая другая связь предмета, если отвлечься от тех черт, какие придает ему “клеточка”, будет уже неспецифичной для данного предмета. Так, достаточно отвлечься от товарных связей, посредством которых выжимается из рабочего прибавочный труд, как специфика буржуазной эксплуатации утрачивается: выжимание неоплачиваемого труда из непосредственного производителя — свойство ряда формаций» [Зиновьев, 2002, с.57]. Являясь самой общей связью целого, «клеточка» представляет собой такое явление, которое «
Таким образом, «клеточка» является изображением не только исторически первой и простейшей формы существования предмета, но и всех компонентов вполне развитого, ставшего предмета, хотя и предельно односторонним их изображением.
Являясь простейшим элементом целого, его общей и специфической стороной, «клеточка» в то же время как бы
С другой стороны, именно поэтому (и в силу условий существования и развития капитала вообще) они приобретают более или менее всеобщий характер и специфически характеризуют предметы в целом…
Отсюда вытекает следующая черта “клеточки”…
Являясь внешней формой, средством движения, существования всех отношений предмета, клеточка выступает как явление» целого, которое схватывается прежде всего [Зиновьев, 2002, с. 58–59]. Скрытые в нем внутренние связи должны быть выявлены последующим анализом.
Таким образом, «клеточка» выступает не только как одностороннее изображение всех компонентов рассматриваемого предмета, но и как изображение его в целом; она изображает не только какую-то одну сторону всех отдельных взаимосвязей, но и общую связь их в целом. Поскольку специфические различия всех проявлений целого, их усложнение не учтены, она является лишь
Подведем итоги предшествующего изложения. Структура «клеточки» должна удовлетворять следующим требованиям: а) это
Выделение всех этих характеристик «клеточки» как общего логического понятия позволяет нам в дальнейшем сознательно подходить к выделению «клеточки» различных областей действительности. Эти характеристики не говорят, какой именно должна быть «клеточка» в той или иной частной области — «клеточка» языка, психического поведения, какого-либо геологического образования и т. п. Но [характеристики этой структуры] все же дают образец, по которому надо строить такую «клеточку», и показывают,
Структура «клеточки» неразрывно связана с механизмом генетического выведения, именно со
Все рассуждения предшествующих параграфов строились в связи с задачей воспроизвести систему функционирования органического объекта в его последнем, наиболее развитом состоянии. Задача исследовать процессы развития этого объекта не ставилась. Но оказалось, что воспроизвести систему функционирования подобного объекта, не обращаясь вместе с тем к анализу его генетических связей, невозможно.
Более того, выяснилось, что определенным образом построенный анализ генетических связей является одновременно и наиболее рациональным путем анализа системы функционирования: он облегчает и эмпирически детерминирует процесс восхождения, превращая его в
По-видимому, на этот вопрос нужно ответить по-прежнему отрицательно. Дело в том, что анализ и воспроизведение связей развития в одном случае (когда мы хотим исследовать историю развития объекта и построить теоретическую картину этой истории) и в другом (когда мы выявляем связи развития, чтобы, используя знание о них, построить систему функционирования объекта) преследуют чуть ли не диаметрально противоположные цели и поэтому носят принципиально различный характер.
При исследовании системы функционирования органического объекта воспроизведение генетических связей имеет исключительно
Более того, в формальном выведении совершенно неуместным оказывается «внешний генезис» данной системы, т. е. все связи рассматриваемой системы с более широким объектом, движущие силы, возникающие за счет этих связей, и т. п. Все эти внешние связи должны быть устранены, а чтобы при этом не возникали естественные искажения в картине развития, должны быть введены дополнительные,
При исследовании истории развития объекта, в противоположность этому, нужно наиболее точным и адекватным образом воспроизвести именно
Воспроизведение истории развития объекта есть
Воспроизведение связей развития в форме правил выведения системы функционирования объекта, хотя оно и опирается на эмпирический материал, напротив, есть вид «
Можно сказать, что в этих двух случаях мы создаем совершенно различные предметы исследования, хотя и имеем дело с одним и тем же объектом. Эту мысль легко пояснить на таком примере. К. Маркс, изображая процесс возникновения денег как усложнение отношения
Но это движение есть движение в особом теоретическом предмете, и оно никак не может быть перенесено на сами единичные объекты. Совершенно очевидно, что раздваиваются не единичные вещи-товары, не красное вино, пшеница или Библия, и не их меновая стоимость отделяется от самих вещей и превращается в деньги. В мире вещей-объектов идет совершенно иной процесс, историческое воспроизведение которого требует и иного описания (К. Маркс дает его в других параграфах «Капитала»). В мире объектов определенные группы вещей принимают на себя функцию денег. Но описание эмпирической истории или даже обобщенных закономерностей этого процесса не нужно для теоретического воспроизведения системы капитала — оно только усложнило и загромоздило бы теорию. Значительно более удобным и эффективным является именно тот искусственный прием, которым пользуется Маркс, — схема раздвоения противоречивых сторон. Но это не что иное, как формальное символическое замещение реальных процессов, определенная математическая схема; в известных границах она дает правильный результат, но мало похожа на реальные процессы развития.
Таким образом, несмотря на то что разобранный способ восхождения вырабатывает определенные знания о процессах развития объекта, он остается принципиально иным, нежели способ исследования, описывающий историю развития объекта. Мы будем называть его
До сих пор, разбирая основные характеристики функционарно-генетического способа исследования, мы исходили из того, что исследователю известна эмпирическая история объекта. Это означает, что история исследований объекта соизмерима с собственной историей объекта, и поэтому эмпирические знания, расположенные в порядке их получения, дают вместе с тем
Но существует огромное число органических объектов, эмпирическая история которых либо полностью, либо в значительных своих частях нам просто недоступна. Таково положение, например, в космогонии или в геологии, где время человеческого познания, по сути дела, несоизмеримо с временем жизни самих объектов. Весь полученный наукой эмпирический материал об этих объектах выступает поэтому как одновременный с точки зрения жизни объекта и, следовательно, как лежащий в одном синхроническом ряду. Сходным является положение в значительных областях гражданской истории, языкознания, теории мышления и т. п., где научное познание объектов началось со сравнительно поздней точки их развития, а обо всем, что было до этого, мы можем судить лишь по первому ряду синхронии или по полихроническому ряду, относящемуся к позднейшей истории.
Но из такой ограниченности эмпирического материала об этих объектах не следует, что их нельзя исследовать с помощью функционарно-генетического способа или что он вообще в какой-то мере теряет свое значение.
Прежде всего, очевидно, что все эти органические объекты нельзя рассматривать как статичные, неразвивающиеся; все, что мы говорили об этой стороне дела, остается в полной силе и по отношению к ним. Но это, в частности, означает, что и весь синхронно данный эмпирический материал об этих объектах нельзя валить в одну кучу и рассматривать как относящийся к одной системе функционирования объекта. В этом эмпирическом материале наверняка представлены проявления самых различных ступеней генезиса объекта — это, по существу, совершенно общая особенность развития чувственно-множественных объектов, и поэтому попытка объединить их всех в одной системе функционирования может привести лишь к грубым ошибкам.
Таким образом, уже одна идея развития и обусловленное ею требование различать в синхронно данном эмпирическом материале элементы, относящиеся к разным моментам и фазам развития объекта, оказываются кардинальным методическим принципом, определяющим весь план и способ исследования. Примыкающее сюда требование различать связи функционирования и связи развития задает два основных направления анализа и определяет тот круг вспомогательных формальных и логических понятий, которыми ученый будет при этом пользоваться. Можно сказать резче: уже самые общие идеи функционарно-генетического способа служат значительным подспорьем при выборе и построении того процесса восхождения от абстрактного к конкретному, которым придется пользоваться ученому при исследовании подобных объектов; они определяют выбор того аппарата формальных понятий, в соответствии с которым будут строиться алгоритмы сведения и выведения.
Но чтобы осуществить процесс восхождения, адекватный заданному объекту, т. е. соответствующий имеющемуся эмпирическому материалу, надо предварительно обработать последний и представить его в виде, необходимом для построения процесса восхождения. Это значит, что синхронно данный эмпирический материал надо реконструировать и представить в виде полихронического ряда. В принципе, это возможно сделать, так как подобный синхронический материал, о чем мы уже говорили выше, содержит элементы и структуры из самых различных ступеней генезиса объекта. Тогда, если взглянуть на весь процесс восхождения в целом, он предстанет как особый способ разбора одновременно данного нам эмпирического материала об объекте — способ, принципиально отличный от того, который мы должны применить при реконструкции системы неразвивающегося объекта.
В нем особенно отчетливо выступают две противоположные линии анализа и их органическая связь и взаимозависимость. Синхронно данный эмпирический материал надо разложить, разобрать на области и компоненты таким образом, чтобы они могли предстать в виде единого полихронического ряда, а этот ряд, в свою очередь, должен быть таким, чтобы его можно было представить в виде единой последовательности усложняющихся структур моделей систем функционирования объекта и успешно завершить все восхождение объяснением всех (в принципе) зафиксированных проявлений объекта. Наглядно-схематически этот процесс в самом общем виде может быть представлен так:
Стрелки в правой части схемы изображают особым образом построенное разложение исходного эмпирического материала в полихронический ряд, а двойные вертикальные стрелки в левой части схемы — алгоритмы выведения структур. Из этой схемы особенно наглядно следует, что весь процесс анализа представляет собой не что иное, как переход от имеющегося эмпирического материала
Отсутствие разновременного (диахронического) эмпирического материала, конечно, существенным образом меняет всю схему функционарно-генетического исследования. На место эмпирических процедур по созданию полихронического ряда оно ставит очень сложный аппарат опосредованного, опирающегося на формальные и логические понятия реконструирования. И дело не только в том, что такое реконструирование требует очень развитой и обобщенной теории всех возможных генетических процессов (без этого реконструкция полихронического ряда немыслима), но и в том, что оно наталкивается на многочисленные чисто эмпирические затруднения, например, в тех случаях, когда имеющегося в синхронном ряду материала при всем множестве формальных знаний принципиально недостаточно, чтобы решить вопрос о характере возможного генетического механизма, а следовательно, и предшествующего состояния объекта.
Эти трудности могут быть проиллюстрированы на одном примере. Излагая его, мы воспользуемся той же схемой «двойного знания», к которой уже прибегали выше. Предположим, что в исходно заданном синхронном материале мы наблюдаем, что два или большее число элементов, скажем,
Таким образом, по своему происхождению (по источникам) элементы
Иначе говоря, в этом примере речь идет о давно подмеченном в науках различии между продуктами
Теперь все изложенное выше в этой иллюстрации надо «перевернуть». Положим, что мы имеем какой-то «временной срез» объекта, т. е. синхронно данный эмпирический материал, еще не представленный в виде системы функционирования. Чтобы проанализировать и воспроизвести эту систему функционирования, надо предварительно разнести известные компоненты по рядам полихронии, т. е. произвести функционарно-генетическое разбиение исходного эмпирического материала. Но как это можно сделать? На основании каких критериев? Какие признаки отдельных компонентов этого эмпирического материала можно будет использовать в качестве признака (или, точнее даже, сигнала), позволяющего утверждать, что какие-то элементы принадлежат к одному ряду полихронии, а другие — к разным?
По-видимому, таких признаков-сигнализаторов, даже если оставить в стороне вопрос об отсутствии в настоящее время действительно теоретической разработки всей проблемы, часто может не быть в имеющемся эмпирическом материале. Тогда единственным путем решения задачи оказывается гипотетическое разбиение материала по рядам полихронии, основывающееся, с одной стороны, на особом функционарном анализе синхронно данного материала, а с другой — на чисто формальных знаниях о возможных механизмах
1. Относительность языкового расчленения и представления мира, на которой настаивает Б. Л. Уорф, является бесспорным фактом. И до его работ это было убедительно показано: он лишь продолжает линию В. Гумбольдта и Х. Штейнталя, Н. Я. Mappa и И. И. Мещанинова, В. Порцига и Й. Вайсгербера. Но подобно тому как они не смогли теоретически объяснить и вывести этот факт, так и Уорф не дает ему объяснения и, следовательно, не доказывает его необходимого (с точки зрения теории) существования. Методологические трудности, с которыми не могли справиться предшественники Уорфа, не были преодолены и им; более того, можно утверждать, что в этом отношении его работы ничуть не продвинули нас вперед.
2. Основная проблема, которая оказывается камнем преткновения для всех исследователей, это проблема взаимоотношения «языка» и «мышления». Есть две исследовательские процедуры (или две группы процедур), которые приводят нас к двум исключающим друг друга положениям: 1) язык и есть, по сути дела, мышление; нет никакого мышления, которое было бы отлично от языка; 2) мышление и язык не одно и то же; есть масса явлений, в которых отчетливо обнаруживается различие того и другого, необходимость отделять и противопоставлять их друг другу. Все попытки решения проблемы либо идут по этим двум полярным линиям, либо лежат «между ними» и стремятся как-то совместить эти два положения[196]. Несмотря на то что ошибочность самой этой альтернативы и выражаемого ею подхода давно зафиксирована в литературе[197], Уорф, по сути дела, полностью принимает ее и постоянно колеблется между двумя приведенными выше полярными тезисами.
Продуктивное решение проблемы взаимоотношения языка и мышления возможно только на основе сознательного логико-методологического подхода. Нужно понять, что «язык» и «мышление» являются двумя предметами исследования, введенными в связи с решением разных задач, и как механическое объединение их в одно суммативное целое, так и прямое отождествление одного с другим не могут соответствовать реальным отношениям в объекте исследования[198]. Образно говоря, «язык» и «мышление» есть не что иное, как проекции одного объекта, снятые в разных ракурсах. Чаще всего проблему пытаются решить, либо просто отождествляя друг с другом эти проекции (на том основании, что они относятся к одному объекту), либо же приставляя их друг к другу. Это так же ошибочно, как пытаться представить себе общий вид производственной детали, наложив друг на друга или механически присоединив друг к другу две ее чертежные проекции. Но даже и в тех случаях, когда «язык» и «мышление» не просто соединяют друг с другом, а устанавливают между ними более сложную связь (например, когда говорят, что существуют отдельно мышление и язык, причем язык выражает мышление, мышление проявляется в языке и т. п.), совершают не менее грубую ошибку: различные проекции одного объекта выдают за объективно разные явления, а формальную связь их сосуществования в системе знания — за объективную связь пространственно отграниченных друг от друга явлений. По смыслу, если говорить грубо, это напоминает интерпретацию предложения
Логически правильное решение должно строиться по совсем иной схеме: нужно исходить из того, что существует один целостный объект, назовем его условно «языковым мышлением», а «язык» и «мышление» выделены в нем как абстракции, взятые в разных ракурсах или в разных «поворотах» объекта в связи с решением различных задач. Логический анализ самих способов (или процедур) абстракции поможет нам выяснить отношение «языка» и «мышления» к их объекту — «языковому мышлению», построить структурную модель самого «языкового мышления» и таким путем выяснить действительное объективное отношение «языка» и «мышления» друг к другу.
Схематически два разобранных выше пути решения проблемы — неправильный и правильный — можно изобразить так:
В первом случае связь, установленная между знаниями, — верхний слой — как бы переносится, проецируется на объект, и он рассматривается как изоморфный по структуре связи двух систем знания. Во втором случае предполагается, что структура объекта не может быть представлена как связь двух частей — «языка» и «мышления»; изоморфизм здесь исключается в принципе, и поэтому стоит задача: специально искать и реконструировать структуру объекта, чтобы затем из нее выводить связь между знаниями-проекциями и способы перехода от одного к другому[199].
В 1954 г. была построена одна из простейших моделей «языкового мышления»[200], и это дало возможность продвинуться в решении как собственно логических, так и некоторых лингвистических проблем[201], но дальнейший анализ, и в частности обращение к проблемам психологии и педагогики, показал недостаточность этой модели и заставил все больше расширять и реконструировать ее[202]. В настоящее время разработана простейшая «социологическая» (или «культурно-историческая») модель «языкового мышления», на основе которой ведется анализ как собственно логико-семиотических структур науки, так и других знаковых систем, включая сюда искусство, личные знаки (в том числе роскошь), знаки рекламы и т. п.[203]
Разработанные к настоящему времени модели «языкового мышления» — как собственно логическая, так и социологическая — во многих отношениях являются еще неудовлетворительными, но полученные уже на их основе результаты говорят о продуктивности самой линии подобного исследования и о возможности решения в ней проблемы взаимоотношения «языка» и «мышления».
3. Другая важнейшая сторона проблемы, которую не могли выделить и проанализировать предшественники Уорфа и которую не может проанализировать он сам, это разделение двух планов изучения «языкового мышления» — культурно-исторического (или социологического) и индивидуально-психического.
По сути дела, две схемы отношений фиксируются Уорфом: 1) отношение языка к «природному миру» и 2) «треугольная» структура отношений между нормами деятельности, нормами языка и деятельностью индивида, которая схематически может быть изображена так:
Действительно, по Уорфу, структура языка, усвоенная индивидом, определяет расчленение мира, осуществляемое этим индивидом, и тем самым — его деятельность по отношению к этому миру; на схеме — зависимость
Но положение, зафиксированное нами под пунктом (А), следует из предшествующего положения только в том случае, если исходить из невозможности каких-либо других отношений языка к природному миру, кроме тех, которые описываются отношением к миру индивида и его психических способностей. Именно здесь проявляется неразличение «культурно-исторического» (или «социологического») и «индивидуально-психического» планов рассмотрения языка.
Второй ход, то есть треугольная схема, появляющаяся по той же причине, по сути дела, приводит к [логическому] кругу: нормы языка определяются нормами деятельности, а нормы деятельности через деятельность индивидов — нормами языка. Но даже если оставить в стороне этот круг, то все равно надо будет признать, что подобная схема зависимостей никогда не даст нам возможности объяснить механизмы развития языка и силы, движущие этим развитием.
Решение проблемы должно заключаться в четком и недвусмысленном разделении тех двух планов исследования, о которых мы говорили. Развитие языка может рассматриваться только в культурно-историческом плане, безотносительно к индивидам, как «естественно-исторический» процесс одновременного развития общественной деятельности и языка. Именно этим целям исследования соответствует та «социологическая» модель языкового мышления, о которой мы говорили выше. А проблемы усвоения индивидами языка и овладения нормами деятельности (следовательно, проблемы зависимости индивидуально-психического расчленения мира от языка) должны рассматриваться в рамках совершенно другого предмета. Сознательно проведенное разделение этих предметов исследования снимает все затруднения, связанные с описанным выше парадоксом, и позволяет установить теоретическую связь между различными знаниями о языке, более точно отражающую реальные связи в самом объекте[206].
4. Анализ механизмов развития языка в рамках социологической, или культурно-исторической модели позволяет продвинуться в объяснении той относительности расчленения мира в языке, о которой писал Уорф. При этом язык рассматривается в контексте всей производственной деятельности общества и процессов воспроизводства социальных структур. Метод подобного рассмотрения излагается в других работах[207]. Здесь нам важно подчеркнуть всего лишь несколько моментов.
4.1. Необходимо различить: 1) процессы ассимиляции и 2) процессы познания. С определенной точки зрения процесс развития человеческого общества выступает как процесс «поглощения» объектов природы. При этом некоторые объекты вступают в совершенно особое отношение к индивидам: они как бы добавляются к их «естественным», биологическим органам, сливаются с самими индивидами и затем становятся эталонами и мерой всех других объектов природы. В принципе это происходит со многими вещами, но особенно отчетливо выступает на примере часов или метра. В общем дело выглядит так. Какая-то сравнительно небольшая группа объектов выделяется из всех остальных и становится мерилом, эталоном-образцом для других. При этом первые не познаются; говорить о познании природы эталонного движения часов бессмысленно именно потому, что оно эталонное; это движение ассимилируется[208]. Все же другие объекты познаются, и суть познания состоит в том, что они сопоставляются с эталонами. В ряде случаев это сопоставление сводится к прямому отождествлению познаваемого объекта с эталоном (как это, например, имеет место при счете каких-либо предметов с помощью камешков или бус у так называемых первобытных народов)[209], но в общем случае оно имеет многошажный и опосредованный характер[210]. Так складывается уровень так называемых объектных замещений.
4.2. В чисто практической сфере познаваемый объект может замещаться одним эталоном, но затем появляются и становятся необходимыми сопоставления познаваемого объекта последовательно с целым рядом эталонов. Складываются цепи объектных замещений, объединяемых в некоторые единства. Схематически в простейшем случае это можно изобразить так:
Первоначально как сами эталоны, так и последовательности замещений выделяются довольно произвольно — в зависимости от динамики практических задач и местных условий, но потом оказывается, что эта произвольность ограничена; появляются жестко фиксированные комбинации и конфигурации эталонов. Последовательная цепь сопоставлений данного объекта с эталонами создает схему его анализа, или познавательного разложения. Вместе с тем эти же цепи эталонов, связанные последовательностями сопоставлений, образуют схемы синтеза объекта из эталонов. Сначала они закрепляются только в практике деятельности коллектива и в навыках отдельных людей, затем получают свое особое выражение в специальных средствах.
4.3. На основе возникающих таким образом «горизонтальных» рядов сопоставлений строится другая, «вертикальная» сеть связей — со знаками языка. Знаки фиксируют сопоставления объектов с эталонами; они всегда имеют операциональное содержание, хотя и относятся к объектам как таковым[211].
Поясним эту мысль на простых примерах. Когда мы измеряем прямую линию каким-либо эталоном, то число, фиксирующее результат, выражает, по сути дела, осуществленное нами сопоставление. Говорить, что длина исходного объекта равна 4, можно только потому, что мы при этом обязательно имеем в виду, подразумеваем тот эталон, которым мы измеряли. Схематически это можно изобразить так:
Здесь
(Здесь Δ означает операцию измерения
В случае измерения кривой линии знаковая форма фиксирует еще более сложные ряды сопоставлений объектов; например, при измерении длины окружности это будет уже двойной слой знаковых форм:
4.4. С появлением цепей сопоставлений знаковые формы все более усложняются; они фиксируют в своем строении сначала последовательности самих сопоставлений, а затем зависимости между ними. Любое, пусть даже чисто описательное, утверждение вида:
В дальнейшем из материала знаков начинают строиться сами эталоны, например в настоящее время при устном счете материал знаков:
Рассмотрим, например, восстановленный путем так называемого псевдогенетического анализа способ вычисления размеров полей в земледельческой практике древних государств (Египет, Вавилон, Китай).
Первоначально (доплужный период) обработка полей велась кирками и мотыгами[212]. При этом границы полей имели произвольный рисунок, а величина каждого поля определялась количеством засеиваемого зерна; иными словами, эталоном «количества» земли выступало то или иное количество зерна.
С появлением плужного земледелия все участки земли в силу специфики обработки плугом распались на поля треугольной, прямоугольной и трапецеидальной формы[213]. В соответствии с этим процедура определения величины полей также претерпела существенные изменения. Величину полей вычисляли теперь перемножением количества борозд или гряд (оставляемых при вспашке плугом)[214] на протяженность средней борозды. Появились два новых эталона: гряда (фактически — это толщина гряды) и протяженность борозд; вместе с тем впервые появилась необходимость различать «пространственные» характеристики участка: толщина гряд превратилась в ширину, а протяженность в длину.
В дальнейшем уточнение вычислений количества земли в полях разной формы и трудности, связанные с восстановлением полей после разливов рек, привели к появлению планов-чертежей, которые выступали эталонами участков (то есть эталонами их «формы») и применялись вместе с числами в задачах на вычисления площадей[215]. Эту функцию чертеж и числа могли выполнить только в том случае, если они выступали как знаки, включенные в деятельность, которая схематически может быть изображена так:
Сложная практика земледелия привела в дальнейшем к тому, что на основе и внутри первого способа деятельности сложилось новое употребление чертежа с числами; они успешно были использованы для решения еще целой серии задач. Это, во-первых, задачи на вычисление характеристик некоторого объекта
Но кроме этой системы эталонов появились эталоны, с помощью которых строилась деятельность с чертежами и числами при решении задач. Например, чертежи и вычисления «прямых» задач более простого типа служили «эталонами» для решения «обратных», более сложных задач (прямая задача: даны элементы двух равных по величине полей, [надо] подсчитать величину полей, образованных из старых путем отделения части поля от одного участка и добавления к другому; обратная: дана сумма полей и их разность, [надо] узнать величину этих полей). Этот процесс привел к появлению особой деятельности с чертежами и их элементами (складывание и прикладывание площадей и т. п.), что, в свою очередь, заставило выделить эталоны, с помощью которых она строилась. Эталоны были зафиксированы в самих решениях задач соответствующими словами — «длина», «высота», «спуск», «противоположные стороны» и т. д.[219]
Нам особенно важно отметить, что развитие словесного языка шло параллельно этому процессу формирования новых эталонов и деятельностей с ними на основе новых слов.
Если мы обратимся к указанному выше процессу возникновения познавательной деятельности в геометрии, то сможем отметить следующее. Сначала при измерении в языке фиксируются лишь названия поля (шум.[220]
Анализ языка египетских папирусов, соответствующих этому периоду вычислений, показывает, что названия элементов чертежей еще не появились и в принципе были не нужны[226]. Лишь с развитием способов решения более сложных («обратных») задач, когда стали оперировать с чертежами, возникла необходимость обозначать в языке как сами чертежи, так и их элементы. В вавилонской математике, решавшей подобные задачи, мы действительно находим обозначение всех тех элементов, без которых употребление и трансляция условий и способов решений задач были невозможны. Назовем лишь некоторые обозначения таких элементов:
5. Изложенная выше схема дает нам уже непосредственную возможность подойти к решению вопроса о лингвистической относительности. Представление мира в языке (взятого как в целом, так и в отдельных, входящих в него объектах) зависит, во-первых, от того, какие объекты этого мира были выделены в качестве эталонов-образцов, а во-вторых, от того, в каких устойчивых, общественно-фиксированных конфигурациях они были взяты. Оба эти фактора обусловливаются структурой производства в данном человеческом коллективе (включая сюда и природные условия этого производства). Эти факторы меняются с развитием производства, но при этом, естественно, сохраняется историческая преемственность между уже произведенными сопоставлениями и новыми, производимыми.
Эталоны-образцы, взятые в контексте деятельности по их употреблению, образуют предметную основу культуры данного общества. Иначе можно сказать, что они выступают как овеществленные нормы деятельности. Выделение эталонов-образцов может быть в известных отношениях произвольным, но эта произвольность, как мы уже говорили, ограничивается, с одной стороны, задачами производства, а с другой стороны, характером входящих в производственную сферу объектов. Допустимые и недопустимые конфигурации эталонов тоже определяются, с одной стороны, задачами производства, а с другой — реальным отношением объектов к эталонам. Появление новых типов сопоставлений объектов с эталонами характеризует развитие мыслительной деятельности и составляет основу развития «языкового мышления» в целом.
Механизмы этого процесса можно проследить на разных уровнях объектного замещения, в частности и в геометрии. Выше мы уже говорили, что на определенном этапе развития геометрии встала новая задача — сравнить между собой различные фигуры в связи с преобразованием одних в другие. При этом чертеж как бы отрывается от «нижней» плоскости объектов (полей, пирамид) и сам становится объектом особого рода, относительно которого образуются новые знания. Если раньше количественные характеристики получали из измерений и вычислений, то теперь их стараются получить, сравнивая те чертежи, к которым они относятся. Этот процесс приводит к появлению совершенно новой деятельности с чертежами — деятельности преобразования и сопоставления, которая, в свою очередь, ведет к образованию нового языка геометрии. Новый язык геометрии, с одной стороны, включил в себя прежний язык вавилонской науки (названия чертежей и их элементов), а с другой стороны, пополнился огромным количеством языковых терминов и, главное, оборотов, связанных с описанием вновь возникшей деятельности преобразования и сопоставления чертежей; появились не встречающиеся раньше в математике термины — «точка», «угол», «равенство», «параллельные» — и новые структуры предложений и рассуждений[228].
Но кроме этой «горизонтальной», как мы сказали выше, связи объектных замещений, лежащих в основе развития «языкового мышления», и отражаемой структурами языка есть еще одна связь — между системами объектных сопоставлений и знаками языка. И эта связь обладает известной свободой по отношению к структурам объектных сопоставлений.
Дело в том, что языковые структуры функционируют в своих особых процессах, например в коммуникации, или как элементы различных оперативных систем. Это обстоятельство накладывает свои особые требования на характер элементов и связей между ними в самих знаковых структурах.
Кроме того, сами знаки — это тоже объекты особой реальности и их формирование зависит от многих местных условий, меняющихся во времени. Надо также иметь в виду, что многие варианты в структурах знаковой системы могут компенсироваться или поглощаться соответствующими изменениями в способах связи знаков с цепями сопоставлений, то есть в отнесениях[229]. Но это значит, что одним и тем же цепям и системам объектных сопоставлений могут соответствовать меняющиеся в довольно широких пределах знаковые структуры.
Обобщая эту мысль, можно сказать, что знаковые структуры, если брать их в отношении к природному миру, имеют как бы две оси свободы — «горизонтальную» и «вертикальную» — и их изменения по этим осям разнокачественны, подчиняются различным законам. Схематически это можно изобразить так:
Здесь
Но это значит, что
Мы дали здесь лишь самое грубое и схематическое изложение самой идеи. Внутри каждой из этих осей есть свои параметры или степени свободы; в частности, при более детальном анализе выясняется, что одни различия в системах объектного сопоставления существенны для мыслительного решения задач (мышления), а другие нет.
Не разбирая этого вопроса по существу, мы приведем лишь некоторые иллюстрации.
Анализ математических текстов показывает, что в Китае и Вавилоне одни и те же (по операционному содержанию и употреблению) геометрические фигуры и их элементы выражаются в языке по-разному. Например, трапецеидальное поле в древнем Вавилоне обозначалось термином
Не менее характерна форма записи у разных исследователей одних и тех же алгебраических выражений. Диофант и Тарталья записывали, например, уравнение
Выше совсем не были затронуты вопросы о том, как складываются знаковые оформления и какие факторы определяют их конституирование в сложные системы. Мы рассматривали лишь чисто объектные эталоны, в то время как подавляющее большинство эталонов уже в так называемых примитивных культурах являются комбинированными, сложными образованиями и включают в себя не только объекты, но и знаки, причем чаще всего именно знаки являются основным ядром эталонов. Все эти вопросы требуют своего специального анализа. В контексте настоящей статьи нам важно подчеркнуть только два момента, и того, что уже изложено, вполне достаточно для этого.
Предлагаемая схема дает теоретическое объяснение тем фактам лингвистической относительности, которые приводит Уорф и которые приводились до него другими исследователями. Вместе с тем она вносит существенный, на наш взгляд, корректив в подходы к проблеме, в частности дает возможность иначе подойти к проблемам типологии языков. Последнее требует несколько более подробного обсуждения.
6. В работах Уорфа не разграничиваются и не отделяются друг от друга те различия в структурах языка, которые вытекают из различия способов мышления, и те различия, которые независимы от этого. Если же мы различим то и другое, то сможем говорить о различных языковых оформлениях одного и того же мыслительного (категориального) расчленения мира. Но такое положение существенным образом меняет все наши подходы к типологическим исследованиям языков.
В частности, встает очень общий и исключительно важный вопрос: какие различия в типах построения языка мы можем считать характеризующими различие мышления, а какие не дают для этого оснований и являются различиями лишь знакового оформления. Решение этого вопроса имеет первостепенное значение как для лингвистики, так и для логики. В частности, школа Марра — Мещанинова потерпела в конечном счете неудачу, на наш взгляд, именно потому, что ее представители не разделили этих двух моментов и все различия в типах построения языка пытались свести к различиям типов мышления. Но построенная на этом принципе классификация искажает как картину мышления, так и картину языка.
На наш взгляд, бесспорным является положение, что в современном индонезийском языке, в хопи и в SAE[232], говоря языком Уорфа, одни и те же типы построения понятий оформляются в различных языковых структурах. Но столь же бесспорным, на наш взгляд, является и другой момент: в этих языках существуют категориально совершенно различные способы мышления и расчленения действительности. И задача состоит в том, чтобы отделить первое от второго. Но для этого нужна специальная разработка типологического исследования. А это в свою очередь предполагает, с одной стороны, детальную разработку системы логических категорий, основанную на анализе типов объектного и объектно-знакового сопоставления, а с другой — анализ культурно-исторических механизмов знакового оформления этих сопоставлений. Только на этом пути мы можем надеяться решить проблему, поставленную работами Уорфа и его предшественников.
Первый вопрос, который представляется мне очень важным и имеет прямое отношение к нашим работам, это вопрос об отношении языка и мышления, об их связи или, как я бы сказал, органическом единстве. Какие моменты в этой связи я хотел бы отметить?
Первый момент: известная непоследовательность самого Уорфа. Он говорит о том, что язык есть определенный способ расчленения и анализа действительности. Тогда получается, что язык есть то, что привыкли называть мышлением. И вообще никакого мышления, отличного от структуры языка, скажем, в отношении к действительности, не должно существовать. Сам Уорф употребляет, точнее сказать, имеет в виду, какое-то особое мышление, в отличие от этого языка, как особое явление, особую сущность. Каким образом соотносятся этот язык и мышление? На этот вопрос он не отвечает.
Второй момент, который мне представляется важным. Уорф, по-видимому, допускает известную неточность, утверждая или подразумевая, что всякое различие в структуре языков свидетельствует о различии способов мышления. Он не формулирует принципа, что есть какие-то различия в построении языков, которые суть различия в типе мышления, в способе расчленения действительности, а есть такие различия, которые этого момента не несут, то есть, если хотите, они лишь по-разному оформляют одинаковый способ расчленения действительности.
Мне представляется, что этот момент требует специального анализа. Сопоставляя различные типы построения языков, мы должны отделять друг от друга те различия, которые действительно свидетельствуют о различии способа расчленения в них (скажем, свидетельствуют о различии категориального представления), и те различия, которые суть лишь различия оформления одного и того же категориального расчленения языков. Иначе вопрос будет заключаться в следующем: любое ли различие в построении языков говорит нам о различии типов мышления?
Здесь я в каком-то смысле противоречу тому, что я говорил в первом тезисе. Но, с другой стороны, мне этот факт представляется несомненным, а именно: хотя мы говорим об органическом единстве языка и мышления, но вместе с тем мы никогда не отождествляем мышление с языком. Мы тоже говорим о мышлении как об особом образовании, отличном от языка и его характеристики. И с этой точки зрения встает вопрос: какие различия в типах построения языка мы можем считать характеризующими различия в мышлении, а какие есть различия в самом языке, то есть в разном оформлении одного и того же по типу мышления?
Мне представляется, что в этом отношении у Уорфа уже были предшественники. Скажем, школа Марра и Мещанинова, по сути дела, постулировала такой же принцип, то есть все различия в типах построения языка они старались свести к различию типов мышления и, таким образом, классифицировали языки на основе классификации типов мышления. Они потерпели неудачу. И это вполне закономерно, потому что бесспорным, с моей точки зрения, является тот факт, что в современном индонезийском языке или в современном, предположим, SAE, говоря языком Уорфа, одни и те же категории мышления, одни и те же типы понятий оформляются в разных синтаксических и морфологических структурах.
Заканчивая этот пункт [(и это — третий момент)]: мне представляется, что надо еще сопоставить работу Уорфа с работами школы Мещанинова и Марра. И кроме того, в этом направлении у Уорфа были еще такие предшественники: сам Гумбольдт с его теорией языка как мировоззрения; Штейнталь как продолжатель работ Гумбольдта; Сепир — непосредственный учитель Уорфа; и затем (уже в ХХ веке) немецкая школа, во главе которой стоял Вальтер Порциг, продолжателями которого были Герман Амман и Лео Вайсгербер. Последний сейчас живет в Германии и строит системы так называемых содержательных грамматик. Отношение Уорфа ко всем этим проблемам требует пристального анализа.
Четвертый момент в этом первом пункте как бы резюмирует то, что я сказал до этого; указанные пункты, мне кажется, заставляют нас поставить вопрос широко. Суть проблемы, по-видимому, в способе реконструкции самого предмета языкового мышления или мышления внутри языкового мышления, или языка внутри языкового мышления, то есть мы действительно должны начать с выделения одного цельного предмета, который есть не язык, не мысль, а содержит и то, и другое вместе. Но затем мы должны задать его структуру таким образом, чтобы объяснить различие между мышлением, как оно выделялось традиционно или выделяется нами сейчас, и языком, как он выделялся раньше и выделяется нами сейчас. И при этом мы должны, во-первых, рассматривать их с точки зрения внешних зависимостей от других явлений, то есть вести семиотический, социальный анализ, а с другой стороны — анализировать внутреннюю структуру, выясняя тем самым отношение языка и мышления. Выяснение функций языка и мышления в системе социума и дает, на мой взгляд, ответ на те вопросы, которые ставил, в частности, Вадим [Розин], то есть в какой же мере
Первый пункт закончен.
Я этого не знаю, поэтому и задаю этот вопрос.
Может быть. Но мне он представляется правомерным.
Может быть.
Кстати, тут происходит очень странная вещь. Дело в том, что я тоже считаю, что исходить из разделения языка и мышления нельзя. Скажем, понятие об особом предмете, который называется «языковым мышлением», возникает как реализация этого тезиса. Но дальше мы сталкиваемся с фактом, скажем, с одной стороны, исторического развития мышления и языка…
Нет. Исторического развития мышления и языка.
Я не могу дискутировать на эту тему, потому что это точка зрения, которая мне представляется, мягко говоря, давно опровергнутой наукой — лет 100 тому назад как минимум. Мне сам способ такого рассуждения представляется ложным.
Мне представляется, что существует развитие языкового мышления. Следовательно, если мы имеем два среза развития какой-либо культуры, то там есть формы для выражения, скажем, трех категорий, которые возникают вначале, то есть [трех] способов расчленения; потом появляется четвертая категория и способ ее выражения, потом появляется пятая категория и т. д. С этой точки зрения какие-то состояния языка в данной культуре нам показывают развитие способов мышления, способов анализа мира.
И в этом плане мы можем брать не только один язык — мы можем брать разные языки и располагать их в соответствии с какой-то генетической линией, говоря, что один язык является менее развитым, чем другой язык, потому что люди, говорящие на нем, применили пять категорий, в то время как следующий язык имеет все эти пять и еще шестую, кроме того. И в этом смысле второй язык является более развитым, чем первый. Вот одна постановка вопроса. Мне представляется, что она соответствует фактам действительности. Но, с другой стороны, мы можем столкнуться с фактом, что в одном языке и в другом языке, совершенно отличном от него, имеется одинаковое число одних и тех же категорий, но они выражаются в разных структурах. У одних есть один способ выражения категорий и их оформление в языке, у других — другой способ оформления той же самой мыслительной категории.
Я не понимаю, при чем здесь «единицы»? Какие «единицы»? Откуда они взялись?
Не понимаю, при чем здесь «материалы знаков»? Если мы переходим к понятию материала, при чем здесь категории? Это совершенно другой срез. Я имею два языка, я их должен сопоставлять друг с другом. У меня могут быть два мыслимых случая: два языка соответствуют одному и тому же уровню развития человеческой культуры, и, возможно, в другом есть те же категории, но оформляются эти категории в языковых структурах по-разному…
Правильно. По предположению никаких других категорий ни в одном языке нет. Я образую такую абстракцию: во всем языке-1 и во всем языке-2 есть одно и то же число одних и тех же категорий.
…эти два языка.
Вот это надо показать. У нас разговор имеет такой характер… Я говорю: предположим,
Тогда надо рассказать, относительно какой системы ты берешь [эти представления и факты], то есть развернуть свою точку зрения.
Второй вариант. Мы можем, сопоставляя эти два языка, выяснить, что, предположим, в одном есть пять категорий, а в другом есть восемь категорий. Причем во второй язык входят те же пять категорий, но еще есть дополнительно три другие. Тогда мы должны говорить о развитии.
Я специально построил два таких абстрактных случая для того чтобы показать, что когда мы сталкиваемся с реальным анализом языков, то мы не знаем, c каким из этих случаев мы имеем дело. И тогда возникает вопрос о критериях отделения одного случая от другого, то есть отделения тех различий в языке, которые соответствуют различиям категорий, в разной степени разности этих категорий. И другой случай, когда различие в языке есть различие чистого оформления, хотя категории и в одном, и в другом случае не те: разные категории и степени их разности.
Правильно. Различие категорий по их разности. С другой стороны — чисто внешние оформления, то есть способы оформления одних и тех же категорий.
Я поясню. Дело в том, что, во-первых, я ничего не утверждаю; но я подчеркиваю, что наши способы разговора на предположительном уровне принципиально разные. Я задаю вопрос: как мы должны построить логические и лингвистические понятия для того, чтобы учесть или не учесть этот предполагаемый факт? Я спрашиваю: как нужно определить понятия категории и мышления и как нужно определить понятия структуры языка и языка вообще, для того чтобы учесть или не учесть этот факт. То есть для меня и понятие категории, и понятие структуры языка есть неизвестное
Я согласен, что методологически мы рассуждаем неверно. Но как всякий человек, склонный к иллюзиям, я считаю, что я-то рассуждаю верно, а понимают меня неправильно. Я спрашиваю: как надо реконструировать предмет, называемый «языковым мышлением»? должны ли мы там разделять язык и мышление?
Тогда у меня понятие категории и понятие структуры языка на этом отрезке рассуждений есть
В этом случае я не говорю, что я прав, потому что обе мои модели не претендуют на истинность. Я не говорю, что такая вещь есть.
Вот мы задаем вопрос: из города
То есть никто не выясняет, истинно он предположил или нет. Потому что его метод и способ рассуждения не претендует на истину. Потому что, когда он говорит «они встретились в точке
У меня небольшое замечание к этому примеру — в отношении дня: что завтра будет такой же день или это будет другой день. Дело в том, что это связано с тем фактом, на который указывает Уорф, что у хопи нет измерения времени. Но нельзя сказать, что измерения времени вообще нет, — это было бы неточно. Есть какая-то часть измерения времени — и, кстати, это связано с развитостью той или иной категории. Потому что у них сечения и выделения каких-то единичек [времени] нет. Такой единичкой является день. Это совершенно четко определенная, в силу внешних условий их жизни, единица.
За счет чего мы имеем наше различие сегодняшнего дня, завтрашнего дня, позавчерашнего дня и т. д.? С одной стороны, за счет отождествления каждый раз нового дня с эталоном дня, а с другой стороны — за счет расположения дней в ряд и различения внутри этого порядка. Мы имеем систему вложенных друг в друга сегментов. Мы имеем день, имеем неделю, где мы различаем понедельник, вторник, среду и т. д. Мы имеем месяц, год, имеем десятилетия и т. д. Мы все это различаем.
Представим теперь, что у нас нет этой системы вложенных друг в друга и, в принципе, бесконечно повторяющихся единиц, то есть непрерывно растущих единиц. Причем именно как единиц. Потому что мало того, чтобы росли измеряемые вещи, — важно, чтобы непрерывно росли эталоны (этот момент хорошо показал Лефевр, когда мы обсуждали в пединституте развитие понятий числа; ведь понятие развития числа связано с развитием эталонизации).
Представим себе, что у нас имеется в качестве единиц только один день, а недели и всего последующего нет. Тогда не будет ни завтрашнего дня, ни послезавтрашнего, а будет только один день, который непрерывно повторяется. Само различение вчерашнего, сегодняшнего и завтрашнего дней необязательно должно быть отчуждено в виде эталона, но [возможно] создание более широкой канвы, скажем, из трех дней: вчерашний, сегодняшний, завтрашний, то есть единицей становится тройка. Если мы остановимся на неделе как единице, то у нас будет различение дней недели, а все следующее будет повторением прошедшей недели. У нас не будет различения месяцев и т. д.
И бесспорно, в ходе развития мышления были какие-то периоды, когда этого различения упорядоченных дней не было, а жизнь представляла собой повторение одних и тех же вещей. Если верить некоторым этнографическим данным, тогда выходили из этого положения, по-видимому, следующим образом: брали за единицу совершенно другие вещи — сами дни, их течение и расчлененность, которые относились к жизни [разных] поколений людей. И одними из первых эталонов этой продолжительности были эталоны [продолжительности жизни] сменяющих друг друга вождей. И все события относились к этим большим промежуткам. И так, вероятно, писалась история.
Твое замечание мне представляется очень ценным в русле нашего полуспора, который здесь развернулся.
Дело в том, что, вероятно, Уорф все-таки неправ, потому что различие в способах оформления он путает с различием категорий. Если мы начинаем исходить из твоего замечания, мы приходим к выводу, что у хопи не было такой системы исчисления, которая есть, скажем, у нас. У них не было часов и не было этого способа измерения времени. Но у них была другая система эталонов и другой способ измерения времени. Возникает вопрос: в своем анализе языка и мышления должны ли мы это различие посчитать за различие категорий и способа мышления или, наоборот, исходя из того факта, что у них был принцип сезонности и была какая-то система вложенных друг в друга эталонов, данная самой жизнью, должны считать особенности их языка и их мышления лишь вариантами внутри тех же самых категорий?
Мне это непонятно. И кстати, все то, что я говорил в первом пункте, я и говорил для того, чтобы выразить следующую мысль — мы не можем делать такого вывода, который сделал ты, до тех пор, пока у нас не будет системы категорий и критериев этого различения: где мы имеем действительно различие мышления [на основе] категориального анализа, а где мы имеем лишь разные варианты оформления одного и того же категориального содержания. Мы все время говорим «если верить Уорфу, если верить Уорфу…». У нас нет никакого критерия, должны ли мы ему верить, иначе говоря — встать на его точку зрения и словесно повторять ее или не встать на нее. У нас нет собственного отношения и не может быть, потому что…
А тогда нельзя делать того вывода, который ты делаешь, потому что мы не знаем, в чем же различие между способом мышления у хопи и нашим. И поэтому я задаю вопрос. Ты меня пытаешься убедить…
Я бы свой тезис сформулировал так… Мне очень хочется найти научные основания подхода к этой проблеме. Пока я их не вижу. Поэтому я не могу принять ни одну из точек зрения. Поэтому я говорю, что тот вывод, который делает Алексеев, мне представляется научно необоснованным.
Тогда я должен закончить пункты второй и третий, которые у меня есть, а потом я буду вас просить показать мне то, что вы сейчас сказали.
Я начну с того, о чем сейчас сказал Алексеев… Итак, точка зрения Уорфа представляется нам сомнительной. Но я бы сказал, что вообще сам факт относительности языков — сколь бы мы ни объясняли эту относительность как различие в способах построения, связанное со способом анализа и расчленения мира, или различие способов мышления, связанное с понятием категории, — этот факт, очевидно, имеет место.
Можно и по тому, и по другому.
Я исхожу из следующего: есть различие в типах построения языков и есть связь этого различия с различием расчленения этой действительности. Я считаю, что налицо явление, которое мы можем признать фактом, вопреки тому определению, которое давал Ладенко.
Нет. Это факт, который зафиксирован в науке давным-давно, еще задолго до Уорфа, а Уорф его подчеркивает. Имеется факт, но нет его теоретического объяснения: различие в типах построения языка, связанное с различием в способах расчленения действительности. И в этом смысле Уорф является лишь продолжателем линии, которая совершенно отчетливо идет в европейском языкознании, начиная с Гумбольдта и его ученика Штейнталя как наиболее резко выразившего это. Здесь Уорф не одинок. Но вопрос в том, как это объяснять?
Мы сходимся на том, что, по сути дела, Уорф не объясняет этого факта, а, следовательно, не доказывает его необходимого существования. Он его иллюстрирует. Теперь возникает вопрос: чем же мы должны дополнить, скажем, этот факт, чтобы его объяснить? Куда мы должны двигаться? Как в этом случае мы должны реконструировать предмет? Я резко поставил этот вопрос так: определяется различие в мышлении, то есть расчленение действительности, языком — или же, скорее, наоборот, само различие в языковом мышлении (а следовательно, в языке и способе расчленения) зависит от каких-то других параметров, например, от производства, на что указывает Розин?
С нашей точки зрения, в том русле, в каком мы постоянно вели работу, мы бесспорно должны сказать, что такое различие существует. Нам оно представляется очевидным и должно объясняться различиями в способах производства, то есть характером ассимилированных данным коллективом предметов и характером отнесения всех других предметов к этим в процессе познания, то есть различием типов системного представления и конфигураторов. Значит, различие в типах языкового мышления мы должны свести к различиям в типах производства.
Я в первом пункте оговорил, что мне представляется, что не все различия можно сводить одинаковым образом, но они все должны быть сведены. Мне представляется, что здесь есть две линии. Один тип сведения, связанный с тем, что я называю различным оформлением одних и тех же категорий мышления, и другой тип сведения, связанный с различием самих категорий. Ведь эти два варианта мне понадобились для того, чтобы указать на возможность различных типов сведения к этому производству.
Но сейчас я хочу обратить внимание на другое… По сути дела, хотя мы занимаемся этим, мы не имеем никаких научно обоснованных процедур такого сведения и, главное, позднейшего выведения. Хотя мы и выдвигаем принцип, что надо эти различия в типах построения языка и способах расчленения действительности свести к ассимиляции и познанию, а потом вывести это, но мы очень плохо представляем себе, как это действительно делается, и охватили слишком мало материала. И поэтому было бы очень интересно и важно попробовать как-то суммировать и синтезировать то, что мы на этот счет знаем и умеем, то есть попробовать взглянуть на уже имеющийся у нас материал с этой новой точки зрения. В этой связи мне представляется особенно важным вопрос о структуре языка в процессе познания, в процессе производства.
Мы уже в прошлом учебном году пришли к выводу, что язык (я имею в виду речевой, словесный язык) ни в коем случае не может рассматриваться сам по себе в отношении к миру или культуре и что понятие языка должно быть обязательно расширено: мы должны рассматривать язык как систему описаний, язык в его различных функциях, как символический, системный, операциональный… И кроме того, когда мы рассматриваем систему описаний, мы должны их рассматривать в связи с эталонами, вещными, предметными эталонами. Но такая постановка вопроса требует от нас более четкого выяснения связи между вещными эталонами как конфигураторами и способами описания. Ведь для того чтобы полемизировать с Уорфом на его же уровне, c другими лингвистами, мы должны показать, каким образом структура речевого описания определяется этими способами предметного расчленения мира. Уорф подходит к этому вопросу, когда говорит о расчленении времени в пространственных моделях. Но и он, насколько я имею представление о его работах, не попробовал вывести структуру речи из этих вещных, пространственных или каких-либо иных расчленений.
Поэтому для того, чтобы мы могли решить этот вопрос и высказаться четко и определенно по поводу концепции Уорфа, мы должны наметить путь этого решения, то есть ответить на вопрос: как же структуры речевого описания определяются структурами вещного и предметного расчленения как конфигураторами? И тогда проблема, которую я ставил в первом пункте, сведется к двум аспектам. Первый: мы должны будем определить, что такое категории в плане вещного расчленения. Мне кажется, что там лежит основа решения вопроса по поводу того, какие категории мы имеем. Второй аспект — различие в оформлениях — будет определяться этой зависимостью между способом вещного расчленения и способом ее описания в речевых структурах.
Таким образом, когда я говорил об этом различии категорий мышления и оформления, то я действительно имел в виду, подспудно, определенное представление, определенную модель. Теперь я ее раскрываю. Мне представляется, что различие категорий мы должны искать в плоскости вещных отношений, выражения одних вещей через другие вещи или через знаки, если они выступают в этой функции. А различие в способах оформления мы должны искать как бы по другой проекции, то есть в плане оформления описания одной и той же вещной конфигурации.
Я попробую все это пояснить. Мы приходим к выводу, что различие в способах расчленения мира языком не может быть объяснено ссылкой на сам язык. Мы должны спуститься вниз к способам ассимиляции и познания. Что такое ассимиляция и познание? Это есть выражение одних вещей через другие вещи и их конфигураторы. В этом и лежит суть категориального представления мира.
Но есть другое: построение языка как средства коммуникации и трансляции этих расчленений. Один план: выражение каких-то новых объектов через [какой-то из] ассимилированных объектов и эталонов, через их наборы, структуры, связи и т. д. И другая проблема — описание этих отношений выражения в каких-то последовательностях знаков в процессах трансляции и коммуникации. Это совершенно новое, дополнительное отношение. И мы, по-видимому, должны признать возможность такого факта, когда в нижней плоскости мы имеем одно и то же вещное расчленение, а оформление его в словесном описании идет разными путями. Тогда мы будем говорить, что этот язык имеет одни и те же категории и разное внешнее оформление.
Иначе говоря, я различаю в этом расчленении мира языков два плана, две плоскости: вертикальную и горизонтальную. Каждая из них имеет свои закономерности. Как различаются закономерности одной и другой? О границах расхождения я ничего не знаю, поскольку я вообще не знаю, какими факторами определяется это словесное описание, по каким законам оно строится. И предположить ничего не могу, так как для любого предположения нужны основания. А у меня никаких оснований нет.
Мне важно здесь подчеркнуть еще один момент: даже при таком расчленении дело обстоит не так просто… Потому что и внутри вещного расчленения и представления есть какие-то различия, и мы здесь должны будем дополнительно установить,
Пункт третий. Уорф допускает бесспорную ошибку, не учитывая различия культурно-исторического и индивидуально-психического планов исследования языка и мышления. У него проблемы филогенеза вообще и индивидуального усвоения, по существу, полностью смешиваются. Именно благодаря этому, мне кажется, у него появляется тезис о том, что язык есть определяющий фактор сам по себе. Подробно об этом говорил Алексеев или Розин (я не помню сейчас) в связи с вопросом об эволюции норм.
Пункт четвертый. Насколько я понимаю, Уорф совершенно не рассматривает проблем развития мышления и развития в способах расчленения.
Пятый пункт. Мне представляется, что мы должны особо обратить внимание на разбор тех примеров, которые дает Уорф. Я не смог разобраться, как ни пытался. Из того, что вы говорили, у меня сложилось впечатление, что вы как-то разобрались с этим. Я не могу реконструировать, пользуясь этим методом, о чем там идет речь и о каких вещных расчленениях или вещных представлениях он говорит. Если бы мы могли достаточно полно реконструировать хотя бы возможные, гипотетические варианты этого различия, вывести это различие, скажем, на примере с «пятнистой кошкой»[239] и того способа описания по интенсивностям, о котором он говорит, то мы во многом для себя решили бы эту проблему.
На твое замечание я бы ответил так: разберите мне различие между временем и интенсивностью. Я даже и этого не мог сделать, хотя потратил много времени. Мне представляется, что все то, что он говорит, — это болтовня. Я даже не мог восстановить способа его мышления, оснований, по которым он приходит к этому выводу. Он утверждает, что у хопи нет понятия времени, есть понятие интенсивности.
Что значит сравнить то и другое? Надо найти процедуру измерения времени и процедуру определения интенсивности. Чем отличаются эти понятия? С операциональной точки зрения? Вы знаете, чем они отличаются? Выходит, что мы вообще должны поставить под сомнение способ мышления Уорфа. Непонятно, был ли у него вообще способ.
Ведь он при этом ссылается на свою практику как химика и говорит, что в химии эта вещь получила широкое распространение. Надо посмотреть, что такое интенсивность в химии и чем она отличается от временн
Наш кружок существует вот уже почти 10 лет. За это время он проделал довольно сложную эволюцию и имеет уже свою длинную историю и развитие идей. Представлять эту историю необходимо для того, чтобы видеть отчетливо те проблемы, которые на сегодня стоят, и те неудачные ходы, которые уже были сделаны и которые нас предупреждают от повторения этих неудачных ходов и намечают, так сказать, какой-то более правильный, более удачный путь в решении этих проблем.
Но, кроме того, обсуждение этого круга вопросов, в том числе истории развития идей нашего логического кружка, имеет и другое важное значение. Как-то в разговоре со мною Вадим Розин очень четко сформулировал один из отрицательных аспектов нашей работы. Он сказал, что почти у всех членов нашего кружка, по сути дела, очень расплывчатая общая концепция: каждый выхватил в своей работе какой-то кусочек кружкового мировоззрения, который он, собственно, прорабатывает, который он понимает, а общий абрис и структура наших исследований, общие тенденции и направления не схватываются участниками — и что это, бесспорно, отрицательно влияет на общий ход работы.
Я мог бы сказать, что этими соображениями и определяются цели и задачи нынешнего обсуждения: мы должны критически рассмотреть всю десятилетнюю историю, выявить основные тенденции развития различных идей и понятий, уточнить те проблемы, которые стоят перед нами сегодня, причем постараться детализировать и проработать их так, чтобы можно было уже давать четкие ответы на поставленные мною выше вопросы и таким образом объединить и интенсифицировать нашу исследовательскую работу, сосредотачивая силы на основных узловых проблемах.
Исходя из этих соображений, я постараюсь дальше изложить основные моменты истории развития нашего логического кружка и по возможности дать оценку отдельным ее этапам, конечно, субъективную — так, как я ее себе представляю.
Первое, что, как мне кажется, нужно отметить, так это то, что вся работа — а она началась с первых исследований А. А. Зиновьева — исходила из определенного эмпирического материала и преследовала строго определенные задачи. В качестве образца мышления и, следовательно, логических процессов брался «Капитал» К. Маркса. Он брался в целом, как какая-то очень сложная система теории, и задача заключалась в том, чтобы выяснить основные закономерности и основные механизмы теоретической работы Маркса, позволившие ему воспроизвести систему буржуазных экономических отношений.
При этом на передний план выступал следующий факт. К. Маркс преследовал определенную конечную цель: у него была задача изобразить те стороны экономической системы, которые он зафиксировал в самом конце «Капитала». Но исходя из этой конечной цели и задачи, которая нашла свое выражение в конце работы, он строил ее начало. И на передний план наших обсуждений выступал факт этой зависимости между концом и началом работы Маркса. Ее конец, выступавший пока только как определенная цель или, может быть, как некоторые наметки конечных знаний, определял ее начало, первые шаги исследования. Таким образом, вся система «Капитала» выступала как одна цельная теория, как один сложный организм. И задача нашей работы состояла в том, чтобы объяснить не какие-то отдельные кусочки этой системы, не какие-то отдельные переходы от одного к другому, а именно весь этот целостный организм, подчиненный одной задаче, организм, в котором существовали жесткие связи и зависимости между началом и концом, причем начало подчинялось концу, определялось им.
В этом отношении я хотел бы провести аналогию с той постановкой вопроса, которая была у Джорджа Буля. Буль, по существу, ставил вопрос примерно так же, как поставил его в 1952 году Зиновьев, то есть он имел какие-то сложные комплексные рассуждения, предположим, математического характера, и его интересовали не правила перехода между отдельными кусочками, а такие правила, которые определяли бы все длинное сложное рассуждение в его целостности, в пределе — всю систему теории.
Такая же задача стояла и здесь. Но пути решения были совершенно иные, так же как и собственно исходный пункт. Здесь я перехожу ко второму вопросу, который считаю очень важным.
Дело в том, что для работы Зиновьева исходными были политэкономические соображения. Он начал заниматься политэкономией: сравнивал «Капитал» Маркса с работами Адама Смита и Давида Рикардо. И проблема для него выступила в содержательной форме: Смит и Рикардо, пытаясь решать ту же задачу, которую решал Маркс, не сумели построить теоретической системы буржуазного общества, а Маркс сумел это сделать. И отсюда уже ставился вопрос и выдвигалась соответствующая гипотеза: если Смит и Рикардо, имея ту же задачу, не смогли ее решить, не смогли построить теоретическую систему буржуазного общества, а Маркс смог это сделать, то, по-видимому, дело не в том, что Маркс был умнее, а в том, что у Маркса была совершенно иная, чем у них, техника мышления. Скажем просто: Маркс мыслил иначе, — и мыслил иначе не потому, что он уловил что-то такое, чего не уловили Смит и Рикардо, не потому, что ему, как говорится, повезло, что он случайно схватил какие-то моменты, которые им не удалось схватить, а потому — и именно из этого исходил Зиновьев, — что Маркс в своем исследовании применял иные приемы и способы мышления, иные техники и методы мышления, нежели Смит и Рикардо.
Из этого предположения намечалось сразу два принципиальных вывода. Во-первых, что существует какая-то деятельность, или, другими словами, какая-то активность исследователя, и что теоретическая система есть продукт его работы: он ее строит, и есть техника этого процесса, этой деятельности, этой активности, которая, собственно, и определяет успех или неуспех работы. Во-вторых, — и это тоже важный факт — выдвигалась идея генезиса мышления, потому что если мы сравнивали работу Смита и Рикардо с работой Маркса и говорили, что в первых двух случаях задача не была решена, а в последнем случае она была решена, то это не результат случайности, что Марксу удалось случайно схватить что-то новое, напасть на какой-то момент, который не учитывали предшествующие исследователи, а результат того, что у Маркса был набор новых приемов, более соответствующих изучаемому предмету. И отсюда делался совершенно естественный вывод, что по сравнению со Смитом и Рикардо у Маркса произошло какое-то развитие средств, методов и приемов построения научных теорий.
Таким образом, на передний план выдвигались два момента: 1) идея деятельности, или активности исследователя, и 2) идея развития исследовательской деятельности от одного человека к другому, появление в ней каких-то новых способов деятельности, процедур, приемов и средств.
Вместе с тем — и это следующий пункт, который я хочу подчеркнуть, — говоря о деятельности, или об активности исследователя, и, соответственно, о мышлении как активности и деятельности, Зиновьев не выделял и не анализировал деятельность как таковую. Она, скорее, характеризовалась через свои продукты, а то, что это — деятельность, только приговаривалось.
Что это значит? Я уже сказал, подчеркивая первый выделенный мною пункт, что Зиновьев рассматривал «Капитал» Маркса как единую органическую систему, выделял зависимость между концом и началом этой системы, выделял и какую-то сложную цепь закономерных переходов от начала к концу, но эта закономерность и связь, или зависимость, между различными частями исследования выступала у него не как зависимость между элементами деятельности и мышления, а как зависимость между теми частями и элементами содержания, которые имелись в данной теоретической системе, то есть как зависимость между какими-то сторонами буржуазной производственно-экономической формации.
Это очень важный пункт для понимания всего дальнейшего: вопрос, следовательно, ставился не так, что для воспроизведения данной системы теории надо проделать сначала такое-то действие, потом такое-то действие и т. д. Нет. Вопрос ставился так: Маркс правильно воспроизвел буржуазную экономическую систему потому, что он сначала рассмотрел товарные отношения безотносительно к другим условиям буржуазной формации, а потом от товарных отношений он перешел к отношениям «товар — деньги — товар», а потом он ввел рабочую силу как товар. Сначала Маркс рассматривал буржуазные отношения как отдельный капитал в его внутренних процессах, вне взаимодействия капиталов и их конкуренции, а потом начал рассматривать конкуренцию и в связи с этим видоизменять свои исходные представления. Сначала он рассматривал капитал как основное отношение, а потом уже ренту и торговый капитал как вторичные, зависимые отношения и т. д.
Если сказать кратко, то зависимости внутри организма теоретической системы выступали не как зависимости между отдельными кусками процесса мышления или всего этого деятельного процесса исследования, а как зависимости между определенными сторонами рассматриваемого объекта, следовательно, даже не содержания теоретической системы, а именно объекта. Чтобы воспроизвести этот сложный объект, — утверждал А. А. Зиновьев, — надо рассматривать его стороны в такой-то и такой-то последовательности, [раскрывая] зависимости между отдельными моментами, или сторонами, описываемого объекта. И отсюда, вполне естественно, дальше на первый план выдвинулись как раз проблемы исследования системы объекта.
Это совсем не значит, что у Зиновьева не было других положений, навевавших совсем другое понимание и другую интерпретацию. Нередко в исследовательской работе он выделял процессы мышления и говорил о зависимостях, которые должны существовать между этими процессами. Но эти зависимости между процессами исследовательской работы не имели предметной или объектно-онтологической интерпретации. Они не помещались в действительность мышления исследователя или в действительность исследовательской деятельности, а рассматривались как процессы, прикрепленные к объекту исследования. И это последнее замечание тоже очень важно для понимания всей последующей истории Московского методологического кружка (ММК).
Видишь ли, я не говорю об ошибке Зиновьева. Я вообще не говорю о чьих-либо ошибках. Это первый момент. Второй — в том, что твои вопросы весьма существенны, и оба момента, которые ты затронул, я буду обсуждать в дальнейшем, ибо, на мой взгляд, оба момента имели место. Но сейчас мне важно провести совсем другую мысль.
Я подчеркиваю, что, с одной стороны, все время говорили о деятельности, с другой стороны, говоря о деятельности, имели в виду переходы между моментами какой-то системы объекта. Конкретной или абстрактной системы объекта — об этом я еще скажу специально. Но не это меня сейчас интересует, а другое — более простое и предварительное. Говорили о деятельности как таковой, но характеристики самой деятельности не давали, или, более тонко: деятельность характеризовалась через последовательность тех сторон в объекте, которые вычленялись разными процессами, то есть о деятельности говорили просто как о переходах от одной стороны объекта к другой, и определенные стороны объекта вычленялись в качестве опорных точек, и прежде всего на них было направлено внимание.
Это правильно. Об этом речь будет идти дальше. Важно только понять, что, рассказывая обо всем этом, я никого не критикую. Я рассказываю историю как объективно существовавшую, критиковать мы будем потом, если выясним, что такое критика истории.
Вы должны иметь в виду, что даже тогда, когда я говорю, чтобы изложить историю и уяснить позиции разных людей для себя, я вынужден производить логическую реконструкцию эволюции взглядов, ибо сами участники часто не успевали точно фиксировать свои позиции и взгляды. Поэтому изложить эти позиции и взгляды в их последовательности и оппозиционных отношениях очень трудно. Тут время играет самую второстепенную роль, но его я тоже учитываю, ибо это тоже фактор структуры взглядов.
—
—
Подождите. Вы, по-моему, слишком спешите, потому что я не сказал еще и третьей части того, что вы наговорили. И я веду к несколько иному. Все, о чем вы говорите, будет рассматриваться дальше.
Мне сейчас важно подчеркнуть, что те три пункта, которые я сейчас выявил: 1) деятельность, 2) развитие деятельности и 3) сведение характеристик деятельности к моментам содержания, воспроизводимого ею, — дали, по сути дела, совершенно новую концепцию логики; причем мне важно подчеркнуть, что это была даже не столько логика, сколько логика, слитая с методологией. По существу, в то время понятия логики и методологии не различались, это были практически синонимы. Это естественно, потому что Зиновьев и все остальные исходили из гегелевского и ленинского положения о тождестве логики, теории познания и диалектики, или методологии[242]. И поэтому в то время для нас методология была логикой, логика была методологией, и три названных момента — деятельность, генетизм и совпадение деятельности с моментами содержания — давали поначалу совершенно
Мне важно это подчеркнуть, противопоставляя концепции Буля. Я уже сказал, что исходные задачи были в какой-то мере сходными, а исходные позиции и посылки были разными. И здесь характерным моментом является естественная содержательность подхода и затем трактовка содержания как чего-то естественно существующего. Когда говорили о деятельности, то при этом, скорее, вычленялись не сама деятельность и не мышление, не какие-то знаковые преобразования, а естественное движение по содержанию и сама деятельность выступала как движение по каким-то содержаниям — как переходы от одних содержаний к другим, как движение внутри этой системы объекта (при этом объект рассматривался содержательно, по сути дела, как элемент предмета), как последовательность этих переходов между элементами системы. И это представление о переходах по содержанию давало исходное представление о деятельности.
Сюда можно еще добавить два момента.
Во-первых, вся эта работа и выдвижение основных исходных идей новой логики происходили в условиях дискуссии о предмете диалектической логики, обсуждения ее соотношений с формальной логикой, элементарной логикой и диалектическим материализмом как философией[243].
Одни исследователи говорили, что диалектический материализм — это и есть диалектическая логика и поэтому никакой особой диалектической логики быть не должно. В противоположность этому Зиновьев подчеркивал, что диалектическая логика должна быть, ибо она говорит не о бытии как таковом, не о том, что все в мире связано и т. п., о чем говорит диалектический материализм, а о мышлении и о способе исследовательской деятельности. Таким образом, с точки зрения концепции новой логики диалектическая логика должна быть.
Другие, говоря о диалектической логике, считали, что диалектическая логика — это и есть диалектически интерпретированная формальная логика. Эта идея получила развитие, например, в работе М. Н. Алексеева «Диалектика форм мышления»[244]. Они считали, что если изобразить по-гегелевски развитие форм суждения, умозаключения и понятия и представить их развивающимися, внутренне противоречивыми и т. п., то это и даст диалектическую логику.
В противоположность этому Зиновьев подчеркивал, что диалектическая логика есть часть всей логики, что диалектическая логика не есть диалектизированная, или представленная генетически элементарная логика, что вопрос должен стоять совершенно иначе.
Конечно, нас в какой-то мере не удовлетворяет формальная логика, и вся она должна быть пересмотрена. Правда, этот момент у Зиновьева подчеркивается меньше. Он вообще предпочитал не говорить о формальной логике, называл ее элементарной и говорил о другом.
Но мне сейчас важно подчеркнуть несколько более поздний тезис и более позднюю позицию. Мы, в общем, стояли на той точке зрения, что вся логика должна быть пересмотрена на основе диалектического метода и в этом смысле диалектизирована.
Наряду с этим развивался тезис, что логика должна строиться как наука о развивающемся мышлении. Вопрос о диалектической логике стоял, следовательно, не сам по себе, а в строго определенном контексте, который задавался нашими специфическими интересами и проблемами. Мы признавали, что мышление является содержательным и что оно непрерывно развивается, причем сначала было додиалектическое мышление (его надо проанализировать и описать), потом появилось диалектическое мышление как особая техника и особые методы, а вслед за тем — и особые формы мышления и рассуждения. Таким образом, логику мы начали членить по тем разделам мышления, исследованием и нормировкой которых она занимается.
Значит, исходным было расчленение мышления по фазам и этапам его развития, оформление [этого расчленения] как ряда стадий, формаций и т. д.; одной из этих формаций было диалектическое мышление, то есть мышление, воспроизводящее связи, системы, в том числе связи развития и системы развития. При этом диалектическая логика была частью общей логики, именно той ее частью, в которой вычленялось специфически диалектическое мышление. Этот тезис в какой-то мере переплетался с теми идеями, которые были высказаны Леви-Брюлем о существовании дологического мышления и т. п.
Во всех этих факторах мы находили подтверждение того, что мышление развивается и что, сколько принципиально разных этапов этого развития мы найдем в истории мышления, столько, по сути дела, должно быть разделов логики, и среди них диалектическая логика будет занимать определенное, высшее место. Эта идея нашла довольно четкое выражение у Зиновьева в его опубликованной значительно позднее рецензии на книжку Розенталя «Вопросы диалектики в “Капитале” Маркса»[245].
Это первый момент, который мне хотелось подчеркнуть. Теперь второй момент.
Отношение к Гегелю и его содержательной логике. Гегель в целом нас не устраивал с самого начала, хотя у него мы многое брали. Он не устраивал нас, во-первых, потому, что был все-таки слишком традиционен в отношении форм мысли. Именно на основе сочинений Гегеля делался вывод о диалектизировании (диалектической интерпретации и переработке) формальной логики, именно Гегель дал для этого основание. По существу, все исходные формы мысли и способы деятельности, которые Гегель признавал в своей логике, были взяты им из традиционной формальной логики. Он их брал и только иначе интерпретировал. Это нас не устраивало. Но главным было даже не это. Главным было то, что гегелевская логика была слишком абстрактна: она не давала представления о реальных формах мысли.
В начале этого доклада я уже сказал о тех задачах, которые мы перед собою ставили: объяснить формы и закономерности мышления в таком сложном способе исследования, каким был способ исследования в «Капитале» К. Маркса. Логика Гегеля не давала никакого ответа на этот вопрос, и поэтому вполне естественно, что мы, начав исследование с определенного материала — с «Капитала» Маркса, а затем расширяя этот эмпирический материал и охватывая все новые области человеческого мышления — математику, физику и другие научные дисциплины, — не могли обращаться к гегелевским категориям и к его собственным представлениям о формах мысли. И мы встали в довольно резкую оппозицию к сложившейся в те же годы группе гегельянцев, которую возглавлял Э. В. Ильенков, с их ориентацией на гегелевскую логику, на попытку воскресить ее и применить при решении конкретных проблем.
Возможно. Но ее не было до доклада 1955 года, и по-настоящему она была развита в последней работе по поводу механизмов рассуждения[247].
Нет, до этого доклада 1955 года и работ 1956–1959 годов ее не было. У тебя происходят какие-то странные наложения.
Нет, такой постановки вопроса, как ты говоришь, до доклада 1955 года не было. Это ты выдумал.
Дело в том, что такая постановка вопроса в самом начале движения была просто невозможна, ибо речь шла о закономерностях строения системы объекта и мыслительное движение рассматривалось прежде всего по содержанию — как движение по каким-то содержательным моментам системы объекта. И поэтому вообще обращение к суждениям, к предложениям, к умозаключениям — весь этот план анализа и постановки собственно эмпирических задач был уже моей специфической «ересью». И я не уверен, что это — правильный заход. До этого такой возможности не было, потому что анализировались моменты, или стороны, объекта, а суждение, предложение, умозаключение — это формы, говорящие о чем-то совершенно другом.
И я как раз специально подчеркивал и подчеркиваю в этом докладе, что хотя о мышлении и деятельности все говорили и подчеркивали их самостоятельность — в особенности деятельности, поскольку она не отражение и не чистая активность человека, — но это была, скорее, не логика, а методология исследования системных объектов. Поскольку эти две характеристики мышления — с одной стороны, движение по определенным сторонам содержания, а с другой стороны, мыслительная деятельность какого-то исследователя — были связаны чисто механически, то есть это были две стороны, которые объединялись в лучшем случае союзом «и» и в силу этого как бы повисали в воздухе. Мне до сих пор неясно, что там в плане деятельности можно было говорить о суждениях, предложениях, умозаключениях и т. п.
В дальнейшем, когда от нас потребовали высказать свое отношение к традиционной логике и в традиционном плане, этот вопрос встал. Но в исходном пункте для нас самих этот вопрос совершенно не стоял, хотя, для того чтобы отделаться от вопросов и критики, Зиновьев иногда применял такой коммуникативный трюк, что, дескать, и у Рикардо, и у Смита, и у Маркса есть суждения, умозаключения и т. п., но один решает проблему, а другой — нет, следовательно, дело не в этом. Но это был ответ для, так сказать, задающих глупые вопросы.
Вернусь, однако, к нити моих рассуждений. Мне важно было подчеркнуть, что поскольку логика Гегеля нас не устраивала, то обращаться к ней за понятиями и представлениями было нельзя. Нужно было выработать новую систему логических понятий, исходя из тех трех пунктов, о которых я выше говорил. И в свете этого тезиса я перечислю сейчас те основные понятия, которыми пользовался Зиновьев, и попытаюсь рассмотреть их теперь уже по отдельности, намечая, как шли дискуссии по каждому из них, как дальше развертывалась работа, и, говоря далее об этих отдельных понятиях, я перечислю еще два пункта обстановки, которые кажутся мне важными.
Основными понятиями, которые применял Зиновьев, были: 1) система теории; 2) система объекта, и в частности система органического объекта, каким были буржуазные производственные отношения; 3) отношение и связь — понятия, которые вышли на передний план в связи с тем, что исходной клеточкой в рассмотрении буржуазной системы было отношение «товар — товар», а мыслительной характеристикой исходной «клеточки» было понятие связи, то есть связи каких-то сторон, «выявляемой» в объекте, которая, собственно, и обеспечивалась деятельностью, мыслительным переходом; 4) (в известном смысле оно лежало в основе всей работы) способ исследования; 5) (им постоянно пользовался Зиновьев) процесс мысли; 6) диалектическая и элементарная логика; и 7) «содержание — форма».
Я постараюсь охарактеризовать каждое из этих понятий: сначала у Зиновьева, потом в период ранних дискуссий 1952–1954 годов, а затем после 1954 года.
Начну с понятия
Но при такой характеристике способа исследования никакое обобщение не было возможно, перенести его никуда было нельзя. Необходимо было, как я уже сказал, ввести какие-то типы объектов и дать характеристику самой системы объекта (или предмета). Единственное, что удалось в этом отношении сделать — и это было вполне естественно, — это ввести понятие об абстрактном и конкретном. В этой связи появились понятия абстрактного и конкретного знания и, соответственно, абстрактного и конкретного изображения системы предмета. Это были даже не столько понятия, сколько первые представления. И это же вместе с тем было характеристикой системы теории: система теории была более абстрактной или менее абстрактной, то есть более конкретной.
Что это значит? Это значит, что в основу клалось сначала какое-то одно отношение, предположим, отношение «товар — товар», потом переходили к рассмотрению следующего, более развернутого отношения «товар — деньги — товар» и говорили, что это второе отношение более конкретно, чем первое. Говорили, что оно сложнее, нежели первое отношение, потому что оно содержит, по существу, уже два таких отношения, как «товар — товар», каждое из которых есть лишь форма представления первого отношения, причем поскольку они не просто [механически] сложены, а имеют какое-то единство, то второе отношение, очевидно, сложнее, чем первое. Значит, сами структуры этих отношений могут быть расположены в порядке их усложнения. Но отсюда естественно напрашивался определенный порядок знаний: сначала мы должны были зафиксировать знания о более простом, потом знания о более сложном.
Но это еще не давало понятия абстрактного и конкретного. Для того чтобы это понятие появилось, надо было эти две структуры — более простую и более сложную — рассмотреть как изображения исходного объекта, то есть буржуазных производственных отношений. И когда эти две структуры брались как последовательные изображения единого объекта, то есть буржуазных производственных отношений, то по отношению к этому объекту первое выступало как абстрактное, а второе — как конкретное. Следующая, еще более сложная структура — как еще более конкретная и т. д. Этот момент разбирается подробно в первой статье Зиновьева, которая опубликована по-чешски и на русском языке в переводе есть только у В. Столярова[248].
Итак, здесь появляется связка более простых и более сложных структур, которые связаны друг с другом определенными мыслительными переходами, включенными в процесс получения сложного многоэлементного знания об объекте. И поскольку эти структуры относились к единому знанию, они выступали, соответственно, как более абстрактные и более конкретные, а весь процесс мышления выступал как переход от абстрактного к конкретному и от конкретного к еще более конкретному. Но об этом я еще скажу дальше. Таково было положение с понятием объекта в контексте этих исследований.
Второе понятие, которое я хочу рассмотреть, это понятие
Первоначально, таким образом, мы знали только один способ исследования — восхождение от абстрактного к конкретному. Но дальше встал вопрос: если мы хотим — и здесь я возвращаюсь к тому пункту, который обсуждал перед этим — произвести некоторое обобщение и получить, собственно, не комментарии к методу политэкономии, а логику, или обобщенную методологию, то необходимо как-то иначе определить сам объект и сам способ исследования. Мы при этом должны иметь в виду, что способ, по-видимому, не один, их много разных и понятие способа надо определять для всего множества разных способов исследования. Способ есть определенная закономерность перехода от одних сторон объекта к другим. Если изменяется сам объект, его принципиальная структура, то, очевидно, и переходы от одних сторон к другим тоже будут иными. И если между структурами объектов и системами движений по ним есть соответствия, то последовательности этих переходов могут, очевидно, характеризовать тип объекта.
Но проблемы этим не исчерпываются. Предположим, что в развивающемся органическом объекте мы применяем по установке способ восхождения от абстрактного к конкретному. А если объект или предмет будут неорганическими? Будем ли мы и в этом случае применять способ восхождения или мы будем применять какой-то другой способ? Для того чтобы решить этот вопрос, нужно было дать какую-то характеристику объекта, а вместе с тем и способа. И в этом направлении в своих работах пошел, в первую очередь, Грушин, который начал исследовать общие типы объектов и пытаться характеризовать их через способы. Я об этом буду говорить особо, потому что примерно до начала 1954 года, по существу, речь шла лишь об одном способе — способе восхождения от абстрактного к конкретному — и лишь ставился вопрос о том, что необходимо выяснить, какие еще существуют способы мышления.
Третий момент, который я хочу рассмотреть, это понятие
Дело в том, что вся диссертация Зиновьева[250] пестрит понятием процесса. Что вкладывалось в это понятие? Прежде всего — факт активности исследования. Но, кроме того, в это же понятие вкладывались и другие, более частные характеристики. У Зиновьева есть, например, понятия «процесс овладения», «процесс выведения», «процесс конкретизации» и «процесс изоляции», «процесс абстракции» и т. д. Что, спрашивается, сюда вкладывалось и как могли быть охарактеризованы эти процессы? Я уже говорил о том, что их можно было первоначально определять только через характеристики объекта и, скажем так, его модели, создаваемой в теории. А какие были характеристики объекта? Их было немного. Объект есть многостороннее целое, поэтому мы всегда, ссылаясь на Маркса, говорили, что каждый объект содержит бесчисленное множество сторон и их нужно выделять постепенно, одну за другой. Далее, мы исходили из уже сложившихся в философии понятий
Итак, мы исходили из того, что этот многосторонний объект надо проанализировать, то есть разложить его и выделить отдельные стороны, а потом, в теории, надо эти стороны собрать, сложить в целое. И когда брали эти два изолированных момента — характеризовали объект, с одной стороны, как многосторонний, а с другой стороны, упорядочивали его последовательные модели, о чем я уже говорил выше, и характеризовали их как более абстрактные, менее абстрактные или как абстрактные и конкретные и еще более конкретные, — то единственный путь охарактеризовать сами процессы мысли — это охарактеризовать их через эти переходы от абстрактного образа объекта к более конкретному или обратно — как переходы от многостороннего объекта к абстрактным и еще более абстрактным его моделям. Процесс мысли выступал, с одной стороны, как определенный переход от конкретного многостороннего объекта к его односторонним моделям, с другой стороны, как движение от абстрактной модели к более конкретной модели и еще более конкретной модели; как выяснилось потом, могут быть и переходы от конкретной модели к более абстрактной, сопоставление той и другой. Это, по существу, было характеристикой самих процессов мысли.
Правда, здесь выступала и другая сторона дела, а именно связь между самими процессами. Но чтобы рассказать об этом, я должен подчеркнуть другую мысль: что, таким образом, уже в самом процессе мысли, в самом понятии процесса мысли, появлялось расчленение способа исследования на части, на какие-то определенные куски. Таким образом, здесь впервые на передний план естественным образом выдвигалось понятие, так сказать,
И здесь, между прочим, обнаружилась очень интересная зависимость, а именно: выяснилось, что между этими процессами, намеченными как части единого способа исследования, существует определенная зависимость. Этот факт выступил прежде всего в отношении процессов сведения и выведения. Дело в том, что, анализируя ходы мысли, Зиновьев столкнулся со следующим фактом, который тоже должен быть оттенен: когда мы имеем сложный многосторонний объект, тогда, чтобы его проанализировать, мы должны иметь какие-то эталоны анализа, поскольку сам по себе объект не разлагается. Причем вопрос об эталоне анализа вставал очень остро, потому что от выбора эталона анализа зависела успешность или неуспешность нашего исследования. Значит, надо было иметь какой-то эталон анализа. Откуда мы его брали? Вот здесь и возник вопрос о генезисе и псевдогенезисе — о методе исследования.
С одной стороны, формулировался тезис о том, что историческое сопоставление является вспомогательным средством в анализе: если органический объект есть объект развивающийся, причем развитие заключается в непрерывном усложнении его структуры, то, взяв этот объект на более ранних ступенях его генезиса, мы сможем получить более простые структуры и отделить усложнение, которое он претерпевает в ходе развития. Это был один тезис, и он вел к идее генетического сопоставления. Было признано, что сравнение разных этапов развития объекта дает, по существу, сложный, многоэлементный эталон анализа.
С другой стороны, не менее очевидным был другой фактор, который был зафиксирован в тезисе К. Маркса «ключ к анатомии обезьяны — анатомия человека»[251]. Отсюда контртезис: что анализ развитого объекта есть ключ к пониманию его истории. И здесь намечалась совсем иная стратегия исследования.
По этим двум моментам шел спор, и в дальнейшем это стало одним из кардинальных пунктов анализа различных подходов. Выяснилось — здесь я уже говорю только о своих работах, — что мы можем иметь в одном пункте сложный многосторонний объект, а в другом — его очень простую абстрактную модель и тогда какие-то проявления сложного объекта, как они существуют в развитой системе, должны сводиться к явлениям более простого состояния (или, точнее, отождествляться с какими-то проявлениями этой простой абстрактной модели). Значит, с одной стороны, сложное должно отождествляться с простым, и только таким путем мы можем, так сказать, постепенно воспроизвести теоретическую систему объекта, а с другой стороны, они, очевидно, не могут быть отождествлены, ибо они различны. В частности, подчеркивалось, что в системе сложного объекта эти же отношения выступают какими-то совершенно другими сторонами. Отсюда следовал вывод, что когда мы отождествляем какие-то элементы, стороны сложного развитого объекта с простенькой моделью, то делаем это только для того, чтобы затем вывести более сложные проявления из этой простой модели, то есть для того, чтобы проделать движение от абстрактного к конкретному.
В общем виде Зиновьев зафиксировал эту мысль в своей диссертации — в очень резкой форме. Он писал: все предшествующие Марксу исследования в политэкономии работали на свед
Таким образом, здесь выступал не только факт движения от многостороннего к абстрактному и от абстрактного к конкретному, выступало не только членение сложного способа исследования на куски, на процессы, но выступал и факт какой-то очень сложной зависимости между этими кусками-процессами. Причем дальше оказалось — здесь я опять говорю уже о своих работах, — что свед
Таким образом, как я сказал, в понятие процесса мысли, или процесса исследования и познания (все это здесь синонимы), в работах Зиновьева вкладывались три момента.
Прежде всего, подчеркивание активности самой мысли, того, что это делает исследователь. Второй момент: процесс мысли выступал как часть всего хода, или всего способа, исследования, всего рассуждения по воспроизведению сложной системы объекта, то есть был единицей мышления. И в-третьих, в этом же понятии учитывалась уже какая-то зависимость между этими частями, то есть сами названия процессов подчеркивали какую-то их функциональную характеристику, факт зависимости между этими процессами как частями.
Все эти три момента, утверждаю я, были четко выражены в диссертации Зиновьева. Вообще говоря, в 1953–1954 годы главная борьба и главное движение развернулись в связи с понятиями
Прежде всего надо понимать, что понятия формы и содержания были основными понятиями в работе Зиновьева. Но употреблял он их двойственно. С одной стороны, он употреблял понятия содержания и формы для характеристики самого политэкономического материала, то есть объективного содержания мысли. Это значит, что в буржуазных производственных отношениях, на его взгляд, было то, что он называл формой, и было то, что он называл содержанием. Формой были товарные отношения, например «товар — товар», а содержанием были отношения товаровладельцев, или социальные отношения собственников. Когда на рынке противостоят друг другу вино и Библия, то в этом отношении вина и Библии, которыми обмениваются по стоимости, выступают социальные отношения собственников — собственника вина и собственника Библии. Поэтому понятия формы и содержания определялись им очень четко: форма есть то отношение, в котором проявляется, или выступает, другое отношение; содержание есть то другое отношение, которое проявляется, или выступает, в форме. Отношение формы и содержания было характеристикой определенного типа связи в объекте, воспроизводимого в данной теории.
С другой стороны, Зиновьев пользовался понятием
Таким образом, в системе теории, в теории «Капитала», форма являлась синонимом структуры теории. А структура определялась как задаваемая последовательность переходов от одних сторон объекта к другим, и эта последовательность оказывалась зависимой от содержания. Таким образом, форма как способ связи оказывалась зависимой от содержания, но получалась очень странная двойственность: с одной стороны, есть структура теории, то есть ее форма, с другой стороны, есть структура объекта, в нем тоже существуют какие-то связи, а следовательно, форма.
И Зиновьев здесь пришел к тому, что существует большая разница между связями знания и связями внутри объекта, между структурой знания и структурой объекта. Он это зафиксировал. А затем эти две формы оказывались у него совершенно параллельными: ведь и структуры объекта у него воспроизводятся благодаря тому, что мы определенным образом переходим от одних моментов объекта к другим, а это значит, что и форма объекта накладывается у него самим способом мышления, самой деятельностью. И это тоже было зафиксировано. С другой стороны, форма объекта существует до этой деятельности, и способ деятельности только следует за ней и выявляет ее. Но поскольку сами переходы мысли следуют за этими связями в объекте, они (переходы) образуют связи знания, связи мыслительной формы. Вместе с тем форма есть лишь форма теории, а все то, что есть в объекте, — содержание.
Здесь завязывался узел очень интересных парадоксов. Это понимание вступало в противоречие с пониманием самого содержания, ибо само содержание — буржуазные производственные отношения — есть тоже определенная система. Значит,
И здесь я перехожу к еще одному из условий возникновения дальнейших идей Московского методологического кружка (ММК). Дело в том, что два момента при таком понимании выступили как парадоксальные.
Прежде всего, мышление есть деятельность, структура знания задается этой деятельностью, следовательно, форма задается этой деятельностью. Деятельность не есть образ объекта, деятельность зависима от объекта, но она не есть его копия. Зиновьев это очень отчетливо формулировал в полемике с представителями вульгарного диалектического материализма. Он говорил, что если мы рубим голову лошади, то почему этот процесс отрубания головы должен быть похож на голову лошади? И если мы рисуем портрет, то почему процесс рисования портрета должен быть похож на объект портрета? Я согласен с тем, что портрет есть образ, копия того, что рисуют, — говорил Зиновьев, — но почему процесс рисования должен быть копией объекта? Он вовсе не является копией.
Но это сравнение было чревато странными последствиями. Вставал вопрос: так что же есть «Капитал» Маркса? Система изображения буржуазных производственных отношений и в этом смысле их копия или модель? Или это есть фиксация способа деятельности, которую осуществлял Маркс, и в этом смысле есть изображение его деятельности, а не копия, не образ буржуазных производственных отношений? Дынник, например, резко возражал Зиновьеву: «Одно дело портрет, там мы кисточкой пользуемся и красками, мы ничего не фиксируем, а другое дело — мышление, где каждый свой шаг вы фиксируете в каком-нибудь предложении, и в книге у вас остаются предложения. Так как же вы выйдете из этого положения?» Из этого Дынник делал вывод о том, что предложения должны организовываться в структуру, которая будет копией [объекта]. Для него это было просто, а для нас проблема встала очень остро. Спрашивается: что же есть «Капитал»? Фиксация активной деятельности Маркса, не являющейся копией объекта, или это есть образ, копия буржуазных производственных отношений? Как отчленить эти два момента? И уже здесь вставал вопрос о том, является ли суждение образом объекта, о котором судят, или нет? Это было первым моментом, определившим наше дальнейшее движение.
Этот вопрос возник вполне естественно, ибо мы исходили из теории отражения: всякое знание есть отражение, знание фиксируется в языке, следовательно, язык есть отражение, то есть заданная им структура отражает объект. Кроме того, Ленин сказал, что форма мысли есть закрепление тысячелетней практики человечества, точнее, практика человека, миллиарды раз повторенная, закрепляется в формах суждения[252].
Этот пункт фактически явился исходным пунктом нашего дальнейшего развития, во многих отношениях неправильного; и, между прочим, одна из важнейших задач нашего кружка заключается в том, чтобы освободиться от этой неправильной исторической традиции. И прежде всего, это должно основываться на точном уяснении значения тех первоначальных положений, с которых мы начали свою работу. Во многом они могли быть ложными в самой своей постановке, и от этого надо избавиться.
Думаю, что нет, потому что проблема формы и содержания у Зиновьева еще не стояла так, как ты ее формулируешь.
Вопрос стоял так: либо «Капитал» К. Маркса есть копия буржуазных производственных отношений, либо он есть изображение исследовательского мышления Маркса. В прошлый раз Швырёв и Садовский мне возразили, что понятия деятельности до 1955 года (то есть до моего доклада на кружке в Московском университете) в точном смысле этого слова не было и слово это употреблялось очень редко, например, в примере «с отрубанием головы у лошади». Это по смыслу дела правильно, хотя слово «деятельность» употреблялось не так уж редко.
Во-первых, и я все время хотел это подчеркнуть, деятельность в те годы определялась через процесс, а процесс определялся прежде всего как определенная активность мыслителя, как его спонтанность, привносящая что-то — не просто как движение по объекту, а как расчленение объекта, анализ, то есть как то, что привносит мыслитель в силу своих способностей и каких-то мыслительных особенностей.
Во-вторых, деятельность понималась как переход от одной стороны объекта к другой, а не как оперирование с чем-то. Вопрос, что деятельность есть оперирование и что надо сказать, с чем оперируют, что есть, следовательно, объект оперирования, возник значительно позднее, примерно в 1958–1959 годах. Впервые само понятие мышления как оперирования с чем-то становится возможным после того, как форма отчленена от содержания и появляется понятие замещения[253]. Только тогда становится возможной постановка вопроса о том, с чем оперируют.
А здесь совершенно непонятно: форма и содержание мышления не отчленены друг от друга, не разнесены в две плоскости, а есть просто какое-то движение, причем это движение является «движением по содержанию». С другой стороны, движение как переход от одной стороны, одного элемента, содержания к другой его стороне, причем в условиях, когда непонятно, в чем этот переход совершается — в содержании или в форме, не дает возможности вводить представление об оперировании. Внешне этот переход фиксируется и выражается в каких-то знаковых формах, или в знаках языка, но они одноплоскостны, они фиксируют процесс движения, являются выражением самого движения.
Дальше я постараюсь раскрыть ту ситуацию, в которой встала особенно резко проблема различия формы и содержания в мышлении. Прежде всего это была постановка вопроса: чем является «Капитал» — выражением способа произведенной К. Марксом деятельности или образом объекта?
Да, была и эта третья точка зрения, но я прошу вас обратить внимание на то, что она исключала возможность отделения представлений о деятельности и мышлении от представлений об объекте мыслительного или деятельного исследования и в этом плане была тупиковой.
Вопрос, к которому мы вышли в конце нашего обсуждения, — о различии двух подходов: 1) содержательно-объектного и 2) собственно деятельностного — имеет решающее значение в плане анализа всей нашей дальнейшей истории. Поскольку выявилось два различных подхода в продолжении исследований и разработок, то естественно, что участники и члены кружка стали поляризоваться на тех, кто хотел двигаться по линии содержательно-объектного анализа, и тех, кто начал все больше и больше выходить на собственно деятельностные представления и формулировать методологические правила работы в виде знаний о мышлении как деятельности. Это — невероятно сложный поворот, который я могу сравнить только с выходом Аристотеля на формальную логику и понятия о суждении и умозаключении.
Нам еще не раз придется возвращаться к этому пункту и анализировать его методологические и онтологические основания.
После прошлого заседания меня настойчиво спрашивали: как отнесся к этому деятельностному повороту сам А. А. Зиновьев? И я должен ответить, что определенно отрицательно. Он и сам достаточно четко выразил это в полемической статье «Об одной программе исследования мышления»[254]. И не только в ней. Зиновьев не раз высказывался в духе отказа от понятия деятельности в том его смысле и значении, которое мы ему придавали. В пределе он хотел бы понятие деятельности вообще элиминировать, ничего вообще про деятельность не говорить. Конечно, реально деятельность есть, но это — деятельность отражения, копирование, и об этом нельзя забывать. Отражение можно характеризовать как движение по объектному содержанию, и, следовательно, ничего специфического, операционально-процедурного в этом описании деятельности не будет.
Это может казаться удивительным и несуразным или же, наоборот, очень глубоким и продуктивным, но дело обстояло таким образом… Тогда, в первой половине (и даже во второй половине) 50-х годов, я этого не мог понять и только сейчас начинаю видеть, что в этом была своя очень жесткая логика и весьма определенная перспектива построения логики. Могу даже сказать, что сейчас позиция Зиновьева кажется даже более оправданной, чем моя собственная с выходом к специфическим единицам мыслительной деятельности. Я только не понимал тогда и не понимаю сейчас, как можно строить логику в схемах объектов. Если речь идет не о логике, а о методологии, то это другое дело, хотя и в этом последнем случае технически все очень сложно, и пока это трудно себе помыслить. Но если речь заходит о логике, то для нее оставаться в схемах объектов принципиально невозможно и нужно выходить, с одной стороны, к формам знания и их строению, а с другой — к процедурам и операциям мышления, мыслительной деятельности. И я по-прежнему остаюсь на этой точке зрения.
Можно еще рассматривать этот вопрос с гносеологической точки зрения и анализировать понятия мыслительного образа и изображения, но здесь я пока не вижу каких-либо продуктивных шагов.
Был еще один существенный момент, который тоже определял позицию тех лет. Это дискуссии с учениками Э. В. Ильенкова, в частности дискуссия по проблеме противоречий: принадлежат ли они только миру коммуникации и деятельности или же их можно проецировать непосредственно в объекты и процессы жизни объектов? Эта дискуссия имела самое прямое и непосредственное отношение к проблеме соотношения формы и содержания и, если я правильно понимаю собственные ходы мысли, заставила меня сформулировать отрицание принципа параллелизма между формой и содержанием знания и мышления[255].
Если говорить более детально и прорисовывать ситуацию подробнее, то можно сказать, что Ильенков, стоя на позициях правоверного гегельянца, отождествлял мышление и бытие.
Если говорить очень грубо, то, наверное, можно сказать, что, по существу, он стоял на перевернутой позиции плоского отражения, то есть проецировал форму в содержание знания и мышления. Но тогда оказывалось, что если в мышлении происходит какая-то неувязка, например мы приходим к противоречию «
Но здесь вопрос стоял в более резкой форме: если мы получили антиномию, то изображением чего в реальности является эта антиномия? Ильенков отвечал: изображением объективного противоречия. В статье «О некоторых моментах в развитии понятий», написанной в 1953 году и опубликованной в 1958 году[256], я постарался показать, что апории, антиномии и парадоксы являются выражением специфических движений в самом мышлении (или, более точно, в мыслительном дискурсе). Ильенков стоял, как я уже сказал, на другой позиции — на вопрос о том, что отражает антиномия, он вынужден был отвечать: она отражает объективные противоречия, и если, — говорил он, — мы утверждаем, что электрон есть непрерывное образование и одновременно прерывное образование, то это не просто неудача нашего мышления, не свидетельство неадекватности наших мыслительных средств, в частности понятий, объекту и не указание на то, что нужно искать новые понятия, с помощью которых мы должны были бы подходить к этому новому явлению, оставив старые понятия действовать в их старой области, а это — показатель того, что в самом объекте обнаружено реальное противоречие, и мы должны представить процессы в самом объекте как детерминированные этим противоречием.
При этом все они — сторонники принципа тождества бытия и мышления, — конечно, ссылались на ленинские положения — «тело находится в этой точке, и тело не находится в этой точке…»[257] — и совершенно закрывали глаза на то, что дальнейшее развитие понятий, в частности введение понятий скорости в точке и средней скорости и новых способов расчетов, сделало совершенно ненужным такой способ рассуждения. Мы вели с ними дискуссии, утверждая, что все эти и подобные им антиномии есть свидетельство движения, развития нашей мысли и, следовательно, дополнительное подтверждение того, что мышление есть активная деятельность, совершаемая исследователем, а совсем не копия, не изображение объекта, что вопрос об образе и деятельности значительно сложнее, чем это представляется им.
Вот те два момента, которые очень сильно влияли на дальнейшее развитие основных идей нашего методологического кружка.
Наконец, последний фактор, который здесь тоже должен быть отмечен. Он заключается в исключительно большом расширении эмпирического материала и тематики исследований, которое имело место в период 1953–1955 годов.
Здесь нужно отметить, прежде всего, работы Н. Г. Алексеева по анализу простейших математических понятий (понятия числа, процедуры измерения и т. д.), [дипломную] работу В. А. Костеловского с попыткой анализа физической теории, в частности молекулярно-генетической теории газа, а также ту работу, которую я проделал в это время: моя дипломная работа исходила из задачи выяснить процессы развития научных понятий и велась прежде всего на материале математики и физики[258]. Кроме того, некоторую работу я проделал с химическими понятиями, в частности с понятием металла и с понятием структуры.
В. Финн и Д. Лахути в то время начали работу, с одной стороны, по химии, а с другой — по понятию функциональной зависимости в математике. Их работа, к сожалению, оборвалась в 1957 году в связи с расколом кружка, но об этом я буду говорить дальше.
В. Швырёв в тот период начал анализировать понятие причинной связи, причем как причинной связи в ее специфическом содержании, так и истории формирования понятия причинной связи.
Некоторые результаты этого есть, и если мы соберем архив, то их можно будет прочитать.
В. Н. Садовский начал работу (зафиксированную в его курсовой и в его дипломе) по анализу условий формирования геометрии Декарта. И. С. Ладенко начал вести работу по анализу структуры «Начал» Евклида и формирования отдельных геометрических понятий. Валя Близненкова начала заниматься историей сравнительно-исторического метода в языкознании (имеется соответствующая дипломная работа).
Вместе с тем меня в тот период больше всего интересовали общие проблемы природы и развития мышления, и стояла задача выяснить происхождение мышления и выработать какие-то принципы описания мышления в виде единой теории.
Б. А. Грушин занимался в то время проблемами развития и построения исторических теорий. Вместе с ним работал М. К. Мамардашвили, который занимался проблемами соотношения логического и исторического и проблемами развития как самой системы объекта, так и научного знания.
Это расширение эмпирической области и тематики оказало огромное влияние на развитие кружка. Я разбиваю все эти работы на три группы — в соответствии с теми проблемами, которые у нас встали. В связи с дальнейшим обсуждением надо будет произвести другую разбивку — соответственно смещению проблем, но здесь пока мне важно разбить работы на три группы.
Первая группа исследований — это та, которая оставляла в качестве эмпирического материала прежде всего сам «Капитал» К. Маркса. Это в первую очередь работы Б. А. Грушина и М. К. Мамардашвили.
У меня очень сложное отношение к работам Грушина. С одной стороны, я считаю их выдающимися и, бесспорно, лучшими в мировой литературе по соответствующим темам. С другой стороны, я не согласен с теоретическими основаниями этих работ — я имею в виду прежде всего «Очерки логики исторического исследования» и примыкающие статьи[259], — и у меня, кроме того, есть много критических замечаний по исполнению исходных замыслов. Но бесспорно, что все эти работы захватывают и будят мысль и что они невероятно важны в плане развития форм логики. Здесь только нужна достаточно глубокая рефлексивная проработка основных идей, лежащих в фундаменте этих работ. Правда, я пока не вижу, кто бы мог за нее взяться. Но это было бы очень важно и полезно.
Здесь я могу лишь самым поверхностным образом прокомментировать эти работы.
У Ф. Энгельса имеется фраза о том, что «Капитал» Маркса — это не только теория, но вместе с тем и история буржуазных производственных отношений. Грушин положил эти слова в основание своих исследований[260], но в то же время, конечно, чувствовал, что «Капитал» все-таки есть теория, а не история, что там процесс развития буржуазной производственной формации анализируется лишь побочно, мельком. Понимая этот факт, Грушин поставил перед собой задачу выделить те моменты в теории капитала, которые относятся собственно к развитию, к воспроизведению исторического процесса развития.
Между прочим, его диссертация неслучайно называется «Приемы и способы воспроизведения в мышлении исторических процессов развития»[261]. Я сам наблюдал, как один маститый философ прочитал это название и буркнул: «Зачем “
Так кружок вышел на логические проблемы истории и собственно исторической теории (если предположить, что такая есть или может быть). Мне такая постановка вопроса крайне симпатична и кажется весьма перспективной.
Про истоки работы Мамардашвили я знаю хуже и могу здесь напутать. Но мне представляется, что сначала у него была та же тема, что и у Грушина: «Историческое и логическое в “Капитале” К. Маркса», — но постепенно в условиях взаимодействия и конкуренции с Грушиным, который был на два учебных года старше, направленность его интересов все больше смещалась в сторону строения и развития знаний. Вместе с тем Мамардашвили все больше выходил на традиционную логическую проблематику и историю развития логических идей. Это и определило тему его диссертации[262].
Но мне здесь, в связи с анализом направлений развития идей ММК, хочется подчеркнуть другие моменты, лежащие в стороне от разбора идей того или иного автора по существу. Выделяя группу работ, которые сохранили прежде всего материал «Капитала», и рассматривая, как у их авторов ставились и обсуждались [вопросы относительно] процессов развития, я вижу, что и другая группа, которая начала заниматься физическими и математическими понятиями, тоже очень скоро выдвинула на первый план проблему развития. Я могу рассказать, как это произошло в моей собственной работе.
Поскольку я исходил из работы Зиновьева[263] и опирался на нее, меня могли уже не волновать вопросы общей структуры научной теории; для меня на первый план выделились какие-то более мелкие единицы — отдельные понятия, например силы, скорости, массы, отдельные задачи и знания. И когда я приступил к их анализу и хотел объяснить современные парадоксы и затруднения, с ними связанные, то я, естественно, вынужден был обратиться к эволюции этих понятий, к их истории. И при этом произошло какое-то очень важное, во всяком случае для меня, смещение от структуры знаний и понятий, данных в одной точке, к анализу их рядов, или серий, — их существования в последовательные моменты развития.
Таким образом, я здесь выделяю вторую группу в составе ММК, группу, которая занималась анализом развития отдельных физических, химических, лингвистических, математических понятий. Для нее на первый план выступала тоже проблема развития, но совсем в другом повороте.
Третью группу работ в ММК образуют работы такого типа, как, например, у В. Н. Садовского или у В. А. Костеловского. Садовский занимался условиями появления и развития геометрии Декарта, то есть теоретической системой в целом. Костеловский занимался процессом появления и развития молекулярно-кинетической теории газа. Хотя проблема стояла вроде бы относительно целостных теорий, но и здесь, по существу, господствовала атомарная и генетическая точка зрения, то есть вопрос ставился уже теперь не о структуре целостной системы, а о процессах формирования, развития отдельных знаний в этой системе. И этот момент представляется мне очень важным, так как именно с этого периода мы начинаем впрямую говорить о генетической теории мышления, то есть, кроме момента содержательности нашего анализа, начинаем подчеркивать момент развития знаний.
Говоря раньше о том, что в основе новой концепции логики лежало три момента, я перечислял среди них и момент генетический, но это было совершенно иное, нежели то, что появилось в исследованиях этих лет. До этого мы рассуждали примерно так: техника построения знания зависит от содержания; человечество по мере своего развития вычленяет всё новые виды содержания, и вычленение этого нового содержания возможно за счет того, что развивается сама техника, сами приемы мышления. Мы фиксировали факт развития техники мышления, но мы не делали его специальным предметом изучения. Теперь же на первый план выступили процессы развития техники мышления, и именно они подпадали под генетические методы исследования. И этот переход был связан с изменением эмпирических областей исследования, с нашими попытками войти в область исследования развития отдельных понятий.
Тут я должен еще кое-что добавить к перечню направлений нашей работы, тем областям, которые мы затрагивали. Одновременно была сделана попытка рассмотреть, например, теорию размерности и теорию подобия. В их анализе участвовал целый семинар — он работал во ВНИИГАЗе[264]. Конечно, как и от всех других направлений, от него остались определенные разработки, а главное — росли люди. В этом семинаре начали работу В. Столяров, О. Добронравов и другие. Были произведены кое-какие расчленения предмета и сформулированы задачи на логико-методологическое исследование. Наверное, это был первый опыт обсуждения прикладной методологии и перспектив ее развития.
И я должен отметить еще один очень важный аспект работы, начавшейся в конце 1955 года: это разработка плана построения теории мышления. Этот аспект сыграл очень важную роль в развитии наших идей, и его поэтому надо обсуждать особо.
Совершенно верно. Это — очень важный пункт; его я помещаю непосредственно после проблемы формы и содержания — как примыкающий непосредственно к ней.
После того как был поставлен вопрос о генезисе понятий, на первый план выступили — причем выступили через естественные противоречия, к которым мы приходили — проблемы отношения понятий к их содержанию как к какой-то особой действительности.
На этом уровне исследований мы уже не могли сводить содержание знаний, и в особенности понятий, только к объектам, которые в них фиксировались и описывались. Надо было строить новые представления о содержании, а вместе с тем и об объектах. И эти представления об объектах надо было сконструировать так, чтобы они соответствовали процессу постоянного и неостанавливающегося развития знаний и понятий. К этому времени мы уже начали понимать, что объекты описания во многих случаях остаются неизменными, а содержание знаний и понятий, в которых они описываются, все время меняется. Перед нами встал вопрос: что такое понятие?
Мы с самого начала отказались от понимания понятия как содержания, выражаемого отдельным термином. Мы говорили о структуре понятия, о том, как оно расчленено и т. п. Я помню, как в мае 1953 года я писал о том, что, с нашей точки зрения, понятие скорости выражается не в слове «скорость», а сложной системой предложений, куда, в частности, могут входить и формулы; понятие может заключаться в трех томах такой книги, как «Капитал» Маркса, и все предложения этих трех томов суть единое понятие. Это был тогда совершенно новый аспект, новый подход к теме. Он, естественно, ставил вопрос о том, что же такое понятие по своему статусу, по материалу.
Эти тезисы именно в таком виде вошли затем в начало упоминавшейся статьи 1958 (1953) года, но у меня такое ощущение, что тогда их никто не заметил и не понял. Более того, мы сами этих положений не развивали и не видели даже основных вытекающих из них следствий. Эти тезисы очень резко ставили перед нами самими вопросы: что такое содержание знания? на каких правах туда входит объект? что такое форма в отличие от содержания и в противоположность ему? В моих статьях, в частности в этой статье 1958 года о понятии скорости, существует масса противоречий в понимании содержания знания, объекта, формы как выражающей содержание, и эти противоречия сохраняются от одной статьи к другой, не критикуются и не преодолеваются.
Надо сказать, что вопрос отчленения содержания от объекта для меня встал во всей остроте впервые в 1959–1960 годы. Детально проследить за историей всех этих моментов — это одна из более частных задач нашего кружка на будущее. И работа над этой задачей неминуемо приведет нас в дальнейшем к постановке таких вопросов: с чем мы оперируем в деятельности? что такое содержание знаний и понятий? каково место и статус объекта? и т. д. Но в то время эти вопросы так остро не вставали, хотя ясно, что весь этот цикл исследований приближал нас к острой постановке вопроса.
Я ответил?
Движение по-прежнему шло по содержанию знаний, которые составляли массив анализируемого материала. Здесь никаких точных критериев выделения границ понятий и даже границ формы у нас не было. Мы считали, что есть понятие массы, брали работы по истории науки и на них опирались. Мы как из очевидного исходили из того, что есть история, к примеру, понятия силы или история понятия скорости, или история понятия массы. Я, например, работал над историей понятия скорости. Я брал, предположим, работы Аристотеля, находил употребления этого термина или соответствующие характеристики, относящиеся к тому содержанию, которое мы сейчас относим к этому понятию, и все это выстраивал в ряды, или серии, а затем начинал строить конструкции, которые должны были изобразить это понятие и процессы его развития.
При этом, естественно, определенное понимание понятия скорости определяло границы того материала, который мы брали на протяжении всей истории, то есть современное понятие скорости проецировалось на объект, оно как бы задавало объект, задавало, таким образом, и границы относящегося к понятию материала. Содержание представлялось как многостороннее содержание с разными элементами, но всегда — в объекте, то есть проецировалось в онтологический план. А затем мы смотрели, как каждая сторона [этого содержания] вычленялась в истории развития понятия — правильно или неправильно, смотрели, что при этом происходило со знаниями и т. д. и т. п.
Этот вопрос, как я теперь отчетливо вспомнил, очень много дискутировался, в том числе, между прочим, в дипломной работе Швырёва, которая как бы непосредственно примыкала к моей работе о понятии скорости[265]. И все это — выступления Швырёва на дискуссиях 1955 года, выступления Финна и других — создавало единый массив обсуждений, который потом еще рефлектировался. У меня есть работа, где построена методология всего этого анализа, и там в основе лежал принцип, что понятие на различных этапах его исторического развития задается через отношение к современному понятию, а современное понятие, то есть самое последнее, рассматривается как полностью адекватное объективному содержанию. Таким образом отчеркивалась граница содержания, или объекта, а затем внутри этого ряда начинали последовательно соотносить все предшествующие состояния понятия.
Я вроде бы понимаю, о чем речь. Человечество может использовать все это только одним способом: оно записывает то, что оно делает. К сожалению, с этой работой мы справлялись плохо, и вот сейчас, перебирая свои архивы, я убеждаюсь, что зря был все эти годы горд и думал, что у меня хранятся архивы и что там все в порядке. Сейчас я вижу, что масса вещей, весьма существенных для понимания нынешнего этапа и состояния дел, там выпала, и в ближайшее время, может быть, в четверг, я буду говорить об этом и поставлю задачу восстановить значительную часть архива, собрать сделанные работы воедино, потому что это очень важно для дальнейшей учебы и расширения нашего кругозора.
Теперь по существу твоего вопроса. Вопрос о том, чем мы занимаемся — логикой или нет, нами непрерывно ставился, и на каждом этапе движения мы стремились уяснить, что такое логика, а что логикой не является. Это очень важно, но эта задача не может быть решена точным образом, поскольку либо мы называем логикой то, что было уже открыто, а все остальное для нас «не-логика», либо мы объявляем логикой то, чем мы занимаемся, то, что еще будет открываться, и таким образом решаем проблему.
Я думаю, что это — правомерная постановка вопроса и нужно классифицировать или типологизировать задачи, которые мы решаем, и нужно еще знать, какого рода работу мы проводим — логическую или не-логическую. Все это верно, и эти вопросы постоянно ставились эти десять лет. Но вопрос остается открытым, и сегодня я не возьмусь отвечать на вопрос: что мы будем называть логикой?
Я думаю, что здесь есть определенная проблема. Задача делает это косвенным образом, порождая необходимость в определенных приемах решения задачи, которые будут вычленять предмет.
Но мне хочется здесь отметить один пункт, не разбирая его: в этот период ведется большая дискуссия, которая тоже требует своего тщательного анализа, — дискуссия по методам исследования сложной системы. В этой дискуссии с Б. А. Грушиным я отрицал тезис о том, что в «Капитале» К. Маркса рассматривается развитие буржуазных отношений, историческое развитие системы. И я отрицаю также тезис, что именно в этой связи было введено понятие о так называемом генетическом и псевдогенетическом методе. Это, на мой взгляд, очень существенный момент, ибо в дальнейшем в ММК развернулась дискуссия о способе, в частности, в русле вопроса о восхождении: является ли восхождение от абстрактного к конкретному способом исследования любой системы или только органической системы, причем восстанавливаемой определенным псевдоисторическим методом? Этот вопрос я хочу сейчас отметить, поскольку он требует специального обсуждения.
И наконец, еще один момент, который тоже требует специального обсуждения, — это дискуссия о том, чем надо заниматься нашему кружку: построением всей системы логики или построением только системы диалектической логики, занимающейся тем мышлением, которое воспроизводит органические системы или структуры? Это тоже важная дискуссия, которая сыграла свою большую роль в развитии идей нашего кружка.
Заканчивая на этом характеристику периода 1952–1954 годов, то есть периода до защиты диссертации Зиновьева, я хочу в дальнейшем рассмотреть последовательно, как шло развитие наших идей по каждому из названных понятий, то есть по понятиям формы и содержания, деятельности познания и знания, по способу исследования, процессу мысли, операции и действия, характеристикам объектов диалектической или элементарной и всеобщей логики. Вот, собственно, задача, которой будет посвящено следующее сообщение.
В предыдущем сообщении я говорил о том, что основным вопросом, по которому шли споры в 1954 году, был вопрос о форме и содержании мышления. Основное изменение в понятиях, которое происходило в тот момент, на мой взгляд, заключалось в том, что форма была четко отделена от содержания и что то и другое получило специальное знаковое выражение. Это изменение произошло таким образом, что на мышление были перенесены те характеристики формы и содержания, которые уже раньше были сформулированы для буржуазных производственных отношений.
Но эта характеристика и этот перенос не были приняты сразу, и вообще, первоначально казалось, что этот факт и появление этих новых изображений не имеют большого значения. Мы ведь и до этого говорили о форме и содержании, и казалось, что мы легко и естественно их различали, и поэтому значение введения новых символов первоначально не осознавалось. По понятию формы в 1954–1956 годы шла дискуссия, которая нашла свое отражение в статье, написанной мною в 1955 году[266] (я делал по ней доклад о понятиях формы и содержания на Комиссии по логике и психологии мышления[267] в 1958 году); затем эта тема обсуждалась в 1955 году на кружке Е. К. Войшвилло.
Сейчас я специально просмотрел материалы тех лет. И могу сказать, что специальное сообщение по понятию формы делал В. С. Швырёв. Этот вопрос также нашел отражение в статье М. К. Мамардашвили о понятии формы у Гегеля, которая была опубликована, если я не ошибаюсь, в 1958 году в «Вестнике Московского университета»[268], но написана именно в эти годы.
Но сейчас я хочу подчеркнуть здесь только один момент. Когда Мамардашвили выступал на обсуждении 1955 года[269], он формулировал понятие формы следующим образом: «Под формой мысли мы понимаем определенные
Каждое из этих представлений о форме имеет свои бесспорные преимущества и недостатки. И нужно их тщательно проанализировать и просмотреть возможные следствия из каждого. Пока что важно, что этих представлений два: 1) «логические формы» речевых высказываний (дискурса) и мыслей, 2) «знаковая форма» мысли (или процессов мышления). И какое-то время нам придется работать с этими двумя представлениями и постоянно соотносить их друг с другом.
Ко второму направлению в анализе формы относится та работа, которая проводилась в связи с построением типономии атрибутивных знаний и выяснением их структуры[270]. Мне здесь представляется важным пунктом прежде всего функциональный анализ сложной формы. Если до сих пор речь все время шла об определении формы как целого в ее отношении к содержанию, то здесь был проделан анализ строения сложных форм и были определены их функции относительно друг друга внутри формы отдельных высказываний. В связи с этим появилось новое понимание значения. Если до сих пор мы, говоря о содержании и значении, рассматривали значение только как связь с объектами, то в этот период уже вводится новое представление значения как чисто функциональной характеристики и появляется понятие не только об объективно-содержательных функциях, но также о формально-содержательных функциях и, наконец, о чисто формальных функциях, возникающих благодаря связям внутри форм. Этот момент тоже представляется мне крайне важным.
Изображений знания в тот период было много самых различных: в одних знаки объектов лежали за рамками знания, в других они уже входили внутрь схемы знания[271]. И до самого последнего времени схемы первого и второго типа постоянно перемежали друг друга. Поэтому там есть что анализировать и приводить в порядок.
Это не совсем так. Мне представляется, что особенность того периода заключалась в том, что параллельно развертывался целый ряд различных линий, представления и понятия очень плохо увязывались друг с другом. Каждая из линий получила свое особое развитие, и когда я сейчас говорю о самых разных изображениях, то я как раз подчеркиваю наличие этих разных линий. Было совершенно четкое изображение — «объект — связи [замещения и отнесения] — знаковая форма», которое модифицировалось и развертывалось само по себе в понятиях. Эти способы развертывания не фиксировались, и ответа на вопрос, где проходят границы знания, мы не давали.
И для этого были свои
Одновременно шел анализ содержания знания. Сначала — операционально-объективный анализ, потом и параллельно с ним — рефлексивный структурно-функциональный анализ формального содержания знания. Но самим этим понятием «формального содержания» мы почти не пользовались, ибо не были прояснены интенциональные и интерпретационные основания этого анализа. И все это еще ждет своих исследователей, которым среди прочего придется развертывать представления о рефлексии.
Нет. Первыми появились именно схемы, изображающие строение объектно-операционального содержания.
Совершенно верно, прежде всего их. Но они шли сами по себе, отдельно от анализа знаковой формы знаний и совершенно в другом русле исследований; объединение пришло уже потом. Но и в первом варианте сообщений об атрибутивном знании, который был написан в 1955 году, давались схемы отношений сопоставления, а в докладах 1955 года они подробно обсуждались.
Теперь следующий, третий пункт, который я хочу здесь подчеркнуть. Говоря о форме и содержании, мы еще совершенно не понимали того, что это отношение между формой и содержанием образует особый предмет исследования, и не понимали, каков его статус. В частности, например, писалась такая формула: «объект», затем шла группа букв «Ч. О.» (чувственное отражение), затем снова черточка и «знаковая форма»[273]:
Мы представляли себе (в отличие от нынешнего понимания), что объект и знаковая форма связаны между собой посредством чувственного отражения, и само замещение вообще не выдвигалось на передний план и не трактовалось в качестве предмета исследования. Мы непрерывно говорили (при обсуждении докладов 1955 года) об отнесении знаков к объектам, знаковой системы к объектам, но что собой представляет это отнесение, мы не обсуждали. Больше того, собственно мышление часто характеризовалось просто через это отнесение. Мы считали, что в этих случаях мышление заключается в отнесении знаков к объектам, но когда ставили вопрос, каков же механизм этого отнесения, то понимали его традиционно — как отнесение через чувственные образы.
Правильно. И между прочим, единственный, кто тогда подчеркивал этот момент, был В. В. Давыдов. В докладе 1955 года он специально обсуждал проблему взаимоотношения индивидуального и родового и пытался каким-то образом включить ее в этот контекст. В этом докладе он говорил, что значение и содержание знаков языка не сводится к чувственности, оно особое, специфичное, не сводимое к восприятию. Он утверждал, что нельзя видеть значение знаков в чувственных образах. Но тут же рядом говорилось, что эти значения представляют собой особую, специфически мыслительную переработку чувственного материала. Таким образом, получалось: сводить к чувствам нельзя, но чувства в этом обязательно лежат и содержатся.
У Канта оба эти принципа связаны и вытекают друг из друга.
Это неверно. Ведь тип связи содержания и есть, по Канту, то общее, что имеется в разных мыслях. Это общее есть тип связи.
Но мне вообще представляется, что различие этих двух точек зрения проистекает из одной более глубокой вещи: Мамардашвили оставался в сфере традиционного логического исследования, и для него исходными были логические характеристики речи-мысли, а не строение мышления. По существу, разговор о мышлении как таковом был у него приговариванием, потому что его и всех остальных меньше всего интересовало мышление, их интересовала методология и движение в содержании. Но другую группу, и в частности меня, в этот период стали больше интересовать мышление и его структура сами по себе. Поэтому понятие знаковой формы здесь вводилось уже в связи с характеристикой строения мышления, и отсюда проистекало изменение ориентаций и представления о мышлении.
Да, модель или, скорее, онтологическая картина мышления. А у них вопрос о построении модели не ставился, а ставился вопрос о логических характеристиках мышления.
В тот период возражение Мамардашвили заключалось в следующем: если вы таким образом задаете знаковую форму, то у вас вообще исчезает специфика логического; знаковая форма мышления в структуре его модели оказывается просто материалом изучения, даже не объектом с выделенным логическим содержанием. И это нетрудно понять. С моей точки зрения, именно в этом и заключается тот ход, который позволил нам выйти за рамки формально-логического понимания.
Если мы занимаемся содержанием, то мы можем наделять его любыми характеристиками — логическими, психологическими, лингвистическими; во всех случаях они должны характеризовать природу мышления — и это единственное обязательное требование. А все дальнейшие характеристики знаковой формы в ее связи с содержанием пойдут в зависимости от той или иной науки, и каждая из них будет каким-то образом дополнять единую модель, или онтологему, мышления; в этом смысле знаковая форма в равной мере может характеризоваться как логикой, так и психологией или лингвистикой. Вот и всё.
По-моему, ты чуть ошибаешься. Модели как модели появились значительно позднее, а если ты имеешь в виду не собственно модели, а знаки объектов в схемах знаний, то об этом говорить надо как-то иначе.
Подожди, ты забегаешь вперед — о деятельности я буду говорить позднее…
Понятно. Но в связи с вашими вопросами мы отклонились от той темы, которую я затронул и собирался обсуждать, и поэтому тема сейчас распадается на две равно значимые линии. Один вопрос: в чем состояло значение введенных изображений? Второй: как в связи с этим по-новому встал вопрос о «логическом» и его природе?
Для того чтобы ответить на эти два вопроса, надо вспомнить то, что я говорил во вторник, а именно: что в исследованиях Зиновьева и Грушина получилось «учетверение» формы и содержания. С одной стороны, исходя из старого, традиционного понимания формы мысли как структуры, накладываемой на содержание, начинали искать в самой знаковой форме форму и содержание. С другой стороны, был объект, который противостоял знанию, и он был содержанием мысли. Дальше оказывалось, что сам объект имеет определенную структуру. Возникал вопрос: почему он имеет именно такую структуру, которая совпадает с формой знания? Значит, в самом объекте, в самом объективном содержании, тоже оказывалась форма, в точности параллельная знаковой форме.
Возникало очень интересное положение, когда в одном отношении брались содержание и форма как объект и знаковая форма, а в другом — каждая из этих плоскостей сама содержала форму и содержание. Таким образом, мы фактически дошли до противоречия в самих этих понятиях, и задача состояла в том, чтобы их разделить. Но как их можно было разделить? Только разнеся их на две плоскости. Оказывалось, что объект со своими определениями и есть знаковая форма. Так в содержании появились модели со своими определенностями. Хотя термин «модель» появился позднее, но фактически, как сказал Давыдов, уже в этот период начинается широкое использование моделей, или образцов.
А по поводу логического я тоже хочу разделить два момента.
Первый — требование более точно определить предмет исследования. И это вполне законное требование: мы, конечно же, в тот период не столько даже, может быть, смешивали целый ряд определений, сколько не осознавали их различие. Поэтому предмет нашего исследования оставался смутным: туда попадала масса различных параметров, поскольку мы все время двигались в определении предмета. Мы двигались и после того как в рабочем порядке определяли предмет. Мы и сейчас собираемся для того, чтобы, уяснив себе прошлые ошибки, сделать какой-то скачок вперед. Поэтому, вообще говоря, требование определить более точно предмет является необходимым и законным, но ему невозможно удовлетворить раз и навсегда.
В этой критике содержался и еще один момент. Что такое силлогизмы, я понимаю: это логические определения, и вся традиция логики нам это гарантирует. А как доказать, что ваши схемы, перечни процедур и операций — это тоже логические определения? И, как вы понимаете, мы ничем не можем этого доказать, потому что строим новую логику. Мы ее еще не определили как предмет, и неизвестно, когда сможем определить. И, на мой взгляд, это в принципе неверный ход и непродуктивное требование, хотя, абстрактно говоря, наверное, правильное.
Итак, вторым существенным пунктом, о котором мы на прошлом заседании говорили, является вопрос о деятельности — деятельности в более точном и определенном смысле, нежели тот, в котором это слово употреблялось раньше. Раньше, напомню, мы понимали под этим словом активность мыслителя, определенную целенаправленность, то есть направленность на достижение определенного результата. Мы членили ее на процессы и задавали определенные функциональные характеристики частей единого процесса внутри общей схемы.
Но дальше произошла очень интересная вещь, и, по-моему, здесь имело значение то различие эмпирических областей исследования, о котором постоянно здесь говорит Костеловский: столкнулись две линии анализа. Одна линия анализа — членение активности на процессы и операции; другая — членение на действия. И была еще третья линия — членение активности на способы и приемы. Значит, фактически было три таких линии анализа, и это надо учитывать.
Чем они были связаны? Во-первых, понятие процесса было связано с анализом сложных рече-мыслительных образований. Этот анализ включал эмпирические движения, теоретические движения в абстрактном плане, но главное — развитие прототипов. Когда был задан способ восхождения от абстрактного к конкретному как единое целое, это предполагало вычленение каких-то частей, которые назывались процессами, причем вычленялись они в зависимости от того, какую задачу решали по содержанию. Затем этот способ надо было превратить в регулярную технологизированную процедуру.
Эта работа проводилась в течение 1955–1957 годов. В ее основе лежало чисто абстрактное соображение о том, что при расчленении длинного процесса на куски каждый частичный процесс будет определяться, во-первых, его конечной задачей или его конечным результатом, а во-вторых, исходным материалом, с которого этот процесс начинается. И тогда каждый процесс мысли приобретал свой процессуальный состав.
В другом ракурсе этот же способ разложения сложного дискурса на составляющие его процессы можно было представить как выявление в дискурсе длинного ряда промежуточных задач. Но это значит, что каждый дискурс мы брались представить как последовательное достижение каких-то задач: одной, другой, третьей, четвертой и т. д. Каждый раз, вычленяя эти промежуточные задачи, мы дробили процесс на составляющие и в конце концов доходили до таких мельчайших единиц, которые таким способом уже не могли быть раздроблены. Мы назвали их «операциями». Отсюда, так же совершенно формально, возникла идея
Теперь я просто оставляю в стороне результаты этого анализа — я буду говорить о них особо, — ибо мне сейчас важно противопоставить друг другу разные линии анализа.
Я уже говорил раньше, что большинство из нас занимались процессами образования отдельных понятий. Давыдов специально занимался анализом процесса счета[274], а Алексеев в этот момент занимался процессами счета и измерения. И в этой связи обнаружилась одна интересная вещь: на этом материале деятельность выступала совершенно иначе, нежели [представленная как] процессы, потому что здесь она выступала прежде всего как деятельность с
Мы считаем объекты, мы измеряем какие-то линии и т. д. А между прочим, уже тогда, исходя из абстрактных оснований и общих принципов, мы ввели понятие действия, и оно имело совершенно иную направленность, нежели указанный выше процессуальный анализ. Вот почему я говорю сейчас, что анализ смысловой структуры формы вводился сначала совершенно безотносительно к анализу деятельности. И все эти действия мы сейчас видим совершенно в иных схемах, нежели схемы процессов и операций. И это имело принципиальное значение.
Я сказал выше, что в моих статьях об атрибутивном знании анализировалось строение знаковой формы и одновременно анализировалась та операция, на основе которой складываются простейшие элементы этой формы. Чтобы ее выразить, мы рисовали особую схему, которая родилась из уподобления этой операции схемам измерения и счета.
Уже в 1953 году Давыдов начал заниматься счетом, а я, выступая на защите диссертации А. Л. Суботина, задал схемы действий счета — установление взаимооднозначного соответствия двух количеств. И так как мы занимались тогда формированием понятия стоимости, то эти схемы были перенесены и на образование понятия стоимости. При этом каждый раз рисовалась определенная схема, где устанавливалось то или иное отношение между объектами. На деле, таким образом, уже намечалось отношение сопоставления, но отнюдь не всегда еще оно фиксировалось в этом термине. И моя работа о понятии скорости тоже строилась на том, что производятся какие-то сопоставления самих объектов — двух движений, причем между объектами устанавливались очень сложные цепи сопоставлений.
Совершенно верно, вначале — термин «сравнение», причем сначала он употреблялся в узком смысле. Потом термин «сравнение» стали употреблять для широкого плана действий и одновременно говорили о сложном процессе сравнения. Наконец, был введен термин «сопоставление».
Но мне здесь хочется подчеркнуть наложение каких-то разных пониманий. В моем докладе 1955 года говорилось: «В качестве первого примера возьмем
В этом же докладе подробно описывалась схема, на которой рисовалось отношение сопоставления в объектах[276]:
Но это не была операция, потому что рисовалась штриховая черта, отделяющая объективное от субъективного, ниже рисовались чувственные образы, которые якобы сопоставляются, и этот способ сопоставления чувственных образов выдавался за операцию, откуда, собственно, и возникало выражение «чувственно-предметное сравнение».
Дальше рисовалась схема разложения целого на части, фиксировалось то, что происходит с объектами: был объект
На уровне абстракций это достижение 1961 года, и сейчас все об этом говорят как о последнем достижении; говорят даже, что когда мы это зафиксируем, то все остальное станет ясным. Спору нет, это важное различение — индивидуальное мышление и объективная норма, — но преувеличивать его значение не имеет смысла. Вопрос ведь в том,
Во второй линии в этот период, в 1955 году, намечается очень интересная двойственность. Изображаются непосредственные действия с объектами, и рисуются отношения сопоставления. Но это еще не мыслительная операция: это либо содержание операции, либо практическое действие. Мышление мы еще по традиции понимаем как оперирование образами и, следовательно, как субъективно-личностный процесс, происходящий в голове, и нужно было еще вырваться за рамки этого предрассудка. Но проблема субъективного — объективного встанет дальше, хотя и вскоре. Сначала надо было нарисовать все это как объективные отношения, а уже потом — менять само понятие мышления. А пока рисовали одно, а потом, говоря о мышлении, описывали все иначе и оперировали чувственными образами.
Но дальше мы начинаем развертывать тезисы о том, как первые чувственные операции перерабатываются в символически опосредованные, и у нас самих вместе с тем происходят радикальные сдвижки. Сюда уже относится работа, которую мы проделали вместе с В. А. Костеловским, и его дипломная работа, сюда же относится и статья насчет части и целого, модельных представлений и т. п., которую мы писали вместе для «Вопросов философии»[277]. Анализируя строение физических теорий — в частности, молекулярно-кинетической теории газа, — мы видим, что там есть какая-то модель, которая задает весь математический аппарат, способ рассуждения и т. д. Мы это называли тогда модельными представлениями, то есть для нас сама эта модель была не в знаке, а в наших представлениях.
И здесь мы принципиально разошлись. Костеловский — значительно больший психологист, нежели я, и он все время тянул в сторону
Таким образом, Давыдов отчасти прав: уже в 1955 году мы выходим к анализу моделей, но описываем их еще в терминах модельных представлений, а не знаковых систем. И там, в этих сложных теоретических построениях, мы пытаемся выявлять и анализировать процессы мысли и точно так же ищем оперирование — и вдруг сталкиваемся с тем, что оперирование там есть, но не с объектами, а со знаковыми схемами и с представлениями. Анализируем обе линии возможного описания и объяснения… Если оперирование в дискурсе и в процессах мышления идет с представлениями, то нужно спросить: с представлениями чего? И вот в этом контексте впервые возникает мысль о том, что знаки выступают заместителями объектов.
Таким образом, в 1955 году мы только начинаем доходить до того, что знаки выступают в качестве заместителей объектов и что есть какие-то еще знаки, которые соответствуют представлениям. Но когда нам поставили вопрос, откуда взялись знаки, то тем самым подтолкнули нас к догадке, что знаки должны предшествовать представлениям. Эта мысль сначала кажется нам несуразной, и мы проделываем весь процесс обратно, то есть исходим из того, что знаки появляются как выражение представлений, а представления возникают раньше. Но эта работа только четче и нагляднее фиксирует противоположный тезис: знаки должны появляться раньше, до представлений, а представления лишь фиксируют используемые в мыслительной работе знаки. Может быть, представления что-то добавляют к статусу и форме существования знаков, но все это — «кружева и бантики». А знак в основном ядре своего материального существования должен появиться раньше, чем представление. И намечается прямая линия отождествления знака с материальным предметом.
Это происходит в 1955 году, и в 1956 год мы входим с этими принципиальными тезисами, которые подтверждают и подкрепляют уже в новом, более глубоком повороте все то, что мы подозревали, полагали и обсуждали в предшествующие годы.
Мы уже многое увидели и поняли, но мы все еще ставили вопрос: с чем же происходит оперирование в дискурсе? У нас по-прежнему нет объектов оперирования в обобщенном анализе процессов мысли. И первая работа, где очень веско и четко ставится этот вопрос, это работа И. С. Ладенко: он пишет специальное сообщение, которое рассылает в значительном количестве экземпляров, и требует тщательного рассмотрения. Причем, насколько я помню, в первый момент я подумал, что это ерунда, и все мы были настроены скептически. Работа называлась «О фиксирующей и оперативной форме». Это уже 1957 год — он выполнил ее после курсовой работы за третий курс и до курсовой работы за четвертый. Именно в этой работе впервые подчеркивается, что языковое выражение может выступать в роли оперативной формы, то есть того, с чем оперируют.
Но что интересно: я специально перечитал его дипломную работу, где все это прописывается, и твердо могу сказать, что тогда мы еще не различали формальной деятельности и содержательной деятельности. Думаю, что именно в связи с циклом всех этих работ у нас впервые появляется понятие заместителя; до этого оно как таковое фигурировало лишь случайно, как и понятие модели, и не носило четкого смысла.
Теперь я хочу, быть может не совсем законно, продлить эту линию, чтобы довести ее до некоторого логического конца. Дело вот в чем… Одновременно в этой же работе Ладенко делает очень важный и существенный шаг по пути различения формальных и содержательных действий. Как я сказал: такого шага — как осознанного — еще не было, хотя фактически основание для этого различения уже было заложено — именно тогда, когда мы сводили кривую линию к прямой и ввели понятие опосредования соответствующего замещения в объектах[278]. Но это все было в материале, без каких-либо обобщений. А здесь впервые выступили на передний план действия с самими объектами в отличие от действий со знаковой формой.
Таким образом, тут продолжалась линия анализа действий с объектами, но анализа нового типа: если раньше мы сравнивали объекты или сводили одно знание к другому, то теперь начали устанавливать определенные отношения отождествления или эквивалентного отношения между объектами. А дальше ход был очень простым. Ведь прямая и кривая линии как раз и выступали как начерченные на бумаге [объекты]. Дальше мы говорили о том, что в геометрии чертежи выступают как объекты; именно в геометрии мы рассматривали это опосредствующее отношение, и была сделана попытка изобразить сам процесс мышления как движение в объектах.
Я просмотрел сейчас работу Ладенко, там есть очень интересный ход, не получивший в дальнейшем развития, который заключается в том, что мы сделали попытку изобразить процесс мысли как движение в чистом содержании. Именно в этой работе впервые появился пример решения задачи Аристарха Самосского, который потом мы разбирали подробно[279], и там, в отличие от более позднего варианта, делается попытка представить процесс мысли как движение в самих объектах. Почему это тогда провалилось, почему мы дальше отказались от этого хода, я сейчас не могу сказать, но в дальнейшем надо будет к этому вернуться, чтобы изучить эти возможности, потому что другой ход — по пути знаковой формы — привел к неудачному результату.
Я остановлюсь еще на одном пункте, который обсуждался в работах Ладенко. Это генетический аспект и метод исследования[280]. Введя понятие об отношении эквивалентности и зафиксировав это отношение в специальных знаках, он затем подчеркнул тот факт, что в дальнейшем это новое отношение, установленное для процесса познания или в ходе процесса познания, само становится объектом рассмотрения. Оно вновь, теперь уже как целое, сопоставляется с другими отношениями, и благодаря этому появляется в действительности мышления новый объект, и он становится новым предметом изучения.
В связи с этим было введено понятие так называемого «рефлективного смещения задач», и при этом особенно остро был поставлен вопрос об уровнях мышления. Если какой-то новый объект создается процессом познания, то он, очевидно, не может стоять на одном уровне с исходными объектами, а должен быть зафиксирован как продукт дальнейшего исторического развития деятельности. Он стоит на более высоком уровне мышления, поскольку он сам создан процессом познания. Особое значение этот вопрос получил в связи с дискуссией с П. Я. Гальпериным.
Гальперин ставил следующую проблему… Он пытался, объясняя возникновение сложения, сводить его к объединению совокупностей. Но сложение, как я уже сказал, есть действие со знаками. Оно лежит над уровнем действий с совокупностями. Поэтому сама идея сведения действий со знаками к действиям с вещами ставила очень глубокие и принципиальные проблемы. Гальперин говорил, что сложение есть отражение действий объединения совокупностей и что поэтому оно должно быть развернуто в объединении совокупностей. И детей нужно учить объединять совокупности. Если они это поймут, то они поймут и смысл сложения.
Мы в противоположность этому говорили, что смысла сложения дети при этом не поймут, так как смысл сложения заключен в другом: это действие, лежащее выше — в другом уровне мышления, — не дублирующее действия объединения вещей, а это есть
Здесь нужно фиксировать две вещи: во-первых, мы пытались обобщить понятие уровня, во-вторых, начинает осознаваться тот факт, что мы занимаемся не психическими образованиями, не происходящим в голове, а имеем дело с объективными знаковыми отношениями — отношениями объекта и знаков.
Полемика с Гальпериным по поводу различия между умственными действиями и мышлением происходила в 1958–1959 годы[281]. Благодаря ей мы существенно продвинулись в понимании и фиксировании объективной природы мышления и объектных ориентаций логики. Но, кроме того, мы решили ряд проблем собственного развития: мы распространили идею действий с объектами на более высокие уровни мышления, где действия применяются к знакам, и получили результат, с которым я потом носился несколько лет, а именно: что схема знания имеет совершенно общий смысл и значение и может применяться на любых уровнях мышления; грубо говоря, между действиями с объектами и действиями со знаками нет никакой принципиальной разницы.
Конечно, чтобы работать с этим принципом в реальных условиях, надо еще учитывать связи замещения и отнесения (интерпретации) между слоями и уровнями знаний и мышления. Но если мы не можем этого учесть, то имеем право выделить любой слой и любой уровень как автономный и рассматривать его сам по себе или начинать с него строительство новой пирамиды замещений. Таким образом, свед
Начиная с 1958 года этот вопрос еще не раз выходил на передний план. В том числе в возобновлявшихся время от времени дискуссиях с Гальпериным. Если Гальперин говорил, что какие-то объективированные отношения переводятся в умственный план, то мы, не отрицая утверждения Гальперина, говорили, что развитие мышления заключается в другом — в том, что создаются и выражаются в знаках новые замещения объективных содержаний. Они создаются индивидами, но существуют в обществе и противостоят усваивающим их индивидам.
И здесь начинается новое осознание понятия «языкового мышления» — как чисто объективного отношения, и начинает осознаваться смысл полемики логиков против психологизма и субъективизма всякого рода. Мы начинаем четко осознавать, что, занимаясь мышлением, мы занимаемся только объективными структурами. Здесь же возникает вопрос об отношении индивида и рода. Четкое же осознание этого происходит в 1959 году, во время съезда Общества психологов[282].
Следующее, на чем я хочу остановиться, это то, что наряду со всем этим анализом деятельности остается старый тезис о том, что сложный процесс мысли надо членить на более простые процессы, процессы можно расчленить на операции и все это делается путем выделения промежуточных задач. В 1959 году я пишу работу, где пытаюсь осуществить эти идеи. В качестве материала, на котором идет анализ, выбирается решение астрономической задачи Аристархом Самосским[283]. Этот анализ продолжался полтора года, и в ходе него мы получили много новых результатов и представлений.
Во-первых, мы исходили из представления, что процесс мысли есть
Во-вторых, мы считали, что процесс мысли можно задать через конечный результат и исходное знание. Выяснилось, что у каждого акта есть не одно исходное знание, а несколько. Отсюда понятия «краевого процесса», «краевого знания».
Мы далее исходили из того, что, вычленяя таким образом линейные кусочки, мы будем вычленять процесс мысли. Выяснилось, что никакие процессы мысли таким образом не вычленяются. Вычленяются в лучшем случае какие-то формальные соотношения, по которым в заключение всего происходит чисто формальное движение.
Здесь впервые с особенной остротой встает вопрос о различении процесса мысли и формальных преобразований. Хотя подобная вещь была четко зафиксирована значительно раньше, при анализе атрибутивного знания, когда появились формальные операции, но в исходные принципы метода это не было перенесено. В результате этого анализа вычленилось то, что может быть названо «верхней формальной структурой» процесса рассуждения. Было установлено, что смысл процесса решения задачи состоит в том, чтобы эти формальные соотношения получить. Поэтому весь процесс мысли распадается на группы Т-образных движений, которые связаны между собой.
Кроме того, мы отождествляли задачу с конечным знанием. Выяснилось, что задача не может быть отождествлена с конечным знанием и что существуют какие-то особые самостоятельные движения в задачах. В этой связи подключается понятие уровня, и мы выяснили, что одно и то же движение, то есть один и тот же процесс, может совершаться на разных уровнях: например, в арифметическом плане — на одном уровне, в алгебраическом — на другом. Но вместе они будут давать один целостный процесс решения.
Мы говорили о том, что происходит движение в задачах. И оказывается, что процесс мысли заключается не столько в том, что ищутся какие-то формальные соотношения, сколько в том, что человек смещает задачи. Потом оказывается, что, спустившись таким образом, он доходит до такого уровня, где возможно уже чисто формальное преобразование и прямое усмотрение этого формального преобразования.
И в своем анализе, столкнувшись с целым рядом неудач, я прихожу к пониманию того, что идея двух плоскостей [мышления] совершенно по-новому ставит вопрос об этом анализе. Если процесс мышления носит двухплоскостной характер, то отчленять конечные задачи и исходный материал в виде знаний просто нельзя. В этой связи по-новому встает вопрос об объекте, о содержании, о предмете и о деятельности. А также совершенно по-новому ставится вопрос о знании и познании.
Если в 1955 году было провозглашено, что есть знание и есть познание, что это два аспекта рассмотрения и что есть структура для знания и есть структуры для процессов действия (познания), то теперь появляется новая синтетическая формула, которая опять «снимает» все эти различения. То есть знанием оказывается определенный способ деятельности. И когда мы рисуем схему замещения[285], то непонятно, что это такое. С одной стороны, это изображение знания, а с другой — изображение действия, процесса познания.
Сам факт появления этой схемы совершенно по-новому ставит все вопросы. По-новому встает и вопрос об уровнях объектов, о соотношениях между предметом и разными видами деятельности. И здесь мы присоединяемся к тому тезису, который постоянно подчеркивал Давыдов, — о том, что сначала есть одно действие, вычленяющее предмет, потом этот предмет становится объектом, в котором новое действие вычленяет новое соотношение и т. д. Сами объекты-предметы оказываются не чем иным, как созданием этих действий. Раньше мы говорили о содержаниях, а теперь мы вынуждены говорить об объектах. Но тогда вопрос об объекте и содержании встает тоже по-новому. Их очень трудно различить и разделить. И требуется какое-то новое функциональное определение для того и другого.
Насколько трудным является осознание этих фактов? Мы уже говорили о замещении, о форме. Но когда мы начали это анализировать, то нам удавалось проанализировать движение только в одном содержании. И в дипломе Ладенко форма совершенно не учитывается, то есть не учитывается движение по верхним слоям пирамиды замещений. Двигаясь в форме, мы двигаемся, по сути дела, в другом содержании.
Я уже сказал о том, что движение в плане анализа деятельности шло, по сути дела, по трем разным линиям. Одна линия — анализ процесса, при том формальном понимании процесса, которое появилось из развития употреблений А. А. Зиновьевым [этого понятия]. Вторая — анализ действий непосредственно с объектами и отношений сопоставления. И третья линия — анализ, связанный с понятиями способа и приема.
Надо подчеркнуть здесь одну мысль: каждая из этих групп понятий была связана со своим особым эмпирическим материалом. Понятие процесса было связано с анализом текстов решения задач, с расчленением их на части. Такая задача остается, и метод такого расчленения надо вырабатывать. Понятия действия, сопоставления и отнесения возникали в связи с другим кругом исследований: непосредственная деятельность с объектом, получение тех или иных отдельных понятий и т. д. Сейчас эти две линии в каком-то отношении связываются, и вторая начинает влиять на первую. Третья линия развивалась сама по себе и на своем особом материале.
Два пункта представляются мне здесь особенно важными: 1) понятия способа и приема были связаны с анализом сложных теорий; 2) развивалось и укреплялось понятие эмпирического исследования и эмпирической науки.
Уже в 1954 году, когда значительная часть из нас начала заниматься математикой, встал вопрос: как же соотносится метод восхождения от абстрактного к конкретному и вообще способы, применяемые при анализе органического целого, с тем, что мы имеем в математике? И первый вывод, который последовал отсюда: мы занимаемся не логикой математики, а логикой эмпирических наук. В этой связи и появился тезис о том, что мы занимаемся логикой эмпирического исследования, то есть исследования, где очень четко должен быть задан полный предмет. Именно в ходе исследования различных его сторон мы имеем дело со способами исследования. Но когда мы переходим к математике, имеющей дело с формальными исчислениями, тогда вообще никакого понятия способа быть не может. Вот тот важный результат, к которому мы пришли.
Как развивались понятия способа и приема? Развитие их шло, насколько мне известно, по двум линиям: 1) работы Грушина с применением этих понятий и 2) ряд моих работ с попыткой определения общего метода исследования мышления[286]. И начиная с 1953 года у нас с Грушиным происходила дискуссия — по-видимому, вплоть до 1958 года. Зафиксирую ее основные моменты.
Я считаю, что Грушин до сих пор не различает форму и содержание. Потому что если мы начинаем анализировать способ, то мы должны прежде всего поставить вопрос: как он относится к исходному расчленению формы и содержания? У него путается движение по форме и движение по содержанию. Кроме того, в понятии «способ» совершенно не учитывается объект оперирования. Когда начинают говорить, что есть способ, который тоже состоит из процессов, то с чем там оперируют? Поэтому у Грушина непрерывно отождествляется объект изучения и объект оперирования. У него нет понятия замещения. Поэтому у него постоянно отождествляется объект и предмет. Наконец, у него не вводится понятие исходного материала. Это возникает из-за отсутствия понятия «объект оперирования». Потому что у него все начинается с объекта изучения. Таким объектом могут служить, например, «капитал» или «товарное отношение». Знание выводится как бы само собой. Поэтому он постоянно пользуется понятием «непосредственно данного», понятием, которое становится необходимым при отсутствии понятия объекта оперирования, когда операциональный момент не включен в схему. Грушин нигде не фиксирует момент деятельности субъекта. Человек совершает переходы от одной стороны объекта к другой стороне объекта. Спрашивается: а как у него возникает знание об этих сторонах? У Грушина мы переходим от одной стороны объекта как непосредственно данной к другой его стороне, которая тоже является непосредственно данной. При этом вся проблема перехода состоит в том, от чего к чему переходить. Для него главное — порядок привлечения сторон объекта к рассмотрению.
Насколько я понимаю, направленность статьи Давыдова о мыслительном акте заключается в том же самом[287]. Он инкриминировал Рубинштейну, что тот понимает акт [мышления] как движение по предметам, а не как деятельность с каким-то материалом.
У Грушина есть два типа схем: один — схемы предмета, изображающие объект, то есть его объективную структуру, другой — схемы, представляющие процесс мысли как систему переходов. Он говорит: «
Я хочу подчеркнуть еще один момент. То, что я сказал, отнюдь не означает, что понятия способа и приема вообще не нужны в методологическом или логическом исследовании. Нет, они имеют дело с определенной сферой действительности, и они необходимы. Но требуется очень большой и тщательный пересмотр понятий способа и приема в свете тех различений, которые были сделаны.
Наконец, я хочу все это кратко резюмировать.
Мы приходим прежде всего к различению трех важнейших подразделений логического исследования. Что это за подразделения?
1. Анализ строения операций, установленных как определенный тип сопоставлений объектов или знаков, понимаемых как заместители объекта, и фиксация этого в новой форме знака. Мы должны разнести все операции по уровням мышления. Итак, мы занимаемся строением операций и их генезисом.
2. Анализ математических исчислений, которые строятся так или иначе на основе этих операций. Примером может служить атрибутивная система знаний.
3. Выявление законов эмпирического исследования, где мы пользуемся и должны пользоваться такими понятиями как способ и прием. Отношение между ними следующее: операции складываются в ходе анализа каких-то объектов, они выделяются, затем построенные на их основе системы формального знания перерабатываются в математике. Поэтому совершенно особый вопрос о превращениях сложных систем знания, их уплотнении, формализации и т. д. Далее эти фрагменты применяются при анализе определенного эмпирического материала. При этом в ряде случаев они комбинируются на основе метода восхождения, то есть какого-то сложного способа исследования.
А как вы понимаете методологию — как
Я хочу задать несколько вопросов: понятия приема и способа относятся к мышлению или нет?
Тогда какую действительность характеризуют понятия приема и способа, если они не относятся к мышлению? Что это за действительность и что это за предмет?
Всякая наука решает какие-то практические задачи. Каждая наука возникает в связи с определенными задачами и для их решения. И спрашивается: какую же задачу ты хочешь решить? И вопрос Ладенко напоминает о том, что эти задачи у тебя выпали.
Произошло какое-то странное смещение, когда мы уже просто говорим, что нам надо построить теорию деятельности. Зачем ее надо нам строить? Заявление Костеловского — «для объединения мышления» — никого не может удовлетворить. Это пока непонятно и незначимо.
Может быть, ты сможешь показать, что твоя теория мышления решает все эти задачи. А может оказаться так, что она вообще к этим задачам никакого отношения не имеет.
Значит, ты не можешь показать, что твоя теория направлена на решение указанных задач. Ты предполагаешь этот вопрос уже решенным. Но если встать на такую точку зрения, то нам бессмысленно что-либо обсуждать.
Алексеев здесь говорил, что те методологические исследования, в которых шла речь о приеме и способе, в какой-то момент исчерпали себя. В настоящее время надо, сказал он, построить теорию мышления, и тогда можно будет сказать, можно ли их определить эффективно или нет и, вообще, нужны они или нет. Костеловский же говорит, что при современном состоянии их вообще нельзя определить, а Сазонов спрашивает, были ли они вообще когда-нибудь нужны.
Мне обидно, что у нас обсуждение идет на уровне пятнадцатилетних мальчиков. И, к сожалению, оно действительно идет на этом уровне. Но, с другой стороны, это очень здорово, потому что когда-то такой разговор мог бы произойти и, следовательно, должен произойти. Может быть, в этом виноват отчасти Ладенко, который задал тон такого обсуждения.
Задача состояла в том, чтобы выяснить теоретическое содержание понятий способа и приема, но в дальнейшем разговор пошел по руслу, которого я даже не ожидал и не предусматривал. Стали говорить: нужны ли вообще такие понятия как способ и прием? были ли они нужны тогда, когда их вводили? можем ли мы сейчас их обсуждать по уровню своего понимания? И раз у нас обсуждение свелось к этим организационно-практическим вопросам, то я буду рассматривать два круга вопросов: организационно-практические и собственно теоретические.
Я начну с первого. Мы должны помнить, что перед нами стоят определенные социально-производственные задачи и наши научные исследования определяются этими производственными задачами. И мы никогда не должны этого упускать из виду.
Второй момент. Мы строим науку, которая должна эти задачи решить. При этом мы резко критически, можно сказать, отрицательно относимся ко всей предшествующей истории логики. Мы даже склонны рассматривать ее только как предысторию: проблемы там были поставлены, но решены не были. И впервые нами ставится задача о введении каких-то принципиально новых понятий, которые дали бы возможность решать эти проблемы. Может быть, нам не удастся этих понятий построить, но это не меняет сути нашего подхода.
Относясь негативно ко всей предшествующей истории логики, мы принимаем на себя и большие обязательства. Мы говорим, что мы должны строить науку в целом и не можем, как это делают современные математические логики, подключиться к уже существующим исследованиям, взять из них какую-то часть и разрабатывать, усовершенствовать какие-то частные методы. Мы заявляем, что в предшествующей истории основы науки, которой мы занимаемся, не были заложены. И это накладывает на нас очень сложные обязательства: строить всю науку в целом, а не разрабатывать какой-то ее верхний абстрактный раздел и какую-то эмпирическую область приложения. Мы берем на себя обязательство строить сразу все тело науки.
И я не понимаю, почему вы не дали по поводу моего доклада о логике и методологии науки решительный бой, а сейчас обсуждение пошло именно таким образом. Вы должны были воевать против самой идеи моего предшествующего доклада. Вы этого не сделали, и, казалось бы, вы согласились с содержанием моего доклада. А сейчас обсуждение пошло в прямо противоположном духе, и вы, по сути дела, отрицаете в этом обсуждении основные идеи моего доклада о логике и методологии. Основная идея моего доклада состояла именно в том, что мы не должны рассуждать ни о каких акцентах или частных сторонах, а должны строить все тело науки в целом. И мы обязаны проходить от самого поверхностного эмпирического слоя до самого абстрактного и высокого и назад.
Итак, по существу, мы должны строить всю систему науки логики. Эта наука многослойна. Каждый слой имеет свои основные понятия. Наша задача состоит в том, чтобы свести ее, вообще говоря, к минимуму.
Возражение Алексеева сводится к тому, что я в своем докладе, говоря о многих «этажах», не разбирал самих этих «этажей». Говоря о многослойности, я говорил о методе нашего исследования. Но я не говорю, что ухватывание самой «многоэтажности», многослойности есть метод нашей работы. Но движение по всем этим «этажам» надо проделать, чтобы мы могли по ним ходить и чтобы все их увидели.
Костеловский спрашивает: можно ли построить седьмой этаж, не построив шестого? Я отвечу: да. В науке всегда именно так и делают, и сама постановка вопроса об этом свидетельствует.
Вот начинается строительство этой науки. Предположим, что я беру работы Зиновьева и Грушина как первые «кирпичики» в этом строительстве. Казалось бы, намечаются какие-то понятия и методы работы. Казалось бы, надо строить эту науку последовательно и без противоречий. И Алексеев в прошлый раз очень четко сказал, что Грушин
Для меня важно то, что есть два хода работы: горизонтальный и вертикальный. И смысл проблемы о приеме и способе заключается в том, что наша [наука логики] действительно многослойна и в одном из ее нижних слоев лежат понятия приема и способа, и нужно строить систему и
Алексеев в своем выступлении, по существу, начал отвечать на этот вопрос. Он ответил на него отрицательно, но не дал никакого обоснования такому ответу. Все обоснование свелось к тому, что методологические исследования себя исчерпали. Но надо доказать почему. И чтобы дать обоснование, надо двигаться в какой-то новой области, в которой, вероятно, мы до сих пор не двигались. И задача нашего семинара состоит в том, чтобы это исследование проделать. От решения этих вопросов зависит многое.
Итак, мы должны строить всю науку, начиная от ее практических приложений и кончая высокими теоретическими «этажами». Мы должны стремиться к тому, чтобы в этой нашей науке все было предельно компактно, чтобы не было «призраков», говоря языком Ф. Бэкона[293], чтобы у нас не было архаизмов, которые были когда-то введены. Но для этого мы должны все проанализировать.
И я действительно ставлю вопрос очень резко: а нужны ли, действительно, понятия приема и способа? Но я не даю с ходу ответ на этот вопрос, так как ответ на него мне неясен. Я считаю, что этот вопрос нужно проанализировать. И та задача, которая стояла уже перед Ладенко, заключалась в том, чтобы проанализировать теоретическое содержание, которое вкладывалось в понятия приема и способа.
Я не понимаю, почему он не мог ее решить.
Это неверно. Но даже если и нужно — в чем проблема?
Я могу воспользоваться и твоей терминологией: надо выявить «тенденцию» в этих понятиях, надо выяснить их признаки и их развитие и на основе этого сказать, подменяют ли другие понятия своей «тенденцией» или актуально эти понятия или не подменяют. Остается ли такая проблема, которую пытались решать в этих понятиях, или же она исчезла, или проблема остается, но она лучше решается другими понятиями. И об этом здесь говорили: говорили, что понятия приема и способа — субвторичные понятия, что их можно определить на основе понятий операции и действия. Это точка зрения, которую защищал Костеловский.
Я считаю, что эти вопросы требуют самого пристального внимания. Но обсуждение пошло у нас по той линии, чтобы вообще все закрыть. И Костеловский тоже так считает, но маскируется и говорит, что на сегодняшний день решить эти вопросы мы не можем.
Да, действительно, происходило такое смещение и нанизывание проблем и представлений, происходил подъем по отдельным «секциям» все выше и выше.
Но спрашивается: доказывает ли то, что мы поднимались все выше и выше с одного «этажа» на другой, что нижние «этажи» теперь уже не надо строить или же, напротив, их все равно надо строить? Но строить уже обязательно с учетом того, что происходило в других «этажах», и в этом смысле их надо строить одновременно: например, верхний пятый «этаж», а четвертый в зависимости от него, третий в зависимости от четвертого и т. д. или, быть может, в обратной зависимости, но это не меняет существа дела.
И ты не ответил на этот вопрос. Хотя в том, что ты говоришь, сквозит мысль, что если мы поднимались, если получилась такая «лестница», то нижние «этажи» вроде бы уже не надо строить.
Я понял то, что ты говоришь. Но такой тезис возможен только в одном случае: если ты предполагаешь, что всякая наука есть однородное явление, то есть если ты поднимался снизу вверх и ты образовал такие понятия, с помощью которых ты можешь объяснить все, что дано в нижних этажах. Другими словами, ты отрицаешь принцип многослойности науки.
Может быть, эти понятия должны исчезнуть, а может быть, и нет. Ведь ты не формулируешь того тезиса, что в результате такого переструктурирования обязательно должны исчезнуть нижние «этажи».
Только один вопрос: как ты пришел к такому тезису? Разве абстрактные понятия, то есть идеальные объекты, суть «судьи» для эмпирической действительности, а не наоборот? Ты отвергаешь тезис о том, что порядок выведения определяется тем, что мы должны выводить и вывести. Ты считаешь, что порядок выведения носит априорный характер.
Ты рассуждаешь примерно так: я поднялся с первого «этажа» на шестой, теперь я начинаю спускаться на первый. Если при этом я его обнаружу в логике спуска, то он имеет право на существование, а если его в этой логике не окажется, то, значит, его и не будет. Но ты же только и можешь спуститься на актуальный, наличный первый «этаж».
Ты очень здорово говоришь. Но от исследования системы ты переходишь к исследованию отдельного знания как элемента этой системы. То, что мы само это знание рассматриваем как систему, и имеем ли мы для этого аппарат — это уже другие вопросы. Но спрашивается: если мы осуществили такой переход, то, исследуя такое отдельное знание, можем ли мы получить знание о системе или нет? Это, грубо говоря, и есть то, что мы обсуждаем…
Зиновьев не занимался элементом — он занимался системой. А мы занимаемся отдельным знанием как предметом. Спрашивается: исследование отдельного знания дает нам ответ на вопрос о строении системы знаний? «Очевидно, что нет», — отвечает Володя [Лефевр].
Значит, Ладенко считает, что если исследовать отдельно знание соответствующим образом, то можно получить знание о системе знаний.
Это очень здорово, но не на тему… Ведь надо ответить на вопрос однозначно: дает ли нам исследование отдельного знания ответ на вопрос по поводу строения системы знаний или не дает? Дает ли исследование отдельного знания, взятого в его функциях, ответ на вопрос о строении системы знаний именно как
Это ничего не даст нам для ответа на вопрос: что такое система знаний? Я хочу покончить с первым пунктом. Смещаться на другой вопрос не надо.
Я спрашиваю: наши схемы строения знания и операций дают нам ответ на вопрос о строении такой системы знаний, как, например, «Начала» Евклида, в обобщенном виде или не дают? Я отвечаю: не дают по определению, согласно понятиям.
Я начал с примера и пришел к тому, к чему пришел Лефевр. Первая задача, которая стояла перед Зиновьевым, — объяснить «Капитал» как одну систему знаний. В ходе наших исследований у нас постоянно смещались задачи. От исследования системы знаний, взятой как таковой, как единицы, как одного предмета, который подлежит объяснению, мы перешли к исследованию простых знаний, начали рисовать их структуры в обобщенном виде. Зиновьев объяснял сложную систему знаний, примером которой является «Капитал». И такая задача может стоять и у нас, например, в отношении «Начал» Евклида как системы математического знания.
Надо различать две вещи: 1) задача, которая перед ним стояла, 2) способ, которым он ее решал. Причем этот способ определял выделение предмета. Иначе говоря, сначала он хотел объяснить строение такого единичного научного знания, каким является «Капитал». Объяснить можно по-разному: можно объяснять так, как это делала формальная логика, но это его не устраивало. И отсюда возникли понятия приема и способа. Отсюда перешли к методу восхождения от абстрактного к конкретному. Но задача стояла совершенно четко: объяснить строение «Капитала» К. Маркса.
Ты путаешь разные вещи. Перед нами может стоять и действительно стоит задача объяснить такую единичную систему знаний, как «Начала» Евклида.
Но теория — это та переменная величина, которая меняется в зависимости от того, удается нам решить эту задачу или не удается.
Вот сейчас мы и дошли до принципиального разногласия с вами. И когда я обвинял вас в косности и обскурантизме, то имел в виду и то, с чем мы сейчас столкнулись. Только я тогда неточно формулировал и нечетко понимал это. Но именно в этом и состоит наше основное расхождение: или перед нами стоит задача все время менять нашу теоретическую позицию в зависимости от того, насколько она может объяснить реальные факты, с которыми мы ее соотносим, или же догматизм и застой. Для тебя все обстоит наоборот: ты имеешь теорию и меняешь факты. Но это — частная практика, а суть заключается в том, должны ли мы менять свои понятия, сталкиваясь с единичным фактом, или нет. Костеловский отвечает «нет», я отвечаю «да». И в этом основное разногласие.
Пока остается в качестве факта тезис, сформулированный Лефевром: стояла задача объяснить единичную систему знаний; в ходе дальнейших исследований эта задача смещалась… Он спрашивает: произошло ли действительное смещение задач, и вновь образованные понятия отвечают только на вопросы, возникшие позднее, или же они отвечают и на предыдущие вопросы? Иначе говоря: происходит ли их «снятие»? Лефевр говорит: да, конечно, понятия операции и знания не могут дать нам инструмента для объяснения
Так вопрос не стоит. Вопрос стоит следующим образом: можем ли мы исследовать соединение
Да. Но исходя из этого мы совсем не приходим к тому выводу, что если наше мышление в теории развивается именно таким образом, то исходную задачу решать не надо.
Можно ли понимать все только что сказанное так: если у нас есть алгебра, то люди считать уже не должны? «Не нужно так понимать», — отвечаете вы. Значит, появление более высокого звена — алгебры не избавило человечество от необходимости считать и усовершенствовать счет. Более того, приходится дальше строить натуральный ряд [чисел]…
Здесь ты прав, но в анализе своей темы ты допустил ошибку: вместо того чтобы проверить свою концепцию на эмпирических фактах, ты стараешься брать из фактов только то, что подходит под твою концепцию. Ты говорил об опосредствующем замещении и пытался таким образом рассмотреть появление все новых и новых «этажей».
Я привел тебе как возражение эмпирический пример. Я могу привести и другие примеры, показывающие, что твоя концепция не срабатывает.
Я задаю только один вопрос: движение вверх уничтожает низ? В общем случае — нет. И ты с этим согласен. Значит, мы не можем воспользоваться твоим примером развития знаний, построенным на опосредовании. Мы не можем сказать, что появление верхних «этажей» снимает необходимость строить нижние.
Я с этим согласен.
Должно быть одним, так как мы
Он приводит пример и спрашивает: что есть физика и что есть химия? Казалось бы, продолжает он, физика независима от химии.
Ты нарушаешь сам принцип исторического развития. Ты берешь их вне этой истории, и поэтому физика выступает независимо от химии. Ты берешь уже такой верхний срез, когда они обособились друг от друга и каждая из них выделилась в особую науку. У каждой есть свои четкие методы, их задачи стали социально кодифицированными, и они связаны теперь в единую систему через разделение труда и кооперацию в обществе: физик использует результаты химика, а инженер использует результаты их обоих. Таким образом развиваются две науки независимо друг от друга, и никто не ставит задачу их субординировать.
Именно поэтому я провожу тезис, что
Да, это нужно делать. Но обсуждения такого типа, как сейчас, есть непозволительная роскошь. Они слишком мало нам дают.
Вообще, на каком-то этапе своего развития такие вещи приходится обсуждать. Когда собравшиеся люди настолько не понимают друг друга и настолько разошлись в системе общих понятий, то они должны этот круг вопросов обсудить, с тем чтобы наметить по нему общий взгляд и больше к нему не возвращаться. Если есть потребность обсуждать общие принципы, то это надо делать, не считаясь с непродуктивностью подобных обсуждений.
Нет, в таком виде этот тезис не пройдет.
Я тогда не уловил оттенка, который у тебя теперь звучит: сначала надо построить верхние «этажи», потом перейти к следующим и строить их на основе построения верхних. И с этим я не согласен.
Все «этажи» надо строить
Утверждение о том, что сначала нужно строить первый «этаж», полностью противоречит идее восхождения, является полным отрицанием этой идеи. Мы, в противоположность этому, говорим, что современная наука строится путем двуединого процесса свед
И тогда вопрос упирается в то, какова структура науки и какова зависимость ее высокоабстрактных этажей от нижележащих, то есть какова зависимость науки от техники построения ее системы. С моей точки зрения, верхний слой возникает лишь в той мере, в какой проанализирован нижний слой для решения задач, уже ставших в нижнем. Верхний слой в своем становлении может несколько опережать нижний, но, в принципе, он всегда движется вторично. И в этом смысле я представляю себе развитие науки как непрерывное движение снизу вверх и сверху вниз, движения внизу, движения вверху и их «зашнуровку».
Вообще говоря, так бывает.
Я это поясню. Тот пример, который привел Блох, имеет место, в частности, точно так же, как то, о чем ты говоришь, тоже имеет место, в частности. А когда мы формулируем общий принцип, то мы должны говорить не о связи и «давлении» верха на низ и низа на верх, а о
Чем ты можешь подтвердить, что имеется именно такая ситуация? Предлагаешь ли ты нам просто поверить в это? Опираешься ты на нашу интуицию или же ты рационально обосновываешь это?
Я хочу по этому поводу сделать некоторое этическое замечание. На мой взгляд, Ладенко здесь сильно неправ. Мы работаем нерационально из-за того, что постоянно подменяем две и даже три вещи. Мы очень часто
Предположим, что он не понимает. Но чего? Чужой точки зрения? Формально он ее понимает.
Но это совсем другое дело. Ведь пока эти точки зрения только формулировались как гипотетические тезисы, никакого доказательства не было. Поэтому искать какое-то доказательство в том, что обсуждалось, бессмысленно. Надо сказать: «Да, я твою точку зрения понимаю, но у меня другая, противоположная точка зрения. Давай будем разбирать по существу». А у нас часто уходит много времени из-за того, что просто заявляют: «Я не понимаю». И начинается длинное разъяснение, и мы толчем воду в ступе, потому что он заявил, что не понимает. А он ее как точку зрения прекрасно понимает, давно усвоил.
Так спрашивается: чего мы зря теряем время? Поэтому, когда ты, отвечая, напал на Вадима [Розина], ты был неправ, потому что ты поддерживал очень нехороший метод работы, от которого мы должны избавляться.
Так и надо было это четко выразить и фиксировать: надо было сказать, что ты не можешь выразить свое отношение к этой точке зрения.
Я пока сформулировал свою точку зрения в практическом и организационном плане. Эта точка зрения заключается в следующем: мы отрицаем всю предшествующую науку, следовательно, берем на себя задачу строить ее в целом. Я себе представляю строение любой науки как очень многослойное, в котором обязательно движение по всем «этажам» одновременно и где вместе с тем нижний «этаж» четко определяется прежде всего практическими задачами.
Я знаю случаи, когда пытались так строить, но не получалось. Но таких случаев, когда люди говорили «мы строим новую науку», а потом вдруг оказывалось, что она уже есть, в истории науки я не знаю.
В науке я таких случаев не знаю. Я не знаю, когда это возможно.
Раз больше нет вопросов по этой части, я перейду к изложению вопросов о приеме и способе.
Для того чтобы понять действительный смысл этих понятий, надо прежде всего охарактеризовать то положение в науке, которое было до этого.
Один момент из этого уже подчеркнул Лефевр, а именно то, что в предшествующей науке приемы и способы мышления, его технология и техника рассматривались как неизменные. Считалось, что формы мысли одни и те же у первобытного человека и у человека XVII века, и у человека XX, и у человека XXX века. Впервые прямой удар такому представлению о мышлении наносится в 20-е годы, и единственный, кто это сделал, — социологическая школа Дюркгейма.
Свои идеи о пралогическом мышлении, которые были подвергнуты критике, Леви-Брюль защитить не мог. Он не мог этого сделать потому, что он не мог показать, что приемы и способы мышления исторически меняются, и у него не было таких понятий как форма приема и способа.
И если мы возьмем в истории философии того же Гегеля, то и у него говорится об одних и тех же формах. Иначе говоря, концепция заключалась в следующем: человеческое знание растет и развивается по объему, то есть по количеству содержаний, входящих в него, а формы мысли и техника [мышления] остаются одними и теми же.
Но я бы этот вопрос поставил более широко. И для того чтобы понять тот сдвиг, который был у Зиновьева, надо понять также и то, что точка зрения предшествующей науки была не только единственной, но также единственно возможной. И когда [логикам] задавали вопрос: «А почему может меняться мышление?» — то они не могли на него ответить, ибо не было выделено то понятие, которое, будучи отличным от содержания, характеризовало бы изменение строения мышления. То, что мышление изменяется по содержанию, отмечали все. Но тут же логики спрашивали: «А суждение остается?» — «Да, остается». — «Умозаключение остается?» — «Да, остается». — «Понятие, термин есть?» — «Да, есть». — «Так о чем вы тогда говорите? Содержание меняется, а суждение, умозаключение, понятие суть
Я старался показать значение этих понятий в том контексте разделения на онтологию, методологию, теорию познания и формальную логику, о котором говорил раньше. Формальная логика выделяла понятия формы мысли, то есть строение мышления безотносительно к содержанию. Онтология говорила об изменении содержания и ничего не говорила о формах мысли. Теория познания говорила о связях абстракции. Методология говорила о приемах. Методология говорила, что какой-то ученый ввел новый прием. Но когда задавали вопросы: «В чем состоит этот новый прием? В чем его бытие как приема мысли?» — то ответ был примерно такой же, какой давал Декарт: особенности этого приема заключаются в том, что сначала было выделено содержание α, потом перешли к содержанию β, потом перешли к содержанию δ и т. д. То есть фактически все опять сводилось к содержанию. И формальные логики говорили, что их это не интересует, потому что в их действительности элементы и единицы были те же самые — формы мысли. А то, что там менялось содержание и мы переходили от одного содержания к другому, то это не имело отношения к их логической действительности: это были изменения по содержанию. Поэтому особенности приемов мысли тоже сводились к содержанию.
Я говорю об этом подробно, во-первых, для того чтобы был понят шаг, который сделал Зиновьев, а во-вторых, чтобы были поняты трудности, с которыми он столкнулся и которые не были преодолены им, Грушиным и нами.
Что это за шаг и что это за трудности? Зиновьев под приемом и способом понимает, прежде всего, единство всех предыдущих характеристик. Он говорит: «Прием и способ есть
И тогда мы впервые получаем возможность переходить от одной исторической эпохи к другой. Но это изменение должно характеризоваться содержательно. Но содержания не первичны: к вычленению новых единиц переходят после того, как появилась новая техника мыслительной работы. И при этом содержание рассматривается динамически с точки зрения приемов мысли, то есть самой техники. Иначе говоря, появление новой техники есть первичный момент. Она дает возможность выделить новое содержание, а содержание выступает как то, что создается техникой.
Техника саморазвивается. И в этом ее особенность. Мышление человека саморазвивается.
Спрашивается: при чем же здесь содержание? Надо говорить только о технике. Но в этом и состояли те реальные трудности, которые оставил нам в наследство Зиновьев. Потому что мы строим свои исходные понятия на этом постулате. А постулат этот, по-видимому, не выдерживает никакой критики в смысле его технического осуществления.
Ты говоришь: если техника первична, то содержание вторично, и надо тогда говорить об одной технике. Но у Зиновьева получилось все наоборот. Когда его спросили, в чем эта техника, то он смог ее охарактеризовать только с точки зрения нового содержания.
Поэтому, в частности, я говорю, что была постулирована связь тех сторон, которые были выделены раньше. В этом состоял принципиальный ход, и в этом был вызов всей предшествующей и последующей науке. И этим зачеркивался предшествующий предмет, и говорилось, что все эти предметы выделены неправильно. Вы говорите о какой-то форме, но ее не существует вне содержания. Вы говорите о каком-то содержании как существующем, как онтологическом, но его не существует, ибо само содержание есть не что иное, как реализованная техника. Вы говорите о связях абстракций, но эти связи абстракций должны характеризоваться по содержанию, предметно. Это не есть связь знаков, не есть связь терминов. Это — связь особых содержаний. Вот что такое связь абстракций. А что такое содержание? Это есть форма. А что такое форма? Это есть содержание. Бессмысленно подходить к определению с точки зрения того, где здесь форма, где содержание и как они зависят друг от друга. Потому что никакого изображения, никакой научной модели не было дано. Было постулировано требование: я хочу рассматривать форму, приемы, способы, содержание как нечто единое.
И надо еще выяснить, насколько это удалось осуществить. Я бы сказал очень резкую вещь… Мы все знаем об отходе Зиновьева от этой позиции. Больше того, в частных разговорах он говорит, что все это было глупостью, авантюризмом и фантасмагорией. И он в каком-то смысле прав. Потому что на том этапе это действительно так и было. И ничего не было дано.
И прав Сазонов, когда заявляет, что Зиновьев в своей работе, приняв эти понятия приема и способа в самом начале, в дальнейшем их никак не раскрывает, то есть не дает никакого их изображения. И у Сазонова даже создается впечатление, что дальше о приеме и способе вообще не идет речи. Такое впечатление может сложиться. Но оно возникает потому, что дальше человек, сформулировав это общее требование, пытается его реально изобразить. И прав был Ладенко, говоря в своем докладе, что дальше понятия приема и способа
Я стараюсь показать, что в то время у понятий приема и способа никакой структуры вообще не было. Ничего, кроме единства этих четырех определений, в понятия приема и способа не вкладывалось. И если это не так, то меня надо ткнуть в это носом.
Ты говоришь, что там не было того, что было дано в определении приема и способа. Само это утверждение значимо только в том случае, если ты знаешь, что входит в определение приема и способа. Именно поэтому я и стараюсь провести ту мысль, что утверждение о единстве одного, другого и третьего имело лишь один-единственный смысл: в зачеркивании предшествующих подходов. Оно не давало ничего позитивного. Сформулировав этот принцип в его значении зачеркивания всей предшествующей истории этих трех логических дисциплин, Зиновьев должен был затем их насытить реальным содержанием, то есть создать новую модель, новую действительность, в которой эти характеристики были бы едины и слитны. Я подчеркиваю:
Правильно. Сазонов говорит, что дальше там нет этого. А я говорю, что там и не должно быть этого. Там не должно быть слов ни о форме, ни о связи абстракций, ни о содержании.
Идея двуслойности, к которой обращается сейчас Сазонов, не имеет отношения к этому делу. Мы не должны сейчас модернизировать, потому что такая модернизация привела бы нас только к ошибкам.
Но именно в этой ситуации перед нами стоит задача понять, что же именно реально вложили в понятия приема и способа. Что значит «понять то, что в них реально вложили»? Это значит охарактеризовать те способы работы с этими понятиями, которые проводились, или, иначе, тот способ работы, который этими понятиями обозначался. Кроме того, надо выяснить, какие реальные противоречия при этом возникали. Потому что здесь, как мне кажется, куча реальных противоречий.
И между прочим, наше дальнейшее движение с нижних «этажей» на верхние объяснялось не только тем, что мы смещали задачи. Смещение задач было вторичным. В первую очередь наше движение к верхним «этажам» определялось тем, что внутри попыток реализовать понятия приема и способа на новой основе были заключены определенные реальные противоречия, и попытки их преодолеть вели к тому, что мы смещали задачи. Но одним из следствий этого смещения было то, что мы утеряли исходную задачу и исходный предмет. Иначе говоря, построить правильно понятия приема и способа для решения той исходной задачи, которая была поставлена, мы не смогли и начали строить более высокие «этажи».
И теперь в частном виде я принимаю мысль Ладенко: мы должны спуститься вниз и по-новому определить понятия приема и способа, исходя из верхних «этажей». Как понятия, которые возникли для решения определенной задачи, они не могли быть реально введены по таким-то и таким-то причинам, и мы должны постараться теперь их ввести, преодолев указанное противоречие. Если опыт нашего исследования в верхних «этажах» мы должны использовать не для того, чтобы на основе этого вывести понятия приема и способа, а должны использовать его так, чтобы построить понятия приема и способа, то я начинаю понимать смысл всего дела. Ибо, с моей точки зрения, эти понятия не выводятся, они сделаны для решения других задач. Но, используя опыт нашей работы в верхних слоях, мы должны заново поставить вопрос о введении этих понятий и о решении исходных задач, а именно: для задач анализа систем знания.
И я здесь хочу пока постулировать, не доказывая, положение, что мы сталкиваемся с задачей объяснить систему «Начал» Евклида или систему химического знания, или систему работ [И. И.] Гальперина по регулированию. У нас нет понятий, с помощью которых мы могли бы это сделать. И поэтому понятия приема и способа мы должны разрабатывать также и для того, чтобы решить стоящую перед нами задачу анализа «Начал» Евклида и других систем знания.
Несколько слов по поводу того смысла, который вкладывается в понятия приема и способа. Первое, на что я хочу обратить внимание: понятия приема и способа были попытками уйти от частных методологических исследований. И в этом смысле они представляют первый шаг к общелогической теории и первую попытку выхода в область особого предмета, который мы теперь называем «мышлением».
Совершенно неверное рассуждение. Перед этой группой дисциплин стоят определенные практические, производственные задачи. Она обязана их решить. Зиновьев доказывает, что эти задачи не могли быть решены на основе того расчленения, которое было создано: на онтологию отдельно, формальную логику отдельно, теорию познания отдельно и методологию отдельно. А задачи по-прежнему стоят.
Мы строим какой-то новый аппарат понятий. В результате мы оказываемся в положении, что на вопрос «как построена система “Начал” Евклида?» мы ответить не можем. О чем это говорит? Это говорит о том, что в построении такого аппарата мы допустили ряд ошибок в том смысле, что мы утеряли какие-то исходные задачи, что каких-то понятий у нас не хватает и поэтому выдавать свои изображения строения знаний, операций и действий за ту науку в ее полном объеме, которая бы входила в эту группу эпистемологических дисциплин, мы не можем. Вот чем диктуется необходимость такого возвращения.
А кто здесь говорит о старом возвращении?
А я не пользуюсь старой терминологией. Я ввожу новую. Я говорю о методологии в новом смысле, о логике в новом смысле и т. д.
Так мы этот вопрос и обсуждаем. Обсуждение понятий приема и способа и есть ответ на вопрос о том, как строится наша наука…
Нет. На мой взгляд, это — единственно возможный путь, на котором мы можем реально продвинуться, но ты не хочешь реально двигаться.
По существу, это сообщение является продолжением того, что я уже два раза так неудачно пытался рассказать. Я с самого начала оговорюсь, что в мои задачи не входит дать решение проблем, связанных с этими понятиями. Я постараюсь только изложить те противоречия, которые, на мой взгляд, возникают в связи с ними, и поставить ряд проблем и вопросов.
Прежде всего, в связи с той дискуссией, которая у нас возникла после двух предыдущих заседаний, я хочу оговорить одно обстоятельство. В самом общем виде оно может быть сформулировано так: предмет научного исследования не существует как таковой до начала самого этого исследования. Этот предмет должен еще быть сформирован или создан. В зависимости от того, какие задачи решает это исследование, в зависимости от того, насколько развилось само исследование, — а это развитие в конечном счете определяет и сами задачи, — мы получаем разные предметы исследования.
Что я этим хочу сказать и против какого, по существу, тезиса я выступаю? Я выступаю против вопросов такого рода: что такое логическое в отличие от не-логического? что такое мышление в отличие от не-мышления? Первый вопрос постоянно задает Борис Сазонов: он хочет, чтобы ему дали определение, что такое логическое как предмет логики. Его поддерживает, в частности, Вадим Розин. А второй вопрос прозвучал в положениях у Никиты Алексеева, например, когда он спросил: «А относятся ли понятия приема и способа к мышлению?» И он фактически ответил, что понятия приема и способа к мышлению не относятся.
По-моему, на этот вопрос нельзя так ответить, потому что сам предмет мышления еще не существует. В зависимости от того, как мы его сформируем, мы либо вынесем его за границы понятий приема и способа, либо, наоборот, сформулируем всё таким образом, что то, что обозначается словами «прием» и «способ», будет туда включаться и даже, более того, будет обозначать самую что ни на есть суть этого мышления…
По-моему, это некорректно поставленный вопрос. Почему? Ведь исследование есть процесс динамический, он непрерывно находится в развитии, начинает с одного и приходит к другому. Если мы начинаем изучать историю науки, то мы ее должны всегда брать по «концу», то есть по тому предмету, который получится в конце, и с его точки зрения рассматривать все последующее. Если мы берем науку, которая прошла длинный период развития, то ее предмет оценивается с точки зрения этого пройденного периода по конечному состоянию, но так как на этом процесс развития не заканчивается, то мы, оценивая предмет науки в данной ее точке, в данном ее срезе, должны помнить и иметь в виду, что этот предмет будет дальше меняться, развиваться, преобразовываться. Это в том случае, если мы имеем какую-то
Если же мы ставим вопрос о каком-то новом формировании, мы говорим, как вообще происходит переход к этому конечному состоянию, поскольку перед этим тоже был предмет какого-то исследования, и мы, формируя новый предмет и проводя новое исследование, в какой-то мере опираемся на него. Спрашивается: чем же определяется этот новый предмет, если он представляет изменение предыдущего? Очевидно, само это изменение, связанное с изменением метода работы, диктуется теми задачами, которые в этот момент встали. Значит, существуют определенные задачи, мы пытаемся их решать теми или иными методами или способами и собственно, решая эти задачи, мы формируем новый предмет, создаем для решения этих задач какое-то новое изображение, тем самым формируя новый предмет.
Итак, если задать вопрос, чем же в основном определяется предмет исследования, то надо ответить так: задачами, которые перед этим исследованием поставлены. И с этой точки зрения нужно оценивать саму эволюцию предмета исследования. Например, нам возражают и говорят так: существует формальная логика, она решала определенные задачи, и она продолжает их решать, и она развивается определенным образом. Вы создаете нечто новое. Почему вы называете это «логикой»? Может быть, это не логика, а какая-то новая наука? И для того чтобы ответить на этот вопрос, надо, по-видимому, обратиться к задачам исследования и посмотреть, имеется ли преемственность в самих задачах: может быть, они совпадают, может быть, новые задачи являются развитием прежних.
Тогда я бы очень резко усилил свой тезис и сказал так: в научном исследовании не существует никакого предмета. И это надо четко понимать. Это я говорю для того, чтобы убрать Клаузиуса и иже с ним, потому что вопрос о предмете к Клаузиусу никакого отношения не имеет и Клаузиус не имел дела ни с каким предметом.
Вообще говоря, я хотел этот тезис сформулировать дальше, в конце, подведя к нему… Но раз уж зашел такой спор, я должен сказать, что понятие предмета есть, по-видимому, специфически логическое понятие, которое возникает на совершенно новом уровне анализа. Это есть определенная интерпретация деятельности Клаузиуса, и поэтому мы ни в коем случае не можем применять это понятие таким образом, как ты его пытаешься применять. Иначе говоря, понятие предмета исследования не совпадает с понятием модели, создаваемой Клаузиусом, что это есть прежде всего определенная логическая процедура, в ходе которой мы можем и должны вводить понятие предмета.
Пока я формулирую только один отрицательный тезис, противопоставляя его, в частности, тому, что говорил Сазонов и что говорил Алексеев. Мне хочется подчеркнуть одну вещь: постановка вопроса о том, входят ли понятия способа и приема в предмет мышления, неправомерна, ибо понятие предмета есть нечто относительное. Оно вводится в связи с теми задачами, которые мы решаем. Понятие предмета вводится при исследовании истории развития науки постфактум, то есть после того, как это развитие произошло, задним числом, уже при обосновании или объяснении этого процесса. Поэтому постановка вопроса о том, с чем имел дело Клаузиус, с чем он не имел дела, — это совсем про другое.
Нет, предмет — это
Да, действительно, так проецируют, но так нельзя делать. В частности, Мейнонг, Гуссерль именно так, по-видимому, и проецировали. Например, Мейнонг предмет, выделенный логическим исследованием, называл «объективом» и считал, что любой мыслящий человек имеет с этим дело, и имел дело, когда вел исследование. Здесь весь процесс научного исследования, проанализированный потом логиком, перевертывается как бы в обратный план, оборачивается и приобретает совершенно извращенный вид, то есть логик приписывает конкретному исследованию то сознание, которое есть у логика и которого у конкретного исследователя не было и не могло быть, приписывает ему свое специфическое понимание.
Про «кое-что» мы ничего не говорим — «кое-что» нас не интересует. Может быть, кое-что и можно проецировать, а вот понятие предмета таким образом проецировать нельзя.
Мы сами можем выявить наш предмет исследования, но только надо очень четко понять одну вещь: сначала мы проведем исследование, потом мы как логики свою собственную работу сделаем тем, что мы изучаем, или, как мы говорили, «предметом рассмотрения», и тогда сможем определить наш предмет. Но это будет двойная работа, и [эти работы] принципиально различны, стоят на разных слоях и уровнях.
Этот тезис и верен, и неверен. Мы должны каждый свой шаг вторично продумывать с точки зрения сознания своего предмета и одновременно в том смысле, что не надо 10 лет делать, а потом начать осознавать, но не «одновременно» в том смысле, что мы и то, и другое параллельно тянем. Нет. Мы сначала должны сделать один шаг, хотя бы один шаг, выделить какой-то продукт, произвести отчуждение, а потом начать его рассматривать как относящийся к предыдущему [шагу] и как меняющий что-то в предмете. И только при этой новой процедуре мы можем начать говорить о предмете.
Я согласен в том смысле, что понятие предмета, по-видимому, требует каких-то очень больших дополнительных уточнений. Больше того, я бы сказал, что это понятие должно стать предметом нашего пристального внимания, потому что это одно из кардинальнейших понятий.
То, что ты говоришь, играет, по-видимому, существенную роль и в том плане, что мы в результате той вторичной рефлективной деятельности в одних случаях скажем, что предмет у нас остался тот же самый, а в других случаях скажем, что получилось изменение предмета исследования. Здесь, по-видимому, как и в случае с псевдоапориями (например, «лысый»)[295], существуют и должны быть проведены какие-то границы, причем то, что они условные, не исключает их огромного и определяющего значения в исследовании. Тут очень сложный момент, но я пока хочу провести только один тезис, который мне нужен: нельзя до начала исследования, до начала развертывания своего движения ставить вопрос о том, каков этот предмет.
Все эти вопросы, по-видимому, имеют прямое отношение к теме, хотя я и не ставлю перед собой задачу определить, что такое предмет, как он «играет» в исследовании. Мне хочется только подчеркнуть одну частную мысль: поставив таким образом, например, вопрос «что такое логическое?» или «а относится ли то или иное понятие к данной области?», мы выходим в области неправомерного, поскольку они ведут к ограничению возможностей развития самого этого предмета. Предмет непрерывно меняется, развивается, и поставить ему границы такого рода, сказав, что это не логическое или что это не относится к этому предмету, невозможно.
Вот поэтому встал следующий вопрос: а как же решать эту проблему? Ведь ограничение всегда должно быть. И я на него постарался ответить следующим образом: исходным в определении предмета и эволюции этого предмета является задача и преемственность задач, что, только подходя с точки зрения самой задачи, мы можем выяснить отношение данного исследования к традиционному предмету и сказать, является ли это развитием того же предмета, или это создание нового предмета и т. д.
Я подчеркиваю еще раз: вопрос о предмете и его развитии является исключительно сложным вопросом, содержащим очень много подводных камней и трудностей. Но я здесь хочу подчеркнуть один вопрос: есть определенные закономерности этого определения, требующие прежде всего обращения к задачам и выяснения преемственности между задачами. Не поставив такого вопроса и не исследовав его, бессмысленно говорить, что относится к предмету, что не относится, выходим мы за его границы или нет. Причем всегда надо учитывать это развитие, что оно постоянно происходит.
Понял. Эволюция задач определяется развитием производственной практики. Иначе говоря, определяя задачи, мы должны выйти в значительно более широкий круг общественного производства и рассмотреть теперь уже эволюцию общества как экономической и технологической системы и как социальной системы. Только внутри этого работает понятие задачи.
Кстати, эта вещь была очень отчетливо понята Марксом. А все вульгарные писатели, занимавшиеся историей науки, не могли правильно решить эту задачу. И в результате нет вообще анализа развития производства, нет вообще такой науки, она еще не создана, хотя постоянно ставился вопрос о необходимости создания такой науки.
В частности, такую потребность чувствовали не только социологи, но и педагоги, потому что им надо было учить труду как социальному явлению. А эти вульгарные историки, пытаясь решить эту задачу, например описывая научные работы Галилея, давали в первой главе описание социально-экономической ситуации: число фабрик и заводов увеличилось на столько-то, происходили войны и революции, росли торговля и ремесло. В связи с этим Галилей приступил к изучению свободного падения тел. Вот примерно так это происходит в их описании.
Но мне сейчас хочется подчеркнуть, что, таким образом, понятие задачи является стыковым — оно связывает историю науки и логику как науку о мышлении и историю развития мышления с более широким предметом изучения или даже просто «предметом» — вот с этим производственным целым и законами его развития.
По-моему, это неверно, и вот почему… Когда я говорю о производственном целом, то я включаю туда и науку как необходимейший элемент. Когда я говорю, что задача возникает внутри производственного целого, это не значит, что она обязательно возникает на уровне станков и необходимости спускать на воду корабли. Совсем нет. Она может возникать и в русле развития идей. Но при таком подходе сама наука должна быть рассмотрена иначе: не как самодовлеющее целое и не как развитие способов мышления, скажем, логики, а как элемент социального целого, причем такой же материальный элемент, как и все остальное, и, значит, в этом отношении для этого целого ничем не отличающийся от других.
Я понял твою мысль. Ты пытаешься разделить задачи, которые осознаны обществом и социально приняты, сформулированы в виде социально приемлемых задач, и задачи, которые не приняты таким образом. Но те и другие в равной мере могут возникать и в науке, и не в науке. И эта твоя добавка, что «возникают из самой науки», на мой взгляд, лишняя. Но если это учесть, то понадобится и такое различение.
С этой точки зрения я бы сказал так: задач, которые сразу приемлются обществом, вообще не существует. Есть те задачи, которые ставятся государством в каких-то «жандармских» целях, предположим, надо создать ракету и чтобы она долетала… Совершенно четко и ясно [поставленная задача], и вообще все это нужно. И есть какие-то другие потребности, которые не давят непосредственно на судейско-государственный аппарат и выдвигаются отдельными учеными, которые формулируют эти задачи. Затем эта задача проходит какой-то очень длинный путь, прежде чем, сформулированная одним или несколькими людьми, проникает во все более и более широкие круги, становится осознанной, принятой большинством, становится социально принятой задачей. Здесь есть проблема какого-то вытеснения, внедрения и воздействия. Но это имеет общее значение, как и всякое литературное произведение, новая форма искусства и т. д. Она сначала возникает у единиц, а затем принимается какими-то большими коллективами. Эта проблема тоже имеет свое немаловажное значение.
Есть ли еще замечания или вопросы по этой части?
А я и не забочусь о том, чтобы ты мог двигаться дальше, потому что я не занимаюсь сейчас вопросом о том, что такое предмет. Я перейду к этому ниже и то возьму его только с одной стороны.
Я хочу пока подчеркнуть только одну мысль: предмет есть, по-видимому, то, что вводят логики. Реальное движение науки происходит в контексте задач: формулируются какие-то задачи, они принимаются или не принимается, становятся социально значимыми, ими занимаются, они решаются. О предмете речи пока нет, предмет тем самым задается опосредованно и косвенно через задачи. Сам предмет появляется как вторичное явление, как обоснование или осознание, причем логическое. Потом он внедряется в науку, и в науке уже начинают говорить об этом предмете. Но это уже продукт рефлексивного логического осознания, причем осознания прошлого, уже совершившегося, с которым новые задачи и новые решения вступают в противоречие.
Вот все, что я хотел сказать. Больше ни одного тезиса и ни одной мысли не было. Все остальное — ответы в связи с поднятыми вопросами и иллюстрациями. Все остальное мне не нужно. Ты удовлетворен?
Если нет вопросов, то я перехожу к
Мне представляется, что обсуждение вопроса о приеме и способе является прямым продолжением этой темы, и мы неслучайно его поставили вторым. Таким образом, переход от той темы к понятиям приема и способа соответствует определенной и жесткой, восстанавливаемой нами теперь рефлексивно «логике рассмотрения».
В этом докладе я говорил, во-первых, о том, как был выделен предмет группы методологических наук — через выделение отношения между знанием и объектом и вообще через анализ процесса познания, или отношения познания. Затем я говорил, как и почему он распался на целый ряд относительно самостоятельных и обособленных друг от друга предметов, а именно: на группу, исследуемую формальной логикой, на группу, исследуемую онтологией, на группу, исследуемую теорией познания, и группу собственно методологии в узком смысле этого слова. И дальнейшее развитие, как я старался показать, шло по этим линиям. Каждая из них получала свои особые результаты и вместе с тем наталкивалась на многочисленные парадоксы, показывавшие, что само исходное расчленение неправомерно. И в связи с этим возникали различные попытки синтеза, то есть попытки произвести иное расчленение, не учитывающее этих четырех линий, попытки анализа всех их одновременно. И именно в этой связи мне представлялось правильным идти к тем понятиям, которые ввел Зиновьев в той работе, которую он пытался проделать. Уже те цитаты из его диссертации, которые приводил здесь Ладенко, как мне кажется, достаточно хорошо иллюстрируют, что Зиновьев пытался отвергнуть традиционно существовавшее расчленение. Я кратко напомню те определения, которые он пытался совместить или объединить.
Первое. Предмет изучения диалектической логики есть форма мысли. Это — от традиционной формальной логики. Вместе с тем эта форма есть способ или прием мысли. Затем он сюда вводил определение «связь абстракций», то есть как нечто статистическое, относящееся уже к готовому знанию, но тут же добавлял, что эта связь есть не что иное, как деятельность, и именно это обстоятельство фиксировалось в понятиях способ и прием, ибо, по его идее, способ и прием есть какие-то характеристики деятельности. Это шло от Декарта и его методологии.
Затем добавлялось, что вот эта форма, или связь абстракций, или деятельность, должна быть взята не сама по себе, не как формальная деятельность, а с точки зрения предметного содержания, и только характеристики всего этого — формы, связи абстракций, деятельности и прочего — с точки зрения предметного содержания и будут характеристиками
Мы уже обсуждали эту бесспорно «мистическую» точку зрения, и я старался, во всяком случае, провести ту мысль, что ее истинное значение заключается совсем не в позитивном решении вопроса, не в каком-то новом расчленении, а в отрицании всех существовавших до того частичных точек зрения. И собственно значение этого определения нужно искать в таком понимании вопроса.
Мне представляется, что здесь ситуация такая же, как в случае определения электрона как частицы и волны. Мы действительно не можем совместить эти два определения — непрерывное и прерывное, не нарушая всего нашего предшествующего опыта и всей логики понятий. Но мы тем не менее пытаемся это сделать — совместить. Но все это стремление — это действительно неверная точка зрения, а правильным и верным был бы отказ от тех исходных расчленений, которые привели к таким результатам и к необходимости такого синтеза. Точно так же мне представляется бесспорным, что все приведенные в определении Зиновьева характеристики нельзя совместить вместе, если мы будем исходить из традиционных понятий, то есть, по существу, здесь ставится задача произвести новое расчленение.
Теперь, оставив на некоторое время в стороне вопрос о том, как сам Зиновьев в дальнейшем своем движении справился с этой задачей, я хотел бы сразу сказать, что мне представляется, что мы этой задачи не решили. Хотя мы пошли по правильному пути, то есть мы попытались дать новое расчленение, в котором все эти моменты выступали бы как разное и по-разному бы определялись, а с другой стороны, выступали бы как разные моменты, или стороны,
Но основной и кардинальной для нас оказалась проблема соотношения продукта и деятельности, или более расчлененно: соотношение между содержанием, формой и деятельностью. При этом мы подчеркнули, что деятельность есть, по сути, основное — то, на чем мы должны сосредоточить свое внимание, потому что только анализ деятельности, ее исследование в ее структуре, позволит нам решить вопрос о том, как соотносятся содержательные и формальные характеристики, как один этот процесс деятельности порождает и содержание, и форму, которые благодаря этому единому порождению соотносятся и коррелируют друг с другом. Именно это обстоятельство определило, по существу, и подход к понятиям способа и приема.
Вводя понятия способа и приема, мы и должны так делать, — и Зиновьев так пытался делать, — подходить с точки зрения деятельности, и понятия способа и приема должны быть охарактеризованы как относящиеся к сфере деятельности. Я исхожу из задач и утверждаю, что понятия приема и способа вводились в связи с необходимостью решать эти задачи, как попытка их решения.
Относится ли это к понятиям мышления в нашем нынешнем понимании или нет — на этот вопрос, мне представляется, можно будет ответить только тогда, когда мы проследим всю эту историю и решим, могут ли эти понятия быть включены в один предмет, или мы в дальнейшем введем такие понятия, которые сделают понятия приема и способа ненужными, предположим, перекроют их. Бесспорно, что сейчас эти понятия совершенно по-новому изображают то содержание, которое Зиновьев пытался выделить и зафиксировать в них. Быть может, мы уже давно перешли к новой действительности, и то содержание, которое он вычленял и фиксировал в этих понятиях, вообще не нужно для решения тех задач, ради которых их создавали.
Но мне сейчас важно подчеркнуть одно: исходным и определяющим в анализе этих понятий была деятельность. Общий ход нашего анализа привел к мысли, что, только рассматривая деятельность как основной предмет, можно будет совместить эти все (пока не совмещаемые) характеристики, которые Зиновьев перечислил в одном определении формы мысли, или логического предмета. Но все эти характеристики, на которых я останавливался сейчас, — это характеристики неспецифические для понятий способа и приема. Это общие характеристики, которые определяют вообще наш подход ко всем другим понятиям.
Возникает вопрос: какие же задачи и, соответственно, какие характеристики были специфическими для понятий способа и приема? Мне представляется, что таких задач и таких признаков было два.
Первый. Мы берем в качестве эмпирического материала, подлежащего изучению, такие крупные работы как «Капитал» Маркса и «Начала» Евклида. И та, и другая работы представляют собой нечто целое уже хотя бы потому, что они в одном переплете, имеют одно название. И, наверное, имеется еще много вещей, которые определяют их целостность, но я их пока не беру, ибо непонятно, что это такое. Можно сказать, что эти книги описывают один предмет.
Но меня сейчас занимает другой вопрос… Мы согласились на первом, эмпирическом уровне, что эти книги — нечто единое. Мы хотим вычленить в них мышление, то есть то, что привело к ним, к определенным теориям, системам знания. И мы задаемся вопросом: представляет ли собой эта мыслительная деятельность, которая в одном случае привела к созданию «Капитала» и в другом случае — «Начал», нечто единое и целостное? Или, наоборот, эти процессы мышления надо представлять как нечто состоящее из совершенно разнородных, не связанных друг с другом кусков? Причем я ставлю этот вопрос не онтологически (меня меньше всего интересует, что они собой представляют по объекту как таковые), а имея в виду очень четкие логические проблемы и задачи.
Для меня, в частности, задача стоит так: исследуя мыслительную деятельность, выраженную, зафиксированную в «Капитале» или в «Началах», должен ли я брать ее как единицу, как одно целое, которое хотя и расчленяется на элементы, но все элементы остаются элементами одного целого, одной структуры, и, следовательно, увязаны между собой, субординированы в отношении к этому целому, подчиняются его закону как целого? Или же, наоборот, я могу разложить их на маленькие куски, исследовать каждый из них в отдельности, ввести какие-то понятия о каждом отдельном элементе и, исследовав эти отдельные элементы, получить полные и необходимые, исчерпывающие представления о мыслительном процессе, завершенном в этих теоретических системах.
Нет. Я прежде всего хочу брать это разложение относительно задачи. Я говорю: перед нами встали определенные задачи. Эти задачи аналогичны тем, которые стояли перед Дж. Булем, приступившим к исследованиям мышления, они встали перед Зиновьевым… Причем и тот, и другой отталкивались от традиционного формального логического расчленения.
Как подходила [к таким задачам] формальная логика? Теоретически. Потому что практически так подойти невозможно, никто никогда не пытался так подходить к таким большим единицам, как «Капитал». Формальная логика рассуждала так: «Капитал» состоит из суждений; берем любое суждение, анализируем его, относим к тому или иному классу [суждений] и, проанализировав «Капитал» в виде этих суждений, представляем его как множество суждений, каждое из которых рассматривается само по себе.
По сути дела, этот тезис предполагал, что истинность каждого высказывания можно обосновать тем, что оно силлогистически или по логике отношений следует из каких-то принятых в начале предпосылок, и что это силлогистическое следование при истинности предпосылок обеспечивает нам истинность всех выведенных положений. Проблема аксиоматического построения науки возникает отсюда же: считается, что данная теоретическая система представляет собой выведение по определенным правилам положений из заранее принятой небольшой группы аксиом. И говорится, что если аксиомы истинны в материальном смысле, а схемы выведения истинны, или правильны в формальном смысле, то полученные в результате следствия являются точно так же истинными положениями. Считалось, что решение этих двух вопросов, то есть 1) выделение аксиом и проверка их на истинность и 2) выделение схем вывода и проверка их на правильность, решает нам всю совокупность логических проблем или задач, то есть дает нам представления о мыслительном процессе (или о процессе рассуждения, или о процессе выведения), принятом в данной научной теории.
Я не буду доказывать, что этот тезис является ложным. Мне представляется бесспорным, что он является ложным для таких систем, как «Капитал» К. Маркса. Мне представляется, что он является ложным и для математических систем. Мне представляется, что как в одних, так и в других [системах] надо скорее говорить не о выводе из аксиом, сколько об описании — об описании, предположим, предварительно введенных моделей и о теории описания. Я считаю, что в каждой теоретической системе существует своя модель. Поэтому преобладающую роль там играем не столько выведение, хотя оно существует и играет какую-то роль, сколько определенное движение по этой модели. Но это я сейчас ухожу в сторону…
Мне важно подчеркнуть, что формальная логика считала, что такое разложение на «атомы» — суждения и установление определенных связей между этими «атомами» решает, по существу, весь круг логических проблем. Причем считалось, что суждения всюду единообразны и повторяются по одной однородной схеме.
Я спрашиваю: можно ли «Капитал» рассматривать таким образом? И отвечаю на этот вопрос отрицательно. И при этом в ходе анализа я прежде всего выделяю одну логическую проблему: два типа целостностей. Я говорю: если существует определенное органическое целое, то как логический принцип надо выдвинуть положение, что такое целое может быть рассмотрено лишь исходя из самого целого, то есть главным в анализе такого целого будет не анализ материала элементов, а анализ их функциональных связей, их мест в структуре. Главной оказывается
Но если мы решаем, что «Капитал» Маркса или «Начала» Евклида являются подобными системами, то тем самым мы задаем допустимые в них способы анализа. И это значит, что мы должны исходить из целого и выделять элементы как элементы целого в их функциях, и лишь затем переходить к их материалу. При этом мы считаем, что материал в таких целостностях определяется их функцией и элементы, пусть даже, казалось бы, одинаковые по материалу, но в разных функциях, являются
Если же мы не принимаем этого тезиса, то мы можем принять другой план анализа: выделить элементы, рассмотреть их по материалу и считать, что наше целое тем самым исследовано. Мне представляется, что второй путь есть свед
Итак, я ставлю вопрос: представляет ли собой мыслительная деятельность, приводящая к созданию подобных целостностей, единую цельную систему, в которой первые элементы определены последними и их характером, или такой субординации, такой зависимости не существует, и тогда мы можем и должны исследовать это иначе? Короче говоря, является ли мыслительный процесс, приводящий к «Капиталу», некоторым единым структурным целым или это случайная комбинация, случайный набор независимых друг от друга «атомов» — суждений?
К этому вопросу я перейду в дальнейшем. Это следующий пункт.
Это очень ценное замечание. Оно, может быть, заставит меня пересмотреть тезис, который я в конце сформулировал: что можно в дидактических целях рассматривать первый момент, который я взял, безотносительно ко второму.
Тут, вероятно, расчленяются два момента: развитие мышления у Евклида или развитие мышления вообще у человечества. По-видимому, в последнем случае развитие определено только предшествующим, предыдущее последующим не определено. Но когда мы начинаем строить систему, то все фактически задано завершением: там зависимость, по-видимому, оказывается прямо противоположной, то есть начинают строить систему, уже зная, представляя себе результат. В каком-то плане это влияет даже на само исследование: исследователь, зная, какой результат он должен получить, начинает и в ходе своего индивидуального мышления и развития двигаться именно к нему. Но развитие мышления, в принципе, имеет только прямую временн
Но когда мы берем «Начала» Евклида или «Капитал» Маркса как завершенную систему, то мы должны, по-видимому, выделить здесь на передний план эту зависимость предыдущего от последующего. И уже тогда, когда мы будем пытаться из анализа этих произведений выделить способы мышления как
Дальше это особо остро выступает в случае учебных задач. Когда мы начинаем учить мыслить детей, то учебная задача отличается тем, что в ней мы уже твердо знаем «конец», и ребенок, решая задачу, должен не получить этот «конец», не прийти к нему, а он должен научиться тому, как «ходить», чтобы получать определенный результат. В обучении — а, по-видимому, любая теоретическая, научная система предназначена для передачи другим, и даже, в частности, другим поколениям — это есть тот образец, та норма, по которой они должны двигаться. Но если они должны двигаться по ней, то они всегда должны приходить от исходных пунктов к «концу» строго закономерным, причем наиболее коротким и экономичным, путем.
Эта жесткая системность и структурность, которую мы отметили, бесспорно, на мой взгляд, существует и должна быть как-то учтена. Может быть, сюда нужно внести какие-то коррективы, произведя различение: развитие мышления человечества, развитие индивидуального процесса мысли, оформление полученного результата, логическое исследование для отображения этого в норме и т. д. и т. п., — и с учетом всех этих моментов уточнить характер связей внутри такого целого.
Но я сейчас сформулирую предельно слабый тезис… Дело в том, что даже если мы предположим, что существует только один вид связи — от предыдущего к последующему, и затем возьмем этот продукт как готовый, сложившийся, то даже и в этом случае мы должны будем рассматривать его как одну целостную структуру, а не как «кучу» случайно добавляемых друг к другу «атомов», или элементов.
Это абсолютно верно. И я бы добавил сюда вот что… По-видимому, в настоящее время эти два процесса даже уже разделяются по людям. Даже в науке есть два типа людей: одни работают в основном со старыми схемами и осваивают все более широкую действительность по содержанию, и, пользуясь старыми схемами, они подводят все новое и новое предметное содержание, предметный объем под старые схемы. Например, приложение математики в различных науках есть, по сути дела, такая работа, когда, наплевав на специфику содержания в этих науках, их штампуют по форме уже готовых схем и получают то, чего там нет вообще. Другая работа — когда говорят, что исследователь
То есть найти какую-то меру того и другого. Меру, скажем, в воспитании. Это старый парадокс, который еще года 4–5 назад сформулировал М. Шехтер. Он его сформулировал в такой форме: чем лучше и точнее мы будем учить детей мыслить, тем меньше они будут уметь это делать.
И по-видимому, решение заключается в том, что нужно разделить два типа мышления: мышление как применение готовых схем к новому материалу и мышление как попытка создания новых схематизмов, новых форм деятельности. По-видимому, даже в школе нужно иметь упражнения на то и на другое. В каждом человеке нужно различать меру того и другого.
Да, с моей точки зрения, он там присутствует.
Вопрос Ладенко более резко и более остро формулируют психологи. Они говорят: вы берете готовую систему «Начал» или «Капитала» и считаете, что они появились в результате процесса решения какой-то задачи или каких-то задач. Но спрашивается: что зафиксировано в этой последовательности предложений — решение задач или процесс
Ладенко спрашивает: присутствует ли этот процесс решания в «Началах» Евклида. Я отвечаю: да, с моей точки зрения, бесспорно, присутствует. Больше того, если мы ответим на этот вопрос отрицательно, то мы должны закончить заседание, собрать пожитки и идти домой. Либо же — совершенно иначе сформулировать задачу, встать на позицию Лукасевича и Карнапа, так как в том, что мы будем исследовать, не будет мышления по определению. В лучшем случае мы тогда будем заниматься процессом оформления готовой мысли или процессом изложения уже известного. Поэтому я в самой категорической форме отвечаю: да, бесспорно, присутствует.
Там присутствует и процесс Маркса, и норма. Всё присутствует. Только весь вопрос в том, как его учесть. И здесь идут тонкие вещи.
Например, возьмем магнитофон: в нем присутствует тот способ, которым он был сделан?
Не только разобрать. Если мы его разберем и добавим, скажем, какие-то опосредствующие схемы, то мы с очень большой вероятностью сможем сказать, как данная вещь была сделана. И если я не могу сказать, как сделан этот магнитофон, то любой инженер-электроник, разбирая его, с большой вероятностью может сказать,
Тут надо различать два момента, или, точнее, сама работа может иметь два момента: работа людей, читающих, понимающих «Капитал», и работа людей, строящих новые системы, работа логика, анализирующего данную систему.
Да. И логик специально анализирует систему для того, чтобы вычленить то, чего в ней фактически нет.
А теперь можно дать прямо противоположный тезис: в самих по себе «Началах» и в «Капитале» этого нет, но, между прочим, в «Капитале» нет и смысла. Потому что пятилетний ребенок будет сейчас смотреть на «Капитал» и не увидит в нем никакого содержания. Но в дальнейшем и он сможет понимать «Капитал». Таким образом, для ребенка в «Капитале» нет содержания, а для меня есть. Люди как бы открывают содержание в том, в чем его не было.
Так и в этом случае: необходимо построить такие процедуры, чтобы в системах знаний можно было выявлять процессы решания. Я хочу подчеркнуть одну мысль: не существует принципиальных границ, которые не дали бы нам возможность открыть в фиксированном «Капитале» или в фиксированных «Началах» процесс решания.
Я не понимаю, почему Ладенко, подняв один вопрос, говорит о другом. Лобачевский построил систему, и ее употребляют как сложившееся целое. В этом употреблении никого не интересует, как он мыслил, как он строил систему. Поэтому открыть способ построения невозможно. Откуда такой вывод?
Тогда спрашивается: какое отношение все то, что ты говорил, имеет к вопросу о том, можно ли реконструировать процесс решания?
Отметим, что при движении от аксиомы к аксиоме само движение осуществляется в процессе понимания. Причем если туда добавляется процесс усвоения (а он всегда добавляется), то этот процесс оказывается тоже процессом мышления, хотя принципиально другого типа, нежели процесс создания этой системы. Спрашивается: если ты или кто-то другой читает книгу, является ли это процессом мышления или нет?
Здесь очень сложная вещь… Мне кажется, Ладенко путает разные вещи. Предположим, есть «Начала» Евклида и мы читаем их страницу за страницей, теорему за теоремой, мы движемся в них. Разве, когда анализировался пример Аристарха Самосского, мы выясняли, как мы двигаемся, когда читаем текст?
О чтении текста ты не говорил, а о чем же ты говорил?
Разве при анализе Аристарха Самосского вычленялось движение внутри этого знания?
Тут же путаница… В одном случае мы строим данное рассуждение как единицу, как целостность, применяя какие-то уже готовые знания… Но в этом движении создавалась новая форма, новое знание, хотя бы как связь каких-то элементов. Например, как ты говорил: «разламывается», «разъединяется»… И здесь нельзя путать две вещи: 1) насколько в данном примере удалось проанализировать мышление — может быть, не удалось это сделать, и мышление «выпало»; 2) куда шел анализ по тенденции. Если ты утверждаешь, что не удалось, то я с тобой соглашусь и скажу, что надо как-то иначе работать дальше. Если ты говоришь, что принципиально движение шло в другую сторону, тогда я буду категорически возражать.
Ладенко тебе очень хорошо отвечает: меня, в конце концов, не интересует, как точно решал задачу Аристарх Самосский, так как вещь в себе есть вещь в себе — это есть всегдашняя фикция, которая заставляет нас снова и снова двигаться вперед. Он интересуется теми моментами в решении у Аристарха Самосского, которые ему удается вычленить, а те, которые не удается, его не интересуют.
Второй пункт, который я хотел бы выделить как специфический момент в понятиях приема и способа. На это здесь уже указал Костеловский. Мы должны ввести понятие способа и приема не только потому, что мы хотим проанализировать процесс мышления у Маркса или у Евклида как нечто единое целое, но также и потому, что мы хотим произвести при этом некоторое обобщение и от процесса мышления Ивана, Сидора и Петра перейти к каким-то обобщенным характеристикам, которые характеризовали бы мышление вообще как норму, как необходимые способы деятельности, причем как способы деятельности, применяемые в достаточно широкой области, а не в тех или иных единичных случаях.
Поэтому понятия способа и приема должны будут решать, с моей точки зрения, две задачи: 1) давать какие-то большие целостные единицы деятельности, которые внутри себя будут расчленены, но вместе с тем внутри которых будет существовать жесткая зависимость и связь между началом и концом, то есть они должны давать сложные мыслительные структуры; 2) они должны будут выделять в процессах мышления индивидов как в объектах разного рода какие-то общие существенные стороны, обеспечивающие нам применение вновь образованных понятий в широкой области действительности.
Многие люди мыслят. Мы начинаем изучать примеры мышления, зафиксированные в литературе, не для того, чтобы понять, как мыслит этот человек в этом случае, а изучаем их с самого начала под таким углом зрения, чтобы выявить в них такие стороны, которые характерны не только для этого индивидуального, единичного мышления, а для мышления разных людей как нечто общее. В этом смысле всякое исследование выделяет общие стороны.
И с этой точки зрения мы в понятиях приема и способа будем создавать некоторые фикции. Такой действительности на самом деле нет: Розин мыслит иначе, чем Ладенко, Алексеев — иначе, чем Юдин и т. д. У каждого есть масса индивидуальных, специфических моментов. Но когда мы создаем понятие о мышлении или о магнитофоне, то мы в каждом из этих объектов выделяем такие стороны, которые являются для них общими. И это полностью имеет отношение к логике, то есть к науке о мышлении: мы вычленяем в ее различных объектах такие стороны и определенным образом их организуем в понятия. Значит, понятия приема и способа будут не только целостными единицами, но и понятийными, то есть в каком-то смысле фиктивными, обобщенными. Они будут создавать новую абстрактную действительность подобно тому, как создает новую действительность всякое понятие.
Этот вопрос, прежде всего, является тем парадоксом, который не смогли решить Зиновьев и Грушин и который в такой же мере не решен сейчас нами. К этой проблеме мы подходим с самых разных сторон. И есть много разных формулировок ее как парадоксальной проблемы.
В частности, она может быть сформулирована следующим образом… Возьмем Маркса. Он мыслил. В результате он построил теорию «Капитала». Эта теория «Капитала» предстает перед нами в двух существенно различающихся характеристиках: во-первых, как форма самого «Капитала» — в тех связях, которые даны в ней как в знании, как в теории, во-вторых, это есть теория определенного предмета — [производственных отношений] буржуазного общества. Возникает вопрос: с какой же стороны мы должны характеризовать сам процесс мышления? С точки ли зрения ее конечного продукта? Например, в результате получилась какая-то формальная система. Или с точки зрения ее содержания? То есть в результате был описан объективный предмет какого-то типа. Или, может быть, существует еще какая-то иная постановка вопроса?
Формальная система, которую люди определенным образом употребляют. Между прочим, эта проблема опять является общей для всего мышления.
Предположим, мы получили знание такого типа: кислота есть то, что окрашивает лакмус в красный цвет, содержит электроположительный водород и т. д. Это знание может быть охарактеризовано в системе атрибутивного знания: то есть это знание есть формальная структура типа
Таким образом, здесь я дал характеристику формальной структуры знания. Причем я ее рассматриваю не с точки зрения вычленяемого предмета, а с точки зрения способов употребления в человеческой деятельности: как с помощью каких-то формальных операций эти [структуры] образуются и как они затем употребляются. И у меня [здесь] нет ни одной характеристики реальной операции. [Эта операция у меня] обозначается через значок «дельта». Какая там операция: счет или еще что-то — я не знаю, точнее, не говорю. Хотя число имеет одну структуру, чертеж — совершенно другую. Но в данном способе различения я не интересуюсь данной структурой.
Математики, например, занимаются построением аксиоматического знания. При этом их интересуют хоть сколько-нибудь категориальные характеристики знания, которые описываются в данных аксиоматических теориях? Нет, это их не интересует. Больше того, и я в какой-то мере этими вещами не занимаюсь, хотя постоянно приговариваю, что такую структуру имеют только знания определенного категориального типа. Но это уже будет в совершенно новом сопоставлении, то есть когда я эту логическую систему, этот тип знания буду сопоставлять с другими типами знания и отражающими его логиками. А пока я производил обобщения вообще, не затрагивал вопроса выяснения категориальных отношений.
Поясню еще немного. Я утверждаю простую вещь: в результате какой-то мыслительной деятельности мы получили определенное знание или определенную теорию. Возможно несколько различных подходов к ней. В частности, я могу проанализировать в каких-то довольно широких границах строение знаковой формы этого знания и способы ее употребления, и даже в какой-то мере процессы, создающие ее, не обращаясь ни на йоту к характеристике предмета, отражаемого в этих знаниях. Больше того, я могу построить философскую концепцию, которая в каком-то смысле соприкасается с обычной традиционной номиналистической концепцией, линией Милля и современных неопозитивистов. Я утверждаю, что так называемые знания есть не что иное, как знаковые структуры определенного типа, включенные в определенную деятельность, в которой применяются людьми для решения определенных задач и не имеют никакого содержания, хотя и относятся к объектам, или имеют содержание, но только индивидуальное. Больше того, я могу ввести таким образом понятие о понятии… Короче говоря, я становлюсь на точку зрения, что все эти структуры есть не что иное, как схемы, или формулы, деятельности.
Я утверждаю, что я строю логическую теорию в очень широких границах, ни на секунду не обращаясь к характеристикам предмета мысли. Больше того, у меня ни в одном месте нет, предположим, определения содержания формальных знаний. Формальные знания — например, кислота есть то, что окрашивает лакмус в красный цвет и т. д. — в моем анализе не предполагает описание того предмета, который отражен в этой знаковой структуре. Хотя я часто приговариваю о том, что я привлекаю типы содержаний. Но надо очень четко различать приговаривание от говорения. Можно вообще опустить приговаривание. От этого ход рассуждения абсолютно не изменится, так как он не зависит от того, каким образом я буду определять содержание. Можно определить это как
Не знаю, как рассматривалось в метафизике. Я рассматриваю как знание, разделяю знание на реальное и формальное и провожу весь анализ в системе деятельности — целиком и полностью. При этом у меня ни разу не возникает потребности исследовать предметное содержание этих знаний. У меня есть деятельность по согласованию синтагм, у меня есть деятельность соотнесения, у меня есть деятельность организации родо-видовых структур — сколько угодно деятельностей. И ни в одном из этих случаев я не должен явно говорить что-либо о предметном содержании.
Этого я не знаю. Я говорю пока то, что имело место. Я не знаю, где мышление, я не знаю, правильно ли производился этот анализ.
Пока я зафиксировал только одну вещь, которая мне представляется хотя и не явным, но противоречием. Потом перейду к другим случаям. А именно: деятельности индивида имеют своим продуктом знание. Если мы хотим охарактеризовать деятельность, то мы должны охарактеризовать ее по отношению к знанию, то есть мы должны определенным образом охарактеризовать само знание и перенести эти характеристики на деятельность. Когда мы это знание начинаем описывать, то сразу обнаруживаются два различных способа и вместе с тем две различные интерпретации знания. Одна из них заключается в следующем: знание, какое бы мы ни взяли — обобщенную теорию или то, что я называю формальным знанием, должно быть расчленено на форму и содержание. То есть мы должны взять форму каким-то образом и охарактеризовать содержание формы тоже каким-то вполне обобщенным образом. Тогда мы должны деятельность характеризовать по предмету. Это — одна точка зрения. И другая точка зрения, которая отвергает такой путь. Это — номиналистическая точка зрения. Она говорит, что так называемые обобщенные, или формальные знания никакого предмета не имеют. Это есть схемы деятельности, то есть формальные структуры, которые каким-то образом получились с помощью определенных деятельностей. Но когда мы начинаем их описывать, то это есть «голая» знаковая структура, которая определенным образом употребляется в деятельности. И в этом плане говорят, что в логическом анализе понятие предмета вообще не нужно, так как без него можно обойтись.
Оно решает те задачи, которые были поставлены перед логиками?
Какие именно задачи она не решает и почему?
Это нельзя доказать, потому что то, что они анализируют, называется «знанием». Твой тезис, что при этом не анализируется знание, неосмысленный, поскольку это тавтология. Они говорят: «Знание анализируется». А ты говоришь: «Нет, знание не анализируется». При этом оба само знание держат в кармане. Ведь это вообще не задача — проанализировать знание. Это тавтологическая характеристика продукта, поскольку люди по-разному понимают необходимый продукт… Ты должен доказать, что логик не решает тех исходных задач, которые вытекают из производства и которые должна решать логика.
По-моему, это просто фразеология… Тебе говорят: «Простите, вы не поняли, про что мы говорим. Если вы хотите с нами разговаривать, то вы не просто долдоните свое в ответ на наше… Оттого, что вы будете свое говорить, мы же не договоримся. Вы покажите, что мы рассуждаем неверно». Вы говорите: «Деятельность надо характеризовать через предмет, предмет не надо рассматривать созерцательно». Они говорят: «О каком предмете вы говорите, когда его не существует?»
Если для тебя предмет равнозначен деятельности, то они говорят: «Простите, после XVI века мы с такими уже не разговариваем. Если для вас предмет равнозначен деятельности, то зачем же вы вводите термин “предмет”? Либо вы вводите термин “предмет” как особый, отличный от “деятельности”, тогда говорите, зачем и каким образом. А если вы утверждаете, что для вас “предмет” равнозначен “деятельности”, так оставьте нас в покое, потому что мы не хотим терять время на пустые разговоры».
Ты, конечно, можешь ввести и предмет, но для этого ты должен доказать, что без введения этой действительности ты не можешь двигаться, ты не можешь объяснить деятельность в каких-то моментах только с помощью знаковой формы. Если ты покажешь, что весь анализ знаковой формы не решает таких-то и таких-то вопросов и они могут быть решены не путем каких-то модификаций в знаковой форме, а только путем введения совершенно особой действительности — предмета, ты сможешь что-то противопоставить этой точке зрения, противопоставить, в смысле — ее опровергнуть. Ты можешь вообще вести разговор независимо и сказать: «А мне нравится ввести предмет, потому что я в итоге приду к более ценным вещам». Совершенно другая логика. Я ее сейчас совершенно не касаюсь.
Ведь дело в том, что мы должны очень четко понять, что либо в этом месте есть два различных и на сегодня равноправных хода, каждый из которых ведет к каким-то результатам, либо мы уже сегодня говорим, что один ход неправомерен.
Я беру проделанную уже работу и пытаюсь осознать, что там было сделано. Я утверждаю, что был проведен анализ деятельности, опирающийся только на анализ знаковой формы, способов деятельности с нею. Никаких
Я пытаюсь уточнить понятие предмета предварительно. Пока я рассказываю о той линии, которая не ссылается на понятие предмета и подводит под это философскую, то есть теоретическую базу, говоря, что никакого предмета вообще не существует.
Я, собственно, к этому и веду… Я с самого начала сформулировал, что мне представляется, что я прихожу к кардинальному парадоксу. Подходы к этому парадоксу разнообразны, во всяком случае, я хочу разобрать четыре таких разных подхода, по моему мнению приводящих к одному и тому же парадоксу.
Мы считаем, что знания имеют две характеристики: по форме и по содержанию. Первый парадокс: можно охарактеризовать деятельность, не прибегая к характеристикам предмета, только с точки зрения характеристик самой формы. В дальнейшем я, между прочим, покажу, что так называемый предмет есть не что иное, как характеристика знаковой формы.
Но сам этот вывод, что предмет есть характеристика знаковой формы, приводит к очень парадоксальным результатам, о которых я сказал в начале: что, по-видимому, понятие предмета есть специфически логическая штука, которую мы вводим постфактум. Я на этом построю, с моей точки зрения, очень интересные вещи и обосную номиналистическую точку зрения и границы ее применения. Я стою на точке зрения, что формальное знание так же, как и теория, никакого предмета не имеет, но они этот предмет создают и создают его лишь в той мере, в какой логики потом этот предмет находят в особой деятельности.
Я вам сейчас просто рассказываю, к чему я иду. Пока я утверждаю одну вещь: что система атрибутивного знания так, как она построена, не предполагает ни одной ссылки на характеристики предмета.
Друг мой, от того, что я это называю «магнитофоном», а это «столом», — это не значит, что стол и магнитофон являются двухплоскостными образованиями и каждый из них еще здесь содержит плоскость содержания. От того, что я различаю два объекта и даю им условные названия, еще не следует, что я это вывел по содержанию.
Надо опять-таки отличать приговаривание от говорения. Мы, к сожалению, очень часто много приговариваем. Для этого, собственно, и нужен дальнейший логический анализ, чтобы от этого приговаривания освободиться.
Итак, я утверждаю, что в системе атрибутивного знания не было ни одной ссылки на предметное содержание. А если это так, то отсюда вытекают очень важные выводы. Это не есть формальная логика, а нечто иное. Больше того, я покажу, в каких границах, каким путем в таких границах может анализироваться деятельность, и если вы не опровергнете того, что я сейчас говорю, то я это буду представлять для себя, по крайней мере, как достаточно вескую аргументацию в пользу того, что такого предмета вообще не существует при определенном типе анализа, который проделывается нами.
Простой ответ: границы применимости этих схем в мышлении, не опосредованном логикой, не определены вообще. Никто никогда не знает, что если я применю эту схему к объекту, то получу я правильный результат или неправильный. Только практика отвечает на этот вопрос, а применение всегда является вероятным.
В мышлении очень много правил, но эти правила не создают рецептов, то есть они не исключают вообще того, что мы «тыкаем». Да, в мышлении, с моей точки зрения, мы «тыкаем»…
Логика давным-давно ответила: в формальном плане, то есть в плане языка, а не в плане содержания. Никаких правил для содержания не существует. Мне представляется, что она права. А правил и законов очень много.
Вообще правил и законов. Между прочим, никаких неформальных правил и законов быть не может. Они все формальны.
В связи с тем, что возникли такие вопросы, я хотел сделать несколько пояснений.
Прежде всего, когда мы изображаем структуру знания в виде двухплоскостного образования[297]
причем пишем в нижней плоскости
Да. Сопоставление предполагает, по крайней мере, два объекта: один из них — тот, который исследуется, а другой играет вспомогательную роль…
Я не понимаю, что ты говоришь… Я говорю «шкаф — мебель», а ты говоришь «стол — не шкаф». Из этого не следует никакого заключения. Я говорю только, что сопоставление есть действие. И мне неважно сейчас, употребляю ли я сопоставление к объекту, к которому прикладывается еще какое-то действие, или нет.
Я с этим не согласен. С моей точки зрения, надо различать две вещи: объект, которым оперируют, и предмет, который исследуется.
Я могу выделить какой-то объект, включенный в контекст практической деятельности. В силу того, что этот объект включен в контекст практической деятельности, он является для человека определенным предметом. И то, что он является предметом, то есть взят в определенном контексте практической деятельности, определяет направление его познания. Когда мы встаем в какое-то познавательное отношение к объекту, то это познавательное отношение всегда опосредовано каким-то практическим отношением. В этом смысле Ладенко прав, когда он говорит, что познания как такового вне практической деятельности не существует и рассматривать его бессмысленно.
Но учтя это положение вещей, мы можем выделить из этого контекста само познавательное действие, предполагая, что имеется более широкий контекст практической деятельности, и когда мы выделили познавательное действие и начинаем его рассматривать как действие, то оно всегда имеет объект, на который оно направлено. Не предмет, а объект. Потому что действуем мы не с предметом, а с объектом до тех пор, пока наше действие носит объективный характер.
Когда мы начинаем действовать со знаками, при этом действуя со знаками как с замещениями определенных содержаний, тогда мы начинаем действовать с предметами, то есть мы действуем, предположим, с какими-то символами, цифрами, буквами и т. д. Они являются объектами как вещи, но вместе с тем, когда мы с ними определенным образом действуем, то мы всегда действуем с ними как с выражением определенного содержания, то есть как с предметами. Другими словами, когда я действую со знаками, я действую фактически не с материалом этих знаков, а с тем отношением замещения, которое в этом материале выражается. То есть в любом действии со знаками — формальном или содержательном — мы обязательно действуем с их содержанием.
В другом, не в этом.
Это неправильное умозаключение. Ибо, когда я имею чертеж, я могу с ним действовать как со знаком, выражающим определенное содержание. И тогда я с ним действую так, как я сказал. Но я могу с ним действовать как с объектом…
Это опять очень грубая ошибка. Когда я имею кусочки камня и начинаю их пересчитывать — с чем я действую? Являются ли эти кусочки объектами, которые я пересчитываю, или нет? Если это знаки-модели, то они являются объектами, несущими на себе те же самые свойства, которые есть в объектах, которые они замещают.
Проиграем все сначала. Когда я имею формулу
Я хочу провести здесь только одну мысль: в том, что я сказал, пока нет никакого противоречия.
Все верно, кроме нескольких слов, а именно слова «всегда».
Я утверждаю следующее: если мы находимся в нижней плоскости — в плоскости вещей, то там мы оперируем с объектами, и говорить там о том, что мы оперируем с предметами, вообще бессмысленно. При этом нижняя плоскость понимается не относительно, а абсолютно — как нижняя плоскость вещей. Вопрос о том, с чем мы действуем — с объектом или с предметом, возникает только на более высоких уровнях, там, где произошло раздвоение того, с чем мы действуем. И вот в последнем случае вопрос приобретает известную неопределенность. Там деятельность может быть характеризована по-разному. Она может быть охарактеризована как деятельность с объектами особого типа, например, со знаками, материалом знака и т. д. В то же время эта деятельность может быть охарактеризована как деятельность с определенными идеальными, или абстрактными предметами.
Я так не говорил. Я лишь утверждал, что при движении в нижней плоскости бессмысленно говорить о предметах.
Разве, когда я действую с предметами, я при этом ничего не выявляю и моя деятельность является ни во что не включенной? Если я стучу одним предметом по другому, то разве я не выявляю при этом свойств предмета?
Вернемся к тому, с чего я начал. Я поставил перед собой задачу: в связи с теми вопросами, которые были здесь поставлены, я хочу еще раз изложить то, что я, собственно, утверждаю. Потому что разговоры начинают идти не про то, о чем я говорю, а про что-то мало относящееся к этому. Чтобы более четко определить границы того, о чем я говорю, мне приходится вернуться назад — к определению предмета, к тому, что я понимаю под объективным содержанием и т. д.
Я утверждаю, что когда мы начинаем строить какое-то знание, знание об окружающих нас вещах, то это, по-видимому, происходит таким образом, что мы с помощью какого-то действия, направленного на определенный объект, выделяем это содержание, выделяем за счет замещения одного объекта, взятого в определенном действии, другим объектом, взятом в том же действии. И мы это отношение сопоставления выражаем в определенном знаке (см. рис. 3).
Я говорю не вообще, а в данном контексте нашего исследования. Потому что, когда этим занимается Давыдов и его, предположим, интересует взаимоотношение различных видов познаний, скажем, осязания к зрению, зрения еще к чему-то, он здесь вынужден менять план рассмотрения и говорить об отношении предметов к другим предметам и т. д. Там он должен говорить о том, что, предположим, движение руки и осязание выделяют предмет, на который в дальнейшем направлено познание.
Я сейчас говорю о совершенно другом: в том контексте нашего исследования, которое мы до сих пор проводили, понятие предмета на этой ступени не возникает. Ибо мы с чего-то должны начать. Если мы скажем, что начинаем с предмета, с этим предметом мы действуем и в этом предмете выделяем содержание и фиксируем его в знаке, то мы вообще все смешаем. Тогда действительно никакой проблемы нет: если мы начинаем с предмета, то тогда бессмысленно задавать вопрос о том, что есть предмет и когда он появляется. Но тогда нам придется ввести понятие «предмет′» (предмет-штрих). Потому что если мы назвали
Я предпочитаю, начиная этот процесс анализа, называть
В истории философии это понятие так и вводилось, что я старался показать в предыдущем сообщении. Именно тогда, когда мы выделили особые сущности, такие как числа и более широко — понятия, появились предметы как таковые, предметы в отличие от вещей. Я имею в виду тот самый идеальный предмет, о котором говорили в истории философии. Ибо отношение замещения есть идеальный предмет. Платон и Аристотель ставят вопрос о предмете следующим образом: есть особая действительность у числа. Как она относится к тем вещам, которые мы созерцаем: к камням, к воде, к звездам? Он отвечает: это есть понятия, идеи, или предметы особого типа. И так же ставят вопрос, в частности, Гуссерль и Карнап.
Я пока вел рассуждение, как Господь Бог: рассматривал объекты деятельности замещения и т. д. Для человека же все это выступает одной своей стороной: через знак. Ибо отношение замещения не есть то, что доступно созерцанию. И когда человек начинает анализировать знак, то этот знак выступает для него двояко: с одной стороны, как «пустой звук», то есть как вещь, объект, графема, то, что мы называем материалом знака, и как нечто иное, на первый взгляд, «мистическое»… Теперь мы уже можем сказать, что, кроме того, знак выступает как элемент замещения: через него видится само отношение замещения. Но это мы сейчас можем сказать, потому что мы это поняли. А тогда, когда это еще непонятно, то там знак выступает двояким образом: казалось бы, как объект и как нечто особое — как предмет.
Это различие было очень четко зафиксировано в античной науке в различении цифры и числа. И вся античная философия, лингвистика движется в этом различении. Отсюда понято, что о предмете имеет смысл говорить только тогда, когда мы говорим о знаке. Потому что до этого мы говорили об отношении замещения. А сама постановка вопроса о предмете как об особой действительности возникает тогда, как знак берется не как объект, а как нечто особое, «мистическое» — как понятие. Но когда он берется как понятие, то идет двоякий ход рассуждения… И в своем первом пункте я занимался тем, что я старался пояснить, как с какого-то момента развиваются эти две линии в анализе знака.
Я обязан сказать, что это зависит от характера нашего исследования, смотря в каком контексте мы будем рассматривать знак. И никакого другого ответа быть не может.
Я попробую двинуться дальше. Я сказал о том, как возник вопрос о предмете.
Проблема заключается в следующем… Спрашивается: а насколько оправданным является введение какой-то сущности, которую называют «предметом»? Не является ли это фикцией, удвоением?
Розин возражал сегодня в таком плане… Отношение замещения существует? Да. Мы в знаке выразили определенное содержание? Да. Значит, наш знак уже имеет предметный характер: он обязательно соотнесен [с содержанием], и мы со знаком действуем так, как если бы мы действовали с содержанием, то есть учитывая, что он выражает определенное содержание. Следовательно, знак есть предмет, предмет есть и без предмета нельзя работать.
На это возражают так… Был объект, была операция, и был знак, который зафиксировал этот объект, включенный в операцию. Вы назвали это «объективным содержанием» — объект и операцию? Назвали. Зачем вам еще особое явление, называемое «предметом»? Что же мы здесь имеем в виду под предметом в отличие от объекта, в отличие от операции, в отличие от знака и т. д.?
Я хочу поставить пока вопрос на более грубом уровне. В решении этого вопроса намечаются две линии. Первая утверждает, что собственно понятие предмета нам не нужно, ибо мы вполне можем обойтись без него, и что введение такого понятия является неправомерным. Мы можем назвать эту линию номиналистической. Она утверждает, что не существует предмета как особого содержания, которое мы должны выделить. Другая линия пользуется предметом и как-то его вводит. Но эти операциональные процедуры, с помощью которых вводится понятие предмета, являются неопределенными. Поэтому пользоваться этими понятиями бывает очень трудно.
И разговор идет к тому, что если мы хотим пользоваться понятием предмета, то мы должны его более четко определить, отдать себе отчет и рассказать другим, как, собственно, мы вводим это понятие. Где оно становится необходимым? Не совершаем ли мы здесь ошибки, удвоения?
Какова логика этого рассуждения? Если я, предположим, беру процесс соотнесения, я зафиксировал [его в схеме][298]:
Здесь у меня (
Дальнейшая аргументация этого дела… Предположим, мы имели номинативное знание
Мы можем рассуждать только одним из имеющихся у нас способов… Если мы получили какие-то характеристики α, β и эти характеристики возникли в результате рассмотрения структуры
Почему то, что мы увидели в предложении, относится к объекту, о котором в предложении идет речь? Я говорю, что здесь появляется особого рода отнесение. Аристотель приписывает вещам окружающего нас мира структуру родо-видовых отношений. Он считал, что самый большой род лежит в самом «сердце» вещи, в ее «сердцевине». А дальше, на периферии, положены свойства, которые являются более видовыми. И наконец, на самом последнем, видимом зрению [уровне], уже лежат ее индивидуальные свойства. То есть структуру построения языка он переносил на вещи, на сами объекты.
Теперь возникает вопрос: насколько оправданным является использование такой системы отношений, то есть системы опосредованного отнесения в логическом исследовании? Люди действуют таким образом, наука действует таким образом. Вопрос стоит так: что должен сказать по этому поводу логик? Оправдан ли такой сложившийся способ действий? Или логик должен проанализировать структуру научного знания и внести в нее какие-то коррективы? И собственно проблема предмета, его признания и отвержения, является этой проблемой. Логик должен показать при объяснении этой структуры научного познания и вообще познания, должны ли мы фиксировать какую-то его существенную сторону как предмет.
Я постараюсь объяснить это на примере.
Рассмотрим понятие скорости. Понятие скорости возможно только тогда, когда мы
И то, что верхний «этаж» мы относим вниз, к объекту, не является просто моей мыслью, но это тот факт, с которым мы постоянно сталкиваемся и который зафиксирован в науке. И я строил свою мысль, отталкиваясь от этого факта, и в свою схему ничего больше я не вкладывал. Люди, говоря о предметности знака, фиксируют эту процедуру — процедуру отнесения. Возникает вопрос: на основании чего мы это делаем? Ответ: потому что мы оперируем не со знаками, а с предметом. Мы можем говорить, что
Неопозитивисты, например, говорят о том, что нам не нужно этой предметности, что эта схема есть не что иное, как формула деятельности, никакого предметного содержания за ней не скрывается: когда мы действуем со знаками, то мы действуем не с предметами, а действуем с ними как с объектами. И крайний реалист Гильберт становится на эту точку зрения. Для него деятельность со знаками есть деятельность с тем, что мы называем материалом знаков. Все эти схемы для них есть условные схемы, упорядочивающие человеческий опыт. Они находятся эмпирически и сделаны лишь для того, чтобы как-то сократить, уплотнить человеческий опыт, выразить его, вообще говоря, в необходимой схеме действия. Не нужно искать за цифрами никакого предмета. Мы действуем с цифрами как с цифрами, а это объект. Предмета не существует. Достаточно того, что эта схема поставлена в контекст более широкой деятельности и обеспечивает связь двух практических действий: того, что было до этого, и того, что будет после него.
И есть другой способ рассуждения. Почему, действуя со знаками, вы получаете результат, который вы относите к объектам, и в объектах потом его обнаруживаете? Почему ваша чисто условная деятельность со знаками дает вам [предвосхищение] вашего опыта, дает вам ответ, который вы потом обнаруживаете [в опыте]? Почему А. Эйнштейн, нарисовав кучу закорючек, предсказал «красное смещение»[299], которое потом было вдруг всеми обнаружено?
Если мы пользуемся понятием предмета, то мы очень четко должны задать процедуру, которая заставляет нас выделить этот предмет.
Это совсем про другое. Нельзя все путать в одну кучу.
Объективное содержание мы имеем тогда, когда мы применяем к каким-то объектам определенные операции. Объект, взятый в контексте операций, есть объективное содержание. Мы вычленили какое-то объективное содержание в синтагме
Я хочу провести еще одно рассуждение, которое, как мне кажется, усугубляет всю эту проблему. Здесь-то и возникают действительные трудности.
Когда мы начинаем описывать весь этот процесс, то здесь — на формуле знания — легко заметить, что движение может быть представлено по двум, если хотите, «осям». У нас был исходный объект
Я вполне согласен с Алексеевым. Но это нисколько не меняет хода моего дальнейшего рассуждения. Скажу ли я, что происходит расширение
Мне важно подчеркнуть, что весь наш анализ распадается на две линии. С одной стороны, мы должны учитывать движение как бы по оси
Теперь я хочу поставить проблему. Мы говорили о понятиях способа и приема. Мы говорили, что мы должны характеризовать способ через предметную характеристику, что собственно характеристика предмета задает способ. Теперь я спрашиваю: что понимать под предметом — эти слои знаковой формы? Тогда наше утверждение о способе — глупость. Это все равно что сказать, что способ задает сам себя. Если же мы начинаем под предметом понимать нижнюю плоскость, то это тоже глупость. Потому что нижняя плоскость определяется движением по слоям. Тогда предмет определяется способом. Если же мы начинаем определять всю эту структуру как предмет, то спрашивается: как целое определяется своей частью?
Ведь вся структура знания, по-видимому, и есть структура способа. Способ мысли есть движение к познанию этого объекта. Если нам задан какой-то объект, то способ есть процесс открытия в нем различных сторон. Предположим, я изучаю буржуазные производственные отношения. Чтобы их описать, я должен проделать это слоистое движение. Не переход с одного уровня на другой есть способ, а последовательность всех этих переходов при описании объекта
Например, Грушин говорит: история, или генезис, объекта органического типа исследуется определенным образом. Способ здесь то, что дает возможность раскрыть объект данного типа или предмет данного типа. Но возникает вопрос: что такое есть предмет? Пока что это фикция. Если мы предмет будем характеризовать через отношения замещения, тогда, если мы имеем дело со сложным целостным объектом, мы получим целую систему замещающих слоев. И тогда это будет означать, что способ характеризуется сам через себя.
Между прочим, ошибка Грушина и заключается в том, что он совершенно не учел этих переходов от эмпирического материала к следующему, более высокому уровню замещения. То есть не было самого процесса познания, где есть определенный исходный материал, определенная его обработка и переход к новому продукту, потом обработка этого полученного продукта другим образом и переход еще к третьему продукту, лежащему на более высоком уровне. Он пытался представить способ как движение от одних сторон объекта к другим сторонам объекта. И сам предмет у него отождествлялся с объектом, выступал как целостная онтологическая структура.
Тогда я перехожу к основной проблеме и основному тезису. Получается, что понятие предмета вводится постфактум и представляет собой нивелирование всей этой слоистой структуры вниз, в одну плоскость. То есть это особый прием и чистая научная фикция, специфическая фикция логиков, когда они, приступив к анализу этих сложных процессов исследования, которые носят слоистый характер и представляют собой переходы от одних форм замещения к другим, переходы по определенным правилам, берут эту слоистую систему знания, сжимают ее в одну плоскость, преобразуют определенным способом и выдают ее за предмет, определяющий данный способ. Это есть определенная конструкция, которую мы выдаем после своего анализа, но как средство для использования нашего знания другими людьми. То есть понятие предмета нужно нам для того, чтобы создавать особую логическую действительность.
Я сейчас не задаю вопроса, какую именно роль играет понятие предмета в структуре логического исследования. Но мне представляется очень правдоподобным этот ход рассуждения, который приводит нас к мысли, что предмет именно есть такая переработка, фиктивная конструкция, предназначенная для определенных целей.
Все люди имеют дело с реальными вещами и со знаковыми формами, которые определяют их деятельность. А для логика здесь положение особое: он должен создать нечто, чем люди будут пользоваться.
Как мы строим наше знание? Мы говорим, что способ исследования определяется тем, какой предмет мы исследуем. Причем способ исследования и предмет выступают как разные. Но сам предмет есть не что иное, как преобразованный логиками способ, только изображенный в другом виде. Логик обязан ответить на вопрос: как зависит операция познавательной деятельности от специфических сторон объекта, с которым он имеет дело? Логик на это отвечает таким образом, что берет эти операции, сплющивает их, приписывает их объекту и говорит, что если объект такой, как мои сплющенные операции, то исследовать его нужно с помощью этих операций.
Можно сказать, но тогда возникает вопрос: откуда берется модель?
Мне сейчас важно подчеркнуть другую вещь, а именно: если мы начинаем характеризовать форму, то есть в переводе на наш язык — структуру знаковой формы относительно предметного содержания, то возникает двойственность, и я даже сказал бы — тройственность… Почему?
Мы с вами уже знаем, что мышление развивается по слоям. То есть мы в объекте вычленили какое-то одно содержание и зафиксировали его в одной группе знаков, в знаках одного типа, и получили первый слой. Потом мы начинаем как-то с ними работать, вычленяя новое содержание, и фиксируем его в знаках нового слоя. Потом мы то же самое [делаем со знаками второго слоя] и поднимаемся к третьему слою и т. д. Поэтому теория какого-то предмета выступает перед нами как многослойное образование, и процесс мысли, вообще говоря, взятый в генетическом плане, заключается как бы в переходах от одного слоя к другому.
Я поясню это на примере. Вот у нас есть какой-то эмпирический материал об объекте, то есть вычленены какие-то отдельные стороны, мы расположили их в один ряд. Есть ли это знание об объекте? Есть ли это какой-то определенный предмет? Вычленено определенное содержание. Потом мы начинаем с этими сторонами что-то делать, вычленяем новые стороны… Например, сначала выделили отдельные параметры в массе газа:
То есть само теоретическое изображение данного предмета, если мы берем это в плане развития исследования, представляет собой такое многослойное образование… Мысль как бы идет вверх… С другой стороны, у нас внизу есть объект, причем в нем элементы не лежат один над другим, а есть плоское изображение самого предмета. И вычленяя новые и новые стороны объекта, мы как бы движемся в плоскости этого объекта, как бы совершаем движение по сторонам объекта. И Зиновьев подчеркивает этот момент: в одном плане у нас есть движение в плоскости объекта, переход от одних его сторон к другим, и в этом смысле процесс мышления, его закон, закономерность характеризуются как переход от одних сторон к другим, а с другой стороны, процесс исследования, или процесс мышления, или построение теории, характеризуется как движение вверх — от одних слоев к другим слоям. То есть получается двойственность… Чем может характеризоваться наш способ мысли? По одной оси — оси
Сам объект, по-видимому, нет. То есть буржуазные производственные отношения не есть многослойная структура, соответствующая этапам их познания.
Здесь начинается этот самый переход, и совершенно непонятно вообще, чем характеризуется способ? Движением от одних сторон к другим? Или закономерностями процесса познания? Вся история развития философии, полемика с Гегелем и Ильенковым говорит об этом. То есть отказываясь от этого, ты становишься на точку зрения тождества бытия и мышления, представленную Гегелем, вульгаризированную Ильенковым, то есть [происходит] полный перенос в объект того, что мы имеем в структуре знания.
Нет, не наоборот. [Происходит то,] что то, что мы имеем в структуре знания — многослойность, переносим в объект.
Ничего подобного. Тогда начинается спор с Тьюрингом. Это точка зрения Тьюринга: человек-машина…
В чем заключается проблема? Если мы поднялись вверх, а потом спустились вниз, потом двинулись внизу и снова поднялись вверх, то тогда [все это движение] раскладывается в линейную цепь. Это — отказ от двухплоскостной структуры. Ведь «тайна» заключается в том, что, поднимаясь из одного слоя в другой в процессе познания, мы тем самым движемся от одной стороны [объекта] к другой…
А кто говорит о жесткой транзитивной связи? Наоборот.
Совершенно верно. Но когда ты чертил график и выявлял в нем какие-то стороны…
По-видимому, газа. То есть работал ты с графиком и вычленял как бы у графика…
Он ведь ревизует очень интересную штуку… Он рассуждает примерно так: вот я перешел от объекта к чертежу, выявил какие-то стороны в геометрическом чертеже, но это я в чертеже выявил, а не в объекте (в объекте ничего подобного нет), потом я то, что выявил в чертеже, спустился [к объекту] и приписал ему. Правда, если мне поставят вопрос, почему вдруг мне это удалось правильно сделать, то на этот вопрос ты не ответишь… Почему свойства, выявленные в чертеже, должны иметься в объекте?
Нет, я этого не решил… Но мне представляется правильным следующее: что мы движемся в [заместителях объекта] и тем самым — в объекте. У нас есть движение все время в заместителях — вверх. С другой стороны, мы все формы мысли должны охарактеризовать с точки зрения их предметного содержания.
Зиновьев выдвигает тезис: вот эти формы мысли надо охарактеризовать с точки зрения предметного содержания. Но тогда что получается? Он говорит, что у нас есть связи абстракции, причем под эти связи абстракции подходит абсолютно все — и движение вертикальное, и движение горизонтальное, лежащее в плоскости формы, но он ставит задачу и то, и другое описать с точки зрения предметного содержания, то есть охарактеризовать с точки зрения предметного содержания. И тогда получается, что мы две разнородные группы связей, лежащих в форме и лежащих между различными слоями, должны свести к нижнему движению, ибо объект однослойный, если мы не предположим, что объект состоит тоже из слоев. Это точка зрения Аристотеля.
Теперь возникает следующий вопрос: что же тогда характеризуется как форма? Зиновьев начинает характеризовать тип этого содержания категориями. Все надо свести к предметному содержанию, и эти характеристики типов формы, взятых относительно предметного содержания, есть категории.
Что в этом пункте мне хочется подчеркнуть? Итак, возникает вопрос: что такое способ? Связь со знаковой структурой или нет? Я бы, в противоположность этому, подчеркнул другую вещь: по существу, скорее, понятие о способах выступает либо как характеристика движения в плоскости содержания у Зиновьева, то есть в плоскости предмета, и может таким образом трактоваться, либо как характеристика движения от [формы к предметному содержанию]. Форма мысли есть связь абстрактная, связь абстракций или форма мысли должна быть охарактеризована относительно предметного содержания?
Что есть предметное содержание? Предметное содержание есть структура связи и движение от абстрактного к конкретному. Почему для Зиновьева так важна сознательность? Если он уберет сознательность, то весь его способ рассуждения исчезает, потому что мы должны знать, каков объект, мы должны знать, от чего мы отвлекаемся в абстрактном. И поэтому его так интересует вопрос: от чего мы отвлекаемся? Если он не ответит на этот вопрос, он не сможет охарактеризовать абстрактное, в отличие от конкретного. То есть мы вычленили сначала одну сторону объекта — отношение «товар — товар», потом мы взяли «товар — деньги — товар»… Если это обобщить каким-то образом, то одно из двух получается: либо способ должен охарактеризоваться как движение по предметному содержанию или в объекте…
А кто же говорит о том, что способ определяется только содержанием?
Тогда мне придется все начинать сначала.
Володя, по этому поводу я хочу тебе сказать следующее… Историю надо знать, в ней ничего просто так не делают. Прежде чем сесть и определить по-своему, надо сначала понять, что сделано. Это первый шаг. С нами может произойти та же самая трагедия, какая происходит с другими науками. Была экология — наука, занимающаяся отношением организмов к среде…
Мы сейчас ушли к каким-то частичным вещам и перестали понимать, зачем и что мы делаем. Теперь мы стараемся вернуться к тому, откуда взялись понятия способа и приема. Я стараюсь рассказать их историю.
Во-первых, стояла задача совместить формальную логику, методологию, теорию познания, снять различие между понятиями приема и способа, которые применялись методологией, формами мысли, которые употребляются в формальной логике, и [представалением о] деятельности, которое употребляется в теории познания, или о связи абстракции, ибо там стоял вопрос о деятельности. Была попытка все это совместить.
Нужно ли такое понятие способа и понятие приема? Да, нужно. Потому что оно впервые задает нам специфику мышления. Если мы до этого говорили о геометрии, о физике, о химии, об исследованиях геометрии, исследовании физики, исследовании химии… В понятиях приема и способа была впервые сделана попытка выйти за рамки частного научного материала. Зиновьев пытался различить то и другое, он решает эту задачу. Но это ему еще не удается, и он употребляет их как синонимы.
Следующий пункт. Был формально-логический подход к понятию формы, методологический — к понятию приема. Зиновьев пытался объявить их неразличимыми и задать новую точку зрения. При этом он ввел вот это исходное определение: форма мысли есть связь абстракции, определяемая через ее предметное содержание.
Я все время подчеркиваю одну вещь: мы имеем дело с научными теориями, с целыми большими образованиями, которые возникают в результате работы многих ученых. Это не решение какой-то частной задачи при помощи двух-трех операций или с помощью одного-двух приемов, которые может ученик усвоить. В школе усваивают приемы, уже использованные наукой. Здесь речь идет о совершенно другом: как получаются науки, система наук. Значит, мы имеем физику, химию, теоретическую систему, огромное образование. Чтобы построить это образование, надо проделать какой-то длительный, гигантский процесс мысли. Мы имеем дело с такими большими образованиями, и впервые ставится задача понять процесс мысли, приводящий к таким образованиям.
Но мне сейчас говорят: мы сместили предмет исследования. Да, мы сместили исследования. Мы совершенно ушли от [задачи исследования] строения теории и не имеем никаких понятий для ее решения. Либо мы будем пытаться выяснить строение научных теорий и структуру сложных, исторически развивающихся по слоям способов. Нет другого понятия, кроме понятия способа. Пытаться решить эту задачу построения научной теории и сложного процесса мысли с понятием операции мысли или даже процесса абсолютно бессмысленно. Это абсолютно ясно, ибо это такая маленькая единица… С переходом к более сложным структурным образованиям у нас появляется необходимость в совершенно иных понятиях. Потому что если мы будем пытаться объяснить строение буржуазных производственных отношений, используя формулы «товар — товар», рисуя их в виде [новых отношений] «товар — товар», то мы испортим много бумаги и ничего не получим.
Основная идея, которую я пытался провести в своем докладе, заключается в том, что логика — многослойная наука, что у нее есть разные слои со своими разными системами понятий. Но стоит особая задача связать это. Мы занимаемся сейчас этой проблемой.
Первоначально стояла задача объяснить такие сложные образования, как теория, появилось понятие способа, потом понятие приема. Я стараюсь сейчас провести только несколько мыслей. Первая — понятия способа и приема появились в связи с особой задачей образования сложных конгломератов. Второе — определить, каким образом Зиновьев, по существу, вошел в противоречие. Почему? Потому что, как мы сейчас представляем, эта задача была некорректно поставлена, потому что связи абстракции бывают как вертикальные, так и горизонтальные. Возникает вопрос: что значит связи абстракции, то есть форму рассмотреть с точки зрения предметного содержания? Ведь у нас, если рисовать это, предмет лежит в одном слое, а знание строится вот таким образом. У нас здесь есть и вертикальные, и горизонтальные связи.
Никаких генетических связей у меня здесь нет, ни одной. Я сейчас поясню.
Я хочу построить теорию нового объекта — мышления. Что я должен сделать? Я должен зафиксировать какие-то эмпирические факты, то есть какие-то отдельные проявления [мышления]. Я их запишу, построю [из них] «алфавит», потом я должен сопоставить эти зафиксированные стороны. Я получу какое-то новое знание о связях, а зафиксирую его во втором слое. Потом я должен зафиксировать их сопоставление, зафиксировать третий слой. Таким образом, я строю теорию. Никаких генетических связей.
Почему же в каждом слое? Это мне непонятно. Только в том слое, для которого они являются [необходимыми], а остальные будут знать, что это другой слой, и будут соотносить свой слой с другим.
Сначала несколько слов о мотивах, которые заставляют меня формулировать эту тему и обсуждать ее. В шутливой форме А. А. Зиновьев определил ситуацию так: вообще говоря, и мы и он со своими учениками делаем одно и то же дело, ориентированы на создание новой логики, но он со своими учениками ее разрабатывает, а мы пишем, пусть даже талантливые, но только предисловия к ней. И наверное, отчасти это так, во всяком случае, в этом есть большой смысл. Но за этим есть серьезная проблема: как он понимает логику, как мы понимаем логику, и что каждый из нас делает.
Я говорю, что Зиновьев имеет основания для своих утверждений прежде всего потому, что вся или почти вся наша работа за последние 20 лет, несмотря на все наши декларации, действительно не имеет прямого и непосредственного отношения к разработке логики и даже теории мышления. (В некоторые случаях я буду употреблять это как синонимы, в некоторых случаях буду различать. Я буду употреблять это как синонимы, имея в виду нашу традицию, а различать, имея в виду наши представления последних 5–6 лет.)
Фактически мы занимались все время металогикой и метатеорией мышления, или методологией разработки теории мышления, имея целью выработать некоторую программу построения такой теории. Каждый раз и все время речь шла именно о программах и проектах, а также о выяснении каких-то методологических вопросов, но не развертывание самого тела логики.
Я знаю среди наших работ фактически только одну, которая, по моим представлениям, может быть отнесена к телу, к основному корпусу логики: это работа по исследованию процессов решения арифметических задач[301]. А все остальное должно оцениваться иначе и имеет, по сути дела, совсем иное значение.
Возник вопрос: как относиться к работе «Опыт анализа сложного рассуждения, содержащего решение математической задачи»?[302]
В этой связи я должен сказать, что, на мой взгляд, нашу работу можно и нужно оценивать в двух разных планах. С одной стороны, как получение некоторых данных о мышлении, знаний о мышлении, которые будут оцениваться относительно предполагаемого объекта, то есть будут проверяться на их истинность, на их соответствие объекту. Другая позиция: когда получаемые результаты рассматриваются как основания и условия для дальнейшего развития методологических идей. Бывают случаи, когда какая-то работа содержит результаты первого и второго порядка. Но чаще работа должна оцениваться лишь в одном из этих планов. Редко одна и та же работа бывает богата и в том, и в другом плане.
Так вот, оценивая с этой точки зрения эту работу, условно называемую нами «Аристарх», я бы сказал, что там не получено никаких результатов о подлинном строении процессов решения задач и рассуждений. Хотя эта работа имела для нас огромное значение в плане развития наших идей, к чему я дальше вернусь. Эта работа была для нас в известном смысле поворотной, и если мы хотим обсуждать, что мы получили и какова наша позиция, то мы должны сосредоточивать внимание в первую очередь на этом цикле работ, связанных с анализом сложного рассуждения, поскольку все (если говорить о логике) выросло оттуда. Но все это было разработкой некоторых оснований и условий для нашего дальнейшего движения.
Этот вопрос относится к самой сути дела, но мы к этому вернемся дальше.
Да, но к началу надо еще подойти.
После изложенных соображений я могу пойти дальше. Так получилось, что мы вначале рассматривали и трактовали логику как науку, а не как канон и не как искусство. Поскольку мы рассматривали логику как науку, мы должны были соотносить ее схемы, модели, понятия и принципы с определенным объектом, который должен был пониматься и трактоваться, во всяком случае на первых этапах, как естественный объект. И в качестве такого объекта мы видели мышление. Поэтому мы говорили, что логика есть наука о мышлении, или теория мышления. Но такая постановка вопроса в точном соответствии с эпистемологией или методологией научной работы требовала разделения и противопоставления, с одной стороны, системы знаний или теории о мышлении, а с другой — самого мышления, представленного так или иначе, но обычно в онтологических схемах как некоего объекта, описываемого в этих теориях. Но так получилось, что (не знаю уж почему) этот вопрос — что же такое мышление — со всей резкостью и остротой так и не был поставлен и подлинного анализа мышления как объекта у нас не было.
Сегодня, рассматривая этот вопрос ретроспективно, я бы рискнул ответить на вопрос, почему так получилось. Я полагаю, что это объясняется тем, что не были в достаточной степени разработаны категории, в первую очередь — категории системы и структуры, которые дали бы нам возможность описывать мышление как некий объект отдельно и в отвлечении от системы знаний о мышлении и от содержания этих знаний. Иначе говоря, по-видимому, лишь достаточно детализированное развитие онтологических категорий, или категорий с определенной мощью онтологической составляющей, дает возможность ставить вопрос о самом объекте и развивать систему представлений об объекте, отвлекаясь от структуры знаний и организации знаний об этом объекте. Иначе говоря, нужны какие-то особые условия для того, чтобы можно было произвести поляризацию знания на форму в широком смысле, или собственно знание в его формальных характеристиках, и объект, в этом знании представленный.
Этого нельзя сделать на каждом синхронном срезе, но это делается задним числом. Можно разделить, где объект, а где знание об объекте. Кстати, эту процедуру я обсуждал в самом начале нашей работы, где-то в 1953–1954 годах. Причем средством для этого было представление о четко фиксированной истории (не о методе историзма, работающем в культурном плане, а именно истории как противопоставлении настоящего и прошлого, с приписыванием настоящему некоторых критериев и функций истинности, а прошлому — характеристик преходящего — знания, видимости, формы и прочего).
За счет того, что я, применив этот метод исторической реконструкции, точнее реконструкции истории, потом смотрю на эти расслоенные, дифференцированные состояния и еще раз, за счет метода историзма, втягиваю их в настоящее. То есть я нынешнее представление и прошлое представление организую теперь в культурном синхронном срезе и здесь за счет приема двойного знания получу оппозицию подлинного объекта и знаний о нем[303]. Здесь главное средство, главное орудие — категории, в частности категория системы. Используя эту категорию, я могу свои нынешние представления о мышлении трактовать как онтологические, а все то, что я думал и знал раньше о мышлении, трактовать как форму знания.
За счет того, что мы сами развиваемся…
Это не про то. В рефлексии я могу разделять себя настоящего и себя прошлого. При этом, если я исхожу из подлинно исторического представления (не как средства втягивания прошлого в настоящее), я все время различаю историческое представление и принцип историзма как средство создания теории, то есть историю в логической функции. И если я записал историю и восстановил последовательные состояния, то теперь я сам себе дан в своей исторической эволюции. Я получаю определенную последовательность своих знаний или представлений, организованных в линейный ряд. Теперь последнее представление я особым образом перерабатываю за счет категорий и кладу в основание. Я говорю: это объект, который теперь мною представлен вне времени.
Да, конечно, но в данной позиции я говорю, что это — объект. Это я в другом плане понимаю, что это знание. А здесь я произвожу определенную переработку и говорю, что это — объект. А про остальные представления я говорю, что и это, и это, и то — знания об объекте. Но я говорю не только «было знанием», я говорю «есть знание», поскольку при таком подходе разница между истиной и ложью незначима. Другими словами, я этой категорией не пользуюсь, она не применима к истории идей.
Это смотря в какой теории, в умной — нет.
Я не хочу «познать предмет», я хочу развивать теорию. Для этого мне в принципе не надо познавать предмет. Я уже иначе осмысляю свои собственные задачи. Я теперь не верю разговорам про истину, для меня история становится, резко формулируя, цепью заблуждений, они же — цепь истин. И я, глядя на это, говорю, что это — мои знания, причем не в прошлом, а в настоящем, они организованы в ряд, в котором я убираю их смену и время. Все это для меня теперь особого рода структура. И даже последнее представление, переработку которого я положил в качестве объекта, я могу в его собственном виде рассматривать как знание, причем особое: знание, совпадающее с объектом, реализующее гегелевский идеал.
Все не так просто. В вашем высказывании содержатся принципы, с которыми я не согласен. Во-первых, тексты сами по себе не есть знания. Для того чтобы там было знание, я их должен особым образом обработать, «вылущить» оттуда знание. И я это делаю с помощью своей головы. Перечитывая старые работы 20, 15 и 10-летней давности, я, используя особые способности сознания, могу восстанавливать и переживать те состояния, которые у меня были при написании этих текстов. Как раз нельзя сказать, что голова у меня сегодняшняя, голова у меня такая, какой я ей приказываю быть. Она может быть и 20-летней давности… И здесь есть свой круг проблем.
Далее, что касается того, мое это знание или отчужденное, то, поскольку я в данном случае рассматриваю нашу историю, в которой я принимал участие, я могу говорить, что это — мое. Мало того, я могу подходить к ним как конструктор, как инженер, поскольку я знаю, как оно делалось. То есть это для меня не познаваемый, естественный, а мною же и создававшийся объект. Я знаю помимо текстов массу вещей, которые в тексте не отражены — мотивацию, причины, цели, смену идей. Я за счет своего сознания и памяти могу привносить много, что дает мне возможность особым образом представлять историю. Для кого-то рассматривающего со стороны история будет выглядеть совсем иначе. А я знаю массу «подводных» вещей, которые могу теперь осмыслить иначе и представить как имевшие место, хотя они совсем не содержались в тексте.
На одну часть этого вопроса я сейчас коротко отвечу, а другая является, собственно, темой всего моего сегодняшнего сообщения.
Когда логика рассматривается в статусе канона или искусства, то утверждается — как это делают Лукасевич или Карнап и другие, — что логика не имеет никакого отношения к мышлению и вообще к какому-либо объекту. Скажем, Лукасевич определяет логику как теорию отношений между общими, частными и единичными суждениями. То же самое говорит Карнап. То есть там вообще отсутствует план объекта. У Карнапа есть такая формулировка: логика имеет к мышлению не большее отношение, чем политэкономия или товароведение[304]. Даже товаровед должен мыслить. Логик тоже должен мыслить. Вот и все.
Там есть своего рода онтологизация, очень простая. Лукасевич, например, постулирует наличие рассматриваемых отношений как чего-то внеположенного. Но он не обсуждает вопрос о существовании. Он это просто полагает. Когда же мы полагаем нечто в естественно-научной модальности, то мы, положив некоторое представление онтологически, должны обсуждать вопрос о его существовании и возможности существования. И в этом состоит его особенность.
Итак, задавая логику как теорию мышления, мы не выделяли с достаточной резкостью вопрос о мышлении как объекте и не ставили вопрос о его существовании. Точнее, мы не выделяли мышление как объект и не ставили вопрос, как оно возможно и что оно есть. И я объясняю это отсутствием у нас в то время достаточно разработанных онтологических категорий. Иначе говоря, мы не ставили вопрос о способе и форме существования мышления. Вы прекрасно понимаете, что обсуждать вопрос о существовании мышления невозможно, не задавая той или иной формы его изображения, его представления. Его нужно было так представить, чтобы можно было отвечать на вопрос о его существовании. И именно этого у нас не было: средств для представления мышления как такового, вне существовавших логических представлений мышления и каких-то других представлений о мышлении, на которые мы ориентировались. Господствовали и преобладали именно логические представления о мышлении. Все то, что описывала традиционная логика, несмотря на то что мы против нее возражали, и было тем, что задавало для нас мышление.
И в этом смысле объекта не было. Была логика, которая особым образом представляла мышление, и мы, с одной стороны, вслед за Декартом, Бэконом и другими говорили, что это очень плохое представление мышления, которое не схватывает его существа. Но если бы нас в этой ситуации спросили, что же такое мышление, как оно существует, то мы, не имея специальных, специфических средств представления, могли бы ответить и отвечали только одно — это то, что описывалось и фиксировалось в схемах логики. И это несмотря на то, повторяю, что мы отвергали за логикой право представлять, репрезентировать мышление.
Я утверждаю простую вещь: мы были естественно-научно ориентированы, а объекта у нас не было, поскольку представления об объекте как таковом не было. И если бы наши оппоненты в лоб задавали нам вопрос, что такое мышление, требуя изобразить его, мы ничего не могли бы им сказать, кроме ссылки на то, что это суждения, умозаключения и их элементы.
Это появилось позже. На рассматриваемой стадии мы могли лишь ссылаться на логику, но одновременно мы утверждали, что логика не репрезентирует мышления, потому что в ней существуют предельные переупрощения, логика переупрощает объект.
Видите ли, проблема онтологизации возникает только в рамках научного мышления. Вообще наука XVII и XVIII столетий привносит на передний план проблему существования. Кстати, в этом плане мы должны говорить, что «Начала» Евклида были этапом формирования науки, попыткой ее создать, потому что проблема существования там уже обсуждается. Я дальше к этому вернусь, но для того, чтобы было понятно, что и как здесь происходит, нужно иметь в виду следующее.
В позднее Средневековье многие схоласты начали рассматривать логику как науку. Но при этом сам термин «наука» они, наверное, понимали совсем в другом смысле, чем мы сейчас. Это требует специального исследования. Затем в XVI и XVII веках отказываются от этого представления. Декарт говорит, что это — искусство. В логике Пор-Рояля так и фиксируется: «Логика, или Искусство мыслить»[305]. И даже еще во второй половине XVIII столетия французские просветители и все вокруг рассматривают логику как искусство. Я уже сказал, что такая трактовка логики делает ненужным выделение онтологического представления объекта. Если это «искусство мыслить», то интерпретация любых идей или знаний идет в плане деятельности. Есть некоторые нормы, правила или каноны. Там интерпретация логических схем идет не на объект, а на нечто другое. Логика как система норм и правил, как канон, или как искусство мыслить не нуждалась в отнесении к объекту.
Но наряду с этим начинает формироваться собственно научное представление о логике и мышлении. Декарт, трактуя логику как искусство мыслить, одновременно, в другой линии, заложил основы для трактовки логики науки — о чем-то. И именно там должно возникнуть отделенное от предмета, выраженного в системе знаний, представление об объекте. Именно наука за счет создаваемой ею методологии и научной идеологии, то есть системы идей, круга идей, производит расщепление и поляризацию знания на знание как таковое и объект. Но этот процесс происходит в той мере, в какой удается построить графические средства представления или изображения самого объекта, то есть средства репрезентации онтологии как таковой.
В физике это удалось сделать довольно рано, причем физика могла возникнуть как наука лишь в той мере, в какой в позднем схоластическом периоде были созданы средства для изображения ее объекта отдельно от знаний. В частности, для этого были использованы схемы треугольников. Когда поздние схоласты начинают рассматривать движение тела, в частности свободное падение, в схемах треугольника (одна сторона — путь, другая — время, третья — скорость), то тут они получают форму репрезентации движения отдельно от знания о движении.
Я утверждаю, что в истории логики до сих пор такого не происходило, хотя все время намечалось и намечается. И мы в этом смысле до определенного момента следовали традиции. Мы вроде бы были на рубеже этого противопоставления: расщепления знаний о мышлении, образующих тело теории мышления и представления мышления как такового. Но вместе с тем у нас этого еще не было, поскольку не были выработаны соответствующие формы представления. Более того, они до самого последнего времени не были выработаны, и лишь сейчас эта картинка вырисовывается.
И поэтому если бы нас спрашивали, что такое мышление, то мы, хотя постоянно искали и ищем ответ на этот вопрос, ничего не могли бы сказать, кроме ссылки на то, что представлено в схемах логики.
И как я сейчас постараюсь пояснить, это был бы правильный ответ.
Вы опять задаете мне вопрос в онтологической манере, в теоретической, а не исторической. Поэтому я буду вам отвечать так: да, когда мы говорили, что мышление есть деятельность, и когда мы пытались рисовать деятельность, то даже и в самом этом полагании, в этой оппозиции, что мышление есть нечто другое — деятельность, мы пытались произвести расщепление знания и объекта. Мы пытались задать особую форму мыслимости для мышления, отличную от специфических форм репрезентации его в знании… Хотя, с другой стороны, ведь это была лишь попытка свед
Я ведь не говорил, правильно это или ложно. В этом был известный ход и материал для размышлений, но в теории я этого принять не могу. В истории я это буду рассматривать как осмысленное, имевшее большие последствия, продуктивное и т. п. А в теории это не так.
Эта процедура нужна для другого. Как раз сейчас я не занимаюсь развитием представлений. Эта процедура нужна для того, чтобы осуществить рефлексию истории.
Это совершенно неверная трактовка того, что я говорил. Я рассказывал о схеме метода. Меня спросили: за счет чего я могу произвести в этом рассмотрении поляризацию на объект сам по себе и на знание? Я отвечаю, что имею последовательность представлений, последнее кладу как объект, остальные — как знания.
Костеловский меня спросил: за счет чего я могу расщеплять все это и говорить о мышлении как таковом, как об объекте, и о моих знаниях о мышлении?
Вне такого противопоставления нельзя развивать теорию мышления в естественно-научном духе. Такая процедура поляризации есть необходимая процедура методологии научного исследования. Без нее говорить о теории мышления вообще не имеет смысла.
Я говорю о естественно-научном подходе, и поскольку я о нем говорю, я должен быть строгим формально и выполнять… Я пользуюсь теми позициями, которые мне нужны. Но меня не надо отождествлять с тем или иным моментом моей мысли.
Конечно. И Зиновьеву я отвечаю: конечно, поскольку я не уважаю научную разработку, считаю ее очередным догматизмом, давно умершим и ненужным для человеческой деятельности и мышления.
Правильно. И если кто-то считает, что это ему нужно, то я готов его проконтролировать, чтобы он это делал грамотно.
Всегда так было. И не только онтологические картины, но и факты, и реалии, и план. Все делалось в философии и методологии.
Причем тут натурфилософский подход?
Ничего подобного. Но я вообще не понимаю ваших противопоставлений. Я утверждаю простую вещь: собственно научное мышление становится возможным после того, как расщеплены, дифференцированы и противопоставлены друг другу знание и объект знания. Далее я сказал, что мы, поставив перед собой задачу создания теории мышления, должны были, следовательно, произвести такое расщепление, поставить вопрос, что есть мышление, и особым образом его описать. Мы должны были поставить такой вопрос, но мы его не поставили со всей необходимой резкостью. Почему? Потому что, хотя интенция на это у нас была, но средств для этого у нас не было, мы их только искали, имея эту интенцию. Вот все, что я сказал.
Этот вопрос поставлен некорректно. Здесь «логика» употребляется в двух смыслах… В рамках прошлой, традиционной логики или в рамках будущей логики?
А мы еще не знаем, что такое будущая логика. А каким путем на самом деле это будет делаться, я буду обсуждать дальше. Пока что я сказал, что для этого нужны онтологические категории.
Шла речь о способе, и это задавало рамку, форму. Это я знаю в методологии, в логике же это надо еще суметь сделать. Мое знание, которое я должен буду построить, должно будет удовлетворять этой схеме двойного знания. Принцип двойного знания — это еще не метод. Метод — это совокупность принципов, знаний и т. п., которая дает возможность осуществить все шаги, необходимые для решения задачи. Но даже если есть метод, это еще не значит, что можно решить задачу. Нужно еще реально иметь средства…
А онтологические категории нужны, чтобы строить «машину» теории уже в самой теории мышления. В методе я знаю, что мне нужно пользоваться приемом двойного знания, строить онтологическую картину и т. п. А когда я ее конкретно построю, она у меня будет элементом моего предмета…
Нет, знание расщепляется на два знания — одно знание выступает как онтологическая картина и задает объект, другое выступает как собственно знание.
Я сформулирую это более точно. Мы, в общем, понимали все те задачи, о которых я говорил, и мы пытались это сделать, мы все время говорили о теории мышления и о мышлении. Интенция у нас все время была. Но сделать этого мы не могли. А не могли, потому что средств не хватало.
Это определяется по функции в процессе мышления. Изображениям такого рода приписывается как бы естественное изменение, при этом вопрос об их истинности не ставится, они выступают как квазиобъекты, а знания оцениваются по отношению к этим схемам-моделям. В рамках моей мысли объект и знание таким образом функционально противопоставлены. Наташа [Кузнецова] выходила за эти рамки и спрашивала, откуда я взял изображение объекта, но на этот вопрос я отказался отвечать, поскольку это сейчас лежит вне рамок моей мысли.
Конечно, не содержит. Например, мы не знаем, является ли свободное падение равномерным движением, равноускоренным или еще каким-то. Этого до сих пор никто не знает, и этот вопрос даже не выясняют. Но когда Альберт Саксонский предположил, что можно его рассмотреть как равноускоренное движение, то дальше вставал только один вопрос: как эту гипотетическую схему описать? А будет ли это соответствовать свободному падению — это математиков Средневековья не интересовало. Это заинтересовало Галилея, и он приложил это все к эмпирии, но это была особая процедура. То есть Галилей потом сами модели, заданные в схеме двойного знания, начал относить к эмпирии.
Ничего подобного. Это настолько вульгарное представление, что его даже обсуждать не стоит. Процедура, в которой Галилей начинает рассматривать онтологические схемы как знания, а не как онтологию, — это нечто иное.
Это так, но вопросы твои все равно некорректны, и ты дальше это увидишь.
В принципе я могу рисовать не линейную историю, разложенную в одну цепочку, а ряд расщеплений и дифференциаций. Тогда может оказаться, что и объект расщепляется.
Такого нельзя предположить. Такая работа лежит вне описываемого акта исторической рефлексии. Для этого нужно сменить позицию, начать совершенно новую работу, и там не будет ничего того, что было здесь, в рамках исторического представления.
Наверное, можно рассмотреть работу исторической рефлексии как получение нового знания, но тогда все равно нужно фиксировать перелом в процессе рассуждения и смену онтологических картин. Если работу представить так, как вы говорите, она будет не монопредметной, а полипредметной, и там будут другие законы.
Поскольку онтологии не было, наука — теория мышления — и не строилась, а, как справедливо говорил Зиновьев, писались предисловия к будущим наукам. А там, где небольшие фрагменты теории мышления строились, это было возможно потому, что использовались фрагменты частичных онтологий по поводу мышления.
Методология.
Итак, мы приняли естественно-научную установку на описываемом этапе. Мы приняли ее от Гегеля через Маркса, и потому вместе с ней мы приняли принцип историзма, или исторического представления мышления, исторического подхода. Поэтому для нас самым важным было описать мышление как органический, исторически развивающийся объект. И это обстоятельство было решающим.
Критику формальной логики мы вели именно с этой точки зрения: мы показывали, что схемы формальной логики не могут задать исторического представления мышления. При этом мы еще заимствовали точку зрения, возникшую у Бэкона и Декарта, сформулированную Локком и оформленную у Канта, а именно — точку зрения образования, или происхождения, знаний. Дело в том, что традиционная логика, давая схемы умозаключений или силлогизмов, не объясняла, как это показали Бэкон и Декарт, образования знаний. А мы считали, что мышление — это процессы образования знаний и употребления знаний. Кроме того, говорили мы, мышление развивается.
Таким образом, мы имели интенцию на процессы исторического развития мышления, на процессы образования и употребления знаний. Я здесь подчеркиваю слово «процессы». И кроме того, начиная с 1962 года мы зафиксировали схемы воспроизводства и трансляции, то есть процессы употребления и передачи знаний в обучении, процессы усвоения знаний. Мы, таким образом, фиксировали еще по крайней мере три процесса наряду с умозаключением как процессом, и все это мы приписывали мышлению.
Мы занимались процессами рассуждения. Мы говорили о процессах решения задач.
Как раз в «Аристархе»[306] исследовался процесс рассуждения, и работа эта, как ты знаешь, возникла из полемики с Ветровым и Асмусом. Это был анекдотический случай, когда они утверждали, что схемы умозаключений и силлогизмов описывают научное рассуждение, а я вывесил в стенной газете во время конференции короткое рассуждение и попросил их дать мне его представление через умозаключение. Это было рассуждение Аристарха, первое, какое мне попалось. Вот с чего началась эта работа. Так что занимались именно процессом рассуждения, и оппозиция была очень четкой: можно ли это рассуждение представить в схемах умозаключений? И рассуждение тоже рассматривалось как процесс наряду с тремя выделенными нами процессами: эволюцией, или развитием мышления, образованием и использованием знаний, передачей и усвоением знаний. Вот четыре процесса, которые мы приписывали мышлению.
Это взаимосвязанные процессы.
В свете наших последних различений я бы назвал это не онтологическими, а онтическими представлениями, или тем, что в некотором варианте называют «идеологией». Причем это — особая плоскость, функционально необходимая в мышлении…
Тут есть такая тонкость. Я говорю, что мы выделяли эти четыре процесса, но возникает вопрос: что такое мышление, которому эти четыре процесса приписывались?..
Надо различать мое мышление как исследователя и то мышление, о котором я говорю как об объекте… Эти процессы объединяет то, что мы относили их к мышлению. Но при этом не было ответа на вопрос: что есть мышление?.. Можно сказать, что мы все это интендировали (от «интенция») на мышление, не интересуясь вопросом, а можно ли это реально ему приписать… Мы таким образом понимаем, но наше понимание мы не реализовали в мыслительном конструировании.
Итак, возникает вопрос: что же это было за мышление, чем был этот объект, к которому мы относили (интендировали) эти процессы? Мышление было введено в философию логикой (в широком смысле), и до Декарта и Бэкона мышление было не чем иным, как рассуждением или умозаключением. Все, что фиксировала логика — суждения, умозаключения, отношения и прочее, — это все были организованности мышления, обеспечивающие процесс умозаключения. А процесс умозаключения и был то единственное мышление, которое существовало в конструкциях…
Когда я сейчас рассказываю о процессах, то я все это осмысляю и осознаю с помощью категории системы. Я теперь перехожу к тому, каким же образом конструируется объект с помощью категорий системы. Но сначала надо задать ситуацию, в которой мы реально работали…
У них не было никаких процессов. У них были умозаключения и единицы, заданные этими схемами, которые фиксировали умозаключения или рассуждения. А теперь я уже в своем языке говорю, что суждения, умозаключения и прочее — это формы фиксации тех организованностей мышления, которые соответствовали процессу рассуждения или умозаключения. Теперь я спрашиваю: каким же образом было задано мышление до Бэкона и Декарта? Этими организованностями, фиксированными в логике, и примысливанием соответствующего процесса, а именно процесса умозаключения или рассуждения. И это то, что было мышлением. И никакого другого мышления не было и быть не могло. И это мышление не могло ни исторически развиваться или эволюционировать, ни существовать в процессах передачи, обучения и усвоения, ни давать образования знаний вне и помимо процессов умозаключения…
Это дает нам возможность понять структуру объекта и предмета, который был задан [этой категорией]. Только категория системы дает мне возможность представить все это конструктивно и определить способ и форму существования.
Не нужно никакого «оправдания», потому что мы говорим, что на сегодня это — высшая категория… Категория системы связывает четыре слоя: процессы, функциональные структуры, организованности материала и морфологию.
Теперь я спрашиваю: что такое единицы, фиксировавшиеся в логике? Это не что иное, как организованности знакового материала, фиксирующие и нормирующие процессы рассуждения… Но Аристотель и те, кто работал после него, из четырех слоев категории системы работали с двумя — процессами и организованностями, опуская вторую и четвертую плоскости, а иногда отождествляя вторую и третью (то есть функциональные структуры и организованности материала). А морфология у них вообще отсутствовала. Традиционные логические схемы интерпретировались то как процессы, то как организованности и иногда как структуры… У Аристотеля и стоиков этого еще не было, но у Александра Афродизийского уже было.
Я сказал, что мы зафиксировали четыре процесса… Теперь я должен взять традиционную схоластическую точку зрения… И я говорю, что они видели в мышлении всего один процесс. Почему «процесс»? Потому что мне надо двигаться в тех же самых терминах системно-структурного представления. Я говорю, что реально они должны были интерпретировать эти схемы на структуры, процессы и организованности.
Если вы спрашиваете, могу ли я это подтвердить на истинность, я говорю, что я могу вторичной процедурой, вторичной по отношению к моей чисто искусственной конструкции, нужной мне для моей мысли, подтвердить, что эта конструкция соответствует тому, что там, в истории, было. И я действительно легко найду тексты с интерпретацией как процесса, как организованности и структуры… Реально это задал уже Аристотель. Ведь схема [силлогизма] задавалась противопоставлением двух функциональных членов — субъекта и предиката…[307] …Эти функциональные структуры были наложены на язык, как бы спущены вниз, и реализовались в организованности материала…
Итак, категория системы мне задает, в частности, критерии существования. Для того чтобы система существовала, она должна иметь все четыре слоя. А мышление задавалось в этой традиции только через три слоя… Мышление было умозаключением или рассуждением с соответствующими ему функциональными структурами и организованностями материала. А морфологии у него не было.
Нужно понять еще вот что. До Александра Афродизийского логика существовала как система правил, или канон, и не должна была иметь никакой морфологии. Но такой подход здесь был бы неправомерен. Когда возникло отнесение к некоему объекту и начали производить это расщепление и говорить, что эти схемы нормируют мышление, и стали представлять мышление, то мышление все равно задавалось через один процесс, соответствующие ему функциональные структуры и соответствующие этим функциональным структурам организованности материала. А морфологии не было. Представление мышления было таким, что в нем не было морфологии. И понятно почему. Пока у нас есть унитарное теоретическое представление, то есть один процесс…[308]
Возможно, что не все корректно в том, что я говорю. Но важно вот что… Сначала мышление задавалось через один процесс. И поскольку этот один процесс был задан, логика оказалась законченной наукой. Но ведь другой полюс законченности науки — полная заданность ее объекта. Мышление было задано через умозаключение. Мышление и умозаключение были тождественными понятиями. И поскольку не было никаких других процессов, то можно не говорить здесь о морфологии. Но когда появляются другие процессы, которые фиксируются после Бэкона и Декарта, то нужно изменить понятие о предмете и объекте, и тут должна появиться морфология.
Не понятие морфологии, а морфология мышления. Мышление должно приобрести морфологию. И это происходит. Я не буду сейчас обсуждать как. Это красиво описали Лекторский, Швырёв, Юдин и Огурцов в статье «Философия» в «Философской энциклопедии»[309].
Тут есть еще следующий интересный момент. Идеология того времени, с одной стороны, выдвигала на передний план момент искусственности, поскольку человек того времени был активен, но, с другой стороны, ему вместо Бога нужно было другое оправдание, и отсюда гипертрофия естественной точки зрения. И эта двойственность, этот парадокс развертывается через все Новое время. С одной стороны, подчеркивается значимость активного действия, то есть искусственная позиция, а с другой стороны, обосновывается это через ссылку на естественные процессы и необходимость в них входить. Поэтому вся философия этого времени переплетает искусственную и естественную точки зрения. Все это переплетается, и, по-видимому, лишь в ХХ веке начинается распутывание этого клубка, наверное, в связи с принципиально иным положением человека, в частности с поляризацией людей на приспосабливающихся и активных.
Итак, в связи со всем этим выходит на передний план проблема образования знаний. С другой стороны, после 1725 года, когда вышла работа Вико[310], возникает историческая ориентация… Выделяется второй процесс — процесс исторической эволюции. Вико утверждает впервые, что знания — продукт истории. И здесь завязывается клубок, который разворачивается далее у Канта, Фихте, Шеллинга, Гегеля и Маркса. Можно считать, что в середине XVIII века возникает и точка зрения образования и обучения. И все эти процессы тоже приписываются мышлению. Кстати, Тюрго определяет логику, вслед за Локком, как науку о суждениях и об образовании знаний. Этот процесс у него уже включен.
Итак, присутствуют все четыре процесса, и нужно все их слепить в одной картине мышления. Теперь нужна целостная картина мышления, объединяющая все четыре процесса с соответствующими организованностями. Новые процессы надо как-то соотнести с традиционным представлением мышления, то есть представлением его как умозаключения в соответствующих логических схемах. И задачу соотнесения решает, в частности, Кант своим понятием формы и содержания мышления. Но аналогичную задачу решают Тюрго, Кондорсе для исторической эволюции, точнее, они лишь ставят задачу, указывают способ решения, но не задают конструкции, а Фихте и Гегель объединяют эти две позиции, используя кантовское различение формы и содержания и пытаясь соединить это с второй линией.
Мне важно, что здесь и появляется морфология. Все четыре процесса конституируют мышление, в отличие от традиционных схем, которые если и задавали мышление, то только через один процесс с соответствующими организованностями. И первый, синкретический способ связи — за счет категории морфологии: мы говорим, что для рассуждения морфологией являются все другие процессы и их организованности, а если мы выделяем процесс образования знаний, то для него морфологией будут все остальные и т. д.
Я в предыдущем рассуждении разделил конструктивное задание мышления как предмета и мнимое, интендирующее, когда мышление задавалось как «мешок», которому все эти процессы приписывались. Мы говорили «мышление», и реально, в понятии, мы могли иметь в виду только мышление, заданное логикой и ее схемами, фиксирующими процесс рассуждения. А в подразумевании мы имели в виду «мешок», нечто значительно большее, что предполагает все остальные названные процессы.
Я же не говорю, что это было системное представление мышления. Как раз я задал досистемное представление мышления. Я так описал ситуацию, что показал, что в ней уже сложилась потребность объединить все это, реально была поставлена задача синтеза, создания такого представления мышления, которое бы объединяло по крайней мере эти четыре процесса. Между тем реально, конструктивно мышление было представлено только в логических схемах, которые соответствуют только одному процессу. Значит, фактически по задаче мышление уже трактуется как «мешок», но очень странный — он имеет одну конструктивную структуру, а именно логическую…
[Но при этом не решалась задача объяснения исторической эволюции знаний.] У человечества была такая задача. И именно этим объясняется, в частности, то, что Кант был понят совершенно особым образом. Я готов принять, что Кант не решал задачу включения исторической эволюции знаний. Он решал лишь задачу объединения традиционных логических схем, фиксирующих умозаключение, с идеей генезиса. И ввел процедуру трансцендентальной дедукции категорий, а затем проинтерпретировал ее генетически, причем в особом понимании генезиса. И поэтому он назвал эту процедуру генетической дедукцией. Но все последующие увидели в этом решение другой задачи — задачи объяснения исторической эволюции знаний, и так это поняли, начиная с Фихте и до Маркса. Поэтому Энгельс и написал, фиксируя это осознание, что Кант ввел в науку и философию развитие. Хотя у самого Канта такой задачи не было. Но все поняли так, потому что стояла такая задача. Все увидели в его расчленении формы и содержания красивое решение этой проблемы…
Итак, была логика, которая задала единицы мышления и особым образом понимала мышление — как рассуждение. Среди других интерпретаций, в рамках естественно-научной ориентации, эти схемы интерпретировались на процесс рассуждения, на функциональные структуры и на материал текста — на предложения, в которых выделялись организованности материала, соответствующие этим функциональным структурам.
Я могу обсуждать вопрос, что там было про морфологию. Например, [в традиционной логике] не обсуждался вопрос о получении посылок, а это и было морфологией и т. д. Но мне это не нужно. Мне нужно то членение, которое я ввожу.
Потом, в связи с другими идеологическими и социально-политическими задачами, были выделены новые процессы — процессы образования и употребления знаний, процессы исторической эволюции и циркуляции знаний в обучении. И эти процессы были также отнесены к мышлению. Об этом говорили в связи с контекстом происхождения знаний и в связи с контекстом прогресса разума. За всем этим была определенная идейная и идеологическая подоплека, но все это нашло отражение в формулировании научных и методологических проблем. Я не обсуждаю деталей (частично это сделано в моей диссертации[311], на том уровне осознания, который тогда был).
Теперь я пытаюсь это осмыслить с помощью понятия системы. Я говорю, что сначала был задан один процесс. Потом были заданы другие процессы, была интенция, перешедшая в задачу синтеза. И теперь ее все решают вплоть до Черкесова и Митрофана Алексеева, книжка которого «Диалектика форм мышления»[312] есть попытка приложить идею развития к схемам формальной логики.
Да система — это мое понятие! Там ничего не появляется. Я осмысляю все это через категорию системы…
Дальше я не буду обсуждать историю, это тема специальной работы. Я сразу делаю прыжок к тому, с чего я начинал, к нашей работе. Когда мы начали нашу работу в 1953–1955 годах, мы начали решать эту самую задачу. Мы имели схемы формальной логики. Благодаря критике Гегеля и последующих авторов мы считали эти схемы неадекватным, неточным изображением мышления, но должны были к ним относиться, поскольку других конструктивных изображений не было. Мы исходили из того, что в мышлении существуют исторические процессы и они точно так же конституируют предмет, называемый мышлением, равно как и процессы образования и употребления знаний и процессы передачи и усвоения знаний. Таким образом, мы фиксировали (и это основная исходная посылка, как и основной результат нашей работы — результат в том смысле, что тогда мы это чувствовали, а сейчас мы это четко осознаем), что мы исходим из множественности процессов, конституирующих то целое, которое называется мышлением.
Это же не «мешок», это — особое целое, предмет, фиксируемый данным множеством процессов.
Так есть. Мы говорим это в такой оппозиции: античная и средневековая логика задавала мышление одним способом — процессом рассуждения. Мы, на нынешней стадии, задаем мышление множеством разных процессов, в нем протекающих. В отличие от них мы говорим: мышление — это не только рассуждение, ибо мышление развивается, оно есть образование и употребление знаний, в мышлении есть процессы усвоения, ибо оно, мышление, существует в процессах воспроизводства и трансляции культуры. И все это есть мышление. И мышление в его строении и структуре есть отпечаток, или организованность, заданная этими многими процессами. И следовательно, мышление и должно быть представлено в своей теоретической картине как целое, конституированное связью и взаимопересечением всех этих названных процессов.
Это уже вопрос темперамента… А если всерьез, то я только что рассказал, как возникла эта проблема, как она была поставлена. И, по моему убеждению, вся история новейшей философии от ноологии (от «нус» — разум) Бэкона и Декарта занята этой проблемой — проблемой синтеза четырех, пяти или шести процессов на материале мышления. И если вы хотите понять, чем занимаются гносеология, логика, эпистемология, методология начиная с XVII века и до сегодняшнего дня, то они занимаются только этой проблемой.
А это не вопрос, потому что, когда я это сделаю, я вам расскажу, как это можно было сделать… А так как я
Всего я не буду рассказывать. Я ограничусь только одной вещью. Во-первых, как это ни странно, хотя задачка ставилась, она так и не была, на мой взгляд, осознана. А во-вторых, когда ее решали, то делали это идиотским способом…
Я это показал в диссертации. И надеюсь более подробно показать в дальнейшем. Но меня сейчас не это интересует. Я просто говорю, что есть вот такая задача…
И в равной мере — 1950-го…
Теперь я делаю следующий шаг. Если мы уже поняли, что в этом и состоит суть задачи, то теперь мы можем ее формулировать осознанно и очень четко. Теперь я обращаюсь к нашим работам и смотрю, что мы делаем и чего мы не делаем, хотя должны. Мы должны определить основные организованности, соответствующие этим процессам, и задать их как конституирующие мышление. Мы должны определить, иными словами, единицы, соответствующие названным выше процессам, конституирующим мышление.
Фактически нам сейчас нужно изменить самое глубокое, что осталось нам от традиции, — представление о единицах мышления. Надо отбросить такие единицы как суждение, умозаключение и прочие. Отбросить именно в отношении мышления, то есть сказать, что мышление — это не суждения, не умозаключения, а нечто другое. Потом надо сказать, что мышление — это организованности, конституирующиеся организованностями, соответствующими всем названным процессам. И после этого можно будет еще определить суждения и умозаключения. Во-первых, суждения и умозаключения — это только один тип единиц, соответствующий процессам рассуждения, а во-вторых, и в этих пределах они, эти единицы, еще неверно заданы, так что и единицы, соответствующие процессам рассуждения, должны быть представлены заново, причем так, чтобы они сочетались, соединялись с организованностями, задаваемыми остальными процессами. Это означает полнейшую трансформацию и традиционно-логических представлений.
Это действительно интересно. Фактически вы говорите следующее: достаточно ли такой формулировки задачи, какую я дал, для того чтобы очертить круг всех проблем, возникающих при задании мышления как особого предмета изучения? Нет, отвечаю я, ибо придется решать множество побочных проблем: взаимоотношение языка и мышления, соотношение индивидуума и общества, взаимоотношение деятельности и мышления, восприятия и мышления — в психологическом варианте и т. д. и т. п. Так что определение этого предмета включает множество побочных проблем. И эти проблемы мы все время обсуждаем. А ориентироваться надо на то, что я сказал сейчас: основная задача, определяющая все остальное и подчиняющая все остальное себе, — это задание той совокупности единиц организованностей, которые соответствуют выделенным процессам. Так я формулирую задачу.
Действительно, есть такой вопрос: какой процесс надо считать ведущим? Ведь мы будем использовать метод восхождения. Но здесь мы входим в сложный круг проблем системно-структурной методологии.
Трудно сказать, будет ли это логика… В какой-то мере это зависит от нашего произвола в назывании и от ситуации. Зиновьев говорил мне так: «Называй себя кем хочешь, но если ты будешь называть себя логиком, мы тебя уничтожим…» Это уже проблема социальной жизни. Исторически — на определенном этапе нашей деятельности — мы отождествляли логику и теорию мышления и называли это «логикой». Но все это уже вопрос о словах и о жизни в социальной ситуации.
Итак, мы уже имеем выделенный прошлой историей набор единиц. У нас есть, например, такие единицы как категории, мы ввели такую единицу как «способ решения задачи», имеются такие единицы как понятия, предметы — научный предмет, проектный предмет, методический предмет… Есть целый ряд конструктивных предметов и т. д. и т. п. Задача теперь состоит в том, чтобы проанализировать все эти единицы и определить их конструкции. Нормы их взаимоувязывания задаются системно-структурной методологией… А после того как все эти единицы заданы, мы сможем решать ту задачу, которую ставит Зиновьев, — разрабатывать сам корпус логики. И так мы и делали в работе о решении арифметических задач: мы задавали как единицу «способ решения задачи» и другие, а потом проводили конкретное исследование.
Ссылки на публикации Г. П. Щедровицкого даются в хронологическом порядке (по дате первого издания), других авторов — по алфавиту.
Щедровицкий Г. П., Алексеев Н. Г. [1957] О возможных путях исследования мышления как деятельности // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. М., 1957. № 3. С. 41–46 (то же: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 253–262).
Щедровицкий Г. П. [1957] «Языковое мышление» и его анализ // Вопросы языкознания. 1957. № 1. С. 56–68 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 449–465; Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 235–252).
Щедровицкий Г. П. [1958] О некоторых моментах в развитии понятий // Вопросы философии. 1958. № 6. С. 55–64 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 577–589).
Щедровицкий Г. П. [1958–1960] О строении атрибутивного знания. Сообщения I–VI // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1958. № 1. С. 63–66; № 4. С. 43–46; 1959. № 1. С. 67–72; № 2. С. 63–66; № 4. С. 71–76; 1960. № 6. С. 89–94.
Щедровицкий Г. П., Ладенко И. С. [1959] О некоторых принципах генетического исследования мышления // Тезисы докладов на I съезде Общества психологов. 29 июня — 4 июля 1959 г. Вып. 1 / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1959. С. 100–103 (то же: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 263–266).
Щедровицкий Г. П. [1960] К анализу процессов решения задач // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1960. № 5. С. 25–28 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 667–672).
Щедровицкий Г. П. [1960–1961] Принцип «параллелизма формы и содержания мышления» и его значение для традиционных логических и психологических исследований. Сообщения I–IV // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1960. № 2. С. 75–80 (в соавторстве с Н. Г. Алексеевым); № 4. С. 77–82 (в соавторстве с Н. Г. Алексеевым); 1961. № 4. С. 95–100 (в соавторстве с В. А. Костеловским); № 5. С. 103–108 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 1–33; Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 429–465).
Щедровицкий Г. П. [1961] О взаимоотношении формальной логики и неопозитивистской «логики науки» // Диалектический материализм и современный позитивизм: Тезисы докладов и выступлений: [Межвузовская научная конференция] / под ред. И. С. Нарского, Т. И. Ойзермана, Н. В. Пилипенко; Мин-во высш. и средн. спец. образования РСФСР. М.: [Изд-во МГУ], 1961. С. 101–108 (то же: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 207–214).
Щедровицкий Г. П., Якобсон С. Г. [1962] К анализу процессов решения простых арифметических задач. Сообщения I–V // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1962. № 2. С. 35–40; № 3. С. 35–40; № 4. С. 35–38; № 5. С. 43–46; № 6. С. 43–46.
Щедровицкий Г. П. [1962а] О различии исходных понятий «формальной» и «содержательной» логик // Проблемы методологии и логики наук. Ученые записки Томского университета. № 41. Томск: Изд-во Томск. ун-та, 1962. С. 81–92 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 34–49; Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 479–496).
Щедровицкий Г. П. [1962б] О системах воспроизведения «речи — языка» // Тезисы докладов межвузовской конференции на тему «Язык и речь» (27 ноября — 1 декабря) / Мин-во высш. и средн. спец. образования РСФСР. 1-й Моск. гос. пед. ин-т иностр. языков. М., 1962. С. 96–99.
Якобсон С. Г., Щедровицкий Г. П. [1963] Логико-психологический анализ процессов решения простых арифметических задач // Тезисы докладов на II съезде Общества психологов. Вып. 2. Детская и педагогическая психология / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1963. С. 178–180.
Щедровицкий Г. П. [1963а] Место логики в психолого-педагогических исследованиях // Тезисы докладов на ІІ съезде Общества психологов. Вып. 2. Детская и педагогическая психология / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1963. С. 162–164.
Щедровицкий Г. П. [1963б] Методологические замечания к проблеме происхождения языка // Научные доклады высшей школы. Филологические науки. 1963. № 2(22). С. 3–18 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 299–316).
Щедровицкий Г. П., Садовский В. Н. [1964–1965] К характеристике основных направлений исследования знака в логике, психологии и языкознании. Сообщения I–III // Новые исследования в педагогических науках: [Вып.] 2. М.: Просвещение, 1964. С. 73–81; [Вып.] 4. 1965. С. 67–72; [Вып.] 5. 1965. С. 40–48 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 515–539).
Щедровицкий Г. П. [1964а] Место логических и психологических методов в педагогической науке // Вопросы философии. 1964. № 7. С. 38–49.
Щедровицкий Г. П. [1964б] О принципах анализа объективной структуры мыслительной деятельности на основе понятий содержательно-генетической логики // Вопросы психологии. 1964. № 2. С. 125–133 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 466–473).
Щедровицкий Г. П. [1964в] Проблемы методологии системного исследования: [Серия «Философия»] М.: Знание, 1964 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 155–196; фрагмент: Щедровицкий Г. П. В чем специфика методологического подхода к проблемам науки // Щедровицкий Г. П. На перекрестке мысли: Введение в системомыследеятельностный подход / ред. — сост. Г. А. Давыдова; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2024. С. 395–304; пер. на англ.: Shchedrovitsky G. P. Methodological Problems of System Research / transl. by A. Rapoport // General Systems: Yearbook of the Society for General Systems Research / L. von Bertalanfy, A. Rapoport (eds.). Vol. XI. 1966; пер. на венг.: Scsedrovickij G. P. A rendszerkutatás módszertani problémái // Rendszerkutatás: Válogatott tanulmányok / szerző H. Albert, V. G. Afanaszjev, F. Lipták, L. Uncovsky. Budapest: Közgazdasági és Jogi Könyvkiadó, 1973. Ol. 85–154).
Щедровицкий Г. П. [1964 г] «Языковое мышление» и методы его исследования: дис. … канд. филос. наук. М., 1964.
Щедровицкий Г. П. [1965а] Исследование мышления детей на материале решений арифметических задач // Развитие познавательных и волевых процессов у дошкольников. М.: Просвещение, 1965. С. 208–357 (то же: Щедровицкий Г. П. О методе исследования мышления. М.: Фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2006. С. 423–559).
Щедровицкий Г. П. [1965б] Методологические замечания к проблеме типологической классификации языков // Лингвистическая типология и восточные языки. Материалы совещания / отв. ред. Л. Б. Никольский; Акад. наук СССР. Ин-т народов Азии. М.: Наука, Гл. ред. вост. лит-ры, 1965. С. 48–70 (пер. на нем.: Ščedrovickij G. P. Methodologische Bemerkungen zum Problem einer typologischen Klassifikation der Sprachen // Linguistics: An International Review. No. 42. The Hague / Paris: Mouton & Co., 1968. P. 70–95).
Щедровицкий Г. П. [1965в] О принципах классификации наиболее абстрактных направлений методологии структурно-системных исследований // Проблемы исследования систем и структур. Материалы к конференции / Акад. наук СССР, Науч. совет по филос. вопросам естествознания, Центр. бюро филос. (методологических) семинаров АН СССР. М., 1965. С. 15–23.
Щедровицкий Г. П. [1966а] К анализу исходных принципов и понятий формальной логики // Известия на института по философия. Българска академия на науките. Том XII. 1966. С. 63–80 (то же: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 497–520; пер. на англ.: Schedrovitsky G. P. Concerning the Analysis of Initial Principles and Conceptions of Formal Logic / transl. by S. Bray in collab. with A. Durco and A. G. F. Blake // Systematics. The Journal of the Institute for the Comparative Study of History, Philosophy and Sciences. September, 1967. Vol. 5. No. 2; то же: General Systems. Yearbook of the Society for General Systems Research / L. von Bertalanfy, A. Rapoport, R. L. Meier (eds.). Vol. XIII. 1968. P. 21–33).
Щедровицкий Г. П. [1966б] Об исходных принципах анализа проблемы обучения и развития в рамках теории деятельности // Обучение и развитие: Материалы к симпозиуму (июнь — июль 1966 г.) / Моск. отделение Общ-ва психологов при АПН РСФСР. М.: Просвещение, 1966. С. 89–119.
Лефевр В. А., Щедровицкий Г. П., Юдин Э. Г. [1967] «Естественное» и «искусственное» в семиотических системах // Семиотика и восточные языки / отв. ред. Ю. В. Рождественский; Акад. наук СССР. Ин-т народов Азии. М.: Наука, 1967. С. 48–56 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 50–56).
Щедровицкий Г. П. [1967а] О методе семиотического исследования знаковых систем // Семиотика и восточные языки / отв. ред. Ю. В. Рождественский; Акад. наук СССР. Ин-т народов Азии. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1967. С. 19–47.
Щедровицкий Г. П. [1967б] О специфических характеристиках логико-методологического исследования науки // Проблемы исследования структуры науки (материалы к симпозиуму) / Зап. — Сиб. совет координации по гум. наукам. Новосиб. гос. ун-т. Новосибирск, 1967. С. 116–128.
Щедровицкий Г. П. [1969] Методологический смысл проблемы лингвистических универсалий // Языковые универсалии и лингвистическая типология / отв. ред. И. Ф. Вардуль; Акад. наук СССР. Ин-т востоковедения. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1969. С. 46–98.
Щедровицкий Г. П. [1971] Проблема соотношения логических и психологических исследований мышления в истории советской психологии // Материалы IV Всесоюзного съезда Общества психологов (Тбилиси, 21–24 июня 1971 г.) / Акад. пед. наук СССР. Общ-во психологов СССР. Акад. наук Груз. ССР. Ин-т психологии им. Д. И. Узнадзе. Тбилиси, Мецниереба: 1971. С. 937–938.
Stschedrowitzki G. [1972] Die Struktur des Zeichens: Sinn und Bedeutung // Ideen des exakten Wissens: Wissenschaft und Technik in der Sowjetunion: [Deutsche Verlags-Anstalt GmbH, Stuttgart]. 1972. Nr. 12. S. 815–820.
Щедровицкий Г. П. [1974] Смысл и значение // Проблемы семантики: Сборник / отв. ред. В. М. Солнцев; АН СССР. Ин-т востоковедения. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1974. С. 76–111 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 545–576; Щедровицкий Г. П. Мышление. Понимание. Рефлексия / сост. и отв. ред. А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Наследие ММК, 2005. С. 187–216).
Щедровицкий Г. П. [1975а] Автоматизация проектирования и задачи развития проектировочной деятельности. Приложение I. Исходные представления и категориальные средства теории деятельности // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология) / Госстрой СССР. Центр. науч. — иссл. и проектный ин-т автоматизированных систем в строительстве. М.: Стройиздат, 1975. С. 72–161 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 233–280).
Щедровицкий Г. П. [1975б] Автоматизация проектирования и задачи развития проектировочной деятельности. Приложение II. Общая идея метода восхождения от абстрактного к конкретному // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология) / Госстрой СССР. Центр. науч. — иссл. и проектный ин-т автоматизированных систем в строительстве. М.: Стройиздат, 1975. С. 161–169 (то же: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков. М.: МИФ, 2025. С. 534–539).
Щедровицкий Г. П. [1975в] Автоматизация проектирования и задачи развития проектировочной деятельности. Приложение III. Категории «процесс — механизм» в контексте исследования развития // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология) / Госстрой СССР. Центр. науч. — иссл. и проектный ин-т автоматизированных систем в строительстве. М.: Стройиздат, 1975. С. 169–174.
Щедровицкий Г. П. [1975 г] Автоматизация проектирования и задачи развития проектировочной деятельности. Приложение IV. Генетическое восхождение // Разработка и внедрение автоматизированных систем в проектировании (теория и методология) / Госстрой СССР. Центр. науч. — иссл. и проектный ин-т автоматизированных систем в строительстве. М.: Стройиздат, 1975. С. 174–176.
Щедровицкий Г. П. [1975д] Проблема исторического развития мышления // Генетические и социальные проблемы интеллектуальной деятельности: [Сборник статей] / отв. ред. М. М. Муканов; Каз. пед. ин-т им. Абая. Каз. респ. отд-ние о-ва психологов. Алма-Ата, 1975. С. 42–58.
Щедровицкий Г. П. [1993] Система педагогических исследований (методологический анализ) // Педагогика и логика: [Сборник статей]. М.: Касталь, 1993. С. 16–200 (то же (в сокращении): Щедровицкий Г. П. О системе педагогических исследований (методологический анализ) // Оптимизация процесса обучения в высшей и средней школе: [Сборник статей] / под ред. В. В. Давыдова и Д. И. Фельдштейна; Мин-во нар. образования Тадж. ССР. Тадж. гос. ун-т им. В. И. Ленина. Проблемная лаборатория программированного обучения. Душанбе: [б. и.], 1970. С. 102–180).
Щедровицкий Г. П. [1997] Опыт логического анализа рассуждений («Аристарх Самосский») // Щедровицкий Г. П. Философия. Наука. Методология / сост. и отв. ред. А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Школа культурной политики, 1997. С. 57–202 (то же (под другим названием): Щедровицкий Г. П. Опыт анализа отдельного текста, содержащего решение математической задачи // Щедровицкий Г. П. О методе исследования мышления / сост. и отв. ред. А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Фонд «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2006. С. 286–359).
Щедровицкий Г. П. [2004а] Проблемы логики научного исследования и анализ структуры науки / ред. Г. А. Давыдова, А. А. Пископпель, В. Р, Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. (Из архива Г. П. Щедровицкого.) Т. 7. М.: Путь, 2004 (то же: Щедровицкий Г. П. От теории мышления к теории деятельности / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2026. С. 207–528).
Щедровицкий Г. П. [2004б] Ситуация и условия возникновения концепции поэтапного формирования умственных действий // Щедровицкий Г. П. Психология и методология (1). (Из архива Г. П. Щедровицкого.) Т. 2 (1) / ред. Г. А. Давыдова, А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Путь, 2004.
Щедровицкий Г. П. [2012] Я всегда был идеалистом… 2-е изд., испр. и доп. М.: ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2012 (то же: М.: МИФ, 2024).
Щедровицкий Г. П. [2025а] Атрибутивные структуры в «языковом мышлении» // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 267–384.
Щедровицкий Г. П. [2025б] Замещение, отражение и связь значения в атрибутивных структурах // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 385–398.
Щедровицкий Г. П. [2025в] О некоторых задачах и особенностях «современного» логического исследования // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 128–206.
Щедровицкий Г. П. [2025г] О некоторых моментах в развитии понятий // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 15–89.
Щедровицкий Г. П. [2025д] О роли элементов чувственного знания в мышлении // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 15–89.
Щедровицкий Г. П. [2025е] Проблемы логики в истории Московского методологического кружка // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 648–719.
Щедровицкий Г. П. [2025ж] Современная наука и задачи развития логики // Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 101–127.
Щедровицкий Г. П. [2025з] «Языковое мышление» и методы его исследования / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Ин-т развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025.
Абаев В. И. [1960] Об историзме в описательном языкознании // О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков: [Материалы дискуссии] / [отв. ред. М. М. Гухман и Е. А. Бокарев]; Акад. наук СССР. Ин-т языкознания. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960. С. 56–63.
Алексеев М. Н. [1959] Диалектика форм мышления. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1959.
Алексеев М. Н., Черкесов В. И. [1953] Труды И. В. Сталина по языкознанию и вопросы логики // Философские записки. Т. VI. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1953. С. 5–18.
Алексеев Н. Г. [1963] Правомерен ли «алгоритмический» подход к анализу процессов обучения? // Вопросы психологии. 1963. № 3. С. 137–142.
Аристотелев корпус. Механические проблемы / предисл., пер., примеч. А. И. Щетников // ΣΧΟΛΗ. Философское антиковедение и классическая традиция. Т. 6. Вып. 2. 2012. С. 405–433.
Арнхейм Р. [1974] Искусство и визуальное восприятие / сокр. пер. с англ. В. Н. Самохина, общ. ред. и вступ. ст. В. П. Шестакова. М.: Прогресс, 1974.
Асмус В. Ф. [1947] Логика. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1947.
Березкина Э. И. [1957] О «Математике в девяти книгах» // Историко-математические исследования. Вып. Х / под ред. Г. Ф. Рыбкина и А. П. Юшкевича. М.: Гос. изд-во технико-теор. лит-ры, 1957. С. 427–438.
Блаватский В. Д. [1953] Земледелие в античных государствах северного Причерноморья. М.: Изд-во АН СССР, 1953.
Брунер Дж. [1971] О познавательном развитии: [статьи] I, II // Исследование развития познавательной деятельности / под ред. Дж. Брунера, Р. Олвер и П. Гринфилд; пер. с англ. М. И. Лисиной. М.: Педагогика, 1971. С. 25–98.
Бунак В. В. [1951] Происхождение речи по данным антропологии // Происхождение человека и древнее расселение человечества. Труды института этнографии АН СССР. Т. ХVI. Новая серия. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1951. С. 205–290.
Вайман А. А. [1961] Шумеро-вавилонская математика: III–I тысячелетия до н. э. М.: Изд-во вост. лит-ры, 1961.
Ван дер Варден Б. Л. [1959] Пробуждающаяся наука: Математика Древнего Египта, Вавилона и Греции / пер. с голл. И. Н. Веселовского. М.: Изд-во физ. — мат. лит-ры, 1959.
Ветров А. А. [1964] Математическая логика и современная формальная логика // Вопросы философии. 1964. № 2. С. 115–125.
Вико Дж. [1940] Основания новой науки об общей природе наций / пер. и коммент. А. А. Губера; под общ. ред. и со вступ. ст. М. А. Лифшица. Л.: Гос. изд-во «Худож. лит-ра», 1940.
Виндельбанд В. [1913] Принципы логики // Энциклопедия философских наук / ред. А. Руге при участии В. Виндельбанда и Н. Лосского. Вып. 1. Логика. М.: Совр. проблемы, 1913. С. 47–134.
Войшвилло Е. К. [1955] К вопросу о предмете логики // Вопросы логики / Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1955. С. 3–31.
Выготский Л. С. [1956] Мышление и речь // Выготский Л. С. Избранные психологические исследования: Мышление и речь. Проблемы психологического развития ребенка / [под ред. и со вступ. ст. А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурия]. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1956. С. 39–388.
Выготский Л. С. [1960] Развитие высших психических функций: Из неопубликованных трудов. М.: Изд-во Акад. пед. наук, 1960.
Галилей Г. [1964] Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки, относящихся к механике и местному движению / [пер. С. Н. Долгова] // Галилей Г. Избранные труды. В 2 т. Т. 2. М.: Наука, 1964. С. 109–403.
Гальперин И. И. [1960] Синтез систем автоматики. М.; Л.: Госэнергоиздат, 1960.
Гальперин П. Я. [1960] Несколько разъяснений к гипотезе умственных действий // Вопросы психологии. 1960. № 4. С. 141–148.
Гальперин П. Я. [1954] Опыт изучения формирования умственных действий // Доклады на совещании по вопросам психологии 3–8 июля 1953 г. / Акад. пед. наук РСФСР. Ин-т психологии. М.: Изд-во Акад. пед. наук, 1954. С. 188–200.
Гальперин П. Я. [1966] Психология мышления и учение о поэтапном формировании умственных действий // Исследование мышления в советской психологии / Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Наука, 1966. С. 236–277.
Гальперин П. Я. [1959] Развитие исследований по формированию умственных действий // Психологическая наука в СССР. В 2 т. Т. 1 / Акад. пед. наук. Ин-т психологии. М.: Изд-во Акад. пед. наук, 1959. С. 441–469.
Гальперин П. Я. [1959] Умственное действие как основа формирования мысли и образа // Вопросы психологии. 1957. № 6. С. 58–69.
Гегель Г. В. Ф. [1929] Сочинения. Т. I. Энциклопедия философских наук. Часть первая. Логика / пер. Б. Столпнера, под ред. А. Деборина и Н. Карева. М.; Л.: Гос. изд-во, 1929.
Гильберт Д. [1948] Основания геометрии / пер. с 7-го нем. изд. И. С. Градштейна, под ред. и с вступ. ст. П. К. Рашевского. М.; Л.: Гос. изд-во технико-теор. лит-ры, 1948.
Горнунг Б. В. [1960] Единство синхронии и диахронии как следствие специфики языковой структуры // О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков: [Материалы дискуссии] / [отв. ред. М. М. Гухман и Е. А. Бокарев]; Акад. наук СССР. Ин-т языкознания АН СССР М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960. С. 10–16.
Грушин Б. А. [1955] Логические и исторические приемы исследования в «Капитале» К. Маркса // Вопросы философии. 1955. № 4. С. 41–53.
Грушин Б. А. [1958] Маркс и современные методы исторического исследования // Вопросы философии. 1958. № 3. С. 11–25.
Грушин Б. А. [1961] Очерки логики исторического исследования (процесс развития и проблемы его научного воспроизведения). М.: Высшая школа, 1961.
Грушин Б. А. [1956] Приемы и способы воспроизведения в мышлении исторических процессов развития: дис. … канд. филос. наук. М., 1956.
Гуковский М. А. [1947] Механика Леонардо да Винчи. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР 1947.
Гуссерль Э. [2011а] Логические исследования. Т. I. Пролегомены к чистой логике / пер. с нем. Э. А. Берштейн, под ред. С. Л. Франка; нов. ред. Р. А. Громова. М.: Акад. проект, 2011.
Гуссерль Э. [2011б] Логические исследования. Т. II. Ч. 1. Исследования по феноменологии и теории познания / пер. с нем. В. И. Молчанова. М.: Акад. проект, 2011.
Гюйгенс Х. [1951] Три мемуара о механике / пер., ред. и примеч. проф. К. К. Баумгарта. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1951. С. 211–245.
Давыдов В. В. [1960] Анализ структуры мыслительного акта. Сообщение I // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1960. № 2. С. 81–84.
Давыдов В. В. [1959] К определению умственного действия // Тезисы докладов на I съезде Общества психологов. 29 июня — 4 июля 1959 г. Вып. 3 / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М., 1959. С. 61–64.
Давыдов В. В. [1957] Образование начального понятия о количестве у детей // Вопросы психологии. 1957. № 2. С. 82–96.
Декарт Р. [1989а] Правила для руководства ума / [пер. М. А. Гарнцева] // Декарт Р. Сочинения в 2 тт. Т. 1 / сост., ред., вступ. ст. В. В. Соколова / Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Мысль, 1989. С. 77–153.
Декарт Р. [1989б] Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках / [пер. Г. Г. Слюсарева и А. П. Юшкевича] // Декарт Р. Сочинения в 2 тт. Т. 1 / сост., ред., вступ. ст. В. В. Соколова; Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Мысль, 1989. С. 250–296.
Диалектический материализм и современный позитивизм: Тезисы докладов и выступлений: [Межвузовская научная конференция] / под ред. доц. И. С. Нарского, проф. Т. И. Ойзермана, доц. Н. В. Пилипенко; Мин-во высш. и средн. спец. образования РСФСР. М.: [Изд-во МГУ], 1961.
Доблаев Л. П. [1967] Проблема понимания в советской психологии. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та 1967.
Дункер К. [1965] Психология продуктивного (творческого) мышления // Психология мышления: Сб. переводов с нем. и англ. / под ред. и с вступ. статьей канд. пед. наук А. М. Матюшкина. М.: Прогресс, 1965. С. 86–234.
Зигварт Х. [1908–1909] Логика. Т. I. Учение о суждении, понятии и выводе. Т. II (Вып. 1, 2). Учение о методе / пер. с 3-го посмертн. нем. изд. И. А. Давыдова. СПб.: Обществ. польза, 1908, 1909.
Зиновьев А. А. [1954] Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале «Капитала» К. Маркса): дис. … канд. филос. наук. М.: МГУ, 1954.
Зиновьев А. А. [2002] Восхождение от абстрактного к конкретному (на материале «Капитала» К. Маркса). М.: Ин-т философии РАН, 2002.
Зиновьев А. А. [1957] О разработке диалектики как логики // Вопросы философии. 1957. № 4. С. 188–190. Рец. на кн.: Вопросы диалектики в «Капитале» Маркса / М. Розенталь. М.: Госполитиздат, 1955.
Зиновьев А. А. [1959] Об одной программе исследования мышления // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1959. № 2. С. 71–74.
Зинченко В. П., Мунипов В. М., Гордон В. М. [1973] Исследование визуального мышления // Вопросы психологии. 1973. № 2. С. 3–14.
Зинченко П. И. [1939] Проблема непроизвольного запоминания // Научные записки Харьковского государственного педагогического института иностранных языков Т. 1 / Нар. комиссариат просвещения УССР. Харьков: Харьковский гос. пед. ин-т иностр. языков, 1939. С. 151–162.
Евклид [1948–1950] Начала. Кн. I–XV. [В 3 Т.] / пер. с греч. и коммент. Д. Д. Мордухай-Болтовского, при ред. уч. М. Я. Выгодского и И. Н. Веселовского. М.; Л.: Гос. технико-теор. изд-во, 1948–1950.
Ельмслев Л. [1960] Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике. Вып. 1 / сост., ред. и вступ. статья В. А. Звегинцева. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. С. 264–389.
Ильенков Э. В. [1962] Идеальное // Философская энциклопедия / гл. ред. Ф. В. Константинов. Т. 2. Дизъюнкция — Комическое. М.: Гос. научн. изд-во «Советская энциклопедия», 1962. С. 219–227.
Ильенков Э. В. [2017] От абстрактного к конкретному. Крутой маршрут. 1950–1960. М.: Изд-во «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2017.
Ильенков Э. В. [1962–1963] Проблема идеала в философии // Вопросы философии. 1962. № 10. С. 118–129 (Статья первая); 1963. № 2, с. 132–144 (Статья вторая) (см. тж. полный текст в авторской редакции: Ильенков Э. В. Собрание сочинений. Т. 3. Идеал. М.: Канон + РООИ «Реабилитация», 2020. С. 18–56).
Ильенков Э., Коровиков В. [2016] Страсти по тезисам о предмете философии (1954–1955). М.: Изд-во «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2016.
Кант И. [1915] Логика / пер. и вступ. заметка И. К. Маркова, под ред. и с предисл. прив. — доц. Московского ун-та А. М. Щербины. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1915.
Карнап Р. [1959] Значение и необходимость: Исследование по семантике и модальной логике / пер. Н. В. Воробьева, общ. ред. Д. А. Бочвара, предисл. проф. С. А. Яновской. М.: Гос. изд-во иностр. лит-ры, 1959.
Климовская Г. И. [1969] Опыт псевдогенетического поиска языковых универсалий // Языковые универсалии и лингвистическая типология / отв. ред. И. Ф. Вардуль; Акад. наук СССР. Ин-т востоковедения. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1969. С. 251–261.
Кольман Э. [1961] История математики в древности. М.: Гос. изд-во физ. — мат. лит-ры, 1961.
Куффиньяль Л. [1963] Кибернетика — искусство управления // Наука и человечество: Международный ежегодник. М.: Знание, 1963. С. 480–503.
Ладенко И. С. [1958а] О процессах мышления, связанных с установлением отношения эквивалентности // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1958. № 2. С. 65–68.
Ладенко И. С. [1958б] Об отношении эквивалентности и его роли в некоторых процессах мышления // Доклады Академии педагогических наук РСФСР. 1958. № 1. С. 67–70.
Ланда Л. Н. [1963] Алгоритмический подход к анализу процессов обучения правомерен // Вопросы психологии. 1963. № 5. С. 143–152.
Лебедев В. И. [1919] Очерки по истории точных наук. Вып. 1. Кто изобрел алгебру? Пг.: Тип. М. Волковича, 1919.
Леви-Брюль Л. [1930] Первобытное мышление / пер. с фр., под ред. проф. В. К. Никольского и А. В. Киссина. [М.]: Атеист, [1930].
Леви-Брюль Л. [1937] Сверхъестественное в первобытном мышлении / пер. с фр. Б. Шаревской, предисл. В. К. Никольского. М.: ОГИЗ; Гос. антирелиг. изд-во, 1937.
Лекторский В., Огурцов А., Швырев В., Юдин Э. [1970] Философия // Философская энциклопедия / гл. ред. Ф. В. Константинов. Т. 5. Сигнальные системы — Яшты. М.: Гос. научн. изд-во «Советская энциклопедия», 1970. С. 332–342.
Ленин В. И. [1969] Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 29. Философские тетради. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1969.
Леонтьев А. Н. [1959] Проблемы развития психики. М.: Изд-во Акад. пед. наук СССР, 1959.
Лефевр В. А. [1965] Исходные идеи рефлексивных игр // Проблемы исследования систем и структур. Материалы к конференции / Акад. наук СССР. Науч. совет по филос. вопросам естествознания. Центр. бюро филос. (методологических) семинаров Акад. наук СССР. М., 1965. С. 73–79.
Лефевр В. А. [1967] Конфликтующие структуры. М.: Высшая школа, 1967.
Лефевр В. А. [1962] О способах представления объектов как систем // Тезисы докладов симпозиума «Логика научного исследования» и семинара логиков / Мин-во высш. и средн. спец. образования УССР. Гос. ун-т им. Т. Г. Шевченко. Киев: Изд-во Киевского ун-та, 1962. С. 25–27.
Лукасевич Я. [1959] Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики / пер. с англ. Н. И. Стяжкина и А. Л. Субботина. М.: Гос. изд-во иностр. лит-ры, 1959.
Мамардашвили М. К. [1961] К критике гегелевского учения о формах познания: дис. … канд. филос. наук. М.: Ин-т философии Акад. наук СССР, 1961.
Мамардашвили М. К. [1958] К понятию формы и содержания мышления в «Логике» Гегеля // Вестник Московского университета. Серия: Экономика, философия, право. 1958. № 4. С. 87–104.
Маркс К. [1958] Введение (Из экономических рукописей 1857–1858 годов) // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 12. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1958. С. 709–738.
Маркс К. [1959] К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 13. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1959. С. 1–167.
Маркс К. [1955] Тезисы о Фейербахе // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 3. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1955. С. 1–4.
Маркс К. [1968] Экономические рукописи 1857–1859 годов (первоначальный вариант «Капитала») // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 46. Ч. I. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1968.
Маркс К. [1969] Экономические рукописи 1857–1859 годов (первоначальный вариант «Капитала») // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 46. Ч. II. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1969.
Маркс К. [1956] Экономическо-философские рукописи 1844 года // Маркс К., Энгельс Ф. Из ранних произведений. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956. С. 517–642.
Марр Н. Я. [1934а] Лингвистически намечаемые эпохи развития человечества и их увязка с историей материальной культуры // Марр Н. Я. Избранные работы. Т. 3. Язык и общество. М.; Л.: Гос. соц. — эк. изд-во, 1934. С. 35–60.
Марр Н. Я. [1936] Сдвиги в технике языка и мышления (К движению в науке за Октябрьское пятнадцатилетие в национальностях СССР) // Марр Н. Я. Избранные работы. Т. 2. Основные вопросы языкознания. М.; Л.: Гос. соц. — эк. изд-во, 1936. С. 427–443.
Марр Н. Я. [1934б] Язык и мышление // Марр Н. Я. Избранные работы. Т. 3. Язык и общество. М.; Л.: Гос. соц. — эк. изд-во, 1934. С. 90–122.
Мельников Г. П. [1967а] Азбука математической логики. М.: Знание, 1967.
Мельников Г. П. [1967б] Системная лингвистика и ее отношение к структурной // Проблемы языкознания: Доклады и сообщения советских ученых на Х Международном конгрессе лингвистов (Бухарест, 28.VIII — 2.IX 1967) / Акад. наук СССР. Ин-т языкознания. М.: Наука, 1967. С. 98–102.
Мельников Г. П. [1969] Язык как система и языковые универсалии // Языковые универсалии и лингвистическая типология / отв. ред. И. Ф. Вардуль; Акад. наук СССР. Ин-т востоковедения. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1969. С. 34–45.
Мельчук И. А. [1974] Опыт теории лингвистических моделей «смысл — текст»: Семантика, синтаксис / Акад. наук СССР. Ин-т языкознания. М.: Наука, 1974.
Мещеряков Б. Г. Мнемические эффекты П. И. Зинченко // Культурно-историческая психология. 2009. № 2. С. 3–13.
Минто В. [1902] Индуктивная и дедуктивная логика / пер. с англ. М. С. Моделя. СПб.: С.-Петерб. электропечатня, 1902.
Нейгебауэр О. [1937] Лекции по истории античных математических наук. Т. I. Догреческая математика / с прилож. статьи К. Фогеля «Кубические уравнения у вавилонян»; пер. с предисл. и примеч. проф. С. Я. Лурье. М.; Л.: ОНТИ НКТП СССР; Гл. ред. общетехн. и техно-теор. лит-ры, 1937.
Непомнящая Н. И. [1963] О путях анализа проблемы усвоения и развития на основе логических и психологических методов // Тезисы докладов на ІІ съезде Общества психологов. Вып. 2. Детская и педагогическая психология / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1963. С. 167–169.
Непомнящая Н. И. [1964] О связи логики и психологии в системе Ж. Пиаже // Вопросы философии. 1964. № 4. С. 124–133.
О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков: [Материалы дискуссии] / [отв. ред. М. М. Гухман и Е. А. Бокарев]; Акад. наук СССР. Ин-т языкознания АН СССР М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960.
Пантина Н. С. [1963] К характеристике проблем логического и психологического анализа деятельности чтения // Тезисы докладов на II съезде Общества психологов. Вып. 2. Детская и педагогическая психология / Общ-во психологов при Акад. пед. наук РСФСР. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1963. С. 183–185.
Пиаже Ж. [1969а] Логика и психология // Пиаже Ж. Избранные психологические труды / [ред. — сост. В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин; вступ. статья и комментарии В. А. Лекторского, В. Н. Садовского, Э. Г. Юдина; пер. с фр. А. М. Пятигорского, Л. С. Ильинской, В. Ф. Пустарнакова, пер. с англ. Н. Г. Алексеева]. М.: Просвещение, 1969. С. 567–612.
Пиаже Ж. [1969б] Психология интеллекта // Пиаже Ж. Избранные психологические труды / [ред. — сост. В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин; вступ. ст. и комментарии В. А. Лекторского, В. Н. Садовского, Э. Г. Юдина; пер. с фр. А. М. Пятигорского, Л. С. Ильинской, В. Ф. Пустарнакова, пер. с англ. Н. Г. Алексеева]. М.: Просвещение, 1969. С. 55–231.
Пиаже Ж. [1932] Речь и мышление ребенка / со вступ. ст. проф. Л. С. Выготского; [предисл. к фр. изд. Э. Клапареда]. М.; Л.: Гос. уч. — пед. изд-во, 1932.
Пономарев Я. А. [1960] Психология творческого мышления / под ред. действ. чл. АПН РСФСР проф. А. Н. Леонтьева. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1960.
Психология детей дошкольного возраста: Развитие познавательных процессов / под ред. А. В. Запорожца и Д. Б. Эльконина. М.: Просвещение, 1964.
Раздымаха Г. С. [1958] Физико-математические знания в древнейших рабовладельческих государствах Двуречья по документам хозяйственной отчетности // Науковi записки. Т. VI. Серия физико-математична / Мiн-во освiти УССР. Кам’янець-Подiльск. держ. пед. iн-т. Кам’янець-Подiльский, 1958. С. 125–191.
Реформатский А. А. [1960] Принципы синхронного описания языка // О соотношении синхронного анализа и исторического изучения языков: [Материалы дискуссии] / [отв. ред. М. М. Гухман и Е. А. Бокарев]; Акад. наук СССР. Ин-т языкознания АН СССР М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1960. С. 22–38.
Риккерт Г. [1903] Границы естественно-научного образования понятий: Логическое введение в исторические науки / пер. с нем. А. Водена. СПб.: Изд-е Е. Д. Кусковой, 1903.
Розенбергер Ф. [1933] История физики. Ч. 2. История физики в Новое время / пер. с нем. под ред. И. Сеченова. М.; Л.: Объед. научно-техн. изд-во НТКП СССР, 1933.
Розин В. М. [1964] Анализ знаковых средств геометрии // Вопросы психологии. 1964. № 6. С. 89–96.
Розин В. М. [1963] Логический анализ функций чертежа в геометрии // Тезисы докладов на ІІ съезде Общества психологов. Вып. 2. Детская и педагогическая психология. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1963. С. 172–175.
Розин В. М. [1967] Семиотический анализ знаковых средств математики // Семиотика и восточные языки / отв. ред. Ю. В. Рождественский. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва Наука, 1967. С. 65–92.
Рубинштейн С. Л. [1958] О мышлении и путях его исследования. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1958.
Рубинштейн С. Л. [1957] Принцип детерминизма и психологическая теория мышления // Вопросы психологии. 1957. № 5. С. 57–65
Садовский В. Н. [1974] Основания общей теории систем: Логико-методологический анализ. М.: Наука, 1974.
Садовский В. Н. [1973] Проблемы общей теории систем как метатеории // Системные исследования. Ежегодник 1973 / Акад. наук СССР. Ин-т истории естествознания и техники. М.: Наука, 1973. С. 127–146.
Сегал Д. М. [1962] [Рецензия] // Структурно-типологические исследования: Сборник статей / [отв. ред. Т. Н. Молошная]; Акад. наук СССР. Ин-т славяноведения. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1962. С. 241–249. Рец. на кн.: Language in Culture. Conference on the Interrelations of Language and Other Aspects of Culture / ed. Harry Hoijer. Chicago, 1954.
Сент-Дьердьи А. [1964] Введение в субмолекулярную биологию / пер. с англ. Л. А. Тумермана. М.: Наука, 1964.
Сиднева А. Н. [2019] Основные направления критики теории планомерно-поэтапного формирования умственных действий и понятий // Культурно-историческая психология. 2019. Т. 15. №. 3. С. 22–31.
Симпозиум по структурному изучению знаковых систем: Тезисы докладов / Академия наук СССР; Институт славяноведения. М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1962.
Славская К. А. [1968] Мысль в действии. (Психология мышления). М.: Изд-во полит. лит-ры, 1968.
Смирницкий А. Я. [1954] Объективность существования языка. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1954.
Солнцев В. М. [1971] Язык как системно-структурное образование. М. Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва «Наука», 1971.
Соловьев Вл. [1896] Метафизика // Энциклопедический словарь. Т. XIX (37) / под ред. К. К. Арсеньева и засл. проф. Ф. Ф. Петрушевского. СПб.: Тип. И. А. Ефрона, 1896. С. 164–166.
Теплов Б. М. [1961] Ум полководца (Опыт психологического исследования мышления полководца по военно-историческим материалам) // Теплов Б. М. Проблемы индивидуальных различий. М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1961. С. 252–344.
Томсон Д. [1958] Предвидимое будущее / пер. с англ. Н. М. Макаровой, общ. ред. В. А. Алексеева, предисл. акад. А. И. Берга. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1958.
Уемов А. И. [1973] Методы построения и развития общей теории систем // Системные исследования. Ежегодник 1973 / Акад. наук СССР. Ин-т истории естествознания и техники. М.: Наука, 1973. С. 147–157.
Уемов А. И. [1968] Системы и системные параметры // Проблемы формального анализа систем: [Сб. статей] / под ред. А. И. Уемова и В. Н. Садовского; Одес. ордена Трудового красного знамени Гос. ун-т им. И. И. Мечникова. М.: Высшая школа, 1968. С. 15–35.
Уорф Б. Л. [1960а] Лингвистика и логика / пер. с англ. Л. Н. Натан // Новое в лингвистике. Вып. I / сост., ред. и вступ. статьи В. А. Звегинцева. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. С. 183–198.
Уорф Б. Л. [1960б] Наука и языкознание (О двух ошибочных воззрениях на речь и мышление, характеризующих систему естественной логики, и о том, как слова и обычаи влияют на мышление) / пер. с англ. Е. С. Кубряковой и В. П. Мурат // Новое в лингвистике. Вып. I / сост., ред. и вступ. статьи В. А. Звегинцева. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. С. 169–182.
Уорф Б. Л. [1960в] Отношение норм поведения и мышления к языку / пер. с англ. Л. Н. Натан и Е. С. Турковой // Новое в лингвистике. Вып. I / сост., ред. и вступ. статьи В. А. Звегинцева. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960. С. 135–168.
Хайкин С. Э. [1947] Общий курс физики. Т. 1. Механика. М.; Л.: Гос. изд-во технико-теор. лит-ры, 1947.
Хомский Н. [1972] Аспекты теории синтаксиса / пер. с англ. под ред. и с предисл. В. А. Звегинцева. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1972.
Хомский Н. [1965] Логические основы лингвистической теории / пер. с англ. И. А. Мельчука // Новое в лингвистике. Вып. IV / сост. В. А. Звегинцев. М.: Прогресс, 1965. С. 465–575.
Хомский Н. [1962] Синтаксические структуры / пер. с англ. К. И. Бабицкого // Новое в лингвистике. Вып. II / сост. В. А. Звегинцев. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1962. С. 412–527.
Цейтен Г. Г. [1933] История математики в XVI и XVII веках / пер. с нем. П. Новикова, обраб., примеч. и предисл. М. Выгодского. М.; Л.: Гос. технико-теор. изд-во, 1933.
Чёрч А. [1960] Введение в математическую логику. Т. I / пер. с англ. В. С. Чернявского под ред. В. А. Успенского. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1960.
Шинкарук В. И. [1969] Марксистский гуманизм и проблема смысла человеческого бытия // Вопросы философии. 1969. № 6. С. 59–67.
Эшби У. Р. [1959] Введение в кибернетику / пер. с англ. Д. Г. Лахути под ред. В. А. Успенского, с предисл. А. Н. Колмогорова. М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1959.
Arnheim R. [1969] Visual Thinking. Berkeley, Los Angeles, London: Univ. of California Press, 1969.
Bocheński J. M. [1956] Formale Logik. Freiburg; München: Karl Aber, 1956.
Carnap R. [1958] Induktive Logik und Wahrscheinlichkeit / bearb. von W. Stegmüller. Vienna: Springer-Verlag, 1958.
Chomsky N. [1972] Studies on Semantics in Generative Grammar. The Hague — Paris: Mouton & Co, 1972.
Logique et perception. (Etudes d’épistemologie génétique. T. VI.) Paris: P.U.F., 1958.
Maxwell J. C. [1860] Illustrations of the Dynamical Theory of Gases // The Philosophical Magazine: A Journal of Theoretical, Experimental and Applied Physics. 1860. Vol. XIX. Issue 124. P. 19–32; Vol. XX. Issue 130. P. 21–37.
Nagel E. [1961] The Structure of Science: Problems in the Logic of Scientific Explanation. N. Y. & Burlingame: Harcourt, Brace & World, Inc., 1961.
Piaget J. [1923] La langage et pensée chez l’enfant / préface de Ed. Claparède. Neuchatel; Paris: Delachaux & Niestlé S. A., 1923.
Principles of Self-Organisation: Transactions of the University of Illinois Symposium on Self-Organisation. 8–9 June 1961 / H. von Foerster and G. W. Zopf, Jr. (eds.). Oxford — London — New York — Paris: Pergamon Press, 1962 (рус. пер.: Принципы самоорганизации / пер. с англ. под ред. и с предисл. д-ра техн. наук А. Я. Лернера. М.: Мир, 1966).
Rapoport Α. [1963] Ujęcia ogólnej teorii układów // Studia filozoficzne / Polska Akademia Nauk. Instytut Filozofii i Socjologii. 1963. Nr. 1. S. 51–86.
Selz O. [1913] Über die Gesetze des geordneten Denkverlaufs: Eine experimentelle Untersuchung. Erster Teil. Stuttgart: W. Spemann, 1913.
Selz O. [1922] Über die Gesetze des geordneten Denkverlaufs: Eine experimentelle Untersuchung. Zweiter Teil. Zur Psychologic des produktiven Denkens und des Irrtums. Bonn: F. Cohen, 1922.
Semantik und generative Grammatik. Bd. I, II / F. Kiefer F., M. Perlmutter (hrsg). Frankfurt am Mein: Athenäum, 1972.
Studies in Linguistic Semantics / C. J. Filmore, D. T. Langendoen (eds). N.Y.: Holt, Rinehart & Winston, 1971.
Wertheimer M. [1945] Productive Thinking. N.Y.: Harper & Brothers, 1945.
Zinоvĕv А. A. [1958] К problému abstratního a konkretního poznatku // Filosofický Časopis. Praha, 1958. Roč. VI. № 2. S. 201–212.
Абеляр, Пьер (Abaillard, Pierre; 1079–1142) — французский теолог, философ
Аккерман, Вильгельм Фридрих (Ackermann, Wilhelm Friedrich; 1896–1962) — немецкий математик, логик
Александр Афродизийский (Ἀλέξανδρος ὁ Ἀφροδισιεύς; кон. II — нач. III в.) — древнегреческий философ; комментатор Аристотеля
Алексеев, Митрофан Николаевич (1915–1991) — философ, логик; специалист по теории познания
Алексеев, Никита Глебович (1932–2003) — философ, психолог, методолог; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Альберт Саксонский (Albertus de Saxonia; ок. 1316–1390) — немецкий философ, логик, математик; епископ
Амман, Герман (Ammann, Hermann; 1885–1956) — австрийский лингвист
Аристарх Самосский (Ἀρίσταρχος ὁ Σάμιος; ок. 310 — ок. 230 до н. э.) — древнегреческий астроном, математик
Аристотель (Άριστοτέλης; 384–322 до н. э.) — древнегреческий философ, основатель логики
Архимед (Ἀρχιμήδης; 287–212 до н. э.) — древнегреческий математик, инженер
Асмус, Валентин Фердинандович (1894–1975) — философ; специалист в области логики, истории философии; литературовед
Ахманов, Александр Сергеевич (1893–1957) — философ; специалист по логике, истории античной философии
Бельтрами, Эудженио (Beltrami, Eugenio; 1835–1900) — итальянский математик
Бернулли, Иоганн (Bernoulli, Johann; 1667–1748) — швейцарский математик
Берталанфи, Карл Людвиг (Bertalanffy Karl Ludwig von; 1901–1972) — австрийский биолог; автор общей теории систем
Бомбелли, Рафаэль (Bombelli, Rafael; ок. 1526–1572) — итальянский математик, инженер-гидротехник
Бохеньский, Юзеф Мария (Bocheński, Józef Maria; 1902–1995) — польский философ, логик, теолог; специалист в области истории философии, логики (в т. ч. советской)
Бранский, Владимир Павлович (1930–2017) — философ; специалист в области онтологии, гносеологии, аксиологии и философии физики
Буль, Джордж (Boole, George; 1815–1864) — английский математик, логик; один из основателей математической логики
Бэкон, Фрэнсис (Bacon, Francis; 1561–1626) — английский философ, историк; политический деятель
Вайсгербер, Йоганн Лео (Weisgerber, Johann Leo; 1899–1985) — немецкий филолог, языковед
Ветров, Анатолий Алексеевич (1922–1975) — философ, специалист в области логики, семиотики; в 1949–1958 гг. — преподаватель МГУ
Виет (Виета), Франсуа (Viète, François; 1540–1603) — французский математик; основоположник символической алгебры
Вико, Джамбатиста (Vico, Giambattista; 1668–1744) — итальянский философ
Войшвилло, Евгений Казимирович (1913–2008) — философ, логик
Выготский, Лев Семёнович (1896–1934) — психолог; основатель культурно-исторической школы
Галилей, Галилео (Galilei, Galileo; 1564–1642) — итальянский физик, математик, астроном; один из основателей наук Нового времени, 59, 73, 79, 100–102
Гальперин, Иосиф Иосифович (?) — инженер-теплотехник; специалист в области теории автоматического регулирования
Гальперин, Пётр Яковлевич (1902–1988) — психолог; автор теории поэтапного формирования умственных действий
Гартман, Николай (Hartmann, Nicolai; 1882–1950) — немецкий философ; основоположник критической (новой) онтологии
Гассенди, Пьер (Gassendi, Pierre; 1592–1655) — французский философ, математик, астроном; священник
Гегель, Георг Вильгельм Фридрих (Hegel, Georg Wilhelm Friedrich; 1770–1831) — немецкий философ, представитель немецкой классической философии
Гильберт, Давид (Hilbert, David; 1862–1943) — немецкий математик
Горский, Дмитрий Павлович (1920–1994) — философ, логик
Грушин, Борис Андреевич (1929–2007) — философ, социолог, методолог; один из основателей Московского логического кружка; один из основателей отечественной социологии
Гумбольдт, Фридрих Вильгельм Кристиан Карл Фердинанд фон (Humboldt, Friedrich Wilhelm Christian Karl Ferdinand von; 1767–1835) — немецкий философ, филолог, языковед; государственный деятель
Гуссерль, Эдмунд Густав Альбрехт (Husserl, Edmund Gustav Albrecht; 1959–1938) — немецкий философ; основатель феноменологии
Гюйгенс, Христиан (Huygens, Christiaan; 1629–1695) — голландский математик, физик, астроном
Давыдов, Василий Васильевич (1930–1998) — психолог, педагог; один из основоположников теории развивающего обучения
Декарт, Рене (Descartes, René; 1596–1650) — французский философ, математик; один из основоположников наук Нового времени
Демокрит, (Δημόκριτος; ок. 460 — ок. 370 до н. э.) — древнегреческий философ
Дидро, Дени (Diderot, Denis; 1713–1784) — французкий философ, драматург; основатель «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел»
Диофант Александрийский (Διόφαντος ὁ Ἀλεξανδρεύς; ок. III в.) — древнегреческий математик
Дынник, Михаил Александрович (1896–1971) — философ; специалист в области истории философии, эстетики; переводчик
Евклид, (Εὐκλείδης; ок. 300 г. до н. э.) — древнегреческий математик, геометр
Ельмслев, Луи (Hjelmslev, Louis; 1899–1965) — датский лингвист; основатель Копенгагенского лингвистического кружка; создатель глоссемантики
Зельц, Отто (Selz, Otto; 1881–1943) — немецкий психолог
Зигварт, Христоф фон (Sigwart, Christoph von; 1830–1904) — немецкий философ, логик
Зиновьев, Александр Александрович (1922–2006) — логик, философ; публицист; один из основателей Московского логического кружка
Ильенков, Эвальд Васильевич (1924–1979) — философ; специалист в области диалектической логики, истории философии; автор концепции культурно-исторического развития человека
Кант, Иммануил (Kant, Immanuel; 1724–1840) — немецкий философ; родоначальник немецкой классической философии
Кантор, Георг (Georg Ferdinand Ludwig Philipp Cantor; 1845–1918) — немецкий математик; создатель теории множеств
Карнап, Рудольф (Carnap, Rudolf; 1891–1970) — немецкий и американский философ, логик; участник Венского кружка
Клаузиус, Рудольф Юлиус Эммануэль (Clausius, Rudolf Julius Emanuel; 1822–1888, Бонн) — немецкий физик, математик
Кондильяк, Этьен Бонно де (Condillac, Étienne Bonnot de; 1715–1780) — французский философ; аббат
Кондорсе, Мари Жан Антуан Никола де (Condorcet, Marie Jean Antoine Nicolas de; 1743–1794) — французский философ, математик; политический деятель
Костеловский, Владимир Александрович (1925–?) — философ, логик; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Кузнецова, Наталия Ивановна (род. 1947) — философ, специалист в области эпистемологии и философии науки, истории науки; участник Московского методологического кружка, 483–486
Куффиньяль, Луи Пьер (Couffignal, Louis Pierre; 1902–1966) — французский математик, кибернетик
Кюльпе, Освальд (Külpe, Oswald (1862–1915) — немецкий философ, психолог; основатель вюрцбургской школы психологии мышления
Ладенко, Иосаф Семёнович (1933–1996) — философ, логик; автор теории интеллектуальных систем; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Лакатос (Лакатош), Имре (Lakatos, Imre; 1922–1974) — английский философ венгерского происхождения, методолог науки
Лахути, Делир Гасемович (1934–2022) — философ, логик; специалист в области искусственного интеллекта, кибернетики; переводчик; участник Московского логического кружка
Лейбниц, Готфрид Вильгельм фон (Leibniz, Gottfried Wilhelm von; 1646–1716) — немецкий философ, математик; политический и общественный деятель
Лекторский, Владислав Александрович (род. 1932) — философ; специалист в области теории познания, философии науки; в 1987–2009 гг. — гл. редактор журнала «Вопросы философии»
Ленин, Владимир Ильич (1870–1924) — политический и государственный деятель, основатель и первый руководитель Союза Советских Социалистических Республик (СССР); публицист
Леонардо (ди сер Пьеро) да Винчи, Leonardo (di ser Piero) da Vinci; 1452–1519) — итальянский художник, ученый, изобретатель
Леонтьев, Алексей Николаевич (1903–1979) — психолог; автор одного из вариантов деятельностного подхода в психологии; ученик Л. С. Выготского (см.)
Лефевр, Владимир Александрович (1936–2020) — российский и американский философ, методолог, психолог; автор теории рефлексивного управления, теории рефлексивных игр; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Лобачевский, Николай Иванович (1792–1856) — математик; один из основоположников неевклидовой геометрии
Локк, Джон (John Locke; 1632–1704) — английский философ; врач, педагог; государственный деятель
Лукасевич, Ян (Łukasiewicz, Jan; 1878–1956) — польский логик, представитель Львовско-Варшавской школы
Мамардашвили, Мераб Константинович (1930–1990) — философ; специалист в области философии языка и сознания, истории философии; один из основателей Московского логического кружка
Марков Андрей Андреевич (1903–1979) — математик; специалист в области теории динамических систем, топологической алгебры, теории алгоритмов, конструктивной математики; в 1959–1979 гг. — зав. кафедрой математической логики МГУ
Маркс, Карл Генрих (Marx, Karl Heinrich; 1818–1883) — немецкий философ, критик политической экономии; политический и общественный деятель
Марр, Николай Яковлевич (1864–1934) — востоковед, филолог, историк, этнограф, археолог; автор «нового учения о языке»
Мейнонг, Алексиус (Meinong, Alexius; 1853–1920) — австрийский философ
Мещанинов, Иван Иванович (1883–1967) — лингвист, археолог; академик АН СССР; ученик Н. Я. Марра (см.)
Милль, Джон Стюарт (Mill, John Stuart; 1806–1873) — английский философ, экономист; политический деятель
Минто, Вильям (Minto, William; (1845–1893) — шотландский философ, логик; литературовед, публицист
Монтескье (Монтескьё), Шарль Луи де Секонда, барон де Ла Бред (Charles Louis de Secondat, Baron de La Brède et de Montesquieu; 1689–1755) — французский философ; публицист
Николай Кузанский (наст. имя Николай Кребс) (Nicolaus de Cusa (Nicolaus Krebs); 1401–1464) — философ, теолог, математик; кардинал Римской католической церкви
Ньютон, Исаак (Newton, Isaac; 1643–1727) — английский физик, математик, астроном; один из создателей классической физики и математического анализа
Огурцов, Александр Павлович (1936–2014) — философ, культуролог
Пантина, Нелли Суреновна (1930–2018) — психолог; специалист в области детской и возрастной психологии; участник Московского методологического кружка
Петти, Уильям (Petty, William; 1623–1687) — английский экономист; один из основоположников классической политической экономии
Пиаже, Жан Вильям Фриц (Piaget, Jean William Fritz; 1896–1980) — швейцарский биолог, психолог; автор концепции генетической эпистемологии в психологии развития
Платон, (Πλάτων; 428/427–348/347 до н. э.) — древнегреческий философ
Плотин (Πλωτῖνος; 204/205–270) — греко-римский философ; основатель неоплатонизма
Порциг, Вальтер (Porzig, Walter; 1895–1961) — немецкий филолог
Рапопорт, Анатоль (Анатолий Борисович) (Rapoport, Analol; 1911–2007) — американский и канадский философ, психолог; специалист в области математической биологии, общей теории систем
Рикардо, Давид (Ricardo, David; 1771–1823) — английский экономист; финансист; один из основоположников классической политической экономии
Розенталь, Марк Моисеевич (1906–1975) — философ; специалист в области диалектической логики, социальной философии
Розин, Вадим Маркович (род. 1937) — философ, методолог, культуролог; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Рубинштейн, Сергей Леонидович (1889–1960) — психолог, философ; один из создателей деятельностного подхода в психологии
Садовский, Вадим Николаевич (1934–2012) — философ; специалист в области философии науки и методологии системных исследований; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Сазонов, Борис Васильевич (род. 1937) — философ, методолог; специалист по теории проектной деятельности, теории управления; участник Московского методологического кружка
Сент-Дьёрдьи, Альберт (Szent-Györgyi, Albert; 1893–1986) — американский биохимик венгерского просхождения; лауреат Нобелевской премии
Сепир, Эдуард (Sapir, Edward; 1884–1939) — американский лингвист, антрополог
Смирницкий, Александр Иванович (1903–1954) — лингвист, переводчик
Смирнов, Владимир Александрович (1931–1996) — философ, логик
Смит, Адам (Smith, Adam; 1723–1790) — шотландский экономист, философ; один из основоположников классической политической экономии
Соловьёв, Владимир Сергеевич (1853–1900) — философ; поэт, публицист
Спиноза, Бенедикт (Benedict de Spinoza; 1632–1677) — голландский философ
Стевин, Симон (Stevin, Simon; 1548–1620) — фламандский математик, инженер
Суботин, Александр Леонидович (1927–2017) — философ, специалист в области формальной логики, методологии науки, истории западно-европейской философии
Тарталья, Никколо (Tartaglia, Niccolo; 1499–1557) — итальянский математик, инженер
Томсон, Джозеф Джон (Thomson, Joseph John; 1856–1940) — британский физик, первооткрыватель электрона
Тюрго, Анн Робер Жак (Turgot, Anne Robert Jacques; 1727–1781) — французский экономист; государственный деятель
Уорф, Бенджамин Ли (Whorf, Benjamin Lee; 1897–1941) — американский лингвист; специалист по языкам американских индейцев; автор гипотезы «лингвистической относительности»
Фейербах, Людвиг Андреас фон (Feuerbach, Ludwig Andreas von; 1804–1872) — немецкий философ
Финн, Виктор Константинович (род. 1933) — философ, логик, специалист в области многозначных логик, логики и философии систем искусственного интеллекта и др.; участник Московского логического кружка
Фихте, Иоганн Готлиб (Fichte, Johann Gottlieb; 1762–1814) — немецкий философ; представитель немецкой классической философии
Фреге, Фридрих Людвиг Готлоб (Frege, Friedrich Ludwig Gottlob; 1848–1925) — немецкий логик, математик, философ
Хайкин, Семён Эммануилович (1901–1968) — физик, радиоастроном
Хомский (Хомски), Аврам Ноам (Chomsky, Avram Noam; род. 1928) — американский философ, лингвист; публицист; общественный деятель
Черкесов, Виталий Иванович (1906–1997) — философ, специалист в области диалектической логики; в 1948–1957 гг. — зав. кафедрой логики МГУ
Чёрч, Алонзо (Church, Alonzo; 1903–1995) — американский математик, логик
Шанин, Николай Александрович (1919–2011) — математик, логик
Швырёв, Владимир Сергеевич (1934–2008) — философ; специалист по теории познания, методологии науки; участник Московского методологического кружка
Шеллинг, Фридрих Вильгельм Йозеф фон (Schelling, Friedrich Wilhelm Joseph von; 1775–1854) — немецкий философ; представитель немецкой классической философии
Шехтер, Марк Семёнович (1929–2006) — психолог; специалист в области восприятия
Шинкарук, Владимир Илларионович (1928–2001) — философ; специалист в области диалектического материализма, логики и истории философии
Шлик, Фридрих Альберт Мориц (Schlick, Friedrich Albert Moritz; 1882–1936) — австрийский физик, философ; организатор семинаров Венского кружка
Шольц, Генрих (Scholz, Heinrich; 1884–1956) — немецкий философ, логик; теолог
Штейнталь, Хейман (Steinthal, Heymann; 1823–1899) — немецкий психолог, языковед
Эйлер, Леонард (Euler, Leonhard; 1707–1783) — швейцарский математик
Эйнштейн, Альберт (Einstein, Albert; 1879–1955) — немецкий физик; автор теории относительности; лауреат Нобелевской премии
Энгельс, Фридрих (Engels, Friedrich; 1820–1895) — немецкий политический и общественный деятель; публицист; соратник и соавтор К. Маркса (см.)
Юдин, Эрик Григорьевич (1930–1976) — философ; специалист в области методологии системных исследований; участник Московского методологического кружка; соавтор Г. П. Щедровицкого
Весь научпоп на одной странице: mif.to/science
Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/sci-letter
Ответственный редактор
Дизайн макета и обложки
Верстка обложки
Корректоры
ООО «МИФ»
Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026
Статья (сентябрь — октябрь 1964 г.). Публикуется по изданию: Щедровицкий Г. П. Философия. Наука. Методология / ред. — сост. А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Школа культурной политики, 1997. С. 225–241. Текст сверен по рукописи (арх. №№ 0321–04, 1868); в него внесены уточнения. В рукописи отсутствуют список литературы и соответствующие ссылки в тексте; некоторые из них реконструированы (или дополнены) редактором.
См., в частности: [Щедровицкий, 1960–1961; 1966а].
«Органон» (греч. ὄργανον — орудие, инструмент) — общее название корпуса логических сочинений Аристотеля («Категории», «Об истолковании», «Первая аналитика», «Вторая аналитика» и «Топика»), закрепившееся за ним в поздней античности.
См., например: [Раздымаха, 1958; Ван дер Варден, 1959; Розин, 1964].
См. [Щедровицкий, 1993, с. 48 и далее].
На наш взгляд, концептуализм был величайшей и самой значительной по своим последствиям научной ошибкой за последнюю тысячу лет.
См. [Scholz, 1931].
См.: [Щедровицкий, 1960–1961; 1962а].
Ср.: «…Формальная логика занимается анализом предложений или суждений и доказательств; при этом основное внимание обращается на
См. [Щедровицкий, 1961].
В этом плане очень характерна дискуссия, происходившая в 1961 году на Всероссийской межвузовской конференции по теме «Диалектический материализм и современный позитивизм». Возражая против основных тезисов докладов И. С. Ладенко, В. Н. Садовского, Б. В. Сазонова, В. С. Швырёва и Г. П. Щедровицкого (см. [Диалектический материализм…, 1961]), Е. К. Войшвилло и В. А. Смирнов говорили: «Из неудач неопозитивистской “логики науки” вы делаете вывод, что понятия современной формальной (то есть “математической”) логики не могут служить основанием для методологии науки. Между тем неудачи и ошибки этого направления обусловлены совсем не применением понятий современной логики, а его идеалистическими основаниями. Поэтому ваши утверждения неправомерны». Им отвечали: «Вывод о причинах краха неопозитивистской “логики науки” делается не из самого факта неудач и ошибок этого направления (да и где это видано, чтобы из факта делали вывод о его причинах?), а из анализа исходных принципов и понятий современной формальной (в том числе и “математической”) логики, из анализа лежащих в ее основе абстракций, а тем самым — и границ их возможностей. Если вы считаете, что этот анализ неудовлетворителен, то именно это и нужно разбирать или во всяком случае об этом нужно сказать. Когда же вместо действительного анализа и разбора этих тезисов начинается борьба с иными, совершенно бессмысленными положениями, то это только наводит на подозрения, что действительно обоснованных возражений нет».
Кстати, надо заметить, что вывод о неправомерности использования понятий современной формальной (то есть и «математической») логики в качестве теоретического основания методологии науки нисколько не умаляет значения самой математической логики: это очень важная и полезная наука, находящая все более широкий круг практических приложений. Но есть области, где она по природе своей не может быть применена, где она уже не может помочь в анализе объектов, и все попытки применить ее там во что бы то ни стало приведут в конечном счете только к дискредитации самой математической логики.
Здесь надо заметить, что это понимание естественным образом привело к постановке вопроса, что же такое «душа», или «психическое», каков ее статус, а дискуссии по этим вопросам — к очень интересной гипотезе «психического» как отношения, которая была развита в конце XIX и начале XX столетия в целом ряде психологических и логических исследований.
См. [Гуссерль, 2011а].
См.: [Piaget, 1923; Пиаже, 1932], а также [Непомнящая, 1964].
См.: [Selz, 1913; 1922]. Анализ указанных работ О. Зельца см. также [Пиаже, 1969б, с. 77–81].
См.: [Рубинштейн, 1957; 1958].
24 июня 1971 г. в своем докладе на IV Всесоюзном съезде Общества психологов «Проблема соотношения логических и психологических исследований мышления в истории советской психологии» Г. П. Щедровицкий ссылается на статью П. И. Зинченко «Проблема непроизвольного запоминания» (см. [Зинченко, 1939]) как на свидетельство оппозиции «взглядов А. Н. Леонтьева и П. И. Зинченко взглядам Л. С. Выготского» (цит. по арх. № 0711, с. 13; тезисы доклада см. [Щедровицкий, 1971]).
Возражая подобной точке зрения, Б. Г. Мещеряков пишет, что критические высказывания П. И. Зинченко в адрес Л. С. Выготского в этой статье обусловлены последствиями принятия постановления ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов» 1936 г. (см. [Мещеряков, 2009, с. 4]). Действительно, в данном постановлении (п. 6) было указано: «Раскритиковать в печати все вышедшие до сих пор теоретические книги теперешних педологов» (а Л. С. Выготский был автором учебника «Педология подростка», изданного в 3 тт. в 1929–1931 гг.). Однако этот аргумент Б. Г. Мещерякова не противоречит тезису Г. П. Щедровицкого в контексте его доклада.
См., например, [Гальперин, 1959].
Важную роль в развернувшейся на страницах «Вопросов психологии» дискуссии сыграл I съезд Общества психологов при Академии педагогических наук РСФСР, который проходил 29 июня — 4 июля 1959 г. в г. Москве. На нем было представлено 4 доклада, посвященных теории П. Я. Гальперина, — его самого, Н. Ф. Талызиной, В. В. Давыдова и Л. Н. Ланды и А. Р. Белопольской. На обсуждении этих докладов был высказан ряд критических замечаний со стороны участников съезда, которые уже в развернутом виде и были опубликованы в «Вопросах психологии» в 1959–1960 гг.
С критикой на страницах журнала выступили Е. Н. Кабанова-Меллер, Ю. А. Самарин, Н. А. Менчинская, А. А. Люблинская, в защиту — Д. Б. Эльконин и В. В. Репкин (см.: Вопросы психологии. 1959. №№ 3, 5, 6; 1960. №№ 2, 3, 4).
Подробнее о содержании этих дискуссий см.: Степанова М. А. «Дискуссия по теории поэтапного формирования умственных действий и понятий Гальперина» (https://bigenc.ru/c/diskussiia-po-teorii-poetapnogo-formirovaniia-umstvennykh-deistvii-i-poniatii-gal-perina-a65a0b (дата обращения: 03.09.2025)), а также [Щедровицкий, 2004б].
См., например, [Пиаже, 1969б] и в особенности [Пиаже, 1969а].
Ср.: «У логистики нет необходимости прибегать к психологии, потому что ни один фактический вопрос никак не вторгается в гипотетико-дедуктивную теорию. И напротив, было бы абсурдно обращаться к логистике, чтобы решать такой вытекающий из опыта вопрос, как вопрос о реальном механизме интеллекта. Тем не менее в той мере, в какой психология стремится анализировать конечные состояния равновесия мышления, имеет место не параллелизм, а соответствие между экспериментальным знанием психологии и логистикой, подобно тому, как существует соответствие между схемой и той реальностью, которую она представляет. Каждому вопросу, поднимаемому одной из этих дисциплин, соответствует тогда вопрос в другой, хотя ни их методы, ни специфические для них решения не могут совпадать» [Пиаже, 1969а, с. 88].
См., например: [Щедровицкий, Ладенко, 1959; Давыдов, 1960; Щедровицкий, Якобсон, 1962; Непомнящая, 1963; Пантина, 1963; Якобсон, Щедровицкий, 1963; Щедровицкий, 1963а; 1964а; 1964б].
Интересно сравнить с современной точкой зрения Ж. Пиаже: логика и психология образуют основу генетической эпистемологии.
Первые 3 лекции из спецкурса, прочитанные автором студентам философского факультета Московского государственного университета (1964 г.). Тексты остальных лекций не сохранились. Стенограммы первой и второй лекций были существенно переработаны и дополнены автором; тексты этих лекций были им объединены, сделана разбивка на параграфы и даны их названия. Стенограмма третьей лекции автором не редактировалась (вставки редактора выделены квадратными скобками). Публикуются впервые по архивным материалам (№№ 1967, 2059).
О схеме акта деятельности подробнее см. [Щедровицкий, 1975а, с. 125–126 (7. Кооперация и оформляющие ее организованности)].
См.: [Ладенко, 1958а; 1958б].
В данном контексте термин «искусство» употребляется автором в смысле древнегреческого слова «текне». Ср., например: «…Др. — греч. téchnē (τέχνη) “ремесло, сноровка в деле, умение, искусство” восходит… к корню индо. — евр. *teks — “тесать”. <…> Древнегреческое слово восходит к обозначению ремесла плотника-строителя кораблей…
Концепт “ремесло” в европейской культуре настоятельно требовал выражения, как бы “пробивался к словесной форме”. В качестве таковой в славянской письменной культуре периода христианизации использовалось… ст. — слав.
См. [Куффиньяль, 1963].
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
Вопрос, как развертывать подобные схемы, является очень сложным и требует специального обсуждения; это один из разделов теории структурно-функциональных методов анализа. В частности, особую проблему представляет вопрос, как перестраивать связи при переводе их с целого на элементы этого целого. Нетрудно заметить, что в данном случае нам приходится решать именно эту задачу. Пока мы не претендуем на формальную точность самой схемы и хотим выразить с ее помощью лишь сам принцип надстраивания новых видов деятельности над уже существующими и особую служебную роль деятельностей, лежащих в высших слоях всей структуры. (Далее в стенограмме схема не воспроизведена. —
См., например: [Щедровицкий, 1963; 2025з, с. 321–336], а также [Бунак, 1951].
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
По техническим причинам далее в стенограмме отсутствует небольшой фрагмент текста.
Подробнее все это изложено в статьях В. М. Розина «К анализу функций чертежа в геометрии» и «Анализ знаковых средств геометрии»: [Розин, 1963; 1964].
См. [Евклид, 1948–1950].
См. статьи: [Алексеев, 1963; Ланда, 1963].
Подробнее см. [Щедровицкий, 1960–1961].
См. [Щедровицкий, 1958–1960], а также [Щедровицкий, 2025а].
См. [Карнап, 1959].
См. [Хайкин, 1947].
См. [Соловьев, 1896].
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
См., например: [Ильенков, 1962; 1962–1963].
в
См. мою статью в «Вопросах психологии»: [Щедровицкий, 1964б].
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
См.: [Ладенко, 1958а; 1958б].
См. [Гильберт, 1948].
В стенограмме схема не воспроизведена; см. по этому поводу рис. 5 в главе «Методология науки, логика, теория мышления».
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
В стенограмме схема воспроизведена не полностью; реконструирована редактором.
Подробнее см. [Щедровицкий, 1997].
См. по этому поводу статью «О некоторых моментах в развитии понятий» и брошюру «Проблемы методологии системного исследования»: [Щедровицкий, 1958; 1964б].
См. [Аристотелев корпус…, 2012].
В стенограмме схема не приводится; воспроизведена редактором по изданию [Щедровицкий, 2025ж, с. 126].
См. [Галилей, 1964, с. 132–135].
В стенограмме схема не приводится; воспроизведена редактором (см. рис. 1 в главе «Конфигурирование как метод построения сложных знаний»).
См.: [Щедровицкий, 2025з, с. 70–74], а также в главе «Концепция лингвистической относительности Б. Л. Уорфа и проблемы исследования “языкового мышления”».
В стенограмме схема не приводится; воспроизведена редактором (см. рис. 1 в главе «Концепция лингвистической относительности Б. Л. Уорфа и проблемы исследования “языкового мышления”».
В стенограмме схема не воспроизведена; реконструирована редактором.
Подробнее см. также главу «Конфигурирование как метод построения сложных знаний».
См. [Щедровицкий, 1964а].
См. [Гильберт, 1948].
Здесь и далее названия параграфов (докладов) в квадратных скобках даны редактором.
В стенограмме схема не воспроизведена.
PERT (
См.: [Ветров, 1964].
См. [Лефевр, 1965].
См. [Асмус, 1947].
См. [Грушин, 1961].
Подробнее см. раздел «Основные идеи восхождения от абстрактного к конкретному».
Подробнее см. [Щедровицкий, 1964в].
В стенограмме схема не приводится; воспроизведена редактором по изданию [Щедровицкий, 2025г, с. 83, рис. 4].
См. [Щедровицкий, 1958], а также [Щедровицкий, 2025 г].
См. [Минто, 1902].
Ср.: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме
Трансценденция — от
Подробнее см. главу «Мышление по схемам многих знаний».
В стенограмме схема не воспроизведена. Подробнее см. рис. 2, рис. 3, рис. 4 в главе «Конфигурирование как метод построения сложных знаний».
В стенограмме схема не воспроизведена; приводится по изданию: [Щедровицкий, 2026, с. 212, рис. 3].
Подробнее о дискуссии по вопросам логики в МГУ 1953–1954 г. см.: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 734–738 (примеч. ред. 14).
См. [Галилей, 1964, с. 381–403 (День шестой. О силе удара)].
См. [Гюйгенс, 1951]. Подробнее см. также [Розенбергер, 1933, с. 61–62, 180–182].
Ср.: «Цены, возникающие таким образом, что из различных норм прибыли в различных сферах производства выводится средняя и эта средняя присоединяется к издержкам производства в различных сферах производства, — такие цены суть цены производства. Предпосылкой их является существование какой-то общей нормы прибыли, а эта последняя предполагает, в свою очередь, что нормы прибыли в каждой особой сфере производства в отдельности уже сведены к соответствующей средней норме. Эти особые нормы прибыли в каждой сфере производства… должны быть выведены… из стоимости товара. Без такого выведения общая норма прибыли (а следовательно, и цена производства товара) была бы представлением, лишенным смысла и содержания. Цена производства товара равняется, таким образом, издержкам его производства плюс присоединенная к ним прибыль, исчисленная соответственно общей норме прибыли, другими словами: цена производства товара равна его издержкам производства плюс средняя прибыль» (Маркс К. Капитал: Критика политической экономии. Т. III. Кн. III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом. Часть первая (главы I–XXVIII) / ред. Ф. Энгельс // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1961. С. 171–172).
См. [Евклид, 1948–1950].
Ср.: «…Я признаю лишь два высших рода вещей: одни из них — вещи умопостигаемые, или относящиеся к мыслящей субстанции; другие — вещи материальные, или относящиеся к протяженной субстанции…» (Декарт Р. Первоначала философии / пер. с лат. С. Я. Шейнман-Топштейн, с франц. Н. Н. Сретенского // Декарт Р. Сочинения в 2 тт. Т. 1 / сост., ред., вступ. ст. В. В. Соколова; Акад. наук СССР Ин-т философии. М.: Мысль, 1989. С. 333).
См. соответственно: [Декарт, 1989б; 1989а].
См. [Зигварт, 1908–1909].
Как в ботанике формулируются истинные предложения о растениях, так и логика интересуется истинными предложениями о логических отношениях. Характеристика логики с помощью оборотов, содержащих такие выражения, как “правильное мышление”, “обоснованное убеждение” и т. д., в такой же мере правильна и не плодотворна, как определение понятий, что ботаника — учение о правильном мышлении о растениях, что теоретическая политэкономия — учение о правильном мышлении о закономерностях хозяйства. Во всех случаях излишнее указание на правильное мышление надо опустить. Чтобы заниматься наукой, нужно постоянно думать, но это не означает, что мышление есть объект всех научных исследований; оно является объектом исключительно эмпирически-психологического исследования, но не логических, ботанических и политэкономических» [Carnap, 1958, S. 31, 32] (цит. по [Щедровицкий, 1960–1961/2025, с. 452]).
См. соответственно: [Гуссерль, 2011а; 2011б].
См. [Bocheński, 1956].
Подробнее см.: [Щедровицкий, 1960–1961; 1962а; 2025з, с. 149–170].
См. [Щедровицкий, 1960–1961].
См. [Щедровицкий, 1962а].
Подробнее см.: [Щедровицкий, 2025а; 2025б].
См., например: [Ильенков, 1962; 1962–1963].
В стенограмме схема не воспроизведена; приводится по изданию [Щедровицкий, 2025б, с. 386, рис. 2].
Подробнее см. [Щедровицкий, 2025д].
Подробнее см.: [Щедровицкий, 1960; 1964б]
Статья 1966 г. Публикуется по изданию: Вопросы методологии. 1991. № 3. С. 3–6 (то же: Методология: вчера, сегодня, завтра. Т. I / ред. — сост. Г. Г. Копылов, М. С. Хромченко. М.: [Школа культурной политики], 2005. С. 7–12; сокр. вариант под названием «Заметки о мышлении по схемам двойного знания» см: Материалы к симпозиуму по логике науки / Совет по филос. вопросам естествознания при Президиуме Акад. наук Украинской ССР. Ин-т философии АН УССР. Кафедра философии Одес. ун-та. Киев, 1966. С. 247–252, а также: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 474–476).
См.: [Щедровицкий, 1964в, с. 14–19, 39–45; 1965в].
См. [Щедровицкий, 1964в, с. 5–14].
См. [Щедровицкий, 1964в, с. 25–29].
См. [Лефевр, 1962]. (Также см. главу «Конфигурирование как метод построения сложных знаний».
Полный вариант статьи (1964–1969 гг.), подготовленный автором для перевода на английский язык (см.: Schedrovitsky G. P. Configuration as a Method of Structuring Complex Knowledge // Systematics: The Journal of the Institute for the Comparative Study of History, Philosophy and the Sciences. 1971. Vol. 8. No. 4. P. 375–393). При переводе часть текста была сокращена. Публикуется впервые по архивным материалам (№№ 2652-2, 3; 2656). Учтены рукописные правки и дополнения автора.
В основе статьи — текст Приложения III «Применение “конфигуратора” в методологических исследованиях» к диссертации автора (см. [Щедровицкий, 1964г, с. 447–459]). Переработанный и расширенный вариант данной статьи см.: Щедровицкий Г. П. Синтез знаний: проблемы и методы // На пути к теории научного знания: [Сб. статей.] / отв. ред. В. И. Корюкин; АН СССР; Урал. науч. центр. М.: Наука, 1984. С. 67–109 (то же: Щедровицкий Г. П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995. С. 634–666).
Основные положения этой работы формировались в совместных обсуждениях с В. А. Лефевром и Э. Г. Юдиным, но, конечно, при этом, будучи соавторами главной идеи конфигурирования, они не несут ответственности за возможные недостатки конкретных формулировок. Основной текст статьи был написан в 1964 г. и в своем первоначальном виде опубликован в журнале «Systematics» в 1971 г. в переводе; представленный там вариант перевода был просмотрен и отредактирован профессором А. Рапопортом.
См., например, [Rapoport, 1963].
См., например, [Principles of Self-Organisation, 1961].
Подробнее об этой проблеме см. [Щедровицкий, 1957], а также в главе «Концепция лингвистической относительности Б. Л. Уорфа и проблемы исследования “языкового мышления”».
Именно так ее понимает, например, А. Сент-Дьердьи (см. [Сент-Дьердьи, 1964, с. 16]).
Ср. с известными высказываниями Л. Ельмслева: «…Язык, даже если он является объектом научного изучения, оказывается не целью, а средством: средством познания, основной объект которого лежит вне самого языка, хотя, возможно, этот объект полностью достижим только через язык; причем само исследование строится на основе иных предпосылок, чем те, которые требуются языком. Язык становится средством трансцендентного познания (в собственном и этимологическом смысле слова
<…> Мы изучаем физические и физиологические, психологические и логические, социологические и исторические проявления языка, но не сам язык.
Чтобы создать истинную лингвистику, которая не есть лишь вспомогательная наука, нужно сделать что-то еще. Лингвистика должна попытаться охватить язык не как конгломерат внеязыковых (т. е. физических, физиологических, психологических, логических, социологических) явлений, но как самодовлеющее целое, структуру sui generis. Только таким образом язык как таковой может рассматриваться научно, не разочаровывая своих исследователей и не ускользая из их поля зрения» [Ельмслев, 1960, с. 265–267].
См., в частности, материалы симпозиума по структурному изучению знаковых систем: [Симпозиум…, 1962].
См. по этому поводу [Щедровицкий, 1967а].
См. [Щедровицкий, 1964в].
Например, как она выражена у К. Маркса в «Тезисах о Фейербахе»: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме
Эта сторона воззрений К. Маркса в последнее время все больше выдвигается на передний план. «Животное, — писал он, — формирует материю только сообразно мерке и потребности того вида, к которому оно принадлежит, тогда как человек умеет производить по меркам любого вида и всюду он умеет прилагать к предмету соответствующую мерку; в силу этого человек формирует материю также и по законам красоты».
«Практическое созидание
«Человеческий мир есть мир вещей и явлений, прежде всего созданных самим человеком. Не бог, а человек является устроителем мира, бог есть только иллюзорное, отчужденное отражение собственной роли и собственной миссии человека», — комментирует положения К. Маркса В. И. Шинкарук [Шинкарук, 1969, с. 62].
Мы оставляем сейчас в стороне обсуждение социальных аспектов формирования предмета, которым обычно придают весьма важное значение; эти подходы и мнения требуют особого анализа.
См.: [Зиновьев, 1954; Zinоvĕv, 1958].
Ср. [Лефевр, 1962].
См. об этом [Щедровицкий, 1964а].
См. по этому поводу [Щедровицкий, Садовский, 1964–1965].
Публикуется по изданию: Системные исследования. Ежегодник. 1975 / Акад. наук СССР, Ин-т истории естествознания и техники. М.: Наука, 1976. С. 172–214. Библиографические ссылки и описания уточнены и исправлены редактором.
Высокий престиж науки, полученный ею отнюдь не так давно (в лучшем случае за последние 100 лет), привел среди прочего и к тому, что очень многие деятельности, не имеющие ничего общего с научным исследованием, стремятся оформлять свои продукты в виде научных теорий. Это обстоятельство совершенно сместило и разрушило и без того не очень определенные разграничительные линии между различными продуктами духовного производства, и в частности между знаниями разного типа —
Если еще во времена Ньютона была хорошо известна и ощущалась практически всеми причастными к делу разница между
В противоположность всем этим представлениям и обиходным практическим установкам мы считаем различение и четкое разграничение разных типов знаний, в том числе различение «естественных» и «искусственных» знаний, исключительно важными и принципиальными как для теории знания, так и для методологии и полагаем, что без них не может проводиться сейчас ни одно методологическое или эпистемологическое рассуждение, претендующее на какую-либо культурную значимость.
В содержательном и формальном аспектах эти различения обсуждались нами в работах: [Щедровицкий, 1966б] и [Щедровицкий, 1972].
В последние десятилетия осознание этого факта проникло уже в широкие круги не только гуманитариев, но и естествоиспытателей. Твердая уверенность в том, что научной теории мышления еще нет и это всем хорошо известно, позволила Дж. Томсону бросить фразу: «Наш век знаменует собой начало науки о мышлении» [Томсон, 1958, с. 161].
Отсутствие научной теории речи-языка осознается в значительно меньшей степени, нежели отсутствие теории мышления. Объясняется это прежде всего тем, что за научную теорию обычно выдаются многочисленные конструктивно-нормативные и конструктивно-педагогические системы языка с сопровождающими их практико-методическими и конструктивно-техническими знаниями. Понадобилась длительная и напряженная борьба не для того, чтобы утвердить понимание различия между разными типами знаний в широком сознании языковедов, а лишь для того, чтобы зафиксировать эти различия в литературе и описать характерные черты собственно научной теории (см.: [Щедровицкий, 1969] и [Щедровицкий, 1972]). Было бы наивно думать, что такая фиксация сама по себе приведет к изменению общественных представлений — слишком сильны противодействующие этому идейные традиции и социально-практическая организация современного языковедения, но, во всяком случае, в указанных работах мы достаточно полно изложили те основания, которые заставляют нас утверждать это.
См. [Маркс, 1955, с. 1].
См.: [Щедровицкий, 1966б; 1967б; 1969; 1972].
Ср. [Щедровицкий 1966б, с. 102–117].
См.: [Лукасевич, 1959, с. 48–51; Carnap, 1958, p. 31–32; Щедровицкий, 1967б; 1969; 1975д].
Более систематически, хотя тоже весьма кратко, строение того, что традиционно называлось «научной теорией» и что мы чаще всего называем «научным предметом», рассматривается в работе [Щедровицкий, 1975а, с. 90–96 (3. Категории и научный предмет)].
В данной работе мы совершенно оставляем в стороне эту исключительно важную и принципиальную проблему, вызывающую сейчас столько споров среди исследователей. Чтобы указать на ее значимость, достаточно, к примеру, спросить: можно ли относить к мышлению так называемые умственные действия (см.: [Гальперин, 1954; 1959; 1966])? И обратно, характеризуют ли «умственные действия» мышление (см. [Давыдов, 1959])?
Но точно такие же вопросы можно поставить в отношении демаркационной линии и взаимодействия между мышлением и восприятием (см. [Logique et perception, 1958; Arnheim, 1969; Арнхейм, 1974; Зинченко и др., 1973]), между так называемым теоретическим и практическим интеллектом или мышлением и так называемыми наглядно-практическими действиями (см.: [Пиаже, 1969б; Брунер, 1971; Славская, 1968; Теплов, 1961; Психология детей…, 1964 (гл. V)]), между «продуктивным» и «репродуктивным» мышлением (см.: [Дункер, 1965; Рубинштейн, 1958; Wertheimer, 1945; Пономарев, 1960]), между мышлением и пониманием (см.: [Доблаев, 1967; Щедровицкий, 1974; 1965а]) и т. д. и т. п.
Одним словом, то, что в методологическом рассуждении принимается в качестве достаточно простой и уж, во всяком случае, осуществимой процедуры, то для современных исследователей мышления является одной из самых сложных и важных проблем, до сих пор не получившей сколько-нибудь убедительного решения.
См., например: [Щедровицкий, Алексеев, 1957; Щедровицкий, 1958–1960; 1965а; 1966а].
В частности, мы оставляем пока в стороне вопрос о возможных отношениях между
См. [Щедровицкий, 1958–1960].
См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения III–IV)].
См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения I–II и V–VI)].
См. [Щедровицкий, 1964в, с. 14–17].
Нередко всю науку сводят только к работе по созданию «аппарата абстракций» и даже, больше того, именно в этом видят специфический признак науки (см., например: [Риккерт, 1903; Nagel, 1961]); на наш взгляд, такое ограничение науки неоправданно, но обсуждение этого вопроса должно составить тему специальной работы.
См. [Щедровицкий, 1958–1960].
См. [Щедровицкий, 1958–1960 (Сообщения V и VI)].
Более подробно этот способ фиксации и описания сложного популятивного целого рассматривался нами в работе [Щедровицкий, 1965б] в связи с анализом типологических исследований и классификаций в современном языковедении.
К этому нужно добавить, что если мы хотим получить целостную и системную картину мышления, то должны будем выделять в каждой сформированной нами группе единичных актов мышления не просто их общие свойства, а такие, которые потом можно будет связать и объединить между собой в одну систему, изображающую мышление как целое. Следовательно, характер всех этих свойств не может уже определяться стихийно сложившимися группировками объектов — даже если эти группировки оправдываются и обосновываются потребностями практики, — а должен определяться
См. [Maxwell, 1860].
Этот вывод, полученный нами на простой конструктивной модели, показывает, почему не могло быть и никогда не будет теории речи-языка или теории мышления, описывающих единичные акты речи-мысли в их существенных индивидуальных характеристиках: объем таких теорий намного превосходил бы объем самой речи и самого мышления. И здесь не может быть возражений, основывающихся на аналогии с естественными науками и их объектами: если в объектах естествознания существенными для практики являются их
Именно поэтому, как мы уже отмечали, анализ речи-мысли с самого начала был устремлен не на научное описание единичных актов речи-языка и мышления, а
Но этот же вывод, полученный на простой модели, показывает, что даже если бы единичные акты речи-мысли и не состояли из общих элементов и элементарных единиц, а представляли собой множество предельно индивидуализированных и неповторимых образований, то все равно исследователи, чтобы проанализировать и зафиксировать их в знании, должны были предположить, что они состоят из сравнительно небольшого числа общих элементов (или что их всех можно так представить), и должны были вести всю свою работу, исходя из этого предположения.
Собственно говоря, это и был основной путь, по которому в дальнейшем пошли как традиционное языковедение, так и традиционная логика.
Вводя этот термин, мы сразу же хотим отсечь все связанные с ним привычные ассоциации. Обычно, говоря о функционировании, мы всегда предполагаем и подразумеваем какое-то объективное целое — «организм» или «машину», которое естественным или квазиестественным образом осуществляет присущие ему или заложенные в него процессы. В данном случае (по крайней мере, на данном этапе анализа) об этом не может быть и речи. Прежде всего потому, что целое, представленное на рис. 1, не является еще объектом: по условиям нашего рассуждения объектами являются лишь единичные акты мысли
Но тем не менее в современном языковедении эти перечни и системы элементарных моделей считаются объектами (см. [Смирницкий, 1954]), хотя нередко оговаривается, что это — объекты «второго рода» (см.: [Реформатский, 1960; Щедровицкий, 1969]). И для того чтобы считать эти модели объектами, есть свои очень веские основания, хотя до сих пор подавляющее большинство теоретиков языковедения не может объяснить природу и статус того объекта, можно сказать, той субстанции, которая на объективной основе может связать и объединить в одно целое единичные акты речи, являющиеся подлинными или «первыми» объектами, и их языковые модели, являющиеся лишь образцами элементов и знаниями.
Не обсуждая сейчас оснований, которые позволяют нам устанавливать между реальными актами мышления и моделями элементарных актов не только познавательные отношения, но и
Именно эти вопросы привели А. И. Смирницкого к обсуждению проблемы объективности существования языка (см. [Смирницкий, 1954] и для сравнения: [Лефевр и др., 1967; Щедровицкий, 1969]), а утвердительный и критически не отрефлектированный ответ на них — к идее порождающей грамматики Н. Хомского и ее многочисленным вариантам (см.: [Хомский, 1962; 1965; 1972; Chomsky, 1972; Studies…, 1971; Semantik…, 1972; Мельчук, 1974]).
Ср.: [Зиновьев, 1954; Грушин, 1961; Щедровицкий, 1975д].
См. [Грушин, 1961, с. 9–36]).
См.: [Кант, 1915; Асмус, 1947; Виндельбанд, 1913; Щедровицкий, 1966а].
См., в частности: [Леви-Брюль, 1930; 1937; Марр, 1936; 1934а; 1934б; Уорф, 1960a — в].
См. [Щедровицкий, 1975д].
См., в частности: [Горнунг, 1960; Абаев, 1960; Алексеев, Черкесов, 1953; Войшвилло, 1955].
Стремление во что бы то ни стало сохранить основные способы абстракции и обобщения, принятые в формальной логике, и одновременно удовлетворить принципу исторического развития мышления ставило некоторых исследователей в поистине тяжкую ситуацию: «Сравнивая мышление людей одной эпохи, например эпохи капитализма, с мышлением людей другой эпохи, например эпохи рабовладельческого строя, мы видим, что, несмотря на различия в степени развития, в содержании, оно по своим структурным формам и законам однотипно. И там, и здесь люди пользуются формами понятия, суждения, умозаключения…» — писали М. Н. Алексеев и В. И. Черкесов. А затем на следующей странице вынуждены были добавлять: «Подчеркивая устойчивость форм и законов мышления, не следует вместе с тем забывать, что мышление с момента своего возникновения непрерывно развивается, совершенствуется под влиянием развития производства и вообще всей общественной жизни людей, включая развитие культуры и науки. Изменяется содержание мышления, пополняется его понятийный состав, шлифуется логический строй мышления. Только метафизики могут смотреть на формы и законы мышления как на нечто неизменное, раз навсегда данное» [Алексеев, Черкесов, 1953, с. 6, 7]. Е. К. Войшвилло поставил два подобных же утверждения подряд в одном абзаце: «Формы и законы мышления являются общими для всех людей и народов. Как мышление в целом, так и его формы развивались вместе с развитием языка и получали выражение в соответствующих языковых формах» [Войшвилло, 1955, с. 12]. Как примирить положение о развитии форм мышления с положением о том, что формы и законы мышления являются общими для всех времен и народов, эти авторы не объясняли.
Об этих курьезах не имело бы смысла вспоминать, если бы в основании
См.: [Щедровицкий, 1958–1960; 1975б-г; Климовская, 1969].
Здесь очень важно и существенно, что предметы исследования и их системные изображения задаются и определяются именно
Между тем до сих пор большинство исследователей, даже из числа тех, кто принимает, развивает и пропагандирует системный подход в исследовании сложных популятивных объектов, таких, как речь-язык и мышление, исходят из непосредственной данности множества единичных «вещей» — актов речи-мысли, высказываний, предложений и т. п., объявляют эти «вещи» элементами системы и затем пытаются связать и объединить их в целое, как бы «пропуская» через них структуры или же процессы функционирования и развития (см.: [Реформатский, 1960; Мельников, 1967а; Уемов, 1968; 1973; Садовский, 1973; 1974; Солнцев, 1971]). Бесспорно, что это пока единственный путь и способ рассуждения, к которому могут прибегнуть те, кто пытается строить системные изображения различных предметов на базе теоретико-множественных (т. е.
Таким образом, существо и подлинная проблема системного подхода, на наш взгляд, состоят не в возврате к традиционным вещным представлениям и не в совмещении вещных представлений со структурными, а в том, чтобы найти
Из этого, в частности, следует, что не только сопоставления, но и «обобщения», производимые нами при создании системного предмета, носят принципиально иной характер, нежели в тех случаях, когда мы создаем модель отдельного акта мышления и «обобщаем» в нем множество единичных актов мысли. К сожалению, эта сторона дела, как правило, не учитывается во многих современных работах по системному анализу, и дело трактуется таким образом, как будто системные характеристики и параметры могут быть
Эти пояснения отчетливо демонстрируют, что «течение времени» первоначально фиксируется не в объекте — группа меняющихся единичных актов мысли остается той же самой и существует пока как бы
Здесь опять-таки существенно то, что целым является уже
В процессы функционирования войдут и все те изменения, которые для своего изображения требуют изменения структуры целого, но такого изменения, которое происходит по
См.: [Гальперин, 1960; Эшби, 1959].
Ср. [Щедровицкий, 1964в, с. 25–46].
Данная работа была включена автором как «Раздел IV» в состав «большого» варианта диссертации (предположительно 1960–1962 гг.). Публикуется по изданию: Щедровицкий Г. П. О методе исследования мышления / сост. и отв. ред. А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого», 2006. С. 185–271.
Подробнее см. [Щедровицкий, 2025з, с. 37–148].
Так, мы оставляем пока в стороне вопрос об отношении отличительного свойства целого к отличительным свойствам единичностей, входящих в его состав, вопрос о способах выявления и исследования отличительного свойства целого и ряд других; все они требуют специального анализа, для которого здесь нет места.
См. по этому поводу [Грушин, 1961].
Подробнее о дискуссии по вопросам логики в МГУ 1953–1954 г. см.: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред.-сост. А. В. Русаков ; ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого». М. : МИФ, 2025. С. 734–738 (примеч. ред. 14).
См., к примеру, [О соотношении…, 1960].
В процессы функционирования будут входить и все те изменения единичностей, которые для своего изображения требуют изменения структуры целого, но такого изменения, которое происходит по
В определенном аспекте эти вопросы рассматриваются в книгах: [Эшби, 1959; Гальперин, 1960].
Говоря о «внешних», или «эмпирических», свойствах объекта, мы имеем в виду прежде всего те свойства, которые выявляются в результате применения каких-то познавательных операций непосредственно к самому объекту, и те соотношения, в которые входят значения только таких свойств. Например, имеем какое-то количество газа в сосуде, непосредственно практически измеряем объем сосуда (
См., например, [Гуковский, 1947, с. 446–484].
Мы здесь совершенно сознательно преобразуем и даже несколько вульгаризируем действительное положение Галилея: «Ускорение свободного падения тел не зависит от их массы». Это нам необходимо, чтобы рассмотреть весь процесс абстрактно — скажем, на уровне теоретической системы времен Аристотеля, отвлекаясь от изменения формы науки, изменения предмета исследования, обусловленного появлением целого ряда других абстрактных понятий, и т. п.; все эти преобразования не влияют на правильность общей схемы нашего рассуждения.
См. [Зиновьев, 1954].
Ср.: «Цены, возникающие таким образом, что из различных норм прибыли в различных сферах производства выводится средняя и эта средняя присоединяется к издержкам производства в различных сферах производства, — такие цены суть цены производства. Предпосылкой их является существование какой-то общей нормы прибыли, а эта последняя предполагает, в свою очередь, что нормы прибыли в каждой особой сфере производства в отдельности уже сведены к соответствующей средней норме. Эти особые нормы прибыли в каждой сфере производства… должны быть выведены… из стоимости товара. Без такого выведения общая норма прибыли (а следовательно, и цена производства товара) была бы представлением, лишенным смысла и содержания. Цена производства товара равняется, таким образом, издержкам его производства плюс присоединенная к ним прибыль, исчисленная соответственно общей норме прибыли, другими словами: цена производства товара равна его издержкам производства плюс средняя прибыль» (Маркс К. Капитал: Критика политической экономии. Т. III. Кн. III: Процесс капиталистического производства, взятый в целом. Часть первая (главы I–XXVIII) / ред. Ф. Энгельс // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 25. Ч. I. М. : Гос. изд-во полит. лит-ры, 1961. С. 171–172).
См.: [Маркс, 1958, с. 726–734; Зиновьев, 1954].
Заметим, кстати, что подобное преобразование процесса исследования является общей закономерностью развития мышления. Процесс сведения, закрепившийся в ряде повторяющихся процессов исследования, осознается как стандартная форма. Это новое знание, более высокого порядка, чем предыдущие, делает возможными новые способы мышления. Сведение в них уже не осуществляется как таковое, а лишь мыслятся и фиксируются его возможность и некоторые общие характеристики, которые определяют форму и способ последующих процессов. Какое-то исключительно важное значение во всем этом играют
См. [Евклид, 1948–1950].
Подробнее см. [Щедровицкий, 1960–1961].
Ср.: «…Для такого сознания (а философское сознание именно таково), для которого постигающее в понятиях мышление есть действительный человек и поэтому только постигнутый в понятиях мир как таковой есть действительный мир, — движение категорий выступает как действительный (хотя, к сожалению, и получающий некоторый толчок извне) акт производства, результатом которого является мир; и это… постольку правильно, поскольку конкретная целостность, в качестве мысленной целостности, мысленной конкретности, действительно есть продукт мышления, понимания; но это ни в коем случае не продукт понятия, порождающего само себя и размышляющего вне созерцания и представления, а переработка созерцания и представления в понятия. Целое, как оно представляется в голове в качестве мыслимого целого, есть продукт мыслящей головы, которая осваивает для себя мир единственно возможным для нее способом, — способом, отличающимся от художественного, религиозного, практически-духовного освоения этого мира. Реальный субъект все время остается вне головы, существуя во всей своей самостоятельности, пока голова относится к нему лишь умозрительно, лишь теоретически. Поэтому и при теоретическом методе субъект — общество — должен постоянно витать перед нашим представлением как предпосылка» [Маркс, 1968, с. 38].
Ср. это с трактовкой в [Грушин, 1961, с. 180–190].
Ср. это с основными принципами подобной разбивки в [Грушин, 1961, с. 180–190].
Схема исправлена редактором.
См. по этому поводу: [Зиновьев, 1954; Грушин, 1961; Выготский, 1960; Леонтьев, 1959].
Тогда оставленные без внимания эмпирические свойства первого состояния будут выводиться в ходе конкретизации так же, как и свойства других состояний. Только это будет уже не генетическое выведение.
См. [Гегель, 1929, с. 264–299 (§§ 160–193)].
См. [Зиновьев, 1954].
Далее пп. I–IV представляют собой фактически конспект § 1 второй главы диссертации А. А. Зиновьева с комментариями и замечаниями автора, но без закавычивания цитат и ссылок на цитируемый текст. В случае явного цитирования редактором восстановлены кавычки и ссылки на соответствующие страницы работы Зиновьева по изданию 2002 г., а в случае пересказа — текст автора сохранен без изменений.
Implicite (
В соавторстве с В. М. Розиным. Публикуется по изданию: Семиотика и восточные языки / отв. ред. Ю. В. Рождественский; Акад. наук СССР; Ин-т народов Азии. М.: Гл. ред. вост. лит-ры изд-ва «Наука», 1967. С. 93–105.
См., например, [Сегал, 1962, с. 246–249].
См. [Выготский, 1956, с. 43–56].
По поводу различения «объекта» и «предмета» исследования см. [Щедровицкий, 1964в]. (Также см. § 5. Объект и предмет науки в главе «Методы исследования мышления», и раздел «Различение предмета и объекта знания», глава «Конфигурирование как метод построения сложных знаний».
См. [Щедровицкий, Садовский, 1964–1965].
См. [Щедровицкий, 1957].
См.: [Щедровицкий, Алексеев, 1957; Щедровицкий, 1958–1960; 1960; Ладенко, 1958а; 1958б; Розин, 1964].
См., например: [Щедровицкий, 1962а; 1965а; Непомнящая, 1963].
Некоторые фрагменты этого представления изложены в работах: [Щедровицкий, 1962б; 1967а; Розин, 1967].
См.: [Уорф, 1960в, с. 152–154; Сегал, 1962, с. 244, 249].
См.: [Уорф, 1960в, с. 164–166, 152–154; Сегал, 1962, с. 248].
Кратко план синтеза намечающихся здесь предметов исследования изложен в работе [Щедровицкий, 1962б]; см. также: [Непомнящая, 1963; Щедровицкий, 1964а].
См. [Щедровицкий, 1967а, с. 30–46].
См. [Щедровицкий, 1958].
См. [Кольман, 1961, с. 23–26].
См. [Ладенко, 1958б].
См. [Щедровицкий, Алексеев, 1957].
Cм., например, [Блаватский, 1953].
См. [Раздымаха, 1958].
Отсюда идет эталон площади, а затем длины — гряда. О разнообразии тех объектов, которые у разных народов использовались в качестве эталонов, можно судить по дошедшим до нас названиям (см.: [Вайман, 1961, с. 21–35; Березкина, 1957, с. 515–525; Нейгебауэр, 1937, с. 116–120]).
См.: [Ван дер Варден, 1959, с. 13–47; Кольман, 1961, с. 41; Нейгебауэр, 1937, с. 139–144].
Подробнее значения и способы употребления всех этих знаков см. [Розин, 1967, с. 78–84].
См. [Вайман, 1961, с. 78].
См.: [Вайман, 1961, с. 81–99, 147–174; Раздымаха, 1958, с. 80].
Подробнее эти процессы рассматриваются в статьях: [Розин, 1964; Розин, 1967, с. 84–90].
Шумерский язык.
См.: [Вайман, 1961, с. 24; Раздымаха, 1958; Березкина, 1957, с. 514].
Аккадский язык.
См. [Вайман, 1961, с. 81, 82, 83, 84].
См. [Вайман, 1961, с. 103–109].
В земледельческой практике Китая совершенно сходная картина (см. [Березкина, 1957, с. 522]).
См. тексты задач: [Кольман, 1961, с. 41; Ван дер Варден, 1959, с. 43–48; Нейгебауэр, 1937, с. 140–154].
См. [Вайман, 1961, с. 251, 103–109].
См. [Евклид, 1948–1950].
См.: [Щедровицкий, Алексеев, 1957; Щедровицкий, 1960].
См.: [Вайман, 1961, с. 103, 133; Березкина, 1957, с. 522, 523].
См.: [Цейтен, 1933, с. 99, 100; Лебедев, 1919, с. 60].
SAE —
Доклад и обсуждение на семинаре Московского методологического кружка (предположительно 1967 г.). Публикуется впервые (с сокращениями) по архивным материалам (№ 3096).
См. [Уорф, 1960в, с. 155].
SAE —
Ср.: «Модель, охватывающая как существительные, обозначающие отдельные предметы, так и существительные, обозначающие вещества, результатом которой является двучленное словосочетание “бесформенное вещество плюс форма”, настолько распространена, что подходит для всех существительных. Следовательно, такие общие понятия, как substance “субстанция”, matter “материя”, могут заменить в данном словосочетании почти любое существительное. Но даже и они недостаточно обобщены, так как не могут включить в себя существительные, выражающие протяженность во времени. Для последних и появился термин time “время”. Мы говорим a time, т. е. какой-то период времени, событие, исходя из модели a mass noun (существительных, обозначающих вещества), подобно тому как a summer “некое лето” мы превращаем в summer “лето” (как общее понятие) по той же модели. Итак, используя наше двучленное словосочетание, мы можем говорить или представлять себе a moment of time “момент времени”, a second of time “секунда времени”, a year of time “год времени”. Я считаю долгом еще раз подчеркнуть, что здесь точно сохраняется модель a bottle of milk “бутылка молока” или a piece of cheese “кусок сыра”. И это помогает нам представить, что a summer реально содержит такое-то и такое-то количество time» [Уорф, 1960в, с. 146].
См. [Уорф, 1960а, с. 193].
См. [Звегинцев, 1960].
См. [Уорф, 1960б, с. 180].
3 доклада и обсуждения (всего 5 заседаний) на семинаре Московского логического (методологического) кружка (весна 1962 г.). Стенограммы двух первых докладов и обсуждение понятий приема и способа исследования были отредактированы автором. Первые 2 доклада были опубликованы под названием «Из истории ММК (1952–1961)» (см.: Щедровицкий Г. П. Московский методологический кружок: развитие идей и подходов. (Из архива Г. П. Щедровицкого.) Т. 8 (1) / ред. Г. А. Давыдова, А. А. Пископпель, В. Р. Рокитянский, Л. П. Щедровицкий. М.: Путь, 2004. С. 250–315). Текст первых двух докладов публикуется по указанному изданию (с уточнениями), а третий доклад и обсуждения публикуются впервые по архивным материалам (№№ 0767-1–3, 1891, 1892, 2818).
Имеются в виду известное замечание В. И. Ленина в «Философских тетрадях» и связанные с ним дискуссии в советской философии. Ср.: «Если Marx не оставил
Подробнее о дискуссии по вопросам логики в МГУ 1953–1954 г. см.: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред.-сост. А. В. Русаков ; ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого». М. : МИФ, 2025. С. 734–738 (примеч. ред. 14)..
См. [Алексеев, 1959].
См. [Зиновьев, 1957].
См. [Щедровицкий, 2025в].
См. [Zinоvĕv, 1958].
Ср.: «От живого созерцания к абстрактному мышлению
См. [Зиновьев, 1954].
Ср.: «…Практика человека, миллиарды раз повторяясь, закрепляется в сознании человека фигурами логики» [Ленин, 1969, с. 198].
Подробнее см.: [Щедровицкий, 2025а; 2025б].
См. [Зиновьев, 1959].
См.: [Щедровицкий, 1960–1961; 1966а].
См. [Щедровицкий, 1958], а также [Щедровицкий, 2025 г].
См. [Щедровицкий, 2025 г].
См.: [Грушин, 1961; 1955; 1958].
См. [Грушин, 1956].
См. [Мамардашвили, 1961].
См. [Зиновьев, 1954].
ВНИИГАЗ — Всесоюзный научно-исследовательский институт природных газов (1948–1999); в настоящее время ООО «Газпром ВНИИГАЗ» (Научно-исследовательский институт природных газов и газовых технологий) — головной научный центр ПАО «Газпром».
См. [Щедровицкий, 1958].
Речь идет о неопубликованной статье «О понятиях формы и содержания мышления» (арх. № 0814), материалы которой затем были включены автором в текст диссертации (см. [Щедровицкий, 2025з, с. 106–124]).
Подробнее о создании и деятельности Комиссии по логике и психологии мышления при Президиуме Общества психологов СССР см.: Давыдов В. В. История работы Комиссии по логике и психологии мышления (к 25-летию) // Вопросы методологии. 1995. № 1–2. С. 109–111; Семенов И. Н. История и логика развития в России «Общества психологов» // Методология и история психологии. 2018. Вып. 2. С. 89–112.
См. [Мамардашвили, 1958].
См. [Щедровицкий, 2025в].
См.: [Щедровицкий, 1958–1960; 2025а].
О схеме знания см., в частности, [Щедровицкий, 2025б].
См.: [Щедровицкий, 1958–1960; 2025а].
В стенограмме схема не приводится; реконструирована редактором. Подробнее см. [Щедровицкий, 2025д, с. 399–422].
См. [Давыдов, 1957].
См. [Щедровицкий, 2025в, с. 155].
В стенограмме схема не приводится; воспроизведена редактором по изданию [Щедровицкий, 2025в, рис. 8, с. 157].
См.: [Ладенко, 1958а; 1958б].
См. [Щедровицкий, 1997].
По этому поводу см. также [Щедровицкий, Ладенко, 1959].
Речь идет, прежде всего, о заочной дискуссии по теории поэтапного формирования умственных действий П. Я. Гальперина в журнале «Вопросы психологии». Формально ее временн
Важную роль в развернувшейся на страницах «Вопросов психологии» дискуссии сыграл I съезд Общества психологов при Академии педагогических наук РСФСР, который проходил 29 июня — 4 июля 1959 г. в г. Москве. На нем было представлено 4 доклада, посвященных теории П. Я. Гальперина, — его самого, Н. Ф. Талызиной, В. В. Давыдова и Л. Н. Ланды и А. Р. Белопольской. На обсуждении этих докладов был высказан ряд критических замечаний со стороны участников съезда, которые уже в развернутом виде и были опубликованы в «Вопросах психологии» в 1959–1960 гг.
С критикой на страницах журнала выступили Е. Н. Кабанова-Меллер, Ю. А. Самарин, Н. А. Менчинская, А. А. Люблинская, в защиту — Д. Б. Эльконин и В. В. Репкин (см.: Вопросы психологии. 1959. №№ 3, 5, 6; 1960. №№ 2, 3, 4).
Подробнее о содержании этих дискуссий см.: Степанова М. А. «Дискуссия по теории поэтапного формирования умственных действий и понятий Гальперина» (https://bigenc.ru/c/diskussiia-po-teorii-poetapnogo-formirovaniia-umstvennykh-deistvii-i-poniatii-gal-perina-a65a0b (дата обращения: 03.09.2025)), а также [Щедровицкий, 2004б].
I съезд Общества психологов при Академии педагогических наук РСФСР проходил 29 июня — 4 июля 1959 г. в г. Москве.
См. [Щедровицкий, 1997].
Подробнее см. [Щедровицкий, 1997, с. 151–153, 196–202].
См. рис. 16 в лекции третьей «Структура науки логики» главы «Методы исследования мышления».
См., в частности: [Щедровицкий, Алексеев, 1957; Щедровицкий, Ладенко, 1959; Щедровицкий, 1957; 2025з], а также главу «Проблемы построения системной теории сложного “популятивного” объекта».
См. [Давыдов, 1960].
См. [Грушин, 1961].
См. [Щедровицкий, 1958–1960], а также [Щедровицкий, 2025а].
См.: [Ладенко, 1958а; 1958б].
См.: [Зиновьев, 1954; Грушин, 1961].
Подробнее см.: Щедровицкий Г. П. От логики науки к теории мышления / ред. — сост. А. В. Русаков; ННФ «Институт развития им. Г. П. Щедровицкого». М.: МИФ, 2025. С. 722–738 (примеч. ред. 14).
Есть четыре вида идолов, которые осаждают умы людей. <…> Назовем первый вид идолами рода, второй — идолами пещеры, третий — идолами площади и четвертый — идолами театра» (Бэкон Ф. Вторая часть сочинения, называемая Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы / [пер. С. Красильщикова] // Бэкон Ф. Сочинения в 2 тт. 2-е, испр. и доп. изд. Т. 2 / сост., общ. ред. и вступ. ст. А. Л. Субботина; Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Мысль, 1978. С. 18).
A priori (
Подробнее см. [Щедровицкий, 2025а, с. 377–379].
В стенограмме схема не воспроизведена; реконструирована редактором.
В стенограмме схема не воспроизведена; реконструирована редактором. (Подробнее см. [Щедровицкий, 2025а, с. 341–384].)
Доклад на семинаре Московского методологического кружка (10 декабря 1973 г.). Публикуется впервые по архивным материалам (№ 2021).
См. [Щедровицкий, 1965а].
См. [Щедровицкий, 1997].
Подробнее см. главу «Мышление по схемам многих знаний».
Как в ботанике формулируются истинные предложения о растениях, так и логика интересуется истинными предложениями о логических отношениях. Характеристика логики с помощью оборотов, содержащих такие выражения, как “правильное мышление”, “обоснованное убеждение” и т. д., в такой же мере правильна и не плодотворна, как определение понятий, что ботаника — учение о правильном мышлении о растениях, что теоретическая политэкономия — учение о правильном мышлении о закономерностях хозяйства. Во всех случаях излишнее указание на правильное мышление надо опустить. Чтобы заниматься наукой, нужно постоянно думать, но это не означает, что мышление есть объект всех научных исследований; оно является объектом исключительно эмпирически-психологического исследования, но не логических, ботанических и политэкономических» [Carnap, 1958, S. 31, 32] (цит. по [Щедровицкий, 1960–1961/2025, с. 452]).
См. [Щедровицкий, 1997].
Далее отсутствует небольшой фрагмент доклада, который не был записан по техническим причинам.
Далее отсутствует небольшой фрагмент доклада, который не был записан по техническим причинам.
См. [Лекторский и др., 1970].
См. [Вико, 1940].
См. [Щедровицкий, 2025з].
См. [Алексеев, 1959].