— Ты, ты… — пролепетал Валера, рассматривая меня.

— Что я? Стихи новые родились? Даже не вздумай, я ведь тебя предупреждала.

— Ты очень красивая, — наконец проговорил Валера.

— Теперь ты понял, что потерял? — фыркнула я. — Идём. Нам ещё в «Самоцветы» заехать нужно и за цветами.

— В «Самоцветы»? Зачем в «Самоцветы»? — поинтересовался Валера.

— Подарок достойный первого секретаря, что непонятного?

Набор никуда не делся, и я его приобрела вместе с симпатичной прямоугольной коробочкой. За цветами пришлось ехать на улицу Гоголя. Не меньше трёх десятков женщин сидели напротив памятника Штефану. Сразу узнала его по кресту. Розы были по рублю, и я раскошелилась на двадцать пять штук. Вручила ошарашенному Валере букет и забралась на заднее сиденье такси.

Вообще, надеялась, что мальчик приедет на папиной «Волге», на которой имела счастье прокатиться один раз, но нет, прикатил на такси.

Добрались мы до именинника только к пяти часам вечера, к высокой свечке на Измайловской, где, как рассказывала мне мама Бурундуковой, перед Новым годом один ушлый сиделец приговорил своих дальних родственников.

Неплохо начала ориентироваться благодаря карте Кишинёва.

Букет я вручила Наталье Павловне, которая от неожиданности сделала несколько шагов назад и едва не врезалась в стену.

Ну а что. Последний заход, так сказать, и хотелось, чтобы запомнили навсегда.

Собственно, представляла я маман Валеры более презентабельной. На самом деле, передо мной стояла женщина в три моих обхвата и ростом не выше 155 сантиметров. И ни её нарядное платье, ни золотые украшения не делали из неё светскую даму. Да и украшения с моими не стояли в один ряд.

А уж как пялились на меня хозяева квартиры, и описать было сложно.

— Поздравляю, — сказала я в очередной раз, так как казалось, что они меня не слышали совсем. — Может, мы пройдём уже в квартиру или так и будем стоять в коридоре?

Только после этого очнулись и предложили заглянуть в гостиную. Я проследовала за ними, не разуваясь, глядя, как они с удивительной проворностью суетятся.

Николай Васильевич не был Героем Советского Союза, но отоваривался, как мне показалось, в том же магазине, судя по тому, что находилось на столе.

И надо же! Я вчера, разбирая продукты, прикинула, что обязательно сделаю оливьешку, а тут он уже стоял на столе.

Салатница, в которой находилось оливье, была размером с огромную сковороду — сантиметров сорок в диаметре. Я таких никогда не видела, но стало ясно, что в этой квартире любят вкусненько пожрать. Именно так, потому как даже салат делают тазиками.

Мы на Новый год тоже готовили много, но не посреди лета. В новогоднюю ночь всё улетало, к тому же у нас дома всегда было много народу. Да и потом, когда жила самостоятельно, двери моей квартиры всегда были открыты для гостей.

Количеством этого салата, который стоял на столе, можно было запросто накормить человек десять, и ещё осталось бы, а нас в квартире находилось всего четверо.

— Валерочка, — опомнилась Наталья Павловна, — проведи гостью помыть руки.

— Вот, — показал Валера на двери в ванную, — твоё голубое полотенце.

Надо же, мне даже полотенце приготовили. Мелочь, а приятно. Ещё бы знать, какая муха их укусила? Хотя можно было даже не ходить к гадалке: Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Молдавии каким-то чудом разузнал, что мне в Кремле Звезду Героя присвоили. Да и Наталья Павловна суетилась, как будто ей в задницу нашатыря влили. А ведь до сих пор, если сопоставить все факты, на дух меня не переносила.

Как есть, докатилась новость, и теперь решили, что Бурундуковая достойна, чтобы украсить их семейку в качестве невестки. Брррр.

Я глянула в зеркало, и меня качнуло. Едва успела ухватиться за умывальник. Предчувствие беды! Реально, как в самолёте, когда вдруг поняла, что сейчас свалимся в штопор.

Мать твою!

Я присела на край ванны и закрыла глаза, пытаясь отыскать где-то в закромах памяти гадалку с картами, чтобы понять, что меня ждёт.

Выпрямилась, широко раскрывая глаза. Что за бред? Сазонова Наталья Павловна крышей съехала или в квартире такая атмосфера ядовитая, что у меня галлюцинация проявилась? Буквально воочию увидела, как пью шампанское, и сознание тут же начинает уплывать. Снотворное? А зачем? Ну бред же сивой кобылы!

Увы, в голову не пришла ни одна умная мысль. Похитить решили? Так я не олигарх, чтобы выколачивать из меня деньги. Брюлики? Ну, про них-то им точно ничего не было известно. Я помотала головой, отбрасывая дурацкие мысли.

Вот только как не выпить и не съесть ничего в этом доме? Единственный правильный вариант — внезапно спохватиться, сказав, что мне срочно нужно куда-нибудь сигануть. На этом и остановилась.

Когда мы вернулись, Николай Васильевич разливал по бокалам шампанское, и руки его слегка подрагивали.

Он замер на какое-то мгновение и перевёл взгляд на меня.

— Ева, я тебе тоже налил шампанское, но, может, ты не пьёшь? Сладкой водички?

— Шампанское, — кивнула я, — это лёгкий напиток. Вот водочку я точно не буду.

Он переглянулся со своей супругой, и они улыбнулись друг другу.

Я подхватила свой бокал и, подняв его, сказала:

— Счастья вашему дому и долгих лет виновнику торжества.

Мы дружно чокнулись, и я уже было хотела сделать вид, что срочно вспомнила о неотложном деле, но в это время в коридоре прозвучала трель соловья.

Отличный звонок, а то дома у Бурундуковой какой-то церковный колокол. Как звонить начинал, прямо подмывало разыскать глазами купол церкви и перекреститься.

— Кто это? — спросила Наталья Павловна, почему-то глядя мне в глаза.

Решила, что я к ним в дом всех одноклассников привела? Да и взгляд у неё сделался испуганным. Представила, как будет выглядеть это действо со стороны? Заходят гости, а Бурундуковая на полу в беспамятстве. Здрасьте, приехали.

Я улыбнулась и пожала плечиками.

— Наталья Павловна, зря у меня спрашиваете. Я вот совершенно без понятия, хотя и могу предположить. Гости на день варенья заявились, чтобы так сказать, поздравить лично Николая Васильевича. Или вы думали такое торжество скрыть от сослуживцев и соседей по подъезду?

— Но мы никого не ждали, — промямлила она, ещё раз подтвердив моё предположение относительно участи Бурундуковой.

— Я открою, — сказал Николай Васильевич, поставил свой бокал на стол и, резво подхватившись, ринулся рысью в коридор.

Наталья Павловна, вероятно, сообразив, что без неё любимый муж может напортачить и пригласить нежелательных свидетелей к столу, тоже отставила свой бокальчик. Потащила бы за собой, и тогда точно не избавиться от непрошенных гостей. Кто ж уйдёт, когда тут пьют и гуляют.

И мышкой юркнула вслед за муженьком. Ага, мышкой. Мутантом.

Валера приподнялся на стуле и глянул в коридор.

Я расплылась в улыбке. А может быть, так даже лучше?

Наклонилась вперёд и одним махом поменялась бокалами с уважаемой Натальей Павловной. И застыла, словно ничего и не произошло.

Кто бы там ни был, но хозяева квартиры его на порог не пустили. Побубнили с минуту, и оба довольные вернулись в залу.

— Счастья вашему дому и долгих лет виновнику торжества, — повторила я тост, когда они подняли свои бокалы.

Мы дружно чокнулись, и я, сделав несколько глотков, опустошила до дна.

Сазонова Наталья Павловна убедилась, что у меня в бокале ничего не осталось, и почти залпом проглотила свою порцию шампанского. Они, улыбаясь, уселись на стулья, и уставились на меня. Я улыбнулась отдельно каждому и остановила свой взгляд на Наталье Павловне.

Улыбка сползла с её лица, глаза сошлись на переносице, и голова резво полетела в сторону стола. Вот повезло ей, что я напротив сидела и успела подтолкнуть салатницу вперёд, а то бы и нос себе могла расквасить, учитывая, с какой скоростью она подалась вперёд. А так ничего: упала своим одутловатым личиком прямо в оливье.

Упала бы в холодец — обязательно озаботилась бы, чтобы муж не дал ей замёрзнуть, а так нормально. Вполне мягко и удобно, лишь бы воздуху хватило. А то зарылась по самые уши.

— Мама, — произнёс Валера, опуская бокал на стол.

— Наташа, — сказал Николай Васильевич, озабоченно разглядывая затылок своей ненаглядной.

И ни один из них не попытался вытащить Наталью Павловну из салатницы. Я тоже решила, что это не женское дело. В конце концов, рядом сидят два близких родственника, им и карты в руки.

Не торопясь, протянула руку к вазочке и взяла шоколадную конфету. После кислого шампанского — самое то. Как говорил когда-то отец: «Посолодить».

И, учитывая, что они оба — и папочка, и сын — продолжали сидеть болванчиками, решила подсказать им дальнейшие действия.

— Николай Васильевич, вы не хотите помочь своей жене выбраться из салата? А то у неё весь тональный крем сползёт, и оливье уже никто есть не сможет.

Про то, что она может задохнуться, не сказала ни слова. Дядя уже взрослый и сам должен был понимать, что раз лицо полностью погрузилось то это чревато, если только дамочка не умеет дышать ушами.

Кстати, удивительно, что человек не умеет этого делать именно ушами. Там ведь всё взаимосвязано.

Помнится, рассмешили одного товарища, а он в тот момент вино хлестал из стакана. Так оно у него и через нос, и через уши фонтаном пошло, то есть дырочка имеется. И почему не дышать? Хотя, возможно, там обратный клапан стоит. Совершенно не разбиралась в этом. Знать заранее, что будет такая ситуация, я бы в вертушке, когда меня в Симферополь везли, обязательно у лора поинтересовалась.

Николай Васильевич, благо рядом сидел, сообразил всё ж таки, что тело, погруженное в майонез, может и не очнуться, если ему все отверстия не освободить. И, схватив супружницу за волосы, приподнял голову над тарелкой.

Ну и рожа! Только на аватарку ставить, чтобы народ, заглянув на страничку в соцсетях, зависал на ней в предынфарктном состоянии. Крем на лице, размякнув, превратился в нечто похожее на клейстер и, словно магнит, притянул к себе мелконарезанные частицы салата, обильно смазанные майонезом.

— Наверное, нужно полотенечком протереть лицо, — подала я ещё одну идею.

Наталья Павловна в этот момент громко всхрапнула. Николай Васильевич от неожиданности разжал ладонь, и лицо его дрожайшей супружницы снова утонуло в оливье.

Не удержалась и фыркнула. Слегка, а могла и во весь голос заржать.

Николай Васильевич перевёл удивлённый взгляд на сыночку и спросил:

— Она что, бокалы перепутала?

Всё ж таки неплохой бонус получила при переносе, как ни крути. Уже который раз вытаскивал меня из полной задницы.

— Как-то уныло у вас тут и безрадостно, — сказала я, поднимаясь.

Хотя «уныло» и «безрадостно» — слова-синонимы. Думала попробовать котлетки, очень уж привлекательно смотрелись. Жаркое с курочкой.

А вот после слов Николая Васильевича, который сам того не подозревая выдал семейку с потрохами, хотя я надеялась, что Валера в этом участие не принимал, пробовать что-либо из закусок уже не хотелось. Даже пожалела, что конфету слопала. Мало ли, что они ещё успели травануть.

Николай Васильевич принялся вылавливать утопленницу, а я ретировалась в сторону коридора. Подхватила с тумбочки подарок для главы семейства, так как за такую подлянку, которую он вздумал учудить, ему ничего не полагалось. Аккуратно упакованный букет взяла в другую руку и покинула негостеприимную квартиру.

Ну а что, розы у меня в комнате могли прекрасно смотреться, и какого чёрта я должна их оставлять?

Нужно было двинуться по улице вверх, чтобы добраться до главной, но я решила пройтись и сократить путь. Многоэтажки закончились, как и асфальт, и это в самом центре столицы. Началась деревня с частными домами, небольшое здание синагоги, и далее я упёрлась в высокий забор, на котором висела реклама с красивым зданием, а ниже большими буквами сообщалось, что на этом месте будет построен центральный универсальный магазин. Правда, когда собирались закончить строительство, указано не было, да и работы не велись. Просто обнесли забором несколько десятков частных домов, предоставив жильцам жилплощадь в другом месте. А сами дома даже сносить ещё не начали.

Пришлось обходить всю эту деревню, пока вновь не оказалась на Измайловской.

Уже подходя к улице Ленина, окунулась в небольшой сквер с фонтаном, каштанами и большими чугунными скамейками.

Около фонтана суетилась детвора, не старше семи-восьми лет, радостно прыгая в воду и устраивая заплывы. Взрослых, кстати, рядом не было ни одного, кто бы мог следить, чтобы детки не пострадали. Только в самом конце аллеи сидела парочка. Причём девушка отвернулась от парня и всем своим видом выражала недовольство.

Симпатичный молодой человек лет двадцати пяти пытался ей что-то говорить, клал руку на плечо, но она нервно её стряхивала.

— Как ты мог, — услышала я её слова, когда подошла ближе, — как ты мог забыть, что у нас сегодня годовщина?

Действительно. Вот как можно забыть такую дату! Год отношений — это ведь целая эпоха для девушки. Она дни считает, влюблена, а он такой сякой.

Девушка искренне возмущалась, а парень растерянно сидел, уставившись ей в затылок.

— Марина, ну в самом деле, мне и в голову не пришло считать дни. Ну прости. Я пропустил тот момент, что сегодня ровно сто дней, как мы с тобой впервые столкнулись в троллейбусе. Но мы ведь не тогда познакомились, а на пятый или шестой раз.

— Это было на седьмой раз, Игорь, ты даже этого не помнишь, — едва не всхлипывая, произнесла обдолбанная Марина.

Ну а как её ещё назвать? Я-то решила на парня бочку накатить, мол, вы все такие мужские особи, а тут оказалось, годовщиной и не пахло. Случайно столкнулись в транспорте, и с этого момента пошёл отсчёт дням. Тяжёлый случай. Может, он первый раз её и не заметил, но это не важно, счёт-то уже начался.

Мне стало даже жаль Игорька. На ровном месте получил по ушам, и всю дальнейшую жизнь ему будут это вспоминать, если, конечно, продолжат встречаться. Хотя я бы на его месте послала бы эту влюблённую дуру далеко и надолго. Или ему нравилось такое обращение?

Хотела было пройти мимо и подразнить эту ненормальную своим букетом, потом представила, как она отыграется на парне, и мне пришла в голову другая идея.

Я незаметно подкралась к Игорю сзади и всунула ему в руку букет, а когда он оглянулся, прижала палец к губам и сделала жест, показывая ему, что я ухожу.

Он нахмурился, с удивлением разглядывая розы, но я снова прижала палец к губам и быстрым шагом отошла в сторону, спрятавшись за деревом.

Учитывая, что он продолжал сидеть всё так же растерянно и смотрел мне вслед, я махнула ему рукой. Мол, чего сидишь как истукан, дари цветы своей любимой.

Он понял жест правильно и, развернувшись, выдвинул букет так, чтобы девушка его заметила.

Реакция у Марины была просто изумительная. Вместо того чтобы схватить цветы и расцеловать Игоря, она подскочила с места и принялась озираться, рыская глазами по скверу. Даже на небо несколько раз взглянула, словно подумав, что это боженька сверху преподнёс. Какая разница ей, откуда взялись цветы?

И вообще как можно с таким личиком и фигурой выпендриваться перед вполне симпатичным пареньком? Да она на него молиться должна. Ни рожи, ни кожи, да ещё и грудь забыла нацепить с утра.

А в следующее мгновение она что-то высказав парню, развернулась и зашагала по аллее.

Нет, я ошиблась. Это не тяжёлый случай, это диагноз.

Но стоять за деревом и ждать шестнадцатого акта марлезонского балета я не стала. Вышла на дорожку и потопала к остановке.

Он догнал меня на полпути. Неожиданно. Вместо того чтобы бежать за своей возлюбленной, решил переметнуться на новый объект.

— Меня зовут Игорь, — сообщил он и вручил мне злополучный букет.

А я только понадеялась, что удалось от него избавиться.

— А меня Ольга, — ответила я, решив, что Евой бы назвалась, если бы его звали Адам. — Что, неудачная попытка?

— Ага, — согласился он, — но спасибо. Букет очень красивый, и я не ожидал от неё такой реакции.

— Сама в шоке, — согласилась я. — Думала, расцелует на радостях. А что не так?

— Потребовала, чтобы я сказал, откуда взялся букет, Нет, я ошиблась. Это не тяжёлый случай, это диагноз.

— А ты? — рассмеялась я.

— Ну-у-у, — протянул парень, — она уже полчаса мне твердила, что я должен был прийти с цветами. Только где же их тут взять? Говорила: «Хоть с неба». Я и сказал, что оттуда и получил. Она разозлилась, назвала меня вруном и ушла.

Я рассмеялась и показала на дорогу.

— Мне на остановку.

— Я провожу, ты не возражаешь?

— Нет, — ответила я.

Но мы и пары шагов не прошли, как перед нами возникла разъярённая фурия. Она вырвала у меня из рук букет, схватила Игоря за руку и потащила обратно в сквер.

Ну вот. Опять ошиблась. Это даже не диагноз, всё намного хуже.

Но дожидаться, чем закончатся баталии, я не стала. Перешла на перекрёстке через дорогу, благо зелёный свет загорелся, и шагнула в открытые двери троллейбуса.

Едва скинув туфли и принявшись стягивать платье через голову, я услышала звонок телефона.

— Ева? — раздался вопросительный голос в трубке, и я сразу узнала собеседницу.

— Привет, Лена, — ответила я. — Хочешь сказать, что уже всё готово?

— Нет, конечно, — рассмеялась она, — но кое-что есть. Можешь забрать хоть сегодня.

— А что конкретно?

Она озвучила, видимо, по бумажке.

— Так это почти всё, без ракеты, — обрадовалась я. — Много места занимают?

— В твой рюкзак поместится и плюс подвесной рюкзак. Он примерно такого же размера.

— Ага, — сказала я, — сейчас приеду.

— А «сейчас» — это через сколько? — уточнила Лена.

Хороший вопрос. Ждать такси замучаешься, но можно воспользоваться мотоциклом. Если что, к правам приложить удостоверение героя на случай ГАИ.

— В течение часа, — пообещала я.

— Отлично, — отозвалась Лена, — жду.

Не придумала ничего лучшего, чем поехать в шортах. Они хоть и слишком сексуальные для этого времени, но в них всё же лучше, чем в короткой расклешённой юбочке. Так недолго автомобилистам и до аварии, если засмотрятся, как она на мне летать будет. Бикини не разглядят, и точно все столбы могут пересчитать в городе.

Мотоцикл оказался заправленным, так что мысленно поблагодарила Илью Спиридоновича. Но едва повернула ключ, как в гараж вошёл старший лейтенант Титов.

— А я думаю, кто решил на мотоцикле покататься, — проговорил он, не здороваясь. — Куда собралась? Мало одного раза было? Вот сдашь на права через два года и катайся, а пока слезай.

— Саша, блин, — зыркнула я на него, — ты совершенно не вовремя, я тороплюсь.

Он встал перед мотоциклом и положил руки на руль.

— Я ведь сказал, ты никуда не поедешь. Мне Илья Спиридонович дал ясный наказ. Всё, приехала. Одного раза было более чем достаточно.

Пришлось лезть в сумочку за правами.

— Ты не ГАИ, но так и быть, — сказала я, — по старой дружбе предъявлю тебе.

— Что это? — он раскрыл удостоверение и начал внимательно разглядывать. — Откуда это у тебя? Все категории?

— Представляешь, — я выхватила права и убрала в сумочку, — поэтому двигай в сторону. Гараж мой, мотоцикл мой. Куда хочу, туда и еду.

— Откуда у тебя эти права? — озабоченно поинтересовался Титов, но шаг в сторону сделал и принялся чесать свой затылок.

— В Москве получила. Лично Брежнев выдал, — ответила я, выкатывая «Яву» на улицу.

Поставила на подножку и принялась закрывать ворота.

— Леонид Ильич? — в голосе у старлея появилась нотка сомнения.

— А у нас есть другой Брежнев? — усмехнулась я.

Хотя других на самом деле было хоть отбавляй. Но глава СССР был один.

— Лучше ворота придержи, — попросила я.

Он с готовностью помог, но когда я убрала ключ в сумочку, покачал головой.

— Илье Спиридоновичу это не понравится.

— А какое отношение он имеет ко мне и к мотоциклу? — я улыбнулась. — Официально — никакого. — И резко нажала на кикстартер.

Решила через центр не ехать, потому как несколько раз натыкалась на запрещающие знаки. Тем более хорошо запомнила дорогу, по которой меня вёз таксист к Тарухану в первый раз.

Запах от речки-вонючки никуда не исчез и подсказал, что я еду в правильном направлении. На протяжении всего пути ни одного гаишника не встретила, что лишний раз убедило меня, что выбрала правильную дорогу.

Автомобилей на дороге практически не было, и потому все менты, наверняка, сидели исключительно в центральных районах города. Кормиться же им нужно где-то.

— Ты? Так быстро? — Лена глянула на будильник, стоящий на тумбочке. — Такси поймала?

— Я на своём транспорте, — я махнула рукой. — У меня «Ява».

— О-о-о, — протянула Лена. — Шикарно живёшь. — И показала на пакеты, сложенные в углу. — Будешь смотреть?

— Доверяю, — я сделала ехидную усмешку. — Нам ещё долго благотворно работать, и зачем обманывать друг друга.

— Логично. Упаковывай, а я тебе сейчас второй рюкзак приволоку.

— Слушай, — спросила она вернувшись, — а зачем тебе парашют? В ДОСААФе ведь выдают каждому. Я сама пять раз успела прыгнуть за год, а потом на медкомиссии зарубили. Зрение слегка ухудшилось, и всё. Дорогу в небо закрыли.

— То-то и оно. Пять раз за год. Я хочу чаще.

— Только не говори, что у тебя есть самолёт, — расхохоталась Лена. — Или откуда ты прыгать собралась? С телевизионной вышки?

— Ещё не знаю, — честно призналась я. — Но наверняка придумаю. А самолёта нет. А они что, тоже в свободной продаже имеются?

Лена захохотала ещё громче.

— Нет. И мы уж точно ими не торгуем.

— Понятно. Не ваш уровень, — сообразила я, — А Тарухан может свести с теми кто продаёт?

У меня даже глаза загорелись. Вжик и я на Тарханкуте. Вот Каренин офонареет когда я посреди части посажу самолёт.

— Ты что дура? — глаза у Лены полезли на переносицу, — самолётами никто не торгует. Ты откуда свалилась.

Грёбанный СССР. А я уже успела размечтаться.

— А жаль, — сказала я и рассмеялась, — представляешь, какая свобода полёта!

Уже на выходе, вспомнив слова Лены, я спросила:

— А что за телевизионная вышка? Где она находится?

— На телецентре, — с удивлением ответила она.

И в самом деле, где вышка могла находиться?

— А, да, — кивнула я, — вылетело из головы, о чём ты. А что, с неё можно прыгать?

— Конечно нет. Она обнесена забором выше тебя в два раза.

Ну понятно. В любом селе вышку окружают забором, а тут столица. Полезешь на неё — и примут за диверсанта. Да и какой высоты она может быть? Метров пятьдесят, шестьдесят? И пробовать не стоило.

Мы тепло попрощались, Лена пообещала позвонить как только так сразу, и я укатила домой.

Парашют мне был нужен для другого дела. Полный комплект весил, если не изменяла память, более двадцати килограмм, а вот запасной — около шести, что меня вполне устраивало. Да и на кой мне был нужен большой парашют? Мы с Аланом всегда таскали лёгкие. В СССР таких ещё не было, так что пришлось изгаляться.

Оставила мотоцикл в гараже и поволокла оба рюкзака домой. Один спереди и один сзади, как вьюченный осёл.

Даже анекдот вспомнился по этому поводу:

«Как ваша фамилия?»

«Ослов».

«Не повезло вам с фамилией. А инициалы?»

«И. А.»

Сама себе рассказала и сама же посмеялась.

А вообще, зря поволокла оба рюкзака. Тяжеловато оказалось для хрупкой Бурундуковой, а уж когда дотащила всё до квартиры, запыхалась даже.

Не снимая рюкзаки, открыла двери, вошла в квартиру и едва не столкнулась нос к носу с парнем лет двадцати пяти.

— Оба на! — только и произнесла, а в следующее мгновение сработал инстинкт.

Опустила руки вниз, сбрасывая рюкзак с парашютом, и швырнула его кулем в незнакомца.

Парень машинально выставил руки перед собой и поймал рюкзак. Но и я не стояла на месте. Пока он испытывал себя в роли вратаря, врезала ему между ног, заставив согнуться, и локтем от души — в основание позвоночника.

Скинула с плеч второй рюкзак и наклонилась вперёд, примеряясь, куда провести удар, но чтобы не убить случайно.

В этот момент из моей комнаты высунулось ещё одно действующее лицо. Этому было по крайней мере лет пятьдесят, и выглядел он вполне спортивно.

Пока он соображал, что происходит, я крутанулась юлой и, оказавшись спиной к мужику, въехала локтем точно в солнышко.

Кажется, он хотел что-то сказать, но не успел. Слова застряли в горле, а глаза мгновенно налились красным. А ещё я увидела, как из его рук выпала пачка сторублёвок. Моих сторублёвок!

Наверное, я начала превращаться в нечто злобное. Во всяком случае, когда разглядела краешек мешочка, торчащий из кармана, во мне, где-то внутри, вспыхнуло неосознанное нечто. И я абсолютно машинально добавила грабителю, или как я должна таких называть, пяткой по шее, заставив его распластаться на полу. Присела рядом с тушкой и вытащила у него из кармана злополучный мешочек со своими наградами. Не ошиблась, действительно мои награды. Вот урод! И как же вовремя я вернулась домой. Поехала бы на такси — и прощай, родимые.

В этом положении меня и застал очередной гость. Входная дверь открылась, и на пороге появилось вполне знакомое лицо. Как-то хотела ему руку сломать, но в последний момент передумала, так что максимум, что мог заработать, — трещину, и то под сомнением. Вероятнее всего, просто ушиб. Но качественный. Орал он тогда будь здоров, хоть уши ватой закладывай.

Он замер на пороге на какое-то мгновение, но сзади его кто-то подтолкнул, и через секунду я увидела ещё одну знакомую личность. Но если жирный Михась был в форме, то вот его компаньон сегодня явился вполне цивильно: в брюках и рубашечке.

Ждать от них чего-нибудь путного я не надеялась, тем более что у рядового Михася на боку имелась кобура, и в данный момент он был обеспокоен тем, чтобы расстегнуть её как можно быстрее. Да и бывший начальник Фрунзенского района, увидев два тела, заёрзал не по-детски.

Серьёзная ситуация для закрытого пространства, и пол был усыпан самыми разнообразными предметами. Но от Михася следовало избавляться в первую очередь, так как явились незваные гости не на чай с ватрушками, а этот идиот мог и пальнуть с перепуга.

Жалко мне было трюмо, да и зеркало могло вдребезги разлететься, но лучший способ избавиться от врага и завладеть его оружием я не нашла, тем более что бывший полковник тоже рвался в гости.

Всё произошло, разумеется, гораздо быстрее. Едва увидела, кто рвётся ко мне в квартиру, как взвилась в воздух, раскручиваясь. Уткнулась в толстый живот, спиной обхватив шею Михася двумя руками и подбросив ноги вверх, сделала вид, что пытаюсь ударить ими Суховирского. Кажется, такой была у него фамилия в прошлую нашу встречу.

И ведь вроде должны были его послать коровам хвосты крутить, так нет, объявился в такой удачный момент, когда два гопника решили квартиру обнести. Бывают ли такие совпадения?

Он, разумеется, отпрянул, но я и не стремилась его ударить. Мне размах ног был нужен, чтобы сдвинуть с места жирного Михася.

Всё и получилось, как рассчитывала. Пятьдесят килограммов Бурундуковой в ускорении. Тут никакая шея не выдержит. Михась поддался вперёд с такой скоростью, что я едва успела выскользнуть из-под него, а ведь мог и придавить сверху своей тушей.

Его голова приземлилась на тумбу трюмо с такой силой, что ДСП проломилось. Зеркало, на удивление, осталось целым, а вот дверцу вырвало с петель.

Я успела откатиться и упёрлась спиной в тушку грабителя. Рядом брякнулся пистолет, который Михась всё же успел вытащить из кобуры, а вот воспользоваться не получилось.

Бывший полковник рванул вперёд и, может, и достал бы, но, зацепившись за Михася, приземлился рядом со мной, смачно приложившись лицом об паркет.

Я подхватила «Макаров», вскочила на ноги, сняла с предохранителя и передёрнула затвор.

Суховирский поднял голову и замер. Да кто угодно замрёт, когда ему в лицо смотрит ствол.

— Нападение на представителя власти при исполнении, — промямлил он, подёргивая нижней губой.

— Рот закрой, — сказала я. — Будешь на вопросы отвечать, когда я их задавать начну.

— Ты не выстрелишь в офицера милиции, — ответил он и попытался приподняться.

— Лежать! — рявкнула я.

— А что ты мне сделаешь? — ухмыльнулся он и сделал вторую попытку.

Я направила ствол в пол и потянула спусковой крючок. Как-то была уверена, что «Макаров» стреляет гораздо тише, а тут словно граната взорвалась.

Хорошо ещё дверь квартиры была нараспашку, а то и оглохнуть можно было. Хотя с какой стороны хорошо. В подъезде захлопали двери и послышались голоса.

Отгородиться не получилось, так как между мной и дверью находились обои. К тому же Михась не подавал признаков жизни, вот и приходилось прокручивать в голове все последствия от моего небольшого озорства.

Полковник спорить не стал, уткнулся мордой в паркет и забубнил, что в этот раз у меня огромные неприятности.

Ну, конечно. Вот так и поверила. Захожу в квартиру, а её пытаются взять на гоп-стоп четыре юзера, двое из которых с сомнительной репутацией.

В дверном проёме появилась голова отца Люси. Молчаливая голова с глазами, как у лягушки, которой на задницу наступили.

Я поздоровалась.

— Вызовите милицию! — завопил Суховирцев, оглянувшись.

Фёдор Аркадьевич не шевельнулся.

Он мне рассказал про тот вечер, когда я разгромила Фрунзенское РОВД. Мол, ассоциация у него возникла с последними днями войны. Говорил, что был предельно ошарашен. Вероятно, и сейчас у него состояние было где-то рядом с пределом.

Он милицию точно бы не вызвал, но крики бывшего полковника разлетелись по всему подъезду, и народ где-то на лестничной клетке загомонил. Запросто кто-то сердобольный мог накрутить циферки на телефоне и сообщить, что идёт перестрелка. Да и вонь от сгоревшего пороха забила все щели.

А нам милиция в данный момент была совершенно не нужна. Мало ли кто приедет. А если не из «Роз-13»? Тогда и не объяснить, почему мент лежит и не шевелится, а у него из-под головы ещё и небольшая лужица крови подтекать начала. Точно устроят перестрелку. А могут и с автоматами явиться.

— Дядя Федя, — рыкнула я громко, — приходим в себя.

Его взгляд скользнул на мои руки, которыми я крепко обхватила рукоятку пистолета, и после чего он поднял глаза на меня.

— Здрасьте, — поздоровалась я повторно, — дядя Федя, не будете ли вы столь любезны, чтобы набрать на телефоне номер и протянуть мне трубку? А то у нас ситуация не совсем адекватная.

— Какой номер? — переспросил он. — Ноль два?

— Нет, нет, нет, — я постаралась улыбнуться, — милиция нам совершенно не нужна. Трубочку поднимите, я продиктую.

Вместо того чтобы поднять трубку, он поинтересовался:

— Это ты стреляла?

И его взгляд упал на Михася, который заворочался, громко издав стон. Какая крепкая башка! А грабители всё ещё находились в нирване.

— Дядя Федя, нужно срочно позвонить, а то ужас какой будет. Пожалуйста.

Он поднял телефон и уставился на меня. Я продиктовала номер, и когда пошли громкие гудки, протянула руку.

— Алло, — в трубке раздался незнакомый голос.

Я размышляла не более секунды, а потом привычно проговорила:

— Вы ещё продаёте славянский шкаф с перламутровыми ручками?

Оказывается, в таком положении мне, честно говоря, находиться не приходилось. В том смысле, что именно мою квартиру ещё ни разу не обворовывали. Но если бы это произошло на самом деле, народ наверняка высыпал бы из подъезда и снизу внимательно наблюдал за окнами, что-то тасуя между собой.

В реалии всё было наоборот.

Лестничная клетка имела в длину чуть больше двух метров, а в ширину и того меньше. И на этом ограниченном пространстве, как мне показалось, столпились все жильцы подъезда, высовываясь друг из-за друга, залезая на перила и пытаясь разглядеть, что же происходит в коридоре. Сюрреализм.

Дядя Федя продолжал стоять на пороге, перекрывая обзор, чем очень возмущал любопытные массы, но с места не сдвигался.

Прошло уже минут десять. Все пострадавшие от действий Бурундуковой пришли в себя и периодически горланили тем, кто стоял на площадке, чтобы вызвали милицию. Им в ответ кричали, что уже вызвали, но никто так и не появился.

Я заставила своих заложников перебраться в угол коридора и попросила Люсиного отца хоть чуть-чуть прикрыть двери, потому как опасалась, что толпа хлынет в квартиру, надеясь выяснить пикантные подробности у главных участников происшествия.

Собственно говоря, нездоровое явление — лезть туда, где кто-то постреливает из пистолета.

— Ты хоть представляешь, что тебе сейчас будет? — ухмылялся Суховирский.

После того как все пришли в себя, он осмелел и, вероятно, был уверен, что теперь-то я уж точно стрелять не буду. Как никак, друзей по несчастью прибавилось, и свидетелей — целая толпа за дверью.

Грабители молчали. Молодой хотел что-то сказать, даже выдал несколько букв из своего скромного арсенала, но старший зло на него цыкнул, чем заставил закрыть рот. Надеялись отмазаться: «Что я — не я, и корова не моя»? Это у них точно бы не получилось. На деньгах отпечатки должны были остаться, и на наградах. Вряд ли он засунул себе мешочек, не заглянув в него. Открыл, достал, прибалдел и убрал в карман. Не на ковёр же вешать у себя дома. Ясен пень, что толкнуть.

За сколько можно было продать в СССР орден Ленина и звезду Героя, я не знала, но в будущем цена на них была не маленькой. Вероятно, и в 1977 году они запросто могли стоить как несколько зарплат честных тружеников.

— Лучше всего, — продолжал лепетать недоделанный полковник, — тебе прямо сейчас сдаться. Суд учтёт твою помощь следствию. Верни пистолет.

— Заткнись, пожалуйста, — ответила я, поигрывая Макаровым.

Я тоже сидела, но в противоположном углу, на рюкзаке с парашютом, и прислушивалась к гомону в подъезде. Уже давно должна была примчаться кавалерия, так как я объяснила ситуацию, и тянуть с приездом они никак не могли. Однако часики тикали, а никто не появлялся.

— Ты же понимаешь, чем всё закончится, — продолжал гнуть свою линию Суховирский, — в этот раз тебе выкрутиться не удастся. Вооружённое нападение на органы власти.

— Я знаю, что ты за орган, — фыркнула я, — вот сейчас пристрелю тебя, вложу нож в ладошку, и останутся на нём твои пальчики. И выдам свою версию происходящего. Так что лучше заткнись.

— Ты не сделаешь этого, — возразил он, — свидетелей много. И будет две версии.

— Хочешь проверить? — я зло зыркнула на него. — Шлёпну всех четверых, и останется только одна. Жирный, к примеру, сошёл с ума и стал палить куда не попадя, а я ему в конце ножиком горло перережу в целях самообороны.

— Ева? — Фёдор Аркадьевич закашлялся. — Ты о чём сейчас говоришь?

— Представляю дальнейшее развитие событий, если он не заткнётся, — отмахнулась я.

— Товарищ подполковник, — заблеял Михась, — не нужно её злить. Посмотрите на её глаза. Они сейчас такие же безумные, как тогда в РОВД.

О как. Подполковник. А генерал грозился до майора понизить. Значит, решил, что сразу на два звания будет нехорошо. А жаль. Я бы его в лейтенанты закинула.

— Успокойся, — возразил Суховирский, — если она в кого-нибудь из нас выстрелит, её посадят на пятнадцать лет.

В коридоре наступила тишина. Все молча сидели, и только глаза Михася метались в разные стороны. Оказалось, он так размышлял.

— А мне какая будет разница, на сколько её посадят, если она меня застрелит? — спросил он через минуту.

— Правильный вопрос, Михась, — я улыбнулась. — Посадят меня или нет — это под вопросом, а вот то, что тебя к тому времени уже успеют похоронить, вполне реально. И ты не сможешь в полной мере насладиться.

Я как раз заканчивала фразу, когда на площадке гомон усилился.

Вполне уверенная, что прибыли ребята из комитета, я облокотилась на стену и облегчённо выдохнула. И подумала, что обязательно им пенделя пропишу за то, что так долго добирались. В самом деле, не меньше пятнадцати минут прошло.

Однако ошиблась. Раздвинув двери в коридор, вошёл лейтенант, а за ним протиснулся майор. Третий остался на площадке, разгоняя толпу, и тоже в чине лейтенанта. Надо же, и ни одного рядового или сержанта.

Майор сразу уставился на пистолет в моих руках и потребовал:

— Оружие на пол положи и встань.

Выполнила только наполовину: поднялась на ноги. Менты ментами, но вот сразу отдавать пистолет не захотелось, к тому же они не торопились тянуться к своим кобурам.

— Представьтесь, майор, — сказала я, продолжая помахивать стволом.

В принципе, уже догадалась, что он меня знает, и потому уверенно себя чувствовал. Иначе бы шли на штурм с криками «Банзай».

Он раскрыл удостоверение и представился:

— Майор Максимов.

Больше не сказал ни слова, но я его вспомнила. Илья Спиридонович как раз на его место сел, а Максимова собирались кинуть в тот злополучный Фрунзенский РОВД вместо Суховирского.

Начальство, одним словом. И, возможно, временно исполнял обязанности Козырева, хотя и это не объясняло, почему не приехал наряд из местного участка. Это было бы наиболее вероятным.

Но сажать под дуло ещё трёх офицеров не было смысла. Эти как раз должны были разобраться в ситуации и вынести честный вердикт.

Я перевернула пистолет и протянула его рукояткой вперёд. На предохранитель ещё минут пять назад поставила.

Максимов передал пистолет лейтенанту и только теперь глянул на сидельцев. Суховирцев, едва я отдала оружие, тут же вскочил на ноги и громко, можно сказать, заорал, тыкая в меня рукой:

— Цепляй на неё наручники! Она нам угрожала пистолетом и произвела выстрел, чтобы доказать, что её намерения серьёзны. Угрожала убийством, — он обернулся ко мне, — сука, теперь ты доигралась.

Я не нашла нужным ему отвечать, а за суку он потом получит.

— А что здесь вообще произошло? — поинтересовался майор.

— В участке разберёмся, — заявил Суховирский. — Я рапорт напишу. Забирай её и поехали.

— Да подожди ты, как голый в баню! А протокол места нападения? А следственные мероприятия? Успеем доехать. Давай рассказывай, что здесь было.

Подполковник стушевался. Ну, разумеется, для начала нужно всё запротоколировать, понятых пригласить, а потом уже мчаться в отдел. Мне как раз это было на руку. Моя гвардия должна была с минуты на минуту появиться.

— А что было? Меня Сазонов попросил допросить в качестве свидетеля Бурундуковую, я и приехал. Дверь была открыта, на полу лежали вот эти двое, а она шарилась у них по карманам. Мы даже слова не успели сказать, как она ударила Красногорского, — он показал на лицо Михася.

Никаких особенных следов на лице толстяка не осталось, а вот на лбу выросла здоровущая шишка, как у носорога. Из носа кровь натекла, но он не выглядел поломанным. Так, шлёпнулся об пол, и всего делов.

— Выхватила у него пистолет и заставила нас сидеть под дулом до вашего приезда. Налицо вооружённое нападение на представителей власти и тяжкие телесные, — закончил Суховирский.

Взгляд у Максимова сделался прищуренным и почти довольным. Он глянул на грабителя, того, что был старше, и сказал:

— А вы кто? Я видел вас сегодня у нас в канцелярии.

— Так точно, — ответил незнакомец и полез во внутренний карман. — Майор Туманов, Алексей Владимирович. Отмечал прибытие в командировке, — он показал на молодого и добавил: — Мой коллега, лейтенант Савушкин. Прибыли по одному очень важному делу.

— Вспомнил, — ответил Максимов, разглядев удостоверение. — А как в квартире оказались?

— Это не имеет отношения к делу.

— Нормально, — рассмеялась я. — У нас менты уже в гопников переквалифицировались? Взломали замок и пытались ограбить. Деньги прихватили. Что-то ещё, вероятно. Карманы выворачивайте.

— Бурундуковая, — съязвил Максимов, — до тебя тоже очередь дойдёт.

— Так может быть, в первую очередь допросите потерпевшую, а не будете слушать сказки Венского леса? Надо же. Неважно, как они проникли в квартиру. Ещё как важно. Давайте я расскажу, что здесь произошло.

— Бурундуковая, — повысил голос Максимов, — я ещё раз говорю: помолчи. Дойдёт до тебя очередь.

— Это вы такой смелый, что Ильи Спиридоновича нет. Так он на днях вернётся, и я ему десять рапортов настрочу. Вот это я вам обещаю.

— Товарищ майор, — сказал Туманов, — давайте пройдём в комнату, и я вам сообщу пару любопытных фактов. — Он оглянулся на меня. — Это сугубо конфиденциально.

Я прищурилась. А ведь этот майор мне совершенно не понравился. Не гопники, а менты. Командировочные. И что они искали в этой квартире?

Они пробыли наедине не больше двух минут. Майор Максимов высунулся из-за двери и громко крикнул:

— Страгин, лейтенант! Срочно двух понятых сюда!

У меня, наверное, глаза на лоб вылезли, во всяком случае, зрачки разболелись. В СССР, что ли, обыск делали без санкции прокурора? Захотели, вошли и вперёд? Да ещё понятыми припёрлись две Павловны, родом из прошлого века.

Громко хмыкнули, проходя мимо меня, и, кажется, та, которую Люся назвала Александрой, прошипела:

— Проститутка.

— Вспомнила свою лихую молодость, — кинула я в ответ.

— Нет, вы слышали! — громко проговорила она, проходя в комнату.

Учительницы, блин! И вот чему они учили школьников, спрашивается?

И самое неприятное: никто из присутствующих не разулся. А я только вчера генеральную уборку сделала. Подготовилась к приезду родителей, называется.

Разумеется, стало любопытно, зачем им понятые? Что они могли найти? Наган и брюлики — тю-тю, я их ещё вчера заныкала так, что ни одна собака найти не смогла бы. В будущем могли наркоту подбросить, но в СССР вроде ничем подобным не занимались. Тогда что?

И вообще, поиск нужно делать при хозяине квартиры, а в отсутствии мамы я была главной квартиросъёмщицей. Слово-то какое!

Но хоть меня и не пригласили, я шагнула внутрь. В конце концов, я проживала в этой комнате. Внутрь, это громко сказано, на полшага и встала за спинами бабулек.

Максимов раскладывал на диване мои золотые украшения. Лейтенант Страгин, который пригласил понятых, мои награды. И рядом лежала пачка соток.

Не заметила, когда их успели притащить в комнату. Лежали ведь на полу. Разве что лейтенант подобрал, когда спешил за понятыми. Ну надо же, какой прыткий!

Я остановилась на пороге комнаты и поскребла ноготком кончик носа, пытаясь сообразить, что всё это значит.

Максимов тем временем принялся пересчитывать купюры под бдительным оком старушенций, причём громким голосом выговаривая. Командировочный майор стоял около стола и улыбался, как ребёнок, которому дали конфету.

Максимов закончил пересчитывать денежные знаки и что-то записал на бумаге. Развернулся ко мне и спросил:

— Бурундуковая, кому это принадлежит? Тебе или подполковнику Козыреву?

— Десять соток не хватает, — сказала я. — Вы, ребята, не балуйтесь, у меня каждая бумажка записана.

— Не морочь голову, — ответил Максимов и снова спросил:

— Так кому это принадлежит? Тебе или подполковнику Козыреву?

Я ещё раз поскребла нос, всё ещё не догоняя, что вообще происходит, и, чтобы протянуть время, переспросила:

— Какому Козыреву?

— Бурундуковая, не нужно притворяться, что ты не знаешь, кто такой подполковник Козырев Илья Спиридонович.

— Знаю, конечно, — согласилась я.

— Ну и? — он раскрыл глаза шире и уставился на меня.

— Ну и что? — спросила я.

— Чьё это? — он показал на диван.

— Каким образом это может принадлежать подполковнику Козыреву, который здесь не живёт? У него своя квартира. Что вы вообще делаете, я могу узнать?

— Так значит, это всё принадлежит тебе? — Максимов расплылся в идиотской улыбке.

— Разумеется, мне, — кивнула я.

— Подтвердила! — он поднял палец вверх и глянул на старух. — Вы всё слышали.

— Мы всё слышали, — прогундосила одна из них, а вторая в знак согласия принялась махать головой вверх-вниз.

— Очень хорошо, — сказал Максимов, — что ты, Бурундуковая, приняла правильное решение. Сотрудничать со следствием. Это очень хороший поступок, и на суде тебе это обязательно зачтётся.

— Я всё ещё не пойму, о чём речь идёт, — сказала я. — Ну, моё это, и что?

— Бурундуковая, — улыбка сползла с лица майора, — сдавай своих подельников. Кто входит в банду, когда и на кого следующее нападение. Ты ведь не одна этим промышляешь. У вас должен быть наводчик в сберкассе, который передаёт вам сведения.

— Какие сведения? — осведомилась я, начиная соображать, куда он клонит.

— Тот, кто вам сообщает, что со сберкнижки снята крупная сумма наличных, — у Максимова на лице снова появилась улыбка.

Я бы, конечно, шагнула в комнату, если бы в ней осталось место для меня, и майор получил бы смачный шлепок по своей скуле. Но между нами стояли бабки и лейтенант, поэтому я просто сказала:

— Ты идиот, Максимов?

— Что-о-о-о?

— То, — ответила я, — когда я говорю, что это принадлежит мне, это значит, что принадлежит мне.

Он повращал глазами и, развернув стул, уселся прямо на мои вещи.

— Значит, Бурундуковая, по-хорошему не хочешь. А ты хоть соображаешь, что тебе светит? — он показал на деньги. — Кража в особо крупных размерах. Это семь лет запросто могут дать. Плюс золото. Это редкие украшения, и мы обязательно выясним, у кого было украдено. Но самое главное вот, — он поднял на уровень глаз Звезду Героя, — за эту кражу ты получишь пятнадцать лет строгого режима. Поняла? Так что сама думай, идёшь за кражу или за хранение.

— Да ты совсем придурок, Максимов! Завтра весь Кишинёв будет знать, что менты совершили вооружённое ограбление квартиры, где проживает Герой Советского Союза. Вот это я тебе обещаю.

— Какого Героя Советского Союза? — брови Максимова сошлись на переносице.

— Как какого? — я наклонилась вперёд, сверля глазами майора. — Я, Бурундуковая Ева Илларионовна, Герой Советского Союза. И это мои награды, которые мне вручил лично Леонид Ильич. Деньги получены в Кремле за высокое звание. В мешочке находится чек и список всех золотых украшений. На полке лежит папка, в которой документы на награды и грамоты, а удостоверение я сейчас покажу.

Я шагнула в коридор и, присев рядом с рюкзаком, вытащила из бокового кармана права, комсомольский билет и удостоверение.

Когда я вернулась в комнату, там уже творился раздрай. Папка была в руках у Максимова, и он перебирал бумажки. Подойти ближе, чтобы самолично вручить, я не могла, поэтому бросила документы на диван.

— Изучайте очень внимательно, — сказала я, впечатывая каждое слово, — потому как завтра об этом узнает вся Молдавия, а послезавтра — вся страна. Копию протокола мне не забудьте оставить, где распишутся эти две старые кошёлки. В газете на всю страницу напечатают. Вот это я вам обещаю со всей своей комсомольской сознательностью.

Старушка, та, которая была Ольгой, прикрыла рот рукой и опустилась в кресло.

— Евочка, — сказала вторая, — мы ведь не знали, что ты Герой Советского Союза. Ужас-то какой! Ты уж прости нас, старых, — и она сложила ладони на груди.

— Никто не взламывал замок, — проговорил Максимов.

— Да? — поинтересовалась я. — А как же они оказались в квартире?

Вместо Максимова ответил майор Туманов.

— У меня ключи. Мне их Илья Спиридонович дал. На тот случай, если тебя не будет дома. Правда, он не предупредил, что ты можешь за себя постоять, — он потёр шею. — Мы из Хабаровска, прибыли сегодня утром. Илья Спиридонович предложил пожить у вас, заодно присмотреть за тобой.

— А заодно полазить по шкафам, есть ли что ценное?

— Никто не лазил. Я приоткрыл двери, глянул, если ты дома. Подумал, может, спишь. Ну и увидел стопку денег. А там и золото, и награды. Илья Спиридонович не сказал, что ты Герой Советского Союза. Я и решил, что пока родители там, дочка встала на скользкую дорожку. Но ты сама должна понимать. Я не мог поступить иначе, увидев Золотую звезду.

— Илья Спиридонович ещё не знает. Я три недели назад была в Кремле, — ответила я, успокаиваясь. — А что с выстрелом делать будем? Раз уж вы первыми накосячили, я думаю, что про это можно забыть? Ну и я кое-что забуду.

Последним на площадку вышел Максимов, задержался дольше всех, втирая мне нечто высокое и светлое. Еле дождалась, когда у него горло пересохнет и он покинет квартиру.

Присела рядом с трюмо, прислонила дверцу к стене и принялась осматривать тумбочку. Сообразив, что самостоятельно устранить неполадки не получится и придётся вызывать мастера, я шагнула в сторону своей комнаты и застыла на месте, услышав шум из маминой комнаты.

Словно кошка, спрыгнула на пол с подоконника. Но у Бурундуковых никаких животных не было.

Я быстрым шагом прошла по коридору, открыла двери и буквально обомлела. Эти два ушастых придурка раскладывали свои вещи на стульях. Вообще ни в какие ворота!

— Алё, гараж, совсем охамели? — возмутилась я.

— Письмо на тумбочке от мамы, — Туманов показал рукой на конверт, — там всё написано.

Я мельком оглянулась. Почерк Прасковьи Дмитриевны я никогда не видела, так что мне можно было втюхать всё что угодно, хотя в данный момент я не сомневалась: мама Евы это сделала из лучших побуждений. Как же, два мента будут охранять её дочку!

— У вас одна минута, собрали свои вещи и покинули квартиру, — ответила я и развернулась, чтобы уйти.

— Вот когда будешь хозяйкой, — голос Туманова прозвучал насмешливо, — тогда и будешь распоряжаться. Мы хоть и дальние, но родственники, так что успокойся. Произошло небольшое недопонимание, ну так ты сама первой начала. Могла ведь поинтересоваться, кто мы и откуда, а не нападать внезапно исподтишка. Сейчас чаёк попьём и помиримся. Веришь, я даже не обижаюсь на то, что ты нас немного поколотила. К тому же без последствий, так что мы квиты.

Так они ещё и родственнички! Но, судя по всему, очень дальние, и ни Ева, ни они её никогда не видели. И я не горела желанием их лицезреть.

— Пошли вон, — произнесла я, оборачиваясь, — или в следующий раз это будет не немножко.

— Ева, ну давай не морочь голову. У нас был сегодня трудный день, мы устали. Не хочешь чай — ложись спать, завтра поговорим.

— До завтра вы не доживёте, можете поверить.

Туманов набычился и протянул руку в сторону тумбочки.

— Прочитай письмо от мамы.

— Ясно, — ответила я, — по-хорошему не получилось.

Развернулась и быстрым шагом отправилась на кухню. Выбрала самый длинный нож и прошла в коридор.

Разумеется, я не собиралась никого им тыкать, да и морду бить не хотелось, но и оставлять этих уродцев у себя под боком не было никакого желания. Пусть думают, что я маленькая, психованная сучка и в данный момент взвинчена до такой степени, что могу и подрезать.

Так как никаких звуков из комнаты не раздавалось, я подняла телефонную трубку и сделала вид, что набрала номер. И только сейчас вспомнила, что никто на мой звонок не явился. Я даже замерла, переваривая эту новость. Вот уроды! Меня тут могли на части порвать, а они даже не шевельнулись. Сделала зарубку на памяти и громким голосом сказала:

— Алло, скорая? У нас тут два человека с ножевыми ранениями, приезжайте быстрее, а то истекут кровью.

Ещё пару раз дакнула, продиктовала адрес под нескончаемый гудок и положила трубку.

Когда оглянулась, Туманов вместе со своим молодым другом стояли на пороге комнаты и пялились на меня.

— Ты зачем скорую вызвала? — спросил майор.

Я подняла нож и двинулась на них.

— Может, ещё успеют вас спасти. Хотя и сомнительно.

— Вот же дура, — Туманов сплюнул на пол. — Успокойся, сейчас уйдём, но и твоей мамочке никто не поможет. Так и знай. Сегодня же позвоню.

Ну это он мог втирать сколько угодно. Я точно знала, что завтра днём, около двенадцати по Москве, Илья Спиридонович и мама Бурундуковой приземлятся в Одессе. Отец Люси сказал. Ещё подумала, что завтра у меня будет тяжёлый день. Убедить Фёдора Аркадьевича не рассказывать ничего можно было и не пытаться. К тому же, уходя, он намекнул, что нам нужно будет обсудить сегодняшний вечер.

— Ключи, — потребовала я, когда они уже стояли в дверях.

Туманов словно случайно уронил их на пол и захлопнул за собой дверь. Друзья-товарищи называются. Вот уж точно: имей таких друзей, и враги не нужны.

— Отмени вызов скорой, — донёсся голос из-за двери.

Ну да, стала бы я её вызывать. Раз ножевое, значит, позвонили бы ментам. Максимов бы всех дежурных ментов мог за собой притащить. А оно мне надо?

Повесила ключ на гвоздик и принялась стягивать с себя одежду, ещё раз напомнив себе, что нужно сантехнику поменять. Вот сколько можно вести тазиковую жизнь.

Дверной звонок разбудил меня в начале восьмого.

— И кого это принесло в такую рань? — пробурчала я, натягивая халат. — Если, блин, это опять менты, желающие вселиться в квартиру, то я точно вас спущу с лестницы. Козлы!

Едва я открыла дверь, как в коридор ввалилась Люся с горящими от возбуждения глазами.

— Люся, ты на время смотришь? Я легла в два часа ночи. Какого чёрта? Или нам снова на консультацию?

Она меня словно и не расслышала.

— Это правда? — прошептала она.

— Что правда? — переспросила я, спросонья не понимая вопроса.

— Что ты Герой Советского Союза. Это правда?

— И ты ради этого разбудила меня в такую рань? — возмущённо отозвалась я.

— Да я еле-еле дождалась, когда предки на работу свалят, — восторженно произнесла Люся. — Я с шести утра не сплю и жду. Вчера слышала, как они на кухне обсуждали это. Меня спрашивали, за что тебя наградили, а я ничего не знаю. Почему ты мне ничего до сих пор не рассказала? Это же нечестно. Говорила, что мы с тобой подруги, а я узнаю последней такие новости, — затараторила Люся крепко обнимая меня.

Ещё и родителей предками назвала, а до сих пор были исключительно родители. Глядишь, и сленгом из двадцать первого века скоро может заговорить, хотя я сама его перестала использовать. Ну, или почти. Периодически словечко промелькнёт, и всё. Сразу соображала, что произнесла незнакомое слово, по вытянутым лицам собеседников. Даже те, кто в принципе неплохо знал английский язык, не соображали, о чём это я.

— Люся, — я скривилась, — меньше знаешь, крепче спишь.

— Но мне-то можно было рассказать, — продолжила монолог Люся, — тебя наградили, когда ты в Москву ездила? А кто тебя награждал? Сам Леонид Ильич? Это он потому приезжал к нам в лагерь? Это ведь за бензовоз, когда все думали, что ты погибла? Мне предки, знаешь, какой допрос учинили. Мне пришлось немножко рассказать. А покажи Звезду Героя. А она действительно золотая?

Кажется, я набычилась. Поэтому, отстранившись от девчонки, глянула в зеркало и, убедившись, что так и есть, попробовала расслабиться. К тому же и подружка отпрянула назад, разглядев на моём лице злобное выражение.

— Покажешь? — умоляюще произнесла Люся. — Ты ведь даже не представляешь, что это для меня значит. Только представь: мы с тобой с детства дружим, никогда не ссорились, ну разве что пару раз по пустякам. В садик один ходили, в одну группу, и тут вдруг…

Она замолчала, прижав руки к груди.

— Что вдруг? — спросила я.

— Как что? Ты моя самая лучшая подруга и Герой Советского Союза. Моя подруга — Герой Советского Союза. Ты даже не представляешь, что это такое.

— Не представляю, — согласилась я, — ну проходи. Всё равно уже разбудила. Я пока кофе сварю. Будешь?

Люся пролетела мимо меня в комнату.

— В ящике, — крикнула я вдогонку и ушла на кухню.

Когда я вернулась в комнату, Люся всё ещё продолжала разглядывать звезду.

— Так тебе и орден Ленина дали, — восторженно заявила она, — и медаль комсомольскую. Я такую никогда не видела.

— Орден Ленина вместе с Золотой Звездой идёт, — сказала я, усаживаясь в кресло, — а комсомольский значок добавили к остальному.

Не может же простой комсомолец быть героем. Такому обязательно нужно быть примером. Хотя зря они решили, что Синицына в образе Бурундуковой может подать пример. А если и подаст, то лучше его не повторять.

— Ты продолжай восторгаться, — сказала я, — а я пока в душ схожу.

— Ага, — кивнула Люся и вновь поднесла Золотую Звезду к лицу, — такая тяжёлая.

Я успела сходить в ванну, сделать ещё чашку кофе, а Люся всё так же продолжала играть с наградами.

— Кофе будешь с бутербродами? — спросила я, так как желудок заурчал.

— Кофе нет, лучше чай, — отозвалась Люся.

Я позвала её на кухню и поставила чайник.

— Твои сегодня приезжают? — поинтересовалась она, когда мы успели прикончить по пять бутербродов и, не дожидаясь ответа, сказала: — Вкусно с рыбой. А ты где её покупала?

— В тринадцатом, — ответила я, чтобы не рассказывать про поход в спецмагазин.

— Ух ты, — сказала Люся, — нужно будет вечером папе сказать. Он такую рыбу любит. Если, конечно, она ещё есть.

Я по этому поводу не стала её расстраивать. Помыла посуду и сообщила, что мне нужно пару платьев ушить для себя.

— Шей, — согласилась Люся, — я пока схожу, сифон заправлю. Они в девять открываются. Если повезёт, буду первой. Или ты тоже пойдёшь?

— Какой сифон? — заинтересовалась я.

— С газировкой.

— Э-э-э, — протянула я, — что ты имеешь в виду?

Люся пожала плечами.

— Берёшь сифон и идёшь на станцию. Там его заправляют газировкой. Вкусно.

— А у нас есть сифон?

Ещё не поняв, что это такое, тут же заинтересовалась. Ясен пень, газировка лучше воды из-под крана.

— Конечно есть, — закивала подружка, — мы часто вдвоём ходим.

— И где он? — я порыскала глазами по кухне, потом, вспомнив что-то, высунулась на балкон.

Примерно такой был у нас, когда я была маленькой, но мы его заправляли сами — баллончиками. У этого место под баллоны отсутствовало. Но, видимо, ещё не придумали, и потому ходили на какие-то станции. Ещё сироп купить, и дома всегда будет сладкая вода.

— Иду с тобой, — подтвердила я и, вручив сифон Люсе, ушла переодеваться.

Без двадцати девять на заправку сифонов уже была очередь человек в двадцать, среди которых четыре одноклассника. Так как они стояли кучно, мы аккуратно ввинтились в середину очереди. Едва успела предупредить Люсю, чтобы ни гу-гу. А то уже успела рот открыть.

— Вот я их сейчас огорошу! Надо было надеть на себя медали, представляешь, как здорово!

— Куда? — я ухватила Люсю за руку и зашипела на неё: — Молчать!

— Почему? — удивилась подружка.

— Потому, — ответила я, — давай ещё на всю очередь начнёте орать. Никому ни слова.

— Ладно, — потупилась девчонка, — а когда заправим сифоны и отойдём?

— Нет, — категорично заявила я.

Люся тяжко вздохнула и кивнула.

— И вообще никому. Понятно?

— Понятно, — с грустью в голосе ответила Люся.

Когда шли обратно, задержались на площади. Прямо на дороге выгрузили краном бетонную плиту, а с другого грузовика — искорёженный легковой автомобиль. И так было понятно, что выжить после такой аварии шансов было ноль, но рядом установили табличку, в которой сообщалось, что четверо пассажиров и водитель погибли на месте. Причина — скорость. Словно памятник и эпитафия. А в будущем о таком не заботились, а зря. Понатыкали бы на каждом выезде из города, глядишь, и аварий меньше было бы.

Мальчишки с класса остались и дальше разглядывать останки, переговариваясь. Да и народу набежало позыркать. Все с умным видом перечисляли, что в автомобиле вышло из строя, и спорили, можно ли его восстановить.

Можно, конечно, если поменять кузов и остальные детали.

Закончила я возиться с платьями около четырёх часов дня. Как раз вовремя.

Только сложила, как явилась Мария Александровна.

— Ага, — сказала она, увидев меня.

Я почему-то сразу подумала, что придётся шить ещё пару часов, но, как выяснилось, дизайн одежды в данный момент Люсину маму не интересовал вообще.

Она посадила меня рядом с собой и потребовала:

— Рассказывай.

Хорошо хоть выпытала у Люси, что она успела растрепать родителям, поэтому выдала информацию строго в рамках.

Тётя Маша на протяжении всего разговора охала и ахала, а под конец даже всплакнула на пару с Люсей. Погладила меня по голове и отпустила с миром.

Зря я выдохнула свободно. Не успела занести в комнату готовую вышивку, а ведь рассчитывала проверить в действии, как щёлкнул дверной замок и в коридоре раздался гам, ничуть не меньше того, что стоял вчера вечером в подъезде.

Поймала себя на мысли, что успела по ним соскучиться, хоть и не ощущала их своими родственниками, ни дальними, ни ближними.

На шум прибежала Мария Александровна и, даже не дав нам обняться, прямо с порога выпалила:

— А вы знаете, что Ева — Герой Советского Союза!

На весь подъезд ляпнула так громко, что на нижних этажах захлопали двери. Небось, решили, что сегодня вторая серия и Бурундуковая снова кому-то морду бьёт. Во всяком случае, пока Илья Спиридонович и Прасковья Дмитриевна, раскрыв рты, слушали последние новости, человек десять подтянулось и принялись бесцеремонно заглядывать в квартиру.

Так как меня никто не услышал, когда я предложила перенести совещание в комнату или на кухню, я втянула тётю Машу в коридор. За ней всосались дядя Федя с Люсей, и в коридоре стало тесно. К тому же, прямо по центру стояли два чемодана и нечто вроде вещмешка, которого точно не было, когда они уезжали.

Одним словом, сорвали нам соседи трогательную встречу любящих родителей с дочкой-паинькой.

Илья Спиридонович хмурился, переводя взгляд с Марии Александровны на меня. Прасковья Дмитриевна держалась двумя руками за своё сердце, и создавалось впечатление, что ещё пару слов — и она грохнется в продолжительный обморок.

Пришлось протиснуться на кухню и принести табуретку, на которую и усадила маму Бурундуковой. Как раз вовремя успела, а то она уже глаза закатывать стала.

Илья Спиридонович поднял руку, останавливая спич Марии Александровны. Сказал: «Подождите». Убрал в сторону чемоданы и предложил всем проследовать в мою комнату. И почему в мою? Разумнее было бы уйти в мамину. Она раза в два с половиной по более была.

Мария Александровна расположилась в кресле. Я, Люся и мама сели на диван, а Илья Спиридонович и Фёдор Аркадьевич остались на ногах, возвышаясь над нами, как Пик Коммунизма в 3D-проекции. Эдакий видеомэппинг.

— А теперь ещё раз, чётко и внятно, — сказал Илья Спиридонович, когда наступила тишина, — Что сделала Ева? Села в горящий бензовоз? — и он развернулся ко мне. Побуравил меня глазами и потребовал: — А ну-ка, рассказывай, что там на слёте учудила.

Бывают в жизни моменты, когда хочется тяпнуть сто грамм коньячку, чтобы промочить горло. Я бы сейчас, наверное, всю бутылку засосала, и плевать, в каком состоянии мне бы предстояло проснуться.

Вспомнилось, как мы с Аланом обмыли нашу первую годовщину. Утром встали с такой головной болью, а ведь я выпила всего ничего, так что за Алана реально переживала. Он даже проснулся ещё пьяненьким и, зажав уши, проклинал предложенный нашими друзьями ёрш. А ведь вечером ему нравилось.

Я посоветовала опохмелиться. Алан посмотрел на меня и спросил: «Что это — опохмелиться?»

Я попыталась объяснить. Он целую минуту меня слушал, ещё минуты две размышлял, хотя было видно, что этот процесс ему давался с трудом. Вероятно, так и не поняв суть, он уточнил: «Для того чтобы протрезветь, я должен выпить ещё больше?»

А какое выражение у него было в тот момент на лице! Ну прямо как у Ильи Спиридоновича, когда я принялась рассказывать про свои приключения.

Пока я говорила, Золотая Звезда пошла гулять по рукам. Каждый брал её с каким-то благоговением, осторожно, как нечто хрупкое, которое может рассыпаться в руках, если пережать. Даже Люся это делала с осторожностью.

Ну да, не девяностые, когда на эту награду всем стало наплевать. Вроде и свобода открылась, и в магазине школьники могли легко приобрести и водку, и сигареты, и никто не требовал паспорта. Каждый день кого-то убивали, взрывали, увозили в лес, закапывали. Дети на улицах грязные и вонючие. Очереди за «ножками Буша», талоны. Пьяное и бедное Подмосковье, бабушки у метро, волна беженцев. Злое время свободы.

Я этого не видела, но знала. В отца каждый день стреляли бритые отморозки. Мне было семь лет, когда мама заложила свои драгоценности, чтобы купить на день рождения куклу Барби.

Длинные очереди за всем. Осталось в памяти, как ветеран пытался прорваться вне очереди. Крики, завязалась потасовка. Кто-то сорвал с пиджака Золотую звезду и убежал. Озлобленные, голодные люди. Пропала вера в страну.

Не хочу вспоминать.

— Что не хочешь вспоминать?

Голос словно выплыл из пелены. Пока они разглядывали награды, я задумалась. Навеяло моим детством, и невольно сравнила.

Они смотрели на меня рассеянно-удивлённо.

— Да ничего, — я пожала плечами, — было и было. Вероятно, поступила правильно, раз наградили. Да любой бы так поступил. Просто в тот момент я была ближе всех.

— Так, — проговорил Илья Спиридонович, — в баре есть бутылка коньяка. Давайте-ка выпьем за это дело, — и он, не дожидаясь ответа, шагнул в коридор.

— Ева, — позвал он меня за собой, — мы тут кое-какие деликатесы привезли с Дальнего Востока, помоги бутерброды нарезать.

Илья Спиридонович приволок на кухню вещмешок и принялся развязывать тесёмки. Его взгляд скользнул по пеналу, на котором лежали консервы из спецмагазина. Он перевёл взгляд на тарелку на которой был нарезан балык. Мы с Люсей уплетали с утра, а я забыла убрать его в холодильник, хотя он и так не мог испортиться. Не успел бы.

Илья Спиридонович глянул на свой вещмешок, снова метнул взгляд на стол, на консервы и, почесав затылок, растерянно произнёс:

— А когда я успел выгрузить продукты? Я же и на кухню ещё не заходил.

И на всякий случай он взял в руки одну баночку с красной икрой.

— Это я купила, — призналась я, чтобы у него тик не начался (было ведь уже подобное), — в магазине для Героев СССР.

— Вот чёрт, — пробубнил он невнятно, — а я сижу и понять не могу, что происходит. Ну давай тогда, сделай бутерброды. А я пойду бутылку достану и стопочки.

Мда. Икра вообще-то под водочку хороша. Балык — вообще не в тему, а хороший коньяк в закуске не нуждается. Тем более что там пить? Их четверо, по стопарику бахнут — и всего делов.

— Какие бутерброды? — поинтересовалась я, — под коньяк? Кто под коньяк бутерброды ест, да ещё и с рыбой? Вот коробка шоколадных конфет есть. Можно лимон с сахаром. Это ведь не водка.

Илья Спиридонович замер на пороге кухни и уставился на меня.

Я кашлянула.

— В журнале работница прочитала, — попыталась я выкрутиться, — там обсуждали, что хорошо идёт под коньяк.

Только этот журнал и пришёл в голову. Видела его на витрине «Союзпечати». А что там вообще обсуждали, я была без понятия, так как никогда не заглядывала в него. Но может, и о коньяке шла речь.

— В журнале работница? — с недоверием произнёс Илья Спиридонович, — не знал, что женщины любят поговорить о коньяке. Ну ладно, давай лимон. Под шоколад я сомневаюсь, что его можно пить.

Захотелось сказать, что очень даже можно. Ещё как можно! Самое то! Но взгляд Ильи Спиридоновича мне не понравился, и я полезла в холодильник за лимоном.

На всякий случай на поднос поставила коробку конфет и не прогадала. Даже дядя Федя потянул себе две, и это до коньяка. Но и я ошиблась. Илья Спиридонович принёс две бутылки. Первую разлили по стопкам и моментально приговорили, а вот разлив по второй, принялись разглагольствовать.

Поздравлять меня, поднимая бокалы, желать долгих лет жизни, здоровья и прочую лабуду.

Все уже допили и перешли на закуску, а Илья Спиридонович продолжил говорить пафосные речи. Вспомнил отца Бурундуковой, каким он был замечательным человеком и как правильно воспитал свою любимую дочь. Ну а как он её любил, все, конечно, помнят.

Наконец ему удалось разглядеть, что он единственный, кто задерживает тару. Обвёл нас взглядом и, остановившись на Люсиной маме, сказал:

— Но если честно, Маша, ты меня напугала. Влетела с криком: «Ева — Герой Советского Союза!» Да ещё глаза горят, и вот, — он показал левой рукой размер глаз, — а это, между прочим, была прерогатива Евы сообщить, что она удостоилась такого высокого звания. Так то, — и он поднёс стопку ко рту.

— Так это из-за вчерашнего вечера, — пришёл на помощь жене Фёдор Аркадьевич. — А так-то мы и не знали. Вчера четверо милиционеров пришли к Еве, так она их мордой в пол положила, ну как в РОВД. Я когда заглянул: трое без сознания, а четвёртому она пистолетом грозит. Да ещё и выстрелила для острастки, чтоб, значит, не дёргался.

Надо же! Только недавно размышляла, что ухо, горло и нос имеют общие проходы, и вот — прямое доказательство.

Нет, через уши у Ильи Спиридоновича коньяк не пошёл. Вероятно, в силу возраста они имели пробки, а вот через нос ударили все мощные струи, как с брандспойта.

А нечего задерживать тару. За что Иван Грозный убил своего сына? Вот то-то же.

В комнате было душно. Возможно, из-за этого я и проснулась. Форточка была открыта, но, кажется, на улице даже листья на деревьях не шевелились, и потому стояла тишина. Или была рань несусветная, и нормальные люди всё ещё продолжали спать, ожидая, когда их потревожит будильник.

Четверг. Рабочий день, и если бы стрелки часов добрались до семи утра, то с улицы точно доносились бы какие-то звуки. Но нет, мёртвая тишина.

Я медленно побрела к двери, но едва потянула её на себя, как сразу услышала невнятный бубнёж. Надо же, забыла, что вчера вечером приехала мама Бурундуковой и привезла дядю Илью. И вот кто он мне? Отчим? Так они не расписаны. Просто дядя? Так он вроде, говоря казённым языком, — сожитель моей матери. В смысле, Бурундуковой. Тогда Ева ему — падчерица? Нет, падчерица — это неродная дочь одного из супругов.

Совсем запутавшись в определениях, я хотела уже шагнуть дальше, но разглядела своё отражение в трюмо. Вчера Илья Спиридонович его переставил, и теперь оно смотрело прямо на дверь моей комнаты.

В зеркале отражалась высокая, красивая, пышногрудая девушка. И совершенно голая. А голая потому, что я сплю без одежды, хотя давно нужно было пошить себе нечто сексуальное.

— Ильюша, я не понимаю, что происходит, — долетел до меня со стороны кухни голос Прасковьи Дмитриевны. — Она как вернулась с больницы, её словно подменили. Была такой тихоней, слова плохого от неё не услышишь, и вдруг. Сначала здесь попала в милицию, теперь вчера.

Я усмехнулась. Вспомнила тихую Еву: вино с горла, игры на гитаре, мастер спорта по конному спорту. Тихони до такого не доходят. Просто маскировалась, чтобы маму не расстраивать. И в школе у неё были не совсем положительные отношения, и Валера откуда-то приклеился к ней. И в больницу не случайно попала. А уж тем более склеила ласты весьма подозрительно.

— Паша, ну это и так понятно, — пробубнил Илья Спиридонович. — Переходный возраст, окончание девятого класса. Авария странная, сотрясение головного мозга. Всё одно к одному. Тут взрослые меняются, когда на них столько наваливается, а она совсем девочка.

— Совсем девочка, — чуть не плача, проговорила Прасковья Дмитриевна. — Эта совсем девочка, как ты говоришь, Герой Советского Союза. Как такое вообще может быть? Из-за того, что села в бензовоз? Как она в него вообще села, если он горел? Как она им управляла? Кто её научил?

Ну что ж, удачно я проснулась. Хоть нестерпимо хотелось пить, решила послушать беседу, чтобы знать, к чему придётся готовиться. Мама точно не успокоится, пока не вытянет, по своему разумению, всё до капельки. А у меня был запланирован поход на мебельную фабрику. И вовсе не из-за разбитого трюмо, хотя вероятнее всего, именно там можно было найти мастера, который бы всё исправил.

— Ева проснётся, мне самому хотелось бы с ней поговорить, — сказал Илья Спиридонович задумчиво, — а с другой стороны, не хочется её травмировать лишний раз. Для неё это не самые лучшие воспоминания. Ей бы поехать на экскурсию куда-нибудь на недельку, развеяться. Выкинуть из головы неприятности.

— На какую неделю, Илюша? — в голосе Прасковьи Дмитриевны был явный возглас. Хоть она и проговорила почти шёпотом, наверняка боясь разбудить меня, — она уже съездила на слёт. И чем закончилось?

— Перестань, Паша, — снова буркнул Илья Спиридонович, — нормально всё закончилось. Наградили. И права она, любой комсомолец поступил бы так же, как того учит наша Партия. Любой, — он сделал паузу и неуверенно добавил, — если бы, конечно, знал, как управлять таким автомобилем.

— Вот-вот, — поддакнула Прасковья Дмитриевна, — когда Илларион научил её управлять грузовыми автомобилями, и главное, зачем? И почему мне об этом ни разу никто не сказал? А меня должны были поставить в известность в первую очередь.

— Паша, — укоризненно проговорил Илья Спиридонович, — ну в какую первую очередь? Вероятно, это произошло, когда он расследовал ограбление на стройке. Тогда какой-то грузовик угнали. Может, на нём и показал, как ездить. Возможно, Ева сама напросилась, а ты же помнишь, как он её любил. Вот и не смог отказать.

— Ей тогда было тринадцать лет! Или четырнадцать. Зачем, скажи, учить девочку вождению огромных грузовиков? Я этого не понимаю.

— Вот поэтому он тебе ничего не рассказал. Иначе ты бы ему скандал закатила.

На часах было пять часов двадцать минут, когда я заявилась на кухню и принялась молоть кофе.

Просто сказала:

— Доброе утро. А чего вы в такую рань поднялись?

И всё.

Они даже не ответили, ошарашенно глядя на меня и, вероятно, соображая: давно ли я не сплю и не слышала ли из их разговора что-либо.

И какая разница, если им не терпелось задать мне вопросы, которые мусолили здесь полночи, гоняя чаи.

— Кофе в зёрнах? — заинтересовался Илья Спиридонович. — Ты его тоже там купила?

Понятно, где он имел в виду. Я молча кивнула. Не рассказывать ведь о моих новых знакомых, которые могли достать всё что угодно, и вопрос даже не заключался в том, что тебе нужно, а сколько ты готов за это заплатить.

В разумных пределах, разумеется. Самолётами они не торговали, даже такими, как «По», «Пе» и «Анушка». Хотя стояли ведь где-то списанные со времён Отечественной, раз их даже в двадцать первом веке умудрялись находить, восстанавливать и летать.

А вообще, хорошо, что поднялась в такую рань. Илья Спиридонович на пару со своей любовницей устроили мне реальный перекрёстный допрос.

Я, не торопясь, хлебала кофе и толкала речь про родственничка. Как он пытался выкрутиться, когда я его на горячем застала, про Максимова и Суховирского.

Прасковья Дмитриевна всплеснула руками раз десять во время моего содержательного рассказа, который я, разумеется, приукрасила, а Илья Спиридонович гневно вращал глазами, разбрызгивая молнии.

— А ведь я тебе говорил, — сказал он Прасковье Дмитриевне в конце моего повествования, — не понравился он мне. Четвероюродный брат по матери — это кто?

— Древнее и далёкое, — подсказала я. — Правнук брата или сестры прадеда или прабабушки, или сын троюродного дяди или тёти. Нечто среднее между седьмой водой на киселе и троюродным неродным племянником.

Они оба молча уставились на меня, переваривая полученную информацию.

Как раз подоспел кофе для Ильи Спиридоновича, и я перелила его из турки в чашку. Сполоснула ситечко и, так как ещё никто не произнёс ни звука, спросила:

— Мама, тебе заварить кофе?

Этот вопрос был более доступен для Прасковьи Дмитриевны, и она сразу переключилась на него:

— Нет-нет. Я потом несколько дней спать не буду. А мне в понедельник на работу.

— Так сегодня только четверг вроде, — сказала я. — Какая связь?

Она не ответила, поднялась и сообщила, что идёт спать. Но наш разговор ещё не закончен, так как осталось очень много белых пятен. Сначала встретит Алексея и выяснит, что всё это значит, а потом мы к нему вернёмся. Вероятно, имела в виду: вернёмся к разговору.

Пока она покидала нас, я поставила ещё одну турку на огонь, выслушала, что много кофе пить вредно, и, не споря, согласилась. Может, и вредно, но зато как вкусно.

— Дверь прикрой, — тихо произнёс Илья Спиридонович, когда шаги Прасковьи Дмитриевны затихли.

Я вопросительно оглянулась и, увидев, как он стреляет глазами то на меня, то на двери, подошла и прикрыла их.

— Ты точно рассказала всё как было? — поинтересовался он, отхлёбывая из чашки ароматный напиток.

— Конечно, — честно соврала я.

Ну не рассказывать же, как я их метелила. И жирный мент сам упал, уронив пистолет, а я его, вероятно, неправильно схватила, и он сам выстрелил. Суматоха была, и конкретно ничего не запомнила, кроме того, что родственник запихнул мои награды к себе в карман с явной целью умыкнуть. Гад — одним словом. А потом ещё нагло хотел расположиться в квартире как у себя дома.

Илья Спиридонович поиграл желваками, тоже возмутившись действиями моих родственников, и ещё раз повторил, что он предупреждал мою маму о возможных последствиях. Правда, ему и в голову не приходило, чем может всё обернуться. Всё-таки майор.

Именно — майор. Решил себе бонус отбить. Если бы Прасковья Дмитриевна знала, что её дочь — герой, неужто не сообщила бы? Сообщила бы, а раз промолчала, стало быть, налицо ограбление геройского ветерана Великой Отечественной войны малолетней преступницей. И это, разумеется, следовало немедленно пресечь. Глядишь и бонусом обзавестись. Ну в самом деле. Какие мы родственники?

Проболтали до восьми утра, и, так как Илья Спиридонович ни словом не обмолвился об экскурсии, на которую намекал, когда я подслушивала их разговор, я сама взяла бразды правления в свои руки.

— Интересно, — проговорил он, — и куда бы ты хотела поехать? На море? В санаторий? Наверное, лучше всего в Сергеевку.

Я скривилась. Санаторий от экскурсии всё же отличается. Или он меня просто на ванночки и массаж решил отправить?

Я помотала головой.

— Что это за экскурсия на море? Я там только что была. Во Львов хочу. Красивый город. Недавно видела открытки с его видами: старинные замки, подземелья, музеи. Львовская область буквально кишит ими.

— Львов? — Илья Спиридонович переспросил так, словно интересовался, о чём вообще идёт речь.

— Ну да, — кивнула я, — или туда экскурсий не бывает?

— Не знаю, — честно признался он, — и ты хочешь одна поехать?

— Почему одна? С группой туристов. Может, Люся захочет. Недельку побродить, развеяться.

— Я подумал, ты хочешь получить полноценный отдых, — Илья Спиридонович задрал голову и почесал низ подбородка. Только «Лепота» не сказал, — а бродить. В чём интерес? Ноги запросто собьёшь от такого отдыха. Да и сомневаюсь, что мама согласится отпустить тебя к чёрту на кулички после всех уже известных событий, — он умолк на несколько секунд и, ухмыльнувшись, добавил: — И, думаю, Люсю с тобой никуда не отпустят.

Он ещё не закончил говорить, когда раздался звонок телефона.

— Алло, — произнесла я и услышала голос Тории.

— Привет, — радостно поприветствовала она меня, — хоть до тебя дозвонилась. А то у Слободкиных занято и занято.

— У Слободкиных? — переспросила я, пытаясь сообразить, кто это.

— Ну да, — подтвердила Тория, — до твоей подруги Люси Слободкиной не могу дозвониться.

— Тьфу, блин, — рассмеялась я, — вылетела её фамилия из головы. А что случилось?

— В комитете комсомола вас ждут в десять часов утра. Явка обязательна. В шестом кабинете.

— А ты почему обзваниваешь? — удивилась я, — ты же в школе.

— Бери выше, — с гордостью сообщила Тория, — меня повысили. Так что Павел Павлович теперь будет искать себе нового секретаря.

— Да ну! Поздравляю, — рассмеялась я, — но мне лично тебя будет не хватать. А зачем вызывают?

— Ещё не знаю, я первый день сегодня в новой должности, — ответила Тория, — сказали вызвать, вот я и звоню. И вообще, тебе, наверное, лучше знать. Небось, опять вляпалась в неприятную историю. Так что хватай подружку и к десяти как штык. Опоздание наказуемо.

— А где комитет комсомола находится? — поинтересовалась я, — подскажешь?

— Ева, — зашипела Тория в трубку, — ты с ума сошла? Ты не знаешь, где находится комитет комсомола?

— Не помню, — честно призналась я, — а должна знать?

— Ну ты даёшь! — воскликнула она, — за меридианами квадратное красивое здание. Оно одно здесь, на пустыре. Всё. Не опаздывай, — и она положила трубку.

— За меридианами? — спросила я, когда уже пошли короткие гудки.

Замечательный ориентир. Меридианы. Что это вообще? Потом решила, что Люся, вероятно, знает, раз Тория так легко его назвала.

Я положила трубку и глянула на часы. Было почти девять, так что, если Люся ещё спала, самое время было её будить.

Мария Александровна, несмотря на рабочий день, была дома, хотя, как в универе летом трудились преподаватели в СССР, я не имела понятия.

— Ева, — она расплылась в улыбке, — доброе утро, — и, обернувшись, крикнула: — Люся, это к тебе.

Зря Илья Спиридонович решил, что Люсю со мной бы не отпустили. Её мама встретила меня очень даже восторженно, как родную дочь после долгой разлуки, так что можно было смело рассчитывать на успех.

— Люся, — сказала я, когда мы остались вдвоём, — только что Тория звонила, бывшая секретарша нашего директора школы. Она теперь в комитете комсомола работает, и в десять нас вызывают на ковёр, так что собирайся. Знаешь, где находится комитет комсомола?

— Где-то за меридианами, — ответила Люся, хлопая глазками.

— А что это такое? — спросила я.

— Книжный магазин, — сказала Люся.

— Эх, Люся, — я укоризненно покачала головой, — никакой сознательности в тебе нет. Где книжный магазин знаешь, а где сердце комсомола находится, без понятия. Стыдись.

Лицо у Люси мгновенно покрылось красными пятнами, даже стало жалко девчонку.

Я ещё красилась, когда Люся уже прибежала, нарядно одетая.

— Ева, — сказала она, — а вдруг нас вызывают из-за Ольги Павловны? Вдруг она сделала протокол комсомольского собрания и нажаловалась на нас?

— Какого собрания? Ты вообще о чём? — спросила я, делая последние штрихи.

Покрутила головой в разные стороны и, оставшись довольной, развернулась к подружке.

— Ты забыла? В автобусе.

— Ах, вот ты о чём, — вспомнила я дорогу в Симферополь. — Ну, это мы ей живенько бока намнём, если что. Но это вряд ли. Меня бы одну вызвали. Ты-то здесь тогда причём? Это, скорее всего, по поводу слёта. Поздравлять будут.

— Поздравлять? — с сомнением переспросила Люся.

— Ну да. Вспомни. Что-то говорили на последнем построении. Тоже расплывчато. Виталик рассказывал потом.

Люся пожала плечами.

— Я не помню.

— Видишь, не я одна забывака. Сейчас мы их всех в шоковое состояние загоним. Пусть попробуют наехать. Рога обломаем. Как я тебе?

Люся несколько секунд рассматривала меня молча. Снова пожала плечами и спросила:

— Мы ведь в комитет комсомола идём, а ты накрасилась и такие большие серёжки нацепила. Что они скажут?

— А в комитете комсомола только мужчины, что ли? Женщин туда не пускают?

— Пускают, — уверенно сказала Люся, — но ведь это взрослые женщины.

— Ну откуда они взрослые? — отмахнулась я. — Двадцать — двадцать пять лет. Пацанки необстрелянные.

Люся смутилась, словно разговор о ней зашёл.

— Не дрейфь, подруга, — подмигнула я ей, — прорвёмся. Давай садись на стул, я тебе лицо чуть-чуть отрихтую, чтобы выглядела на все пять.

— Я не знаю, — воспротивилась Люся, но я её насильно усадила.

В принципе, не сильно она и сопротивлялась, так что за пять минут управилась. И губам придала лёгкий блеск.

— Не вкусная, — скривилась она, проведя языком.

— А ты не пробуй, — рассмеялась я. — Это мужики тоннами съедают за свою жизнь, а нам этого не нужно.

Если изначально хотела надеть что-нибудь лёгкое, то после слов Люси передумала. Лучше деловой костюм и награды на всю грудь. Чтобы даже рот боялись открыть.

— Какая ты, — проговорила Люся, когда я полностью облачилась.

— Какая? — заинтересовалась я.

— Взрослая и красивая, — с завистью произнесла девчонка.

— Можно подумать, ты не красавица, — усмехнулась я. — Глянь на себя в зеркало. А с косой так вообще глаз не оторвать.

— Правда? — спросила Люся, разворачиваясь к зеркалу.

— Конечно, правда, — кивнула я. — Ну идём, — я оглянулась и крикнула: — Дядя Илья, я ушла.

Илья Спиридонович мгновенно нарисовался в коридоре, осмотрел меня и громко крикнул:

— Мать, иди сюда, посмотри на свою дочь!

Из комнаты не донеслось ни звука.

— Не нужно кричать, дядя Илья, — попросила я, — она, наверное, спит. вернусь и тогда порадуется.

— Ах, чёрт, я забыл. Точно спит. Просто увидел тебя такую и обомлел. Ты буквально за месяц так изменилась, что я сам тебя с трудом узнаю. Слишком ярко накрасилась, мне кажется.

Я развернулась к зеркалу, повернула голову направо, налево и улыбнулась.

— Отличный макияж, дядя Илья, мне нравится.

— Ну и ладно, — согласился он, — это самое главное.

Я махнула ручкой, и мы выпорхнули на площадку.

Кроме малышни во дворе никого не было, так что мы спокойно прошагали вдоль всего дома и двинулись мимо «Трудовых резервов» к школе.

Прохожие с интересом оглядывали нас, пялились на награды, хмурились, но проходили молча.

Какая-то бабушка с авоськой, проходя мимо, что-то буркнула. Я шагов через двести оглянулась, а она всё стояла и смотрела нам вслед.

Я на самом деле оглянулась не ради старушки. Окинула дорогу взглядом, и, учитывая открытую местность, любого соглядатая можно было запросто срисовать. В нашем направлении шёл только один толстый дядька с двумя большими сумками и пыхтел как паровоз. К тому же, это мы его обогнали, а он каждые сто метров останавливался и обтирал лоб платком.

С одной стороны, мне было наплевать, следит какой-нибудь бурундук за нами или нет. А с другой стороны, было неясно, почему на мой звонок никто не отреагировал.

На пустыре действительно было одно единственное одноэтажное здание в форме квадрата. Мы дождались, когда мимо проедет троллейбус, и собрались было перейти через дорогу, когда нас окликнули.

Догадалась, что нас, так как других красивых и обаятельных девушек в доступности не было. Я придержала Люсю за руку и кивнула на парней.

Молодые, симпатичные. В новенькой голубой военной форме с лейтенантскими погонами. И оба переливались на солнце как два лазурита. Они спешили к нам, придерживая одной рукой фуражку, а второй — кортик.

— Ева, — проговорила Люся, — зачем мы остановились? Это моряки. С ними не нужно знакомиться.

— Фу ты, ну ты, — фыркнула я, — какие у нас познания! Это лётчики. Морская авиация. Небось, только училище закончили и отпустили на недельку домой перед тем, как отправиться защищать границы нашей необъятной Родины.

— Это не лётчики, — проявила свои познания Люся, — у них кортики. А кортики только у моряков.

Я отвечать не стала, так как оба паренька уже оказались рядом. Они поправили свои фуражки и, придерживая одной рукой своё холодное оружие, подошли к нам чуть ли не строевым, как на плацу, печатая каждый шаг.

Комсомольские значки, ГТО и ещё нечто многоугольное и разноцветное.

«КВВАУЛ».

Не расшифровала, но, вероятнее всего, значок относился к училищу, которое они закончили. Нечто высшее, авиационное, лётное. По первой букве, вероятнее всего, Качинское. Потому как в Киеве, насколько помнила, было инженерное, и им кортики не выдавали.

Люся испуганно сжалась, я же, наоборот, рассмеялась, догадываясь, что будет дальше. Тыгляев как-то рассказывал, что он именно так познакомился со своей женой. Не смогла отказать такому задору и напору и уехала с ним на край света через неделю знакомства.

Так и произошло. Они остановились напротив и приложили руки к фуражкам. А светленький парнишка с небольшим пушком вместо усов и пронзительными синими глазами, как волны океана, доложил:

— Товарищ Герой Советского Союза. Находимся в недельном отпуску по случаю окончания высшего военного авиационного училища. Разрешите представиться.

— Валяй, — сказала я, смеясь.

— Лейтенант Томко Александр Владимирович, — бодро отрапортовал он.

— Лейтенант Андреев Андрей Андреевич, — проговорил за ним чернявый парнишка.

Родители явно у него шутниками были и не в первом поколении.

Они опустили руки и растянули губы в милых улыбках.

— Ева Илларионовна, — представилась я и слегка пнула подругу в бок.

— Люся, — пискнула она.

— Ну кто так представляется? — укоризненно сказала я, оглядываясь на девчонку. — Прошу любить и жаловать: Слободкина Людмила Фёдоровна.

Парни покивали, что мол, всё ясно.

— А давайте сразу перейдём на «ты», — предложил Александр, — мне кажется, нам ещё рано обзаводиться отчеством в компании таких милых девушек.

— А давайте, — согласилась я и, развернув Люсину руку, глянула на часы, — у нас есть для этого целых пять минут.

— Всего пять минут? — Лица у обоих лейтенантов вытянулись. — А куда вы торопитесь? Это ваше срочное дело нельзя перенести, скажем, на другое время? — поинтересовался Александр.

— К сожалению, нет, — ответила я, — ровно в десять мы должны быть в комитете комсомола, — и ткнула в сторону квадратного здания.

— Вы там работаете? — догадался Александр. — А в какое время заканчиваете? Мы вас встретим.

— Нет-нет, — успокоила я мальчишек, — нас вызвали на ковёр, и, возможно, будут песочить. А может, и наоборот, наградят. — Мой взгляд упал на дорогу, и я увидела Гольдман Марину, тоже всю из себя расфуфыренную. — Хотя, да, — добавила я, — вероятно, можно готовиться к какому-нибудь поощрению.

— Ты думаешь? — снова пискнула Люся.

— Гольдман идёт, видишь? — ответила я. — Стало быть, по слёту что-то. Как-никак, одно из призовых мест привезли.

— Вы участвовали в военно-патриотическом слёте? — спросил Александр. — Я читал в газете, как вы великолепно выступали. Целых две страницы об этом.

— Видишь, Люся, — сказала я подруге, — народ знает своих героев, а ты читала, что о нас пишут?

Она отрицательно помотала головой.

— Выговор тебе, — сказала я и глянула на парней, — так что вот, вынуждены откланяться.

Осталось только добавить: комсомолки, облико морале.

И я, помахав ребятам ручкой, потащила Люсю через дорогу.

Да уж. Комитет комсомола. В здании не было залов. Коридор был прямой, и каждые пять метров — двери. Кабинетов — тьма тьмущая, а нахлебников-лентяев — не счесть. И ведь все получали зарплату налогоплательщиков, а сами ничего не производили. И это только один комитет одного района. И зарплаты себе выписывали, и премии, и на автомобилях разъезжали. Шесть легковушек стояли на стоянке сбоку от здания.

К коммунизму они держат путь. Сказала бы, куда на самом деле они идут с таким разбазариванием бюджета, но в уме я и так знала, а вслух не стала произносить, чтобы у Люси уши не завяли.

— И куда идти? — спросила Люся, оглядываясь.

— Вероятно, — сказала я, — где-то должна быть приёмная, а дальше нас Тория направит в нужном направлении.

— И где приёмная?

— А тут только один коридор, не заплутаем, — ответила я, — где-то да найдётся.

Но пройти мимо дверей, расположенных в коридоре, мне не удалось. Первая же вывеска повергла меня в ступор: «Начальник общественного распорядка». И фамилия: Мамонтов В. И.

— Люся, — я показала на табличку, — чем занимается комсомольский начальник общественного распорядка?

— Я не знаю, — Люся отрицательно покачала головой.

— Ясно, — сказала я, — девять из десяти, что он бездельник.

Я глянула на табличку напротив: «Заместитель начальника по общим вопросам». Бедулова А. А.

Заместитель, то есть ещё и начальник имелся по всё тем же общим вопросам.

— Может, мы не будем останавливаться у каждой двери? — спросила Люся, — а то можем опоздать.

— Как это не будем? — переспросила я, ухмыляясь, — я такого цирка в жизни не видела. О, смотри. Ещё одна: «Начальник по общественным вопросам». Меркулов З. Д. От слова «задница», что ли? Там — общественный распорядок, здесь — общественные вопросы. — Я похлопала в ладоши и шагнула дальше, читая вслух надпись на очередной табличке: «Начальник по вопросам прессы». Да что ж ты будешь делать, что ни дверь — сплошь начальники. А где чернорабочие? Кто-то ведь должен трудиться на благо Родины.

— Ева, — тихо прошептала Люся.

— Тихо, — сказала я и перешла к следующим дверям.

«Помощник начальника по общественному распорядку» и ниже — три фамилии.

— Почему три? Как думаешь, Люся? — спросила я и, открыв двери, заглянула.

Точно. Три стола, три шкафа и три сейфа. В сорок первом, вместо того чтобы спасать людей, в грузовики грузили сейфы и вывозили тонны ненужных бумаг. А народ пешком двигался по дорогам и подвергался постоянным бомбардировкам. Ничему их не научила история.

За двумя столами сидели девушки и что-то колотили на печатных машинках, и на открытие дверей никак не отреагировали. По центру стоял более массивный стол, заваленный стопками бумаг. Около него, перед окном с заваренной на нём чёрной могучей решёткой (была, оказывается, и нормальная краска в СССР!), стояла тучная женщина и, судя по возрасту, давно не имевшая отношения к комсомолу. Она держала двумя пальцами папиросу и выпускала дым в форточку. Не очень-то и помогало: в кабинете дым стоял коромыслом.

— Вы ко мне? — спросила помощник начальника по общественному распорядку.

Хотелось спросить, в чём заключается её работа, но потом решила, что она сама вряд ли знает, и просто закрыла двери.

Следующая дверь — и снова шок.

Начальник по работе с общественностью. Балабанова А. Г.

Да это бред конкретный! И это комитет комсомола?

Это сколько здесь дверей? Сколько человек? Даже если представить, что пятьдесят, хотя их наверняка гораздо больше, но для лёгкого счёта и так пойдёт. Какая дыра у бюджета? Пять тысяч, говоря грубо. В год — шестьдесят. В Кишинёве, кажется, девять районов, а стало быть, только на один город по комсомольской линии — полмиллиона. А ведь ещё существовали партийные работники, которые рвали бюджет совсем не по-детски. А по всей Республике? Да ни одному капиталисту в голову бы не пришло так разбазаривать собственные деньги. И при этом страна росла, накапливала ресурсы, строила заводы и фабрики, копила золото. И это в условиях почти полной изоляции. И народ знал, что у него впереди уверенное будущее.

— Ева, — потормошила меня Люся, — без двух минут десять.

— Уже пришли, — сказала я, протянув руку вперёд и указывая на двойные двери, — приёмная.

Большое квадратное помещение с окном, выходящим на стоянку, и двумя дверьми.

На правой: секретарь ЦК ВЛКСМ по району Ботаника. Коростылёв Евгений Леонидович.

Не только инициалы, и имя, и отчество записали, чтобы народ знал, кто у нас держит район.

На левой: помощник секретаря ЦК ВЛКСМ по району Ботаника. Седова Марина Игоревна.

Так он, бедняга, не в состоянии был сам выполнять возложенные на него обязанности и имел собственного помощника, да ещё и женского рода.

— Ева, — Тория поднялась из-за стола и, склонив голову набок, приблизилась. — Ну ни хрена себе! — проговорила она, уставившись на награды. — Они настоящие?

— Представляешь, — сказала я, — самые что ни на есть. Лично Леонид Ильич вручил.

— Врёшь? — выпалила она. — Я офигеваю, дорогая редакция! Что ты такого натворила?

— Ну, мы же на слёте были, — принялась я рассказывать, — и только представь: к нам в лагерь заслали целую толпу американских шпионов.

— Да ты что⁈ — Глаза Тории полезли на лоб. — А зачем?

— Как зачем? — спросила я, делая удивлённый голос. — Это же военно-патриотический слёт. Решили выяснить, чем там занимаются комсомольцы. Ну, я их всех перестреляла. И вот…

Я не договорила.

Тория продолжала расширять глаза, даже Люся рот открыла и внимательно меня слушала. Но в этот момент распахнулась дверь секретаря ЦК ВЛКСМ по району Ботаника, и на пороге возник дядечка. Причём знакомый дядечка. Лучший кукурузовод ЦК ВЛКСМ. И знакомый значок ГТО на лацкане пиджака.

Увидев нас, он открыл рот, да так и остался стоять, превратившись в мумию. Даже подумала, что сейчас ветеран кукурузы нечаянно рассыплется прямо на пороге своего кабинета.

За его спиной мелькнули ещё два чудика, тоже давно покинувшие комсомольский возраст, и Гольдман Марина. А как без неё.

— Здравствуйте, Евгений Леонидович, — сказала я, очаровательно улыбаясь. — А вы после последней нашей встречи, помните, в школе, прям помолодели. Так молодцевато выглядите, что я вас даже не сразу узнала. Только по значку кукурузовода.

Он, продолжая держать рот открытым, направился ко мне, словно увидел перед собой главного стоматолога республики.

Его взгляд замер на Золотой Звезде. Он наклонился ниже, вероятно, из-за своей близорукости, и его глаза сошлись на переносице.

Так как все продолжали хранить молчание, я встала по стойке смирно. Глаза дедули, так и сидевшие на переносице, приподнялись, внимательно следя за наградой. И как отвлечь дедушку от созерцания? Я запуталась. Он «Золотую Звезду» рассматривал или мне в декольте заглядывал? Это было весьма похоже. Я набрала воздух в лёгкие и громким командным голосом произнесла:

— Герой Советского Союза Бурундуковая Ева Илларионовна прибыла по вашему приказу.

Дедуля дёрнулся и, резво выровнявшись, посмотрел мне в глаза. Глотнул, отчего его кадык едва не разорвал рубашку вместе с галстуком, и спросил:

— Это что?

Так как он не показал даже пальчиком на награду, я вполне резонно задала встречный вопрос:

— Что вы имеете в виду?

— Вот, — сказал он, продолжая смотреть мне в глаза не моргая.

Хотела сказать, что в его возрасте не моргать вредно. Сама, когда сидела за компьютером долго, это на себе прочувствовала. Я тогда молодой была, а он реально пенсионного возраста. Глаза запросто могли высохнуть.

Но решила не дёргать дедушку. Улыбнулась ещё шире и переспросила:

— Где?

Дедуля наконец-то очнулся. Перевёл взгляд на награды и показал толстым пальчиком:

— Вот.

Всё-таки не в вырез пялился, а ведь мог.

Я тоже глянула. Отлично сидели награды. Я перед зеркалом себя видела и это точно знала.

— Так я же доложила по форме, — напомнила я и, решив, что меня не расслышали, повторила почти по слогам:

— Герой Советского Союза Бурундуковая Ева Илларионовна явилась по приказу в комитет комсомола. — А если они забыли, — добавила, — мне на десять утра было назначено.

В приёмной повисла тишина. В принципе, она такой и была, за редким исключением. Я потянулась к сумочке, достала удостоверение и предъявила в раскрытом виде.

То, что у дедули потряхивали руки, это вовсе не из-за того, что он впервые держал такое удостоверение в руках, а скорее всего от старости. В преклонном возрасте они у всех трясутся. У кого сильнее, у кого чуть-чуть, но у всех. У секретаря ЦК ВЛКСМ по Ботанике они тряслись, как с перепоя, хотя я была уверена, он вчера ни грамма не принял. Не то, что запаха не было, если, не дай Бог, накатит, как я в прошлой жизни, так он неделю в сознание приходить будет.

Когда он сложил удостоверение, я его быстро перехватила, чтобы благодаря трясучке оно не улетело куда-нибудь. Всё-таки чистенькое и новенькое, как паспорт с фоточкой. К тому же и объяснять ничего не нужно. Внутри, для тех, кто в танке, ясно написано: «За мужество и героизм».

— Однако, — произнёс Евгений Леонидович, — попрошу в мой кабинет.

Помещение пять на пять, вероятно, самое большое в здании, для секретаря ЦК ВЛКСМ всё-таки. Огромный стол для хозяина кабинета и два стола для посетителей образовывали букву «П». В кабинете находилось не трое, как я изначально решила, а аж восемь человек, из которых только двое с большой натяжкой могли претендовать на роль комсомольцев, ну и Гольдман, конечно.

Все крепкие, здоровые, кроме одной женщины. И что делают в комитете? В шахту таких нужно. Или, на худой конец, на БАМ, а то нашли себе отдушину. Активисты, мать их.

— Товарищи, — сказал хозяин кабинета, заняв своё место во главе стола, — у нас на повестке дня добавился ещё один пункт. Не совсем ясно, как это прошло без внимания начальника общественного распорядка товарища Мамонтова Владимира Ивановича, — он внимательно глянул на чувака лет сорока. Точно Мамонтов, во всяком случае, судя по комплекции, отпрыск в каком-то поколении. — И почему ничего мне не было доложено вами, товарищ Бедулова Александра Александровна? Почему я узнаю такие новости из уст самого героя, а не встречаю его, как подобает его статусу? Почему молчите? Язык проглотили?

Мамонтов и Бедулова вскочили со своих мест и, вместо того чтобы отвечать на поставленный вопрос, развернули вместе со всеми в мою сторону.

— Ну, что скажете? — спросил Евгений Леонидович. — Хотели поощрить за успехи на военно-патриотическом слёте, а тут простыми поощрениями уже не обойтись.

«Поощрениями?» Я, вероятно, услышала только это.

— А можно мне сказать? — поинтересовалась я.

— Конечно, — обрадовался Евгений Леонидович. — Мы тебя внимательно слушаем.

— Я думаю, не нужно особых поощрений, и только мне лично. Вся команда старалась на военно-патриотическом слёте, и я думаю, что было бы неплохо наградить нас всех путёвкой, экскурсией в какой-нибудь старинный русский город для расширения своего кругозора.

Активисты стали переглядываться между собой. Первой опомнилась Бедулова.

— Отличная идея, — поддержала она меня. — А какой город вы бы предпочли?

— Скажем, Львов, — я слегка растянула губы.

— Львов? — переспросил Евгений Леонидович. — А разве это старинный русский город? Он ведь основан Галицким в XIII веке и впервые упоминается в Галицко-Волынской летописи.

— Да ну что вы! Я недавно в библиотеке имени Крупской специально изучала этот вопрос. Это один из древних русских городов. Там находилось древнерусское поселение ещё в одиннадцатом веке. Он очень похож на Ленинград и немножко на Выборг. Да, он типично европейский город с ратушей, сплошной застройкой, средневековыми узкими улицами, но это и не удивительно, учитывая, сколько там хозяйничали поляки. Но кто, как не великий князь Владимир, присоединил будущую Львовщину к своему домену?

Народ принялся переглядываться и я умолкла.

— Ты читала эти летописи в библиотеке? — спросил Евгений Леонидович.

— Ага, — кивнула я.

— Надо же, — произнёс хозяин кабинета. — Нужно обязательно сходить и восполнить пробелы. Вот так, товарищи, Ева Илларионовна не только совершает подвиги, но и прекрасно знает историю нашей необъятной Родины. Надеюсь, все согласны, что такое поощрение в виде путёвок в город Львов ни у кого не вызывает нареканий. Остаётся только дату подобрать и предупредить всех участников.

— Двадцать седьмое июля, — подсказала я.

— Почему двадцать седьмое? — поинтересовался Евгений Леонидович.

— У меня олимпиада по иностранным языкам в Белоруссии, — сказала я, — двадцать шестого и двадцать седьмого июля. Вечером сяду на поезд, и двадцать восьмого утром буду во Львове. Участники сядут в Кишинёве на поезд и тоже двадцать восьмого будут во Львове.

— Прекрасный план, — сказала Бедулова, перебивая меня. — Не нужно будет собирать всю группу в Кишинёве. Поезд идёт через Унгены, Бельцы и Окницу. Там остальные и сядут, и им не придётся трястись в автобусе целый день.

Неожиданно! Какой великолепный поезд! Осталось только убедиться, что и остальные комсомольцы не против съездить на недельку во Львов. Хотя, судя по восторженным глазам Люси и Гольдман, можно было смело догадаться, что никто не откажется от халявы.

Я уж было подумала, что на этом собрание было закончено, но едва утрясли организационные вопросы по поездке, всунулся со своей идеей Мамонтов.

— Ну а теперь, товарищи, я думаю, что Бурундуковая Ева Илларионовна не откажется рассказать нам о своём подвиге.

И вот кто его тащил за язык?

— Товарищ Герой Советского Союза!

Я от неожиданности вздрогнула. Мы почти три часа провели в комитете комсомола: пока обсуждали поездку, пока начальники получили указания от своего начальника и далее по цепочке. Сидели, записывали в блокнотики, а потом унесли, чтобы напечатали.

Я больше часа втирала про своё героическое приключение, отвечая на десятки ненужных вопросов. Потом принесли отпечатанные листы на бумаге — план мероприятий.

Каждый зачитал своё, согласовали, и секретарь ЦК ВЛКСМ поставил на всех бумажках свою резолюцию.

Но всё ж таки я поняла, почему в Советском Союзе не хватало в магазинах мужских штанов. Да за неделю такого шорканья по стульям они на дыры протирались, и попробуй успей за такой громадой! Ни одна промышленность не выдержала бы.

А лейтенанты нас терпеливо ждали в тенёчке, поглядывая на входные двери.

Так как Гольдман приклеилась к моей заднице и не отходила ни на минуту, мы вышли из комитета комсомола втроём. И, разумеется, вместе оглянулись, когда меня окликнули.

— О, Саша, привет, — сказала Гольдман, увидев летунов.

— Привет, Марина, — отозвался Александр, смутившись. — А вы знакомы?

— Мы из одного класса, — сказала Гольдман. — А ты откуда их знаешь?

— Из одного класса? — лоб Александра прорезали морщины. — Так ты вроде девятый закончила.

— Всё так, — подтвердила Гольдман.

Лётчики глянули на меня, перевели взгляд на Люсю и снова на меня. Мой боевой раскрас, деловой костюм, ладно сидевший на мне, и награды делали меня значительно старше Люси, хоть я её тоже слегка разукрасила, и уж тем более Гольдман, на которой не было ни грамма косметики.

— Неожиданно, — произнёс Андрей. — И сколько тебе лет?

Так как смотрел он на меня, я и ответила:

— Пятнадцать. А это что-то меняет?

Летуны снова переглянулись.

— Вообще-то мы хотели вас пригласить в ресторан, — произнёс Александр, — но… — он замолчал.

— Но по вновь открывшимся обстоятельствам этого сделать не можете? — переспросила я. — А почему? Думаете, у нас на входе попросят паспорта?

Они принялись смущённо топтаться на месте, поглядывая на Гольдман. У этой точно потребовали бы. А с другой стороны, в ресторан нельзя пойти просто пообедать? На них вывеска: «До 16 нельзя»? Или до 18?

Так как они продолжали молчать, стреляя глазами по сторонам, я толкнула Люсю в бок.

— Где здесь кафе-мороженое? А то у меня от доклада в горле пересохло.

Люся задумалась.

— На Мира есть, — вспомнила Гольдман, отчего физиономии лейтенантов совсем скисли.

Но стало ясно, что в компании Марины, которую Александр, судя по всему, хорошо знал, им находиться не хотелось. Ну и как от неё можно было отделаться?

На ум ничего не пришло, и было очевидно, что ещё минута такого тягостного молчания — и наша замечательная компашка распадётся.

Помощь пришла откуда не ждали.

Дверь комитета комсомола открылась, и на пороге появилась Бедулова Александра Александровна.

Увидев нас, она приняла строгое выражение лица и сказала:

— Марина, хорошо, что ты не успела далеко уйти. Зайди ко мне в кабинет.

Гольдман ошарашенно глянула на заместителя начальника по общим вопросам, открыла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла и, не прощаясь, понуро побрела.

А как она хотела — быть председателем чего-то на шару? Рваться рьяно в комсомольскую элиту и пытаться отлынивать от участия. Так это не работает.

— Ну что, мальчики, — сказала я, увидев, что лица обоих летунов прояснились, — если нет желания снова оказаться в её компании, предлагаю очень быстро куда-нибудь испариться. И лучше всего перейти улицу и завернуть во дворы, а иначе она нас увидит и обязательно нагонит.

— Погнали, — согласился Андрей и, ухватив за руку Люсю, потащил её через дорогу.

Подружка от неожиданности ойкнула, но и сама вцепилась в парня.

Александр протянул мне раскрытую ладонь, и мы побежали следом.

Наверное, впервые за всё время подумала, что шестнадцать лет — это замечательный возраст, когда можно вот запросто знакомиться с незнакомыми парнями и, схватившись за руки, весело бежать в никуда.

Когда два дома остались позади, мы дружно остановились и принялись хохотать.

— Ну, — сказала я Александру, — признавайся, что вас связывает с этой активисткой?

— Её мама — управдом, — ответил он. — Весь двор от неё стонет, и родственник, брат или двоюродный брат, полковник милиции. Мы ещё в детстве натерпелись. Он тогда капитаном был, участковым, едва на учёт меня и брата не поставил. Всё ему было не так. Цеплялся ко всему и чуть что пытался на нас свалить. Потом перевели куда-то, а отец писал, что зимой видел его в форме полковника. Приехал на новенькой машине. И слухи разные ходили.

— А ну-ка, ну-ка, — сказала я, пытаясь унять азарт, — что за слухи?

— Это не обязательно, — принялся отнекиваться Александр.

— Давай, давай, — потребовала я, чувствуя, что начала что-то нащупывать в словах лётчика.

— Это просто слухи, поэтому забыли. Давайте лучше определим, куда идём?

Я не стала настаивать, увидев, как Александр бросил мимолётный взгляд на своего напарника, и кивнула.

— Хочу мороженое с сиропом, — сказала я, — и с шоколадом.

— В тринадцатом доме, в подвальчике, есть кафешка, — вспомнила Люся, — мороженое, соки, воды.

Люся и Андрей двинулись вперёд, держась в полуметре друг от друга. Я взяла Александра под руку и, облокотившись на него, поинтересовалась:

— Может, расскажешь? А то, знаешь, мы на слёте вместе с Люсей натерпелись от комсомолок типа Гольдман. И ведь вижу, ты её реально недолюбливаешь.

— Это личное, — ответил Александр, — а мы с тобой только сегодня познакомились.

Кинжал больно ударил по бедру, и я, сморщившись, остановилась.

— Лучше с правой стороны, — подсказал Александр, но я и сама догадалась.

Вообще непонятно, почему кортик так ненадёжно цеплялся, что его приходилось всё время придерживать, чтобы он не болтался в разные стороны. Непродуманно как-то. Попробуй на ходу выдернуть, пока не остановишься — дуля тебе с маком.

Я обошла Александра и пристроилась с правой стороны. Совершенно неудобно, учитывая, что я привыкла всегда ходить с левой.

К разговору решила больше не возвращаться, так как там было, вероятнее всего, нечто, о чём парень не желал распространяться, а жаль, вполне возможно, что пригодилось бы.

Людей во дворах хватало, и все пялились на мою грудь, поэтому я окликнула Люсю, чтобы они слишком далеко не ушли, и принялась отстёгивать награды.

— Зачем? — удивился Андрей, — ты с ними великолепно выглядишь.

— Слишком много любопытных, — отмахнулась я, — все смотрят, и мне неудобно.

— Ну и зря, — сказал Александр, — они тебе очень идут.

— Звезда Героя всем к лицу, — усмехнулась я и сложила награды в сумочку, — была бы постарше, а так… Каждый думает, что в мирное время можно такого совершить.

— Кстати, — сказал Александр, — ты обещала рассказать.

— Я обещала? — я нахмурилась, — что-то не припомню.

— Обещала, обещала, — поддакнул Андрей.

— Я подумаю, — ответила я и подхватила Александра под локоток, — сначала мороженое.

Кафешка оказалась отличной. Десять столиков было внутри и два снаружи. Так как посетители отсутствовали, мы расположились на улице под большим зонтом.

Я и Александр нырнули в полумрак, а Люся с Андреем остались ворковать. Двенадцать видов сиропа, шоколад и масса разного варенья — у меня от такого разнообразия глаза разбежались.

— Что будешь? — поинтересовался Александр, доставая из внутреннего кармана портмоне.

— Надо подумать, — сказала я, — а какое мороженое?

— Пломбир, — ответила девушка за стойкой.

— Ну, ты думай, — сказал Александр, — а я пока два возьму с шоколадом.

Продавщица бросила в широкую чашу на длинной ножке три кругляша мороженого, взвесила, после чего добавила по чайной ложке шоколада. Повторила и обозначила цену в восемьдесят восемь копеек. Даже дороже, чем в «Прикинделе». Неудивительно, что мы были единственными посетителями.

Пока Александр уносил порции, я заказала нам с Люсей и добавила, кроме шоколада, малиновый сироп и абрикосовое варенье. Вышло на сорок копеек дороже. Я не стала дожидаться Александра, чтобы он за нас заплатил, а сразу рассчиталась и, подхватив мороженое, вынырнула на улицу.

Когда парнишка дёрнулся в сторону кафе, я его остановила.

— Саша, я заплатила. Мы с Люсей девочки самостоятельные и не любим, когда кому-то должны.

— Самостоятельные девочки, которые только закончили девятый класс? — с сомнением проговорил Александр. — В пятнадцать лет?

— Шестнадцать почти, — поправила я, — шестого августа день варенья.

Летуны переглянулись.

— Нас уже здесь не будет, — разочарованно сказал Александр.

— А куда? — спросила Люся.

— Пока в Севастополь, — ответил Андрей, — а потом кто его знает.

— Далеко, — прошептала подружка, о чём-то задумываясь.

— Девчонки, — сказал Александр, когда мы доели мороженое. — Если вам всё равно нечего делать, каникулы ведь, давайте прогуляемся по одному адресу.

Я сдвинула брови.

— В смысле, по адресу?

Показалось, что ребята сдвиг по фазе получили и теперь в гости пытались затащить.

— Нет, нет, — тут же поправился Александр. — Вы не то подумали.

Что подумала Люся, неизвестно. На самом деле, сидела и блаженно улыбалась, поглядывая на Андрея. Как оказывается, легко он ей голову вскружил просто своим появлением.

Но Александр и не смотрел на Люсю, он смотрел конкретно мне в глаза.

— У меня от мамы одно очень важное задание, — он вынул из кармана браслет от часов, и, как мне показалось, золотой. — Нужно зайти по одному адресу. Там ювелир знакомый живёт, застёжка полетела. Мы утром были у него, но жена сказала зайти после двенадцати. Просто отдам и пойдём куда угодно.

Он с надеждой обвёл нас взглядом.

— Мама, это серьёзно, — поддержала я прогулку и заодно прокручивая в голове разные варианты.

Только недавно подумала про ювелира, и вот, пожалуйста. Внезапно и на блюдечке с той самой каёмочкой.

Когда Александр сказал, что ювелира зовут Яков Моисеевич, меня пробило на ха-ха, хотя объяснить я ничего не могла. Ну как рассказать про ещё одного Якова Моисеевича из Москвы? Тот не был ювелиром, но бордовый пиджак, которым все восторгались, переделал под меня всего лишь за четверть часа.

Создавалось впечатление, что только евреи трудились на благо СССР и стремились привести его к коммунизму. Во всяком случае, в комитет комсомола никого не тянуло. Возможно, их просто по национальной принадлежности не пропускали, пока. Потом только они и засели во всех эшелонах. Сообразили, что шить и торговать ювелиркой не столь прибыльно, зато хлопотно. Ресурсами намного выгоднее, и при этом можно было ходить в белых перчатках.

Пока Александр договаривался с Яковом Моисеевичем, а Люся с Андреем сидели на лавочке под небольшим деревянным грибом, я разглядывала двор на предмет отступления.

Насколько помнила, евреи никогда не сдавали своих клиентов и действовали настолько скрытно, что комар носа не мог подточить, но было и не без уродов.

Якову Моисеевичу, со слов Александра, было около семидесяти, и этот прожжённый ювелир потому и продержался так долго и клиентурой обзавёлся, что никого не сдавал. Такое распространялось как цунами. Кто захочет иметь дело с евреем, который стучит в ГПУ?

Но когда я ненароком переспросила Александра о детях, кому-то ведь нужно было передать своё наследие, не чужому мальчику с улицы, выяснилось, что у уважаемого еврея имелся младший сын тридцати лет отроду. Вот кого следовало опасаться.

Поэтому я, делая вид, что гуляю, изучала двор, прикидывая, в какую сторону уходить и каким образом изменить свой облик.

Изначально готовилась к Западной Украине, но была возможность опробовать свою задумку здесь, если, конечно, что-то пошло бы не так. Как ни крути, а прицениться к бриллиантам хотелось заранее.

Дом ничем не отличался от остальных пятиэтажек. Три подъезда, и жил Яков Моисеевич в последнем, на четвёртом этаже. Перед домом располагался детский сад, сбоку — небольшой палисадник, засаженный орешниками и тополями, в котором, не в пример нашему двору, детей было гораздо больше.

Девочки играли в классики, нарисовав мелом на дороге большие квадраты. Чуть дальше громко кричали нечто знакомое: «Морская фигура, замри!» Десятка два детей срывались с места к ведущему и тут же мгновенно замирали после его слов.

В палисаднике мальчишки от десяти до пятнадцати лет сражались на палках. Вернее, кто-то один пытался защитить несколько консервных банок, установленных друг на друга, а остальные кружили вокруг него, пытаясь их сбить. Жизнь без интернета, как она есть. Настоящие друзья, а не никому неизвестные аккаунты, за которыми ты даже не знал, кто находился.

Я обошла палисадник и уже приближалась к подъезду, когда из него вышла Гольдман и уже знакомый чел. Он был в цивильном, и на голове была обыкновенная кепка, но я его сразу узнала и мгновенно нырнула в густой кустарник.

С одной стороны, неожиданно, а с другой — так много внезапно встало на свои места. Множество вопросов и загадок рассыпались в одно мгновение.

Единственный вопрос, который засвербел в голове: кто по своей должности главнее был в СССР: генерал Брадулов Николай Константинович или первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сазонов Николай Васильевич? Хотя нельзя было отрицать, что у обоих могли быть влиятельные люди из подтанцовки.

Спутник Гольдман махнул рукой и зашагал вдоль дома в противоположную сторону, а Марина, скользнув взглядом по двору, развернулась и зашагала к подъезду.

Андрей с Люсей сидели спиной, да ещё их прикрывала детская горка, где столпилась малышня, вот она их и не заметила, а иначе бы обязательно нарисовалась.

Но какая неожиданность! Гольдман жила в одном подъезде с Яковом Моисеевичем и, разумеется, его знала. Я понадеялась, что именно в этот момент, пока Гольдман поднималась по ступенькам, Александр не выйдет ей навстречу.

Вероятно, Боженька услышал мои слова и не столкнул их случайно на лестнице. Саша вышел через десять минут, и я постаралась как можно быстрее увести нашу компанию подальше от злополучного дома.

Яков Моисеевич дождался, когда затихнут шаги в подъезде, и, пройдя на кухню, остановился сбоку от окна.

Через минуту незнакомка, покинувшая его квартиру, вышла на улицу и зашагала в сторону палисадника, скрывшись за деревьями.

То, что она покинула двор пешком, а не на автомобиле, ничего не значило. Машина могла стоять за углом или в соседнем дворе, потому как вряд ли такая очаровательная девушка, одетая с иголочки, пришла на собственных ногах. В это Яков Моисеевич не верил.

— Папа, — на пороге кухни возник младший сын, — а чего это ты, дорогой, не купил этот бриллиант, такой, чтоб аж глаза слепились? Деньги ж дома! Зачем было говорить, чтоб она завтра пришла? А если вдруг не придет, а? Такое кольцо, с таким камнем, можно было бы продать, знаешь ли, в три шкуры.

Яков Моисеевич оторвался от созерцания двора и оглянулся.

— Ты совсем дурак, Соломон? Ты потерял глаза и не видел эту кралю? Да от неё за версту воняет конторой. Подумай своими куцыми мозгами: откуда в нашем городе появился такой бриллиант? Это же алмаз из якутской дайки, и не самого маленького размера. Если это нас решили таким образом тряхнуть, а я в этом нисколько не сомневаюсь, то я буду последним глупцом, который на это купится. Нет, на мякиш Якова Моисеевича не взять. Я потому и прожил долгую жизнь, что всегда знал, куда ввязываться не стоит.

Думая о своём, он проследовал в комнату, шаркая тапочками, и, подняв телефонную трубку, набрал номер. Когда на другом конце мужской голос ответил, Яков Моисеевич произнёс:

— Андрей Фёдорович, вам не хворать. У меня к вам дело необходимой важности. Не могли бы вы прийти ко мне в гости. Это было бы лучше всего, и, поверьте, крайне необходимо.

Подполковник Андрей Фёдорович Суховирский собрал всю свою команду, кому он мог полностью доверять, буквально за час. Даже двое, кто был в отпуске, явились в отдел.

— Всего два бриллианта? — поинтересовался майор Рудокопов, когда подполковник изложил ситуацию.

— Показала два, — подтвердил Андрей Фёдорович, — но все известные подобные случаи говорят об обратном, Николай Андреевич, вам ли это не знать.

— Но, может быть, смежники? — спросил капитан Дружелюбов.

— Я тоже так изначально подумал, — ответил подполковник, — и пока вы собирались, уже пробил все варианты. Мы действительно имеем уникальный случай, поэтому с уверенностью могу сказать: нет. Нас восемь человек, и четырёх оперов нам выделит убойный отдел, чтобы, во-первых, ювелир был уверен, что она была на автомобиле. То есть нужно будет перекрыть все подступы к дому, а их всего два, и не выпустить никого. Это и так ясно, что всего одна девушка не может участвовать. Её обязательно должны сопровождать, не в авоське ведь носят алмазы. Ювелир утверждает, что бриллианты таких размеров никогда не поступали в продажу. Более того, он за свою жизнь впервые держал такой бриллиант в руках. Говорит, что якутские алмазы на самом деле очень маленькие, а тот, что он видел, просто уникальный.

— А в какую цену он оценил бриллиант? — поинтересовался Рудокопов.

Подполковник озвучил.

Все, кто находился в помещении, принялись переглядываться.

— А ювелир описал женщину? — спросил Дружелюбов, — обычно они очень внимательные.

— Да, — подтвердил Суховирский, — он взял со стола стопку бумаг и протянул их майору, — все могут ознакомиться.

Рудокопов пробежал глазами по верхнему листу и, оставив его себе, остальные передал дальше.

— А на какое время договорились?

— Завтра в пятнадцать ноль ноль, — ответил Суховирский, — так что у нас полно времени подготовиться. Двое будут ожидать в квартире у ювелира. Пропускаем объект внутрь, и трое идут следом. Остальные — в оцеплении. Не нужно забывать, что Козырев вернулся, поэтому держим всё в полной тайне до завершения операции. Возьмём всю группу, полностью реабилитируем себя перед Брадуловым и вернём утраченные позиции. И Козырева сможем подвинуть. Есть у меня одна задумка.

Сумма, которую озвучил ювелир, меня крайне озадачила. В моё время такой бриллиант стоил три миллиона, а тут, хоть и была по меркам СССР внушительная сумма, но не такая, на которую я рассчитывала. Да ещё и денег, якобы, требовалось собрать. В то, что у ювелира-еврея не хранилась такая сумма где-нибудь в тайнике, я не верила.

И был ещё один вопрос: в чём унести? В авоське, замотав банкноты газетами?

Но как бы то ни было, на следующий день, когда подошло время, я тщательно рассмотрела себя в зеркале и двинулась на встречу.

— Внимание всем, приготовиться, — прозвучал голос в рации. — Автомобиль припарковался перед подъездом. В салоне только два человека. Объект выходит на дорогу. Описанию полностью соответствует. Пропускаем в подъезд, даём войти в квартиру и только тогда — захват.

— Объект вошёл, — проговорил Суховирский, когда захлопнулась подъездная дверь. — Дружелюбов, аккуратно вдоль дома выдвигайся, — он улыбнулся и добавил: — Мышка в клетке.

Капитан Дружелюбов — единственный, кто мог наблюдать объект спереди. Остальные находились по периметру и могли видеть девушку в лучшем случае в профиль, а то и со спины.

Дружелюбов вспомнил описание, которое предоставил старый еврей, и решил про себя, что незнакомка выглядит гораздо лучше.

Русые волосы, собранные в косу; яркий макияж; большие серьги, которые ювелир тоже оценил не в малую сумму; длинное бордовое платье почти до пят, чёрные туфли на шпильках. Двадцать два-двадцать три года — определил Дружелюбов, незаметно разглядывая девушку. Рост больше ста восьмидесяти, но это, разумеется, из-за шпилек, которые превратили незнакомку в длинноногую красавицу.

Дружелюбов сразу представил, как эти великолепные ноги могут обхватывать тело во время интимной близости, и у него на мгновение спёрло дыхание. Единственный изъян — при таком высоком росте у девушки, по мнению Дружелюбова, была совсем маленькой грудь. Два едва заметных холмика, которые при желании можно было накрыть одной ладонью.

Была у него одна такая: высокая, статная, и грудь на месте. Правда, потом оказалось, что она в лифчик вату натолкала, чтобы привлечь к себе внимание.

Эта не пользовалась таким примитивным методом.

«Ну почему такие красивые женщины вместо того, чтобы стать актрисами и радовать народ с экрана кинотеатров, связывают свою жизнь с преступным миром? Освободится лет через десять, потасканной и никому не нужной», — подумал Дружелюбов, медленно двигаясь от угла дома с авоськой в руке, в которой лежала буханка хлеба и два пакета молока.

Он первым должен был зайти в подъезд за незнакомкой, изображая постояльца.

Прежде чем скрыться за дверью, она бросила взгляд на подполковника, который находился у соседнего подъезда и стоял к ним спиной, потом мельком глянула на Дружелюбова.

— Объект вошёл, — проговорил Суховирский, когда захлопнулась дверь. — Дружелюбов, аккуратно вдоль дома выдвигайся, — он улыбнулся и добавил: — Мышка в клетке.

«И зачем повторять дважды одно и то же, — подумал Дружелюбов, — ведь он и так уже выдвинулся. А остальные без сообщения видели, что двери за женщиной закрылись».

Потом при разборе, мнения у всех разошлись по поводу того, сколько прошло времени, пока Дружелюбов приближался к подъезду. Кто-то говорил сорок секунд, кто-то уверял, что больше, хотя капитану показалось: не более двадцати.

Он потянул дверь на себя и едва не столкнулся с девочкой. Во всяком случае, по мнению Дружелюбова, она выглядела школьницей: чёрные волосы, слегка растрёпанные; безобразные очки, сидевшие на кончике носа; бежевое платье сантиметров на пять выше коленей; туфельки почти без каблука и ни грамма косметики. А ещё она некрасиво щурилась из-за своей близорукости.

Дружелюбов обратил на девчонку внимание только по одной причине: у неё была выдающаяся грудь. Он любил женщин с мощной грудью, а здесь, благодаря вырезу, сразу было понятно — ваты там не было. Всё настоящее. Мелькнула мысль, что такая грудь на незнакомке смотрелась бы просто изумительно. А тут, надо же, досталась какой-то пигалице.

Дружелюбов посторонился, пропустил девушку и шагнул в подъезд.

Через несколько минут они уже втроём оказались на четвёртом этаже, и Суховирский приложил ухо к двери.

— Слишком тихо, — проговорил он, хмуря лицо, — а ведь уже должны были всё закончить. Главное чтобы она оставила на купюрах свои пальчики.

Они постояли ещё минуту, потом ещё одну и, не дождавшись сигнала подполковник, достав рацию, негромко произнёс:

— Николай Андреевич, что у вас? Взяли?

Рация зашипела, и раздался голос майора Рудокопова:

— Ещё не заходила.

— То есть, как не заходила? — взвился Суховирский. — Она уже минут как десять вошла в подъезд, мы около дверей, открывай!

Подполковник обернулся к Дружелюбову:

— Проверь пятый этаж, — и тут же сказал в рацию: — Кто выходил из подъезда?

— Товарищ подполковник, — раздался голос лейтенанта Ветрухова, — с тех пор как вы вошли, более никто не выходил.

— Никого не выпускать! — сказал Суховирский и нервно сглотнул.

Дверь в квартиру открылась, и на пороге показалось бледное лицо ювелира.

— Яков Моисеевич, — хрипло произнёс Суховирский, — вы смотрели в окно? Это была она?

— Она, она, — закивал ювелир.

— Кто там сзади дома? — прорычал подполковник в рацию. — Никто не вылезал на улицу через окна?

— Никак нет, — тут же раздался ответ, — никого.

Суховирский обвёл всех присутствующих взглядом.

— Значит, она что-то почувствовала и находится в данный момент в одной из квартир.

Он снова поднёс рацию к лицу:

— Что там с водителем?

— Утверждает, что он её сегодня видел второй раз. Первый был вчера, подвозил по этому адресу.

— Рудокопов, — сказал Суховирский, снимая кепку и вгрызаясь пальцами в волосы, — все квартиры обойти и найти эту суку.

— Без постановления на обыск? — усмехнувшись, ответил майор. — На каком основании? Да и что мы предъявим, даже если допустить, что мы её найдём? Вы уверены, Андрей Фёдорович, что мы обнаружим при ней бриллианты?

Суховирский водрузил кепку на голову и двумя руками потёр виски.

— Пошли вниз, тут уже нечего делать, — сказал он.

— Так может, в квартире кого-то оставить? — спросил Рудокопов.

— Зачем? — усмехнулся Суховирский, спускаясь по ступенькам. — Мы тут так нашумели, что она точно уже не придёт. Как отписываться теперь?

— У водителя показания взяли? — поинтересовался Суховирский, когда они всей толпой высыпали из подъезда.

— Вот, — лейтенант протянул три исписанных листа. — У него и паспорт с собой, и права. Занесли все данные. Его в отдел?

Подполковник махнул рукой.

— Зачем? Будет нужно — вызовем. Только вряд ли он ещё что-нибудь сможет добавить, — он со злобой оглянулся на окна дома. — И ведь сидит где-то и смеётся над нами. Дружелюбов, остаёшься следить за подъездом. Красильников — сзади дома. Всё, поехали.

Только подъехав к РОВД, Суховирский вспомнил про деньги.

— Твою мать, — выругался он, — и что, никто не вспомнил? Они ведь подотчётные, мне их сдать нужно. Миша, — обратился он к лейтенанту, — сгоняй, забери у ювелира.

Впервые этот фокус показали на ТВ-шоу «Удиви меня», кажется, в 2010 году или на год-два позже. Но это не важно, так как в 1977 году никто в мире не мог себе представить такое. Кроме меня, разумеется. Делать десять штук мне не требовалось, и я ограничилась всего тремя.

Илья Спиридонович упорхнул с утра проверить свою квартиру и сказал, что хотел бы ещё на работу заглянуть. Прасковья Дмитриевна даже завтракать не встала. Разумеется, я через стенку слышала, как они громко дышали почти до утра и от чего она устала.

А я игралась полночи со своими платьями, делая небольшие перерывы, но не для отдыха. Накладные реснички, самый модный бренд от Лены, в корне отличались от тех, которыми мне приходилось пользоваться, так что и здесь требовалась тренировка.

Единственное, что быстро у меня изначально получалось, — сдёргивать парик и лохматить волосы.

Уснула только в четыре утра.

Частник, которого я вчера подцепила в своём новом образе, услышав, что за час практически ничего не деланья, он получит четвертак, мгновенно согласился. А когда я, побывав в квартире у Якова Моисеевича, предложила сделать ещё одну поездку на следующий день, мужик едва не кинулся меня целовать.

Не окажись у Лены застёжек-липучек, пришлось бы пользоваться заклёпками, а это не одно и то же. Ещё из трёх предложенных фарцовщицей корсетов я выбрала один, который просто идеально мне подходил. Он стягивал грудь так, что превращал её в нечто чуть более единички. Но стоило корсет спустить чуть ниже, и грудь принимала такие пышные формы, что могла свести с ума кого угодно.

И третий момент. У Лены оказались туфли со сменными каблуками — так сказать, поставила точку в моём перевоплощении.

Главным я использовала бордовый цвет, который за несколько секунд превращался в чёрный, а далее — в салатовый. Увы, других тканей не нашлось, поэтому пришлось использовать то, что было.

Второй образ пышногрудой девочки я дополнила безобразными очками Ильи Спиридоновича, которые без толку валялись на полке на кухне. На него они были малы, и он их использовал, не надевая. Мне же они подошли почти идеально. А чтобы не слетели, использовала резинку на дужках.

Глянув на себя в зеркало, я едва своим хохотом маму не разбудила. Пришлось убежать в комнату и уткнуться в подушку. Такой рожи я никогда не встречала. Будь я в XXI веке, обязательно поставила бы себе в «ВКонтакте» на аватарку.

С накладными ресничками я походила на светскую львицу, а вот девчонка с пышной грудью и нелепыми очками превращала меня в моль облезлую. Оба образа так разительно отличались друг от друга, что узнать меня в них — это нужно было очень сильно постараться. И только в момент моего перевоплощения.

Частник отвёз меня к высотке на Верхней Ботанике, туда и отправилась к нему на встречу, сделав вид, что я проживаю именно в ней.

Если бы старый Яша меня сдал, к водителю бы всё равно никаких претензий не нашлось. Дураку стало бы понятно, что искать кралю в том доме абсолютно бесполезно.

Двигаясь к подъезду, я незаметно стреляла глазами в разные стороны, поэтому первой и увидела Суховирского. Он стоял спиной, и если бы не дурацкая кепочка, в которой я застукала его накануне рядом с Гольдман, могла и не узнать.

Дёргаться смысла не было. Стало понятно, что ювелир сдал меня с потрохами, и двор полностью обложили, поэтому я спокойно продолжила путь.

Когда подходила к подъезду, из-за угла дома выглянул ещё один придурок и вразвалочку двинулся ко мне. Хоть бы рацию спрятал! Или он думал, что я не обращу на него внимания? Обратила. И никакая авоська с пакетами молока его не зашифровала. Лучше бы рацию туда засунул и прикрыл буханкой хлеба.

Не знаю, сколько времени заняло моё перевоплощение. Мне показалось минуту, а то и две, хотя на самом деле не должно было пройти более двадцати секунд. В крайнем случае — тридцать.

Впихнула шпильки за длинную батарею. Кстати, первое время меня это удивляло, но Люся подтвердила, что зимой батареи отапливались, а не стояли на каждом этаже для красоты. В моём сознательном детстве ничего подобного не было. Отапливать подъезд! Это с каким угаром нужно проснуться, чтобы подобное в голову втемяшилось.

Парик прижала под грудью корсетом, напялила очки и — вовремя! Нос к носу столкнулась с чуваком, у которого из кармана торчала рация.

На полусогнутых ногах и слегка сутулясь, я вышла из подъезда. К тому же он посторонился, любезно меня пропуская и закрывая своей тушкой от Суховирского, который уже шагал к нам. И, как мне показалось, всё, что он мог запомнить — пышную грудь и огромные, на пол-лица, очки, которые сползли на кончик носа и там застряли.

Я прошла через палисадник и в доме, рядом с детским садом, поднялась на пятый этаж. А потом весело наблюдала, как менты — аж двенадцать человек — дружно обсуждали невнятную ситуацию.

С водилы, как я и предположила, сняли кучу показаний, проверили документы и отпустили. Лицо Суховирского источало при этом такую злобу, что его ярость докатилась даже до меня.

Наверное, стоило уйти и забыть про ювелира, но что-то внутри меня сделать это вполне логическое действие не пускало.

Ну а какого чёрта он натравил ментов? И оставить это безнаказанно? Да ни в жизнь! Мог просто отказаться и сделать мне ручкой, так нет — начал плести про свою тяжкую жизнь, а потом стуканул. Да ещё кому! Сука старая. А сам-то каким образом на дому выполнял заказы? Без крыши, которой он должен был отстёгивать долю малую, не прокатило бы. А Суховирский, который тут как тут, и управдом — мамочка идейной комсомолки — реальное прикрытие. Родственнички!

Когда их осталось только двое: пацан, с лицом лейтенанта, сел на лавочку и принялся наблюдать за задней частью дома, и тот, с авоськой, с которым едва не столкнулась, устроился перед подъездом — мне в голову пришла великолепная идея.

Автомобили ментов только завелись, а я уже слетела с пятого этажа, сделала круг через палисадник и совершенно беспрепятственно проследовала в подъезд, чувствуя затылком на себе внимательный взгляд.

Зеркальце со мной было слишком маленькое, поэтому минут пять потеряла, пока пристроила парик и накладные ресницы. Мазнула помадой губы и утопила кнопку звонка.

Вот хорошее было время! Глазок на двери не ставили, открывали, не спрашивая, кто там. Камеры на подъездах как вид не существовали. Просто прелесть!

Двери в подъезде я открыла незаметно, зажав в руке платок и заслоняя спиной видимость. Больше нигде наследить не могла. И на звонок давила всё тем же платочком.

Открыл мне двери Соломон, и чтобы предотвратить крики и охи, я сразу отключила его, аккуратно опустив на пол.

Яков Моисеевич замер на пороге комнаты, ошарашенно глядя на меня.

— Живой, — успокоила я его, — минут через пару проснётся, поэтому создаём тишину. Чтобы я не нервничала.

— А-а-а, — протянул Яков Моисеевич, не отрывая взгляд от своего отпрыска.

— Бэ, — ответила я, подходя ближе, — что же вы так? Пожилой человек и лжёте. Могли ведь просто сказать, что не будете покупать бриллиант, а вы так некрасиво поступили. Разве вас не учили, что земля круглая?

— Ме-ме, — промычал Яков Моисеевич, — меня заставили. У меня совсем не было выбора. Но деньги есть, вот. Товарищи милиционеры оставили пакет, а в нём вся сумма. Принесли и… — он замолчал, оглянувшись на круглый стол посреди комнаты.

— И оставили деньги, чтобы когда их не будет, вы таки да купили бриллиант?

Я рассмеялась. Очень трудно такое развивалось даже в моём воображении.

Ювелир помотал головой.

— Они забыли, — он попытался улыбнуться, но вышло совершенно неубедительно.

— Менты забыли деньги? — не поверила я такой удаче и при этом сразу соображая, что это ненадолго. Сейчас озабоченность отойдёт на второй план, и они вспомнят. А вспомнят — пошлют кого-нибудь забрать денюжку, и, стало быть, следовало поторопиться.

— Нет, — ответил Яков Моисеевич невпопад и его глаза скользнули на Соломона, который начал подавать признаки жизни. — Возьмите, возьмите их и уходите. Не нужно трогать моего сына. Я вас умоляю.

Яков Моисеевич развернул пакет. Не маленький, надо сказать, пакет. Если перевести в пачки — штук пятнадцать, не меньше. И в чём их нести?

— Сумка есть? — поинтересовалась я у старого еврея.

— Вот, — он взял со стула авоську, — они ведь завёрнуты, и никто не догадается, что у вас деньги. Смотрите.

Он снова упаковал пачки в бумагу, превратив их в прямоугольный пакет, и всунул его в авоську.

Были бы родные, вряд ли еврей так легко с ними расстался, а так — не моё — не жалко. Свалит всё на дамочку, на нападение на сыночка и отмажется. А вот Суховирскому должно было достаться в этом случае по самые гогошары.

Честно говоря, я не знала, что такое гогошары, но Виталик на слёте несколько раз произнёс эту загадочную фразу. Люся сказала, что это перец такой, а не то что я подумала изначально, но встречать сей овощ мне ещё не приходилось.

«Спалю пучеглазую», — пришло на ум. Но я подхватила авоську и, улыбнувшись, сказала:

— Беру только по одной причине. Мне, можно так сказать, была нанесена моральная травма. Я перестала верить в честных людей. Поэтому забираю за моральный ущерб.

Когда я вернулась домой, то обнаружила пустую квартиру. Заглянула в мамину комнату на всякий случай, а то стояла слишком подозрительная тишина.

То, что Илья Спиридонович мог задержаться, в это я вполне верила, но куда могла умотать Прасковья Дмитриевна? А ведь обещала своему ненаглядному борща сварить.

Так как ничего похожего на обещанное не обнаружила, пришлось довольствоваться бутербродами под кофеёк. За этим занятием меня и застал Илья Спиридонович.

Я к тому времени уже и душ приняла и сидела в халатике, декольте и ножки демонстрируя. Совершенно не специально и никого не соблазняя. Вполне нормальное состояние, как у моего кота Барсика. Дома безопасно, и можно спать хоть на голове, что, в принципе, он и делал.

— Чем занимаешься? — поинтересовался Илья Спиридонович, заглядывая на кухню.

А то не увидел у меня в одной руке чашку, а в другой — бутерброд.

Я, перемалывая хлеб с колбасой, пробубнила в ответ нечто неразборчивое. На самом деле, оно и было неразборчивым.

— Вижу, вижу, — ответил Илья Спиридонович так, словно в самом деле перевёл хоть одно слово.

Он выдвинул табуретку и уселся напротив.

Пришлось пережевать, проглотить и запить, учитывая странный взгляд подполковника.

— Что? — спросила я, когда во рту не осталось ни крошки.

— Ничего, — он помотал головой, — вспомнил серию девушек сегодня. Маньяк. Ты что-то слышала?

— Я на слёте была, дядя Илья, — я пожала плечами, — если что и было, то нет. Ничего.

— И никаких странных видений?

— Если что и было тогда, — повторила я, — то по чистой случайности, без каких-либо цыганских ясновидящих. С тех пор ничего.

Илья Спиридонович замялся.

Я открыла рот, чтобы откусить от бутерброда кусок, но, заметив настороженный взгляд, сдвинула брови.

— Что-то ещё?

— Да нет, — он поднялся на ноги, — просто кое-что произошло.

— И? — поинтересовалась я, — что-то от меня требуется?

— Нет, — махнул рукой Илья Спиридонович. Он посмотрел выразительно на вырез в халате и, вздохнув, добавил: — Я бы подумал нечто нехорошее, но у тебя алиби. Железобетонное.

— Чего? — спросила я, делая вид, что вообще не понимаю, о чём речь, и надкусила бутерброд.

Скорее, чтобы иметь возможность поразмышлять. Алиби он нашёл. Не так явно смотрел бы, могла и не догадаться, но в данном случае всё понятно. Для длинноногой красавицы, ограбившей ювелира, грудь слишком большая, а для девочки в очках — наоборот.

Действительно алиби, но с чего он вообще решил, что я там с какого-то бока нарисовалась? Или кому подобное в голову пришло? Суховирскому? Допросили ювелира, и он обалдел от того, как незнакомка сыночка уложила? Провёл параллель, вспомнив, как я в РОВД точно так же отправила в нирвану психиатра?

«Могло быть такое?» — прикинула я, пережевывая хлеб, и тут же сама себе ответила, что нет. «Сто процентов нет, и, стало быть, это просто Илья Спиридонович нафантазировал».

Подполковник не ответил. Он прошёл в прихожую, снова вернулся и, вздохнув, сказал:

— У нас тут неприятный случай произошёл. А ты не можешь, как тогда, заглянуть?

— Куда заглянуть? — я сделала удивлённый вид.

Илья Спиридонович снова заерзал, но потом, решившись, заговорил:

— Только ты мне слово дай, что из этой кухни ни одного слова не выйдет.

Я постаралась сделать взгляд более удивлённым. Не уверена, что получилось, но Илью Спиридоновича выражение моего лица успокоило.

А я ещё и подтвердила словами:

— Ну, рассказывайте, когда я где-то трепалась, как пацан вчерашний?

Илья Спиридонович прокашлялся, но продолжил:

— Ну, у нас тут барышня обнесла одного уважаемого человека. Только проблема в том, что часть денег в РОВД гуртом собирали. Скидывались, кто сколько мог.

Илья Спиридонович продолжил объяснять, стараясь делать это завуалированно, и, собственно, если бы я не имела понятия, о чём идёт речь, ничего бы не поняла.

— Очень интересно, — ответила я, когда он закончил и уставился на меня, — но ничего не понятно.

Мне то всё было ясно. В кассе денег не хватило, бедолаги вывернули карманы и теперь от злости на стену лезли. Маленький армагеддон в отдельно взятом РОВД.

Илья Спиридонович вздохнул и принялся объяснять более подробно.

Мне только руки развести в разные стороны и оставалось.

— Дядя Илья, и что теперь? Я всё равно не совсем поняла, что от меня требуется, и причём тут моё алиби? Вы меня совсем запутали.

— Так я это, — сказал Илья Спиридонович, — имел в виду, может, ты глаза закроешь и вдруг разглядишь, где деньги. А там и мошенницу вычислишь.

Мой взгляд, вероятно, сказал всё без слов, но, учитывая, что лицо подполковника продолжало питать надежду, я добавила голосом:

— Дядя Илья. Ну как это вообще возможно? Я же рассказывала. В тот момент я была на кладбище. Вот и появилось нечто. А здесь что? Все живы, здоровы. Я даже денег не видела, а тем более участников инцидента. Что я должна раглядеть?

— Денег? — заинтересовался Илья Спиридонович. — Номера с крупных купюр записали. Тебе это поможет?

Я догадывалась, что могли переписать, только крупных не было. Две пачки по двадцать пять, а остальные десятками и пятерками. И что он имел в виду?

Я сделала вид, что согласилась, и спросила:

— Крупные — это по сто?

— Если бы, — ответил Илья Спиридонович, — по двадцать пять. Те, что получили в кассе. А остальные никто не переписывал. Времени не хватило.

С одной стороны, жалко ментов. Отдали кровное и с концами.

Илья Спиридонович, вероятно, принял мое молчание за согласие и продолжил:

— Куропаткина мне жалко. Зарплата плюс отпускные — и свои, и жены — принес. Двое детей, в отпуск на море собирались. Хороший парень. После отпуска ко мне переходит.

Подполковник вздохнул, а меня как по сердцу резануло.

— Но даже если увижу, — сказала я, — как выкручиваться? Сообщить, что я голоса слышу? Нет, спасибо.

— Так ты можешь? — обрадовался Илья Спиридонович.

— Нет, — отрезала я, — оно само приходило, и по переписанным номерам я ничего не увижу. Да и с тех пор ничего подобного не было. Но помочь могу. Другим способом. Сколько он отдал?

— Пятьсот рублей. Очень большая сумма.

Я поднялась из-за стола и прошла в комнату. Когда я вернулась, Илья Спиридонович всё так же сидел молча разглядывая мою чашку.

— Вот, — сказала я и положила перед ним пять купюр по сто рублей, — дети не виноваты, что их папа идиот. Отдай ему в нычку, чтобы никто не видел, и пусть отвезет их на море.

Илья Спиридонович распахнул глаза.

— Леонид Ильич вместе со Звездой выделил. Это оттуда.

— Извини, Ева, но я не возьму. Это твои деньги, и он тебе их не сможет вернуть.

— Так я и не прошу, — отмахнулась я, — это на доброе дело.

Я заставила Илью Спиридоновича взять деньги под угрозой сжечь их прямо сейчас, на его глазах. Чиркнула спичкой по коробку и поднесла пламя к купюрам. Он взял, а куда деваться.

Минут сорок проболтали с ним по душам, и мне открылась ещё одна странная сторона СССР. Большинство людей жили от получки до получки, не откладывая на чёрный день ничего. А потому что не могло быть чёрного дня у людей в Советском государстве. Илья Спиридонович мне это так и заявил. Прямо-таки эпическая уверенность в завтрашнем дне.

А на случай потери, кражи на помощь всегда придёт вездесущий профком, который поддержит до зарплаты, да и граждане сознательные живут в СССР.

Когда я ему намекнула на то, что произошло, Илья Спиридонович даже руками замахал, объясняя, что это невозможный, вопиющий случай, и не пройдёт и недели, как всех мошенников схватят и деньги вернут. Вот только пусть хоть одна двадцатьпятка засветится. И это на тот случай, если всю банду до утра не возьмут по горячим следам.

Вернут они, как же. С подобными мыслями к психиатру обращаться надо. Да ещё и по горячим следам, и с таким энтузиазмом, как у Ильи Спиридоновича. Мол, обложили полгорода, сейчас фоторобот составят, и дело в шляпе.

Фоторобот? Я не стала напоминать, как скептически отнёсся к моему предложению товарищ подполковник, когда я это предлагала сделать с маньяком. А тут прямо воодушевился.

И эти дурацкие слова: «Напали на квартиру уважаемого человека».

Увы, поступок этого уважаемого я назвать уважаемым никак не могла и сделала тонкий намёк, что ювелир мог быть в сговоре с кем-нибудь из ментов.

Это нужно было видеть, как товарищ подполковник возбудился.

«А ведь это мне первое, что пришло в голову, — заявил он и принялся расхаживать от кухни до прихожей по узкому коридору, — вот ты молодец. Вот в правильном направлении мыслишь». Закончив свою речь, Илья Спиридонович снял с крючка длинную ложку для обуви, и через секунду хлопнула входная дверь.

Когда он ушёл, пришлось заварить новый кофе, так как мой остыл до холодного состояния, а бывший в употреблении и подогретый повторно я не люблю.

Не прошло и пяти минут, как дверь снова хлопнула. Я решила, что Илья Спиридонович вернулся с ещё одним вопросом, но нет, пришла Прасковья Дмитриевна и принесла большую плетёную кошёлку,полную черешни. Причём крупной и спелой.

— Откуда такое добро? — поинтересовалась я.

— Ездила в Яловены. Бабушка тебя звала, кстати. Черешня осыпается, так что бери Люсю и поезжайте. В этом году последняя, — ответила она.

— Я уже договорилась с Володей и Светой, — сказала я. — Встретила их и пообещала на выходные приехать.

— Так завтра суббота, — напомнила Прасковья Дмитриевна. — Оставайтесь с ночевкой. Соберёте всю черешню. Вова и Света не успевают, они до поздна работают.

— Ладно, — согласилась я. — Сейчас кофе домучаю и зайду к Люсе.

Подружка явилась раньше, чем я закончила, и они вдвоём сели гонять чаи под бутерброды и обсуждать планы на завтра.

— Ты хоть адрес помнишь, куда ехать? — поинтересовалась я шёпотом у Люси, когда Прасковья Дмитриевна ушла переодеваться.

— Нет, — радостно сообщила девчонка, — но я знаю, как пройти.

— Большего и не надо, — согласилась я.

Договорились на восемь утра, и Люся убежала по своим делам, а я завалилась спать.

Илья Спиридонович разбудил меня в начале одиннадцатого и подсунул несколько листов машинописного текста с цифрами. Вот прямо захотелось его стукнуть чем-нибудь тяжёлым. Едва сдержалась.

— Дядя Илья, ну вот что за дела? — зашипела я на него, кутаясь в простыню. На пижаму времени, как ни крути, не нашлось.

— Ушла, зараза, — не обратив на моё возмущение никакого внимания, заявил он, — всё обложили, а это доказывает, что тут целая банда орудует. Попробуй, а вдруг что получится.

— Кого попробовать, дядя Илья, ну вы совсем сбрендили? — я окончательно проснувшись повысила голос, — в кои веки удалось уснуть, и тут вы с нездоровым проектом.

— Почему нездоровым? — спросил Илья Спиридонович обиженным тоном, — мне из-за этого пришлось прервать выходные и сегодня всю ночь руководить операцией. Ты бы могла мне подсобить. Что тебе стоит?

Я посмотрела на Илью Спиридоновича тяжёлым взглядом психиатра, но руку к листам приложила и сделала вид, что стараюсь изо всех сил.

Выдохнула громко и отрицательно мотнула головой.

Я ведь говорила, это так не работает. Оно само приходило, тем более там я видела фото убитых девушек, а здесь просто цифры. Нет, не получится.

— Жаль, — стушевался Илья Спиридонович, — ты даже не представляешь, как бы ты помогла.

Ну конечно, я не представляю. Ещё как представила. Даже увидела, как пишу чистосердечное признание, и оно мне надо? Не дождутся. Хотелось добавить, что Илья Спиридонович зря проведёт бессонную ночь, никого они не поймают, но вовремя одумалась, а то точно вылил бы на меня ушат вопросов.

Он действительно вернулся только утром, усталый и злой. Я как раз допивала вторую чашку кофе.

Чисто из вежливости поинтересовалась, была ли ночь продуктивной. Илья Спиридонович что-то пробубнил в ответ и ушёл в комнату. Ну и ладно. Хозяин — барин, как говорится.

В Яловены ходил старенький Икарус. Совсем допотопный, я таких и не застала, а самое неприятное — это жёсткие скамейки. Обычные деревянные с низкими спинками.

В принципе, мы посидели всего-то ничего. Откуда ни возьмись, словно из дома престарелых, в автобус набилась толпа бабушек, которые зло зыркали на всех, кто сидел, особенно на нас с Люсей, так что пришлось подпрыгнуть, освобождая места.

А потом ещё выяснилось, что автобус до Яловен не идёт, так как старая дорога пришла полностью в негодность, и всю округу перекопали. Народ потянулся по грунтовой тропинке прямо через стройку, мимо двух десятков экскаваторов, а я засмотрелась на телевизионную вышку.

Мы выбрались из автобуса последними и едва не оставили свои кошёлки в салоне. Пока подружка за ними возвращалась, я рассматривала здоровенное сооружение.

— Люся, — поинтересовалась я, задрав голову, — какая у неё высота?

— Я не знаю, — удивлённо ответила она.

Я тоже нашла, у кого спрашивать, откуда ей было знать. Но у открытой калитки на территорию, где располагалась вышка, стоял мужик, зевая и разглядывая пассажиров нашего автобуса.

Решив, что это сторож, я направилась прямо к нему.

— Ева, — забеспокоилась Люся, — нам в другую сторону.

Я молча махнула рукой и продолжила движение.

Сторож, пожилой мужичок, перевёл взгляд на нас, и в его глазах появилось любопытство.

— Здравствуйте, — я вежливо поздоровалась, и когда он поприветствовал нас, спросила: — не подскажете, какая высота у неё?

Судя по взгляду сторожа, вопрос застал его врасплох. Он почесал затылок, глянул вверх и с умным видом ответил:

— Около двухсот метров, но точнее не скажу.

Я так и прикинула, но решила уточнить. К тому же сразу за дорогой начинался обрыв.

— А зачем тебе это? — спросил сторож.

— Ради общего развития, — ответила я и отправилась вдоль забора.

Именно так. В голове появилась великолепная идея. Осталось только выяснить, осуществима ли она.

Это был не то чтобы обрыв, скорее овраг, который имел крутой спуск градусов под сорок пять.

— Люся, а что находится внизу, знаешь?

— Конечно, — кивнула подруга, — трасса для мотоспорта. Здесь чемпионат мира проходил по мотокроссу в конце мая. Мы почти всем классом были. Ты, наверное, не помнишь?

Чемпионат мира в Кишинёве? Вот уж неожиданность. Я не то что не помнила, я даже не представляла, что в Молдавии находилась суперская трасса. А она такой должна была быть, чтобы чемпионат мира решили провести.

— Нет, Люся, не помню, — ответила я.

Но с каким удовольствием поглядела бы на это чудо.

— А в августе тоже будет какой-то чемпионат, — добавила Люся, — я в газете читала.

— Хорошее дело, — сказала я, — ладно, давай мою кошёлку, и пошли. Куда там все попёрли?

Почти три километра отмахали, пока добрались до остановки. Толпа в одну сторону и такая же толпа навстречу. И зачем нужно было всё перекрывать, спрашивается? Могли ведь оставить проезд. Но нет, всё для народа!

Моя бабушка жила на улице имени «9 Мая». Стало любопытно, во что её переименовали. Румыны точно не разрешили бы оставить такое название.

Асфальта на улице никогда не было. Более того, вероятно, после дождя прошла фура и оставила две глубокие колеи.

— Вот калитка, — сказала Люся, когда мы дошли почти до конца улицы.

Из будки, гремя цепью, выбралось лохматое существо.

— Туман! — обрадованно произнесла Люся, открывая калитку и запуская ладонь в шерсть огромной собаки.

Туман. Кличка вполне подходила ему: лохматый, светло-серого цвета. Он вилял хвостом и ластился к подружке. Охранник! Люся была один раз в прошлом году, и он её так хорошо запомнил?

Я толкнула калитку и тоже шагнула во двор.

Реакции пса можно было позавидовать. Его челюсти сомкнулись в десяти сантиметрах и только цепь не дала ему вцепиться мне в горло.

Люся громко вскрикнула и попыталась отскочить в сторону, но, не удержавшись на ногах, растянулась на высоких ступеньках и протяжно завыла. Цепь натянулась, и пёс опрокинулся на спину, но тут же вскочил и с пеной у рта снова бросился на меня. В этот раз он не прыгнул, а остался стоять на ногах, пытаясь дотянуться мордой. В его глазах было нечто такое, что я вдруг поняла: он точно знал, кто находится в теле Бурундуковой. Осталось сказать спасибо создателю, что не наделил животное человеческим голосом.

— Туман! — из-за угла дома выбежала женщина лет шестидесяти и, мгновенно оценив обстановку, огрела бедного пса палкой по загривку.

Животина жалобно взвизгнул и спрятался в будке.

— Вот я тебе покажу, — погрозила женщина псу и принялась причитать над нами. Особенно над Люсей, которая, падая, содрала себе кожу на руке и теперь жалобно скулила не хуже собаки.

Звали бабушку Маналаки Любовь Семёновна. Родилась в Бухаресте в 1905 году и сменила порядка двадцати мужей.

Вытянула я вчера аккуратно у Прасковьи Дмитриевны информацию. Мама Бурундуковой, хоть и удивилась моему внезапному интересу, но легко и, даже как мне показалось, с удовольствием рассказывала любопытные случаи из жизни бабульки.

То, что ей семьдесят два года, мне бы и в голову никогда не пришло. Очень живая и крепкая старушка. Высокая, чуть выше меня, а кулак Любовь Семёновны, когда она сжимала палку, выглядел весьма внушительно.

В молодости она была очень красивой, и считалось, что Ева взяла свою красоту именно от неё.

Прасковья Дмитриевна показала древнющий фотоальбом, в котором имелись снимки ещё девятнадцатого века с молодыми прабабками. Шикарная память, не то что в двадцать первом веке. Сломался телефон, и все фоточки с него канули вместе с ним.

— Ничего не понимаю, — тараторила Любовь Семёновна, промывая Люсин локоть проточной водой, — он всегда такой спокойный, и с чего набросился на вас? Никогда такого не было. Даже на незнакомых никогда не кидался. Старым стал, наверное, уже лет десять стукнуло. Вот и запамятовал. А ведь ты его любимицей всегда была.

Слова Любовь Семёновны лишний раз подтвердили моё предположение. Люсю Туман встретил радостно, а когда я появилась перед ним, готов был разорвать. Кого он увидел? Дьявола во плоти? Любопытно было бы узнать. Глянуть его глазами на себя в тот момент.

Хорошо хоть подружка себе локоть расшибла, и бабушка решила, что он кинулся на нас обоих. А если бы она присутствовала при этом? Запросто могли появиться вопросы и подозрения.

Ещё Люся поддакнула, заявив, что изначально пёс нас принял ласково, а потом непонятно что произошло.

— Переклинило, — уверенно заявила Любовь Семёновна, — это точно от старости. Жалко собаку, но придётся от неё избавиться.

Жалко. Не то слово. Ещё и по моей вине усыпят.

Я попыталась вступиться за пса.

— А если он кого укусит? — не согласилась бабушка. — Да ты не переживай, Ева, дедушка ему укольчик просто сделает. Он даже ничего не почувствует.

«Дедушка сделает укольчик, — намотала я на ус, — а кто у нас дедушка? Ветеринар что ли?»

— Может быть, просто будку подальше от калитки отодвинуть? — спросила я. — Он тогда укусить никого не сможет.

— Будку отодвинуть? — заинтересовалась Любовь Семёновна. — А ведь верно говоришь. Пусть ещё поживёт. Сегодня же скажу Вове, чтобы переставил. — Она погладила меня по голове и, вздохнув, сказала: — Какая же ты всё-таки добрая.

Я кивнула. Разумеется, добрая. Существовали, конечно, разные люди в прошлой жизни, которые утверждали обратное, но шизофреникам закон не писан.

Бабушка предложила подкрепиться перед сбором черешни и сделала нам чай в чашках. Хорошие такие чашки, я бы их назвала сиротскими, больше чем на пол-литра. Рядом на стол поставила тазик с ещё тёплыми пирожками.

И после такого завтрака идти собирать черешню…

Люся всё равно полезла на лестницу, а я вернулась к веранде и, прихватив ещё пару пирожков, присела на корточках в нескольких метрах от пса.

В этот раз он не кидался на меня. Лежал на земле и смотрел тоскливым взглядом в сторону.

— Туман, — тихо позвала я.

Он не отреагировал. Даже ухом не повёл, словно от удара палкой начисто лишился слуха.

— Туман, — сказала я укоризненным тоном, — ну как тебе не стыдно? Да, я каюсь, редко приезжаю в гости, но это ведь не повод на меня кидаться.

Пёс стрельнул в меня своими большими глазами и снова упёрся в забор.

— Вкусняшку будешь? — я решила сразу зайти с козырей и разломала один пирожок пополам.

Запах куриного мяса мгновенно распространился, но и это не повлияло на поведение пса. Разве что облизнулся и поискал глазами источник.

Я бросила полпирожка на траву около будки, и когда он и на это не отреагировал, махнула рукой.

— Ну и дурак, — сказала я, проходя мимо, — будешь на меня кидаться, сдохнешь. Нам обоим будет лучше, если ты меня признаешь.

Пока я пыталась примириться с собакеном, Люся успела собрать полное ведро.

Черешни на деревьях, впрямь, было много. А кроме этого, за забором стояли трое мальчишек лет двенадцати и смотрели на подружку жадным взглядом.

— Эй, — обратилась я к ним, — черешню хотите?

Они втроём молча уставились на меня.

— И что молчим? — спросила я. — Черешню хотите или нет?

— Ну, ам, ынцелес, — ответил высокий чернявый мальчишка.

— Люся, — крикнула я подружке, — ты понимаешь, что он говорит?

— А что он сказал? — отозвалась девчонка.

— Ну, инцелес, вроде, — ответила я.

— А, — сказала Люся, — он тебя не понимает.

— В смысле, не понимает? — переспросила я. — Он русский язык не знает?

— Наверное, учится в молдавской школе, — пожала плечами Люся. — Ничего удивительного.

Для неё, может, и не удивительно, а для меня — шоковое состояние. Вырастут вот такие, и будут потом орать: «Кто не знает молдавского языка — чемодан, вокзал, Россия!» А потом влезут румыны, и по городу будут ходить натовские войска.

— Люся, — сказала я, — слезай.

— Зачем? — отозвалась подружка, запихивая в рот горсть черешни.

— Слезай, узнаешь, — ответила я. — Спроси этих гавриков на их языке, если они хотят черешню. И если хотят, пусть собирают. Три ведра нам — одно себе. А то мы вдвоём тут неделю провозимся. И если есть дружки у них, пусть всех тащат на урожай.

Люся удивлённо похлопала глазами.

— Так и сказать им?

— Разумеется, — подтвердила я.

Отличное решение. Уже через полчаса на деревьях висели полтора десятка мальчишек, а мы с Люсей устроились в тенёчке и наблюдали.

Разумеется, они не только собирали, но и уплетали черешню за обе щеки. Но до обеда почти обобрали три дерева, и каждый честно унёс свою долю домой.

Когда Любовь Семёновна увидела кадки, наполненные с горкой, глаза у неё разбежались в разные стороны.

— Вы это собрали всего за три часа? — поразилась она, глядя то на собранную черешню, то на деревья. — Так вы сегодня сможете всё собрать.

— Бабушка, — я нахмурилась, — ну какой «всё»? Мы жутко устали, и на сегодня хватит.

Люся после моих слов покрылась красными пятнами, а Любовь Семёновна вздохнула с сожалением, но потом расплылась в улыбке.

— Конечно, можно и завтра. А сейчас давайте пообедаем, а после почистите черешню.

— Что сделаем? — переспросила я.

— Ну как что? Помыть и вынуть косточки. Я варенье буду делать.

— Все-все? — ошарашенно переспросила я, прикидывая фронт работ.

— Ну конечно, пропадёт ведь.

— А есть какая-нибудь приспособа для этого? Или чем вынимать косточки? Не пальцами ведь.

В прошлой жизни я из черешни варенье не делала, но точно знала, что какой-то станочек имелся.

— Конечно! — закивала Любовь Семёновна, поковырялась у себя в голове и протянула мне шпильку для волос.

— Этим? — вероятно, мои глаза полезли на лоб.

Любовь Семёновна снова закивала.

Епрст! Съездили к бабушке на блины.

Покормила нас бабушка, как на убой. Полные миски борща, на второе — жаркое и компот с пирожками. Люся сидела, отдувалась уже после первого, а в меня влезло всё, хотя и встала из-за стола, как беременный таракан.

— А теперь на черешню, — улыбаясь, сказала Любовь Семёновна, когда мы выбрались на улицу.

Мы тяжко вздохнули и, понурив головы, отправились в огород к кадкам. Половинка пирожка, которую я подкинула псу, исчезла, и я кинула ему вторую часть. Туман в этот раз не стал мудрить, а сразу заглотнул угощение и приветливо повилял хвостиком, показывая, что он готов к конструктивному разговору. Я достала второй пирожок и, подойдя ближе, протянула его, держа кончиками пальцев. Пёс размышлял всего несколько секунд, неуверенно шагнул вперёд и потянулся к угощению. Цепь оказалась короче, поэтому я наклонилась вперёд, и Туман аккуратно перехватил пирожок зубами. Вернулся к будке и почти мгновенно схомячил. Ну вот, первое знакомство, можно сказать, состоялось.

— Зря ты его пирожками кормишь, — раздался голос, и я, обернувшись, увидела Свету. Вероятно, когда Володя женился, в доме сделали перегородку и вывели ещё один выход на улицу. Но, мать твою, Света стояла и сладко потягивалась в час дня!

— Володя тоже дома? — поинтересовалась я.

— А где ему быть, — пожала плечами Света, — спит ещё.

— Замечательно, — обрадовалась я, — поднимай его. Нужно черешню почистить от косточек. Вчетвером быстро управимся.

— Вот ещё, — Света снова потянулась, — мы сейчас на день рождения уйдём. И вообще. Любовь Семёновна в прошлом году делала варенье с косточками. Очень вкусно. Если тебе больше нечего делать — чисть, — она развернулась и скрылась за дверью.

— Хорошенькое дело, — сказала я, — Люся, тормози. Сейчас уточню кое-что.

— Ну, — протянула Любовь Семёновна, когда я задала ей вопрос по поводу варенья, — не обязательно, конечно. Можно и с косточками. Хотела баночек десять закрутить чистых.

— Ну тогда мы одну кадку почистим, — согласилась я.

Всё равно больше никто этого делать не будет, и уж точно не дядя с тётей, которые и вовсе неродные. Как выяснилось, мы бы все пять кадок никак не успели бы. Только с одной провозились почти четыре часа, но бабулька осталась довольна. Она-то довольна, а вот что делать с руками, кто бы рассказал. Кроме хозяйственного мыла, в доме больше ничего не было, а им можно было тереть ладони до посинения.

Любовь Семёновна просто отмахнулась, заявив, что через несколько дней само сойдёт, но мне тихо верилось.

Была бы в своём времени, отыскала бы в интернете что-нибудь подходящее, а пока смотрела на бордовые ладошки и кривилась.

И, собственно говоря, не было бы со мной Люси, подхватила бы кошёлку и чесанула домой, но подруга с таким упорством принялась меня упрашивать остаться, что я махнула рукой.

Подумала, что она хочет отдохнуть от предков, но у Люси, как оказалось, были совершенно другие планы.

— Сегодня в клубе будет идти новый фильм, американский. Давай сходим, — заявила девчонка около шести вечера.

— Люся, блин, — возмутилась я, — ты осталась, чтобы сходить кино посмотреть? В Кишинёве никак? Американский? Фу ты, ну ты! Наверняка какую-то хрень с пропагандой отсняли.

— Так он в городе шёл, когда мы на слёте были, а Андрей сказал, что фильм классный.

— Какой Андрей? — я покрутила извилинами, и никто в голову не пришёл, кроме лейтенанта Андреева, но, учитывая, что это было всего лишь мимолётное знакомство, отбросила подобное предположение.

— Да-а-а, — обрадованно протянула Люся, — у него здесь тоже бабушка живёт. Он мне вчера звонил, и я сказала, что еду в Яловены. А он сказал, что они тоже приедут и будут ждать нас после шести у клуба.

— В смысле, они? — переспросила я, — и Сашка будет?

Люся закивала, изобразив на лице глупую улыбку.

— Так, — протянула я, — ты с Андреем начала встречаться, что ли?

Люся покраснела и снова кивнула.

— И когда успели?

— Вчера. Тебя не было, и Саша очень расстроился. Я рассказала про Яловены, и они сказали…

— Я поняла, что они сказали, — ответила я, — а что с Андреем? Уже лез целоваться?

Люся упёрлась глазами в пол.

— Оба на, — я рассмеялась, — уже?

— Он меня провожал, и мы в подъезде целовались. Он так классно целуется.

Люся мечтательно закатила глаза.

— Классно целуется, — передразнила я подружку, — а как же Игорь, с которым на мотоцикле каталась?

— А я с ним не целовалась даже, — принялась оправдываться Люся, — и он с Ивлевой дружит. Она в соседнем подъезде живёт. Я видела их вместе. И Наташа сказала, что он её два раза на мотоцикле катал.

— Аж целых два раза, — я громко расхохоталась, — это, конечно, показатель.

— Мне нравится Андрей, — категорично заявила Люся.

— Я помню, — продолжая смеяться, ответила я, — Андреев Андрей Андреевич.

Люся надула губки.

— Ева, скажи, мы пойдём или нет? Они ведь нас ждут.

Расслабься, — успокоила я подружку, — ты тут так трудилась, и я что, откажу? Единственная проблема, — я показала ладони, — подумают, что мы кого-то зарезали, а потом руки мыли в его крови.

— Это видно, что черешня, — не согласилась Люся, разглядывая свои руки, — ну да, красные, немного, ну и что.

Андрей и Александр ждали нас около двухэтажного магазина напротив клуба, хмуро поглядывая в разные стороны. Увидев нас, их физиономии расплылись в улыбках.

Опоздали мы минут на тридцать, но тут Люся сама была виновата: поздно предупредила. Пока я накрасилась, пока ей личико привела в порядок, время и пролетело.

Ребята были в цивильном: брюки, рубашка, туфли, и было видно, что безмерно рады.

Я, разумеется, провела с Люсей беседу на тему «облико морале», как никак, она не Синицына, а то, ни дай бог, Андрюше что в голову придёт неразумное. И она вроде вняла.

Фильм назывался «Козерог один». Неожиданно. Американцы в нём реально сообщали всему миру, что сварганили лунную программу.

Но надо признаться, это мне было предельно ясно, учитывая прозрачные аллюзии, а народ просто наслаждался фантастическим боевиком.

Досмотреть фильм нормально мне не дали. Вернее сказать, нам не дали.

Какой-то урод с подбитым левым глазом — это я, когда свет включили, разглядела, ну, может, и я засветила, некогда было разбираться, — и с чем-то во рту, в полумраке показалось. Причём натурально показалось. В 1977 году? Во всяком случае, на сигару эта хрень очень мало походила.

Так вот, этот урод, по имени Виктор, соседка Маша его так называла, задрал ноги и положил их Люсе на подлокотники, а так как мы сидели рядом, пнул ботинком меня в плечо.

Наверное, я зря убедила Прасковью Дмитриевну никому и ничего про моё геройство не рассказывать, хотя Любовь Семёновне, своей свекрухе, и не горела особым желанием что-либо сообщать из жизни Бурундуковых.

Это я была родственницей по отцу, а Прасковья Дмитриевна — просто невестка. А с тех пор как в её жизни появился Илья Спиридонович, они и вовсе чужими стали.

Это со слов мамы Евы, а бабушка у меня даже не поинтересовалась, как дела дома, что только подтвердило моё предположение.

То, что Любовь Семёновна ничего не знала, это было полбеды, но какого чёрта я не захватила своё удостоверение, вот в чём был вопрос. Очень много проблем отвалились бы сами собой.

В кинотеатре мы бучу затеять не успели: Витя обиделся на меня и свалил со своей Машей, но пока мы препирались, фильм подошёл к концу. Наши защитники тоже не успели вмешаться, что порадовало: не хватало только новоиспечённым лейтенантам в драке поучаствовать и загреметь в местное РОВД, которое к тому же находилось в ста шагах от клуба.

А вот когда мы выбрались на улицу и Андрей предложил прогуляться до озера, нас встретила толпа местной демократии.

Учитывая, что их было полтора десятка, я предложила отступить к углу здания и быть защищёнными с двух сторон. Там и Люсю удалось спрятать за нашими спинами.

Ребята попытались выдвинуться вперёд, но я на них гаркнула и заставила встать по бокам от меня.

— Никаких драк, — зашипела я на них, — мирно разойдёмся.

К сожалению, мирно не удалось. Оказалось, у Вити к Андрею старые школьные счёты имелись из-за какой-то Аурелии, которая к тому же после восьмого класса покинула посёлок и свалила в город. Какая память у тюбика, или его скорее чушпаном окрестить следовало. И главное, предъява за что? Этот додик видел однажды их вместе около продовольственного магазина. Разговаривали они.

Были бы ребята трезвыми, весьма вероятно, разошлись краями, да и никто не стал бы впрягаться из-за подобной совершенно мутной истории. К сожалению, добрая половина из них была уже в таком состоянии, что бананы из ушей вынимать не имело смысла.

Учитывая, что их было много изначально, а пока мы болтали, подтянулись ещё несколько человек, я выбрала подходящий момент, когда никто не ждал подвоха, и атаковала.

Подло и внезапно. Увы, принимать честный бой у меня никакого желания не было, тем более что несколько уродцев держали в руках увесистые дубинки.

Нападения с моей стороны никто не ждал, всё внимание было приковано к Андрею и частично к Александру. Вот я и отработала по полной самых борзых и агрессивно настроенных.

Охренели не только Саша и Андрей. Все оставшиеся на ногах противники несмело отступили под нечленораздельные крики матерного характера.

А как они хотели? Численный перевес был не на нашей стороне, поэтому без членовредительства обойтись было никак невозможно. Поднимутся и всей толпой налетят, и замесят. Были прецеденты. А вот переломы конечностей и душераздирающие крики совершенно не способствуют продолжению диалога. Несколько парней, самых трезвых и, как мне показалось, стоящие на подхвате, мгновенно ретировались, причём с завидной скоростью. Остальные медленно, но уверенно трезвели без всяких шариков антиполицая. Через призму глаз.

Двух минут не прошло, как около нас нарисовались четыре мента сержантского состава. Потом узнала, что с субботы на воскресенье в посёлке это называлось: усиленный милицейский наряд. А всего их было шестеро. Плюс лейтенант, два участковых и один майор, который всей этой вакханалией заправлял.

На моё счастье, офицеров не было, поэтому, когда приехал Илья Спиридонович, пришлось позвонить и сообщить о небольшой потасовке, двери местного РОВД открыла я.

Так уж получилось. Я в очередной раз поверила в правоохранительные органы и согласилась пройти в участок для выяснения подробностей.

Главных фигурантов забрала скорая. Прибыла всего одна машина и, утрамбовав всех пострадавших к себе в салон, отбыла восвояси. Мы четверо и ещё пятеро местной шантрапы отправились в РОВД.

Хотя какой к чёрту РОВД? Пара небольших помещений и две клетки — вот и весь участок. Ещё в конце коридора туалет, из которого воняло хлоркой.

На моё заявление, что я герой Советского Союза, только поржали.

Я и здесь сдержалась и даже согласилась пройти с Люсей в клетку. Лейтенантов посадили в соседнюю, а сами менты вместе со свидетелями скрылись в одном из кабинетов.

А потом пришёл один сержант и увёл Люсю на допрос. Я подмигнула подружке и сказала, чтобы она выдала всю правду и не лепила никакой отсебятины.

Вот только когда менты общались со свидетелями, в кабинете стояла полная тишина, а теперь были слышны крики и плач Люси.

Вернулась девчонка с бланшем и зареванная, вот я и психанула, тем более что второй на допрос вызвали меня.

Илья Спиридонович приехал с дядей Степой и, как я и просила, пригнал за собой из города скорую помощь для Люси.

Увидев четырёх сержантов в клетке, которые тихо стонали и морщились от боли, Илья Спиридонович сразу налетел на меня.

— Ева, чёрт подери тебя, ну почему куда бы ты ни пошла, обязательно что-то должно произойти?

— А может, сначала выслушаем меня? — поинтересовалась я возмущённым тоном. — Личико Люси нравится? Надо было сюда её папу захватить, он бы этих засранцев вообще поубивал бы.

Я протянула два листа А4 Илье Спиридоновичу.

— Вот, заставили тумаками подписать признательные показания. Вот тот жирный младший сержант ей залепил пощёчину.

— А у него что с лицом? — хмуро спросил Илья Спиридонович.

— Об угол стола ударился, нечаянно, — отмахнулась я, — что ему будет? Это ещё спасибо мне нужно сказать, что я их спрятала в клетке, а то, кстати сказать, офицеры советской армии их совсем урыли бы.

— А кто пятый с ними в клетке? — спросил Илья Спиридонович, — и почему у него тоже лицо разбито?

— А, — я махнула рукой, — папочка одного тинейджера, которому я пару пальцев сломала. Он, оказывается, был музыкантом, вот и прибежал родитель восстановить статус-кво.

— Почему был? — испуганно спросил дядя Стёпа, — что ты с ним сделала?

Они оба озабоченно уставились на меня.

— Сказала же, пальцы поломала, какой из него теперь пианист. Но это всё исключительно в целях самообороны. Нападение на героя Советского Союза, между прочим. Кстати, дядя Илья, вы удостоверение и награды привезли?

Илья Спиридонович переглянулся с сержантом, положил на стол удостоверение, мешочек с наградами и спросил:

— И много пострадавших?

Я пожала плечами, выуживая орден Ленина.

— Да я их особо не считала, некогда было, кажется, шестеро или больше.

Томко хотел что-то сказать, даже открыл рот, но я показала пальчиками, чтобы он молчал и не отсвечивал.

— А что на самом деле произошло, вон на краю четыре заявления от нашей группы. От начала и до того момента, как меня вызвали на допрос. Особенно Люсино весьма любопытное. Вы почитайте, Илья Спиридонович, очень интересный материал. Не милиция, а гестапо.

Люся хоть и писала под мою диктовку, но без грамма выдумки. Это я могла безбожно врать и не запутываться в показаниях, а ей — только правду и ничего, кроме правды. Там и без выдумки жирному сержанту светило по полной.

Были на столе показания, местных, мол, Люся тоже в драке участвовала, но я была уверена, что Илья Спиридонович найдёт нужных свидетелей. И тех, кто в кинотеатре находился, и тех, кто сбежал. Да и эти сержанты должны были расколоться. Сомневалась что из-за одного придурка шею в петлю совать будут.

Ну а то, что происходило за закрытыми дверьми, тут уж я не поскупилась на краски. Не только синие и зелёные. И даже не только цвета радуги.

Пока Илья Спиридонович добирался, я на пяти листах расписала, что творилось в застенках РОВД.

— Твою мать! — выругался в сердцах подполковник, оглядывая помещение.

Зря он так. Мы успели прибраться до его приезда, и даже поломанную мебель поменяли, поэтому и столы, и стулья в этом кабинете все были целые.

Нашу идиллию прервала Люся. Пришла в сопровождении женщины в белом халате. Голову подружке забинтовали знатно. Верхнюю часть — до глаз и снизу — под подбородком. Мумия. И врач обрадовала, что имеется подозрение на сотрясение головного мозга и нужно доставить девочку в больницу.

Так этот жирный боров мало получил. Его нужно было вообще забить ногами, чтобы маму звал каждые пять минут и мочился под себя пару лет, не меньше.

— Люся, я ведь тебя спрашивала, ты сознание потеряла или нет? — накинулась я на подругу.

— Я не теряла, — жалобно проговорила она.

Хотела ещё что-то сказать, но врачиха её перебила.

— Она могла и не потерять сознание. А могла и не заметить.

Ответила вроде как мне, но смотрела на Илью Спиридоновича.

— А вот это уже не твою мать, а полная жопа. Как перед дядей Федей и тётей Машей отчитываться будет?

— Забирайте обеих, — Илья Спиридонович пропустил мои слова мимо ушей.

— Куда обеих? — спросила я. — Двенадцать часов ночи. Мы из больницы на чём домой? Дядя Илья, дайте ключи от вашего УАЗика, я следом поеду.

Илья Спиридонович после моих слов подпрыгнул вместе со стулом.

— Какие ключи, какие ключи? Степан, езжай следом и после больницы отвези их на Роз.

— Какие ключи, — передразнила я его, — какая Роз? Поднимем родителей Люси в три часа ночи? Чтобы у Марии Александровны инсульт случился? Обратно в Яловены к бабушке. Она тоже, небось, полночи спать не будет, нас ожидая. Народными рецептами снимет отёк, и завтра спокойно поедем домой.

— Такой синяк за день не пройдёт, — возразила врачиха.

— Ничего, скажем, что с дерева упала, когда черешню собирали. Поахают и успокоятся. Я просто думала ребят закинуть домой, — я кивнула на Сашу и Андрея.

— Какой домой, — взъелся подполковник, — давай всех свидетелей распустим. Они остаются. Сейчас ещё группу вызову. Будем разбираться в твоих проделках.

Я полулежала, подложив под спину подушку и поджав ноги, чтобы бравый подполковник не видел, чем я занимаюсь.

Лицо товарища Козырева, всегда волевое и мужественное, было чернее тучи. Его красивые большие глаза метали молнии, а бицепсы и трицепсы двигались ходуном под форменной, плотно облегающей его тело, рубашкой.

Он в очередной раз ходил по коридору и выговаривал мне разные глупости, иногда останавливаясь у открытой двери и сдвигая в сторону Прасковью Дмитриевну, задавал очередной наболевший вопрос.

Мама Бурундуковой, едва Илья Спиридонович исчезал в коридоре, снова загораживала проход в комнату и, заламывая руки, тяжко произносила: «Ах» или «Ох», смотря по обстоятельствам. Иногда её руки совершали непроизвольный всплеск, и она, не открывая рта, что-то мычала. Губы тоже были не припухшими, а выглядели как две тоненькие полосочки бледно-розового оттенка. Понятное дело, Илья Спиридонович вместо того, чтобы исполнять свои мужские обязанности, вторую ночь шлялся незнамо где.

О! Знали бы они, что и приключениями прошлой ночи были обязаны исключительно мне, обоих бы скрутило. Какого цвета было бы лицо подполковника, даже представлять не решалась.

При этом лицо Прасковьи Дмитриевны выражало крайнюю степень изумления, а чёрные волосы, слегка пробитые сединой, торчали в разные стороны.

В фильмах так выглядят персонажи, которых шандарахнуло как минимум 380 вольт. На самом деле это враки, и такие прически героям подобных сюжетов делает команда стилистов или вообще парик изготавливают, чтобы развеселить зрителей.

Сами зрители, кстати говоря, тоже присутствовали в лице наших дружественных соседей: Марии Александровны и Фёдора Аркадьевича.

Мама Люси сидела в кресле. Одна рука у неё лежала на подлокотнике, периодически нервно вздрагивая, а второй она без конца поправляла свою пышную причёску. А ещё один раз в минуту Мария Александровна пыталась вскочить на ноги и бежать домой, чтобы проверить, что делает Люся: лежит ли в постели или тайком сбежала на свидание к лейтенанту Андрееву. Следует заметить, что влюблённость единственного чада в столь раннем возрасте взволновала обоих старших Слободкиных гораздо больше, чем тот факт, что дочка едва не заработала сотрясение мозга в очередной раз, отправившись на прогулку с неугомонной Евой. Слава Богу, обошлось, хотя нужно отдать должное Фёдору Аркадьевичу. Он молча, не перебивая, в отличие от Марии Александровны, выслушал Илью Спиридоновича, остановил спич подполковника и пожал мою мужественную руку, которая жёстко отомстила за Люсины слёзы.

Вот и теперь он стоял сбоку от кресла, в котором восседала мама Люси, и придерживал свою жёнушку, не давая ей подняться.

Как на старинных фоточках, которые я недавно рассматривала в альбоме. Жена сидит на стуле, а муж стоит рядом, и рука его покоится на плече любимой.

Нечто схожее с ещё одной фоточкой, найденной в альбоме.

Парень в форме пограничника в той же позе, только со служебной собакой и надписью: «Мы с Трезором на дозоре».

Поэтому я и сложила колени так, чтобы обе семейки не видели, как я давлюсь от смеха. Наверняка то, как я провела параллель, не оценили бы, и Мария Александровна стала бы моим врагом номер один.

— Ты сломала две руки, восемь пальцев и два носа, — продолжал грохотать Илья Спиридонович, в третий раз перечисляя мои подвиги. — О чём ты вообще думала, когда такое вытворяла? Вся больница в посёлке на ушах стояла. У них за последние пять лет переломов меньше случилось, чем за один вечер твоего пребывания!

Я стёрла с лица улыбку, сдвинула колени в сторону и возмущённым голосом ответила:

— Их, между прочим, было полтора десятка, хорошо выпивших, полностью потерявших контроль над ситуацией и стояли с дубинками. Если бы я не предприняла превентивных действий, они бы нас там забили до полусмерти. А так, можно считать, отделались лёгким испугом. А прибежавшие на шум менты не потрудились подобрать орудия преступления, изначально обвинив нас в преднамеренном нападении. Но вы ведь, Илья Спиридонович, сами сказали, что нашли дубинки, и на двух особо увесистых отыскались отпечатки пальцев как раз тех, у кого оказались сломанными руки. А учитывая их невменяемое состояние от переизбытка спиртного, что произошло на самом деле, напрашивается само собой. Принялись махать палками и зарядили друг другу. Ну и дружкам досталось. А потому что не нужно в пьяном угаре хвататься за посторонние предметы.

Мария Александровна попыталась в очередной раз подняться на ноги, но Фёдор Аркадьевич крепко сжал ей плечо и не дал этого сделать.

Прасковья Дмитриевна всплеснула руками и сказала: «Ах».

Илья Спиридонович замер на пороге комнаты и уставился мне в глаза. Помолчав не меньше двух секунд, он сказал:

— Допустим. А младшему сержанту зачем сломала нос и два пальца? Да ещё лицо его отмутузила так, что он на людях не сможет появиться недели две.

— Это я переволновалась, — непреклонно заявила я. — Если бы я не стала защищаться, сама бы с бланшем ходила, а моему личику носить синяки совершенно противопоказано. Это я настоятельно утверждаю. А он явно к этому стремился, и, учитывая горький опыт, приобретённый Люсей, я отпрыгнула в сторону. Он, учитывая его габариты, сделал сильный замах, и, когда его рука провалилась в пустоту, не удержался на ногах, в результате чего налетел лицом на стол и неудачно приземлился на пальцы. Не был бы таким толстым, всё могло бы обойтись, но, учитывая его непомерную страсть к жирной пище и отсутствие элементарной зарядки, — я пожала плечами, — и вообще, что я вам рассказываю. Всё в заявлении расписано очень красочно.

— Даже чересчур красочно! — Илья Спиридонович повысил голос. — Это хорошо, что Люсю ударили…

Слободкины, как по команде, повернули головы в сторону коридора, и Мария Александровна снова попыталась вскочить.

Повезло подполковнику, что Фёдор Аркадьевич удержал свою жену, так как в этот раз, мне показалось, она пыталась отправиться вовсе не домой.

— То есть, плохо, конечно, я не то имел в виду, но если бы Люсе ничего не сделали, представляешь, как бы это выглядело? Нападение на милиционеров в РОВД при исполнении.

Я на эти слова даже внимания не обратила. В первый раз что ли? Уже привыкать начала.

— Это ведь до генерала дойдёт. Хорошо, что двое сразу признались и свалили всё на младшего сержанта Овсянникова. А если бы промолчали?

— А зачем генералу рассказывать? — поинтересовалась я. — Всё ведь разрешилось чудесным образом. Я что, виновата, что они в себя поверили?

— Что значит «поверили»? — запыхтел по новой Илья Спиридонович. — Нужно было не сопротивляться и подписать все бумаги. Потом бы разобрались с ситуацией. Они бы вызвали родителей, я бы приехал и всё решил.

— Так, стоять! — рявкнула я. — Они всё валили на лейтенантов. А потом один звоночек в военную комендатуру — и сдали бы их. И даже если бы потом всё разрешилось, парни ни в чём не виноватые, в лучшем случае на Таймыр или на Диксон отправились. И это, повторюсь, в лучшем случае. Хана карьере, знаем, плавали.

В комнате наступила тишина, и четыре пары глаз уставились на меня.

Вероятно, поэтому голос Ильи Спиридоновича прозвучал одновременно торжественно и удивлённо:

— Что значит «знаем, плавали»?

— Ева! Бурундуковая!

Я нехотя обернулась, причём сделала это очень медленно, пытаясь разыскать в толпе того, кто меня окликнул.

Всё-таки я находилась последние два часа в Минске, и знакомых в этом славном городе у меня не было.

Сидела и размышляла над превратностями судьбы.

Собственно, ехать на олимпиаду я не горела желанием, но и сидеть в Кишинёве не хотелось. Потом решила, что погляжу, насколько хорош мой английский, вернее, как высоко его оценят местные организаторы, ну и заодно уйду от пристрастных вопросов Ильи Спиридоновича. Пристал же со своим «знаем, плавали». И что непонятно? Больше месяца на военно-патриотическом слёте находилась, а там и так понятно, что за контингент был.

Да ещё Мария Александровна упёрлась рогом в стенку и ни под каким соусом не желала отпускать Люсю на экскурсию. Хорошо, Фёдор Аркадьевич вступился. Так показалось, но на самом деле он преследовал другую цель. Решил, что поездка во Львов под присмотром парочки преподавателей — меньшее из зол. К тому времени, когда вернёмся, лейтенант Андреев уже отправится к месту прохождения службы и не будет морочить девочке голову. Хотя, может, он и не морочил, а на самом деле влюбился, кто ж его знает.

Закончились переговоры в воскресенье очередной пьянкой. Бабушка передала пятилитровую канистру вина, сказав напоследок:

«Бери, бери, это для извара. Сопли полезут, хлопнешь стаканчик — и всё пройдёт».

Для извара? Лечебное вино, что ли?

Люся на обратном пути просветила. Практически то же самое, что глинтвейн. Замечательная штука, но тащить две кошелки и канистру пешком — не лучший вариант. Хорошо, дядя Стёпа сподобился нас подвезти.

Вот над этим вином и трудились Илья Спиридонович и Фёдор Аркадьевич. Зашло и без подогрева.

А как охала Любовь Семёновна над Люсиным синяком, вообще не передать. Реально рвалась в час ночи пойти и настучать Вите и его родителям по голове. Едва отговорили.

Народное средство свелось к картофелине, которую я пропустила через мясорубку. С этой кашей на лице Люся и легла спать, и таки да, опухоль до утра сползла более чем наполовину, так что родители в обморок не упали. Увидели бы дочку ночью, как советовал Илья Спиридонович, было бы во сто крат хуже.

— Ева! Слепая камбала!

Отгадывать, кто меня звал, не пришлось: в мою сторону на рысях неуклюже приближался долговязый парнишка в цветастой кепочке от солнца с длинным козырьком.

— Привет, — я улыбнулась, словно встретила старого друга.

Ясен пень, Бурундуковая, судя по всему, с ним где-то пересекалась, и какая-никакая дружба имелась. А знать друг друга они могли, скорее всего, по прошлой Олимпиаде. Девять из десяти.

— Тоже явился? — поинтересовалась я.

— А куда без меня, — ухмыльнулся мальчишка, — и в этом году я надеюсь тебя обойти. Я, знаешь, как усиленно готовился!

Стало почти ясно. Противник Бурундуковой на прошлых состязаниях, один из тех, кто дышал в затылок. Но Ева участвовала на французском, а стало быть, в этот раз мы не могли быть соперниками.

— Считай, что обогнал, — рассмеялась я, — я в английской группе буду в этом году.

Парнишка наморщил лоб и принялся интенсивно чесать затылок.

— В смысле, в английской группе? — переспросил он, так и не найдя ответа в своей голове, — Ты же французский изучаешь.

— Разонравился, — я усмехнулась, глядя на его растерянное лицо, — и занялась английским.

Он ещё с минуту ковырялся ногтями у себя в голове, а потом расплылся в улыбке.

— Врёшь, — уверенно заявил он, — ты не могла за год так изучить английский, чтобы тебя послали с ним на олимпиаду. Так не бывает.

Я пожала плечами. Смысл доказывать? Доберёмся до Гомеля, там и убедится.

Но если вдуматься, какого лешего олимпиаду решили проводить не в Минске, а в Гомеле, для меня осталось шарадой.

Лишние затраты — это одно, все участники сидели на какой-то автобазе, куда нас перевезли по прибытии, и бродили где попало. Сопровождающие преподаватели пытались удерживать всех на одном месте, да куда там! Кто-то в туалет, кто-то по боксам шарился, к тому же не было ни одного навеса, и мы грелись на солнышке.

Принимал бы Минск, уже разместились в какой-нибудь общаге, а то развели чёрт-те что.

Прибыла я с ещё одним пареньком в сопровождении его отца, учителя французского, в два часа дня. Через час в составе более многочисленной группы нас доставили на автобазу, здесь и куковали. А теперь ещё выяснилось, что один из водителей не явился на работу, и некому сесть за руль автобуса. Два часа его разыскивали, пока стало известно, что он попал в больницу с аппендицитом. Здесь вам не там. Мобильников нет, и сразу определиться и принять решение невозможно, к тому же у многих дОма не были установлены телефоны, а стало быть, требовалось заслать курьера.

А до Гомеля ни много ни мало — больше трёхсот километров, поэтому порядка тридцати участников олимпиады имели возможность не выспаться, остаться голодными и предстать пред ясные очи экзаменаторов совершенно разбитыми и провалить квесты. Одним словом, подготовка — 80 уровень.

Ну хоть поняла, что произошло, а то на протяжении двух часов только крики были слышны, причём иногда матерного характера. Вероятно, работники автобазы, глядя на юношей и девушек, старались сдерживаться или получили такую команду, а то молодёжь могла многому научиться.

Была однажды на автобазе. Из десяти слов девять — это русский фольклор, так что ту, на которой мы находились, можно было смело зачислить в образцово-показательную.

Сообразив, что мы с таким руководством можем реально заночевать на автобазе, я подхватила свой рюкзак и двинулась к будке, на которой висела большая табличка: «Диспетчер автомобильного транспорта». Где сидит начальник всея богадельни, я не знала, а шастать по двухэтажному зданию, расположенному по соседству, не хотелось.

Мужик лет пятидесяти разговаривал одновременно по двум телефонам, причём на одном отсутствовал диск с цифрами, поэтому как он по нему куда-то звонил, для меня осталось загадкой, как и многое на этой автобазе, впрочем, не только на ней. Здесь же находились ещё трое в грязных робах, и все трое одновременно пытались донести до диспетчера информацию, каждый свою.

Когда я протиснулась внутрь, на какое-то мгновение воцарилась тишина, и они вчетвером уставились на меня, но, к сожалению, воспользоваться моментом я не успела. В двери, отпихнув меня в сторону, протиснулся ещё один парень, хорошо хоть в чистой одежде, а то бы я могла очень огорчиться, если бы он измазал мне юбку маслом или ещё чем-то.

— Яков Владимирович, — начал он с порога, — я застал Осадчего дома, но он категорически отказался ехать со мной.

Яков Владимирович опустил обе трубки на аппараты, и его глаза воспылали гневом.

— Как это отказался? — заорал он и выдал тираду, в которой слова были 18+, абсолютно все.

— Он сказал, что у него в профилактории только двенадцать дней, билет на поезд в кармане, и вообще он в отпуске и не собирается терять даже один час из отведённых.

В принципе, правильно сказал. Кто ему возместит оплаченные дни? Диспетчер?

— Он в профкоме бесплатную путёвку получил, — ответил Яков Владимирович и добавил всё, что думает о водителе по фамилии Осадчий. И тоже 18+.

В будке на мгновение наступила тишина, и я решила этим воспользоваться.

— Вам повезло, Яков Владимирович, — сказала я, — услышала, что разыскиваете водителя, и думаю, что вам могут пригодиться мои услуги.

С этими словами я положила на стол перед ним свои права в развёрнутом виде.

Яков Владимирович нахмурился и машинально скосил глаза вниз. Трое в робах сгрудились над столом и замерли.

— Ни хрена себе, — произнёс один из них и уважительно глянул на меня, после чего в его взгляде появилась озабоченность.

Понятное дело, права на все виды транспорта не срослись у него в голове с обладателем этих самых прав.

Яков Владимирович проморгался и тоже уставился на меня. На фоточке я была вполне узнаваемой, а награды слегка прикрывались печатью, но одно дело разглядывать фотографию и совсем другое дело видеть перед собой пигалицу, которая утверждает, что может управлять многотонной машиной.

— У вас ко мне какие-то вопросы остались? — Я улыбнулась. — Готова ответить на любые, но если мы ещё на час задержимся, вы имеете возможность сорвать олимпиаду. Во всяком случае, для некоторых участников.

Приматы, блин! Уставились на меня глазенками, хлюпая посекундно.

В двадцать первом веке женщин-дальнобойщиц пруд пруди, и на автобусах рассекают по всей России, а вот глядя на диспетчера и его подручных, создавалось впечатление, что они не слышали ни о чём подобном.

Учитывая, что они молча продолжали пожирать меня глазами, я решила подтолкнуть их мысли в правильном направлении.

— Женский автопробег имени Сталинской конституции помните? Кто возглавлял? Правильно, Анастасия Волкова — моя мама. Волкова — это девичья фамилия.

Наткнулась на статью в «Комсомольской правде» на слёте и прочитала её всю. Кто-то решил припомнить перед автопробегом Москва — Свердловск, что женщины уже совершали нечто подобное. На самом деле просто перегоняли десять автобусов на Урал в мае этого года и решили доверить такое важное дело девушкам-комсомолкам.

Так как лица моих оппонентов не изменились, разве что складки на лбу прорезались, я добавила:

— «Икарусы» два месяца назад перегоняли из Москвы в Свердловск. Я одна из десяти девушек, которая участвовала в пробеге. Не читали в «Комсомолке»? А журнал «За рулём» на автобазе есть?

Я помахала ладонью у них перед глазами.

— Ау, мальчики, вы меня слышите?

— Есть журнал, — отмер Яков Владимирович, — но подписка у главного инженера в кабинете, а его сейчас нет, — он подумал несколько секунд и спросил, — а что там?

— А что там? — передразнила я его. Ну, а что, раз до журнала добраться было нельзя, можно было смело лепить горбатого, — я на обложке журнала, между прочим. Могли бы и узнать.

Яков Владимирович поерзал на месте.

— Я читал журнал и про автопробег тоже, но вас не припомню. Кажется, у вас на голове что-то было.

— Точно! — подтвердила я, — на шлемафон похожее.

Пара девчонок-участниц действительно в «Комсомольской правде» на фото были в каких-то ушанках. Было ли фото в журнале, я была без понятия, но моя уверенность добила диспетчера.

— Вот! — радостно произнёс он, — потому и не узнал. К тому же я женат и не засматриваюсь на хорошеньких девушек.

— Хорошеньких? — возмутилась я, — это вы меня сейчас обидеть решили? Какая же я вам хорошенькая? — я оглянулась в поисках зеркала, а не найдя, ткнула пальцем себе в щёку, — красавица!

Яков Владимирович закашлял, стукнул пару раз себя в грудь и кивнул:

— Пойдём в медпункт.

Даже не стал возрастом интересоваться, вероятно, впечатлившись правами и моими рассказами.

Он вытолкал всех на улицу, повесил на двери здоровенный замок и показал рукой направление. Однако мы направились не в медпункт, а к завгару, который, увидев меня, оторопел не хуже диспетчера.

— Женя, выписывай путёвку, — сказал Яков Владимирович, — или не узнаешь? Дочка той самой Волковой, участница автопробега на «Икарусах» в мае. Ей фото на обложке журнала «За рулём».

— А выглядит не старше восемнадцати, — ответил Женя, завгар, — а какой-нибудь документ ещё имеется? Такие права выдаются девушкам в двадцать один год. А ей двадцати нет'.

И оба додика уставились на меня. Ну да, без макияжа натянуть на личико Бурундуковой двадцать один год сложно, но вот же какая дискриминация. Женщинам букву «Д» в правах заработать в восемнадцать в СССР не судьба.

А с другой стороны, раз имеются все категории, зачем подвергать сомнению, спрашивается? Ну, сами напросились.

Рядом с правами легло удостоверение Героя Советского Союза.

— Только обоих предупреждаю: «Тсс». Я просто сопровождаю детей на олимпиаду и не хочу, чтобы кто-то знал о моих наградах. Надеюсь, вам понятно?

Завгар вскочил на ноги.

— Простите, товарищ Герой Советского Союза, не узнал. Ошибочка.

— Конечно, ошибочка, — поддакнула я, — давайте уже выписывайте путёвку, мы и так задержались.

— Конечно, конечно, одну минуту, я уже выписал, только фамилию проставить и готово.

В медпункте всё повторилось с точностью, с той лишь разницей, что пожилая тётка наотрез отказалась не то что подписывать, даже давление мерить, несмотря на мои внушительные документы.

— Наталья Альбертовна, — попытался продавить врачиху Яков Владимирович, но она только отрицательно замотала головой.

— Нет, нет и нет, — причитала она, — и не просите. Если что в дороге случится, кто отвечать будет? Под статью Яша хочешь меня подвести? Без справки от гинеколога никаких подписей и печатей. Тем более Герою Советского Союза. Я сама себе не враг.

— Так вам справка нужна? — расплылась я в улыбке, — так бы и сказали. А то заладили: «Нет и нет».

Справок у меня ещё целая куча имелась, так что раздаривала всем.

— Фуф, — выдохнула Наталья Альбертовна, — вот молодец, что всегда с собой имеешь. Это очень важная вещь, — она с уважением глянула на меня, — и правильно, что до замужества ни-ни. А то есть такие, едва школу закончили и уже брюхатые, а штампа в паспорте нет. Бесстыжие. А ты прям красавица и блюдишь. Правильные родители у тебя и дочку правильно воспитали.

Она размашисто расписалась, шлёпнула личную печать и прямоугольный штампик.

Но когда я попыталась взять путёвку, она снова заартачилась.

— Куда? Руку давай, давление проверим!

Автобус, которым мне предстояло управлять, стоял жутко неправильно. Едва глянув на него, я поняла, что влипла, причём конкретно.

Нужно было буквально через несколько метров развернуть «Икарус» на девяносто градусов, что сделать ручками Бурундуковой было практически невозможно. На скорости — да, но повернуть колёса почти на месте без гидроусилителя — это не каждый мужик сделает.

Я замерла на месте, рассматривая пустырь за дорогой и прикидывая, где можно будет разогнать автобус и, выскочив снова на асфальт, развернуть сначала в обратном направлении и только потом сделать манёвр и вывернуть к воротам базы.

— Ключи в автобусе, — сказал Яков Владимирович, заметив, что я остановилась. — Давай, заводись, все только тебя ждут. Заберёшь оставшихся и пойдёшь последней. На посту ГАИ вам две машины дадут на сопровождение. Одна за тобой будет следовать, так что ты постарайся не отставать.

Я пообещала идти как привязанная и забралась в автобус. А в следующее мгновение поблагодарила Бога, увидев на руле «лентяйку».

В принципе, Бог к ней никакого отношения не имел, нужно было сказать спасибо хозяину автобуса, которого скрутило аппендицитом, но я его имени не знала. Так что, да, вся благодарность досталась всевышнему.

Наталья Альбертовна проводила глазами автобус, которым управляла девушка, и не оборачиваясь проговорила:

— Света, видела Бурундуковую? Красивая, а не разменивается на случайные связи. А вот тебе всего девятнадцать, а ты? Месяц назад видела тебя с Воробьёвым, а вчера глазки строила уже Бузину. Ну в кого ты такая?

Светлана не ответила, поэтому Наталья Альбертовна оглянулась, а заметив, что девушка сидит, уткнувшись в документы, спросила:

— Закончила? Ну, убирай и пошли, время уже. Вот повезло нам с девчонкой, а то бы неизвестно сколько сидеть пришлось бы.

— Ой, — прошептала Светлана тихо, — гляньте.

— Ну что там? — не сдвинувшись с места, спросила Наталья Альбертовна.

— Вам лучше это самой увидеть.

— Чего? — она пересекла кабинет и глянула на строчку, на которую указывал ноготок помощницы.

— Ах, чёрт побери! — в следующую секунду Наталья Альбертовна, схватив справку, пулей вылетела на улицу, громко подвывая: — Яша! Яша!

— Чего раскричалась? — окликнул доктора Яков Владимирович, — Пожар, что ли? Все уехали, выдохни и давай закругляйтесь.

— Яша! — взвизгнула Наталья Альбертовна и, подскочив к диспетчеру, сунула ему под нос справку: — Что это?

— А что? — переспросил Яков Владимирович и прочитал вслух: — «Справка дана Бурундуковой Еве Илларионовне, 1961 года рождения».

Он замолчал, а через секунду глупо переспросил:

— Это в каком смысле 1961 года рождения?

— Какая разница, Яша, догони, останови!

— На чём? — удивлённо переспросил Яков Владимирович, — Они сейчас на трассу выйдут и пойдут восемьдесят. А на базе только трактор остался. Мне на нём догонять?

Когда нас на автобазу везли, я устроилась на заднем сиденье и даже в окно не смотрела. Сейчас за рулём город предстал во всей красе, если так можно было выразиться. Кругом копали котлованы, траншеи, и стояла самая разнообразная техника, которая этим занималась.

Первое впечатление — город готовится к длительной осаде. Или для чего ломали асфальт, долбя его отбойными молотками, превращая столицу в полигон боевых действий?

Только на выезде из города наткнулась на огромный плакат, в котором сообщалось, что в Минске в 1977 году началось масштабное строительство метро.

Удалось прикоснуться к истории и увидеть собственными глазами, как это всё начиналось.

Не впечатлило.

Вероятно, поэтому за пятьдесят лет и построили две ветки, на которых зависло всего 30 станций.

Даже к посту ГАИ, где нам должны были выделить пару автомобилей для сопровождения, значительную часть дороги проделали по грунтовке.

И саму трассу Минск — Гомель назвать асфальтированной язык не поворачивался. Создавалось впечатление, что минчане потому и ломали дороги, что им надоело ездить по такому асфальту, а прикрыли всё это грандиозным строительством.

Я припарковала автобус в конце колонны, которая упёрлась своим носом в круглое двухэтажное строение ГАИ, и открыла двери. Вдоль дороги имелся лесок, и мало ли кому нужно по нужде. Вести себя как Ольга Павловна и не пускать детей в туалет я не собиралась.

Да и душно было в автобусе. У меня через окошко ветерок проникал, а в салоне во время стоянки никому не позавидуешь.

Так как никто не шевельнулся, я выбралась на улицу. Увидела, что два мента с папками в руках о чём-то беседуют с водителями, вернулась в автобус и по громкой связи сообщила:

— Стоим неопределённое время. Мальчики налево, девочки направо.

Папа молдована с уклоном на французский, с которым мы ехали в поезде, первым выбрался из автобуса и окинул меня, как показалось, не глазами, а длинным крючковатым носом, причём очень настороженно, а затем, вместо того чтобы перейти дорогу (благо, она узкая) и углубиться в лесочек, почесал в начало колонны.

Пришло в голову, что собрался кляузу на меня составить, ведь практически он один знал наверняка, сколько мне лет, но в последний момент передумала. Ну, в самом деле, не последний же он идиот, чтобы сообщить об этом ментам и остаться ночевать в открытом поле. Как выяснилось опосля — идиот.

Но в тот момент я на него не смотрела. Метрах в пятидесяти прямо по курсу из кустов выбрались знакомые красные революционные шаровары и две длинные косички чёрного цвета.

— Садия! — воскликнула я, но она меня, разумеется, не расслышала, поэтому я выскочила на улицу и громко повторила: — Садия!

Одна из немногих, кого я была рада видеть.

Узбечка оглянулась и, разыскав меня глазами, радостно побежала навстречу.

— Ева! Как здорово, что ты тоже на Олимпиаду! Ты какой язык? Я французский.

И она выжидательно уставилась мне в глаза.

— Английский, — ответила я, и Садия тут же кинулась мне на шею.

— Спасибо, спасибо! — заверещала она. — Если бы ты тоже французский, у меня точно не было шансов. У тебя слишком хорошо всё получается. А так у меня есть надежда. Во всяком случае, очень верю в благоприятный случай, — и она заливисто рассмеялась.

— Уверена, — ответила я, — у тебя всё получится.

— А ты в каком автобусе едешь? — Садия зыркнула по сторонам. — Давай к нам, у нас есть пара мест. Из Узбекистана нас трое едет, но ты их не знаешь, они на слёт не ездили, я вас познакомлю.

— Я не могу, — разочаровала я подругу, — мне нужно быть в последнем автобусе. — Ну не объяснять же, что тогда больше тридцати участников будут сдавать тексты исключительно ГАИ. — Но, — добавила я, увидев, как у Садии вытягивается лицо, — там мы точно будем в одной комнате. Может, двухместные будут.

— Что двухместные? — переспросила она.

— Комнаты.

— Так мы ведь в школе будем жить, — удивлённо проговорила Садия. — Там площадка была, но на время олимпиады нам предоставили места. Ты не знала?

— В школе, — я фыркнула, — так нас человек по десять будут расселять?

— Наверное, — согласилась Садия.

— Не айс.

— Что? — переспросила узбечка.

— А, — отмахнулась я, — вспомнила. А почему тебя на прошлой олимпиаде не было?

Прикинула, что если бы в 76 году пересеклись, Садия узнала бы личико Бурундуковой на слёте.

— А ты и в прошлом году была? — удивилась Садия. — А я первый раз. И, наверное, снова из-за медали, хотя я лучше всех прошла отбор.

— Понятно, — сказала я и, увидев, что народ принялся рассасываться по автобусам, добавила: — О, кажется, открыли путь.

Садия оглянулась, кивнула, ещё раз меня обняла и, сказав: «Увидимся на месте», — побежала.

— Давай, — ответила я и помахала рукой, но узбечка больше не оглянулась.

Я подошла к своему «Икарусу» и, так как никто пока в него не сел, громко крикнула: «По матрёшкам!» — и первой забралась внутрь.

Могла и не кричать. Народ никуда не торопился, ориентируясь по стоящим впереди автобусам.

Я повернула ключ и улыбнулась, когда под ногами завибрировал пол — словно старое, забытое чувство из прошлого и будущего одновременно.

Последним к автобусу подтянулся папаша-молдаванин в сопровождении старшего лейтенанта, что меня явно озадачило. Он, не глядя на меня, проскользнул в салон, а старлей, поднявшись на две ступеньки, остановился. Вроде даже рот открыл, желая что-то спросить или представиться, но замер, упёрся в мои коленки и захлюпал глазками. Ну да, не острые, как у Синицыной. У Бурундуковой они были округлыми и сразу притягивали взгляд — сексуальные, соблазнительные. Ещё юбочка слегка задралась, обнажая бедра, и старший лейтенант едва не поплыл. Во всяком случае про возраст не спросил, хотя его, вероятнее всего, уже поставили в известность. Молодой, неопытный.

Встретился бы мне в первые дни попадания — наверняка атаковала бы его по всем правилам, вплоть до разорванных трусов. А потом оседлала молодое обнажённое тело, имея на себе из одежды только его фуражку и галстук. Вот стопроцентно уверена, что в таком образе в теле Бурундуковой я была бы неотразима.

Хорошо, что он не умел читать мысли, а то размяк бы прямо на ступеньках, забыв обо всём на свете, хотя он, вроде бы, и так позабыл, зачем пришёл.

Стоял молча, разглядывая ножки в том месте, где заканчивалась юбка. Небось и фантазировал вовсю.

Чтобы окончательно сбить с толку гаишника, я раскрыла права и подсунула их к его лицу, одновременно отбрасывая волосы в сторону, чтобы он, подняв голову, обратил внимание на серёжки — сразу на три, которые советская школьница никак не могла носить в одном ухе. Полный раздрай для его мозгов.

И пока старший лейтенант пытался сфокусировать взгляд на моих категориях, не зная, на что всё же лучше смотреть, чтобы глаз радовался, я развернула перед ним удостоверение Героя Советского Союза.

— Старший лейтенант Невзоров Александр Глебович, — представился он с явным опозданием.

Не то чтобы он был похож на ведущего телешоу, но сходство явно имелось. Я биографию Невзорова не знала, поэтому можно было предположить, что в свои ранние годы он промышлял на проезжей части с палочкой, хотя тому Невзорову, вроде в 77 году не больше двадцати, но это не точно.

— Герой Советского Союза Бурундуковая Ева Илларионовна, — в тон старлею ответила я и обворожительно улыбнулась.

И, как мне показалось, он только сейчас обратил внимание, что к сексуальным бёдрам и коленкам, от которых невозможно было отвести глаз, имелась шикарная грудь и кукольное личико в придачу.

Взгляд Невзорова вернулся к коленкам и бесцеремонно заскользил вверх, задержался на груди, прыгнул на шею (тоже своего рода достижение — длинная и красивая) и завис на трёх серёжках.

Точно, такого он не видел никогда, судя по смущённому лицу старлея.

— Простите, Александр, — я попыталась сделать улыбку ещё более обворожительной, демонстрируя зубки Бурундуковой, — вас что-то смущает или вы хотели мне сообщить о дальнейшем нашем маршруте?

Он ничего не ответил, внезапно сообразив, что перед ним не просто умопомрачительная гёрл, но и вдобавок супергерой. Вытянулся во фронт и приложил ладонь к правому виску, подбив локтем с десяток разноцветных флажков, которые принялись весело болтаться на верёвочках.

Ну вот, ещё брюки не скинул, а честь уже отдал.

Невзоров попятился из автобуса, не зная, куда девать руки, и потому хватался за всё подряд. Сорвал пару флажков, треугольный красный вымпел, выданный лучшему водителю, и в довершение снёс занавеску, непонятно для чего висевшую и больше напоминавшую кухонное полотенце.

На всякий случай старший лейтенант извинился и, подобрав всё, что он умудрился раскидать, сложил на панели.

Из автобуса он не вышел. Переместился на сторону салона, поднялся на одну ступеньку и сложил кулак, вытянув из него указательный палец, загнутый крючком. Помахал кому-то, хотя мне и оглядываться не нужно было: и так сразу стало понятно, что молдавану. И заглянул снова ко мне.

— Не закрывайте, пожалуйста, дверь, — сказал он и выскочил наружу.

«Не закрывать, тоже надумал». Уже все автобусы тронулись и принялись набирать скорость, а мы продолжали стоять на месте.

Но приказ есть приказ. Я наклонилась вперёд, наблюдая в зеркало заднего вида за старшим лейтенантом.

Он остановился около «Жигулей» с люстрой на крыше с пассажирской стороны и принялся о чём-то переговариваться с водителем.

Хлопнул дверью и направился к нам.

Понятно: женский образ даже после предъявления серьёзных документов не внушал доверия, и товарищ милиционер решил прокатиться с нами. Но, возможно, он просто возбудился от стройной фигурки и к концу поездки я снова могла получить предложение руки и сердца.

Невзоров забрался в автобус, нажал на рычаг и откинул страпонтен. Ага, вот эта откидная сидушка именно так и называлась. Сколько мы ржали над этим в прошлой жизни! Мол, с французского переводится — откидное сиденье. Мы его никогда так не называли после Женькиной фразы, которую он как-то высказал Юре: «Куда лезешь, садись на страпон, тут ехать две минуты».

Угарали минут десять, не меньше. А Женька просто забыл полное слово и сократил. Он в нашей команде был самым молодым, только вернулся из армии, по порносайтам не лазил, а потому слово ему было незнакомым, и что сокращать его нежелательно — не знал.

Юра, разумеется, шутку не одобрил, показал кулак и пообещал его самого на страпон посадить.

В тот день я была за рулём, поэтому прижала автобус к обочине. Невозможно громко хохотать и следить за дорогой, да и парни в салоне разразились громким хохотом.

Смешно, но в итоге, учитывая, что команда наша была сплошь мужская, общим голосованием решили от сидушки избавиться. И в самом деле скрутили болты, но не выкинули, а убрали в багажник, где оно продолжало радовать глаз. А говорят, у мужиков бзиков не бывает. Сиденье хоть и не совсем удобное, но я на нём любила ездить.

Почему я заржала, Невзоров, разумеется, не понял. В 1977 году откидное сиденье никто не называл страпонтен. Это с приходом иностранных слов после развала СССР его так окрестили, ещё до того, как наши граждане узнали про фаллоимитатор. Икарус производился в Венгрии, и откидное сиденье звучало на их языке нормально, а вот страпонтен в переводе с венгерского и было то самое из игрушек 18+. Парадокс.

Я, пряча улыбку, нажала клавишу, а когда двери бесшумно закрылись, отвернулась, воткнула не глядя первую передачу и придавила газ. Автобус выбрался на дорогу и принялся догонять своих собратьев.

— Давай перейдём на «Ты», — без всяких предисловий предложил Александр.

Я согласилась и тут же спросила:

— А с чего ты решил поехать с нами? Не доверяешь женщинам-водителям? Волнуешься, что попаду в аварию? Смотришь с подозрением.

Он не смотрел с подозрением. Он реально пялился на мои ножки, и я это боковым зрением прекрасно видела, но не стала его подначивать. Он и так засмущался и резво отвернул голову. Зря его застращала, мне нравился его взгляд, которым он мысленно раздевал меня. Даже какое-то возбуждение появилось. То ли потому, что называла его Александром и перед глазами проявлялось мужественное лицо Каренина, то ли просто хотелось подразнить молодого лейтенанта.

— Ну, — протянул он, — мало ли что в дороге может случиться. Ни одного водителя младше сорока нет, и вдруг девушка, а вид совсем юный. Кстати, а сколько тебе лет?

— А у женщин спрашивать возраст, между прочим, неприлично, — мы наконец-то догнали конвой, и я, пристроив автобус в кильватер, убрала газ, — разве родители этому элементарному правилу не научили?

— Почему неприлично? — удивился он.

— Потому что женщина всегда молодая, красивая и чувствует себя на неполных шестнадцать лет.

— На шестнадцать? — удивлённо переспросил он, — но это совсем юный возраст. Наверное, она должна представлять себя более зрелой.

— Зачем? — я рассмеялась, — шестнадцать лет — это именно тот возраст, когда можно совершать самые безумные поступки, не оглядываясь на прошлое. Искренне влюбляться.

Я отвернула автобус левее, обгоняя парня и девушку на велосипеде. Она ехала на раме, крепко держась двумя руками за руль, а мальчишка вовсю крутил педали. Впереди появилась вывеска очередного посёлка, и все дружно принялись сбрасывать скорость.

В две тысячи четвёртом году меня знакомый парень катал на своём велосипеде. Я ехала на раме, как и эта девушка, и была счастлива, несмотря на многие неудобства. Во-первых, рама впивалась в мои худенькие ягодицы, и мне было больно. Во-вторых, я сидела на одной стороне, и парнишка коленом каждый оборот педалей пинал меня в бедро, после чего там остался огромный синячище, но я на него нисколько не обиделась, а наоборот, была довольна тем, что меня впервые катали на велосипеде. И я не напросилась, как Маринка, а меня позвал именно он, хозяин велосипеда.

— А в более зрелом возрасте разве это делать нельзя? — спросил Александр с недоумением.

— Конечно, можно, — согласилась я, вспоминая дурдом, который творился у подруги.

Тридцать лет и трое детей. Вот ей точно не до безумных поступков. Один ребёнок в коляске, второго она крепко держала за руку, а третий был пристёгнут наручниками к её запястью.

Я едва не обалдела от увиденного. Мыслей не было, что существуют детские браслеты.

В Европе любимое чадо может запросто позвонить в полицию и пожаловаться на то, что мама вторгается в его личное пространство. Маму могут при этом наказать, а то, что штраф потом высчитают из карманных расходов отпрыска, ему и в голову не приходит. А тут наручники! Что бы сказали придурки из цивилизованного мира?

Но самое смешное: пока мы гуляли, пять или шесть мамочек поинтересовались, где такой гаджет приобрести можно. Разумеется, где. Озон вам в помощь.

— Ну вот, — поддакнул Александр, бросая быстрый взгляд на мои ножки, — сама ведь соглашаешься.

— Конечно, соглашаюсь, но это при условии, что женщина не замужем и у неё нет детишек: мал, мала, меньше. А иначе ей экстрима и так в жизни хватает.

Александр снова скользнул по моим коленкам, но я в этот момент оглянулась, и он дёрнулся, словно ушибленный, и устремил взгляд в лобовое стекло.

— А ты откуда можешь знать, какие у неё мысли? — сказал он. — Может, как раз она и хочет отдохнуть от домашней обстановки.

— Но не безумные поступки, — возразила я. — Она должна думать о детях, а значит, заботиться о себе в первую очередь. Не заболеть, не получить травму, а иначе что будет с детками? Нет, тут не до безумства.

Александр какое-то время размышлял над моими словами, а потом с ехидством спросил:

— Ну хорошо. Она чувствует себя на шестнадцать, готова к подвигам, а дома трое детей. И как тогда?

Как тогда? Я про это не задумывалась, но, вероятно, потому что у меня не было детей в прошлой жизни, хотя тридцать уже стукнуло, а вот в этой, при неполных шестнадцати лет, мне вдруг безумно захотелось родить ребёнка. И как это можно было объяснить?

Мы ехали уже больше часа.

Александр пришёл в себя и не только перестал смущаться, но и весело рассказывал интересные истории из жизни. Он всё ещё периодически пялился на мою грудь и ножки, но желание трахнуть меня прямо здесь, на руле, вероятно, его отпустило. Или он решил дождаться более подходящего случая, когда посторонних глаз будет не так много. С другой стороны, на руле было бы прикольно попробовать: высадить всех пассажиров и углубиться под крону деревьев.

В этом и заключается полное безумство: только поменять лейтенанта на майора, отключить сигнал, который под попкой будет разгонять белок в разные стороны и привлекать чужие взоры своими трелями.

Представила, вспомнила лицо Каренина в тот момент, когда я устроилась к нему на колени в столовой на слёте, и скривилась.

Видел бы он во мне взрослую женщину — возможно, и согласился на подобный эксперимент, но от шестнадцатилетней девчонки наверняка рванул бы куда глаза глядят. Разыскивай его потом по белорусским лесам, где даже немцам не удалось партизан найти.

Мелькнула табличка: «Бобруйск 22 км», и на впереди идущем автобусе загорелись стоп-сигналы, после чего он начал сдвигаться к обочине.

Я проделала тот же манёвр и остановила автобус.

— Из-за чего встали? — спросила я у старшего лейтенанта, открывая двери.

— Берёзовая роща, — ответил он так, словно это могло всё объяснить.

— Экскурсию кто-то проведёт и любоваться будем? — поинтересовалась я.

— Это кафе так называется, — пояснил Невзоров, — у старшего вашей группы талоны на ужин. Так что остановка.

— Нашли же когда, — усмехнулся я, — уже добрались бы до места и там поели.

— А кто вас там будет ночью кормить? — спросил Александр. — Здесь лучшее место. Всегда все группы, сколько помню, останавливаются. И кормят очень вкусно. Тебе понравится.

Мне понравится. Сказал же. Я ещё от столовки в Николаеве не отошла, а тут новая.

Это было деревянное строение в готическом стиле, с башенками, резным заборчиком, и смотрелась кафешка великолепно. Пикник на обочине.

Сбоку была небольшая асфальтированная стоянка, но автобусы на ней бы не поместились, поэтому и встали на дороге.

Лейтенант выполнил мои обязанности, сообщив всем, что нас ждёт ужин. Намекнул, что по кустам лазить не нужно, если что, так как на улице, за кафешкой, имеется парочка сортиров.

Я дождалась, когда все выберутся на улицу, и, закрыв автобус, пошла рядом с Невзоровым, который решил меня не отпускать от себя ни на шаг.

Хороший симпатичный парень и выше меня на полголовы, даже учитывая каблучки, но он, словно стесняясь своего высокого роста, слегка горбился. Пришлось ему зарядить между лопатками кулачком.

Я в прошлой жизни, чтобы иметь ровную осанку, ходила с книгами на голове. Вычитала у одного профессора парочку советов и даже мысленно поблагодарила его. Спустя годы моя спина оставалась идеально ровной, и шея не болела никогда. Удары по ней на тренировке я не учитывала.

— Ты чего? — спросил Александр, резко выпрямляясь и возмущённо оглядываясь на меня.

— Ты кто? — спросила я в ответ и сама же ответила: — Представитель власти, а идёшь как вопросительный знак, едва руками землю не шкрябаешь. Тебе на работе не ставили на вид за такую неряшливую походку? Обезьяны в Африке так ходят. А с тебя трудовой народ должен пример брать. Вон смотри на девчонку в кепке. Такой же походняк пьяного наркомана, а я, между прочим, выше её сантиметров на десять.

— Пьяного кого? — переспросил Александр.

— А то можно подумать, никогда не видел таких. Типа в СССР нет и быть не может наркоманов, так как наше общество социалистическое, и такое присуще только буржуазному миру.

— Конечно, — попытался он поспорить со мной.

— А в армии на хлеб крем для обуви кто намазывает и потом эту хрень жрёт до белочек в глазах? Или не ловят тех, кто варит дома разнотравье? Или по деревням конопля не растёт? А булочки с маком в магазинах в свободной продаже — это как?

Невзоров замер на месте и от удивления открыл рот. Шедеврально. Моё любимое. Быстрым движением засунула ему в рот палец и коснулась языка. Он клацнул зубами, но я уже успела не только одёрнуть руку, но и спрятала её за спину, кокетливо покрутив талией.

Он уставился на меня немигающим взглядом.

— Ты что сейчас сделала?

— Муху вытащила, — не моргнув, заявила я, — а то раскрыл рот, не дай Бог, проглотил бы.

Он нахмурил брови и грозно помахал мне пальчиком.

— В кафешку зайдём, — посоветовала я ему, — рот не забудь прополоскать, а то вдруг лапки остались. А сейчас просто собери слюну и выплюнь. На всякий случай.

Он так и сделал, чем рассмешил меня ещё больше. Сообразив, что я его разыгрываю, Александр сделал обиженное лицо и двинулся вперёд, но, вспомнив мою проповедь про наркоманов, остановился.

— А при чём здесь булочки с маком?

— То есть про коноплю ты со мной согласен? — расхохоталась я в ответ.

— Нет, — категорично заявил он, — у нас в стране нет и никогда не будет наркоманов. У нас сознательные граждане, и мы строим большое коммунистическое общество, в котором не может быть чуждых нам элементов.

Мать моя! И как люди жили и верили в подобную ересь? Наглядный пример агитационной работы.

— И по тюрьмам не чифирят, — поддакнул я, — и чтобы ты знал: если уснуть среди маков, никогда не проснёшься.

— С чего это? — не поверил он.

— История. Во время Великой Отечественной войны случай был. Немцы встали лагерем в маковом поле, там наши их и застали едва тёпленькими. Дошло до ставки, и Сталин лично издал указ: в таких полях, где растут маки, не останавливаться на постой. Лично читала эту историю в каком-то журнале, — заключила я, глядя, как глаза старлея расширяются.

На самом деле я эту байку слышала именно от Невзорова по телевизору, вот и решила рассказать. А то спросят его в прямом эфире, почему булочки с маком перестали продавать, а он знать не будет, что ответить. А так, вспомнит Бурундуковую и ляпнет на всю страну. Если это, конечно, тот самый Невзоров, а не его однофамилец.

Белорусы, в отличие от хохлов, отличились. Не было сала, и жир не плавал по тарелкам. Выдали пюре с куриной ляжкой каждому. Не бройлерные курицы, эти точно сдохли своей смертью, и, разумеется, мясо было жестковато, но я обглодала всё до косточки, так как успела жутко проголодаться.

Старлей хотел сесть со мной за один столик, но я отказалась и устроилась вместе с узбечками. Пока ели, наболтались с Садией, вспоминая слёт и самые смешные моменты. Её подружки смотрели на меня с восхищением. Оказалось, пока они ехали, Садия успела обо мне столько всего рассказать, что они словно в мечеть вошли и столкнулись лицом к лицу с Аллахом в женском обличье или его главной женой.

Кто его знает, кому они там поклоняются.

Глядя на их восторженные взгляды, хотела и про Али-Бабу рассказать, и про сорок разбойников, но нас принялись торопить. Так что быстро допили чай и отправились на улицу.

Зря торопились. Ещё не менее получаса стояли, ждали, когда все посетят уборную.

Подумалось, что Ольги Павловны на них нет. Ходили разрозненно, кто куда. Она бы всех только строем водила.

Я с узбечками задержалась около их автобуса и минут десять болтали ни о чём. Одну звали Азиза, а вторую Дилсоз. Не стала интересоваться стоит ли и в этом имени после гласной буквы твёрдый знак.

Кстати, их «Икарус» не был выкрашен, как все, в стандартный красный цвет. Передняя часть была белой, задняя — синей, а посреди шла зелёная полоса. Впервые видела такой окрас. Закралось подозрение, что автобус побывал в аварии и красной краски не нашлось, чтобы придать ему привычный образ.

Водитель с животом, напомнивший мне одного знакомого, у которого была водянка, стоял здесь же и курил папиросы без фильтра, причём одну за другой. Только за то время, что мы стояли, он умудрился три штуки высосать, распространяя вокруг мерзкий запах. Подумала, что в автобусе он не курит и заправляется на оставшуюся дорогу, но Садия разочарованно развела руками и сообщила, что толстячок всё время шмалил свою вонючку, и из-за него они пересели на заднее сиденье, хотя и это не слишком помогло.

Метрах в десяти от нас стояла круглая каменная урна, но водила кидал окурки на землю и притаптывал ногой.

Мелькнуло в голове, что таких нужно задерживать за нарушение общественного порядка, но в СССР все курили где попало и окурки швыряли не церемонясь.

Старлей пересчитал всех по головам и, убедившись, что никого не забыли, дал команду трогаться, после чего мы снова принялись нагонять колонну.

Я догнала последний автобус на объездной Бобруйска сразу после того, как переехала по огромному мосту через небольшой ручеёк.

Начинало темнеть, и хотя ещё было видно, я включила фары. Не ахти. Мне, привыкшей к ксенону, этот свет показался вообще никаким. Даже на мотоцикле отца Бурундуковой фара светила ярче.

Вскоре появился ещё один мост, и сразу стало ясно, что произошло нечто нехорошее. Примерно около второй или третьей опоры, точно разглядеть не удалось, один «Икарус» пробил ограждение, и его морда висела над чёрными водами вполне себе широкой речки. И он не просто висел, а кренился, хоть и медленно, но вполне уверенно вниз.

Я от удивления приподнялась, упираясь на руль, так как сразу узнала автобус. Бело-синий, на котором ехала Садия.

Рядом толпилась толпа народа, а через разбитое стекло выбирались участники олимпиады.

Один из милиционеров висел на выломанном ограждении, помогая вылезать пострадавшим, удерживая мальчишек и девчонок за шкирку. Его самого держали двое, чтобы не свалился вниз, а высота в том месте была не меньше десяти метров. Гаишник буквально вышвыривал каждую жертву на мост, где её тут же перехватывали другие спасатели.

Но самое трагическое в этом было то, что он был в фуражке. Даже забыл снять её, кинувшись на помощь, а это называется полная жопа.

— Твою мать, — проговорил Александр и вытер со лба пот.

Я заглушила двигатель, но даже если бы он продолжил работать, мы бы услышали громкий скрежет железа о железо и непонятный то ли гул, то ли грохот, доносившийся до нас.

Я знала этот мост, построенный в начале двадцатого века и полностью обрушившийся в двадцать первом. Его каждые двадцать лет реконструировали, но пока не случилась трагедия (в каком году, точно не помнила), за строительство другого моста браться не собирались. Какой-то умник, министр по строительству, заявил после того, как погибли люди, что винить некого. Мол, мост строился давно и с нарушением всех известных технологий. Хорошие материалы воровали, потому и обвалился. Сталин, гад такой, виноват. А то, что мост верой и правдой отслужил около семидесяти лет, это просто совпадение. Так и чесались руки ему морду набить через экран телевизора. Сталин ему виноват. А он сам, гад, не знал, в каком состоянии находится мост, что новый пора поднимать, пока трагедия не произошла?

Рация у старлея щёлкнула, и чей-то глухой голос негромко сказал: «Никого из автобусов не выпускать, всем оставаться на своих местах. Должны прибыть специальные службы по спасению на воде и автомобили скорой помощи. Помочь всеми силами».

Икарус накренился сильнее и теперь балансировал над пропастью. В салоне наверняка была паника, а чем меньше людей оставалось внутри, тем больше шансов было у автобуса слететь вниз. Те, кто не успел бы выбраться, остаться в живых шансов не имели.

Милиционеры это тоже понимали и торопились как могли, но, чёрт возьми, им и в голову не пришло добавить балласта на заднюю часть автобуса, зацепить его тросами в конце концов, чтобы не дать свалиться.

Дверь поползла в сторону, открывая проход, но старлей сразу возмущённо заявил:

— Ты же слышала приказ. Закрой двери.

Я даже внимания не обратила. Взяла микрофон и сказала:

— В целях безопасности всем оставаться на своих местах до следующего распоряжения. На улицу не выходить.

Я попыталась выйти на улицу, но Александр, поднявшись на ноги, перегородил дорогу.

— Ева, оставайся на месте.

— Уйди, — ответила я жёстким голосом, — я не хочу тебе навредить, но если ты меня не пропустишь, я тебе что-нибудь сломаю.

Александр сглотнул, но повиновался. Я побежала к автобусу, ожидая, что он в любую секунду, перестав раскачиваться, полетит вниз.

Когда до «Икаруса» осталось метров двадцать, меня попытался остановить молоденький лейтенант, но я ему на ходу сделала подсечку и, перепрыгнув через него, устремилась вперёд.

— Тридцать два, — громко закричал милиционер, который продолжал балансировать на поручнях, передавая очередную жертву в красных шароварах.

Показалось, что это Садия, но когда она оказалась в безопасности, я поняла, что ошиблась. У неё не было длинных косичек. А среди уже спасённых не видно было ещё одних красных штанов. Разве что Садия успела переодеть их. Однако эту мысль я сразу отбросила, едва представила узбечку, переодевающуюся в салоне автобуса. Только если предположить, что именно это и стало причиной аварии. Засмотрелся водила на молодое обнажённое тело и не справился с управлением.

Я кинулась сквозь толпу воющих мальчишек и девчонок прямиком к узбечке.

— Дилсоз, где Садия?

— Не знаю, — девчонка испуганно помотала головой, — она ушла в хвост автобуса. А потом я её больше не видела.

Я обернулась и, найдя глазами милиционера в форме старшего лейтенанта, подскочила к нему.

— «Икарус» может рухнуть вниз, его нужно тросами зацепить.

Он только отмахнулся.

— Не мешай, осталось всего шестеро, сейчас их достанем.

В его тоне было столько уверенности, словно он каждый день помогал вытаскивать детей из аварийного автобуса, и я почти поверила, что всё закончится хорошо.

— Тридцать три, — раздался голос сзади, а вслед за ним — резкий скрежет, который заставил оглянуться.

Фуражка, не выдержав акробатических трюков своего хозяина, слетела с головы милиционера и спланировала вниз.

Автобус накренился сильнее и медленно, очень медленно, словно видео включили на покадровое изображение, начал скользить вниз, напомнив сюжет из фильма «Титаник».

Гаишник едва не слетел вниз за своей фуражкой и только чудом успел уцепиться за поручни, удерживая одновременно девушку в красных шароварах. Но и это была не Садия.

Автобус расширил себе проход, вырывая металлические дуги, а учитывая его вес, ничего удивительного в этом не было. Узбечку перехватили сразу с двух сторон и вытянули на мост, а за ней выбрался и главный спасатель в рваной форменной рубашке. Смогла рассмотреть теперь его погоны. Капитан. Молодец, ничего не скажешь. Не приказал лейтенантам, а сам полез, не доверив никому самую опасную часть работы.

— Четверо осталось в автобусе, — сказал он, почти кулём свалившись на асфальт.

Дышал он тяжело, поэтому выговорил в два приема и, держась за поручни, поднялся на ноги.

Автобус врезался в воду, словно таран, подняв столб брызг. Лобовое стекло, вероятно, разлетелось вдребезги, поэтому он не лёг на бок, а стал быстро погружаться в воду. В этот раз съёмку по распоряжению невидимого режиссёра, вероятно, ускорили, потому как «Икарус» исчез с поверхности буквально за несколько секунд, образовав на поверхности небольшую воронку.

Все гаишники, а было их всего пятеро, прижались к поручням с отрешенным видом.

— Хана, — произнёс кто-то из них, — имеем четыре трупа. Правее бы упал, там глубина всего-то метра два, а здесь около десяти. Пока водяники доберутся, уже не спасти никого.

И каким образом двое взрослых мужиков, которые ехали в салоне, оказались первыми в числе спасённых, а четверо детей остались в автобусе? И, кстати, водителя-курильщика на мосту тоже не было.

Я размышляла меньше минуты, и не успела ещё вода в реке полностью разгладиться, как ноги сами потянули меня на край. Сбросила босоножки и под громкий крик: «Стой, куда, назад!» — я шагнула вперёд.

Успела прижать грудь двумя ладонями, чтобы не получить травму, после которой мне вряд ли бы захотелось разыскивать под водой кого бы то ни было, и вошла в воду солдатиком.

— Никому не выходить из автобуса! — продублировал Невзоров команду Бурундуковой и, выскочив из автобуса, помчался вслед за девушкой.

В какой-то момент он её потерял, а потом и вовсе стало не до поисков. Автобус рухнул вниз, и, как выяснилось, в нём остались четверо детей и сам водитель, который лежал мёртвым грузом и не откликался.

Невзоров вновь увидел Бурундуковую только тогда, когда капитан Лучинский внезапно закричал:

— Стой, куда, назад!

Александр оглянулся и увидел, как девушка сделав шаг в пустоту исчезла за проёмом моста. Только чёрные туфельки остались лежать на самом краю.

О чём он тогда подумал, Невзоров вспомнить потом, когда всё закончилось, так и не смог. Он сбросил туфли, расстегнул ремень на брюках и, прыгая то на одной ноге, то на другой, стянул их с себя. Несколько секунд размышлял, где их сложить, чтобы не запачкались, но, не обнаружив такого места, просто бросил сверху на туфли.

Он даже не подумал в тот момент, что смотрится более чем комично: в синих носках, широких семейных коричневых трусах в клеточку до колена и форменной рубашке с погонами. Александр быстрыми движениями расстегнул пуговицы и сдёрнул с себя рубашку, забыв про галстук, который остался болтаться на голой шее. Он шагнул на край моста, где были разворочены перила, глянул вниз, словно в бездну, и прыгнул. Это был, наверное, самый героический поступок Невзорова за всю жизнь. Появилась уверенность: если это смогла сделать девушка, то он тем более обязан. Это всё, что сидело у него в тот момент в голове. Он даже подумать не успел, что этот прыжок напрочь глупый, потому как он и плавал абы как, а уж нырнуть на глубину за Бурундуковой — это было с его стороны верхом идиотизма. Он и с двух метров никогда не прыгал.

Невзоров успел расслышать, как кто-то громко назвал его фамилию, но что ему кричали вслед, он не понял.

Удар об воду вывел Невзорова из оцепенения, охладил и заставил задуматься. Что он вообще совершил? Зачем?

Чернота, в которой оказался Невзоров, напугала его, хотя он и ушёл под воду всего на три-четыре метра. Просто раньше ему никогда не приходилось долго находиться под водой, и буквально через десять секунд ему начало казаться, что ещё мгновение — и воздуха не хватит. К тому же Александр внезапно решил, что он заблудился и перестал понимать, где находится поверхность.

«Вот так люди и тонут», — подумал он и тут же вспомнил, как его экипаж обнаружил в озере утопленника. Эксперт сказал, что парень утонул несколько дней назад, но тело покойника даже за несколько дней раздулось и потеряло форму нормального человека. Смотреть на утопленника было тяжело, и к горлу постоянно подкатывал ком, а лейтенанта Абатинского и вовсе стошнило.

Невзоров, хаотично перебирая руками, развернулся и, увидев свет, двинулся к нему. Он вылетел на поверхность, как узник, сбежавший из плена, тяжело дыша и отплёвываясь.

— Невзоров, какого чёрта? — рядом в воде оказался капитан Лучинский.

— Хотел помочь, — невнятным голосом прошептал Александр, внезапно заметив, что они находятся в нескольких метрах от опоры моста, и, спохватившись, спросил: — Нас что, сносит?

— Разумеется, сносит, — раздражённо ответил Лучинский, — это река, а в каждой реке присутствует течение. Хорошо, что здесь слабое, а то уже метров на пятьдесят нас бы утащило. А ты вообще на воде держаться можешь? Не хватало мне ещё в отделении покойника, и так масса неприятностей на мою голову.

— Могу, — заверил Невзоров, — меня дядька учил плавать, а он моряк дальнего плавания.

— Дядька его учил, — передразнил Александра Лучинский, — давай греби к опоре моста. Ты обходи справа, а я слева. Может, эта дура, что сиганула сверху, где-то да всплывёт, только самоубийц на мою голову не хватает.

Они медленно поплыли, и Невзоров решил встать на защиту девушки. Ну никак её образ не вязался с человеком, который решил свести счёты с жизнью.

— Бурундукова не может быть самоубийцей, — сказал он и глянул на капитана.

— Так ты знаешь, кто это? Ну и фамилия, интересно, как её в школе дразнили?

— Это водитель последнего автобуса, — ответил Невзоров, — она, вероятнее всего, кинулась на помощь тем, кто остался в «Икарусе».

— Да ты дурак совсем? — усмехнулся Лучинский, — здесь глубина почти десять метров. Тут только водолазы теперь будут работать. Водитель автобуса. Ты права её видел? Что-то слишком молода она для водителя.

— Конечно, видел, — кивнул Невзоров, но потом сообразил, что капитан, который не оглядываясь плыл к широкой колонне, этого не увидел, — у неё все категории.

— А какого чёрта она оказалась на мосту, если последний автобус стоит на земле? — Лучинский зацепился одной рукой за крюк, вбитый в опору моста, и развернулся к старшему лейтенанту. — Ладно, поплыли к берегу, потом в рапорте укажешь, какого чёрта прыгнул в воду. Мол, думал, что получится спасти эту ненормальную, но догнать не удалось. Уж слишком быстро она решила свести счёты с жизнью. Понял? А то ещё и тебя на комиссию отправят проверить, нормальный ты или нет. Пусть лучше в герои запишут. Запомнил? За мной к берегу, — и Лучинский быстрым кролем двинулся вдоль моста.

Невзоров вздохнул, но отправиться следом за капитаном не успел. Позади раздался кашель, и Александр, оглянувшись, увидел в шести метрах две головы, одну из которых мгновенно узнал.

— Ева, — прошептал он и кинулся к девушке, загребая воду своими длинными руками.

Он даже не заметил, что машинально выдал матерную тираду от возбуждения при виде живой Бурундуковой.

— Где ты его выловила? — задал он дурацкий вопрос по одной лишь причине.

Пацан ведь не мог появиться из ниоткуда, а под водой они находились слишком долго, чтобы не стать утопленниками. Это даже не вопрос был, а скорее удивление от манипуляций иллюзиониста, который внезапно вытащил из шляпы огромного кролика.

— Там карман образовался, — ответила Ева, мгновенно раскрывая секрет фокуса, и тут же задала вопрос: — Метров на восемь нырнёшь?

Восемь метров? Невзоров едва не задохнулся. Это ведь приблизительно такое же расстояние, как до моста, откуда он прыгнул вслед за девушкой, вот только если прыжок его не особо пугал, то нырок на такую же глубину…

Александр почувствовал, как его прошибло потом.

Ну почему они не столкнулись с бандитами на дороге, которые решили бы ограбить автобус, перепутав его с инкассаторским? Вот где бы он проявил свою храбрость и недюжинные способности, как тогда с угонщиком. Выстрелил из табельного оружия, и пуля чиркнула по бедру, оставив едва заметную царапину, но похитителя это мгновенно остановило. Майор на утреннем построении вручил ему грамоту за умелые действия и высокие показатели стрельбы, поставив всем в пример. Не нанёс травму, после которой легло бы пятно на всё отделение, а продемонстрировал великолепное искусство.

Невзоров вспомнил, что табельное оружие он оставил в оружейке и противостоять бандитам при помощи пистолета не получилось бы, но это его нисколько не расстроило. Он умел великолепно боксировать, а в юности даже заработал несколько грамот и пару кубков на соревнованиях. А ещё лучше, если бы бандиты напали именно на Бурундуковую, а он бы спас Героя Советского Союза. Хотя, за что её наградили, девушка отмолчалась, но это наверняка был невероятный подвиг, и она, конечно, рисковала своей жизнью, примерно как и сейчас.

«Вероятнее всего, она чемпион Советского Союза по подводному плаванию, — внезапно догадался Невзоров, — конечно, и подвиг её связан именно с подводными работами, о которых в газетах не пишут из-за секретности».

Но особенно странно, что фамилия знакомая, будто слышал недавно, но припомнить, в связи с чем, у Александра не получилось.

— Восемь метров, — отрешённо повторил за Бурундуковой Невзоров и отрицательно помотал головой, к своему стыду признаваясь: — Я и плаваю-то так себе. Нырнуть вряд ли.

— Тогда забирай его, — проговорила Ева. И не успел Александр сообразить, что она имеет в виду, как на поверхности мелькнула попка девушки, при виде которой у парня перехватило дыхание.

«Она под юбкой без трусиков? Невероятно!»

Невзоров ещё несколько секунд смотрел на то место, где исчезла Бурундуковая, и только когда мальчишка сильнее закашлялся, вспомнил о своих обязанностях.

— Олег! — закричал он Лучинскому. — Помоги!

— Да чтоб тебе мыло в одно место! — рассердился капитан, услышав заполошные крики Невзорова. — Ты же сказал, что плавать умеешь.

Однако, оглянувшись, он обнаружил около старлея ещё одну голову на воде и тут же погрёб обратно, крикнув при этом как можно громче:

— Хватай её за волосы, не дай ей ещё раз нырнуть!

Невзоров что-то прокричал в ответ, но капитан так сильно колотил руками по воде, что слов разобрать не удалось, и только оказавшись рядом, понял свою ошибку. Рядом со старшим лейтенантом на воде находился мальчишка лет пятнадцати.

— А этот откуда здесь? — удивлённо спросил Лучинский. — Он что, тоже прыгнул? Да что здесь вообще происходит? Ещё один самоубийца?

— Нет, — ответил Невзоров, — он с автобуса. Его только что Бурундуковая вытащила. Сказала, что там воздушный карман образовался.

— А она где? — капитан принялся оглядываться.

— Нырнула за следующим, — ответил Невзоров. — Спросила, могу ли я нырнуть на восемь метров, а когда я отказался, сама пошла.

— Как сама? Зачем? Если там воздушный карман, дождутся водолазов. Как можно, не отдышавшись, снова нырять на такую глубину?

— Так она это, — сказал Невзоров, — чемпионка Советского Союза по подводному плаванию.

Александр вдруг полностью уверился, что так оно и есть и по-другому быть не может.

— Чемпионка, — с уважением протянул Лучинский, — эти могут под водой долго находиться. Говорят, три минуты для них даже не результат.

— Эй, на мосту! — крикнул капитан, задрав голову. — Нам помощь нужна. Скворцов, ты ведь плавать умеешь, давай сюда!

— Я плавать умею, — раздался голос сверху, — но я прыгать не умею. Тут слишком высоко для меня.

— Так и не нужно прыгать, сбоку лестница есть, — капитан указал левой рукой.

Несколько человек глянули, и Скворцов отрицательно покачал головой.

— Короткая слишком! — крикнул он.

— Да нет же! — Лучинский хлопнул ладонью по воде. — Тут ещё одна лестница прямо по опоре идёт. Ты её просто сверху не видишь. Перелезай!

Лейтенант Скворцов перебрался через поручни и слегка пнул лестницу, проверяя её на прочность.

— Да куда ж ты в туфлях полез? — закричал Лучинский. — Обувь казённая, или ты думаешь, тебе её раз в месяц выдавать будут? Высчитают стоимость из зарплаты. Скидай! И брюки сними, с них тоже четыре рубля высчитают — считай, неделя обедов за свой счёт. Рубашку можешь оставить, ничего с ней не станется.

Скворцов оглядел себя и полез через поручни обратно. Скинул туфли и, оглянувшись на молодёжь, нехотя стащил брюки, оставаясь в семейных трусах.

Лестница действительно была: недоставало до воды всего метра полтора, но это было невысоко, и Скворцов, повиснув на нижней перекладине, даже дотянулся ногами до реки, после чего разжал пальцы и полностью погрузился под воду.

Следом за ним спустился капитан Ушаков, которому и доверили транспортировать мальчишку до берега.

Девушку Скворцов сразу узнал, едва она вынырнула из-под воды. Это именно она сделала ему подсечку, когда он пытался её остановить. Причём получилось у неё довольно ловко.

Рядом с девушкой всплыла ещё одна голова, что не могло не радовать. Вероятно, и впрямь, как говорил Невзоров, она была чемпионкой.

— Мне нужна помощь, — сказала Бурундуковая, обнаружив в воде сразу трёх милиционеров, — у девочки ногу придавило. Нужна грубая мужская сила.

Скворцов глянул на Невзорова, перевёл взгляд на Лучинского. Восемь метров. Это она чемпионка, а он так глубоко точно не нырнёт, и, судя по взглядам сослуживцев, никто из них на такой подвиг не сподобится. Восемь или девять метров! Ничего себе. И не просто нырнуть на спор, а помочь освободить застрявшую девчонку. Откуда столько воздуха в лёгкие набрать?

— Что? — спросила Бурундуковая, глубоко втягивая в себя воздух, словно мехами работала.

«Даже для чемпионки Советского Союза тяжело, — подумал Скворцов, — мы-то уж точно утонем».

— Это очень глубоко, — ответил за всех капитан, — но раз там есть карман с воздухом, пусть сидят, сейчас спасатели будут, минут через десять. У них акваланги, вытащат.

— Минут десять? — Бурундуковая скривилась, словно лимон надкусила без сахара. — Через десять минут там уже дышать нечем будет. Он очень быстро уменьшается.

Она шумно втянула в себя воздух, выпустила его и, перевернувшись, исчезла под водой.

— Стой! — крикнул Лучинский, но Бурундуковой уже и след простыл.

Юбка у девушки задралась, и Скворцов впервые увидел голую женскую попку. Он покраснел до кончиков волос, но тут же решил, что ему это привиделось, и глянул на капитана. Нет, не привиделось. И Лучинский, и Невзоров смотрели именно на то место, где только что исчезла чемпионка, и взгляды у них были неоднозначные.

— Твою мать! — разразился капитан, матеря Бурундуковую. — Третий раз подряд, не отдышавшись! Потонет же. Вот же дура. А ты, Скворцов, чего застрял? — обратился Лучинский к лейтенанту. — Пацана дотащишь до берега?

— Я сам доплыву, — подал голос мальчишка. — Я плаванием занимаюсь уже три года.

— А как себя чувствуешь? Как зовут? — тут же приступил к допросу капитан.

— Игорь.

— А состояние? Не нахлебался воды?

— Нет, это Еве спасибо. Она из автобуса дорогу показывает, а то там темно и мутно, а наверх легко — поверхность видно с глубины.

— А то место, где вы находитесь, оно где?

— Где-то в конце автобуса, мы стояли на сиденьях и доставали. Там нет воды, но она быстро прибывает. Там у Садии нога застряла, но она уверена, что Ева ей поможет.

— Мда, — проговорил капитан, — только на неё и остаётся надеяться. Ладно, давай вдоль моста к берегу плыви. Тут недалеко. Скворцов, за ним.

Сбоку от моста по дороге подъехало сразу с десяток автомобилей, вращая синими проблесковыми маячками.

— Наконец-то, — обрадовался капитан, — а то уж думал, никогда не явятся.

Игорь и Скворцов поплыли к берегу, а Лучинский, снова зацепившись за скобу на опоре моста, сказал:

— Хоть порядок наведут, а то гляди, какая пробка организовалась, а управлять некому, да ещё придурки сигналят. Кому сигналят, спрашивается? Все стоят.

— И детей врачи глянут, — согласился Невзоров, — некоторые порезались, выбираясь из автобуса. Не сильно, но лучше перестраховаться.

— Тихо, — внезапно произнёс капитан, — слышишь? Звук двигателя над рекой стелется. Моторка идёт. А вот и спасатели. Надеюсь, успеют как раз вовремя.

— Слышать слышу, — подтвердил Невзоров, — только не вижу.

— За поворотом, сейчас появятся, — успокоительно произнёс Лучинский и матюкнулся, потому как рядом с ними появилась голова Бурундуковой, а вот тот, кого она пыталась тащить, находился под водой.

Невзоров и подоспевший Скворцов тут же кинулись на помощь, вытаскивая голову мальчишки из воды.

— Где спасатели? — спросила Ева, тяжело переводя дух, и сразу стало ясно по её голосу, что этот подъём дался ей нелегко.

— Плывут, слышишь, мотор тарабанит, — ответил капитан.

Бурундуковая оглянулась, разыскивая глазами моторку.

— Всё, расслабься, — сказал Невзоров, — ты сделала и так невозможное. Не нужно больше нырять, у тебя уже сил не осталось.

Бурундуковая словно его и не услышала. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Оглянулась на мальчишку, который закашлялся, и лицо её разгладилось.

— Нет у неё времени ждать. От кармана ничего не осталось.

Она ещё раз вдохнула, выдохнула и снова исчезла под водой.

— Ты как? — поинтересовался Скворцов у несостоявшегося утопленника.

— Хорошо, — прохрипел Вова в ответ.

— Давай его на берег, — распорядился капитан. — Дотащишь?

Скворцов кивнул.

— Ты тоже, — обратился Лучинский к Невзорову, — и сразу врачам покажитесь. Я останусь дожидаться. — Он глянул наверх и, разглядев голову старшего лейтенанта Некрасова, крикнул: — Время засеки. С этого момента.

— Я каждый раз засекал, — ответил Некрасов. — Четыре минуты проходило между нырками. Чем она вообще дышит? У неё что, жабры на спине, как у человека-амфибии?

— Может, и жабры, — негромко буркнул себе под нос Лучинский, оглядываясь на внезапно возросший шум мотора.

Из-за поворота появилась лодка и направилась прямо к капитану.

— Фух, — выдохнул Лучинский и принялся махать свободной рукой.

Человек, сидевший на носу лодки, зацепил крючок за скобу и вопросительно глянул на капитана:

— Что тут у вас?

— Две девушки под водой в автобусе. Был карман воздушный, но он, вроде как, уменьшился.

— Да куда ему уменьшаться? — возразил спасатель. — Сейчас достанем обеих.

Он подтянул к себе акваланг и нахмурился. Взялся за второй и, чертыхнувшись, спросил:

— Юра, якорь тебе в жопу, ты в каком боксе акваланги брал?

— Ты что, Гриша? В третьем, конечно. Куда вчера полные выгружали.

— Юра, ты идиот? Мы выгружали во второй. В третьем использованные лежат. Ты, когда их нёс, не почувствовал разницу?

— Да не может быть, — отозвался Юра. — Я точно помню, в какой бокс выгружали.

— Парни, парни, — остановил перепалку Лучинский, — потом ругаться будете. Девочек нужно доставать.

— А как их теперь достанешь? — отозвался тот спасатель, которого назвали Гришей. — Без аквалангов как нырнёшь? Здесь глубина ого-го, а эти пустые. Нужно за полными сгонять. Ничего страшного, в кармане можно пару часов запросто просидеть.

— Он уменьшился почти втрое за пятнадцать минут, — повысил голос капитан. — У них нет времени на то, чтобы вы за аквалангами ездили. Так ныряйте! Вы спасатели или кто?

— Да ты рехнулся, капитан, — возразил Гриша. — Кто ж в здравом уме на такую глубину без акваланга нырять будет? Здесь почти десять метров. Это дорога в один конец. Мы быстро, минут за двадцать управимся, тогда и вытащим обеих.

Он отцепил крючок от опоры, и его напарник принялся дергать трос. Минуты две мотор только чихал, но потом затарахтел, и лодка пошла вниз по течению.

Сбоку к капитану подплыли две тени.

— Уже совсем стемнело, почему они уплыли? — спросил Невзоров. — Почему не нырнули?

— У них аквалангов нет, — с горечью проговорил капитан. — Поплыли за ними.

— Вот же суки, — сказал Скворцов. — Почему сразу не взяли?

— А у одной нога зажата, как они справятся? — задумчиво проговорил Невзоров. — Чёрт подери, знал бы — пошёл на плавание ещё в детстве.

Лучинский отплыл от опоры и, глянув вверх, крикнул:

— Некрасов, сколько натикало?

— Ровно пять минут.

— Слушай, спроси, может, пловцы есть, кто может нырнуть на восемь метров. Давай, быстро. Оббеги всех.

— Понял, — отозвался Некрасов, и его тучная фигура скрылась из виду.

— Надеюсь, у них хватит кислорода, пока доберутся спасатели, — проговорил капитан, хватаясь за скобу, — но какое безалаберство! Прибыли спасать, а баллоны не проверили. Под суд их отдать мало.

Никто ему не ответил. Невзоров, не отрываясь, смотрел на воду туда, где обычно всплывала Бурундуковая. Лейтенант пытался уловить шум моторной лодки, но, кроме криков и возгласов с моста, никаких посторонних звуков не раздавалось.

— Темно, — внезапно сказал Лучинский, — даже если они выберутся из автобуса, как им определить направление?

— Бурундуковая сможет, — неуверенно сказал Невзоров, — их ведь этому учат, наверное.

— Зачем? Они просто плавают в бассейне, — возразил капитан, — мы однажды в отпуске хорошо поддали, и я в море полез. Заблудился, не мог понять, в какую сторону плыть. Едва не утонул.

— И как определил? — поинтересовался Невзоров.

— Да никак. Воздух закончился, и я встал на ноги. Глубина была по пояс. Но они ведь на ноги не встанут.

— По автобусу определят, — предположил Скворцов.

Кто-то сверху позвал капитана, и он отплыл в сторону.

— На такую глубину нырнуть желающих не нашлось, — сообщил Некрасов.

Капитан проматерился.

— Сколько времени прошло с тех пор, как она нырнула?

Некрасов вывернул руку и глянул на часы.

— Ровно одиннадцать, — сообщил он.

— Что будем делать? — спросил Невзоров, когда капитан вернулся, — насколько им ещё воздуха хватит?

— Да кто ж его знает, какой там карман.

— Почти не осталось, — вспомнил лейтенант, — пацан сказал, что вода быстро прибывала.

— Час от часу не легче, — сказал капитан, — и спасателей нет. Пока туда, пока сюда — минут пятнадцать, двадцать пройдёт. А у них этого времени нет. Разве что Бурундуковая поймёт, что спасти девочку не сможет, и уйдёт. Да, именно так она и поступит. Значит, воздух они пока имеют.

— Или не рассчитает свои силы, и её снесёт по течению, а может и обеих, — сказал лейтенант и тут же замолчал, потому что и Лучинский, и Невзоров посмотрели на него. И даже в темноте лейтенант увидел, как злобно сверкнули их глаза.

— Некрасов, сколько минут прошло? — рыкнул капитан спустя какое-то время.

— Двадцать две, — раздалось сверху.

— Двадцать две, — как эхо повторил капитан, — нет у них воздуха больше. И какого чёрта Бурундуковая до сих пор не выбралась?

И капитан снова выдал матерную тираду.

— Она не вернётся, — внезапно сказал Невзоров, — она не оставит девчонку там одну. Она не такая.

— Вот типун тебе на язык, — ответил капитан и, прислушавшись, добавил: — Мотор тарахтит. Наконец-то, а то бесит эта неопределённость. Минут через двадцать всё узнаем.

— Двадцать, — уныло проговорил Невзоров, — через двадцать минут будет слишком поздно. Столько времени не дышать не сможет даже она.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.