© Татьяна и Анна Поляковы, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Если бы я заранее знала, что мой отпуск начнется с трех часов прозябания в пробке, запаха перегретого пластика в салоне автомобиля и ощущения, что я постепенно растворяюсь в собственном скепсисе, я бы отдала предпочтение Турции или хотя бы любимому дивану. Или, на худой конец, решилась бы на спонтанный ремонт. От него априори радостных эмоций не ждешь.

Но Лена была непреклонна, а слово «деревня» из ее уст само по себе звучало как неоспоримый аргумент высшего порядка. Это я проводила в сельской местности каждые школьные каникулы, пресытившись в результате настолько, что зареклась возвращаться сюда более чем на пару дней с целью навестить бабулю. Лена же воспринимала это как настоящее приключение.

За окном тянулись поля, перелески и редкие домики, стоявшие так, будто их воткнули сюда в последний момент и без особого плана. Время здесь замедлялось, а иногда и вовсе останавливалось просто потому, что спешить было некуда и некому. Или, может быть, не замедлялось, просто здесь уже давно ничего не происходило. По крайней мере, так казалось.

– Напомни, – попросила я, – почему мы не сняли домик с камином, вайфаем и веселой компанией по соседству?

– Потому что нам нужен настоящий отдых, – терпеливо объяснила Лена. – Перезагрузка в деревне.

– Я боюсь, что здесь меня перезагрузят до заводских настроек.

Сосновка возникла неожиданно, до этого мы любовались цветущими полями, а потом раз – и в поле зрения появились несколько разномастных домов вдоль дороги, покосившиеся заборы и магазин с вывеской, изначальный цвет которой определить могла бы только специальная художественная комиссия.

Вдруг моя старенькая «мазда» лихо подпрыгнула на очередной кочке.

– Это нормально? – спросила Лена, вцепившись в сиденье.

– Абсолютно, – сказала я. – В прошлый раз здесь было хуже. А уж если вспомнить, как дорога выглядела лет пятнадцать назад!

Лена посмотрела на меня так, будто я только что призналась, что мы едем жить в пещеру.

На пути то и дело возникали сосны, редкие домики и огороды. Ничего не изменилось. Сосновка выглядела почти так же, как в моем детстве: тихая, зеленая и немного сонная.

– И ты правда проводила здесь каждое лето? – спросила Лена.

Кажется, она сама начала сомневаться в гениальности своей затеи с деревенской экзотикой.

– Да.

– Добровольно?

– У меня не было выбора. Бабушка считала, что дети должны дышать воздухом, а не бензином.

Лена задумчиво посмотрела в окно.

– Воздух тут, конечно, есть. А вот людей я пока не заметила.

– Они появятся ближе к магазину.

– Логично, – хохотнула подруга. – Предполагаю, что это центр жизни всей этой вашей Сосновки. Купить пива, вяленой рыбки и отправиться купаться на речку.

Я вздохнула, в очередной раз поразившись, как далека от настоящей сельской реальности моя подруга.

– Во-первых, – терпеливо начала я, – деревенским купаться некогда: сенокос, огород, консервация, а во-вторых, пиво – не самый расхожий напиток в этой местности, сосновчане скорее предпочтут самогон.

Поехать с Леной в деревню поначалу казалось не такой уж гиблой идеей. Мы обе устали от работы, городского шума и бесконечных дедлайнов. Мне хотелось тишины, а Лене – радикальной смены обстановки.

– Ну вот, – сказала я и заглушила мотор. – Приехали.

Лена вышла из автомобиля и огляделась. Тихая улица, несколько деревянных домов, старый колодец и огромная сосна. Помню, раньше на ней висели незамысловатые качели, что делало дерево местом притяжения местной ребятни. Только теперь дети, как и я, повзрослели, а нынешнее подрастающее поколение в деревню не стремится, а если и приезжает, прозябает в гаджетах. Хорошо, если в огородах, а не в домах.

Подруга молчала, продолжая крутить головой, а потом повернулась ко мне и сказала:

– Марин, это похоже на декорацию к какому-нибудь триллеру.

Я хотела отмахнуться, но почему-то не сразу нашлась что ответить.

– Не мегаполис, конечно, – наконец сказала я.

День был солнечным, из перелеска доносилось пение птиц, над головой летала мошкара – на мой взгляд, ровно ничего криминального.

– Я знаю, но все равно чувствую какую-то киношную атмосферу.

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что ничего такого здесь нет, когда за моей спиной раздался знакомый голос:

– Маринка?

Я обернулась.

У калитки стояла бабушка. Моя дорогая Клавдия Петровна выглядела ровно так же, как и всегда: платок, теплая кофта не по погоде поверх простого хлопкового платья и тот самый внимательный взгляд, от которого в детстве было невозможно укрыть ни один секрет.

Она смотрела на меня на секунду дольше, чем нужно, будто проверяла что-то, о чем я сама не знала.

– Наконец-то приехала, – сказала она, когда мы крепко обнялись. – Машину опять трясло?

– Немного, – ответила я.

– Значит, дорогу все-таки не починили.

Она внимательно посмотрела на мою спутницу.

– Это Лена, моя подруга.

Лена мгновенно выдала самую обаятельную свою улыбку.

– Здравствуйте. Я приехала отдыхать.

Бабушка посмотрела на нее долгим изучающим взглядом, как будто решала, можно ли доверять человеку, который в собственный отпуск добровольно приехал в Сосновку.

– Посмотрим, – сказала она наконец.

Потом повернулась ко мне:

– Дом не развалился без тебя, но дел накопилось.

– Бабушка, мы же только приехали.

Она уже открывала калитку.

– А у меня щи готовы, из печи. Дела делами, а обед по расписанию.

Я толкнула дверь, и она скрипнула точно так же, как в детстве. В нос тотчас ударили знакомые запахи старого дерева, липкой смолы и бабушкиных пирогов с яблоками. Все это мгновенно потянуло меня назад, к тем дням, когда я бегала по этому дому босиком, смеясь без причины.

Каждая деталь была до боли знакома: и внушительного размера сервант, и выцветшие занавески, и яркая скатерть, связанная бабулей собственноручно. Лена уже устраивалась за столом, а я медленно шла по комнате, боясь потревожить память, которая словно спала в каждой щели.

Русская печь с кое-где успевшей облупиться белой облицовкой и глубоким черным очагом еще не остыла. Я провела рукой по ее теплой, слегка шероховатой поверхности и вспомнила, как в детстве садилась на край печи, слушая бабушкины истории. Я точно знала: куда бы ни завела меня жизнь, сюда я всегда смогу вернуться.

Бабуля уже разлила щи по тарелкам, скинула с блюда тонкое ситцевое полотенце, обнажив румяные бока пирожков.

Оказалось, что в дороге и я, и Ленка успели проголодаться, впрочем, щи были такими вкусными, что мы умяли бы их за пять минут и будучи сытыми.

– Значит, так, матрешки мои, – заявила бабушка, когда с обедом было покончено. – Мне нужно кое-что передать людям, а ноги у меня не то что у вас, чай, побольше километров в жизни натоптать успели.

Лена оживилась.

– Ничего сложного, – продолжала Клавдия Петровна.

Я почувствовала легкое беспокойство. Когда бабушка так говорила, это обычно означало совершенно противоположный расклад.

Она начала загибать пальцы.

– Сначала зайдете к Тамаре в библиотеку, я ей книгу обещала вернуть.

Она протянула мне толстый том в потрепанной обложке.

– Ого, тут и библиотека есть? – оживилась Ленка.

– Комнатка пять на пять, заботливо выделенная для этих целей в фельдшерском пункте, – усмехнулась я.

– Потом к Зое на почту, о пенсии моей справишься.

Лена уже выглядела довольной.

– А дальше?

– Потом зайдете в магазин и купите хлеба, только смотрите, чтобы Ольга вам вчерашний не подсунула, с нее станется.

– С этим мы точно справимся.

– И если встретите Гошу, – она на секунду замялась. – Передайте, чтобы он перестал ставить трактор возле моего забора. Дымит как проклятый, да и обзор загораживает. Больно надо на груду ржавого железа из окна смотреть!

Бабушка протянула нам авоську для хлеба.

– Заодно прогуляетесь по деревне.

Лена повернулась ко мне, сияя точно начищенный до блеска самовар.

– Марин, это же экскурсия.

– Это поручения.

Я вздохнула, взяла книгу и сунула ее в авоську. Лена уже толкала тяжелую дверь в сени.

– Ладно. С чего начинаем?

Старый фельдшерский пункт находился в покосившемся бараке сразу за прудом, почта – в противоположной стороне деревни, ну а магазин, как водится, в самом центре этого провинциального мироздания.

– Давай сначала от книги избавимся, – предложила я.

Мы не спеша двигались вдоль улицы, прислушиваясь к кудахтанью кур в сараях и лаю местных собак. Вскоре в зарослях камыша я заметила пруд, точнее то, что от него осталось. Некогда чистейший водоем, на который, бывало, прилетали лебеди, сейчас представлял собой жалкое зрелище. Затянутый зеленой ряской, он, судя по заливистому кваканью, привлекал нынче лишь не особо прихотливых к условиям жизни лягушек.

– Вот это настоящий отдых, – довольно произнесла Ленка. – Воздух, тишина…

– Мы еще отдыхать не начали, – напомнила я, за что получила в ответ укоризненный взгляд подруги.

По дороге к библиотеке мы обогнули пруд, прошли мимо колодца с облупившейся крышкой и увидели старый амбар. Он стоял на краю деревни, полуразрушенный, с трещинами в стенах, кажется, таким он был все то время, что я его помню.

– Интересное место, – заметила подруга, оборачиваясь на жалкое строение. – От него будто опасностью веет. Может, сходим к нему?

– Сначала книгу вернем, – напомнила я.

Увлекшись разглядыванием местной достопримечательности, мы не сразу заметили высокого русоволосого мужчину с легкой щетиной, который стоял и спокойно записывал что-то в блокнот. Он выглядел сосредоточенным и немного усталым и мало походил на местного жителя.

– Здравствуйте, – сказал он, когда мы подошли ближе.

Мы поприветствовали его в ответ, и я хотела было уже пройти мимо, но Ленка потянула меня за рукав.

Зная ее слабость в отношении сильного пола, пришлось остановиться.

– Не подскажете, как пройти в библиотеку? – улыбнулась она незнакомцу.

Я чуть было не прыснула со смеху, но, вовремя вспомнив об авоське с книгой в своей руке, решила воздержаться.

– Вам это всерьез интересно или ищете повод для знакомства? – сощурился он и едва заметно улыбнулся.

Ленка выхватила у меня из рук авоську, так сильно дернув, что ручки едва не травмировали пальцы. Впрочем, она этого даже не заметила. Быстро извлекла фолиант и показала мужчине.

– Вот, – довольно заявила она.

– Верю, – хохотнул он и принялся излагать маршрут, который был мне и так прекрасно известен. – Значит, вы не местные?

– А вы? – вопросом на вопрос ответила Ленка, накручивая на палец длинную золотистую прядь.

– Я журналист, пишу книгу о Сосновке.

– О чем именно? – поинтересовалась я.

Он на секунду замялся.

– Собираю местные истории.

– Так вы журналист или писатель? – кокетливо уточнила подруга.

Меня же куда больше интересовало, что такого можно написать об этом богом забытом месте, да еще и величиной в целый роман.

– Выходит, начинающий. Забыл представиться, Андрей Рогов. А вы?

– Я Елена Пятницкая, организатор мероприятий, а это моя подруга Марина Абрамова, переводчик. Кстати, раньше каждое лето проводила в Сосновке. Вероятно, нам есть что вам рассказать, – многозначительно заявила подруга.

Что там она собралась ему сообщить о деревне, если впервые появилась здесь всего пару часов назад, я представления не имела, но была уверена, что Ленке есть что поведать нашему новому знакомому на другие, не менее интересные темы.

Не знаю, понимал ли это мужчина, но с готовностью принял предложение:

– Я с радостью! Жаль, что здесь нет заведения, куда можно было бы пригласить столь очаровательных дам…

– Зачем нам рестораны? – перебила Ленка. – Когда такая красота вокруг! Да и погода располагает. Может быть, устроим пикник у речки вечером?

– Комары сожрут, – заметила я.

Но, кажется, ни подругу, ни журналиста это не смутило. Они договорились о встрече, и мы наконец простились.

Когда мы уже отходили, я обернулась и заметила, что он смотрит нам вслед, не двигаясь с места.

Помещение, носившее гордое звание библиотеки, и правда располагалось в здании фельдшерского пункта – одноэтажной деревянной постройки, выкрашенной в зеленый цвет. Медицинский кабинет нас сегодня не интересовал, а вот дверь напротив была призывно распахнута настежь, отчего старый тюль, служивший защитой от насекомых, легко колыхался.

Библиотека оказалась маленькой, но уютной: старые добротные стеллажи, запах чая и бумаги, свет из окна разливался на стол, предательски подсвечивая слой пыли.

– Привет, Тамара! – поздоровалась я, протягивая книгу. – Клавдия Петровна просила вернуть.

Библиотекарь, невысокая женщина лет сорока с теплыми глазами и тугим пучком на затылке, подняла взгляд.

– О, Маринка! Как давно тебя не было! А это… – она вопросительно взглянула на Лену.

– Подруга, – коротко представила я спутницу. – Лена. Решила отдохнуть со мной у бабушки.

– Добро пожаловать в Сосновку!

– Спасибо, я только начинаю знакомство с деревней.

– Прекрасно, – сказала Тамара. – Если хотите, могу показать пару старых фотографий деревни. У нас тут столько историй!

Она улыбнулась, но взгляд на секунду ушел в сторону, как будто не все истории следовало рассказывать.

Разумеется, все возможные снимки этой местности я неоднократно видела, но подруга проявила живой интерес, а я, с запозданием вспомнив, что от скучающей в четырех стенках хранительницы книг так просто не уйдешь, придвинула табурет и устроилась с ними за квадратным столом.

– У нас ведь тут и храм был, да разобрали в советские времена, вот, – она протянула черно-белый снимок.

– Красивый, – оценила Ленка.

Они продолжали рассматривать знакомые мне фотографии: амбары, барский пруд, липовая аллея, деревенские праздники, портреты местных старожилов.

– А это кто? – спросила подруга, указав на один из портретов.

Тамара на секунду замялась.

– Да так, один местный. Давно это было.

– И что с ним?

– Ничего, – слишком быстро ответила она. – Уехал.

Заскучав, я поднялась и облокотилась о стойку. «Барские усадьбы средней полосы России» – прочитала я название книги, которую мы принесли. Не знала, что бабуля читала что-то кроме любовных романов и пособий для дачников.

– Нам бы к Зое успеть, – тихонько прервала я рассказ Тамары.

Ленка неохотно поднялась.

– Да, почта сегодня до четырех, – подтвердила библиотекарь. – Не буду задерживать, а вы заходите еще!

До назначенной встречи с Роговым оставалось еще около двух часов, и бабушка предложила нам вздремнуть с дороги. На веранде, которая всегда выполняла роль моей комнаты, уже были застелены кровать и диван напротив.

Сперва мы отнекивались, но вскоре, распластавшись на спальных местах, поняли, что обеих клонит в сон.

– Будильник заведи, – скомандовала Ленка, прежде чем отключиться.

Когда мы вернулись домой, бабушка сидела в кухне возле печки и чистила картошку. Клубни лежали в большой эмалированной миске, рядом стояло ведро с водой, а сама она работала ножом с такой скоростью и точностью, будто это было не обычное приготовление ужина, а затейливое соревнование.

– Нагулялись? – спросила она, не поднимая глаз.

– Чуть не пали жертвами комаров, – улыбнулась я, разбирая корзину.

Термос так и не пригодился – хватило чая Рогова, а до пирожков дело попросту не дошло.

– С журналистом ходили? – уточнила она тем же спокойным тоном.

Я замерла с полотенцем в руках. Ленка тоже остолбенела, а еще закашлялась, чуть не подавившись пирожком, который успела стащить из корзины. Мы переглянулись.

– Бабушка… – сказала я осторожно. – Откуда ты знаешь?

Наконец она подняла голову и посмотрела на нас с выражением, которое обычно бывает у людей ее возраста: слегка насмешливым и благодушным одновременно.

– В Сосновке, – ответила она, – если двое приезжих вечером идут к реке и возвращаются с таким видом, будто обсуждали что-то важное, об этом через час знает половина деревни.

Ленка, которая к тому моменту наконец перестала кашлять, вдруг оживилась.

– Клавдия Петровна, а вы знаете легенду о кладе?

Бабушка на секунду перестала чистить картошку. Потерла нос тыльной стороной ладони, не выпуская из руки нож, и снова вернулась к своему занятию.

– Каком еще кладе?

– Том самом, о котором журналист пишет. Это ведь тоже вряд ли тайна для тебя, – подмигнула я.

Закончив с картошкой, она поставила на стол перед нами миску и скомандовала:

– Одна моет, вторая режет, матрешки мои!

Мы принялись за дело: я тщательно ополаскивала клубни, а Ленка резала их на деревянной доске, ловко подсунутой бабулей. Глядя на то, как неуклюже она это делает, я пожалела, что доверила ей эту часть задания. Ее дилетантский подход не смог укрыться от глаз моей родственницы. Она выхватила у подруги нож и, аккуратно подвинув ее, сама принялась за дело.

Ленку это, кажется, ничуть не смутило, скорее порадовало. Она бесцеремонно устроилась на табурете, где еще недавно сидела бабуля.

– Клавдия Петровна, – попросила Ленка, – расскажите нам историю о кладе, который спрятали где-то возле деревни. Вы ведь наверняка что-то слышали.

Бабушка хмыкнула.

– А. Эту. Да кто из местных ее не слышал?

Она бросила пригоршню нарезанной картошки в сковородку.

– Я не слышала, – возразила я.

– Старую историю вы вспомнили, молодежь-то про нее уже забыла.

Подруга не сводила взгляда с бабушки, я хорошо знала этот взгляд: когда Ленка чем-то увлекается, ее невозможно остановить.

– Журналист сказал, что клад до сих пор никто не нашел.

– Он много чего говорит, – спокойно ответила бабушка. – Работа у него такая – языком чесать.

– Но ведь легенда настоящая?

Клавдия Петровна задумчиво посмотрела на нож.

– Легенды всегда немного настоящие.

Сказала она это без улыбки, и почему-то впервые за вечер мне стало не по себе.

– То есть клад существует? – оживилась Ленка.

– Я этого не сказала.

– Ба, а откуда вообще эта история?

Бабушка отправила остатки картошки в сковородку и подлила масло. Похоже, она справедливо решила, что проще рассказать все сразу, чем отбиваться от Ленкиных вопросов.

– Давным-давно, – начала она, – еще до революции, через наши места проезжал один купец. Богатый, говорят, был человек, пушниной торговал. Ехал, стало быть, не с пустыми руками.

– Деньги? Золото? Сколько? – тут же бесцеремонно засыпала ее вопросами Ленка.

– Достаточно, чтобы люди начали интересоваться его маршрутом, – ответила бабушка и лукаво улыбнулась.

– Это уже звучит подозрительно.

– Подозрительно стало позже, – сказала бабушка. – По дороге он прознал, что на него готовится нападение.

– Разбойники?

– Кто ж их знает.

Она принялась помешивать картошку в сковородке.

– Купец испугался, свернул с дороги и где-то спрятал золотишко-то.

– А потом?

– Потом его нашли, но уже без возможности спросить, где именно тот спрятал свой сундук.

Ленка сидела не мигая.

– Почему именно сундук? – решила уточнить я.

– А где еще, по-твоему, клады хранятся? – раздраженно бросила подруга. – Значит, золото никто не нашел?

– Искали, – сказала бабушка. – Еще как искали.

Она усмехнулась.

– Когда я в девках ходила, тут полдеревни с лопатами орудовало, и ничего.

– Но должен же быть хоть какой-то намек, – не унималась Ленка. – Где именно искать.

Бабушка задумалась, а я заметила, что она смотрит в окно на свой ухоженный огород, словно ища поддержки.

– Говорили разное, – медленно произнесла она. – Кто про пруд, кто про амбар, кто вообще про старую липовую аллею.

Ленка буквально подпрыгнула.

– Тот самый амбар на окраине?

– А у нас их, поди, много? – спокойно спросила бабушка.

Я вздохнула.

– Ба, ты понимаешь, что сейчас произошло? Ты только что придумала для Ленки цель в жизни.

– Ничего страшного, – сказала бабушка. – Пусть поищет, заодно быстро поймет, что не всякая старая история стоит того, чтобы в нее лезть.

Ленка уже вскочила.

– Так, значит, мыслим логически, нет, стратегически: ко дну пруда мы без техники не проберемся, а вот аллея или амбар…

– Нет, – твердо ответила я.

– Сначала ужин, – согласилась со мной бабуля. – А потом и вовсе солнце сядет, а впотьмах я вас никуда не пущу.

– Но нам по тридцать лет, не по тринадцать, – надула губы подруга.

Я посмотрела на бабушку и попросила:

– Скажи ей, что это глупо.

Бабушка пожала плечами.

– Утро вечера мудренее. К тому же у амбара трава высокая, ямы старые, да и змеи иногда выползают, а вы к такому непривычные. – Она выразительно посмотрела на Ленку, прекрасно зная, что меня этим вряд ли проймешь, я видала в Сосновке и не такое. – А у липовой аллеи и вовсе крапива по шею.

Подруга побледнела.

– И потом, – добавила бабушка спокойно, – клад сто лет лежал, до утра вас подождет.

Это прозвучало настолько разумно, что даже Ленка немного успокоилась.

– Ладно, – сказала она. – Завтра так завтра.

Бабушка принялась накрывать на стол.

– Вот и правильно.

Если когда-нибудь находили труп ранним утром возле старого амбара, то должны подтвердить мои наблюдения: это сильно меняет планы на день.

Мы с Ленкой собирались искать клад. Точнее, она собиралась, а мне просто ничего не оставалось, кроме как потакать ее прихоти. Более того, я вообще была стопроцентно уверена, что ничегошеньки мы не найдем. И вот тебе на: нашли что-то гораздо серьезнее старых золотых монет.

Мы молча стояли посреди высокой травы и смотрели на Рогова, который лежал совершенно неподвижно, а его блокнот тихо шуршал на ветру.

– Марина… – сказала Ленка жалобно. – Скажи, что он просто потерял сознание или уснул.

Я ничего не сказала.

– Надо прощупать пульс, – выдавила я наконец. – И вызвать скорую.

– Займись им, а я позвоню, – с готовностью произнесла Ленка.

– Вот еще, не буду я мертвецов трогать!

– А вдруг он жив, Маринка?

– Ты вчера ему глазки строила, ты и спасай. Может, он вообще от твоего поцелуя глаза откроет, как в сказке.

Подруга сморщилась и отчаянно замотала головой.

– Не так-то он мне и нравился.

– Теперь-то уж конечно. Ладно, – сдалась я. – Давай просто позвоним. Доставай свой телефон.

– Так я его не взяла.

– Почему? – удивилась я.

– Ну ты наивная, чтобы не выследили нас.

Вероятно, моя спутница боялась преследования спецслужб, не меньше. Я полезла в карман и тут же обнаружила, что мой телефон пропал. Сразу предположив, что обронить его я могла при досадном падении несколько минут назад, мы пошли в сторону развороченной земли, но быстро поняли, что никто из нас не помнит, какой именно участок был местом моего позора.

– Ладно, – скомандовала я. – Идем в деревню.

– А телефон?

– Лена, там, в траве, возможно, человек умирает.

Аргумент подействовал, и мы побежали обратно в деревню. Вернее, Ленка бежала, едва не теряя по пути огромные сапоги, а я старалась не отставать и одновременно думала о двух вещах: как все это вообще могло случиться и как объяснить бабушке, что мы ушли искать клад, а нашли труп.

Ленкины же мысли имели совсем другой характер, потому что, уже открывая калитку, она вдруг произнесла:

– Я позвоню, а ты возвращайся за телефоном!

– Да найдется, успеем, – отмахнулась я, стараясь отдышаться.

– Ты не понимаешь, Маринка, твой смартфон – это улика. Приедут дяденьки в погонах или, да отвратят небеса подобную напасть, бабы, с этими вообще проблем не оберешься, найдут телефон твой, и все.

– Что… все?

Ленка демонстративно скрестила четыре пальца перед моим лицом.

Доводы были, безусловно, сильные, но возвращаться одной к старому амбару совсем не хотелось. Впрочем, отправиться в тюрьму желания было еще меньше.

– Иди! – грозно велела подруга.

И я, опустив голову, побрела обратно в сторону пруда.

Через пару минут я услышала за спиной знакомый звук тяжело шлепающей о землю резины, а потом и голос подруги:

– Стоять, дрожать!

Я замерла, ожидая самого худшего, но все-таки обернулась. Ленка стояла посреди дороги, радостно размахивая над головой моим телефоном.

– Ты свой тоже не взяла, – нервно засмеялась она.

Если в вашей жизни когда-нибудь случится ситуация, когда человек в погонах просит показать дорогу к дому вашей бабушки, потому что у убитого журналиста нашли карту, нарисованную ее рукой, могу посоветовать только одно: идите медленно и старайтесь выглядеть максимально спокойной. Хотя бы внешне.

Когда мотор уазика заглушили возле соседского забора, мы с Ленкой пошли впереди, а Корнеев с Лихим за нами.

Сосновка тем временем переживала редкий момент коллективного напряжения. В деревне случилось настоящее событие. Причем с исключительными бонусами в виде кареты скорой помощи, уазика с мигалками, убийства заезжего журналиста и двух городских гостий, которые имели неосторожность последнего то ли обнаружить, то ли прикончить.

Для местных жителей это было почти как фестиваль.

Оля уже наверняка стояла у магазина и с удовольствием рассказала историю, как нас посадили в служебную машину прямо в ее присутствии. Потом она будет пересказывать все это минимум две недели. Хотя нет, скорее два месяца.

– Марина, – тихо сказала Ленка, – я надеюсь, твоя бабушка не убивала журналиста.

Я бросила на нее испепеляющий взгляд.

– Просто переживаю.

– Если ты сейчас скажешь это при наших провожатых, я сделаю вид, что тебя не знаю.

Бабушка сидела во дворе и перебирала горох на старом деревянном столе, выглядела она совершенно спокойно, как будто даже слишком.

Когда мы вошли в калитку, она подняла голову и сначала посмотрела на меня, только потом на Ленку, ну и наконец на двух мужчин за нашими спинами.

– Ну что, – улыбнулась она, – клад нашли?

Я не сразу ответила, потому что на секунду показалось, что бабуля спросила это слишком вовремя. Ни за что не поверю, что ей не успели сообщить сегодняшние новости. Кажется, о нашем вчерашнем пикнике с Роговым она узнала еще до того, как мы вернулись домой.

Корнеев подошел ближе и улыбнулся.

– Клавдия Петровна?

– Она самая, – сказала бабушка.

И продолжила заниматься горохом, пока Дмитрий Евгеньевич представлялся сам и называл имя помощника.

– Мы хотели бы поговорить с вами, – заявил Корнеев.

– Поболтать – это я завсегда не прочь.

Она указала на лавку.

– Значит, – сказала бабушка спокойно, – нашли мои матрешки труп?

Мужчина внимательно посмотрел на нее.

– Вы знаете, что он умер?

– В деревне новости быстро ходят, а те, что вовремя не поспевают, в слухи превращаются, – лукаво улыбнулась она.

Егор достал из портфеля знакомый нам прозрачный пакет. Я с ужасом переводила взгляд с него на бабушку.

– Клавдия Петровна, у нас есть карта.

Он развернул лист, бабушка посмотрела на него мельком и даже не удивилась.

– Похоже на мою работу, – произнесла она чуть ли не с гордостью.

– Вы сами нарисовали ее?

Вероятно, мужчины рассчитывали, что старушка начнет отпираться или ссылаться на забывчивость, свойственную людям ее возраста.

– Вот этими самыми руками, – она ненадолго отвлеклась от зеленых стручков, продемонстрировав гостям морщинистые ладони. – Молодой человек в гости зашел, попросил показать старые места, где люди клад искали. Я и нарисовала.

Корнеев слегка наклонился вперед.

– Когда это было?

– Может, с неделю назад.

– То есть вы знали Рогова?

– До той поры нет. Ольга, продавщица из нашего сельпо, его ко мне послала как к одной из старожилов, когда журналист легендами принялся у нее интересоваться. Нашел у кого! – она досадливо сплюнула.

– И вы просто так нарисовали карту?

– Почему же? Пирогами накормила. На печку, правда, спать не укладывала, каюсь.

Она пожала плечами, а Ленка, стоявшая рядом со мной, едва сдерживала смех.

– Я ему и легенду рассказала, – продолжила бабуля. – Вместо сказки на ночь. А что? Сказка и есть!

Корнеев смотрел на бабушку очень внимательно.

– И что же она гласит?

Тут мы снова выслушали историю про купца, нападение и сундук.

– Клавдия Петровна, а вы сами когда-нибудь искали клад?

Бабушка улыбнулась.

– Молодой человек, если бы я нашла золото, вряд ли сидела бы в огороде за этим сучковатым столом.

– Вы знали, что Рогов ходил к амбару?

– В нашей деревне все куда-то ходят.

Мужчины задали ей еще несколько вопросов и, записав контактные данные нас троих, удалились.

Мы молча зашли в дом. Впервые за все время, проведенное в Сосновке, мне было неуютно внутри. Я вдруг поймала себя на мысли, что не понимаю, бабушка в этой ситуации нас защищает или подставляет.

– И почто бабам мозги? Одно слово: матрешки! – только покачала головой бабуля.

А потом добавила совсем другим тоном:

– Целый день пропадаете где-то, а в кухне посуда не мыта!

Выпив стакан воды, она молча вернулась в огород.

Не успев утром позавтракать, мы с Ленкой успели изрядно проголодаться, а потому, схватив вилки, стали уплетать жаркое прямо из сковородки, стоя у плиты.

Когда мы закончили и принялись за посуду, подруга изрекла:

– На две тарелки меньше мыть придется.

– Ага, предусмотрительно, – буркнула я.

– Обижаешься на меня? Прости, просто этот Егор… Я дар речи в его присутствии потеряла.

Я вскинула брови:

– Елена Прекрасная, проснись! Он лет на десять тебя младше!

– Ну и что! Этот Корнеев старше тебя на пяток, но я же видела, как ты на него смотришь. Да и он на тебя, между прочим, тоже.

– Правда? – засмущалась я.

Ленка кивнула и заявила решительно:

– Мы должны помочь следствию!

Я посмотрела на нее с сомнением.

– Думаю, они будут против.

– А мы спросим?

– Думаю, стоит, – резонно заметила я.

С того самого дня я больше не была уверена, что так уж хорошо знаю свою бабушку.

Мы шли вдоль улицы, где дома стояли вплотную друг к другу, как старые книги на полке. Деревенские заборы были разной высоты и конструкции: где-то торчала ярко-зеленая лоза, где-то и вовсе от ограждения остались лишь жалкие воспоминания.

Сосновка живо наблюдала за нашей процессией. Соседи выглядывали из калиток, кто-то поднимался на крыльцо, но в основном народ уже занимал позицию возле магазина Оли, которая, как всегда, была готова к любой новости лучше, чем профессиональное информационное агентство.

Вряд ли местные знали, что Корнеев с помощником направятся сюда, скорее просто жаждали обменяться последними сплетнями.

А вот мы с подругой явились целенаправленно.

– Искать их следует в магазине, – заключила я, когда мы покончили с работой в кухне. – Если они еще не уехали.

– Почему?

– Бабуля сказала им, что к ней Рогова направила Оля, логично проверить ее слова.

– Соображаешь, – одобрительно кивнула Лена, и мы двинулись к магазину, сообщив бабуле, что идем за пломбиром.

Впрочем, вряд ли она нам поверила.

Так или иначе, целью нашего визита был разговор с Корнеевым относительно посильной помощи с нашей стороны. На бурные аплодисменты в честь подобного предложения мы всерьез не рассчитывали, но надежда теплилась.

Не доходя метров пятьдесят до магазина, мы встали в тень кустов сирени. Отсюда был прекрасно виден знакомый уазик, все еще припаркованный у входа.

Спустя всего пару минут мы заметили возле него две мужские фигуры.

– Чуть не упустили! – радостно подпрыгнула Ленка. – Идем.

– Там человек пятнадцать зевак, – я засомневалась в рациональности нашей идеи.

– И что? На нас и без того будут пальцем показывать.

Что правда, то правда. Стараясь не смотреть в лицо односельчан и двигаясь четко к цели, мы быстро преодолели расстояние до автомобиля. Корнеев и Лихой успели, однако, рассесться по своим местам. Быстро переглянувшись, мы открыли дверь и одна за другой устроились на заднем сиденье.

– Вас в город подвезти? – неизвестно чему обрадовался Егор.

– Нет, но можно отъехать к лесу? – попросила я.

– Слушайте, мы развозкой грибников не занимаемся, – попробовал возмутиться Дмитрий Евгеньевич.

– Да я мухомор от сыроежки не отличу!

Ленино признание вызвало общее недоумение, и я попросила:

– Просто отъедем немного от толпы, разговор есть.

– Вспомнили что-то? – уточнил Корнеев, сдавая назад.

Метров через двести он остановил уазик у самого начала леса и обернулся к нам, Егор последовал его примеру. Оба ждали от нас информации, которой мы порадовать их не могли.

Но у подруги в рукаве имелся козырь посерьезнее. Она изложила суть нашей инициативы.

– Помогать? – переспросил Корнеев.

– Да, – уверенно сказала Ленка. – Мы многое знаем.

Я повернулась к ней в надежде, что она поймает мой взгляд и воздержится от того, чтобы снова ляпнуть лишнего.

Лихой внимательно слушал, и, судя по выражению лица, ему было очень интересно, что именно нам известно.

– Ну… – начала Ленка. – Мы первыми нашли тело.

– Так себе достижение, – спокойно прокомментировал Корнеев.

А я отметила его отменный сарказм, а еще ямочки на щеках, которые появлялись при улыбке.

– Откуда вообще взялась идея помогать в расследовании?

Из Ленкиной беспокойной головы, само собой, как и все подобные затеи.

– Нас уже подозревают, чуть ли не пальцем тычут, – ответила она со вздохом.

– Хороший мотив, – спокойно ответил Корнеев.

Он даже не попытался опровергнуть слова подруги.

– К тому же, – Ленка замялась, – мы хорошо знаем деревню.

Дмитрий Евгеньевич спокойно уточнил:

– Напомните, Елена, вы здесь уже третий день или еще второй?

Егор кашлянул, скрывая улыбку. Повисла пауза, которую решила прервать я:

– Мне отлично знакомы здешние места.

– Хорошо, уговорили, помогайте.

Мы переглянулись. Я не ожидала, что он согласится так быстро.

– Правда? – осторожно спросила Ленка. – С чего начать?

– Начнем с того, что вы не станете мешать.

Подруга кивнула так серьезно, будто только что подписала международный договор, а потом, когда до нее наконец дошел смысл ответа, поменялась в лице.

– Вы правда считаете, что это игра?

– Нет, – дружно ответили мы.

– Тогда не лезьте туда, откуда вас потом придется вытаскивать.

Я посмотрела на подругу и поняла, что знаю этот взгляд, означал он только одно: теперь Ленка собиралась расследовать убийство, и без напарницы ей не обойтись, да и кандидатура на эту роль уже выбрана.

Егор обернулся на нас так, будто хотел что-то сказать, но не стал.

Мы простились и покинули автомобиль, на котором уже три раза успели прокатиться за сегодняшний день.

По дороге обратно к магазину мы увидели сразу несколько знакомых лиц. Сосновка жила своей обычной жизнью, но теперь в ней появилась новая тема для обсуждения.

– Заметила? – шепнула Ленка. – Все смотрят на нас.

– Кажется, совсем недавно тебя это не особо заботило.

– Да, но все равно неприятно.

– Куда это вы? – громко спросила Ольга с крыльца магазина, когда мы проходили мимо.

– Гуляем, – ответила я сухо, хотя по лицу продавщицы можно было понять, что она уже составила добротный сюжет для вечерних посиделок с соседками.

– С конвоем? – нарочито удивилась она.

– Очень полезно для здоровья, – легко ответила Ленка, а мне шепнула: – Зависть – плохое чувство.

Мы вошли в душное помещение магазина, и продавщица, виляя бедрами, не торопясь последовала за нами.

– Кстати, там, на улице, мы как раз о вас говорили, – сообщила она, пока Лена выбирала пломбир.

– Не сомневаюсь, – сказала я.

– Правда, ничего плохого!

– Это подозрительно.

– Да брось ты, – засмеялась Ольга. – Ну нашли и нашли журналиста этого. Не убили ведь?

Она так внимательно смотрела на меня, будто ожидала тотчас услышать чистосердечное признание в содеянном.

«Так, покалечили немного», – чуть было не выпалила я, но Ленка, очевидно вспомнив о своем намерении помогать следствию, вдруг ласково спросила:

– Оля, а с кем из деревенских общался Рогов?

Продавщица смешно сморщила нос и хитро спросила:

– А вам зачем?

– Боимся, как бы нас в убийстве не обвинили, – сказала полуправду подруга.

– И решили сами виновника найти? – ухмыльнулась Ольга.

– Куда нам, – театрально вздохнула Лена, пытаясь вложить в интонацию максимум собственного бессилия.

Оля задумалась.

– Это из-за Клавдии Петровны?

Очевидно, что Корнеев с Лихим вели с Ольгой разговор не столько о Рогове, сколько о моей бабуле, к которой она его послала за байками и легендами, после чего тот обзавелся картой.

Я не успела ответить, а продавщица продолжила, косясь на дверь:

– Со всеми понемногу он лясы точил.

– А с кем больше?

Она понизила голос:

– С Гошей, фермером нашим, например, часто крутился, да не просто так.

– Почему?

– Якобы журналисту техника нужна была или еще какая помощь, чтобы землю вскопать, а уж как оно на самом деле было, мне неведомо.

Мы переглянулись, прекрасно понимая, зачем это нужно было покойному, но не имея ни малейшего представления о том, что известно нашей собеседнице об интересе журналиста к кладам.

– С кем-то еще? – осторожно спросила Ленка.

Оля наклонилась через прилавок, косясь на дверь.

– С Зойкой, которая тебе так приглянулась, – она произнесла имя почтальонши так, словно это было ругательством. – Модель, тоже мне!

– А от нее ему что надо было?

– Знамо что, – усмехнулась женщина. – Хотя как сказать, может, и ей от него.

– У них был роман? – догадалась я.

Она многозначительно подняла брови.

– Рогов часто ждал Зою возле почты в конце рабочего дня.

– Может, просто разговаривали, – предположила я.

– Сомневаюсь.

Оля пожала плечами как-то слишком нервно и отвернулась, из чего я заключила, что журналист, вероятно, нравился и ей, но предпочел Зою.

Мы поблагодарили за информацию и мороженое и покинули магазин, а уже в дверях встретили двух малознакомых мне старушек. У меня создалось ощущение, что они стоят тут довольно давно и, вероятно, подслушивают. Благо снаружи народу было уже заметно меньше.

Возвращаясь в сторону бабушкиного дома, я вдруг заметила грусть на прекрасном лице подруги.

– Ты же не ревнуешь покойника, которого знала один день?

– Я и живым его один день знала.

Мы дружно разразились смехом, а потом Ленка вдруг резко притихла и выдала:

– Кажется, эта Ольга что-то скрывает.

Этого исключать было нельзя, продавщица хоть и разносила слухи быстрее молнии, действительно важную информацию могла оберегать словно сторожевая собака.

– Мы ведь видели Зою в то утро, – напомнила Ленка.

– Это ничего не значит, – парировала я.

– Как знать.

Чем ближе мы подходили к такому знакомому мне с детства дому, тем сложнее было сопротивляться потоку мыслей, которые я старательно отгоняла последние несколько часов.

Я шла, щурясь на солнце, и думала о бабушке, которую, как мне казалось, знала едва ли не лучше себя. Легко могла угадать фразу, которую она выдаст следующей, или предвосхитить реакцию.

А что, если она все-таки как-то замешана в преступлении?

Нет, конечно, это звучит абсурдно.

Моя бабуля – человек, который печет лучшие пироги в радиусе двадцати километров, выращивает помидоры размером с мужской кулак и может одним взглядом заставить соседских кур вернуться домой. Но убить журналиста?

С другой стороны, карта не давала покоя, а также мысль о том, что накануне она утаила от нас факт знакомства с Роговым, кроме того, снабдила его подробной схемой. Нам с Ленкой она по какой-то причине карту не нарисовала. Вероятно, потому, что не верила в легенду, а вот Андрей мог быть чрезмерно настойчивым, поэтому ей пришлось указать место, чтобы избавиться от его бесконечных вопросов.

Еще один момент меня не на шутку тревожил. Когда следователь показал карту, бабушка не удивилась ни на секунду. Ни один нормальный человек не остается таким спокойным, когда его связывают с убийством. Впрочем, если за тобой нет никакой вины… Или если ты заранее знаешь, что к тебе придут.

И чем больше я пыталась отогнать эту мысль, тем настойчивее она возвращалась.

– Марина!

Я вздрогнула.

– Ты меня слушаешь?

– Прости.

– Ты зависла минут на пять.

Только тогда я сообразила, что мы уже довольно давно молча стоим у калитки.

– Я думала.

– О бабушке? – догадалась подруга.

Потянув за калитку, я коротко кивнула.

– Мы разберемся и найдем настоящего убийцу.

– Еще вчера мы собирались искать клад, – невесело проронила я.

Она вдруг оживилась:

– Слушай, а пойдем к этому фермеру!

Немного поколебавшись, я согласилась. Просто сидеть и ждать было в любом случае страшнее.

Если верить Ленке, любое нормальное расследование должно начинаться с допроса подозреваемых.

Если верить мне, нормальное расследование должно начинаться с чашки чая.

К сожалению, в тот день победила Ленка.

– Мы должны действовать без промедлений, – заявила она. – Пока следствие топчется на месте, мы быстро выведем преступника на чистую воду.

– Следствие хотя бы знает, что делает, – заметила я.

– Это ты так думаешь.

Но мы уже развернулись, так и не зайдя в калитку бабушкиного двора, и я послушно побрела в сторону фермы в угоду подруге.

Ленка смотрела на меня так, будто собирается спасать мир, но вынуждена делать это с некомпетентным напарником.

Гошина ферма находилась на окраине деревни, сразу за последним домом, где начиналось кукурузное поле. Насколько я помнила из бабушкиных рассказов, досталась она ему от родителей, то есть являлась настоящим семейным детищем.

Мы долго шли туда по дороге, которая когда-то была асфальтированной, но те времена остались в далеком прошлом, и я вспомнила о своем велосипеде, стоящем в сарае у бабули. К сожалению, транспортное средство имелось только в одном экземпляре, а заставлять подругу бежать за мной трусцой было бы некрасиво. Впрочем, я с удовольствием бы на это посмотрела.

Ферма представляла собой длинное одноэтажное строение, которое когда-то, вероятно, выглядело более внушительно, о чем свидетельствовали остатки фундамента в торце, однако тех времен я не застала.

Крыльцо слегка перекосилось, ступеньки поскрипывали, дверь была распахнута настежь, откуда-то из недр здания доносились звуки радио.

– Эй, – услышали мы позади себя и дружно обернулись.

Гоша был человеком внушительным: широкоплечим и ростом метра два, не меньше, когда он сидел в тракторе, это не так бросалось в глаза. Мужчина стоял у верстака, организованного прямо на улице, и держал в руках гаечный ключ размером примерно с мою руку.

– Добрый вечер, – бодро поприветствовала Ленка.

– Ты чьих будешь? – с подозрением глядя на нее, поинтересовался он.

Прежде чем подруга успела ответить, я пришла ей на помощь:

– Я внучка Клавдии Петровны, Марина Абрамова, – напомнила я. – А это моя приятельница.

– Это вы, что ли, утром мертвеца нашли?

– Мы. О нем и хотели с вами поговорить, – робко начала Ленка.

Гоша тяжело вздохнул. Так обычно делают люди, которые понимают, что спокойная жизнь на сегодня закончилась.

– Ну, о покойниках либо хорошо, либо никак.

Я судорожно соображала, что последует за этим: хвалебные оды или суровое молчание.

– Рогов приходил к вам?

– А тебе почто это знать, красна девица? – прищурившись, осведомился хозяин.

– А я любопытная, – попробовала добавить кокетства в голос подруга, но просчиталась.

– Вот и он такой же.

– Про легенды спрашивал?

– Глупости спрашивал.

Я вдруг представила Рогова, который приходит к этому немногословному суровому человеку и просит одолжить приспособления для поиска клада. Картина была настолько странной, что я усомнилась в их реальном знакомстве.

– Он хотел, чтобы вы помогли ему копать? – уточнила Ленка.

– Говорил, клад ищет.

Мы с Ленкой перестали дышать.

– И что вы ему ответили? – спросила я.

– Что я не сумасшедший.

– Очень разумный аргумент.

– У меня работы хватает, ну я его и послал.

– Куда? – уточнила подруга.

– Если интересно, могу отправить вас туда же.

Предложение не показалось нам особенно заманчивым, и мы поспешили откланяться.

Когда мы вышли за ворота фермы, солнце уже опускалось за горизонт. Значит, Ольга была права: Рогов пытался облегчить себе задачу с поиском, арендовав тут технику, но напоролся на отказ. Ни грамма осуждения за такое решение я по отношению к Гоше не испытывала: не будь у меня в подругах такой затейницы, как Ленка, я, вероятно, с такой же легкостью послала бы любого, кто захотел бы привлечь меня к поискам клада, да еще и в то время, когда сезон работ в самом разгаре.

Подумав о бабушке, которая, вероятно, нас потеряла, я почувствовала укол совести: возможно, ей сейчас нужна моя поддержка, а я тут занимаюсь непонятно чем. Впрочем, не исключено, что спасаю ее репутацию.

Вернувшись, я быстро убедилась, что опасения мои были напрасны. Бабуля была в боевом расположении духа, потому что с порога нас пристыдила:

– И где вы прохлаждаетесь, матрешки мои расписные? Ужин уже остыть успел.

Я втянула носом знакомый запах бабушкиных котлет, которые обожала с детства.

– Мы погреем, – заверила Ленка.

Это было примерно все, на что она была способна в кухне.

– Ну и молодцы. А я спать, утомилась сегодня, помощницы из вас никакие! – махнула рукой бабушка и исчезла в комнате. – Завтра хоть клубнику прополите, а то толку от вас – ноль без палочки.

– Ужин на тебе, а я поговорю с ней, – шепнула я Ленке, чувствуя свою вину перед бабулей.

Когда я вошла, Клавдия Петровна уже сидела на кровати. Я устроилась рядом и обняла ее.

– Прости.

– За что? – удивилась она, приобняв меня.

– За то, что уделяю больше времени подружке, чем тебе.

– Да что с меня, старой, взять?

Даже в темноте я почувствовала, как улыбка коснулась ее губ.

– Ну не скажи, вон, клады помогаешь искать, – хохотнула я. – Жаль, не нам.

– Знать бы, где искать, подсказала бы.

– Тебя не сильно сегодня допрос утомил?

– Меня больше утомляют люди, которые копают не там, где следует.

Есть у деревенской жизни одна удивительная особенность. Стоит только начать обсуждать какого-нибудь человека, и он тут же появляется. Иногда даже быстрее, чем ты успеваешь договорить его фамилию.

Я заметила это еще в детстве. Бабушка тогда говорила, что в деревне люди чуют разговоры, как коты – сметану. Я долго думала, что это просто фигура речи, но с годами поняла: в Сосновке это почти научный факт.

Дверь библиотеки с шумом распахнулась. На пороге стояла Зоя. В одной руке она держала тяжелую сумку с газетами и журналами, в другой – что-то похожее на квитанции. Велосипед она, судя по звуку, бросила у крыльца.

– Добрый день, – сказала девушка, слегка запыхавшись.

Мы с Ленкой дружно ее поприветствовали.

– Здравствуй, Зоя, – приветливо ответила Тамара Петровна. – Журналы?

– Ага.

Почтальонша поставила сумку на стол, и я вдруг заметила то, чего раньше за ней не водилось. Вечный двигатель Зоя, которую мы в детстве с ее старшей сестрой Ниной, бывало, искали по всей деревне, выглядела… утомленной.

Под глазами лежали темные тени, будто она пару ночей подряд почти не спала. Светлые волосы были собраны в торопливый хвост, из которого выбились пряди.

И вообще она двигалась как человек, которому сейчас больше всего на свете хочется лечь и закрыть глаза.

– Опять газеты опоздали, – вздохнула она, извлекая на свет из сумки пачку журналов.

– Это нормально, – успокоила ее Тамара. – Они всегда опаздывают.

– Все равно люди ворчат, – сетовала Зоя.

– Люди ворчат, даже когда все приходит вовремя.

Девушка слабо улыбнулась.

Мы с Ленкой стояли рядом со столом, стараясь выглядеть как обычные посетители библиотеки, зашедшие за парой книг. Получалось, наверное, не очень убедительно.

Зоя действительно выглядела так, будто переживает. Но из-за чего? Из-за смерти Рогова, потому что у них были романтические чувства? Или она что-то знает об убийстве, а возможно, и сама имеет к нему непосредственное отношение?

Ленка, конечно, молчать долго не могла.

– Тяжелый день? – сочувственно спросила она.

Зоя пожала плечами.

– Да как обычно.

Но голос ее прозвучал как-то глухо и безжизненно.

Она начала раскладывать журналы на столе Тамары Сергеевны, и я заметила, что руки у нее слегка дрожат.

Ленка тоже обратила на это внимание. Я знала подругу достаточно хорошо, чтобы понять это по тому, как она слегка наклонила голову.

Мы простились с библиотекаршей и вышли на улицу, где, не сговариваясь, принялись дожидаться Зою возле ее велосипеда. Совсем скоро она появилась и, кажется, была несколько удивлена нас снова увидеть.

– До почты не подброшу, сами видите: багажник один, да и тот перегружен.

Очевидно, девушка пыталась пошутить, но из-за того, что не смогла выдавить из себя улыбку, прозвучало это скорее грустно, даже с каким-то отчаянием.

– Зоя, – осторожно начала я, – можно тебя кое о чем спросить?

Почтальонша замерла на секунду.

– Да пожалуйста, – легко согласилась она.

– О Рогове.

Имя повисло в воздухе, на улице вдруг стало очень тихо, даже кузнечики в траве перестали стрекотать.

– Ты ведь его знала? – спросила Ленка.

– У нас в деревне все друг друга знают.

– Но вы общались?

Зоя чуть отвернулась, будто рассматривая знакомый пейзаж.

– Иногда.

Это было сказано так небрежно, что сразу стало ясно, что иногда – понятие очень приблизительное.

Я решила вмешаться.

– Он ведь приезжал в деревню не просто так, – сказала я как можно мягче. – Рогов собирал какие-то материалы, разговаривал с людьми. С тобой он обсуждал легенды или клады?

Зоя снова посмотрела на нас, на этот раз гораздо внимательнее. Я вдруг почувствовала, что она оценивает нас не как знакомых, а как тех, кто задает слишком много вопросов.

– Мы просто пытаемся понять, чем он занимался, – быстро добавила Ленка. – Нам это важно.

– Почему? Разве это не дело полиции?

Вопрос прозвучал неожиданно резко, так, что мы обе не сразу нашлись что ответить.

Действительно, почему? Из-за того, что мы нашли тело? Или по причине неуемного любопытства? Или потому, что в какой-то момент это превратилось в азартную игру?

Ленка, конечно, очнулась быстрее.

– Потому что мы были последними, кто видел его живым.

Это была не совсем правда, но и не совсем ложь.

Зоя медленно кивнула:

– Ага, и первыми, кто видел его мертвым.

Я наблюдала за девушкой и чувствовала, как внутри ее что-то закипает. Злость? Обида? Печаль? Она вела себя так, будто старается держать разговор под контролем.

Зоя стояла у своего транспортного средства и возилась с ремешком на сумке, набитой газетами и письмами. Велосипед был старый, но удивительно бодрый, в отличие от хозяйки.

Я заметила, что она торопится, словно ей неловко оставаться на месте дольше необходимого. В деревне это редкое качество. Здесь обычно наоборот: люди умеют разговаривать у калитки так долго, что за это время можно успеть обсудить три поколения соседей и четыре сезона сериала.

Зоя тем временем перекинула сумку через плечо и уже собиралась поставить ногу на педаль, но Ленка, конечно, не могла позволить ей так легко уехать.

– Подожди минутку, – попросила она.

Девушка остановилась.

Она опустила велосипед на землю и посмотрела на нас так, будто хотела раздраженно спросить: «Ну что еще?»

Я вдруг подумала, что у человека, который целый день развозит чужие письма и новости, должно быть очень особенное отношение к чужим тайнам. Возможно, гораздо более осторожное, чем у нас с Ленкой.

– Мы просто пытаемся понять, что произошло, – сказала подруга.

– Это работа полиции.

Зоя вздохнула, на секунду закрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а потом сказала фразу, которая заставила меня замереть.

– Может, вам лучше у Клавдии Петровны спросить? Она с этим Роговым больше многих времени проводила.

Я даже не сразу поняла, что речь идет о моей родне.

– У бабушки? – переспросила я.

– Ну да.

Зоя пожала плечами.

– Он ведь с ней много разговаривал.

– Он со всей деревней разговаривал, сама говорила! – напомнила Ленка.

Я почувствовала, как внутри появляется неприятное ощущение. Когда люди вбрасывают такие фразы и сразу делают вид, что ничего особенного не сказали, обычно это означает только одно: каждое слово было выверено самым тщательным образом.

– Ты думаешь, она может быть как-то связана с этой историей? – осторожно спросила я.

Девушка предпочла не отвечать на мой вопрос.

– Ладно, девочки, мне пора, почта сама себя не развезет.

Она чуть оттолкнулась ногой, спицы в колесах оживились, и, запрыгнув на седло, Зоя крикнула нам:

– Только зря вы этим занимаетесь. Есть вещи, которые в деревне лучше не трогать, если не хотите, чтобы они затронули вас.

Мы смотрели ей вслед, когда подруга выдала философски:

– Золотые слова! И кажется, я от кого-то их часто слышу, – она покосилась на меня, а я сделала вид, что не уловила ее намека.

Велосипед медленно катился по дороге, пока не скрылся за поворотом. Я глубоко вздохнула, и мы побрели обратно в деревню.

По тропинке вдоль пруда обычно было довольно приятно гулять, там всегда дул легкий ветерок и пели птицы, но сейчас мне почему-то казалось, что березы вдалеке стоят как по стойке «смирно» и слишком внимательно наблюдают за нами.

Мы с Ленкой шли молча.

Я всегда замечала одну особенность: когда она долго молчит, это не значит, что ей нечего сказать. Это значит, что в ее голове в этот самый момент строится такая сложная теория, что лучше дать подруге время, иначе она начнет сумбурно вещать прямо посреди дороги, размахивая руками и пугая редких прохожих.

Я, кстати, тоже молчала не просто так. Меня не отпускала фраза Зои про бабушку.

Честно говоря, я была готова услышать от нее что угодно: намеки на причастность других деревенских, но никак не Клавдии Петровны, с которой, как мне казалось, у них были теплые отношения.

Первой не выдержала я:

– Знаешь, если мы продолжим такими темпами, то через пару дней будем подозревать половину деревни. А через неделю – вторую половину.

Ленка остановилась посреди дороги и посмотрела на меня так, будто только что вспомнила, что я вообще иду рядом.

– Слушай, а ты понимаешь, что сейчас произошло?

– Да, – вздохнула я. – Зоя намекнула, что моя бабушка может быть причастна к убийству.

– Мне тоже так показалось. Это не было случайно брошенной фразой.

Мы пошли дальше. Слева за огородами лениво тянулся дым из чьей-то бани, а где-то в кустах недовольно ворчала дворняга. Деревня жила своей обычной жизнью, преступления в таких местах выглядят особенно странно именно потому, что вокруг все продолжает идти своим чередом.

– На мой взгляд, – сказала Ленка через некоторое время, – Зоя вела себя очень странно.

– Точное наблюдение, – заметила я. – Особенно если учесть, что, прощаясь, она держалась за руль велосипеда так, будто собиралась задушить его собственными руками.

– Нервничала, – кивнула Ленка, отмахиваясь от преследовавшей ее мухи. – А когда мы упомянули Рогова, она сразу напряглась.

– Такое ощущение, – медленно сказала я, – что мы задели тему, которую она не хотела обсуждать. Один вопрос: почему?

Мы как раз дошли до того места, где в день убийства встретили Зою.

И тут Ленка остановилась и встала прямо напротив меня, глядя мне в глаза так, что я сразу поняла: сейчас будет озвучена идея, редкая по своей гениальности.

– Марина, – сказала она, – представь, в деревню приезжает городской журналист.

– Где-то я такое встречала, да, – усмехнулась я, но Ленка оставила мой сарказм без внимания.

– Начинает задавать вопросы и заодно знакомится с местными, а среди них молодая симпатичная почтальонша. Вечно ездит на велосипеде и развозит новости быстрее интернета.

– Думаешь, у него был к ней корыстный, а не любовный интерес?

– Погоди, теперь добавим еще одну деталь, точнее действующее лицо, Ольгу. В ней явно сквозит ревность к Зое.

– Я уже объясняла тебе ее природу, две точки притяжения местных – это магазин и почта, все логично. К тому же поспешу тебя расстроить: продавщица замужем.

– Но это, как показывает мировая практика, редко мешает людям заводить романы.

Я не могла не согласиться.

– Ты хочешь сказать, что Рогов мог встречаться и с Ольгой, и с Зоей?

– Почему нет?

– Потому что тогда получается слишком много романтических линий для одной маленькой деревни.

– Наоборот, – уверенно сказала Ленка. – В Сосновке редко происходит что-то интересное, а тут заезжий симпатичный мужчина, интересный к тому же.

Заметив, как в голосе подруги появилась легкая грусть, я хотела было ее обнять, но в этот момент из-за забора выскочила лохматая коза. Она вылетела на дорогу с таким выражением на морде, будто у нее были на нас планы.

– Ленка… – осторожно сказала я. – Не оборачивайся резко.

Она, конечно, тут же это сделала.

Коза сурово посмотрела на нас, а мы на нее с некоторой оторопью. Потом она решила, что Ленкина сумка выглядит подозрительно вкусно.

– Марина, – не отводя взгляда от животного, подала голос подруга, – почему на меня идет коза?

– Возможно, ты ей понравилась или она тоже хочет поучаствовать в расследовании.

Животное подошло ближе, Ленка тут же сделала шаг назад.

– Марина, сделай что-нибудь!

В этот момент из калитки выскочила пожилая женщина.

– Машка! А ну стой!

Коза, услышав свое имя, неожиданно потеряла интерес к сумке и гордо удалилась обратно во двор.

Мы с Ленкой дружно выдохнули.

– Знаешь, – сказала я, – если нам суждено пережить нападение во время расследования, я бы предпочла в качестве зачинщика козу.

Ленка поправила сумку.

– Вернемся к делу, итак, Рогов, Зоя и Ольга образовывают любовный треугольник.

– Или даже квадрат, учитывая, что у последней есть муж.

Подруга кивнула со всей серьезностью, на которую только была в этот момент способна.

– Представь ситуацию: муж узнает, что его жена встречается с приезжим журналистом.

Я попыталась. И, если честно, картина получалась довольно правдоподобной.

– Тогда получается, – сказала я, – что Рогова мог убить Иван, муж Ольги?

– Это версия номер один.

Выдержав многозначительную паузу, пока я выжидательно на нее смотрела, подруга изрекла:

– Либо одна из женщин решила насолить сопернице.

Мы снова медленно пошли по дороге, и чем больше я думала об этой версии, тем меньше она мне нравилась.

– Ленка, – сказала я наконец, – меня смущает одна вещь. Сейчас сформулирую.

– Уж постарайся!

Мы прошли еще несколько десятков метров, прежде чем я смогла продолжить говорить на тему, которая с самого начала сидела у меня где-то под ребрами и неприятно шевелилась.

Я сама не заметила, как замедлила шаг. Ленка шла рядом и, судя по выражению лица, думала примерно о том же.

Иногда между близкими друзьями возникает такое странное молчание – не неловкое, а, наоборот, слишком содержательное. Когда оба понимают, что вот сейчас будет разговор, которого хотелось бы избежать.

Я первой нарушила тишину.

– Слушай… – сказала я осторожно. – А тебя не смутило, как именно Зоя это сказала?

Ленка повернулась ко мне, сразу поняв, что я имею в виду.

– О Клавдии Петровне? Смутило, – призналась она. – Причем не сам факт, а именно тон.

Я на секунду остановилась и посмотрела назад, туда, где за деревьями уже давно не было видно библиотеки.

– Она ведь не сказала ничего конкретного, только намекнула, – вздохнула я. – Обычно люди так делают, когда хотят подбросить мысль, но не брать на себя ответственность за обвинение. Интересно, Зоя знает про карту?

– Подожди, – Ленка нахмурилась. – А кто вообще про нее знает?

Я начала загибать пальцы.

– Совершенно точно Корнеев, Лихой, мы с тобой и бабуля. По крайней мере, пять человек.

– Слишком много для Сосновки, – неодобрительно покачала головой подруга.

В деревне новости распространяются со скоростью, о которой интернет может только мечтать.

– А что, если Рогов сам рассказал Зое о карте? – осенило Ленку.

Я чувствовала, как внутри начинает расти странное беспокойство, потому что теперь разговор уже перестал быть просто обсуждением чужих подозрений, он касался моей семьи.

– Ленка, – тихо сказала я, боясь озвучить свои мысли. – А если Зоя действительно думает, что бабуля как-то связана с этой историей?

Ленка посмотрела на меня внимательно.

– Ты хочешь сказать – с убийством?

– Я очень надеюсь, что нет, – тут же выпалила я.

Клавдия Петровна могла устраивать целые дипломатические войны с соседями из-за яблок, спорить с почтальоншей и вести сложные переговоры с продавщицей, но представить ее участницей убийства… Это требовало очень богатого воображения, я таким похвастать не могла.

– С другой стороны, – осторожно сказала Ленка, – есть один момент. Рогов ведь общался с Клавдией Петровной. Мы не можем знать, первой ли она рассказала ему легенду.

– Можем спросить.

– Подожди, – затараторила подруга. – Как минимум именно она нарисовала ему карту, а теперь журналист, который этим всем интересовался, найден мертвым.

Я вздохнула.

– Нами.

– Не в этом суть.

– Просто когда ты так это формулируешь, звучит не очень приятно.

Мы остановились у старого колодца. Цепь с ведром скрипела на ветру, и звук получался какой-то особенно тревожный.

– Давай рассуждать спокойно, – сказала Ленка. – Без паники и без привязки к твоим семейным чувствам.

– Это будет трудно, – сразу предупредила я.

– Мы попробуем. Получается, что про легенду о кладе знают многие в деревне, но не все воспринимают ее всерьез. Рогов же заинтересовался ею основательно, и, судя по вскопанной земле, не столько историей, сколько самими сокровищами, которые решил найти во что бы то ни стало. Когда мы были с ним на пикнике у речки, он отшутился, услышав о нашем намерении искать клад, но на самом деле напрягся и отправился копать в тот же вечер, ночь или утро.

Я отметила про себя, что неплохо бы уточнить у наших новых знакомых в погонах, когда именно наступила смерть и, собственно, от чего. По крайней мере, в кино этим интересуются в первую очередь.

Ленка тем временем увлеченно продолжала:

– Его можно понять: найди он клад, это стало бы настоящей сенсацией и неплохим взлетом в его журналистской карьере. А тут появляются две городские гостьи, которые проявляют немалый интерес к тому, что Андрей уже успел мысленно себе присвоить. Но, кроме нас, вероятно, есть еще кто-то, кому закопанные богатства не дают покоя. Он либо выслеживает Рогова и решает устранить конкурента, либо тоже догадывается, что клад надо искать у амбара, или доподлинно знает.

– Погоди, – попросила я. – Но если мы предполагаем, что бабушка могла быть как-то замешана в преступлении, почему она все эти годы не ходила копать к амбару, а сейчас вдруг решила этим заняться?

– Появился человек, который мог увести сокровища из-под носа.

– Опять не вяжется, – обрадовалась я.

Чем больше было расхождений, чем менее стройно выглядели Ленины рассуждения, тем сильнее было облегчение, которое я испытывала. Нелегко подозревать собственную бабулю.

– Лен, зачем она нарисовала Рогову карту? Могла бы отмахнуться и сказать, что знать не знает ни о легендах, ни тем более кладах.

Подруга нахмурила брови, прихлопнула комара на левом плече и выдала:

– Карта – ненастоящая!

– Как это? Мы же сами видели бумагу, да и почерк бабули мне отлично знаком.

– Ты не понимаешь, – просияла Ленка. – Она специально указала не на то место. Кстати, вспомни, там, у реки, Рогов упомянул некую местную жительницу, с кем он имел удовольствие беседовать, и она намекнула ему на то, что иногда люди ищут сокровища не там, где следует, или как-то так. Что, если эта женщина и есть твоя бабуля?

А эта версия мне, пожалуй, нравилась.

– Выходит, и убивать Рогова ей не было никакого резона, раз он был направлен по ложному следу.

– Получается, так, – подруга довольно закивала. – Это хорошо. Плохо то, что мы не знаем, кто еще мог охотиться за сокровищами.

– Да кто угодно, – вздохнула я, прикинув количество жителей Сосновки и дачников, также нельзя было исключать и обитателей соседних деревень.

– А вот и нет!

Я вопросительно на нее посмотрела.

– Ты сама сказала: почему Клавдия Петровна не искала клад до того, как встретила Рогова. То же самое можно применить и к другим завсегдатаям этих мест. Сто раз бы уже все перекопали, если бы было желание. А вот дачники или те, кто появился здесь недавно, могли, как и Рогов, только-только познакомиться с легендой.

– И все-таки убивать человека просто потому, что есть призрачный шанс, что сказка – быль и клад существует, немного странно, тебе не кажется?

– А что, если Рогов успел отыскать сокровища?

– И злоумышленник забрал сундук, а кладоискателя прикончил? – задумалась я. – Вот это уже похоже на правду.

Мы впервые задумались над тем, кто мог конкурировать с Роговым в поисках сокровищ.

Удивительное свойство деревенских расследований заключается в том, что круг подозреваемых мал, а приемлемых версий – еще меньше. По крайней мере, наш текущий этап расследования это ярко демонстрировал.

Когда мы с Ленкой вернулись домой, бабушка стояла у плиты, сосредоточенно помешивала что-то в кастрюле, будто боялась, что из посуды кто-то убежит.

Запах стоял очень соблазнительный, на минуту мне даже показалось: если убийца вдруг появится на пороге, нам сначала придется предложить ему тарелку супа, а уже потом выяснять мотивы и обстоятельства.

Бабушка обернулась.

– О, явились, сыщицы, – сказала она спокойно. – Я уж думала, вы сегодня до ночи будете деревню переворачивать.

Я сразу насторожилась. Иногда бабушка говорит вещи таким тоном, будто уже знает больше, чем мы сами.

– А что, – осторожно спросила я, – вся деревня уже в курсе, что мы ведем расследование?

– Вся? – бабушка усмехнулась. – Но уж точно все те, кто сегодня был у магазина, у колодца и возле почты.

– Извини, – сказала я тихо. – Вместо того, чтобы тебе помогать, мы занимаемся непонятно чем.

Точнее, нам с подругой было предельно ясно, чем мы занимаемся, а вот непонятного в результате этого занятия становилось все больше. Это здорово расстраивало.

Ленка села за стол и сложила руки перед собой с таким серьезным видом, будто собиралась проводить официальный допрос.

– Клавдия Петровна, – проговорила она вежливо, – можно задать вам несколько вопросов?

Бабушка посмотрела на нее с интересом и некоторой снисходительностью.

– Хоть сотню, только сначала суп попробуйте. Расследование на голодный желудок плохо идет.

Последнюю фразу она произнесла, как мне показалось, излишне насмешливо.

Мы послушно взяли по ложке, Ленка попробовала суп и довольно замычала. За время отсутствия мы успели проголодаться.

– Очень вкусно, – призналась она.

Я кашлянула.

– Бабушка, мы хотели спросить тебя про карту.

Она убрала со стола тарелки, а вернувшись, села и посмотрела на нас.

– Ту, что ты нарисовала Рогову, – пояснила я.

Бабушка слегка прищурилась.

– А, эту.

Сказано было так небрежно, будто речь шла о фантике от конфеты или ненужном чеке.

– Журналист ваш ведь просил показать, где, по легенде, клад спрятан, – продолжила она. – Вот я и нарисовала. Он так настаивал, будто без этого жить не может.

Я внимательно наблюдала за бабушкой, она выглядела абсолютно спокойной.

Но я знала ее всю свою жизнь, чтобы понимать: когда Клавдия Петровна выглядит слишком уравновешенной, это обычно значит, что она думает на три шага вперед.

– Откуда вы знаете, что искать следует именно у амбара? – поинтересовалась Ленка.

Бабушка улыбнулась так, что я заранее заподозрила подвох.

– Люди говорят.

– Как думаешь, ба, Рогов мог успеть найти клад? – спросила я.

Бабушка замерла буквально на секунду.

– Теоретически? – ухмыльнулась она.

– Да.

– Мог.

Мы с Ленкой переглянулись.

– А практически? – осторожно уточнила я.

– Практически люди чаще находят неприятности, чем клады.

С этим сложно было не согласиться.

После этого она ловко перевела разговор на погоду, урожай огурцов и соседку Галину, которая, по ее словам, снова посадила картошку слишком близко к общему забору.

После обеда мы вышли на улицу и, закрыв за собой калитку, пошли по дороге. Сначала вдоль огорода тети Нади, где аккуратными рядами рос лук, потом мимо заброшенного полуразрушенного дома, который скрипел так выразительно, будто хотел сообщить нам какие-то старые новости. У распахнутых ворот чуть поодаль двое мужчин обсуждали, по всей видимости, что-то смешное. Рядом бегал мальчик с палкой, изображая то ли самолет, то ли динозавра, то ли огнедышащего дракона.

Я вдруг подумала, что в любой момент кто-нибудь из них может крикнуть:

– Девчонки! А вы куда? На место убийства?

И это будет звучать так же буднично, как вопрос, не за хлебом ли мы собрались.

Амбар постепенно вырастал впереди, сначала просто крыша, потом стены, потом темный проем двери, которая болталась на петле из последних сил.

Я поймала себя на мысли, что смотрю на него так, как люди смотрят на стоматологический кабинет: вроде ничего страшного, но приятного тоже мало.

Мы подошли к пруду и вскоре оказались у притоптанной травы. Тем злополучным утром мы с трудом пробирались к амбару, но после происшествия здесь успело побывать множество зевак.

– Ну что, – сказала Ленка, – идем?

– А у нас есть выбор?

– Ну, мы можем развернуться и пойти пить чай с твоей бабушкой.

Я вздохнула.

– Это будет чересчур разумно и совершенно нам не свойственно.

Мы осторожно пошли по тропинке, и чем ближе был амбар, тем ярче становились воспоминания о том утре. Я поежилась.

– Знаешь, – сказала я, – в детстве мне этот амбар казался ужасно интересным местом.

– Классическая детская логика: если место заброшенное, значит, там обязательно есть привидения.

– Или какой-нибудь хлам, – хохотнула я.

Мы подошли совсем близко. Дверь амбара висела немного наискось, и ветер тихо покачивал ее, издавая скрип, который отлично вписался бы в фильм ужасов.

– Если здесь появится человек с лопатой, я сразу побегу домой, – предупредила я.

– А если это будет следователь Корнеев?

– Тогда побегу чуть медленнее.

– А он тебе всерьез понравился, как я погляжу.

Я резко повернулась.

– Ничего подобного!

Мы обошли амбар с той стороны, где нашли Рогова, и остановились в нескольких шагах от него: не столько из уважения к месту преступления, сколько из-за красно-белой ленты, которая была натянута между несколькими колышками и довольно решительно заявляла, что дальше ходить не стоит.

– Я думала, так только в кино делают, – удивилась Ленка.

Она смотрела на ограждение, и я чувствовала кожей, как ее распирает изнутри.

– Ну вот, – сказала я. – Цивилизация добралась и до Сосновки. Это вроде называется «оцепление».

– Как бы оно ни называлось, но это немного мешает нашему творческому поиску.

Лента лениво колыхалась на ветру и выглядела так, будто сама не очень верила, что сможет кого-то остановить.

– Думаешь, если мы зайдем за нее, нас сразу арестуют? – спросила Ленка.

– Думаю, не сразу.

Подруга почесала затылок.

– Но можем навредить следствию, – продолжила я. – Затопчем что-то важное, например.

Вредить Лихому подруге точно не хотелось, только симпатия к молодому помощнику и уберегла место преступления от ее неуемного любопытства.

В день обнаружения Рогова мы старались держаться в стороне, потому что видеть труп повторно не хотелось ни одной из нас.

Несколько участков земли выглядели особенно притоптанными – остатки суматохи того утра, когда здесь работали Корнеев с Лихим, медики и сновала кучка особо настойчивых жителей деревни, которые пытались приблизиться к месту событий под предлогом «просто посмотреть».

Мы начали медленно обходить ленту приставным шагом, уставившись в землю.

– Представляю, как мы сейчас выглядим со стороны, – пробормотала я. – Словно две курицы в поисках червяков. А что мы вообще рассчитываем найти?

Поскольку подруга все это затеяла, я ждала от нее каких-то инструкций.

– Улики, – сразу отреагировала она. – Те, что укажут на преступника.

Привести примеры она не удосужилась, возможно полагая, что я сама должна догадаться, но, вероятнее всего, подруга и сама понятия не имела, зачем мы здесь.

– Смотри, – вдруг сказала Ленка.

Я подошла ближе. Она наклонилась и подняла из травы за пределами оцепления смятую алюминиевую банку.

– Пиво, – констатировала она.

И тут же отбросила находку на траву, громко чертыхнувшись.

– Там теперь мои отпечатки, – взвыла подруга.

– Очень ценный криминалистический объект.

Я подошла ближе, подняла банку и покрутила в руках.

– Видишь, теперь на ней не только твои пальчики. Ленка, возле любого заброшенного строения можно найти банку из-под пива. Это почти естественное природное явление.

– Но все равно странно, если здесь работали Корнеев и Лихой, они должны были все осмотреть.

– Может, она лежала в траве и ее никто не заметил или попросту решили, что это старый мусор.

Ленка подняла бровь.

– Либо кто-то пил здесь пиво уже после того, как все произошло.

Мы еще раз осмотрели банку.

– Представляешь, если на ней отпечатки пальцев убийцы? – заговорщически прошептала Ленка.

– Корнеев будет вынужден признать наш вклад.

Ленка подумала секунду и аккуратно положила банку обратно в траву.

– Пусть лежит.

Мы продолжили обходить ленту. Я старательно заглядывала за нее, силясь рассмотреть участок, где нашли Рогова. Трава там была примята сильнее всего, и несколько темных пятен земли напоминали о том, что утром здесь происходило что-то совсем не деревенское.

– Подожди, – сказала Ленка. – Давай встанем с разных сторон.

Мы разошлись на пару метров, я изучала землю за лентой с одной стороны, Ленка – с противоположной.

Несколько минут ничего не происходило, а потом Ленка вдруг сказала:

– Марина, иди сюда!

Я подошла, и она указала на участок земли чуть дальше от примятой травы. Присмотревшись, я заметила углубление, похожее на след от обуви.

– Это точно не мой, – прокомментировала подруга. – И вряд ли твой.

Я опустила взгляд на свои кроссовки тридцать восьмого размера.

– Ты была в бабулиных сапогах, они тебе велики, – напомнила я.

– Не настолько, – покачала головой Ленка. – Этот отпечаток гигантский какой-то, и к тому же как от тяжелого ботинка на тракторной подошве.

Присмотревшись внимательнее, я мысленно согласилась с подругой, а вслух произнесла:

– Рогов был в резиновых сапогах, значит, это след кого-то другого. Может быть, фельдшера скорой помощи?

– А может, и нет, – глубокомысленно изрекла подруга.

– Убийцы? – тихо спросила я.

Мы обе замолчали. Это был первый знак, который хоть как-то походил не на нашу фантазию, а на чье-то реальное присутствие. Еще некоторое время мы стояли у ленты, разглядывая отпечаток ботинка так сосредоточенно, будто от этого зависела судьба всего расследования.

Честно говоря, я уже начала испытывать странное чувство: смесь гордости, любопытства и легкой тревоги. Гордости – потому что мы, возможно, нашли что-то важное. Любопытства – потому что не терпелось понять, кому принадлежит след. И тревоги – потому что в любой момент мог появиться кто-нибудь из тех, кто официально занимается расследованием, и задать логичный вопрос: «А что вы, собственно, здесь делаете?»

Сначала мы находим труп, а потом околачиваемся на месте преступления, будто пытаясь не найти улики, а уничтожить.

И именно в тот момент, когда эта мысль сформировалась у меня в голове, я услышала за спиной звук шагов по траве.

Ленка, кажется, заметила это чуть раньше. Она резко подняла голову и вдруг очень быстро приняла вид человека, который просто гуляет на природе и любуется сельским пейзажем. Выглядело это настолько комично, что хотелось рассмеяться в голос.

Вместо этого я обернулась. К амбару приближались двое. Их я узнала сразу – высокий, широкоплечий Корнеев шел неторопливо, внимательно оглядывая траву, будто проверял, не вырос ли здесь за ночь новый подозреваемый. Рядом с ним шел Егор, держа руки в карманах, он выглядел так спокойно, будто просто вышел подышать свежим воздухом. Но, заметив нас, слегка приподнял бровь.

Я тихо сказала Ленке:

– Ну вот, пойманы с поличным дважды.

Она тут же выпрямилась, приосанилась и, если бы захватила с собой помаду, наверняка подкрасила бы губы.

– Главное – не выглядеть виноватыми.

– Это сложно, если стоишь возле ленты на месте преступления.

– Главное, что не за ней, – успела шепнуть подруга.

Мужчины подошли ближе и остановились в нескольких шагах от нас. Некоторое время они смотрели молча, с легкой усмешкой на лицах.

– Добрый день, – произнес Корнеев наконец.

– Добрый, – ответила я. – Чудесная погода, не правда ли?

– Вы удивительно часто оказываетесь там, где не должны, – сказал он спокойно.

– Мы просто гуляем, – выпалила Ленка поспешно.

Я покосилась на нее, а Дмитрий едва заметно улыбнулся.

– Я даже не сомневался.

Егор перевел взгляд с нас на ленту, потом на амбар, потом снова на нас.

– Должно быть, популярное место для прогулок в Сосновке, – заметил он.

– Атмосферное, – быстро закивала в ответ Ленка.

Корнеев подошел ближе к ленте и посмотрел на участок земли за ней.

– Что-нибудь интересное нашли? – спросил он спокойно.

Мы с Ленкой переглянулись.

В этот момент у меня возникло странное ощущение, будто мы школьницы, которых учитель застал прогуливающими урок за вешалками в гардеробе.

– Понимаю, – спокойно сказал Корнеев.

Он слегка наклонил голову и начал рассматривать землю за лентой. Не спеша, внимательно, так, будто никакой неловкости в нашей встрече не было вовсе. Словно так и должно быть: две девушки стоят возле оцепления, а следователь спокойно выполняет свою работу. И почему-то именно эта его невозмутимость делала ситуацию особенно неловкой.

Ленка рядом со мной переступила с ноги на ногу.

Я поймала себя на том, что не знаю, куда девать руки. Сложить их на груди – выглядело бы так, будто я защищаюсь. Убрать в карманы – навело бы на мысль, что я скрываю какую-то информацию. Просто опустить – вдруг тоже показалось каким-то подозрительным.

В итоге я выбрала компромисс: взялась пальцами за лямку майки и принялась смотреть на амбар так, будто именно его архитектурные достоинства привели нас с Ленкой сюда.

Лихой тем временем остановился чуть в стороне и переводил взгляд с нас на жалкое строение, с него – на землю, а потом снова на нас. Вдруг уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Хорошее место для прогулок, – сказал он так, словно сам пытался подобрать причину, по которой мы могли бы вернуться на место преступления.

Корнеев выпрямился и посмотрел на нас. Взгляд у него при этом был внимательный, но лишенный подозрительности. Впрочем, возможно, мне просто хотелось так думать, и Ленка, в свою очередь, могла воспринимать это совсем по-другому.

– Нам просто стало интересно, – честно объяснила Ленка наше присутствие здесь.

Я повернулась к ней, иногда ее прямолинейность пугала даже меня.

Корнеев провел рукой по ленте.

– Просьбу не мешать расследованию вы, видимо, проигнорировали.

– За оцепление мы не заходили, – попыталась оправдаться я.

Вышло неловко. На самом деле сейчас я больше думала о том, что вместо джинсовых шорт и майки сегодня следовало бы облачиться в голубой сарафан, который был мне так к лицу.

Я вдруг поймала себя на странном ощущении: все происходящее здесь и сейчас казалось неловким и приятным одновременно. Да, мы находились на месте убийства, но рядом стоял Дмитрий и наблюдал за нами с таким притягательным спокойствием и иронией, что хотелось броситься ему в объятия. Правда, после такой выходки они точно записали бы нас в умалишенные, поэтому усилием воли пришлось взять себя в руки.

– Местные говорят, что вы проявляете некоторое любопытство относительно убитого.

Я стала перебирать в уме, кто бы это мог быть, и кандидатура Ольги виделась мне самой очевидной. Вероятно, и Ленке.

– Глупости, – оживилась она.

Я заметила, что Лихой смотрит на нее с явным интересом, в отличие от меня, сейчас я готова была взглядом метать стрелы в ветреную голову непутевой подруги. Неужели она не в курсе, что представителям правопорядка следует говорить правду и ничего, кроме правды? Тем более что в Сосновке уже каждый второй знает о нашем интересе к Рогову и кладу.

– Она слишком уж охотно строит версии, – сказала Ленка. – Обычно так делают либо скучающие, либо заинтересованные.

Кажется, прямо сейчас подозрений в нашу сторону у мужчин только прибавилось. Глупо отрицать очевидное, стоя на месте преступления, еще и выдвигать теории о любовных связях Рогова.

Корнеев тихо засмеялся, и на секунду его лицо стало совсем другим: менее строгим, почти мальчишеским. Я подумала, что этот человек, наверное, умеет смеяться гораздо чаще, чем позволяет себе на работе.

– Имя можно узнать? – подал голос Егор.

– Елена, – расплылась в улыбке подруга.

– Ваше я помню, хочется понять, о ком идет речь.

– Об Ольге, конечно же, продавщице из магазина. Вообще не понимаю, как она успевает исполнять свои прямые обязанности, потому что все время болтает с покупателями и прохожими.

Прозвучало так, словно Ленка испытывает приступ зависти к такой увлекательной работе.

– Вы об Ольге Ереминой?

– Какая у нее фамилия? – обратилась ко мне подруга и сразу продолжила, не дожидаясь ответа: – Не удивлюсь, если у них с Роговым был роман.

Вместо этого я ответила, повернувшись к мужчинам:

– Лена просто предполагает, нам ничего об этом не известно.

– Если бы мы раздобыли какие-то важные сведения, мы бы вам непременно сообщили! – подхватила подруга.

– Правильно ли я понимаю, что сведения вы все-таки добываете?

Кажется, Ленку следует срочно изолировать от общества. Или хотя бы от этих двух высоких симпатичных мужчин, на одного из которых она смотрит особенно красноречиво.

– Поймите, пожалуйста, Дмитрий Евгеньевич и Егор… – тут я запнулась, потому что отчество помощника вылетело у меня из головы.

Но он мило махнул рукой и улыбнулся, будто напоминая, что сам просил обращаться к нему просто по имени.

– Мы познакомились с Андреем, узнали о кладе, а на следующее утро нашли его мертвым, и все это за одни сутки! Мы даже спать спокойно не можем, не выяснив, в чем дело.

– Да! Вдруг мы следующие жертвы? – кокетливо произнесла Ленка.

– Так, отсюда поподробнее, – попросил Корнеев. – Что именно наводит вас на эту мысль?

– Ну как что? Клад! Разве Рогова не из-за сокровищ убили?

– Это нам и предстоит выяснить, – спокойно ответил Дмитрий. – Значит, вы не собираетесь останавливать поиски, всерьез рассчитываете найти клад?

Ленка почесала нос и уставилась на меня с мольбой во взгляде, кажется в этот момент осознав, что если мы все-таки откопаем клад, то найденным придется делиться с государством, поскольку его представители, стоящие перед нами, о наших поисках ее стараниями уже знают.

– Будет зависеть от того, как именно убили Рогова, – ляпнула она, а покраснела я.

Мы уставились на нее с одинаковым недоумением во взглядах.

– Хотите заранее знать, как будете умирать, в случае если преступник действительно расправился с жертвой из-за кладоискательства?

До меня наконец дошло, что таким причудливым образом Ленка попыталась одновременно уйти от вопроса о том, будем ли мы продолжать поиски клада, и выяснить причину смерти журналиста.

– Этим занимаются эксперты, – вдруг ответил на ее вопрос Егор.

– Но вы уже точно знаете, что это было убийство? – не унималась Ленка.

– Без сомнения.

– А когда его убили?

– Примерно за восемь-десять часов до того, как вы его обнаружили.

Значит, в момент, когда мы еще спали на веранде, он уже был мертв. От этого мысль о недавнем пикнике стала почти невыносимой.

– Значит, мы вне подозрений? – обрадовалась подруга.

Корнеев снисходительно улыбнулся, а я едва заметно пнула подругу носком кроссовки.

– Почему же? – лукаво улыбнулся Егор. – То, что смерть наступила не утром, когда вы обнаружили тело, а раньше, не гарантирует вашей непричастности. Разве что у вас есть алиби.

– Есть, – радостно взвизгнула Ленка. – Мы в это время спали в доме у Клавдии Петровны, точнее на веранде. Она может подтвердить.

– Выходит, сама она не спала? – заинтересовался Корнеев.

– Не знаю, она в доме была, – беспечно ответила подруга, вероятно не понимая, что тем самым наводит тень подозрения на бабушку.

Наверняка мужчины сейчас складывают в уме эту информацию, а также факт обнаружения рядом с телом карты, нарисованной ее рукой.

Как бы то ни было, делиться с нами своими соображениями они не стали, вместо этого принялись делать фотографии места преступления. Пока я гадала, зачем им это нужно, ведь они наверняка успели снять все в день обнаружения трупа, Ленка приблизилась к Егору на такое близкое расстояние, что мне стало даже неудобно за подругу.

Уж не знаю, хотела ли она быть ближе к объекту собственной симпатии или подсмотреть, что именно фотографируют мужчины, но Корнееву это точно не понравилось.

– Милые дамы, – беззлобно, но твердо начал он, – не пойти ли вам прогуляться в другом месте?

Мы переглянулись: я смотрела на Ленку с осуждением, ибо считала, что попросили отсюда нас из-за нее, а она на меня с выражением обиженного ребенка на лице, которого только что лишили конфеты.

– Не смеем беспокоить, – произнесла я и попятилась.

Ленка последовала моему примеру. Мы шли медленно, не желая отдаляться от эпицентра событий. Когда, подходя к пруду, мы обернулись, Корнеев с Лихим заходили в амбар, и только тогда я поняла, что мы все это время смотрели не туда. Главное могло быть не снаружи, а внутри. Мы с Ленкой эту локацию упустили, а ведь там мог прятаться убийца, поджидая Рогова, и оставить улики.

Жаль, что теперь мы вряд ли что-то сможем обнаружить там, а следствие явно не собиралось делиться подробностями с двумя навязчивыми помощницами, которые случайно нашли тело.

Я поймала себя на том, что испытываю странную смесь эмоций. С одной стороны, легкое раздражение. Все-таки мы нашли Рогова и вообще проявляем, можно сказать, гражданскую инициативу, а нас пусть и вежливо, но просят удалиться. С другой – досаду, потому что чем спокойнее держался Корнеев, тем больше он мне нравился.

– Что теперь? – обреченно спросила Ленка.

Ответа у меня не было, зато у нее было предложение.

– Нам нужно за ними проследить.

– За кем? – не сразу поняла я.

– За Егором и Корнеевым твоим.

– Почему это моим? – возмутилась я.

– Ну хочешь, назову его моим?

– Не хочу. Но и следить за людьми в погонах у меня желания нет.

– Они сегодня в футболках, – возразила Ленка.

– Это просто фигура речи.

Во что бы они ни были одеты, я уже явно понимала, что подруга от своей идеи не отступится. Несколько минут я тщетно пыталась объяснить ей, что затея мне не нравится, однако мои доводы не были восприняты всерьез.

Мы прогуливались вдоль пруда, рассматривая высокий камыш, когда заметили, что мужчины направляются к служебной машине, припаркованной на грунтовой дороге.

– Как думаешь, – шепотом спросила подруга, будто нас кто-то мог услышать, – нашли они что-нибудь?

– Ага, двух любопытных красоток.

– Ты про нас? – засомневалась Ленка. – Или про Ольгу с Зоей?

– А ты их тут видела?

Подруга отрицательно замотала головой.

С той точки, где мы стояли, было видно, что Корнеев уже открыл дверцу машины, а Лихой что-то говорил ему, опираясь на крышу.

– Сейчас явно куда-то поедут, – заключила Ленка.

– Даже не думай, – сказала я.

– Мы могли бы просто посмотреть, куда они отправятся, – жалобно пропищала она.

Я посмотрела на подругу, попытавшись придать взгляду максимум серьезности и выразительности.

– Ты предлагаешь следить за следствием?

Она вздохнула:

– Марина, неужели тебе самой не интересно?

И вот тут она попала в точку, потому что действительно любопытство одолевало и меня. Я посмотрела в сторону машины и увидела, что Корнеев уже сел за руль. Поняв, что через минуту они уедут, подруга заверила:

– Мы же ничего плохого не делаем. Просто посмотрим, куда они направятся.

В этот момент завелся мотор, и машина медленно тронулась, начиная разворот.

Мы стояли молча и смотрели в одну точку.

– Решай быстрее, – попросила Ленка.

Я посмотрела на нее, потом на дорогу, потом снова на нее и вдруг поняла, что мы обе уже по уши втянулись. Сначала была легенда о кладе, потом труп журналиста, искавшего его, а теперь – следы, подозреваемые, версии… И почему-то все это постепенно стало казаться не чужой историей, а нашей собственной.

Я вздохнула.

– Ладно.

Ленка просияла.

– Правда?

– Но если нас поймают, чур, ты сама все объясняешь.

– Договорились.

Мы припустили к дороге, по которой удалялся служебный автомобиль.

Я смотрела ему вслед и силилась понять: в какой момент все это перестало быть просто любопытством? Где-то между банкой из-под пива и следом огромного ботинка или гораздо раньше? Так или иначе, теперь уже было поздно делать вид, что нас это не касается.

Когда мы решили следить за следствием, это звучало почти как план, но в ходе реализации быстро стало ясно, что это скорее импровизация двух безумных подруг, которые смотрели слишком много сериалов и ни разу не пробовали применить что-либо из увиденного на практике.

Если сейчас мы упустим Корнеева с Лихим, второго шанса нам судьба может не предоставить.

Служебный уазик выехал с дороги у амбара и медленно покатился по грунтовке в сторону деревни, когда мы что есть мочи устремились за ним.

Машина уже перевалила через небольшой холм, я боялась, что вот-вот мы потеряем ее из виду.

– Ленка, – тяжело дыша на бегу, я попыталась воззвать к разуму подруги, – ты понимаешь, что автомобили преследуют не пешком?

Она не сбавила темпа.

– Зато мы заботимся об экологии.

Мы поднимались на холм и были похожи на людей, которые боятся упустить последний автобус. Уазик все еще маячил впереди, и складывалось впечатление, будто мы не просто догоняем его, а нас куда-то ведут.

– Видишь? – радостно сказала Ленка. – Все идет по плану.

– У нас он был?

– Нет, но мы все равно его придерживаемся.

Машина медленно свернула на улицу, ведущую в деревню, силы начали меня покидать, но я послушно бежала за подругой. И тут обнажилось первое слабое место нашего гениального пешего преследования. В деревне не только много домов, но и имеется достаточное количество поворотов.

– Куда он поехал? – спросила Ленка.

– Прямо.

– Ты уверена?

– Нет, но там на дороге пыль стоит.

Мы ускорились, пробежали мимо колодца и остановились, чтобы отдышаться, около дома тети Любы, которая поливала грядки и посмотрела на нас так, будто мы участвуем в странном спортивном соревновании.

– Девочки, вы куда?

– Бегаем! – крикнула Ленка.

– Полезно! – одобрительно сказала женщина. – Может, воды вам налить?

Прежде чем я успела принять это весьма заманчивое предложение, подруга схватила меня за руку и потащила за собой.

Свернув за угол, мы остановились: ни машины, ни пыли от нее не наблюдалось, улица была предательски пуста.

То, что мы потеряли уазик, раздражало сильнее, чем должно было: будто мы упустили что-то очень важное.

Мы медленно повернулись друг к другу и с минуту стояли молча. Я смотрела на развилку дорог: одна шла к магазину, вторая вела к почте, а третья – к нашему дому. Ленка переминалась с ноги на ногу и, вероятно, как богатырь у камня, прикидывала: направо пойти и потерять коня, налево – коня спасти, себя потерять – или все-таки прямо. Поскольку коня у нас не было, муки выбора несколько облегчались.

– Это провал, – заявила Ленка.

– Можем разделиться, – произнесла я нерешительно.

Честно говоря, идея мне совсем не нравилась, но очень уж хотелось приободрить подругу.

– Дороги три, а нас две.

Поскольку третьим сообщником мы обзавестись не успели, я выдвинула единственно, на мой взгляд, рациональное предложение:

– Пошли домой.

– Сдаемся?

– Русские не сдаются.

Ленка огляделась вокруг, потом уставилась на меня.

– Мы хотя бы попробовали, это утешает.

Мы поплелись к дому бабушки, глядя под ноги и не зная, о чем в такой ситуации следует говорить. Обсуждать причины провала, строить новые планы или вести светские беседы о погоде и огороде.

Вернее, сначала мы шли довольно бодро, как те, у кого еще теплилась слабая надежда, что знакомый уазик вот-вот появится за следующим поворотом, но уже через пару минут темп заметно замедлился, потому что стало ясно: никакой машины впереди нет и наша великая операция по слежке закончилась, не успев начаться.

Деревня в это время медленно переходила в вечерний режим. Солнце уже клонилось к горизонту и светило не сверху, а сбоку, так что длинные тени от заборов и яблонь ложились прямо на дорогу, будто кто-то нарисовал на ней полосы.

Мы увидели двух девчонок лет десяти, которые выгоняли кур из огорода, и те с возмущенным кудахтаньем пересекли дорогу. Когда мы дошли до старого дуба, я вспомнила, как в детстве мы собирали желуди под ним, соревнуясь, кто добудет больше.

– Самая короткая слежка в истории, – подала голос Ленка.

Звучал он почти трагически.

– Мы хотя бы попытались.

– Ага, и потеряли из виду машину, которая едет со скоростью велосипеда.

Ленка вздохнула.

– Зато мы теперь знаем важную вещь.

– Какую?

– Что шпионская работа – не наше призвание.

Мы уже свернули на улицу, где стоял бабушкин дом, здесь было еще спокойнее, почти все окна в домах были открыты: день выдался жарким и даже к вечеру духота, должно быть, давала о себе знать. До нас доносились звуки включенных телевизоров и оживленных разговоров. Не исключено, что хозяева обсуждали последние события и нашу с Ленкой не последнюю в них роль.

Я вдруг почувствовала странное облегчение. После всей этой беготни, подозрений, следов и трупов возвращение на знакомую улицу казалось погружением в нормальную жизнь.

Вот сейчас зайдем домой, увидим в кухне бабулю, которая уже заваривает чай к нашему приходу, усядемся за стол и будем есть ложками из банки свежесваренное малиновое варенье.

Ленка вдруг замерла, просто резко встала посреди дороги, словно увидела призрак покойного Рогова. Она смотрела вперед, я проследила за ее взглядом и тоже остановилась.

Возле нашей калитки стоял знакомый уазик, я тут же почувствовала, как ладони предательски вспотели. Какое-то время мы молча смотрели на машину, а затем, не сговариваясь, медленно приблизились и убедились, что салон пуст. В этот момент я почувствовала, как внутри начинает подниматься тревога.

– Они у Клавдии Петровны.

Ленка облекла в слова очевидный для нас обеих факт.

Я медленно выдохнула, стараясь сохранять самообладание.

– А мы думали, искать их придется по всей деревне, – продолжила она.

– Нам решили упростить задачу.

Мы осторожно приоткрыли калитку и вошли в огород. Выцветшая лейка неопределенного цвета стояла прямо у крыльца. Вероятно, бабуля поливала цветы, когда к ней приехали Корнеев с Лихим. Приблизившись к двери, мы услышали приглушенные голоса, доносящиеся из дома.

Я почувствовала странное напряжение: с одной стороны, это мое пристанище, с другой – следователь сейчас разговаривает с бабушкой, и я совершенно не представляю о чем.

Ленка заговорщически посмотрела на меня.

– Нет, – сказала я сразу.

– Мы могли бы просто…

Она вздохнула, а я посмотрела на окно, за которым мелькнула знакомая тень.

– Пригнись, – скомандовала она. – Сядем под окнами.

Я закрыла глаза, пытаясь подобрать разумные доводы для возражения, но это было бессмысленно: через минуту мы уже крались вдоль грядок.

Если кто-то со стороны наблюдал за нами, он, вероятно, решил бы, что мы собираемся украсть собственную картошку.

Мы пригнулись за кустами смородины.

– Тихо, – прошептала Ленка.

– Я молчу.

– Ты дышишь громко.

Регулировать громкость дыхания я не умела, а потому сочла за благо не спорить. Мы подобрались ближе к окну и, усевшись на корточки, прислушались.

Голоса внутри стали более отчетливыми, я легко различила голос бабушки, и мне вдруг стало страшно услышать, что она говорит. Возможно, именно поэтому я не смогла разобрать ни слова, поняла лишь, что она говорила спокойно, так, словно рассказывает рецепт маринованных помидоров соседке.

– Я ему этого не сообщала, – только и смогла расслышать я.

Потом различила голос Корнеева, он говорил тихо, и разобрать слова было невозможно.

– Что он сказал? – прошептала Ленка.

Я пыталась прислушаться, но слова так и оставались невнятным гулом.

– Очень информативно, – вздохнула подруга, не дождавшись от меня ответа.

– Не надо перекладывать на меня ответственность, – тихо возмутилась я. – Меня вообще в детстве пчела в правое ухо ужалила.

– Здесь?

– В кустах крыжовника, – уточнила я.

В этот момент дверь дома скрипнула, а я замерла. Увлекшись разговором, мы не заметили, как голоса в доме стихли.

– Ой, – пискнула Ленка.

Кто-то уже спускался по крыльцу. Бежать было решительно поздно. Я медленно осела на грядку и прикрыла глаза, а когда решилась взглянуть на происходящее, тут же об этом пожалела.

На дорожке стояли Корнеев и Лихой и смотрели прямо на нас. Несколько секунд никто ничего не говорил, и я мысленно призывала Ленку также хранить молчание, зная, что, если она и решится что-то сказать, это вряд ли будет к месту.

Первым нарушил тишину Лихой:

– Колорадских жуков истребляете?

Корнеев усмехнулся, а я поднялась с грядки, неловко отряхивая шорты.

– Гербарий собираем, – выпалила Ленка.

– В школе на лето задали? – хохотнул Егор.

– В вечерней, из обычной нас лет пятнадцать назад выгнали за неуспеваемость, – съязвила я и тут же об этом пожалела.

Но было уже поздно. Корнеев поднял бровь, но в его глазах не было ни раздражения, ни подозрения, лишь легкая, почти насмешливая улыбка. Я почувствовала, что краснею, а еще как по телу предательски разбегаются мурашки.

– Хотите, покажу вам, где меч-трава растет?

Пока я соображала, что Дмитрий Евгеньевич имеет в виду, Ленка брякнула:

– Лучше щит. Он нам сейчас для обороны пригодился бы.

Егор разразился заливистым смехом.

– Зря иронизируете, редкий экспонат для вашего гербария, между прочим, в Красную книгу занесен.

– Покажите, – еле слышно произнесла я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Если бы Корнеев предложил тотчас бросить меня в терновый куст, я, вероятно, безропотно согласилась бы.

– Минут пятнадцать езды отсюда, – улыбнулся он. – На завтра есть планы?

Сказано было так, будто он не только приглашал, но и проверял, собираемся ли мы совать нос еще куда-нибудь.

Я бросила взгляд на Ленку, та, в свою очередь, смотрела на Лихого и, вероятно, гадала, касается ли приглашение только меня или она тоже имеет шансы лицезреть меч-траву и, разумеется, Егора в придачу.

– Пока ничего не планировали, – выдавила я.

– Тогда завтра к полудню будьте готовы, заедем за вами.

Дмитрий подмигнул Егору, и, простившись, они вышли за калитку и сели в уазик.

Когда звук двигателя стих где-то за поворотом, Ленка наконец обрела дар речи:

– Что только что произошло?

– Они, вероятно, снова допросили бабулю.

– Не прикидывайся, ты же понимаешь, что я не об этом, – просияла она. – Нас только что позвали на свидание!

Я чувствовала, как внутри подруги все ликует, но сама не спешила радоваться, слишком уж не к месту это было на фоне всего происходящего.

– Скорее просто из вежливости решили показать нам редкий вид растения.

– Ага, – хмыкнула Ленка. – Еще скажи, что они в легенду про гербарий поверили!

– Честно говоря, она гораздо более жизнеспособна, чем колорадские жуки, которых в Сосновке отродясь не было.

Кажется, сейчас подругу гораздо больше волновала перспектива предстоящей встречи, меня же беспокоил разговор, только что состоявшийся в стенах бабушкиного дома.

Неужели они в чем-то ее подозревают? Почему снова явились сюда? Я успокаивала себя тем, что у следствия, вероятно, накопились уточняющие вопросы, которые они поспешили задать, раз уж приехали сегодня в Сосновку.

Но почему они не отправились к кому-то еще? Зое, Ольге или историку, у которого остановился Рогов?

– Лен, – тихо позвала я, – нам надо встретиться с Дубровиным.

– Это кто? – витая где-то в облаках, еле слышно отозвалась подруга.

– Виктор Андреевич, у которого Рогов в Сосновке жил.

– А ты знаешь адрес?

– Нет, но найти его труда не составит, в деревне всего сорок домов, а длинных языков и того больше.

– Может, у Клавдии Петровны спросим? Заодно узнаем, зачем к ней наши товарищи заходили.

– Тамбовский волк тебе товарищ, а уж никак не Корнеев с Лихим.

– Ой, как мы заговорили, – ехидно пропела Ленка. – А у самой-то глаза горят, когда Дмитрий Евгеньевич рядом появляется.

– Он хотя бы совершеннолетний!

Я даже показала язык из вредности.

– Егор тоже.

– Я бы документики на твоем месте проверила, прежде чем за гербарием с ним идти.

– А я проверила, – подбоченилась Ленка. – С такой фамилией его не сложно было найти в соцсетях.

– О, так ты уже подписалась?

– И он на меня, – похвасталась подруга. – Хочешь, спрошу у него аккаунт Корнеева?

– Обойдусь.

Мы так увлеклись нашей небольшой перепалкой, что не заметили, как на улице появилась бабуля с ведром в руках.

– Что за шум, а драки нет?

Она вылила грязную воду в ближайшую клумбу с ирисами и уставилась на нас, дожидаясь ответа.

– Да вот, спорим, зачем сюда служивые приходили. – Ленка явно решила убить двух зайцев одним махом: уйти от ответа и узнать то, что нас с ней действительно волновало.

– Не по вашу душу, матрешки мои, – лукаво улыбнулась бабуля. – Ужин в восемь готов будет. Коли в дом не идете, к столу не опаздывайте!

Дверь скрипнула и захлопнулась, скрыв бабушку в недрах дома.

– Неразговорчивая она у тебя сегодня, – вздохнула подруга. – У кого будем адрес историка спрашивать?

Я мысленно начала перебирать жителей деревни, пытаясь выбрать наиболее подходящую кандидатуру, когда увидела Варю, внучку тети Гали лет тринадцати, которая как раз появилась в поле зрения, волоча тяжелый пакет с покупками.

– Варвара, – окликнула я ее, подходя ближе к калитке.

Ленка, само собой, устремилась за мной.

– Здравствуйте, – девочка остановилась.

– Привет, – улыбнулась я. – Слушай, а где дом, что историк купил, который недавно в Сосновке появился?

– Так ближе к лесу, по пути к ферме. Там забор свежевыкрашенный, не пропустите. А он вам почто?

– Говорят, он комнату сдает, подруге моей в Сосновке так понравилось, хочет сестру с семьей сюда позвать.

Варя тихо промычала что-то в ответ и кивнула, отправившись дальше.

– У меня нет сестры, – возмутилась Ленка.

– У тебя и гербария нет!

– Так это пока.

Мы вышли за калитку и медленно побрели в сторону леса. Я очень надеялась, что у Ленки есть какая-нибудь гениальная идея, как разговорить Дубровина, но она ухватилась за мою.

– А неплохая мысль про сестру, хороший повод начать разговор. Скажем, что комнату пришли посмотреть.

Все хорошие, плохие и откровенно сомнительные идеи в нашей маленькой следственной группе почти всегда принадлежали Ленке. Я в этом союзе выполняла более ответственную роль: мне полагалось сомневаться, предчувствовать провал и все равно идти следом.

Так что одобрение моей задумки с воображаемой сестрой можно было считать настоящим успехом.

– Значит, так, – сказала подруга, когда мы свернули с нашей улицы. – Говорить буду я. Ты будешь кивать и иногда задавать умные вопросы.

Я хотела возразить, но вовремя поняла, что это только навредит, и молча пошла дальше, стараясь выглядеть максимально непринужденно.

Дом Виктора Андреевича Дубровина мы узнали сразу по ярко-зеленому забору. Он стоял чуть в стороне на краю улицы, за ним начиналось поле, дальше были только ферма и лес.

Сам дом напоминал живого человека, который старается держаться достойно, несмотря на возраст: поживший, но ухоженный. Окна чистые, во дворе порядок, на клумбах – цветы.

Мы подошли к калитке, которая оказалась не заперта и открылась без скрипа, что для деревни было редкостью и сразу насторожило. В Сосновке если двери не скрипят, это словно человек, который не здоровается, что сразу наводит на размышления.

– Готова? – спросила Ленка.

– Нет.

– Отлично.

Она уже стучала, преодолев ступеньки на крыльце в два размашистых шага. Через пару секунд дверь открылась.

На пороге стоял мужчина лет шестидесяти с небольшим. Высокий, сухой, с внимательными глазами, которые сразу оценивающе и чуть насмешливо на нас посмотрели.

– Добрый вечер, – поприветствовал он незваных гостей в нашем лице.

Голос спокойный, без каких-либо эмоций, даже толику любопытства я различить не смогла.

– Здравствуйте, – ответила Ленка с той вежливостью, которую она обычно включала только при очень серьезных намерениях. – Мы по поводу комнаты.

Я кивнула, кажется слишком старательно.

Виктор Андреевич перевел взгляд на меня.

– Проходите, – сказал мужчина после короткой паузы.

Мы переглянулись и синхронно переступили порог с правой ноги. Слишком быстро он согласился, впрочем, если человеку нужны деньги, а недавний постоялец съехал, то есть отошел в мир иной, почему бы не подумать о новых квартирантах?

Внутри дом оказался еще более интересным, чем снаружи, выдавая профессию хозяина. Полки были уставлены книгами и энциклопедиями. Со стен смотрели старые фотографии в рамках, а часы с маятником тикали так размеренно, что сразу хотелось перейти на шепот.

Я вдруг почувствовала себя школьницей, которую привели в музей и сказали: «Ничего не трогай, молчи и делай умное лицо».

– Присаживайтесь, – сказал Дубровин.

Мы устроились за столом как ученицы на экзамене.

– Значит, вас комната интересует? – спросил он.

– Для сестры, – уверенно начала Ленка. – Она думает пожить здесь какое-то время. Тишина, природа…

– Понимаю, – кивнул хозяин. – В Сосновке действительно спокойно.

Я внутренне усмехнулась. Ага, спокойно, если не считать убийства у старого амбара.

– У вас ведь недавно жил человек, – аккуратно вставила я, решив внести вклад в беседу. – Журналист.

Дубровин посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Да, жил.

– Он тоже снимал комнату?

Мужчина кивнул, а глаза его при этом сузились до щелочек, словно он пытался углядеть в нас что-то такое, чего не заметил сразу.

– И как вам постоялец? – спросила Ленка с таким выражением лица, будто ей действительно было важно впечатление о Рогове как об арендаторе.

Виктор Андреевич чуть улыбнулся.

– Любознательный.

Прозвучало это так, будто за этим словом скрывалось что-то большее.

– В каком смысле? – спросила я.

Он откинулся на спинку стула.

– В прямом, человек приехал с конкретной целью, интересовался местными легендами.

Я мысленно благодарила Дубровина за то, что он, не задавая встречных вопросов, так легко отвечал на наши. Должно быть, сказывалась жизнь в полном одиночестве на краю деревни.

– Кладом? – не удержалась Ленка.

– Да, – спокойно ответил он. – Хотя я сразу сказал ему, что подобные истории – это скорее часть фольклора, чем реальность.

– И он поверил? – спросила я.

– Сначала – нет.

– А потом?

– Потом… – Дубровин на секунду задумался. – Потом его интерес вдруг изменился.

Я почувствовала, как внутри что-то щелкнуло.

– В каком смысле? – спросила Ленка, уже менее уверенно.

– Он стал задавать другие вопросы, не о девятнадцатом веке и купцах и даже не о довоенном времени.

Он посмотрел на нас.

– Андрея стали интересовать события и истории более свежие.

– Насколько? – уточнила я.

– Начало девяностых.

Это прозвучало гораздо опаснее, чем любые старые легенды.

Ленка нахмурилась, очевидно осуществляя энергозатратную умственную деятельность.

– Это уже почти наше время.

– Именно, – кивнул он. – И это меня удивило.

– Почему?

– Потому что обычно люди, приезжающие за легендами, не переключаются на реальные истории. К тому же Андрей ведь собирался писать книгу, а я, человек, имеющий к этому некоторое отношение, с трудом могу представить, как можно уместить туда и фольклор, и свежие происшествия, сохранив при этом интерес читателя.

– И что за события его интересовали? – спросила я осторожно.

Дубровин посмотрел на полку с книгами, будто выбирая, с какой начать.

– Не самые радостные: смерть жителей этой и соседних деревень, пропавшие без вести, несчастные случаи.

Я почувствовала, как у меня внутри все сжалось.

– Вы не знаете, что он успел собрать по этому вопросу? – спросила Ленка.

Я сразу вспомнила об интересе Рогова к газетам примерно того же времени.

– Я и рад был бы сам знать, но он мало чем делился, все больше спрашивал.

Мы с Ленкой одновременно замолчали.

– В последние дни вообще был очень взволнован и даже перестал задавать вопросы.

– Это плохо? – уточнила Ленка.

– Для исследователя – да.

Я посмотрела на стол, а потом на руки Дубровина, которые он положил перед собой.

– А с кем он общался здесь? – спросила я. – В деревне.

– С разными людьми.

Он чуть улыбнулся.

– Вы, кажется, уже и сами это выясняете.

Я почувствовала, как уши начинают предательски краснеть.

– Мы просто интересуемся, – сказала Ленка.

– Разумеется. И, кажется, совсем не комнатой.

Повисла пауза, и я уже собралась было подниматься со стула, думая, что нас тотчас прогонят, но хозяин сумел удивить, спокойно продолжив отвечать на наши бесцеремонные вопросы:

– Знаю, что он часто бывал на почте, заходил к фермеру, в магазине, само собой, появлялся, там ведь кладезь свежих новостей и горячих сплетен, к старожилам местным захаживал.

Я сразу подумала о своей бабушке.

– К фермеру Гоше? – уточнила в это время подруга. – Они что, подружились?

– Не могу сказать, что у Андрея тут появились друзья, он со всеми общался довольно ровно. Хотя, – он задумался, – с Гошей они однажды сильно спорили.

– Из-за чего?

– Я не слышал начала разговора, – сказал Дубровин. – Но конец был довольно резким.

Он посмотрел в наши глаза, полные любопытства, и, словно сжалившись, продолжил:

– Фермер попросил его не лезть туда, где тот ничего не понимал.

Я смотрела на Дубровина не отрываясь и впервые за весь разговор почувствовала, что мы не просто собираем слухи, а приближаемся к чему-то настоящему, важному и опасному.

Утро началось как-то слишком рано для человека, у которого невинная прогулка за редким растением назначена на полдень. Проснулась я без каких-либо внешних причин: ни тебе будильника, ни кукареканья соседского петуха, ни бабушкиного строгого голоса, ни даже привычного укора внутреннего голоса за вчерашние глупости.

Я полежала еще немного, глядя то в потолок, где утренний свет медленно полз от угла к люстре, то на мирно сопящую на диване Ленку.

Резко сев в кровати, спустила ноги на холодный пол и какое-то время не двигалась, уставившись в окно, за которым начиналось обычное деревенское утро. Где-то хлопнула калитка, за забором заскрипело ведро, сойки в огороде устроили утреннее совещание. Снаружи было спокойно, но внутри меня гложило лишь одно: мы так толком и не поговорили с бабулей.

Я встала, прошлась по веранде, машинально поправляя вещи, которые и так лежали на своих местах. Это было старое, проверенное средство: если не можешь навести порядок в голове, попробуй хотя бы организовать его вокруг себя. Сегодня это помогало плохо.

Картина складывалась странная, и это не на шутку беспокоило.

Моя родная бабушка знает старую легенду, не удивляется, когда в деревне появляется человек, который интересуется давно забытыми байками, а еще со знанием дела рисует ему карту, довольно точную к тому же.

Я почувствовала, будто читаю роман, где герой вдруг решает, что подозревать нужно всех, включая ближайших родственников, и читатель в этот момент либо восхищается, либо закрывает книгу.

– Спокойно, – сказала я себе под нос, чтобы не разбудить Ленку. – Ты просто придумываешь.

Но внутренний голос, который обычно отвечает за здравый смысл, на этот раз подозрительно долго молчал, все потому, что оставался минимум один неприятный вопрос: откуда бабушка знает место? Если это просто сказка, то поражает точность, а если нет, почему бабушка делает вид, что это выдумка? И вообще, предположим, дело совсем не в кладе, но тогда в чем?

Я медленно провела пальцем по оконному стеклу, оставляя едва заметный след. Тут-то мысль, которую я до этого аккуратно обходила, все-таки сформировалась. Что, если она и правда как-то причастна к смерти Рогова? В то, что она убила его сама, я ни за что не поверю, но вдруг ее вынудили помочь, указать место, которое и стало для журналиста последним пристанищем? Бабуля могла быть частью этой истории, не обязательно зачинщицей.

– Нет, – сказала я уже громко. – Это слишком.

– Ты чего с утра как на экзамен собираешься? – раздался голос от двери.

Я вздрогнула.

Бабушка стояла на пороге в своем неизменном фартуке, будто утро было обычным, а не таким, когда внучка мысленно подозревает ее во всех грехах.

– Не спится, – ответила я слишком быстро.

Она посмотрела на меня внимательно, словно собиралась поставить диагноз.

– Это я вижу, – кивнула бабушка. – А мысли зачем по комнате гоняешь? Они от этого только навязчивее становятся.

Я опустила глаза, иногда с ней было невозможно находиться рядом, будто в голове у меня сидела не совесть, а сама Клавдия Петровна.

– Ба, – начала я осторожно, – вчера Корнеев с Лихим о чем тебя спрашивали?

Она подошла к окну, поправила край занавески и только потом ответила:

– О том же, о чем и вы: про Рогова, про карту, про клад ваш распроклятый.

– И ничего нового?

– А тебе мало?

Я промолчала.

– Марина, – сказала она уже мягче, – когда люди из города приезжают в деревню и начинают здесь что-то искать, они почему-то думают, что все лежит на виду. Под яблоней, к примеру, или за амбаром, только копни.

Я насторожилась.

– А это не так?

– Так, – согласилась она. – Только иногда вместе с правдой выкапывают такое, что лучше бы руки в земле не пачкали.

Она развернулась и посмотрела на меня так, что по спине пробежал неприятный холодок.

– Идите умывайтесь. Завтрак стынет.

С этим она и ушла, оставив меня стоять посреди веранды с каким-то тревожным ощущением. Я подхватила полотенце и вышла из комнаты.

Ленка, как водится, проснулась ровно в тот момент, когда на стол поставили оладьи. Это был ее редкий талант: не прикасаться к кулинарии самой, но всегда являться на все готовое в самое подходящее время.

– Доброе утро, – промурлыкала она, усаживаясь за стол. – Я что-то пропустила?

Некоторое время мы ели молча. Я ждала, что бабуля сама вернется к вчерашнему разговору, но она будто нарочно завела речь о том, что тетя Галя опять пустила козу на чужие грядки. Лена кивала с живым интересом, но я слишком хорошо знала ее, подруга молчала только потому, что в голове у нее уже созрел вопрос.

И разумеется, долго тишина не продлилась.

– Клавдия Петровна, – сказала она, обмакнув оладью в сметану, – а Зоя с Роговым много общалась?

Бабушка улыбнулась.

– Что я, свечку держала по-твоему? И вообще, ешь, не отвлекайся, на голодный желудок думать вредно.

Через двадцать минут мы уже шли к почте, потому что точно знали: если не сделаем этого сейчас, нас обязательно опередят. Рогов уже погиб, а значит, это никакая не игра.

Солнце поднималось выше, день обещал быть жарким, а я уже жалела, что не захватила бейсболку.

– Ты заметила? – спросила Ленка. – Клавдия Петровна не удивилась вопросу о Зое.

– Бабушку вообще сложно поразить.

Когда мы вошли в здание почты, Зоя сидела за столом и раскладывала квитанции. Увидев нас, она сначала улыбнулась, но улыбка вышла какой-то кривой и быстро исчезла.

У меня появилось необычное предчувствие, будто сейчас мы узнаем то, чего нам лучше бы не знать вовсе.

– О, девочки, вы чего так рано?

– Соскучились, – бросила Ленка.

– По мне? – нервно усмехнулась Зоя. – На самом деле хорошо, что пришли. Пенсия для Клавдии Петровны поступила, как раз хотела после обеда к ней ехать.

Я заметила, что ее пальцы продолжают перебирать бумажки, хотя она уже давно разложила их по местам, обычно так делают, когда очень хочется чем-нибудь занять руки.

– Мы хотели спросить про Рогова, – сказала я.

Зоя сразу перестала шуршать квитанциями. Я бросила быстрый взгляд на Ленку и решила зайти с другой стороны:

– Ты историю про клад знаешь? Не припомню, чтобы в детстве мы это с кем-то из местных ребят обсуждали.

– Слышала, конечно, от бабки своей покойной, но ничего нового вам не расскажу. Ну якобы закопали золотишко на краю деревни, а у нас этих краев – копать не перекопать.

Подруга нахмурилась, но промолчала.

– Погоди, а амбар? – уточнила я.

– Что – амбар?

– Разве не там клад искать следует?

– Да нашли бы уже сто раз, кабы знали, где копать.

– Тебя не смущает, что он начал именно там?

– А мне-то какое дело? Где решил ерундой заниматься, там и принялся.

Она сказала это с такой легкостью, что их с журналистом романтическая связь показалась мне в этот момент очень маловероятной.

– Получается, что точное место по легенде не указывается?

Зоя вздохнула.

– Ну как же, Сосновка. Довольно точно, по-моему.

Выходило, что либо она не знала о том, что клад, по легенде, спрятан у амбара, либо по какой-то причине решила скрыть свою осведомленность.

– А с кем тут Рогов общался? Что спрашивал? Что вообще делал на почте?

Последний вопрос девушке явно не пришелся по душе.

– Да ничего особенного, – слишком быстро ответила она. – Как все: марки покупал, конверты, чай.

Ленка прислонилась бедром к столу и прищурилась.

Я видела, как Зоя напряглась. Она переводила взгляд с меня на мою подругу, будто решая, можно ли нас просто выставить за дверь или это будет выглядеть слишком подозрительно.

– Слушай, – сказала я уже мягче. – Мы не из любопытства. Рогова убили, а мы так-то тоже клад хотим найти, а что, если мы следующие жертвы, если дело именно в золоте?

При слове «убили» Зоя машинально облизнула губы.

Пауза вышла длинная. За окном мелькнула тень: кто-то прошел по улице, послышался скрип велосипеда, и от этого обычного деревенского звука стало почему-то еще тревожнее.

Почтальонша встала, подошла к двери и прикрыла ее плотнее. Вернувшись к столу, она понизила голос:

– Только вы от меня этого не слышали.

– Конечно, – тут же кивнула Ленка с такой готовностью, что едва не застонала от предвкушения.

Зоя бросила на нее мрачный взгляд.

– Он письмо отправлял в редакцию.

– Какую? – спросила я.

– Не помню точное название, в область.

– И что в этом странного? – спросила Ленка.

Зоя посмотрела на нее так, будто вопрос показался ей на редкость глупым.

– Во-первых, бумажное письмо. У нас такие старики и то редко шлют, а тут мужчина молодой.

– Ну, он ведь везде с блокнотом ходил вместо смартфона или диктофона, как сейчас многие делают, наверное, ему так проще фиксировать мысли.

– Насторожило не столько само письмо, но и то, как он себя вел. Пришел взвинченный, все оглядывался. Я ему говорю: «Ты что, шпионские донесения отправляешь?» А он засмеялся, но как-то… не по-настоящему. И сказал: «Если все подтвердится, это будет сенсация».

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

– А ты не спросила, в чем дело, может, он напал на след клада?

– Спросила, конечно. Я что, по-вашему, железная? – огрызнулась Зоя, но тут же сбавила тон: – Только он сразу замолчал. Сказал: «Чем меньше знаешь, тем спокойней спишь».

Ленка тихо присвистнула.

– И ты, конечно, после этого спокойно спала.

Зоя ничего не ответила. Вместо этого посмотрела в сторону сортировочного стола, где лежали стопки газет, перевязанные бечевкой. Рядом стоял электрический чайник.

Я проследила ее взгляд и заметила на краю маленький канцелярский нож с засохшими следами клея на лезвии, оставленный поверх конверта. Мой интерес не укрылся от Зои.

– Что? – бросила она резко.

– Ты что, вскрываешь чужие письма? – спросила Ленка в лоб, отметив, как и я, что конверт был подписан.

Почтальонша побледнела.

– Ты с ума сошла? Да будет тебе известно, иногда конверты бывают плохо заклеены.

Зоя сжала пальцы в кулак так, что побелели костяшки.

За окном вдруг раздался глухой шум двигателя, и девушка вздрогнула так сильно, что едва не уронила нож.

Мы все трое одновременно обернулись к окну.

Мимо почты медленно проезжал старый грязный трактор с характерным сиплым выхлопом. За рулем сидел Гоша, в нашу сторону он будто бы даже не смотрел, но скорость сбросил так, словно ему было важно понять, кто сейчас находится внутри почтового отделения. Зоя отступила от окна на шаг.

– Вам лучше уйти, – сказала она. – Прямо сейчас.

– Подожди, – засуетилась я. – Скажи честно, у вас был роман с Роговым?

– Вот еще, – фыркнула девушка. – Вы меня ни с кем не путаете?

– С Ольгой? – быстро догадалась Ленка.

– Этот ваш журналист ко мне клинья подбивал, да только вся деревня знала, что он уже с продавщицей шуры-муры крутит. Оно мне надо, в такую ерунду ввязываться? Своих хлопот хватает.

С улицы донесся звук хлопнувшей дверцы, но не тракторной – автомобильной. На этот раз Зоя даже не пыталась скрыть испуг, быстро метнулась к окну, выглянула и отпрянула так, словно снаружи полыхал пожар.

– Поздно, – прошептала она.

Я подошла ближе и тоже посмотрела наружу.

У крыльца почты остановился знакомый уазик, из него уже выбирался Корнеев, а Егор обходил машину с другой стороны. А чуть поодаль, возле трактора, стоял Гоша и смотрел прямо на дверь.

На секунду мне показалось, что воздух в маленьком почтовом помещении стал плотнее и тяжелее.

Ленка прижалась ко мне так сильно, что я почувствовала, как у нее дрожит плечо.

– Спокойно, – сказала я тихо, сама не понимая, к кому обращаюсь: к ней, к Зое или к самой себе.

– Вот это мы не вовремя, – процедила подруга.

Голос звучал без обычной бравады, вероятно, она боялась, что наши инициативы по допросу сосновчан могут стать поводом для отмены договоренностей относительно сегодняшней прогулки. А встречу с Егором ей отменять точно не хотелось.

Снаружи послышались уверенные шаги по настилу деревянного крыльца. Я теперь, кажется, могла узнать наших новых знакомых даже по поступи.

Зоя за стойкой схватила небольшую пачку писем и принялась перекладывать их с таким рвением, будто от этого зависел размер ее заработной платы.

Первым вошел Корнеев, как всегда спокойный, будто приехал не в эпицентр чужой нервозности, а за подпиской на районную газету. Егор шагнул следом, окинул нас взглядом и едва заметно улыбнулся, но, заметив выражение лица Зои, тут же посерьезнел.

– Доброе утро, – сказал Корнеев.

– У кого как, – пробормотала Ленка.

Я ткнула ее локтем в бок.

Дмитрий Евгеньевич перевел взгляд на нас.

– Удивительное совпадение, – сказал он. – Куда ни приедем, вы уже там.

– Мы люди общительные, – нашлась Ленка.

– Это я заметил.

Егор, не говоря ни слова, подошел к окну и присел на подоконник, а Корнеев тем временем подошел к стойке, бросив на нас с подругой короткий взгляд, вероятно предлагавший убраться восвояси.

– Зоя Николаевна, нужно уточнить один момент по корреспонденции, той, что отправлял Рогов.

В помещении повисла тишина, даже Ленка на этот раз промолчала, за что получила от меня мысленное одобрение.

Зоя оперлась ладонью о край столешницы.

– За последние дни не так уж и много ее было, – ответила она. – Одно письмо в редакцию, заказное.

Егор вытащил из кармана листок бумаги и положил на стол. Это было не письмо, а, судя по всему, какая-то квитанция.

– У нас есть подтверждение отправки, – сказал он. – Но нет понимания, что именно там было.

Зоя посмотрела на бумажку так, будто та могла ее укусить.

– А я-то откуда должна знать?

Корнеев наклонил голову.

– Вы работаете на почте и, как говорят местные, иногда знаете о содержимом чужих конвертов больше, чем предусмотрено должностной инструкцией.

Я краем глаза посмотрела на Ленку, та чуть заметно выдохнула – то ли от удовольствия, что ее догадка подтверждается, то ли от предвкушения скандала.

Зоя вспыхнула.

– Местные много чего болтают!

– В этом я тоже не сомневаюсь, – кивнул Корнеев. – Поэтому предпочитаю спрашивать напрямую.

Он произнес это без нажима, без грубости, но я вдруг поняла, почему люди начинают отвечать ему, даже если изначально не собирались этого делать. Он не давил, но каким-то волшебным образом оставлял очень мало пространства для лжи.

Зоя дернула подбородком.

– Конверт был запечатан.

– Но не тщательно? – неожиданно спросил Егор.

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Я не помню, честно.

– То есть вы его не вскрывали?

Зоя замотала головой.

Снаружи затарахтел мотор трактора. Гоша, видимо, передумал заглядывать на почту, а может, и вовсе не собирался, а остановился тут, чтобы просто перекурить.

– Хорошо, я сформулирую иначе: Рогов отправил письмо, после чего сказал что-то про сенсацию. Вам известно, о чем шла речь?

Вот теперь я поняла, что они знают не только про отправку, им известно куда больше, чем они озвучивают.

Зоя посмотрела на нас, наверное, хотела убедиться, что мы не выдадим того, о чем она успела проговориться несколько минут назад. Мне от этой мысли стало неуютно.

– Жительница вашей деревни, Галина Блинникова, утверждает, что как раз доставала очки из сумки на крыльце почты, когда услышала слова Рогова о сенсации, обращенные к вам.

Девушка закусила губу, прежде чем заговорить.

– Он был взвинченный в тот день, – сказала она наконец. – Это правда, но о содержимом письма я ничего не знаю.

Корнеев кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

– Тогда еще один вопрос. Кто из местных особенно интересовался Роговым в последние дни?

– Старожилы, Ольга, историк этот, Дубровин, оно и понятно, где это видано, чтобы арендатора убивали, ну и ваши городские подруги, – она кивнула в нашу сторону с некоторым злорадством. – Журналист вообще здесь всем вопросы задавал, местные что-нибудь да рассказывали в ответ. Уж не скажу, что именно им интересовались, скорее его любопытством относительно давно забытых историй.

– Странно, – тихо сказала Ленка.

Я уже готова была наступить ей на ногу, но Корнеев вдруг сам повернулся к моей подруге.

– Что именно кажется вам странным?

– То, что все в деревне друг за другом следят, а как только дело касается чего-то важного, сразу никто ничего не видел.

На мгновение стало тихо, да так, что я услышала, как в стекло бьется несчастная муха, оказавшаяся в западне.

Егор не отводил взгляда от моей подруги.

– В этом, Елена, вы удивительно точны.

Корнеев опять повернулся к Зое:

– Хорошо, мы не будем вас больше задерживать, но, если вы что-то вспомните – что угодно, слово, имя, разговор, – сообщите сразу, номер телефона у вас есть.

Корнеев взял со стола свою бумагу. Егор задержался на секунду дольше, будто хотел что-то сказать, но только кивнул нам и пошел к двери. Попрощавшись с Зоей, мы припустили следом.

Выскочив из почты почти синхронно, будто боясь, что, если задержимся еще на минуту, про нас забудут, мы убедились, что машина все еще стояла у обочины, а двигатель работал.

Егор задержался у задней двери машины, придерживая ее.

– Прошу, – сказал он с легкой усмешкой. – Экспедиция не ждет.

– Звучит опасно, – ответила Ленка, забираясь внутрь.

Я полезла следом, а Корнеев занял место за рулем.

– Пристегнитесь, – сказал он спокойно.

– Мы в деревне, – заметила Ленка.

– Тем более, – невозмутимо ответил он.

Послушно потянувшись к ремню, я подумала, что вот сейчас нас снова начнут отчитывать за учиненные следствию препятствия. Впрочем, мы знать не знали, что мужчины отправятся на почту, поэтому можно считать, что с нас взятки гладки.

Некоторое время мы ехали молча. Деревня потихоньку оставалась позади: заборы, калитки, собаки, которые лениво провожали машину взглядом, как будто видели такие экспедиции каждый день.

– Так что за трава такая? – подала голос Ленка. – Признайтесь честно, вы нас туда везете, чтобы отвлечь от расследования?

– Нет, просто оставим вас в самой чаще леса, откуда вы вряд ли сможете выбраться самостоятельно, – спокойно ответил Дмитрий, будто только этим каждый день и занимался.

Егор тихо усмехнулся.

– Мы просто… – начала я, подбирая слова. – Хотим понять, что происходит.

– Это естественно, – спокойно сказал Корнеев. – Но есть нюанс. Понимание не всегда делает жизнь проще.

Я на секунду замолчала.

– Зато делает ее интереснее, – весело вставила Ленка. – А это куда важнее!

Машина свернула с основной дороги, дальше начиналось поле. Трава была высокой и колыхалась от ветра. Я судорожно запоминала повороты, держа в уме вероятность того, что нас действительно завезут в незнакомое место и оставят думать над своим поведением.

– Ты что, маршрут отслеживаешь? – шепнула Ленка.

– На случай, если нам вдруг понадобится вернуться самостоятельно.

Егор, кажется, услышал.

– План побега строите?

– Безопасность превыше всего, – невозмутимо ответила я. – Даже в компании стражей правопорядка.

Мы проехали еще немного и остановились.

– Выходим, – скомандовал Корнеев.

Я огляделась: вокруг было только поле, самое обыкновенное, высокая трава, редкие кусты, полоска леса, маячившая вдали.

– И где чудо природы? – спросила Ленка.

– Под ногами, – ответил Егор со снисходительной улыбкой на лице.

– У меня там кроссовки, – хихикнула она. – Вряд ли это они.

Он усмехнулся и шагнул вперед, отводя рукой траву.

– Смотрите внимательно.

Мы подошли ближе. Сначала я ничего особенного не увидела: просто трава, чуть шире, чуть светлее обычной, а потом заметила мелкие соцветия интересной формы.

– Это она? – спросила я.

– Меч-трава, – кивнул Егор. – Редкий вид, здесь сохранилась случайно.

Ленка присела на корточки и сорвала пару травинок, протянув одну из них мне.

– И правда похоже по форме на лезвие меча, – обрадовалась я.

– И ради этого вы нас везли сюда?

Кажется, подруга не разделила моего почти детского восторга.

– Не только из-за этого, – легко отозвался Егор. – Вы же сами сказали про гербарий, уж не соврали ли вы людям в погонах?

Он смешно нахмурился, ожидая ответа, а Ленка заливисто рассмеялась.

Я перевела взгляд на Корнеева, который стоял чуть в стороне и наблюдал за нами.

– Вы хотели нас отвлечь, – усмехнулась я. – Чтобы не совали нос не в свое дело.

– А получилось? – спросил Дмитрий.

Я задумалась на долю секунды.

– Нет, – ответила честно.

Ленка поднялась, потянулась и закружилась в высокой траве.

– Зато красиво вокруг, – заключила она. – И компания приятная.

Егор улыбнулся, не сводя с нее взгляда.

Я сделала пару шагов в сторону и тут случайно наступила на что-то твердое, чуть не потеряв равновесие.

– Осторожно, – предупредил Корнеев, вдруг оказавшись рядом и подхватывая меня за локоть.

На секунду все остальное исчезло: поле, трава, расследование, Ленка с Егором. Эх, многое я отдала бы сейчас за то, чтобы последние действительно провалились под землю. А что, в Сосновке появилась бы еще одна легенда!

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как щеки предательски краснеют.

– Осторожнее здесь, – спокойно произнес Корнеев, отпуская меня.

Я кивнула и опустила взгляд: под ногой действительно оказался старый, почти вросший в землю камень, был он каким-то странным и слишком ровным.

Наклонившись, я дотронулась до него рукой.

– Это что?

Егор с Ленкой подошли ближе.

– Остаток старой постройки, скорее всего.

Я провела пальцами по поверхности, на которой виднелись едва заметные царапины.

– Здесь раньше что-то было? – догадалась я.

– Много чего, – ответил Корнеев. – Деревня не вчера появилась. Сначала барская усадьба, потом колхоз.

Я выпрямилась.

– И что, здание снесли?

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Когда колхоз закрыли, местные все растащили по кирпичику. Уже лет двадцать здесь просто поле и ничего больше.

– Слушайте, а если здесь тоже что-нибудь зарыто? – оживилась Ленка.

– Если только труп. Почти сразу после закрытия колхоза один из работников пропал, до сих пор не нашли.

– Ой, покойников нам достаточно! – выпалила подруга.

Егор посмотрел на нее с интересом.

– Вы всегда видите потенциальное место для раскопок, где бы ни оказались?

– Это талант, – гордо сказала она.

– Это проблема, – поправила я со вздохом.

Корнеев тихо усмехнулся.

Мы стояли посреди поля, в траве, которая тихо шуршала от ветра, я бросила взгляд в сторону камня и подумала, что когда-то тут слышались голоса, стояли стены, двери, из которых вечером выходили работники, чтобы утром снова вернуться к трудам праведным.

Должно быть, есть в этом мире люди, которые после прогулки по жаркому полю, знакомства с редкой травой и тем немногим, что осталось от колхоза, возвращаются домой, умываются, пьют чай и искренне полагают, что день удался.

Мы с Ленкой к этому типу точно не относились. То есть без нее я, возможно, и могла бы к нему примкнуть, но в компании подруги у меня не было ни единого шанса на спокойную старость, не говоря уж о тихом вечере.

Все происходило слишком быстро, а оттого внутренняя тревога нарастала, вымещая все остальные эмоции.

Уазик несся по ухабам в сторону деревни, а я сидела, глядя в окно, и пыталась убедить себя, что сердце стучит не из-за Дмитрия Евгеньевича, а исключительно по причине общего нервного истощения и жажды. Эта версия казалась мне хоть и неправдоподобной, но единственно приемлемой.

Ленка, впрочем, подобных душевных тонкостей не признавала. Она сияла так, будто мы не с прогулки возвращались, а неожиданно выиграли путевку в санаторий с мужским сопровождением в качестве бонуса.

– Значит, – сказала она, когда в поле зрения появились первые деревенские заборы, – экспедицию можно считать удачной. Во-первых, мы теперь удостоверились, что у людей в погонах бывают человеческие лица. Во-вторых, узнали про пропавшего когда-то труженика колхоза. В-третьих, – она многозначительно понизила голос и наклонилась ко мне, – Егор смотрел на меня с явным интересом.

– Возможно, проверял, не потеряешься ли ты в траве.

С переднего сиденья донеслось приглушенное покашливание. Я покосилась на зеркало заднего вида и поняла, что Егор нас прекрасно слышал. По крайней мере, уголки его рта вели себя крайне красноречиво.

Корнеев же, не оборачиваясь, спокойно изрек:

– Напомню на всякий случай, поле не лучший вариант для самостоятельных прогулок, как и место недавнего преступления.

– Мы уже это поняли, – ответила я с тем достоинством, на которое вообще способна женщина, еще вчера изучавшая почву за полицейским оцеплением.

– Очень на это надеюсь.

Сказано было без злости, но Ленка на секунду притихла, так, на всякий случай.

– Дмитрий Евгеньевич, – подала она голос через пару минут. – А если нам правда что-то важное станет известно?

– Каким это образом, интересно?

– Мало ли, кто-то из деревенских что-то скажет или увидим чего…

– Тогда вы сообщите об этом мне.

– А если сначала нам самим захочется проверить?

Корнеев посмотрел в зеркало, взгляд у него был спокойный, но такой, от которого сразу становится ясно: шутки шутками, а переходить черту все же не стоит.

– Елена, есть большая разница между праздным любопытством и реальной помощью.

Ленка чуть приподняла подбородок, явно собираясь поспорить, но промолчала, что само по себе уже можно было считать маленьким чудом.

У калитки нас высадили без церемоний, но и без намека на раздражение. Дмитрий лишь коротко кивнул на прощание, а Егор сказал:

– До завтра.

Произнес он это так легко, будто сегодняшняя поездка за меч-травой была самым естественным продолжением знакомства, а не странным эпизодом между убийством, допросами и нашим все более сомнительным участием в расследовании.

Ленка дождалась, пока уазик скроется за поворотом, и повернулась ко мне, светясь аки самовар.

– До завтра, – передразнила она и блаженно прикрыла глаза. – Как звучит!

– Как предупреждение, – сухо сказала я. – Мол, вы у нас на прицеле.

– Ты скучная, – фыркнула подруга. – Зануда!

Во дворе бабушка поливала цветы из двух леек разом и, завидев нас, окинула таким взглядом, будто мы вернулись не с прогулки, а как минимум с тайного съезда подпольной организации.

– Ну что, ботаники, – сказала она, – насмотрелись на свою траву?

Я остановилась.

– Ба, а ты откуда знаешь, что мы на поле ездили?

Она даже не смутилась, а я захотела проверить одежду на наличие на ней подслушивающих устройств. Обычно к старости у людей возникают проблемы со слухом, но моей бабули это, вероятно, не касалось. Она слышала все, а иногда даже то, что еще сказано-то не было.

– А на что еще служивым девчонок возить, как не на траву? Других развлечений да достопримечательностей у нас тут нет, а у амбара вы уже были.

Ленка прыснула, а мне стало не по себе. Бабушка, как обычно, говорила с таким видом, будто шутит, но теперь в каждом ее слове я невольно искала подвох.

После раннего ужина, который вынуждал на время забыть о преступлениях, я твердо решила хотя бы полчаса ничего не расследовать, а посидеть тихо, выпить чаю и вспомнить, что люди вообще-то иногда живут спокойно и наслаждаются деревенской тишиной.

Ленка выдержала ровно семь минут.

– Пойдем к Зое, – принялась канючить подруга. – Она явно нервничала сегодня.

– В Сосновке сейчас все нервничают.

– Нет, – возразила она, поднимая палец вверх с видом профессора. – Есть те, кто переживает из-за убийства, и те, кто знает что-то лишнее, а потому трясется, у Зои, я уверена, второй случай, осталось ее разговорить.

У Ленки имелась неприятная способность оказываться правой именно в те минуты, когда мне хотелось этого меньше всего.

На почту мы шли с уже вполне оформленным намерением вытащить из Зои то, что она недоговаривала. День клонился к вечеру, деревня понемногу остывала после жары, и даже собаки лаяли как-то лениво, без прежнего энтузиазма.

Зоя сидела за столом у окна и что-то писала в журнал так сосредоточенно, будто от этого зависела судьба отечественной почтовой системы. При нашем появлении блондинка вскинула голову и на мгновение застыла.

– Опять вы, – бросила она без особой радости от лицезрения наших физиономий.

– Ага, – бодро подтвердила Ленка. – Привязанность – страшная сила.

Девушка закатила глаза, давая понять, что думает о юморе подруги.

– У меня рабочий день почти кончился.

Зоя перевела взгляд с нас на дверь, будто желая указать направление. А еще так смотрят, когда прикидывают, кто сейчас может войти и что из этого выйдет.

– Ну? – бросила она.

Я оперлась ладонью о край стола и постаралась говорить спокойно, без нажима:

– Ты сказала, что Рогов отправлял письмо в редакцию, а еще что он был взвинченный.

– Допустим, – нехотя кивнула Зоя.

– А до этого? Он что-нибудь еще говорил или спрашивал? Не про клад?

Почтальонша скривилась.

– Вы обе сейчас выглядите так, будто собрались на меня протокол составлять.

– Нет, – заверила Ленка, – протокол – это к Корнееву, у нас банальный человеческий интерес.

– От него одни беды, от человеческого интереса вашего.

Я не сразу поняла, о ком она – о нас или о Рогове, подозреваю, что обо всех разом.

– Зоя, – сказала я тише, – он ведь искал не только клад?

Она опустила взгляд на стол, пауза получилась длинной. За окном кто-то прошел, обсуждая цены на комбикорм, а потом снова стало тихо.

Я чувствовала, что мы ступаем туда, откуда пути назад уже не будет.

Зоя взяла в руки карандаш, покрутила между пальцев и положила обратно.

– Он про фамилию одну спрашивал, – сказала она наконец.

У меня внутри все подобралось: неужели сейчас у нас появится еще один подозреваемый?

– Какую?

Зоя посмотрела на меня так, будто уже жалела, что открыла рот.

– Киселев.

Ленка нахмурилась, а я судорожно пыталась вспомнить, знаю ли кого-то с этой фамилией, которая показалась знакомой, что, впрочем, неудивительно, она была не из редких.

– Так я и знала! – вдруг просияла подруга.

Я повода для радости не видела и решила, что та блефует в надежде выведать побольше.

– Ничего ты не знала, – огрызнулась Зоя. – И я не знаю, чего он к этой истории прицепился. Спросил, кто в деревне еще помнит Киселева, интересовался у меня, не осталось ли у кого писем, записей, адресов. Как будто я архив, а не почта.

Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок.

– И что ты ответила?

– Что ничего не знаю.

– Соврала? – без обиняков спросила Ленка.

Зоя подняла на нее тяжелый взгляд.

– А ты что, на моем месте все тут же выложила бы первому встречному?

– Он был не первым встречным, а журналистом, – отметила я. – Для них нормально интересоваться разным.

– Вот именно, – отрезала Зоя. – Работа такая: задают вопросы, а потом у людей проблемы появляются.

Фраза прозвучала слишком резко, и я поняла, что это не просто деревенское недоверие к прессе, тут будто бы скрывалось что-то личное.

– Это было после письма? – спросила я.

Зоя кивнула.

– Так же как вы сегодня, перед самым закрытием явился сюда весь нервный. Стоит, пальцами по стойке постукивает и спрашивает: «Если человек пропал давно, какие-то следы же все равно где-то остаются?» Я ему говорю: «Это ты у полиции спрашивай, не у меня». А он засмеялся и сказал, что она в таких историях обычно приходит последней.

Ленка бросила на меня быстрый взгляд, а Зоя резко отодвинула стул и встала.

– Тошнит от ваших вопросов, поменьше бы мертвецов в деревне и людей, которые шастают и делают вид, будто случайно тут оказались.

Сказано было грубо, без скидки на нашу детскую дружбу. Я посмотрела на пальцы Зои и только сейчас заметила, что она сжимает край стола так, будто удерживает себя от чего-то.

– Ты боишься? – спросила я раньше, чем успела основательно подумать.

Зоя замерла, а потом очень медленно отпустила столешницу.

– Здесь все чего-нибудь боятся, Марина.

И в ту же секунду с улицы донесся сиплый звук мотора, мы с Ленкой одновременно повернули головы к окну. Мимо почты очень медленно катил синий трактор Гоши, при этом Зоя побелела буквально на глазах. Он проехал еще несколько метров и остановился у обочины, но мотор продолжал работать.

– Вам лучше уйти, – тихо сказала Зоя.

Мы поплелись к двери, и Ленка шепнула мне в ухо:

– Так вот с кем у нее роман. Как по мне, так он для нее староват.

С улицы донесся хлопок дверцы машины, не тракторной, автомобильной. У крыльца остановился хорошо знакомый нам уазик. Из него, как всегда спокойно и без спешки, выбирался Корнеев, а Егор уже обходил машину с другой стороны. Чуть поодаль, у трактора, стоял Гоша и делал вид, что происходящее не касается его вообще никак. Впрочем, так оно, вероятно, и было. Он приехал за Зоей в конце рабочего дня, а у нее, как назло, шквал посетителей.

– Спокойно, – сказала я, хотя сама в спокойствие уже не особенно верила.

– Великолепно, – сквозь зубы пробормотала Ленка. – Теперь у нас полный комплект.

Корнеев вошел первым, кивнул Зое, потом перевел взгляд на нас с такой нескрываемой иронией, будто перед ним были не две женщины, а одно большое и неизбежное стихийное бедствие.

Егор задержался в дверях на секунду дольше и посмотрел сначала на Лену, потом на меня, улыбаться нам не стал, вероятно, доброе отношение на сегодня было исчерпано. И это мне не понравилось даже больше просьбы, тут же последовавшей от его спутника:

– Кажется, рабочие часы почтового отделения закончились минуту назад, так что, уважаемые посетители, просьба покинуть храм корреспонденции.

Это было обидно, но спорить мы не стали.

Выйдя на крыльцо и бросив взгляд в сторону трактора, Ленка хотела было что-то сказать, но я ее опередила:

– Подслушивать не будем.

– Почему? – возмутилась она.

– Гоша заметит, сама видишь, он Зою ждет.

Мужчина действительно в задумчивости обходил свой трактор, постукивая носком ботинка по колесам. Как только фермер повернулся к нам спиной, Ленка схватила мою руку и потащила за угол почты. Присев на корточки у одного из двух выходивших сюда окон, она сделала мне знак последовать ее примеру, но я решила остаться стоять у стены чуть в стороне от наличника. В конце концов, в нашей маленькой следственной группе хоть кто-то должен сохранять человеческий облик и трезвый рассудок.

– Нам нужно понять, – услышали мы голос Корнеева, – что именно он отправлял и с кем еще это мог обсуждать.

– Точно не со мной, – фыркнула Зоя.

Егор, до этого молчавший, вдруг спросил:

– А фамилию Киселев он при вас упоминал?

Я замерла, а Ленка чуть не завалилась на пятую точку, потеряв на секунду равновесие.

– Нет, – легко соврала Зоя.

Подруга открыла рот в изумлении, а я отметила, как легко утаила информацию почтальонша.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда еще один вопрос. Кто из местных в последние дни особенно внимательно следил за Роговым, интересовался им, встречался с журналистом?

– Здесь у нас, знаете ли, если кто в коровью лепешку на одном конце деревни наступит, на другом уже обсуждают, не к дождю ли. За журналистом все следили понемногу, новый человек в Сосновке не каждый день появляется. Старики его часто обсуждали, взбудоражил он их расспросами о кладе, они о сокровищах и думать забыли, а тут герой нашего времени с лопатой нарисовался. Коли спрашиваете, так с Ольгой общался он еще, да сыщицы ваши городские опять же, – усмехнулась она.

– Почему это наши? – уточнил Егор.

– Да, мы самостоятельные! – горделиво прошептала Ленка.

А я приложила палец ко рту, призывая ее замолчать и мысленно отметила критический недостаток самоконтроля у подруги.

Разговор внезапно закончился: Корнеев поблагодарил Зою, и, судя по звуку шагов, они с Егором направились к выходу.

– Врет? – донесся приглушенный голос Дмитрия с крыльца.

– Тут каждый будто что-то недоговаривает, – ответил помощник.

Я была с ним в этом полностью солидарна. Хлопнули дверцы автомобиля, загудел мотор, и мы услышали, как уазик начал удаляться.

Когда мы покинули укрытие, Гоша все еще стоял у трактора, не обращая на нас ни малейшего внимания. С крыльца послышался звон ключей, а потом и голос Зои:

– Вы все еще здесь?

Она смерила нас взглядом и двинулась в сторону трактора, а нам с Ленкой ничего не оставалось, как развернуться и отправиться восвояси.

– Пойдем к реке? – неожиданно предложила подруга. – Хочу вернуться на то место, где у нас был пикник с Роговым.

– Зачем? Неужели рассчитываешь там что-нибудь найти?

Ленка посмотрела на меня так, будто я только что оскорбила этим вопросом ее светлые чувства.

– А почему нет? – пожала она плечами. – Мы сейчас знаем больше, чем знали в день встречи с Андреем. Тогда это был просто журналист, история про клад и твой скепсис, а теперь мы имеем письмо в редакцию, упоминание сенсации и интерес к Киселеву.

– Интересно, что за Киселев такой.

– Ты что, не поняла?

Ленка светилась от осознания моей неосведомленности, и это было малоприятно.

– Помнишь заметку в газете, которую нам дала Тамара? Пропал человек… Так вот, фамилия его – Киселев, я это точно запомнила, у меня одноклассник был…

– Молодец! – похвалила я подругу, а заодно предотвратила поток воспоминаний о ее школьных годах. – Так что именно ты надеешься обнаружить у реки: черновик письма, клад или еще один труп?

– Не знаю, – честно призналась Ленка. – Но Рогов там сидел, думал о чем-то, записывал. К тому же Корнеев с Лихим не знают, где у нас была встреча с журналистом, а значит, мы имеем все шансы хоть в чем-то помочь следствию.

Последний аргумент показался мне самым весомым: после разговора на почте мне было не по себе, история становилась все запутаннее и непонятнее. А мы с моей сообщницей до сих пор не держали в руках ничего такого, что можно было бы назвать настоящей находкой.

– Ладно, – сказала я. – Только если нас опять кто-нибудь поймает в кустах, имей в виду, что моя версия будет звучать так: это целиком и полностью твоя затея.

К реке мы шли знакомой дорогой, той самой, по которой несколько дней назад несли пироги и термос с чаем.

Трава уже не казалась мне просто высокой, она словно кричала об опасности. Даже старый плоский камень, на котором тогда стояла корзинка, теперь виделся мне каким-то сакральным. Еще немного – и я начну кланяться ему, как последнему свидетелю.

– Знаешь, – сказала Ленка, когда мы выбрались к берегу, – если бы кто-то заранее показал мне эту поляну и сказал, что здесь начнутся мои проблемы, я бы, наверное, все равно села на тот плед.

– Потому что там был Рогов?

Подруга фыркнула и огляделась с таким видом, будто собиралась не просто осматривать место, а просветить его рентгеном.

Берег был пуст, на воде лениво дрожали розоватые блики вечернего солнца, где-то в траве возилась птица.

Мы разошлись в разные стороны вдоль берега, я встала возле того самого камня и попыталась вспомнить все как можно точнее. Ленка в это время уже ползала на четвереньках в десятке метров от меня, словно охотничья собака.

– Марина, – вдруг выпрямилась она. – Рогов ведь полез в газеты не просто так, а потом пришел на почту, спрашивал про Киселева, отправил письмо про сенсацию. Ты понимаешь, что это значит?

– Что он искал не клад или не только клад.

– Именно! – оживилась подруга. – Клад для него был либо поводом, либо прикрытием, чтобы не озвучивать местным свои реальные намерения. Когда он нашел что-то про Киселева, его убили.

Я медленно кивнула, чем больше она говорила, тем сильнее мне становилось не по себе.

– Клад давно уже мог найти тот самый пропавший бригадир, за что и поплатился жизнью.

– Он исчез, – напомнила я.

– Ага! На тридцать лет? Такое только в кино бывает.

– А клады и трупы у амбара прямо-таки каждый день в жизни случаются?

Она явно хотела было ответить что-нибудь обидное, но в этот момент заметила что-то под кустом у самой воды и устремилась туда.

Подойдя ближе, я увидела чуть засыпанный песком и сухими листьями обрывок белой бумаги. Она присела на корточки и осторожно его подняла.

– Ну? – прошептала Ленка, будто мы были в церкви.

– Похоже на страницу из блокнота.

Бумага была вырвана неровно, край с одной стороны остался рваным, а на поверхности виднелись следы влаги. Часть чернил расплылась, но кое-что все еще можно было разобрать.

Мы склонились над клочком и едва не стукнулись лбами.

Почерк был торопливый, местами неразборчивый, и все же несколько слов читались вполне отчетливо.

«Киселев. Не случайность. Когда письмо дойдет. Спросить Дубровина. Амбар слишком…»

Вода и грязь сделали свое дело, и это было все, что мы сумели разобрать.

– Это его запись, – сказала Ленка серьезно.

– Похоже.

– Когда письмо дойдет… Марина, ты понимаешь, что он уже знал что-то конкретное?

– Вполне возможно, что да, но далеко не факт, что его сенсация касалась Сосновки. Впрочем, скоро адресат действительно получит послание Рогова и, возможно, следствие об этом узнает. Тогда-то все и встанет на свои места.

Я снова посмотрела на клочок бумаги.

– Амбар слишком… – медленно прочитала я. – Слишком что?

– Слишком очевиден? – предположила Ленка. – Слишком поздно? Слишком опасен?

– Или слишком удобен.

Мы посмотрели друг на друга, такой вариант мне совсем не нравился.

– Дубровин, – сказала я. – Он должен что-то знать.

– Но захочет ли делиться?

Ветер качнул ветви ивы, и тень от листьев прошла по бумаге, будто кто-то пытался прикрыть написанное.

– Нам надо показать это Корнееву, – сказала я.

Ленка посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила немедленно сдать в музей ее любимую помаду.

– Но это же наша улика.

– Общая. На ней, между прочим, может быть что угодно. И потом, если мы сейчас начнем играть с огнем, Дмитрий Евгеньевич нас собственноручно прикопает, обходительно, но глубоко.

Подруга кивнула неожиданно серьезно.

– Потому что это уже не про клад, да?

– Кто его знает, – сказала я. – Может, и про клад, но мне вся эта история с каждым днем нравится все меньше и меньше.

Ленка сунула руки в карманы и тяжело вздохнула.

– Значит, план на вечер такой: либо звоним Корнееву, либо несемся к Дубровину, пока он не лег спать.

Я аккуратно сложила найденный листок вчетверо и убрала в карман так бережно, будто это был не мокрый обрывок, а билет на концерт любимой группы.

У нас в руках впервые оказалось не предположение, не сплетня, не пересказанная старая легенда, а реальная запись человека, который, возможно, узнал что-то роковое за несколько часов до смерти.

Есть люди, которые, найдя у реки клочок бумаги с записями мертвеца, первым делом несут его в полицию. А есть Ленка, у которой в такие минуты просыпается не совесть, а охотничий азарт, причем не абстрактный. Она становится слишком деятельной: глаза горят, шаг ускоряется, мозг работает так, будто ему за это приплачивают. Словом, происходит все то, чего мне в подобных ситуациях обычно хотелось бы избежать.

– Значит, – сказала Ленка, когда мы выбрались с берега на дорогу, – действуем быстро и решительно.

– Ты умеешь иначе?

– Ага, – кивнула она на ходу. – Быстро, решительно и с успехом.

Я шла, ощущая в кармане сложенный лист так, будто он прожигал ткань шорт. В нормальной жизни люди носят с собой ключи, телефон, иногда помаду. Я же в последние дни таскала в основном лопату, а теперь еще и самую настоящую улику.

– Я все-таки думаю, надо показать это Корнееву, – сказала я.

– Покажем, – легко согласилась Ленка. – Но сначала к Дубровину.

Я даже спорить не стала, это было вполне в духе моей подруги, к тому же старик и правда мог пролить свет на определенные моменты.

К дому историка мы шли, когда вечер медленно сползал в сумерки. Воздух стал мягче, тени длиннее, вокруг стояла тишина, в которой было слышно кузнечиков и шум ветра, но насладиться ею никак не получалось, все время приходилось отгонять непрошеные мысли, которые то и дело лезли в голову.

– Кстати, вот тут Ольга живет, – указала я на голубой дом за высоким забором, когда мы проходили мимо.

– Из магазина?

Я не успела ответить, как со двора раздался хлопок входной двери, шуршание и крики.

– Вот и уматывала бы со своим журналистом в город!

Я без труда узнала голос Ивана, который заметно шепелявил, так как еще в юности лишился в драке сразу нескольких зубов, а пробелы заполнить так и не удосужился.

– И уехала бы, – всхлипывала Ольга.

– Да не успела, – зло рассмеялся супруг.

Ленка с ужасом во взоре уставилась на меня, я была впечатлена не меньше. Мы остановились и прислушались. За забором отчаянно матерились, смысл слов терялся в бесконечном упоминании половых органов.

Затем дверь снова хлопнула, и послышались протяжные рыдания.

– Может, нужно вмешаться? – спросила Ленка.

Откровенно говоря, я не знала, как правильно поступить в этой ситуации.

Плач тем временем превратился во всхлипывания, дверь тихо открылась, и Иван позвал:

– Ладно, иди в дом, но чтобы больше ты меня к подобному не принуждала!

Во дворе все стихло, и мы продолжили путь. Только пройдя метров сто, решились заговорить вполголоса.

– Что это было? – уставилась на меня подруга, как будто я знала ответ.

– Семейная ссора.

– Это-то понятно, но ты слышала? Они говорили о Рогове.

– Вероятно. Вряд ли в Сосновку приезжает много городских журналистов.

– Интересно, что он имел в виду, когда потребовал, чтобы она больше не вынуждала его на подобное?

– Ты хочешь сказать, – я осеклась, – Иван мог иметь в виду убийство?

Мы остановились и как по команде уставились друг на друга.

– По крайней мере, – заключила подруга. – Очевидно, что у продавщицы с Андреем был роман, и, судя по всему, это не тайна для ее благоверного.

Мы продолжили путь молча, каждая строила свои гипотезы, но тишину никто не нарушал, пока мы не достигли дома историка.

На наш стук хозяин отреагировал почти сразу. Как и в прошлый раз, посмотрел сначала внимательно, потом слегка насмешливо, будто заранее знал о цели нашего визита и вообще был в курсе того, как мы проводим в Сосновке свой досуг.

– Добрый вечер, – сказал он.

– Здравствуйте, – ответила я. – Мы снова к вам.

– Прошу, – посторонился он, приглашая войти.

Дом встретил нас тем же размеренным тиканьем часов, книгами на полках, а еще приятным сладковатым ароматом. Так пахло в бабушкином доме, когда она варила малиновое варенье, а я крутилась рядом, дожидаясь блюдца со снятой пенкой – ничего вкуснее я не ела до сих пор, хотя городская жизнь время от времени добавляла в мой рацион все новые десерты.

Мы сели за стол, а я достала из кармана сложенный клочок бумаги и осторожно развернула его на столешнице.

Хозяин поднялся со стула и молча вышел, тут же вернувшись с тремя чашками, которые держал пальцами за изящные ручки. Вскоре на столе появились и розетки с вареньем, и чайные ложки, и пузатый чайник.

Вероятно, Дубровин и впрямь отличался гостеприимством, но в тот момент я была уверена, что он пытается выиграть время, потому что почерк на бумаге явно узнал.

Историк сел и придвинул записку ближе, лицо его сразу стало строже, будто он собирался проверять кипу тетрадей с конспектами нерадивых студентов.

– Где вы это взяли?

– У реки, – честно призналась я.

– Удивительно, – покачал он головой.

Мне очень хотелось узнать, что именно показалось ему удивительным – сама находка, место ее обнаружения или что-то еще, – но я сочла за благо промолчать, раз уж даже сама Ленка держала язык за зубами.

Дубровин взял со стола очки, надел их и долго смотрел на бумагу.

– Его почерк, – сказал он наконец. – Почти наверняка. Вы ведь в этом хотели убедиться?

Он провел пальцем над расплывшимися словами, не касаясь бумаги.

– «Киселев. Не случайность». Любопытно.

Виктор Андреевич откинулся на спинку стула и несколько секунд молчал, пристально на нас глядя, словно прикидывал про себя, стоит ли иметь дело с двумя городскими сумасшедшими, у которых так горят глаза.

– Вам говорит эта фамилия о чем-то? – осторожно поинтересовалась я.

– Честно говоря, я уже успел и подзабыть ту давнюю историю. Когда мои родители были еще живы, в Сосновке исчез человек, они тогда всеми соседними деревнями его искали. Тем более что работал пропавший Киселев в колхозе, который аккурат между этой деревней стоял и той, где и жила моя родня тогда. А вот Андрей заставил меня это происшествие вспомнить, в какой-то из дней пришел с горящими глазами и кучей вопросов.

– О чем они были?

– Он интересовался бригадой, – сказал он наконец.

– Какой именно? – сразу подалась вперед Ленка.

– Старой колхозной, да про технику спрашивал, топливо, склад, запчасти, ведомости, его привлек весь тот унылый сельский эпос, от которого обычно засыпают даже проверяющие.

– А Киселев был бригадиром именно в ней? – догадалась я.

Дубровин кивнул.

– Он одно время пытался разбираться, куда уходит то, что на бумаге числится, а на дворе почему-то не появляется. Это по словам моих родителей. Я, признаться, тогда слушал их вполуха, своих забот хватало, а старикам только дай повод посудачить, тем более когда такой большой человек пропал.

– И что тогда народ говорил, куда мог подеваться бригадир?

– Да куда угодно: в болоте по неосторожности утопнуть, тихо уехать в город за лучшей жизнью, в лесу заплутать.

– Вы сказали, он пытался разобраться в тратах колхоза, так?

– Вроде того, – сухо ответил он, – происходило что-то, что не нравилось Киселеву, но не только ему, разумеется, просто большинство предпочитало не совать нос в дела колхоза.

– А потом он исчез. Неужели это сочли случайностью?

– Кто-то наверняка счел это очень удобным, – пожал плечами Дубровин. – А уж что с мужиком стряслось, мы теперь и не узнаем.

– А клад? – заерзала на стуле Ленка. – Киселеву было о нем что-то известно?

– Было бы известно, отыскал бы.

– Это все очень странно, – вздохнула Ленка. – Почему Рогов погиб тогда, когда стал интересоваться исчезновением Киселева?

– Совпадение? – предположил Дубровин.

– Мы думали, его убили из-за клада.

– Если в деревне хотят, чтобы какую-то историю поскорее забыли, со временем ее вспоминают как байку, добавляют туда барина, купца, сундук, привидение, все что угодно.

Я посмотрела на него и почувствовала, как что-то внутри неприятно щелкнуло, а кожа покрылась мурашками.

– Вы хотите сказать, что легенда о кладе могла прикрывать что-то другое?

– Я хочу сказать, – ответил он, – что иногда выдумка живет дольше правды потому, что кому-то это выгодно. Даже учебники истории можно переписать при желании.

Ленка медленно выдохнула, нахмурилась и только потом спросила:

– Вы хотите сказать, что историю с сокровищами сочинили после пропажи Киселева, чтобы сместить фокус?

– Я, милая барышня, как и вы, могу только предполагать.

– Получается, Рогов приехал за одной историей, а нашел совсем другую.

– Или понял, что это одна и та же история, только в разных упаковках, – сказал Дубровин.

Он снял очки и аккуратно сложил их на столе.

– Неужели деньги колхоза закопали? – открыла рот Ленка. – Они же сейчас просто в бумажки превратились.

Хозяин взял чашку и сделал глоток.

– Так или иначе, Киселев моего покойного квартиранта очень заинтересовал, кажется, даже больше, чем клад.

– А родные у него тут остались? – поинтересовалась я.

– После исчезновения бригадира семья его переехала, не вынесли слухов и скорбных взглядов. Так получается, что люди умирают, а разговоры и обиды переходят дальше, по наследству, как старый сервант.

Ленка барабанила пальцами по столу, а это могло означать одно: ее мозг вот-вот задымится от перегрева.

– То есть, – медленно проговорила она, – у нас есть исчезнувший тридцать лет назад Киселев, погибший недавно Рогов, колхозный двор, разобранный по кирпичикам, легенда о кладе. Прекрасно. Мне все меньше нравится Сосновка как курорт.

– Мне тоже, – призналась я. – Если бы не бабушка…

Дубровин поднял на меня взгляд.

– Клавдия Петровна умнее многих в этой деревне.

Оказывается, хозяин успел навести о нас справки.

Снаружи послышались неспешные шаги. Мы втроем невольно повернули головы к окну.

– Вы кого-нибудь ждете? – почему-то шепотом спросила Лена.

– Нет, – ответил Дубровин.

Виктор Андреевич неспешно встал и отправился к входной двери.

– Сидите, – велел он.

Разумеется, ни я, ни Ленка сидеть не собирались, но для приличия остались на местах. Дубровин подошел к двери и резко ее распахнул. Мы едва не свернули шеи, силясь что-то разглядеть из-за стола. За порогом никого не было. Только сумерки, клумба, калитка и тихо качнувшаяся на ветру ветка березы.

Несколько секунд хозяин стоял на пороге, потом медленно вышел во двор.

– По-моему, – тихо сказала я подруге, – кому-то очень интересно, о чем мы тут разговариваем.

Я взяла со стола найденный клочок бумаги и сунула в карман.

– Надо звонить Корнееву, – сказала я.

– Надо, – кивнула она. – Только давай без подробностей.

Она сморщилась, а потом попыталась передать мою манеру речи:

– Дмитрий Евгеньевич, мы случайно нашли улику, потом случайно пришли к Дубровину, а потом случайно кто-то подслушивал под его дверью.

Вышло скверно.

– Кружок юных вредителей, – вздохнула я. – И зачем мы в это полезли? Это все твой клад.

В этот момент вернулся хозяин и коротко отрапортовал:

– Никого.

Простившись, мы вышли за калитку, и я в который раз за последние дни поймала себя на одной очень неприятной мысли: чем глубже мы погружались в эту историю, тем меньше она напоминала авантюру.

Я уже была готова все бросить и признать полную капитуляцию, но во мне отчаянно боролись два желания: остановиться здесь и сейчас – и все-таки докопаться до истины.

– Значит, – сказала подруга, когда мы неспешно двинулись по улице, – звоним Корнееву, и говоришь с ним ты.

– Почему я?

– Чтобы потом не упрекать меня в том, что я не так подаю информацию и искажаю факты. Да и вообще, это отличный предлог услышать его голос, и не говори, что тебе бы этого не хотелось.

Она выразительно на меня посмотрела, а я достала телефон и несколько секунд смотрела на экран. Контакт Дмитрия Евгеньевича в списке выглядел слишком официально. Обычно в моей жизни, если мужчина записан по имени и отчеству, это либо врач, либо начальник.

Трубку Корнеев взял быстро, я даже не успела толком разволноваться.

– Да?

Голос был спокойный, но без той мягкой иронии, к которой я уже успела, как ни странно, немного привыкнуть.

– Дмитрий Евгеньевич, это Марина.

– Я вижу.

Разумеется, мы с Ленкой записаны в его телефоне. Интересно, какое имя он нам дал? Горе-следопыты или свидетели фиговы?

– Нам нужно с вами поговорить.

Пауза на том конце была короткой и сопровождалась тяжелым вздохом, словно собеседник готовился услышать плохие новости. Словом, что еще от нас с Ленкой можно ждать?

– Надеюсь, вы не нашли еще один труп.

– Пока нет, но мы обнаружили кое-что у реки, и мне кажется, вам следует это увидеть.

Снова повисло молчание.

– Вы дома?

– Да, – протянула я и обернулась на забор Дубровина.

– Будьте на месте.

Связь оборвалась.

– Ну? – тут же налетела Ленка.

– Сказал ждать дома.

К бабушке мы возвращались почти бегом, хотя старательно делали вид, что просто ускорили шаг. У калитки нас поджидала Клавдия Петровна, сидевшая на лавочке с соседкой, женщины что-то живо обсуждали.

– Чего носитесь? – спросила бабушка.

– Неужто еще кто помер? – ахнула Галина.

– Не сглазьте, – мрачно сказала я.

Ленка уже открыла рот, чтобы выдать бабушке всю историю целиком, включая клочок бумаги, Дубровина и мое неумение разговаривать по телефону с представителями власти, но я наступила ей на ногу.

– Мы просто ждем гостей, – сказала я как можно невиннее.

Уточнять, разумеется, ничего не стала, только мысленно попросила соседку поскорее уйти с нашей лавки в свой огород. Не хватало еще нового витка сплетен о наших скромных персонах.

– Ага, – кивнула бабушка. – И лица у вас такие, будто гости едут с ордером.

На следующее утро я проснулась с тем неприятным чувством, когда глаза уже открылись, а мозг еще пытается убедить себя, что лучше бы сон не прерывался. Где-то за окном пели соседские петухи, раздавался узнаваемый звук пилы, и я снова ощутила себя школьницей на летних каникулах, главное событие дня для которой – успеть к реке раньше соседских ребят.

Потом я вспомнила про Киселева, Рогова, найденный листок из его блокнота и собственную бабушку, которая вдруг открылась для меня совсем с другой стороны.

Ленка уже не спала, лежала на диване, уткнувшись в телефон, и улыбалась так блаженно, словно умилялась фотографиям котят. Которых у нее, к слову, не было, как и другой живности по причине страшной аллергии.

– Кто написал? – спросила я хрипло.

Подруга подняла на меня сияющий взгляд.

– Егор.

Я перекатилась на спину и уставилась в потолок.

– Даже не спрашиваю, откуда у него твой номер.

– Из цивилизованного мира, Марина, где у людей есть соцсети.

– То есть пока я пыталась сохранить остатки рассудка, ты уже налаживала связь со следствием.

– Не со следствием, а с его самой симпатичной частью.

Тут спорить было трудно, ведь часть следствия, интересовавшая лично меня, ничего за ночь не написала и, вероятно, прекрасно спала без подобных душевных мук.

– И что же он пишет? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

В душе я, разумеется, надеялась на привет от Дмитрия.

– Прислал фотографию меч-травы, – с гордостью сообщила Ленка.

Я фыркнула.

– А то мы ее не видели.

– Это флирт под прикрытием ботаники, не всем же так везет, как тебе.

– Мне вообще не везет, достаются мужчины, записанные по имени-отчеству.

– Да, положение трагическое.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное, но в этот момент из кухни донесся запах жареных оладий, и на фоне расследования, романтики и морального разложения это показалось единственной устойчивой ценностью в мире.

За столом бабушка была в приподнятом настроении, такой я ее еще с детства особенно боялась. Когда Клавдия Петровна мрачная, тогда понятно: человек недоволен жизнью, погодой, властью, чужими грядками или всем сразу. Но когда она оживлена и разговорчива, это обычно значит, что у бабули зреют некие планы. Лет пятнадцать назад я бы предположила, что меня отправят складывать дрова в дровник или, что еще хуже, в подпол перебирать картошку, а сегодня я даже боялась выдвигать догадки.

– Вы чего сегодня такие осовелые? – спросила она, смазывая оладьи. – Небось полночи мужиков своих обсуждали. Почто они вам? В городе получше, поди, найдете. Пора бы уже вам обеим…

– Ба, – перебила я, – опять про правнуков напомнить решила? Помню я, что ты их с нетерпением ждешь.

– Может, ваши служивые – это наш последний шанс? – поддержала меня Ленка.

Она немедленно заняла место у окна и принялась есть с таким аппетитом, будто недели две до этого сидела на диете.

– Клавдия Петровна, – спросила она с самым невинным видом, – а старые колхозные фотографии у кого-нибудь сохранились?

– Если уж так приспичило копаться в покойниках и колхозе, идите к библиотекарше. Альбомы, стенгазеты, грамоты, фотографии передовиков, весь тот хлам, который никому не нужен, должен быть у Тамары.

Мы с Ленкой переглянулись, вспомнив, как смотрели снимки в первый наш визит в библиотеку, но тогда особого интереса они у нас не вызвали.

Через полчаса мы уже шли к Тамаре. Ленка – в приподнятом настроении после переписки с Егором, я – в состоянии человека, который очень хотел бы дождаться хоть какой-нибудь реакции от Корнеева, но, разумеется, не собирался в этом признаваться даже себе.

– Думаешь, они уже что-то нашли? – спросила подруга.

– Ты о наших конкурентах?

– Какие они нам конкуренты?

Прозвучало двусмысленно: то ли подруга всерьез верила в наши с ней способности и принижала их у Лихого и Корнеева, то ли считала их нашими товарищами или даже возлюбленными, а не соперниками.

– Думаю, если и нашли, нам не доложат.

– Ты сейчас это так сказала, будто лично оскорблена. Хотя мне и самой обидно: у них целый блокнот убитого есть, где, наверное, тонна ценных записей, а мы вынуждены выуживать правду чуть ли не из воздуха.

Тамара встретила нас с улыбкой, но она показалась мне несколько натянутой.

– Девочки! – поприветствовала нас библиотекарша. – За книгами?

– За древностями, – честно сказала Ленка. – Музея-то у вас нет, вот приходится довольствоваться этими стенами.

Тамара просияла, приняв сарказм подруги за комплимент заведению.

Как оказалось, комнатка, гордо носившая звание библиотеки, вмещала в себя не только стойку, стол, стеллажи и чайник, но и приличный объем исторического мусора, который в нужный момент вдруг превращался в архив.

– Клавдия Петровна сказала, у вас тут хранятся фотографии старого колхоза?

– Ах, это, – сразу оживилась Тамара. – Они сперва в сельской школе лежали, а когда ее закрыли, выбросить я не дала, все забрала, история ведь наша.

Последние слова она произнесла с нескрываемой нежностью.

Вскоре с чердака была извлечена большая картонная коробка с надписью «Колхоз. Школа. Разное».

Там нашлось все: пожелтевшие стенгазеты, тетради с сочинениями про трудовую славу, вырезки, несколько коллективных снимков, альбом с надписью «Передовики нашего края» и толстая папка, в которую кто-то сложил материалы школьного кружка краеведения.

– Это ведь дети делали? – спросила я, листая выцветшие страницы.

– Конечно, учительница истории у нас тогда была идейная, – кивнула Тамара. – Гоняла их по домам старожилов, велела записывать воспоминания. Дети, понятно, кривились, а теперь вон какое богатство.

– А Рогов эту коробку видел? – спросила я, предположив, что истории стариков его должны были заинтересовать.

– Да он как-то школой и не интересовался.

– А колхозом?

Тамара подобралась.

– Да, про него спрашивал, но он уже будто и сам о нем больше моего знал. Честно говоря, и я не вспомнила тогда про этот архив, то ли дело вы – сразу про фотографии спросили, вот я и достала.

Ленка уже склонилась над альбомом и водила пальцем по подписям под фотографиями, сведя брови у переносицы.

– Марина, иди сюда.

Я пересела ближе.

На фотографии была группа мужчин возле какого-то строения, все как один стояли с выражением трудового достоинства на лицах. На заднем плане угадывались навес, весы и часть двора.

Подпись внизу гласила: «Бригада колхоза. Осень 1991 года».

Ниже шли фамилии.

– Вот, – сказала Ленка, ткнув пальцем в строчку. – Роман Алексеевич Киселев.

Я всмотрелась в лицо мужчины в центре снимка, он был похож на себя с газетной фотографии: тот же тяжелый лоб, тот же внимательный взгляд, будто даже на этом групповом фото он уже пытался понять, кто здесь зачем стоит и почему один смотрит в камеру, а другой в сторону.

– А это кто? – спросила я, указывая на высокого мужчину у края снимка.

Лицо мне почему-то показалось смутно знакомым, что неудивительно, учитывая, сколько времени я провела в Сосновке.

Тамара склонилась над альбомом.

– Это Павел Громов, ты его, может, помнишь, после колхоза он на ферме…

– Отец Гоши? – догадалась я.

– Да, он самый. Хотя, погоди, умер он уж лет двадцать назад, вряд ли ты его много встречала.

– Они похожи с сыном, – заметила Ленка. – Статные такие.

Мы перевернули страницу.

Дальше пошли заметки школьников, кое-как записанные рассказы стариков, схемы колхозного двора, подписи карандашом и детские рисунки, на которых коровы выглядели так, что их принадлежность к крупному рогатому скоту угадывалась с трудом.

В одном из журналов я заметила запись: «Киселева и Громова убрать с Доски почета за пьяную драку».

– Тамара… – спросила я. – А это что за история?

Она поправила очки.

– Варвара Матвеевна якобы тогда видела драку, но ей верить я бы на месте колхозного начальства не стала. Старушка всех осуждала и никого не стеснялась, могла и наговорить.

– Она еще жива?

– Нет, – покачала головой библиотекарь. – Лет семь как похоронили.

Ленка принялась перебирать архив дальше, а я спросила:

– Тамара, а ты помнишь то время, когда этот Киселев исчез?

– А, это, – удивилась она. – Так вас эта история интересует?

– С недавнего времени, – улыбнулась я.

– Как не помнить, мне в тот день двенадцать исполнилось, и вместо праздника вся деревня поисками занялась, мои родители, разумеется, тоже.

– И что они говорили?

– Они не считали это случайностью, – неожиданно сказала Тамара. – Говорили, что мужик был упертый, если уж что в голову вбил, то не слезет, пока не докопается, а такое качество не всем нравится. Мать говорила, что такие, как он, всегда доносы писали.

– Тамара, а эту папку кто-нибудь смотрел с тех пор, как она попала к тебе?

Женщина нахмурилась.

– Не припомню.

Сказала и сама же неуверенно посмотрела на коробку.

– Хотя… – медленно произнесла она. – Сейчас, когда я ее доставала, она будто была не совсем там, где обычно я ее держала. Решила, сама переставила и забыла.

– Значит, кто-то еще искал то же самое, но внимание, в отличие от нас, к себе привлекать не хотел, – медленно проговорила Ленка.

Я ничего не ответила, потому что это и так стало очевидно.

Снаружи что-то глухо стукнуло, не громко, но достаточно, чтобы мы втроем синхронно вздрогнули. Мы невольно обернулись к окну, но на улице ничего подозрительного не было, только макушки берез. Мне стало не по себе, но я старалась не подать виду.

Ленка сделала снимки наших находок, сунула телефон обратно в карман и вздохнула.

– Надо сообщить Корнееву.

Я улыбнулась, предвкушая, что снова услышу его голос, но только на секунду, потом снова посмотрела на фото бригады.

На снимке они стояли плечом к плечу, молодые, живые, уверенные, что жизнь у них впереди длинная и вполне предсказуемая. Только не для всех это вышло именно так.

Возвращались мы из библиотеки молча, и вовсе не потому, что сказать было нечего, как раз наоборот. Просто иногда информации в голове становится столько, что лишние слова начинают мешать ее обрабатывать.

– Звони, – сказала Ленка, не оборачиваясь.

– Давай до магазина дойдем? Холодного лимонада хочется.

Подруга посмотрела на меня так выразительно, что я вздохнула и послушно достала телефон.

– Да, Марина, – услышала я голос Дмитрия на том конце провода.

– Мы были в библиотеке, – заявила я.

– Вряд ли «Преступление и наказание» перечитать решили?

Я коротко рассказала о том, что мы нашли в коробке.

– Понял, – сказал он после паузы. – К папке больше не возвращайтесь и вообще не привлекайте к себе лишнего внимания. Где вы сейчас?

– Идем домой.

– Не задерживайтесь по дороге.

Простившись, я отметила странное ощущение, которое осталось после разговора: меня то ли отчитали, то ли предупредили.

– Ну? – тут же спросила Ленка.

– Сказал больше туда не лезть и сидеть дома.

Подруга вскинула брови и упрямо заявила:

– Вот еще!

По дороге к магазину нам встретилась соседка тетя Галя, мы поздоровались, а она сделала вид, что не расслышала. Впрочем, может, и правда страдала тугоухостью. Так или иначе, осадок во мне это оставило неприятный.

Мы подошли к магазину и увидели велосипед Зои, тут и сама девушка появилась из дверей с мороженым в руках.

Коротко с нами поздоровавшись, она быстро оседлала свой транспорт и умчалась прочь.

– Я думала, они с Ольгой избегают друг друга.

– Голод не тетка, – пожала я плечами, и мы вошли.

Продавщица раскладывала консервы на полке, а когда обернулась на звук открывшейся двери, я с удивлением отметила, что зачем-то она сегодня надела солнцезащитные очки. Хотя, может быть, выходила на улицу и просто забыла снять?

– Как дела? – весело спросила Ленка.

– Пока не родила, – пробубнила Ольга. – Впрочем, уже вряд ли рожу.

– Да в таком возрасте еще десятерых можно успеть! – не сдавалась подруга.

Продавщица хмыкнула и поинтересовалась:

– Ладно, что вам?

Мы выбрали лимонад, сложили в пакет несколько бутылок и покинули магазин. Уже на улице Ленка прокомментировала:

– Что-то она сегодня не в духе.

– Зато в очках.

Подруга хохотнула.

– Я тоже заметила. Может, ее муж бьет, а она синяки маскирует? Мы же слышали вчера их перепалку, кто знает, может, и до рукоприкладства дошло. Потому и маскарад этот, и настроение плохое.

– С настроением проблемы могут быть и без побоев, но да, они как минимум крепко поссорились вчера, это мы слышали.

– Что-то мне все это не нравится. Они ругаются, вспоминают Рогова и их с Ольгой связь, а теперь она заявляет, что вряд ли родит. Что, интересно, она имела в виду? Что благоверного скоро упекут за решетку и о пополнении в семействе можно забыть?

– Ой, – махнула я рукой. – И от заключенных рожают, к тому же Ольга точно быстро найдет замену, случись что с Иваном.

– А что, если… – Ленка осеклась. – Если она сама боится загреметь за решетку?

– Ты намекаешь, что это Оля убила Рогова? Ей-то это зачем? Понимаю, муж из ревности мог…

– Так и она могла по той же причине. Мы понятия не имеем, с кем он в Сосновке еще шуры-мурил.

– Зою мы вроде исключили, раз она с Гошей, а привлекательных молодых женщин в деревне я больше и не припомню.

– Может, ему нравились дамы постарше?

– Как Егору? – хохотнула я и еле увернулась от тяжелого пакета, которым подруга с размаху попыталась ударить меня под колени.

– Ты это, поаккуратнее, так и напарницы лишиться можно, будешь одна по деревне бегать.

– А я как Оля, долго одна не пробуду, – задиристо ответила Ленка.

У калитки нас никто не ждал, и это показалось мне подозрительным. За последние дни я привыкла, что бабушка либо сидит на лавочке, либо занимается огородом, но сейчас ее нигде не было видно.

– Мне это не нравится, – прошептала я. – Где бабуля?

Мы вошли во двор, и тут я заметила ее, она стояла у колодца и набирала воду, что-то приговаривая себе под нос.

– Ну что, археологи, – заприметив нас, сказала бабушка. – Нашли что-нибудь стоящее?

– Нашли, – честно ответила Ленка. – Теперь жить спокойно не сможем.

– Будто раньше могли.

Я хотела ответить, но в этот момент калитка скрипнула, мы обернулись и увидели Гошу. Он выглядел так же, как и всегда: рабочая одежда, спокойное лицо, руки в карманах. Человек, который живет своей жизнью и к чужим делам отношения не имеет, в отличие от нас. Вероятно, и спит спокойно.

– Здравствуйте, Клавдия, – сказал он.

– День добрый, – ответила бабушка. – Чего надо?

Как-то не слишком приветливо она встречала гостя.

– Да вот, – он кивнул в сторону огорода. – По поводу забора поговорить хотел, шел мимо, заметил, что там у вас пара досок отошли.

Бабушка прищурилась.

– Забор у меня сто лет стоит и еще столько же простоит.

– Я не спорю, – спокойно сказал он. – Просто подумал, может, помочь.

Он говорил с ней, а смотрел на нас с Ленкой, впору было заподозрить его в симпатии к одной из наших персон, но недавно мы видели его с Зоей, что не очень вязалось с подобного рода вниманием.

– Помочь – это хорошо, – сказала бабушка. – Только ты не с той стороны начал, здороваться не только с хозяйкой надо, а потом уж и доски можно считать.

– Здрасте, – кивнул он нам.

– Уже лучше, – одобрила она.

– Слыхал, вы тут все гадаете, что с журналистом случилось.

– Вся деревня гадает, – ответила Ленка раньше меня. – Не каждый день в Сосновке трупы находят.

– Это верно, – кивнул он. – Лучше бы вообще их не находить.

– А вам самому разве не любопытно? – спросила я.

Он посмотрел на меня чуть внимательнее.

– Есть немного, – сказал он. – Интересно, чего он тут искал.

– Клад, – сказала Ленка.

– А нашел что?

Я не сразу поняла, что в этом вопросе было неправильного, а потом сообразила: он не спрашивал, нашел ли, он интересовался, что именно тот нашел.

– Не успели узнать, – ответила я.

Гоша переступил с ноги на ногу, оглядел двор, потом снова посмотрел на нас.

– В общем, – сказал наконец фермер, – забор я вам подлатаю, бесплатно, конечно, по старой памяти.

После этих слов он кивнул бабушке, развернулся и вышел за калитку. Бабушка поставила ведро и посмотрела на нас.

– Голодные небось?

Я отрицательно замотала головой и спросила:

– О чем это он?

– Так дед твой, земля ему пухом, отцу Гошиному помогал с фермой, когда колхозы прикрыли.

Дедушка Григорий умер, когда мне было лет пять, помнила я его смутно, в основном по рассказам мамы и бабушки, если им верить, был он человеком непростым и, по деревенским меркам, весьма мудрым. Окончив сельскую школу, подался в районный центр, где отучился на слесаря.

– А чем он там мог помочь? – не поняла я.

– Так отец его, прадед твой, свиней разводил, так что Гришка эту науку, считай, с молоком матери впитал.

– А почему сам фермерством не занимался?

– Да куда ему, – бабуля махнула рукой. – Если из запоев месяцами не выходил.

– Они дружили с отцом Гоши?

– Приятельствовали скорее, тот-то не пил совсем, так что в собутыльники его было не взять. Пашка Громов вообще мужик серьезный был, ему бы в город, глядишь, выбился бы в люди, да жена его, Раиса, ни в какую не хотела из Сосновки уезжать.

– Зато теперь тут ферма есть, – подала голос Ленка. – И Гоше есть чем заняться.

– Да, этот для городской жизни не приспособлен, здесь ему самое место. Плохо, что в свои-то годы жену так и не нашел, тяжело одному-то, да и хозяйство надо кому-то оставить.

– А Зоя? – спросила я.

– Что Зоя? – нахмурилась бабушка.

– Мы видели их вместе.

– И что с того? Вы и меня с ним вместе только что видели.

Бабуля попросила нас занести ведра с водой в дом, а сама отправилась в сторону грядок с морковью. Я почувствовала укол совести: в этот приезд я совсем ей не помогаю, только ношусь с Ленкой по деревне. Словом, рою носом землю, а могла бы пропалывать.

– Надо было у Гоши про ту историю спросить, – сказала подруга, когда мы вошли в дом. – Его отец работал с пропавшим Киселевым.

– И спросила бы.

Она только вздохнула, ничего на это не ответив. Мы уселись у окна, и Ленка принялась с кем-то переписываться, постоянно хихикая. Я и без лишних вопросов знала, что общается подруга с Егором.

Сама я то и дело бросала взгляд на свой телефон, ожидая звонка. Вдруг Корнеев забыл что-то у нас спросить или просто захочет снова меня предостеречь. Время шло, но такого желания у него, очевидно, так и не появилось, или же он с успехом его подавил.

Если в какой-то момент вам начинает казаться, что вы почти разобрались в происходящем, не обольщайтесь. Лучше сделайте глубокий вдох, выпейте воды и постарайтесь не терять концентрации.

Солнце только поднималось над соснами, а мы с Ленкой уже сидели за столом и уминали завтрак.

Я разглядывала фотографию со списком фамилий, которую Ленка сделала в библиотеке. Все-таки раньше ручному письму уделяли больше внимания и почерк у людей был такой, что сегодня впору было любоваться.

– Я начинаю уважать тех, кто ведет записи просто из любви к искусству.

Ленка сидела напротив, поджав под себя ногу и намазывая масло на хлеб с такой сосредоточенностью, будто выполняла хирургическую операцию.

Я вздохнула и вернула телефон подруге, мы уже второй день крутились вокруг одних и тех же мыслей, как мухи у варенья, и, что самое неприятное, постоянно прилипали и застревали в нем.

– Нам нужно вернуться в поле, – заявила Ленка. – Туда, где стоял колхоз.

Я посмотрела на подругу поверх кружки с чаем.

– Ты же видела, что от него осталось, – удивилась я такой инициативе.

– Что-то же должно сохраниться.

– Ну если только в виде стены гаража у какого-нибудь дяди Васи или двери в чей-то сарай, – кивнула я.

– Прогуляемся заодно, – канючила подруга. – Да и вообще, вдруг на том самом месте нас посетят новые идеи.

Лениных идей мне и так хватало с лихвой, в дополнительных я точно не нуждалась, но сидеть дома и не высовываться, как завещал Корнеев, и вовсе не хотелось.

Собирались мы, как всегда, быстро и бессмысленно. То есть Ленка пыталась обуть мои кроссовки, потому что они лучше подходят под ее настроение, я искала свой телефон, который почему-то оказался в холодильнике, а бабушка смотрела на нас словно на детей, которые решили построить шалаш посреди комнаты и вряд ли потом за собой уберут.

– Куда собрались? – спросила она.

– За меч-травой, – бодро ответила Ленка.

Словно это было самым обыкновенным делом, которым занимался каждый второй.

– Почто она вам? Из нее суп не сваришь. Небось на место, где колхоз стоял, решили посмотреть?

Бабушку не проведешь, подумалось мне.

– Да, – призналась я. – Ленка рассчитывает там что-то найти.

– Кирпичи, что ли? Тридцать лет минуло как-никак. Ничего в поле вы не сыщете. Уж не Киселева ли прикопанного вы там обнаружить собрались?

У подруги тут же загорелись глаза, я выразительно замотала головой и подумала, что лопаты я ей в багажник своей «мазды» точно класть не разрешу. Впрочем, эта и голыми руками может рыть начать, только волю дай!

Когда мы остановили машину на дороге и вышли к полю, Ленка, обведя пространство взглядом, потерла глаза руками.

– Масштаб впечатляет? – усмехнулась я.

– Ладно, воздухом подышим, пошли пройдемся тут, что ли?

Мы углубились в поле, стараясь смотреть под ноги. В прошлый раз так далеко мы не заходили. Почва тут была неровная, хотя с дороги из-за высокой травы этого заметно не было. Куски старого фундамента, пара арматур и кирпичей – вот и все, что осталось от колхоза.

– Поздравляю, – заключила я. – Мы только что убедились в очевидном.

– Это не смешно.

– Я не смеюсь, просто констатирую: искать здесь нечего.

В этот момент за нашей спиной раздался громкий голос, заставивший обеих вздрогнуть:

– Вы тут что-то потеряли?

Мы обернулись. Гоша стоял метрах в тридцати от нас, как будто все это время был частью пейзажа и просто решил наконец обозначить свое присутствие. Его появления мы не заметили, как и трактора, который сейчас стоял сразу за моей машиной. Вскоре появилась и Зоя, ловко спрыгнув с высокого порога кабины.

Она приблизилась к Гоше, и я отметила огромную разницу в росте. Мужчина был таким высоким, что вполне мог бы служить ориентиром в каких-нибудь зарослях вроде этих.

Переглянувшись, мы подошли ближе.

– Гуляем, – сказала Ленка так бодро, что я почти поверила.

– По пустырям? – уточнил Гоша.

– Мы любим необычные маршруты, к тому же тут редкая трава растет.

Он посмотрел под ноги и криво усмехнулся, мы машинально проследили его взгляд, и я отметила, что фермера отличал не только впечатляющий рост, но и большой размер ноги.

Я задержала внимание на его обуви дольше, чем это было допустимо в такой ситуации, так что Ленке пришлось ткнуть меня в бок.

– Красивые ботинки, – сказала я.

Ленка медленно повернулась ко мне, вылупив глаза, словно я только что съехала с катушек.

– Очень, – добавила я.

Гоша посмотрел на меня снисходительно, словно я была ребенком, только что сморозившим глупость.

Внутри меня тем временем все клокотало, мне не терпелось остаться наедине с подругой и обсудить свои мысли. Кажется, Ленка была права: в поле и правда в голову может прийти что-то неожиданное.

Зоя вдруг вмешалась:

– Марин, ты чего?

Я перевела на нее взгляд, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной.

– Да так, вот думаю, может, себе такие купить, вроде не должны по грязи скользить на такой подошве.

– Себе? – удивилась Ленка. – Кажется, кому-то надо освежиться, в машине вода была…

Подруга всерьез начала беспокоиться за мое душевное здоровье, что радовало: все-таки я ей не безразлична.

Гоша хмыкнул и покачал головой.

– Странные вы, городские, все-таки.

– А ты чего не на почте? – обратилась к Зое подруга.

– Так выходной, – легко пожала плечами та.

– Слушай, – озарило Ленку. – Может, ты знаешь, где можно поискать что-нибудь о колхозе?

– Так тут и ищите, – хохотнула она. – Поле непаханое для поисков.

– В самом прямом смысле, – невесело добавила я.

– В библиотеке были? Там вроде фотографии сохранились. Мы, когда деда хоронили, брали из архива колхоза, он там молодой, красивый.

– Да, у Тамары мы уже были, – разочарованно отозвалась Ленка.

Тут подруга перевела взгляд на Гошу, и я испугалась, что она начнет расспрашивать его об отце. К такому разговору следовало бы тщательно подготовиться. Дабы ситуация не стала критической, мне пришлось вмешаться.

С воплем «Бежим, змея!» я понеслась к машине, успев схватить за руку подругу. Когда мы, отдышавшись, остановились у дороги и посмотрели в сторону поля, Гоша с Зоей неспешно возвращались к трактору. То ли змей не боялись, то ли актриса из меня так себе.

Ленка тут же заставила меня остановиться на второй версии.

– Зря старалась, не поверили они тебе.

– Могла бы подыграть, – обиделась я.

Зоя задержалась на секунду у трактора, посмотрела на нас то ли с раздражением, то ли с настороженностью. Еще бы, после такого перформанса ее можно было понять. Потом девушка села рядом с Гошей, и они уехали.

– Что они тут делали? – обратилась Ленка ко мне, будто я могла знать ответ.

– За меч-травой пожаловали, – отшутилась я. – Меня больше другое беспокоит.

Я открыла машину, и мы устроились в перегретом салоне, тут же включив кондиционер на полную мощность.

– Ну? – вопрошала подруга. – Объяснишь что-нибудь?

– Ты на ботинки Гошины посмотрела?

Ленка открыла бардачок, достала бутылку с водой, сделала большой глоток, а потом резко развернулась ко мне и прыснула в лицо, как из пульверизатора.

Я ошалело уставилась на нее, она – на меня.

– Ты в своем уме? – вытирая салфеткой лоб, поинтересовалась я.

– А ты? Что ты заладила? Ботинки, змеи, так и до солнечного удара недалеко, панамкой на твоем месте я бы не пренебрегала.

Есть особый вид женской дружбы, который проявляется не в том, что вам в три часа ночи привезут лекарства и поддержат, когда сердце разбито после очередных отношений, а в том, что плеснут вам в лицо водой, если вы, по их мнению, начали говорить слишком странные вещи.

И, что хуже всего, иногда это бывает полезно.

Я вытерла лицо салфеткой, посмотрела на Ленку и поняла, что злиться на нее не выходит. Прежде всего потому, что она была права: со стороны мои реплики могли показаться первыми симптомами перегрева.

– Лен, – спокойно произнесла я, – ты след от подошвы на месте преступления помнишь?

Она кивнула, собираясь что-то ответить, но не стала, потому что тут же пришло осознание, и взгляд сказал все за нее.

– Тракторная подошва, большой размер ноги, – проговаривала я вслух. – Это мог быть отпечаток Гоши.

Испугавшись, что подруга решит тут же пуститься вслед за фермером, я добавила:

– Но это ничего не доказывает, – сказала я скорее себе, чем ей. – Большой размер ноги еще не повод сразу хватать человека за шиворот.

Ленка снова отглотнула из бутылки и протянула ее мне.

– Но зачем ему убивать Рогова?

– Это могло быть случайностью, например, – начала я.

Ленка тут же меня перебила:

– Какая, к черту, случайность? Его отец работал с Киселевым, последний пропал. Гоше сколько лет?

– Около пятидесяти, я думаю.

– Значит, на момент исчезновения бригадира ему было лет двадцать, – рассуждала вслух подруга. – Он вполне мог его сам и убить!

– Зачем? – удивилась я.

– За что, – поправила меня Ленка.

– Хорошо, твои версии?

– Его отец работал вместе с Киселевым, так?

– Как и многие другие в Сосновке и других ближайших деревнях, – парировала я.

– Но мы видели запись о драке между Громовым и Киселевым.

– Которая то ли была, то ли нет, а если и была, вряд ли она была единственной в колхозе, просто нам повезло встретить упоминание именно о ней. Да и не умер никто в той потасовке.

– Может быть, это была первая попытка избавиться от неугодного бригадира? Неудачная.

– Дрался Громов-старший, – напомнила я. – А ты говоришь, что убил Киселева Гоша.

– Кто-то из них, – твердо заявила подруга. – Осталось понять, как и за что.

Я понятия не имела, как Ленка собиралась это выяснять.

– Слушай, – сказала она, – а если Гоша с Зоей были здесь не просто так?

– На поле? Ты имеешь в виду, что-то искали?

– Нас. Сама посуди, мы решили проверить, что осталось от колхоза, и почти сразу происходит будто бы случайная встреча на поле, где, по сути, и делать нечего. Причем на почте выходной, неужели нет более интересных дел или вариантов, как провести досуг с любимым?

– Может, совпадение, могли куда-то ехать и заметить нас.

– Марина, – сказала Ленка с выражением смертельно уставшего воспитателя детского сада, – ты сама в это не веришь.

– Я стараюсь, – честно ответила я. – Но с самоубеждением у меня не очень.

– Поехали, – скомандовала она.

– Куда?

– Обратно, – ответила подруга. – Что тут стоять?

Кондиционер в машине гудел так натужно, будто пытался охладить не салон, а все окрестности разом. За лобовым стеклом плавился полдень. Тронувшись с места, я бросила взгляд в зеркало и увидела дрожащее в отражении поле, на месте которого когда-то стоял колхоз. Оно удалялось от нас, как и ответы на вопросы, которые в нашем расследовании множились в геометрической прогрессии.

Мы ехали домой молча, вернее, относилось это скорее ко мне. Ленка еще минимум трижды начинала рассуждать вслух о преступных семейных династиях, сельской мафии и о том, как в далеких аулах могут убить из-за барана или коровы.

Клавдия Петровна устроилась за столом под яблоней с тазом вишни. Встретившись с ней взглядом, я сразу поняла, что бабуля знала, что мы вернемся не с ответами, а с новыми вопросами.

– Ну что, матрешки, нагулялись?

– Встретили фермера вашего с почтальоншей, – сказала Ленка, снимая обувь.

Подруга, у которой чувство самосохранения просыпалось строго через раз, немедленно подсела к столу и потянулась к вишне.

– Клавдия Петровна, а вот скажите…

– Вот и не скажу, пока руки не помоете, – оборвала ее бабушка. – После полей этих ваших не то что ягоду, кота трогать страшно.

Мы отправились к умывальнику, а я все еще прокручивала в голове картину: поле, ботинки Гоши и то, как быстро Зоя влезла в разговор, когда я слишком уж заинтересовалась обувью фермера.

За столом Ленка, конечно, начала издалека, то есть это ей так казалось, я же была уверена, что бабуля мигом смекнула, в чем ее истинный интерес.

– Клавдия Петровна, а Громовы вообще кто по жизни были? – спросила она с видом, который ей самой наверняка казался праздным.

Бабушка медленно отложила горсть вишни в кастрюлю и посмотрела на нее.

– Павел Громов мужик был крепкий, работящий, – начала она. – Да только характер у него как у неошкуренного полена. С виду вроде ничего, а заноз насажаешь, так не обрадуешься.

– Он ведь с пропавшим Киселевым работал? – осторожно спросила я.

– Работал, да кто с ним тогда не работал. Колхоз маленький был, все друг у друга на глазах крутились. Один в поле, другой в сарае или гараже, третий в конторе ошивается, а вечером все знают, кто филонил, кто с кем поругался и из-за чего.

– А сам Павел чем зарабатывал? – спросила Ленка.

– Техникой в основном, и на складе помогал, подвозом занимался, вечно возле этих железяк колхозных вертелся.

Я поймала взгляд Ленки.

– А Зоины родственники? – как можно небрежнее спросила я. – Кто-то работал в колхозе?

Бабушка усмехнулась.

– А вы чего это вдруг по родословным пошли? Женихов выбираете или убийцу ищете?

Ленка чуть не подавилась вишней, а я выжидающе посмотрела на бабушку.

– Вы попробуйте в Сосновке сыскать того, чей родственник бы не работал в колхозе! Зоин дед в бухгалтерии трудился, не самым главным, конечно. Так, бумажки носил, списки, накладные, ведомости. Из тех людей, про труд которых все думают: тьфу, мелочь, а потом выясняется, что без этой мелочи ничего никуда и не двигается.

Я обрабатывала информацию со скоростью компьютера.

– Бумажки носил? – переспросила наконец.

– А что ты так удивилась? В колхозе ведь не только лопатами махали, как вы намедни. Кто-то должен был и писать, сколько привезли, сколько увезли, сколько на складе осталось да сколько пропало, если уж на то пошло.

– А что, были прецеденты? – оживилась Ленка.

– В советские времена? – фыркнула бабушка. – Вы как с луны свалились. Чего только не недосчитывались: у кого картошки, у кого цемента, у кого сена, у кого и вовсе денег. Только одно дело – мешок комбикорма утащить, а другое – когда начинают чувствовать свою безнаказанность да берегов не видят и ничего не боятся: ни совести, ни бога.

– То есть Киселев узнал о каких-то реальных хищениях в колхозе?

– Да к гадалке не ходи, воровали, да все помалкивали, а этот сильно деятельный.

– Ба, а что, если Рогов не про клад копал? – тихо спросила я. – Может быть такое, что его тайна исчезновения Киселева интересовала?

– У меня он только о кладе спрашивал да легендах старых, – сказала бабушка, берясь за очередную порцию вишни.

Ленка сморщила нос и, глядя куда-то в сторону, спросила:

– А что, если кладом были, например, колхозные деньги или какие-то бумаги?

– Лен, – попыталась я одернуть подругу.

– Что? Разве такого не может быть? Купец – это метафора, на самом деле речь о колхозе, и нападать на золото собирались вовсе не разбойники, а рабочие, вот кто-то добро и прикопал от греха подальше.

Бабушка посмотрела на нее внимательно, будто она вслепую нащупала что-то важное и сама не поняла насколько.

– Люди иногда называют кладом все, что от них прячут, – сказала она.

Я сидела, глядя на вишневые косточки в блюдце, и думала, что моя бабуля – удивительная собеседница, как, пожалуй, и любой житель Сосновки. Нормальный человек, если у него есть важная мысль, обычно излагает ее прямо. Местный же житель сначала посмотрит в окно, потом переложит полотенце, потом спросит, не остыл ли чай, и только после этого выдаст фразу, над которой ты будешь мучиться до вечера, чтобы разгадать ее истинный смысл.

– То есть, – осторожно начала Ленка, – под кладом может пониматься вообще что угодно?

– А ты как думала? – фыркнула бабушка. – Был бы у нас тут сундук с инструкцией, где и как искать, жизнь куда проще была бы. А так – есть клад, а что уж там в нем хранится, узнает тот, кто докопается.

– Спасибо, Клавдия Петровна, – пробормотала она. – Вы очень поддержали мою и без того неустойчивую картину мира.

Кажется, Ленка обиделась. По крайней мере, отставив блюдце с вишневыми косточками, поднялась и направилась к дому, я последовала за ней, желая объяснить, что у бабули сложный характер, однако делать этого не пришлось.

– Смотри, – Ленка уселась на лавку и понизила голос: – Гоша и его отец в этой истории уже мелькали, теперь еще и Зоя: через почту и родственников. Фермер и почтальонша встречаются, держатся вместе, оба не в восторге от наших прогулок…

– Ты их в убийстве подозреваешь или сватаешь друг другу?

– Между прочим, одно другому не мешает.

– В твоем мире – охотно верю.

Я встала, подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе ничего интересного не происходило: белье на веревке колыхалось от теплого ветра, сойки облюбовали куст смородины, все было как всегда, будто в радиусе трех километров никто никого не убивал и не скрывал старые тайны. Именно это раздражало больше всего.

Когда у тебя есть подруга, свято верящая в то, что мы – дуэт талантливых сыщиков, любая внешняя идиллия начинает казаться личным оскорблением.

– Как думаешь, – тихо сказала Ленка, – если мы сейчас расскажем Корнееву про ботинки, про поле и про встречу с Зоей и Гошей, он очень разозлится?

Я хотела отмахнуться, но не стала, лишь пожала плечами. Подруга слишком хорошо меня знала, ведь мне действительно хотелось позвонить Корнееву не только потому, что у нас появилась новая версия, которая, конечно, была хороша: достаточно тревожная, достаточно стройная и достаточно опасная, чтобы перестать вариться в наших дилетантских головах и отправиться в официальное пользование. Но была и другая причина, гораздо менее достойная, – мне просто хотелось с ним поговорить, пусть и о деле.

Убедиться, что он все еще здесь и готов в своей суховатой манере выслушать любую глупость, совершенную или озвученную нами, оставить это неоднозначное ощущение, будто Корнеев одновременно держит расследование под контролем и нас с Ленкой на безопасном расстоянии от него.

Я вообще начала замечать за собой симптомы, которых очень давно не было в моем анамнезе. Например, что после разговоров с Дмитрием мне становится легче дышать, а перед ними – наоборот, что я слишком хорошо помню, как он смотрит, когда недоволен, и как у него на секунду меняется лицо, если ему смешно, что, если бы речь шла не обо мне, я бы сочла это ребячеством и слабостью, а сейчас готова была простить себе это состояние.

– Ты чего зависла? – подозрительно спросила Ленка.

– Думаю.

– О расследовании?

– Почти.

Подруга прищурилась.

– О Корнееве, значит, понятное дело, ты придумала важный повод позвонить мужчине и теперь пытаешься убедить себя, что это не повод вовсе, а гражданский долг.

Я медленно повернулась к ней.

– Иногда я думаю, что наша дружба держится исключительно на том, что мне не под силу тебя задушить.

– Зато ты никогда не живешь в самообмане долго, – довольно заметила она.

Это было правдой и потому особенно бесило.

Я снова села на лавку и потерла переносицу, мне становилось совсем уж неловко и перед подругой, и перед самой собой, а точнее – перед собственным достоинством.

– У нас действительно есть что ему сказать, – произнесла я, скорее оправдываясь перед собой, чем перед кем-либо еще.

– Вот и скажи, – спокойно кивнула Ленка. – Люди для того и разговаривают, чтобы потом меньше локти кусать.

Я медленно взяла в руку телефон, повертела аппарат, словно от этого зависело качество связи, и неожиданно поняла, что волнуюсь сильнее, чем следовало бы, и вовсе не как свидетель по делу и не как человек, у которого появилась новая информация. И это, разумеется, было крайне некстати.

– Ну? – не выдержала подруга.

– Что «ну»?

– Звони уже, пока я не взяла инициативу в свои руки.

Я смерила ее взглядом, который в идеальном мире должен был вызывать чувство вины, но Ленка принадлежала к тому редкому типу людей, которых чужой укоризненный взгляд только раззадоривает.

Пришлось подчиниться неизбежному.

Я вышла на крыльцо, прикрыла за собой дверь и, несколько секунд глядя на экран телефона, все-таки набрала номер Корнеева.

– Слушаю, – сказал он.

Удивительно, как одно слово может одновременно действовать успокаивающе и нервировать.

– Это Марина.

– Я знаю.

– Поразительно, вам бы в гадалки.

– Я уже работаю в смежной области. Что случилось?

Я коротко пересказала события сегодняшнего дня и наши с Ленкой догадки.

– Я сейчас сделаю вид, что не удивлен, – усмехнулся он. – Марина, скажите честно, вы с Еленой когда-нибудь пробовали просто посидеть спокойно, выпить чаю, фильм посмотреть?

– Один раз. Но довольно быстро стало скучно.

– Информация полезная, – наконец сказал он. – Но не могу сказать, что новая для нас.

Я посмотрела во двор, где Ленка как раз пыталась выпросить у бабушки еще вишни, делая лицо человека, которого морят голодом как минимум неделю.

Поблагодарив меня за содействие, Корнеев повесил трубку. Я еще секунду смотрела на экран, как будто там могло остаться что-то, помимо времени звонка и моего слегка нелепого отражения.

– Ну? – влетела Ленка. – Он тоскует? Ревнует? Мчится? Берет нас в группу захвата?

– Не знаю, – ответила я.

И это был максимально честный ответ.

Оставшееся до вечера время тянулось медленно, как деревенская очередь в магазин в день привоза. Мы вроде бы даже пытались заниматься чем-то полезным: я разбирала в голове услышанное, Ленка по собственной инициативе мыла чашки, чем довела бабушку до состояния тихого недоверия к реальности. В какой-то момент подруга заявила, что, раз уж мы все равно временно лишены права на полноценное расследование, надо хотя бы пройтись до магазина за хлебом.

Я сразу поняла, что подругу в первую очередь интересуют зрелища, а не хлеб.

Ольга встретила нас так, будто сидела у кассы исключительно ради нашего появления. Я обратила внимание, что сегодня солнцезащитные очки на ее лице отсутствовали.

– Ну? – спросила она без предисловий. – Нашли еще что-нибудь, кроме неприятностей?

– Это ты сейчас нам как покупателям или популярным персонажам деревенской хроники? – уточнила я, стараясь звучать безобидно, хотя в последнее время у меня с этим выходило все хуже.

Ольга захлопнула ящик кассы так, будто поставила точку в каком-то важном разговоре, который мы еще даже не начали.

– Я вам сейчас как человек говорю, – сказала она, прищурившись. – Тут, девочки, не кино, если не в свое дело лезть, неприятностей не оберешься.

– Каких, например? – тут же подалась вперед Ленка, мгновенно забыв про хлеб, ради которого мы, собственно, и пришли.

– А это уж как повезет, – пожала плечами Ольга.

– Мы вообще-то просто отдыхаем.

– Сначала просто приехали, потом просто в амбар полезли, теперь вот просто по полям ходите.

Я отметила, что про нашу поездку в поле ей уже известно.

В магазине повисла тишина. Даже холодильник в углу на секунду перестал гудеть, будто тоже решил прислушаться.

– Один уже доигрался, – сказала она. – Как чувствовала, не доведут до добра его поиски.

– Клада? – уточнила Ленка.

– Правды, какой бы она ни была.

Я машинально оглянулась на дверь, а Ольга чуть наклонилась вперед, опершись ладонями о прилавок.

– Вот и вы уже влезли по самые уши, – сказала она тихо. – Загорали бы в огороде, а не разыгрывали из себя великих сыщиц всея Сосновки.

Я не нашлась что ответить, Ленка, к моему удивлению, тоже, но ощущение слова Ольги оставили крайне неприятное.

Женщина выпрямилась и снова приняла облик обычной продавщицы.

– Хлеб брать будете или так, поговорить зашли? – спросила она уже совсем другим тоном.

Я взяла пакет с хлебом, и мы вышли на улицу.

– Мне она не нравится, – сказала Ленка, когда мы отошли на несколько шагов. – И вообще, странная она сегодня, не с той ноги, что ли, встала?

Обратно мы шли уже медленнее. У калитки подруга вдруг резко остановилась:

– Занеси хлеб, и пойдем к амбару.

– Лен, – протянула я жалобно, – ну зачем?

– Надо осмотреть его изнутри, мы точно что-то упускаем.

У пруда нас нагнал Егор, он был какой-то взъерошенный, а рука, в которой он держал папку, едва заметно дрожала.

– О, дамы, – сказал он, заметно обрадовавшись. – А я к вам.

– Как официальный представитель закона или просто соскучились? – мигом оживилась Ленка.

Егор едва заметно покраснел.

– Строго говоря, направляюсь к месту преступления, уверен, что и вы туда путь держите.

Подруга хихикнула и продолжила идти чуть ли не вприпрыжку, даже не пытаясь скрыть радость от неожиданного появления провожатого.

Корнеев молча вышел из машины, поздоровался коротким кивком и сразу ушел вперед как человек, который не собирается тратить светлое время суток на лишние разговоры, но когда мы поравнялись, он все-таки задержал на мне взгляд.

– Вы хоть бы головные уборы надели, – заметил, поправив бейсболку.

От этой его суховатой манеры у меня буквально пропадал дар речи.

Мы подошли ближе, Корнеев тут же присел у края примятой земли, Егор начал что-то отмечать в своей папке, а Ленка делала вид, что просто рассматривает траву, хотя на самом деле, конечно, пыталась читать через его плечо.

– Следов стало больше, – сказал Корнеев. – За эти дни тут потоптались все кому не лень.

– Вы уже допросили Громова? – не сдержала своего любопытства Ленка. – А тот отпечаток тракторной подошвы у вас сохранился? Уверена, он совпадет с его обувью, если, конечно, он ее не выбросил после Маринкиного к ней пристального внимания.

Корнеев посмотрел на нее.

– То, что вы составляете нам тут компанию, безусловно, приятно, но совсем не значит, что мы будем погружать вас в детали.

Ленка надула губы, но отступила.

– Пойдем в амбар, – предложила она. – Там тенек.

Мы оставили Корнеева с Лихим заниматься своим делом, а сами вошли в старое здание. На полу играли отблески солнца, которое пропускала давно давшая брешь крыша, валялся мусор, кирпичи и битое стекло.

Я подошла к окну, отсюда были видны здание фельдшерского пункта и кромка леса за ним. Обернувшись к подруге, спросила:

– И как мы поймем, что именно из всего этого хлама под ногами может иметь отношение к убийству?

Ленка подошла ко мне и взяла с подоконника использованный чайный пакетик.

– Странно, – усмехнулась она. – Я думала, в таких местах пьют исключительно самогон или в крайнем случае пиво.

– Если только, – я попыталась подобрать слова, – не идут сюда с целью дождаться жертву. В таком случае неплохо сохранять бдительность и бодрость духа, а чай для этого – идеальный напиток.

– К тому же ночью бывает прохладно, – подхватила подруга и стрелой вылетела из амбара.

Когда я вышла на улицу, она уже кружила вокруг Егора.

– А по экспертизе что? – спросила она шепотом, который в полной тишине разнесся метра на три.

– Ничего такого, что я могу вам рассказать.

– А такого, что не можете, но очень хочется?

Он ухмыльнулся.

– Ну время смерти хотя бы скажите, – канючила она.

– Приблизительно с десяти вечера до полуночи, всего за несколько часов до вашего тут появления.

Ленка выразительно на меня посмотрела, давая понять, что наша версия находит подтверждение и убийца явился сюда ночью. К моему удивлению, делиться информацией о находке она не стала, видимо обидевшись на то, что Егор не рассказал ей детали экспертизы.

Когда мы уже собирались уходить, я оступилась на рыхлой земле, нога ушла в ямку, а я в очередной раз убедилась, что чувство собственного достоинства не входит в набор моих врожденных качеств. Однако упасть не успела: Корнеев быстро поймал меня за локоть, а я чертыхнулась. Не столько от боли или неожиданности, неприятно было сознавать, что Дмитрий может подумать, что либо я неуклюжая, вечно спотыкающаяся на ровном месте дама, и это отчасти было правдой, либо, что гораздо хуже: я делаю это специально, чтобы оказаться в его крепких мужских объятиях.

– Осторожнее, – сказал он.

– Я стараюсь жить ярко, – сморозила первую глупость, которая пришла на ум.

– У вас и без стараний получается.

Рука у него была теплая, для расследования деталь совершенно лишняя, но мозг, как назло, немедленно ее зафиксировал.

Он отпустил меня почти сразу, и правильно сделал еще немного – и я, чего доброго, начала бы говорить что-нибудь, за что потом мне было бы стыдно.

Чтобы сохранить остатки достоинства и положительного впечатления, на обратном пути я молчала, а когда мы приблизились к служебному уазику, зачем-то буркнула:

– Извините!

– За что? – вскинул брови Корнеев.

Я просто пожала плечами, простилась и пошла в сторону дома, не сразу заметив, что Ленка не семенит рядом. Обернувшись, я увидела, что подруга задержалась у машины и весело хохочет рядом с Егором, пока Корнеев разговаривает по телефону. Оставалось надеяться, у нее хватит смекалки вслушаться в то, о чем тот ведет диалог.

Есть особый вид усталости, при котором тело мечтает о кровати, а голова – о продолжении активной деятельности, и, что хуже всего, оба желания одинаково неосуществимы. Первое – потому, что с Ленкиной неуемной энергией покой нам только снится, а второе – потому, что, пока в Сосновке Корнеев с Лихим, нам запросто могут щелкнуть по любопытным носам.

Единственное, что мне оставалось, – анализировать.

Ленка быстро меня нагнала, и какое-то время мы шли молча, говорить не хотелось не потому, что сказать было нечего, а потому, что слишком многое начинало складываться в голове и хотелось с этим разобраться.

Я мысленно перебирала все, что у нас уже есть, как будто раскладывала на столе покупки и решала, что отправить в холодильник, что на полки, а что сразу в кастрюлю.

Неизвестно, что было в блокноте Рогова, и Корнеев вряд ли когда-либо поделится с нами этой информацией, но, учитывая, что Гоша до сих пор в Сосновке, а не в изоляторе, он либо вне их подозрений, либо улик просто-напросто недостаточно. След от ботинка, даже если он совпал, может вообще ничего не значить, если у фермера в ту ночь, к примеру, было алиби. Хотелось бы знать какое. Если допустить, что в ночь убийства он был с Зоей, я бы не придавала такой информации никакого веса.

Во-первых, влюбленная женщина почти наверняка будет покрывать своего мужчину, которых в деревне к тому же не так много, а во-вторых, мне не давала покоя информация о том, что ее дед тоже работал в колхозе. Бабуля, несомненно, права: в Сосновке почти у каждого кто-то в роду был связан с колхозом, но дед Зои имел отношение к бухгалтерии, к которой у пропавшего Киселева как раз и были вопросы.

К тому же на почте Рогов мог рассказать ей гораздо больше, чем она решила поведать нам и следствию. Возможно, тот по неосторожности поделился своими соображениями, не зная, что семья Зои может быть замешана в той старой истории.

Я невольно замедлила шаг, потому что версия о том, что почтальонша может иметь отношение к убийству журналиста, начинала казаться мне все более правдоподобной.

– Ты чего? – спросила Ленка.

– Думаю о том, что Гоша как-то слишком подходит на роль злодея, и не только из-за выдающейся комплекции и следа с тракторной подошвой.

– Это плохо?

– Это удобно, – ответила я. – А удобные версии редко бывают правильными. Что, если фермера кто-то нарочно подставляет, зная, что у его отца был конфликт с Киселевым?

Ленка задумалась, но ненадолго, ее мыслительный процесс обычно работал по принципу вспышек, а не долгого горения.

– Ты про ту драку из архивных записей?

– Вероятно, убийца знал, что такая отметка имеется в архиве, и предполагал, что гибель Рогова могут связать с Киселевым. Тогда Громов становится очень удобным подозреваемым. Особенно если в блокноте журналиста имеются соответствующие записи.

– Эх, взглянуть бы на него хоть одним глазком, – вздохнула Ленка.

– Сам по себе факт, что убийца не забрал его с места преступления, говорит о том, что до истины Рогов добраться не успел, иначе глупо оставлять его там.

– Это риск, ведь если не успеть от него избавиться, он может стать весомой уликой. К тому же, возможно, злодей торопился скрыться с места преступления, кто-то мог его спугнуть.

– Или наш убийца знал, что информация, собранная журналистом, уже отправлена в издательство, а значит, избавляться от записей не имеет смысла. Тем более что Рогов постоянно ходил с блокнотом и любой деревенский мигом бы это подтвердил, что заставило бы Корнеева с Лихим усиленно искать важную вещицу.

– Неужели ты думаешь, что убийство – дело рук Зои? – ахнула подруга. – Она-то точно знала о письмах.

– Вероятно, не только она.

Зоя не выглядела человеком, который способен на что-то жесткое, но она точно знала, что журналист переключился с клада на какую-то сенсацию.

– Получается, она закрутила с Гошей, чтобы его подставить? Стащила ночью ботинки и отправилась на убийство?

– Или уговорила его самого пойти на это ради нее.

– Это, конечно, романтично, но как-то сомнительно, – сморщилась Ленка.

– Надо сказать, – медленно произнесла я, – что, если бы я была на ее месте и знала, что человек вот-вот раскопает что-то опасное…

– Ты бы его убила? – с интересом уточнила Ленка.

– Я бы постаралась с ним сблизиться, чтобы узнать, что тот успел выяснить.

– Ага, и получила бы нагоняй от своего амбала.

– Хотелось бы знать, что за тайну такую узнал Рогов, за которую можно убить.

– А сколько сейчас стоят деньги, которые тогда в ходу были?

– Думаешь, журналиста лишили жизни из-за бумажек?

Ленка лишь пожала плечами, и остаток пути мы шли молча.

С наступлением сумерек воздух стал мягче, вдоль дороги приятно пахло полынью, я старалась наслаждаться моментом и не думать ни об амбаре, ни о теплой руке Корнеева у меня на локте, ни о том, что все это, по-хорошему, должно было происходить по отдельности, и последнее – не на месте преступления.

Уже у самого поворота к бабушкиному дому подруга заявила:

– Я слышала, что Дмитрий Евгеньевич кому-то звонил и попросил проверить Громовых, где те были на момент исчезновения Киселева.

– А где им быть? – удивилась я. – Неужели он думает, что они на моря из Сосновки в отпуск уезжали?

– В общем, рассказываю как есть, а уж что подразумевал твой Дмитрий, мне неведомо. Еще он спросил про след от ботинка, а услышав ответ, удивился и сказал: интересно!

– И ты молчала до самого дома?

– Я шла и наслаждалась своей значимостью.

– Ты чудовище.

– Зато полезное, – с достоинством ответила она.

На столе уже стояли котлеты, миска с молодой картошкой и пучок укропа, аромат которого заполнил всю кухню. Из комнаты появилась бабушка.

– Небось зверски проголодались?

Она попала в точку, лично я принялась есть, не успевая толком пережевывать. Ленка некоторое время держалась, примерно до третьей котлеты.

– Клавдия Петровна, – спросила она с праздным видом, – а Зоя с Роговым много общалась?

Бабушка даже не подняла головы.

– А это ты у Зои спроси. Только поешь сначала, сыщица, – добавила она. – А то у тебя расследование на голом энтузиазме держится.

– Голодном скорее, – хохотнула подруга.

Ленка послушно доела и больше вопросов бабушке не задавала. Та вскоре отправилась спать, и мы последовали ее примеру.

Сон, разумеется, не шел. Точнее, ко мне он, может, и собирался, но на подступах к веранде был перехвачен Ленкиной деятельной натурой и отправлен восвояси. Я лежала с закрытыми глазами, прислушивалась к тому, как за окном стрекочут сверчки, и пыталась не думать ни о Гошиных ботинках, ни о Зое, ни о том, что в моей жизни как-то слишком много мужчин в форме и слишком мало внутреннего равновесия.

Скрипнула половица, и я нехотя открыла глаза.

Ленка стояла посреди комнаты в моей старой кофте и смотрела прямо на меня, вид у нее был подозрительный.

– Нет, – сразу сказала я.

– Ты даже не знаешь, что я хочу предложить.

– Знаю, потому и отказываюсь.

– Марина, – прошипела она, присаживаясь ко мне на край кровати, – если Рогов копал у амбара, значит, он что-то искал, а не просто выбрал живописное место для вечерней прогулки.

– Это потрясающее наблюдение. Давай утром запишем и подарим Корнееву в конверте, перевязанном нарядной ленточкой.

– Не ерничай. Слушай, следствие сейчас занято трупом, они ищут убийцу Рогова. А если главное не это?

Я села.

Вот в этом и состояла главная Ленкина проблема: среди десяти ее безумных идей одна почти всегда оказывалась пугающе разумной.

– Говори, – вздохнула я.

– Если журналист туда ходил не за кладом, а за чем-то другим, значит, он успел что-то нащупать. И если его убили именно там, то, возможно, не потому, что он что-то нашел, а потому, что был слишком близко. Так?

– Либо просто не оставлял идею обнаружить купеческий клад.

– Нам надо вернуться и копать там, где копал он.

Я посмотрела на нее.

– Ты предлагаешь пойти ночью к амбару с лопатами, прямо сейчас?

– Ну не с флейтой же, – обиделась она. – Фонарики есть?

– Лен, если нас поймают…

– Скажем, что страдаем лунатизмом, вдвоем.

– С инвентарем?

– Ну, лунатики не ведают, что творят.

Я невольно фыркнула.

– Почему ночью? – спросила я, уже понимая, что спорю скорее для порядка.

– Потому что днем мы будем на виду, ночью, если повезет, там не будет ни души.

Последний аргумент прозвучал почти убедительно.

Через десять минут мы уже крались по двору, как две плохо подготовленные грабительницы сельхозназначения. Я несла лопату, Ленка – вторую и фонарик. Под ногами шуршал песок, из сарая пахло старыми яблоками и железом, а бабушкин дом за нашей спиной дышал такой мирной ночной тишиной, что на секунду мне стало стыдно. Потом я вспомнила, что человек, с которым мы пили чай у реки, теперь лежит в морге, и стыд поспешно уступил место любопытству.

– Если я сломаю ноготь, – шепотом сказала Ленка, – виноватой будешь ты.

– Это почему?

– Потому что ты умнее и давно должна была меня остановить.

Ночная Сосновка была совсем другой. Света почти нигде не было, только у соседки в сенях, кажется, теплилась лампочка. Зато луна в небе была белая, огромная.

– Не люблю полную луну, – пробормотала я.

– Зато романтично, – шепнула Ленка.

– Мы идем копать у места убийства, – на всякий случай напомнила я.

– У каждого свои представления о романтике.

Мы уже миновали пруд, когда я первой заметила свет. Он на секунду блеснул и погас в здании фельдшерского пункта.

Мы обе остановились.

– Ты это видела? – шепотом спросила Ленка.

– Наверное, свет от нашего фонаря отразился в стекле.

– Далековато будет, – усомнилась подруга.

Амбар в эту секунду перестал быть нашей целью. Точнее, отодвинулся. Потому что, если ночью кто-то сидит в библиотеке рядом с местом, где убили человека, и при этом не хочет, чтобы его видели, – это уже не просто культурный досуг.

Мы сошли с дороги и двинулись в сторону фельдшерского пункта. Трава в свете ночи казалась черной, фонарик Ленка предусмотрительно не включала, и все вокруг выглядело так, будто мы внезапно оказались героинями фильма ужасов.

Окно библиотеки оказалось приоткрыто, тюль шевелился от ночного воздуха.

Я осторожно подошла ближе и заглянула внутрь. В лунном свете были отчетливо видны стол, отодвинутый стул и папка, та самая, что мы листали, когда были здесь последний раз.

Ленка тем временем дергала дверь.

– Закрыто, – констатировала она.

Я посмотрела на приоткрытое окно, и решение пришло ко мне быстро. Я первой полезла в библиотеку, не сразу поняв, что подоконник был выше, чем казался, юбок я, к счастью, не носила, тем более когда отправлялась на ночные приключения подобного толка, но даже в джинсах умудрилась зацепиться штаниной и чуть не снести локтем цветок в горшке. Ленка снаружи шипела что-то о грации лани.

В темноте помещение казалось меньше, чем днем.

Ленка перелезла следом, уже куда ловчее. Видимо, сказывался опыт организатора мероприятий: если ты один раз влезал на сцену через декорации, окно фельдшерского пункта тебя не испугает.

Я подошла к столу и быстро убедилась, что папка действительно была той самой.

Лежала она довольно аккуратно, не так, как если бы человек в панике что-то выдергивал и рылся. Скорее, как если бы он только что спокойно положил ее сюда и ушел буквально минуту назад.

– Странно, – прошептала я. – Придется включить фонарик.

Ленка тут же направила луч света на папку, я осторожно ее открыла, и мы принялись перекладывать содержимое, легко узнавая уже виденные нами записи и фотографии, пока не наткнулись на вырезку из газеты, которой прежде не встречали.

– Что-то новое, – нахмурилась подруга.

Это была короткая неприметная заметка о хозяйственном собрании, колхозной смете и задержке по выдаче чего-то там. Но ниже в двух строках упоминалась фамилия Киселева, который выступил с критикой порядка хранения и учета.

– То есть он не просто ругался с кем-то из колхоза, – медленно сказала Ленка. – Он полез со своим уставом в бухгалтерию?

– Похоже на то.

– Думаешь, это оставил убийца? – спросила Ленка.

Я не ответила сразу, потому что вот это было как раз странно. Если бы сюда вломился человек, который боится, что кто-то доберется до истины, разве он стал бы подсовывать новую заметку? Скорее уничтожил бы так, чтобы фамилия Киселева больше нигде не всплывала, а тут наоборот.

Словно кто-то, дождавшись, пока шум вокруг архива уляжется, тихо вернул в папку то, что прежде было припрятано.

Я посмотрела на стол, перевела взгляд на окно, затем – на стеллажи, здесь царил почти домашний порядок.

– Тот, кто был здесь, точно знал, что и где искать.

Ленка уставилась на меня.

– Тамара? То есть она сама это спрятала, а теперь вернула? – удивилась подруга.

– Или частый посетитель библиотеки. Но, может, и сама библиотекарша нашла эту заметку и решила добавить в архив, да и вряд ли она единственный человек во всей деревне, кто знает, где искать нужную папку. Вот мы с тобой, например, знаем.

– Значит, исчезнувший колхозник не просто высказывал недовольство, он открыто лез в учет, словом, в то, к чему имел отношение дед Зои.

Снаружи в этот момент послышался какой-то глухой стук. Мы обе вздрогнули.

– Это что? – шепотом спросила Ленка.

– Очень надеюсь, что не убийца решил зайти за чтивом на ночь.

Мы замерли в тишине, но больше ничего подозрительного не услышали, может, просто яблоко упало или ветка сломалась на ветру. А может, кто-то стоял у стены и слушал, как мы тут приходим к опасным выводам.

Я быстро сунула заметку обратно.

– Уходим.

– Нет, – твердо заявила подруга. – Чувствую, что надо изучить все до конца. Даже если кто-то тут бродит, нам все равно не удастся уйти незамеченными.

Тут-то и выяснилось, что предчувствия ее не обманули. Когда мы уже подобрались к корешку папки, заметили большой групповой снимок. Вероятно, со всеми сотрудниками колхоза. Такое фото мы в прошлый раз точно упустить не могли. Ленка схватила карточку и сунула ее за пояс джинсов.

– Что ты делаешь? Если мы начнем таскать из библиотеки архив, нас либо посадят, либо бабушка первая прибьет. Делай снимок на телефон, и уходим.

Надо ли говорить, что подруга меня не послушалась и не стала возвращать находку.

Мы выбрались обратно через окно чуть быстрее, чем залезали, ведь нами теперь двигал не исследовательский азарт, а очень здоровое желание не быть пойманными ночью в библиотеке.

Когда мы оказались снаружи, я посмотрела в сторону перекошенного амбара.

– Ну что? – шепотом спросила Ленка.

И мне вдруг стало совершенно ясно: после нашей сегодняшней находки идти домой совершенно точно не наш вариант.

– Бери лопату, и двигаем, – сказала я.

– Куда?

– К амбару.

Ленка просияла так, будто я только что предложила ей круиз, а не ночные раскопки у места убийства.

– Я тебя обожаю.

– Не спеши. Возможно, это наш последний совместный выход в свет.

– То есть хочешь сказать, нас посадят в разные камеры?

Мы подхватили лопаты и двинулись по высокой траве туда, где недавно нашли тело Рогова. На этот раз мне уже не казалось, что мы совершаем глупость.

Мне казалось, что мы опоздали.

И от этого становилось по-настоящему страшно.

Если бы кто-нибудь в тот момент сказал мне, что самая сумасшедшая часть этой ночи у нас еще впереди, я бы, наверное, ответила, что у любой ночи с Ленкой в перспективе обязательно есть запасной уровень безумия.

Мы шли к амбару молча, потому что каждая размышляла о недавней находке. До этого мы только подозревали, что Рогов искал не купеческое золото, или не только его. Теперь это уже выглядело не красивой версией, придуманной на кухне под бабушкины котлеты, а вполне рабочей гипотезой, за которую могли и убить.

Ленка несла лопату на плече так бодро, будто собралась не на ночные раскопки, а на веселые старты в пионерлагере. Я тащила вторую и старалась не думать о том, что если мы сейчас встретим кого-то из местных, то нас быстро запишут в убийцы.

– Если вдруг из-за угла выйдет Корнеев, – шепнула Ленка, – я сразу признаюсь, что это была моя идея.

Благородно с ее стороны, ничего не скажешь.

– А если выйдет убийца?

– Тогда, – подумав, ответила она, – скажу, что это была наша общая гражданская позиция.

Подойдя ближе, мы сразу увидели, что с прошлого раза здесь ничего не изменилось. Земля вокруг амбара все так же была разворочена, трава примята, ленты, огораживающие место обнаружения трупа, тихо шуршали на ветру.

– Где начнем? – спросила Ленка, уже понижая голос до профессионального шепота кладоискателя.

– Знать бы, что мы ищем. Как-то сомнительно, что кто-то закопал бумажные купюры, если только не рассчитывал достать их в самое ближайшее время.

– Может, не успел? – резонно заметила Ленка.

– Я бы скорее ставила на бумаги, разоблачающие кого-то из колхоза.

– Ну и зачем их прятать? Тому, кто в них фигурировал, проще было бы сжечь документы.

– А если сохранить их решил Киселев в качестве компромата? Но, опасаясь, что их украдут, припрятал, не с собой же таскать.

– Ладно, давай начнем там, где копал Рогов.

– Это, между прочим, полпериметра.

– Тогда полагаюсь на твою интуицию, – развела руками Ленка.

– Лучше на все то рациональное, что во мне имеется. Там, где копал журналист, ничего нет. Ведь если бы он нашел что-то, то извлек бы из земли находку, а убийца, если дело действительно в этом, забрал бы ее с собой.

Ленка посветила куда-то фонариком, отошла на несколько метров, присела на корточки и провела ладонью по бугристой поверхности.

– Давай здесь попробуем, – сказала она. – Смотри, тут точно уже копали, но верхний слой мягче, будто назад вернули, и трава странно притоптана.

Я бы, конечно, предпочла в эту минуту сидеть дома и читать о чужих глупостях, а не совершать собственные, но спорить было трудно. Даже ночью, даже при свете луны, даже с моим скепсисом было очевидно: этот участок отличается.

Мы вонзили лопаты в землю и принялись за дело.

Первые минуты не происходило ничего, кроме унизительной сельскохозяйственной действительности. Земля оказалась тяжелой, влажной и полной корней, будто природа решила лично поучаствовать в сокрытии улик. Я быстро вспотела, пожалела об отсутствии физподготовки, о всех пропущенных тренировках в моей жизни и брошенной в пятом классе секции по волейболу.

Ленка, напротив, работала с тем вдохновением, с каким нормальные люди обычно танцуют на свадьбах или собирают чемоданы в отпуск.

– Не останавливайся, – шептала она. – У нас сейчас момент истины.

Мы выкопали уже приличную яму, когда лопата Ленки обо что-то легонько ударилась. Это никак не мог быть ни корень, ни камень – звук был глухим и коротким, словно она уперлась во что-то деревянное.

Кажется, Ленка мыслила так же, потому что глаза ее засияли, и, если бы мы были героинями мультика, художник точно изобразил бы в каждом из ее зрачков по сундуку с золотом.

– Ты слышала? – шепотом спросила она.

Присев рядом, я осторожно отодвинула землю руками. Пальцы почти сразу наткнулись на что-то плотное, гладкое и неестественно светлое в темноте.

На секунду я подумала, что это корень. Потом поняла, что никакие корни не имеют такой формы.

– Марина, – сказала Ленка и схватила меня за руку.

Я не ответила, потому что в такие минуты словами обычно пользуются только люди с железной нервной системой или плохим воображением. Я не относилась ни к первым, ни ко вторым.

Мы еще немного расчистили грунт, пока я в ужасе не отдернула руку: в земле проступила кость.

– Господи.

Ленка села прямо в траву, сжимая лопату обеими руками.

– Это же… Это же… Скажи, что это олень.

– У меня была тройка по биологии, понятия не имею, как определить животное по костям.

Ленка уставилась в яму.

– Или не животное…

Странное дело: когда труп лежит перед тобой целиком, как лежал Рогов, ужас приходит сразу, сегодня же все было иначе: никакой крови, никакого лица, только влажная земля, ночной воздух и белая кость, смотрящая на нас из ямы.

– Это он? – спросила Ленка почти неслышно.

Я знала, кого она имеет в виду, и все равно сделала вид, что не понимаю.

– Киселев? – не унималась подруга.

Вопрос прозвучал так спокойно, что от этого стал страшнее.

Я медленно выдохнула.

– Не знаю, до паспорта пока не докопали, – решила я разбавить напряжение неуместной шуткой.

Я поднялась первая, ноги слушались плохо, руки и поясницу ломило от усталости. Внезапно я поняла, что вечерний квест закончился и началось настоящее.

– Надо звонить Корнееву, – сказала я.

– Прямо сейчас?

– А ты хочешь сначала докопать до черепа?

– Нет, – быстро ответила Ленка и тут же, помедлив, добавила: – Хотя с точки зрения следствия…

– Лена! – осадила ее я.

– Представь, если это окажутся останки какого-нибудь кабана? Что твой Корнеев на это скажет? Высмеет нас обеих, еще и Ольге, чего доброго, расскажет, и все, считай, была репутация – и нет.

– Я бы усомнилась в ее наличии и до сегодняшней находки.

Вздохнув, я выудила из кармана телефон, экран зажегся так ярко, что на мгновение меня ослепил, и я зажмурилась. Гудки, которые я вскоре услышала на том конце провода, уже можно было считать милостью судьбы. Вдруг я поняла, что слишком волнуюсь.

– Давай ты, – я протянула телефон подруге.

– Ну уж нет, если я начну рассказывать, что мы копали у амбара, он, чего доброго, решит, что мы нашли клад, а это все-таки не совсем он.

Корнеев ответил только со второго звонка. За эти пару минут я успела подумать, что сейчас он не возьмет трубку, а мы останемся здесь: две женщины, яма, лопаты, кость и все признаки начинающегося нервного срыва.

– Да? – раздался наконец его голос. – Что случилось?

И странным образом мне сразу стало легче дышать.

– Это Марина, – зачем-то представилась я.

Врать, юлить и подбирать слова не было никакого смысла.

– Мы у амбара. Мы с Леной… – я посмотрела на яму, – кажется, нашли чьи-то останки.

– Ничего не трогайте.

Я посмотрела на наши руки, лопаты и выкопанную яму.

– Это пожелание несколько запоздало.

Он вздохнул так, как вздыхают врачи, когда пациент сообщает, что сначала сам вправил себе вывих, а потом решил все-таки зайти на осмотр.

– Стойте на месте, – сказал он. – Мы едем.

Корнеев отключился, и я опустила руку с телефоном.

Пруд все так же молчал за камышами и высокой травой, где-то вдалеке крикнула птица. Амбар по-прежнему стоял над нами перекошенной темной громадой, навевая ужас.

Ленка подошла ко мне.

– Ну? – спросила она.

– Едут.

– Надеюсь, он по достоинству оценит наш вклад в расследование.

– Маловероятно, по крайней мере, пока велел стоять на месте и не заниматься ландшафтным дизайном.

Она кивнула и обняла меня, потом посмотрела в яму и выключила фонарь.

И пока мы стояли в ожидании Корнеева с двумя лопатами, мне впервые по-настоящему стало ясно: Рогов не просто подошел слишком близко к тайне. Он, кажется, успел ткнуть в нее пальцем.

И за это его убили.

Надо сказать, люди врут, когда утверждают, что в критической ситуации мысли становятся кристально ясными, а правильные ответы рождаются сами собой.

Ничего подобного. В таких обстоятельствах в голове у тебя начинается сельская ярмарка: кто-то орет, кто-то толкается, кто-то навязывает свой товар, и в такой обстановке решительно невозможно отделить зерна от плевел.

Мы с Ленкой стояли у ямы и смотрели вниз. Точнее, туда глядела я, а подруга – на меня, как будто надеялась, что, если я первая дам оценку происходящему, оно окажется не таким ужасным. Это вообще было ее коронным методом борьбы с реальностью: если вовремя перевести ответственность на ближнего, можно выиграть несколько секунд душевного комфорта.

Мы отошли к стене амбара и сели прямо на траву. Лопаты положили рядом, как две неудачные метафоры нашей активной жизненной позиции. Каждые пару минут мне казалось, что прошло полчаса.

– Как думаешь, это он? – наконец шепотом спросила она.

Я не стала уточнять, кого именно она имеет в виду. И без того было понятно.

– Думаю, – сказала я, – если это так, то у Корнеева сегодня будет бессонная ночь.

– У нас уже есть труп, карта, – принялась загибать пальцы Ленка. – Теперь еще и кости. Неплохой отпуск.

Вдруг она схватила меня за запястье.

– Маринка, а что, если твоя бабушка указала на той карте не место, где следует искать клад? Вдруг она знала, где покоится Киселев?

– Еще скажи, что сама его и убила, – фыркнула я.

Вдалеке показался свет фар.

Я поднялась первой. Ноги были тяжелыми, не от усталости даже, а от осознания, что после этой ночи история окончательно перестанет быть набором подозрительных разговоров, странных взглядов и многозначительных фраз старожилов. Кости плохи тем, что спорить с ними трудно. Они вообще не склонны к полемике.

Машина остановилась у дороги. Из нее вышли Корнеев и Лихой, оба в ветровках, накинутых поверх футболок.

– Где? – спросил Дмитрий, подходя ближе.

Я молча указала.

Он заглянул в яму, постоял несколько секунд, потом обернулся к Егору:

– Фонарь.

Тот посветил. Белое пятно кости выступило из земли совершенно отчетливо.

– Отлично, – тихо сказал Корнеев. – Просто отлично.

– Простите нас, – пискнула я.

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у нормальных людей, возможно, развивается чувство вины, у меня же почему-то, помимо вины, развивалось еще кое-что, совершенно неуместное для места раскопок.

– Вы хотя бы понимаете, что могли уничтожить половину следов? – спросил он.

– Мы их хотя бы нашли, – вступилась Ленка. – В некотором смысле это баланс.

Егор кашлянул в кулак, не то скрывая смех, не то подавляя желание присоединиться и тоже нас отчитать.

– Домой, – коротко приказал Корнеев. – Сейчас вы здесь будете только мешать работать.

– Это мы умеем, – буркнула я.

Ответа не последовало, он уже стоял у края ямы и разговаривал с кем-то по телефону таким тоном, что у меня побежали по спине мурашки.

Домой мы шли молча. Даже Ленка не пыталась шутить, просто держала меня за руку.

Бабушка встретила нас на крыльце, посмотрела сначала на меня, потом на наши руки, потом на лопаты и фонарь.

– В огороде в таком виде я вас не дождусь, а ночью по деревне шастать – так это всегда пожалуйста.

– Ба, – вздохнула я, – мы кости нашли.

Скрывать это не было никакого смысла, потому что уже к утру об этом будет знать половина Сосновки, а к обеду, побывав в магазине, и вовсе вся деревня.

– Идиотки, – тихо сказала она. – Обе.

– Спасибо, – обиделась Ленка. – Мы вообще-то рисковали жизнью.

– Именно это я и имею в виду.

Она впустила нас в дом и первым делом поставила чайник. Это, пожалуй, было самым приятным за всю ночь. Я сидела в кухне, обхватив руками кружку, и вдруг поняла, что меня трясет изнутри.

– Это бригадир? – спросила я.

Бабушка не сразу ответила.

– А ты сама как думаешь?

– Я думаю, – сказала я, глядя в чай, – что слишком много всего теперь сходится.

Если в деревне находят человеческие кости, тишина держится ровно до того момента, пока первый человек не дойдет до магазина.

В этот день Сосновка выглядела так, будто у нее внезапно появилась новая общая повинность – обсуждать нас. Причем с той сосредоточенностью, с какой нормальные люди обсуждают инфляцию, пенсии и чужой адюльтер на сеновале.

Мы с Ленкой молча сидели за столом под яблоней, и мне казалось, что ночью по мне прокатились не столько назойливые мысли, мешавшие нормально спать, сколько весь личный автопарк Корнеева. Голова была тяжелой, а тело настойчиво напоминало, что романтика ночных раскопок заканчивается ровно там, где начинается боль в пояснице.

– И все-таки мы здорово помогли следствию, нашли Киселева.

– Мы нашли неприятности, – поправила я. – А труп опознают без нашего дальнейшего участия.

В кухне гремела кастрюлями бабушка, решившая, по всей видимости, очистить хотя бы их репутацию. По звуку было ясно: сковородки страдают не просто так, а потому, что у хозяйки плохое настроение. Когда Клавдия Петровна сердилась, кухонная утварь принимала удар на себя первой.

– Она до сих пор на нас обижена? – шепотом спросила Ленка.

– Сейчас она перешла в стадию, где наказывать будут молчанием, взглядом и повышенной хозяйственной активностью, но и мы хороши. Приехали на пару недель, а уже успели найти два трупа и поднять на уши всю деревню. Мы отчалим, а дурная слава закрепится за бабулей. Честно говоря, меня мучает совесть.

Ленка накрыла мою руку своей:

– Подожди, мы выведем убийцу или убийц на чистую воду, и тогда превратимся в героев, вместе с Клавдией Петровной, разумеется.

– Это вряд ли, – сказала я. – Вся история стала слишком многослойной, как селедка под шубой, только с трупами.

Ленка уважительно кивнула.

– Хорошее сравнение, гастрономическое.

С крыльца донесся голос бабушки:

– Если вы там закончили философствовать, можете зайти и сделать вид, что живете в доме, а не в гостинице с дурной репутацией.

На кухне нас ждали сырники, сметана и Клавдия Петровна в том мрачном душевном состоянии, когда люди не ругаются в открытую только потому, что не хотят тратить на тебя ни слова, ни время.

– Ешьте, – сказала она. – Ума не прибавится, так хоть сил.

– Мы уже поняли, что вы нами не гордитесь, – пробормотала Ленка, усаживаясь за стол.

– Гордилась бы я вами, если б вы денег заработали, а не сомнительную репутацию.

Я обменялась с Ленкой быстрым взглядом.

Сейчас в Сосновке слово «деньги» перестало быть безобидным, оно пахло не бумажками, а Киселевым, дедом Зои, купеческим золотом и всеми теми вещами, которые лично мне хотелось бы забыть и не вспоминать. Для себя я уже решила, что спокойствие бабули гораздо важнее детективных амбиций подруги.

– Клавдия Петровна, – осторожно начала Ленка. – Может, вы все-таки вспомните, кто с Киселевым не ладил?

Похоже, остановить эту сыщицу уже ничего не сможет. Я всерьез подумывала о том, чтобы привлечь Егора и популярно объяснить ей, что наше участие в этой истории окончено.

– Мало кто с ним ладил, – отрезала бабушка. – Был человек правильный, а это в деревне не всегда плюс, особенно когда это чужим деньгам мешает.

– То есть он действительно лез не туда, куда надо? – тихо спросила я. – Пытался контролировать финансовые дела колхоза?

– А куда, по-вашему, он лез? В огород к соседке? – фыркнула бабушка. – Если мужик начинает задавать вопросы про хранение, выдачу, списание и кто чего вдруг недосчитался, долго его любить не будут.

Ленка перестала есть, а это, между прочим, был тревожный симптом.

– А кто знал, что Рогов к амбару копать ходит? – сменила тему она.

Бабушка пожала плечами.

– Да теперь-то, поди, все знают, да и вообще только глухой не интересовался, что он тут вынюхивает.

Все-таки у бабули был талант дать ответ и не сказать ничего по существу. Прижимать ее мне не хотелось, добиться внятного объяснения было все равно что пытаться вытащить пробку из бутылки зубами: эффектный план, но слишком много риска для челюсти.

После сырников мы пошли в магазин, официально – за пряниками, неофициально – за народным мнением и, вероятно, кнутом.

Ольга встретила нас с кривой усмешкой на лице.

– Уже вся деревня знает? – обреченно спросила я.

Продавщица даже обиделась.

– Марина, ты как первый раз в Сосновку приехала. Конечно, знает. Тут куры, может, не все еще в курсе, а люди так те давно.

– И что говорят?

– А говорят, – оживилась она, – что история-то старая и что Киселев, видать, не уехал никуда, как тогда болтали, а Рогов, выходит, до правды докопался, но до костей, в отличие от вас, не успел.

Ленка оперлась на прилавок.

– А про Громовых что говорят?

Ольга прищурилась.

– А что про них говорить? Павел-то был мужик горячий, но он уже на том свете, с него взятки гладки. А вот Гоша теперь, конечно, ходит как мишень на ярмарке, потому что конфликт его отца с Киселевым быстро вспомнили, как кости нашлись. Теперь все старое полезет наружу, помяни мое слово.

– Оля, а когда Рогов копать у амбара начал, многие об этом знали?

– Болтали, что клад ищет, он же не только там копал. Начал вообще в другом конце деревни, а уж потом, видно, туда перекинулся. Да никто толком не верил, что он его найдет, потому не больно-то следили. Клавдия Петровна точно знала, коли сама карту нарисовала, да Зойка с Тамарой, наверное. Одна по всей деревне на велике рассекает, вторая работает недалеко, сами знаете.

Мы вышли из магазина с двумя пряниками и новой головной болью.

– Мне это не нравится, – сказала Ленка, когда мы отошли подальше. – Теперь подозрительными кажутся вообще все.

Я разделяла ее ощущения на все сто: мотив убить Киселева был, похоже, не только у деда Зои и отца Гоши, но и у других, кто имел доступ к казне.

– С приездом этих городских у нас все больше и больше неприятностей с каждым днем, – услышали мы из-за чьего-то забора.

Кажется, скоро мы с подругой превратимся в персон нон-грата. Я взяла ее за руку и потянула за собой.

Дома бабушка сидела во дворе и чистила яблоки.

– За пряниками, поди, очередь? – усмехнулась она.

– Скорее за сплетнями, – ответила Ленка. – Вы только не ругайтесь, но мне просто необходимо спросить, вы кому-то говорили о том, что нарисовали Рогову карту?

– Да почто мне это? Я ему чиркнула, чтобы ходить перестал да про клад выспрашивать. Кто же знал, что я человека на верную гибель посылаю. Я ведь от балды место указала.

Во дворе стало очень тихо, а я посмотрела на нее так внимательно, как давно не смотрела.

– Бабушка, – тихо сказала я, – зачем?

Она отложила нож и впервые за все время выглядела не сердитой, не насмешливой, а просто старой и такой родной.

– Сама себя корю, – сказала она устало. – Иногда врешь по мелочи, а потом это приводит к беде.

За забором послышалась тяжелая поступь, мы повернулись и увидели Гошу, стоящего за калиткой.

– Здравствуйте, – поприветствовал он.

– И тебе не хворать, – ответила бабушка. – Чего надо?

– Так я это, забор приладить, я и инструмент взял, – он похлопал по сумке, висевшей у него на плече. – Лопата у вас, поди, имеется?

Мы с Ленкой виновато опустили глаза, подозревая, что это укол в нашу сторону.

– Почто она тебе? – спокойно спросила бабуля.

– Так подкопать старые доски-то.

– Нечего тут копать, – резко ответила она. – Иди с миром.

Гоша потоптался на месте, провел рукой по сучковатому забору снаружи, развернулся и пошел прочь.

– Подождите, – подруга сорвалась с места и побежала за калитку.

Фермер остановился и хмуро уставился на нее. Я хотела было пойти следом, но бабуля посмотрела на меня так строго, что я разом сникла и опустилась на скамейку рядом с ней.

– Марина, ладно у этой вместо мозгов воздух гуляет, но ты-то девка умная, завязывайте со своими играми, до добра они не доводят. Клад вы не найдете, а мертвецов уже достаточно откопали.

Вскоре вернулась Ленка.

– Пошли искупаемся? – неожиданно предложила она.

Мысль показалась заманчивой: за все эти дни мы только два раза сходили на речку, причем в обоих случаях не ради водных процедур.

Надев купальники и прихватив полотенца, мы зашагали к реке, щурясь на ярком солнце.

– Что ты ему сказала? – не удержалась я, потому что до этого момента подруга хранила молчание.

– Спросила, не убивал ли он Рогова.

– Вот так, в лоб? – поразилась я.

– Ну а чего юлить? Прямо спросила и получила ответ. Говорит, что ту ночь провел не один, никуда не отлучался, а про отпечаток сказал: да у каждого второго мужика в деревне есть похожая обувь. Я не растерялась, узнала и про отца. Павел Громов, по его словам, с Киселевым не ладил, но не из-за казны, просто последний в целом человеком был душным и чрезмерно дотошным, мог учить комбайнера, как машиной управлять, а дворника – как снег убирать. Кому это понравится? Лучше бы свою работу выполнял, а не на оценку чужой время тратил. Как-то так.

– Звучит вполне правдоподобно.

Мы дошли до речки, бросили полотенца в траву, стянули шорты с футболками и кинулись в воду, радостно визжа, как будто нам было лет по десять.

Купание подействовало целительно. Мы расстелили полотенца на мягкой траве и улеглись на спину, подставляя лица палящему солнцу. Я настолько расслабилась, что готова была задремать.

Не тут-то было.

Правда вообще редко соблюдает приличия. Она не приходит по приглашению, не выжидает удобной паузы и не стучится, прежде чем войти. Она выскакивает из-за угла ровно в тот момент, когда ты расслабился, улегся на берегу, закрыл глаза и решил, что хотя бы ближайшие пятнадцать минут можешь побыть просто человеком, а не бесплатным приложением к чужому убийству.

Я открыла глаза и посмотрела в небо, оно было идеально голубым, таким, которое полагается людям, у которых все хорошо: влюбленным, безмятежным отпускникам, детям на каникулах и тем, кто не знает, что у старого амбара недавно нашли кости.

– Лен, – сказала я, не поворачивая головы, – бабушка уверяет, что место указала от балды. Что, если это и есть самое главное?

Подруга повернулась ко мне так резко, что едва не задела локтем бутылку с водой.

– В каком смысле?

Я села, поджала колени и попыталась собрать мысль так, чтобы она не расползлась раньше времени.

– Смотри, если точка на карте случайная, значит, бабушка не вела Рогова к Киселеву намеренно. Она просто ткнула в старый амбар, чтобы он перестал ходить за ней с вопросами.

– Это мы уже поняли.

– Нет, – покачала я головой, – не поняли. Если место было случайным, а Рогова убили именно там, значит, убийцу испугало то, что журналист оказался в правильном месте.

Ленка тоже села. На мокрых плечах у нее блестели капли, волосы прилипли к шее, и в эту минуту она выглядела не сыщицей-любительницей, а вполне нормальным человеком.

– То есть, – медленно сказала она, – убийца должен был знать две вещи. Первое: что Рогов пойдет к амбару. Второе: что именно там он рискует найти останки Киселева, независимо от того, за чем именно отправился – хотел ли он все-таки отыскать старый клад или проверить свои гипотезы относительно пропавшего бригадира.

– Мы не знаем, с кем убитый делился своими планами на раскопки.

– Зоя, – вдруг сказала Ленка.

– Почему сразу она?

– Марин, она знала про письмо с сенсацией и, возможно, не удержалась и вскрыла его, то есть ознакомилась с содержанием.

Я покачала головой.

– Допустим, Зоя могла узнать, что он занялся старым делом, но откуда ей известно, что именно у амбара лежит Киселев?

– А дед?

– Я скорее поверю, что бригадира убил Громов-старший и зачем-то проболтался взрослому сыну, когда тот вернулся из армии, но дед Зои? Ее еще даже не было на свете в то время. Не на смертном же одре он решил внучке признаться? – Я напрягла память. – Если не ошибаюсь, то их дед умер, когда мы с Ниной окончили восьмой класс, то есть самой ей было на тот момент лет семь-восемь. Странно посвящать ребенка в такие тайны. Да и вообще, ну закопан и закопан, там же табличка на шее не висит, мол, убил такой-то. Зачем ей вообще избавляться от Рогова, если дед умер, а с нее взятки гладки, откопай мы хоть пять трупов?

Ленка нахмурилась.

– Хорошо. Тогда Тамара.

Признаться, это было неожиданно, я даже не сразу нашлась что ответить.

– Она работает в библиотеке, – продолжила подруга. – Хранит архив колхоза и видит, кто чем интересуется.

– И амбар рядом, – подхватила я. – Ей необязательно знать, что журналист намеревается туда отправиться, она могла его просто случайно заметить в опасном месте.

– С лопатой, – закончила Ленка.

Сейчас вдруг начало казаться, что Тамара слишком хорошо вписывалась в новую схему.

Я вспомнила папку на столе в библиотеке и возвращенную заметку про Киселева, учет и еще одно фото, которого мы прежде не видели. В библиотеке могло не быть никаких ночных гостей, кроме нас. Тамара заранее подчистила архив, а потом спокойно все вернула на место после закрытия библиотеки. А отблеск нашего собственного фонарика мы приняли за мелькнувший в окне свет.

– Но вот незадача, – резюмировала я. – Она сама обмолвилась, что Киселева убили в ее собственное двенадцатилетие.

Ленка сорвала травинку и принялась ее крутить.

– Ну, все развиваются по-разному, – не сдавалась она.

– И все-таки борьба, пусть даже высокой не по годам, девочки и мужчины не слишком впечатляющей комплекции априори выглядит как неравная.

Мы полежали еще минуту, но уже без прежнего наслаждения. Мысль была слишком назойливой, чтобы продолжать делать вид, будто мы тут просто две приятельницы, которые пришли на речку искупаться и позагорать.

Я поднялась первой.

– Пошли.

– Куда?

– К Тамаре.

– В библиотеку?

– Нет, домой, сегодня там, кажется, выходной.

– И что мы сделаем, спросим, не она ли убийца?

– В случае с Гошей тебя это не смущало.

Путь с речки был утомительным и из-за жары, и из-за расстояния, которое нам пришлось в таких обстоятельствах преодолеть. У калитки дома Тамары сохла простыня, а под кустом крыжовника дремала дворняга.

– И все-таки, – настаивала Ленка, – что мы ей скажем?

– Доверься мне.

Я открыла калитку и громко позвала хозяйку. Вскоре она вышла из-за угла дома в садовых перчатках и смешной выцветшей панаме.

– Девочки? – удивилась она. – Вы чего?

– Мимо шли, – соврала я. – Лена в туалет захотела, я и подумала, не заглянуть ли нам.

Тамара нахмурилась и стянула перчатки.

– Про находку у амбара слышала?

– Своими достижениями похвастаться решили? – хмыкнула она.

– Так себе подвиги, – согласилась я. – Как думаешь, чьи останки?

– А мне почем знать? Вы нашли – вам виднее.

– Мы думаем, это тот самый Киселев, пропавший около тридцати лет назад.

– Далось вам то старое исчезновение, – отмахнулась она.

«Не только нам», – хотелось ответить мне, вспоминая интерес Рогова к тем событиям, но я не стала, вместо этого спросила:

– Тамара, а твои родители живы?

Такого резкого перехода в диалоге она явно не ожидала.

– Мать уже нет, а отец – да, живет с моей старшей сестрой в районном центре, самому с хозяйством уже не справиться.

– А кем он работал в колхозе?

Тамара вздохнула и покачала головой.

– Все вы свои любопытные носы суете куда не просят, хватит уже во всем этом копаться, предоставьте это специально обученным людям, – выпалила она. – Туалет в доме, при входе сразу справа.

Было понятно, что разговор окончен. Ленка, очевидно не особо и хотевшая справлять нужду, покорно пошла в дом. А я, дабы не накалять обстановку, решила спросить Тамару о выращивании петуний, которые яркими пятнами цвели у крыльца. Вскоре подруга вернулась с таким выражением лица, будто встретила привидение, которое жило в туалете хозяйки. Впрочем, к деревенским уборным ей давно пора было привыкнуть. Не будка на улице, и уже хорошо.

– Маринка, – зашептала она, схватив меня за руку, как только мы удалились от дома Тамары на безопасное расстояние. – Я их видела!

– Кого?

– Ботинки.

– Можешь излагать мысли конкретнее? Я тоже много ботинок видела в жизни, особенно при входе в дом.

– Они спрятаны в туалете! У нее бумага закончилась, я решила посмотреть в ящичке навесном, нет ли запасного рулона, открываю, а там они, понимаешь?

– Странное место для хранения, – согласилась я.

– Ботинки огромные, Марина, слышишь? И подошва тракторная.

Я внимательно посмотрела на нее.

– Ты хочешь сказать, Тамара прячет в туалете обувь, похожую на ту, след от которой мы видели на месте преступления?

– Именно.

– Чудеса, – изумилась я. – Интересно, какой размер она носит?

– Я успела присмотреться, когда мы прощались: вряд ли тот, что соответствует ботинкам в тайнике.

– Выходит, она может быть знакома с убийцей? Если последний, конечно, не припрятал свою обувь без ее ведома.

– Надо звонить Корнееву, – твердо заявила Ленка.

Я ее решительности не разделяла, нам было велено отойти в сторону уже бесчисленное количество раз. Не без труда я уговорила подругу повременить с откровениями.

– Интересно, почему Тамара ушла от ответа на вопрос, кем работал в колхозе ее отец? – уже подходя к дому бабушки, спросила подруга.

– Потому что, кажется, мы всех достали своим любопытством, которое оборачивается страшными находками. До нашего с тобой приезда в деревне потрясением было, если у кого-то скотина заболела и померла, а тут два трупа за неделю. Согласись, так себе история.

Вернувшись домой, мы отправились на веранду и переоделись. Сочтя, что на сытый желудок думается лучше, пошли в кухню, где застали бабулю. Без лишних слов она поставила перед нами по тарелке. Схватив вилку, Ленка тотчас принялась за старое.

– Клавдия Петровна, а кем отец Тамары в колхозе трудился?

– Ну что вы заладили, а? – жалобно спросила бабушка. – И без вас тошно.

– Что случилось? – спросила подруга с набитым ртом.

– А то, что я человека, считай, на верную гибель отправила. Знала, что до добра деньги не доводят…

Она опустилась на стул рядом с нами, а я положила руку ей на спину, поглаживая ладонью.

Ленка заткнулась, вероятно устыдившись, а я перестала жевать, потому что повторяла про себя последние слова, сказанные бабулей. Да, первоначально Рогов пожаловал сюда за легендами, которые открыли ему возможное наличие в деревне клада, то есть денег. Но ведь именно из-за них, вероятно, погиб и Киселев много лет назад. Что, если бабушка что-то знала о той трагедии, но все эти годы молчала, а тут нарисовался журналист, готовый копать в прямом и переносном смысле, вот она и направляет его туда, где, как ей кажется, много лет покоится пропавший бригадир, чтобы правда наконец открылась.

Но у ее фразы могла быть и другая трактовка: что, если деньги не довели до добра вовсе не погибших в деревне мужчин, а ее саму? Вопрос в том, какие такие деньги? Неужели она имела какое-то отношение к махинациям в колхозе? Мне было сложно предположить, каким образом, но и исключить этого я не могла: рука руку моет, тем более в таком крошечном месте, как Сосновка.

Уж не сокровища купца же она имела в виду? Лежат они себе и лежат в земле, даже если и существуют, мало ли на свете кладов вот так вот ждут своего часа.

Смущало то, что бабуля зачем-то отправила Рогова по заведомо ложному следу, как будто преследуя собственный интерес.

В голове загудело, я не глядя схватила кружку с компотом и в секунду ее осушила. Бабушка взяла графин и подлила добавки.

Вдруг, словно микросхема, которую ты никак не мог соединить, все сказанное бабушкой за последние дни, а также события настоящего и прошлого слились воедино. Бабуля избавляется от назойливых вопросов и участившихся визитов Рогова, отмахивается, когда и мы начинаем интересоваться кладом. Более того, не дает Гоше сделать весьма полезное дело на добровольных началах и буквально посылает его восвояси, когда тот сообщает, что пришел подкапывать доски забора, чтобы привести его в божеский вид.

Но самое главное было не это, а одно воспоминание из детства, которое вдруг явилось словно непрошеный гость.

Будучи девчонкой, я очень любила перебирать хрусталь и другую посуду в бабушкином серванте. Особенно мне нравилась гжель, несколько статуэток из которой украшали полки. В те моменты я представляла себя принцессой, а красивую посуду – своим приданым.

А еще у бабули хранились там невероятно красивые бусы, они были сделаны из стекла, каждая бусина имела множество граней, что делало их похожими на настоящие драгоценные камни.

Как-то, в один из дней летних каникул, я осталась в доме одна приглядывать за вареньем, которое бурлило в кухне, и, дабы себя развлечь, снова полезла в сервант. Я достала две чайные пары с розовыми пионами на тонких стенках фарфора, заварочный чайник и сахарницу из того же сервиза, поставила это все на стол, дабы изобразить чаепитие королевских особ. Принесла с кухни чайную ложку, приосанилась и принялась разливать воображаемый напиток, затем открыла сахарницу, в которой всегда лежала вата, что было мне на руку: белесое облако напоминало сахар. Я принялась делать вид, что зачерпываю сыпучие белые кристаллики, и тут поняла, что на дне что-то есть. Достав вату, я обнаружила на дне большую серебристую монету, прежде таких я не видела.

Тут в дом вернулась бабушка и застала меня за этим воображаемым чаепитием. Немного пожурила и велела аккуратно убрать все на место, а потом заметила монету в моих руках и мигом переменилась в лице.

– Ба, а что это за деньги? – спросила я тогда.

– Ерунда, – отмахнулась она. – Нашла возле магазина.

– Такая интересная монета. Можно я возьму подружкам показать?

– Не вздумай! И, Марина, пожалуйста, не рассказывай никому, – добавила она уже совсем другим тоном.

Бабушка выхватила находку из моих цепких пальцев и положила в карман. Больше я эту монету никогда не видела. Тогда я подумала, что монета очень дорогая и она боится ее потерять, потому и спрятала в сервант да запретила мне распространяться на эту тему.

Секреты я хранить умела, а потому держала язык за зубами, а потом и вовсе подзабыла ту историю, пока сейчас она неожиданно не вернулась так явственно, будто это случилось вчера.

Я так резко поставила кружку на стол, что компот выплеснулся на клеенку. Ленка вздрогнула и уставилась на меня.

– Ты чего?

Я не ответила сразу, только внимательно посмотрела на бабушку, которая, кряхтя, отправилась в кухню за тряпкой.

Потом села, тяжело опустив плечи, и принялась крутить в руках край передника, вид при этом имела крайне усталый. Первым порывом было отправить ее отдохнуть, но я поняла, что меня просто разорвет на части, если я не задам сейчас вопросы, которые только что родились в моей голове.

– Ба, – сказала я тихо, – ты ведь не колхозные деньги имела в виду, когда сказала, что они до добра не доводят?

Она подняла на меня глаза с такими родными излучинами морщин по бокам.

– А про какие же еще?

– Про те, что сама нашла.

Ленка перестала жевать и тут же закашлялась.

– Марина… – осторожно начала бабушка.

Но я уже не могла остановиться, мысли проникли в мою голову как взломщики: с шумом, без церемоний, еще и закинув ноги на стол.

– Ты потому и не хотела, чтобы Гоша копался у забора, – сказала я. – Не потому, что старые доски жалко.

Ленка медленно перевела взгляд с меня на бабушку.

– Клавдия Петровна… – выдохнула она почти с благоговением. – Да вы же…

– Помолчи, – осекла я подругу, не сводя глаз с бабули. – Помнишь, у тебя в серванте была спрятана серебряная монета в сахарнице, под ватой?

Она поменялась в лице так быстро, что я поняла: попала. Не в точку даже, в нерв.

– Какая еще монета? – спросила она слишком ровно.

– Та самая, которую я нашла, когда играла в чаепитие. Ты сказала, что подняла ее у магазина, велела мне никому не говорить и тут же спрятала, да так, что больше она мне никогда не попадалась.

Ленка смотрела на нас с тем выражением, с каким, наверное, первооткрыватели смотрят на материк, который нежданно-негаданно всплывает на горизонте.

– Ба, – я наклонилась к ней. – Ты нашла клад?

Она молчала. На улице заорал петух, и тут же лениво гавкнул соседский пес, словом, деревня продолжала жить, не ведая, что у нас тут за разговор происходит.

Бабушка положила ладони на стол, пальцы у нее были крепкие, в узлах, с тонкой голубой сеткой вен.

– Был грех, – сказала она наконец.

– Где? – спросила я.

– В огороде, где ж еще, – ответила бабуля и даже чуть усмехнулась. – Не у амбара же.

– Выходит, случайно?

Она вздохнула и отвела взгляд в окно, что-то высматривая вдалеке.

– Куст смородины хотела пересадить. Земля там тяжелая была, лопата все время во что-то упиралась, я сперва думала, что о камень, но звук другой был совсем. Откопала, разгребла, смотрю – железо. Маленький такой сундучок, весь в ржавчине, будто из сказки.

У меня по спине пробежал холодок, а Ленка, кажется, вообще перестала дышать.

– Сказка и есть, – зачарованно отозвалась она. – И что там было? – спросила одними губами.

– Монеты, – сказала бабушка. – Серебряные, кольца золотые и серьги да пуговицы с гербами.

– Господи, – выдохнула Ленка. – И вы…

– И я никому не сказала, – закончила бабушка. – Потому что не дура.

Это прозвучало даже с некоторым вызовом, и я вдруг увидела ту Клавдию Петровну, которую всегда знала: упрямую, здравую и по-житейски мудрую.

– А что ты должна была сделать? – спросила я.

– Бежать в милицию? – она фыркнула. – Или в магазин сообщить, чтобы к вечеру вся область знала? Земля моя, огород мой, нашла я. Значит, и разговор короткий. Да и пора такая настала, не до кладов государству было, прикарманил бы первый же чиновник, и всего делов!

– Но ты же что-то с содержимым сделала, – сказала я. – Спрятала?

– Да, – сухо ответила бабушка. – Ну и потом понемногу все в дело пошло, благо тогда и не спрашивали в городе особо, откуда дровишки, скупали за бесценок.

– В какое еще дело? – оживилась Ленка.

Бабушка посмотрела на нее, как смотрят на слишком шуструю козу, случайно проникшую в огород.

– В хозяйство: крышу перекрыть, печь подлатать, сервант-то, между прочим, тоже не сам собой в доме завелся. Да и Маринке на институт добавляла, – она посмотрела на меня с тоской. – Надо было и впрямь припрятать, сейчас бы это куда больше стоило.

– И внимания бы привлекло тоже больше, – заметила подруга.

Я молчала.

В голове странным образом соединялись давно знакомые вещи: новый красивый сервант, бабушкино упрямое «сама справлюсь», ее нелюбовь к лишним копаниям в огороде, та самая монета.

– И потому, – сказала я медленно, – когда Рогов пришел с вопросами о кладе, ты не испугалась.

– Испугалась, – возразила бабушка. – Но не клада. Я испугалась, что он будет ходить за мной до зимы и вынюхивать. А у меня силы уже не те, чтобы с каждым балаболом любезничать.

Я попыталась представить, каково это, когда тебя настойчиво расспрашивают о сокровищах, которые ты на самом-то деле уже нашла, и много лет хранишь эту тайну.

– Поэтому ты нарисовала карту к ложному месту, чтобы отвести внимание от своего дома и, чего доброго, огорода.

– К старому амбару, – поправила она. – Где, как я думала, он покопается, устанет, комаров накормит и отвяжется.

Я провела ладонью по столу.

– А если бы он не отвязался?

– Так и не отвязался же, – сказала бабушка совсем тихо. – И теперь это навсегда со мной, по гроб.

И вот это было страшнее всего: не признание в находке клада, а то, что она теперь жила с мыслью, что ее мелкая хитрость толкнула человека на верную смерть.

Ленка задала странный вопрос:

– Клавдия Петровна, а Тамаре вы про это… ну… про клад… говорили?

– Совсем сдурела? – вскинулась бабушка. – Про клад я никому не говорила. Ни тогда, ни теперь, я ж не сумасшедшая.

– А про карту?

– Я с Тамарой только книги обсуждаю, зачем мне ей о карте докладывать?

Я вдруг поняла, что бабуля просто устала хранить эту тайну много лет, оттого, что прошлое, которое столько времени удавалось держать под половиком, вдруг полезло наружу. Я накрыла ее руку своей ладонью.

– Ты не виновата в том, что Рогов пошел к амбару, – сказала я.

Она усмехнулась без улыбки.

– А в том, что послала туда, – виновата.

– Ты отправила его не на смерть.

– А поди теперь разбери, куда именно я его отправила.

В кухне повисла тишина, только теперь уже не прежняя, липкая и тревожная, она стала похожа на вымученный тяжелый выдох.

Ленка вдруг поднялась.

– Мне срочно нужно сесть, – заявила она.

– Ты только что сидела, – заметила я.

– Тогда лечь.

– Это еще зачем?

– Потому что я приехала в деревню отдыхать, а выяснила, что твоя бабушка нашла купеческий клад, случайно отправила журналиста к амбару с трупом и, по сути, живет интереснее нас обеих.

Несмотря ни на что, я хмыкнула.

– Ну, мы тоже нашли тут кое-что интересное.

Я встала из-за стола и подошла к окну. Отсюда был виден край огорода с ровными грядками, смородиной и той самой землей, которая умеет хранить тайны.

Слишком многое вдруг прояснилось. Бабушка не вела нас к разгадке. Она всю дорогу пыталась увести в сторону от одной тайны, потому что носила в себе другую. И вот теперь, когда клад перестал быть легендой, а карта – просто старушечьей выдумкой, оставался только один вопрос. Кто именно понял раньше нас, что Рогов идет к амбару то ли за золотом, то ли за другой сенсацией.

После бабушкиного признания в доме стало как-то особенно тихо. Мы с Ленкой отправились на веранду, где я лежала в кровати и думала о том, что есть события, после которых человеку полагается либо разрыдаться, либо немедленно начать действовать. Плакать мне не хотелось, значит, оставалось второе.

Ленка, напротив, металась туда-сюда с тем видом, с каким полководцы, вероятно, ходят перед картой будущего сражения, если, конечно, эти полководцы носят мои старые шорты и время от времени врезаются в табурет.

– Нет, ты осознала? – в который раз спросила она.

– Пока не совсем, – призналась я. – Мне кажется, нам нужно показать фото, которое мы вынесли из библиотеки, Корнееву.

Ленка резко остановилась.

– Хорошо. Но если ты сейчас позвонишь ему и радостно выпалишь: «Дмитрий Евгеньевич, у нас тут ботинки и подозрительная библиотекарша», – он либо решит, что мы окончательно рехнулись, либо велит сидеть дома и не высовываться.

– Предполагаю, что он обойдется без «либо».

– Просто раньше это было весело, а теперь страшно.

Я не успела ответить, как за окном коротко посигналили. Мы обе одновременно повернули головы к окну.

– Легок на помине, – выдохнула Ленка.

У забора стоял знакомый уазик.

Подруга бросилась к двери, а я в кухню ставить чайник. Через минуту Корнеев уже входил в дом, пригнув голову чуть сильнее, чем требовал дверной проем, а следом за ним Егор с папкой под мышкой.

Бабушка, к моему удивлению, ни возмущаться, ни охать не стала. Только спросила:

– По мою душу пожаловали?

– Не сегодня, – улыбнулся Корнеев. – Просто решили воспользоваться вашим гостеприимством, утомились.

– Тяжелый день был, – подхватил Егор.

– Это завсегда пожалуйста, только я сама устала как собака, пойду прилягу, матрешки мои за хозяек сегодня.

Ленка, Дмитрий и Егор устроились за столом, я быстро сервировала чай, некстати вспомнив, как делала это в детстве, воображая себя королевской особой, и какой удивительной оказалась в итоге находка на дне сахарницы.

Когда я села за стол, подруга вопросительно на меня посмотрела, и я сразу верно истолковала этот взгляд, а потому коротко кивнула, призывая ее нести фото.

Она поднялась, а через минуту вернулась с карточкой в руках.

– У нас чистосердечное признание, – повинилась она. – Мы влезли в библиотеку и вынесли оттуда вот это фото.

Ленка положила снимок на стол, а брови Корнеева, который не сводил с нее взгляда, полезли наверх.

– Ты вынесла, – поправила я.

– Зато ты первая полезла в муниципальную собственность.

– Ближе к делу, – пресек нашу перепалку в самом зачатке Егор.

– Когда мы пошли к амбару искать клад, ну, во вторую нашу попытку, то увидели свет в окне библиотеки, решили проверить, кто там ошивается ночью…

– И правда, кто, если не вы? – не удержался от насмешки Корнеев.

– Никого там не оказалось, а вот окно было приоткрыто.

– Естественно, вы сочли это приглашением.

Мы с подругой переглянулись и одновременно тяжело вздохнули.

– Каемся, – ответила я.

– Сильно, – поддакнула Ленка. – Но, надо сказать, это было не зря. На столе мы увидели архивную папку из колхоза, которая обычно хранится на чердаке.

– Откуда такие познания? – осведомился Корнеев.

– Ну, – подруга запнулась, – мы к тому моменту ею уже успели немного поинтересоваться. В общем, из папки ничего не пропало – это хорошая новость. Плохая – в ней появилась газетная заметка, которой раньше не было, и вот это фото.

Она ткнула пальцем в снимок, будто тут их было несколько, и коротко рассказала о том, что было в газетной вырезке.

Корнеев раскрыл свою папку и молча убрал туда фотографию.

– Вы знаете, кто на ней?

– Выясним, но, боюсь, это уже не столь важно.

– Мы опоздали?

– Дело не в этом, – внезапно разоткровенничался Дмитрий. – Во-первых, Рогов действительно отправил письмо в редакцию, которая, получив послание, вскрыла его и любезно переслала нам копии по запросу. И это были не заметки о местных легендах и кладах, как можно было бы предположить. В конверте были наработки.

Корнеев достал несколько листов, аккуратно разложил на столе. Я наклонилась ближе и принялась их изучать, а Ленка, которая не отличалась усидчивостью, жалостливо заныла:

– Расскажите!

– В редакции нам сообщили, что Рогов взял отпуск и действительно поехал в Сосновку с целью собрать информацию для книги, а в идеале – попутно найти клад.

– Но что-то пошло не так?

– Именно. В поисках легенд он наткнулся на старую газету с информацией об исчезновении Киселева. По причине, которую мы, вероятно, уже не узнаем, эта история его заинтересовала.

– Проснулся журналистский азарт, – кивнула подруга.

– Так или иначе, перед своей смертью он успел отправить начальству свои соображения и факты, которые удалось выяснить по тому старому делу. В колхозе действительно были серьезные нарушения хозяйственного учета. Тех, кто имел тогда отношение к деньгам – председатель, бригадир, бухгалтерия, кладовщики, – Рогов успел вычислить и даже составил список фамилий.

– Я так и знала, – шепотом сказала Ленка. – Что его убили из-за интереса к колхозным делам.

– Нет, – возразила я. – Ты надеялась.

– Не придирайся к формулировкам, сейчас не до того.

Корнеев позволил себе короткую усмешку, но тут же снова посерьезнел.

– Рогов в своем блокноте отметил, – продолжил он, – что интерес к легенде о кладе стал для него прекрасным способом разговорить людей.

На секунду мне стало не по себе оттого, насколько ясно и трезво он все видел и насколько мало ему оставалось до финальной точки. Вслух я предположила:

– Поэтому и отправился копать к амбару, зацепившись за бабушкину карту, чтобы деревенские продолжали думать, что клад – его первостепенная цель?

– Вероятно, хотел усыпить их бдительность, – кивнул Егор.

– Значит, он понял, что Киселев исчез не по своей воле, – тихо сказала я.

– Да, и успел понять, что мотив был вовсе не бытовой. Это были деньги, не купеческие, не сказочные, а вполне советские, колхозные. Те, которые проще списать, чем вернуть, и проще спрятать человека, чем признать недостачу.

Корнеев извлек из папки еще один лист, а я поразилась его сегодняшней разговорчивости.

– Рогов незадолго до смерти дважды заказывал в районном архиве материалы именно по фамилиям, связанным с тем периодом.

– А Тамара это знала? – вклинилась Ленка.

Он поднял на нее взгляд.

– Почему вы о ней спросили?

Я посмотрела на подругу, и та немедленно поняла, что настала ее очередь откровенничать.

– Потому что я нашла ботинки, – сказала она неожиданно серьезно. – Те самые, которые, вероятно, оставили следы на месте убийства.

– Где? – уточнил Егор.

– Случайно увидела у Тамары в туалете в навесном ящике, когда искала бумагу. То есть они были спрятаны, а не просто хранились там, что, впрочем, и так очевидно, учитывая не самое банальное место для содержания обуви. Большие такие, с тракторной подошвой.

Корнеев очень медленно кивнул.

– Продолжайте.

– Это все, – смутилась она.

– И вы молчали? – спросил Егор с вполне себе искренним возмущением, а Ленка вмиг поникла: разочаровывать Лихого точно не входило в ее романтические планы.

– Нам вообще-то регулярно велели не лезть, – вступилась я. – И потом, одни ботинки – еще не приговор.

– Зато очень хороший повод задуматься, – сказал Корнеев.

Он откинулся на спинку стула и переплел пальцы рук.

– Мы успели побеседовать с отцом Тамары, – сообщил Егор. – Благо живем в одном городе. Старик в то время трудился в колхозе главным бухгалтером, его фамилия была в списке, составленном Роговым. И он, пожалуй, единственный, кто не сказал о Киселеве ни одного плохого слова.

– Поворот, – пропела Ленка. – С чего бы? Если расходы через него проходили, а бригадир ими очень интересовался.

– Петр Андреевич, отец Тамары, сослался на старческую память и заявил, что не припомнит никакого такого вмешательства со стороны Киселева.

Ленка вскочила с места, не в силах больше сдерживать эмоции.

– И вас это не насторожило?

– Давайте разберем ситуацию без эмоций. Рогов переключается с легенды на старое исчезновение. Начинает копать не хаотично, а целенаправленно, одновременно он работает с сохранившимся архивом и газетами, выясняя, кто был связан с деньгами. Тамара, как библиотекарь, видит, что именно он ищет. И у нее дома обнаруживаются спрятанные ботинки, похожие на те, что могли оставить след на месте преступления в ту ночь.

– Не могли оставить, – мрачно заметила Ленка. – Очень даже оставили.

– Для следствия, – сухо ответил Корнеев, – существуют формулировки чуть осторожнее ваших.

– Все равно, выходит, она покрывает своего отца.

– Признаться, старику за восемьдесят, несмотря на высокий рост, вряд ли ему под силу одолеть молодого журналиста с лопатой. Мы его видели, он и ходит-то с трудом, – ответил Дмитрий.

– Прикидывается, – уверенно заявила Ленка. – Это точно он, все очевидно! Дочь между делом рассказывает ему о странном интересе заезжего журналиста, дед быстро складывает два и два и понимает, что, если Киселева найдут, ему будет не отвертеться.

– Почему же, – возразил Корнеев. – За тридцать лет никаких фрагментов или биоматериалов, способных вывести на личность преступника, сохраниться не может, если не брать исключительные случаи.

– Но информация живет вечно.

Я посмотрела на листы перед собой и вдруг поняла, что самое важное здесь даже не ботинки.

– Подождите, – сказала я. – А письмо?

– Что – письмо?

– Если Рогов отправил его в редакцию, значит, убийца либо не знал об этом, либо знал и запаниковал еще сильнее. Но в любом случае ясно: Рогова убили не из-за того, что он что-то уже опубликовал, а из-за того, что он собирался назвать поименно людей.

– Именно, – кивнул Корнеев. – И это важно.

Ленка возбужденно стукнула ладонью по столу.

– Его место в тюрьме!

– Не гоните лошадей, Елена, – попробовал усмирить ее Корнеев. – Ботинки, если они все еще у Тамары, мы изымем, проведем экспертизу. Кроме того, проверим алиби Петра Андреевича на момент смерти Рогова.

Я повернулась к Корнееву.

– Есть ведь что-то еще?

Он на мгновение замолчал, будто решая, сколько нам стоит говорить.

– Мы обнаружили кое-что рядом с останками, найденными вами в земле. Пока рано говорить, но мы поделимся подробностями, когда будем уверены в результате.

– Отчего вы сегодня с нами так откровенны? – насторожилась я.

– Если бы не вы, мы не были бы на пороге раскрытия двух преступлений из разных эпох, вероятно связанных между собой, а это для нашей службы неплохое достижение, – улыбнулся Корнеев.

– Да и личная симпатия, – смутившись, добавил Егор.

– Есть еще один момент, – снова вернулся к делу Дмитрий. – Фельдшер из медпункта видела Рогова в библиотеке в день перед смертью.

Я вспомнила, как мы встретили его у пруда по дороге к Тамаре вскоре после нашего приезда, очевидно, возвращался он именно оттуда.

Я почувствовала, как внутри у меня окончательно замыкается цепь.

Рогов приходит к Тамаре с новой порцией запросов и уже нескрываемым интересом к истории с исчезновением Киселева. Вероятно, на тот момент он не знает о родственной связи Тамары с бухгалтером колхоза. Насколько мне известно, она носит фамилию бывшего супруга. А вечером библиотекарша видит, как он отправляется к амбару с лопатой.

– Она поняла, насколько он близко, – сказала Ленка.

– Ты правда думаешь, что отец поделился с дочерью местом захоронения жертвы?

– Тамара могла обмолвиться об этом по телефону, – ответил Корнеев. – Не подозревая, какую важную информацию сообщает родителю.

– Надо выбить из нее признание! – вскрикнула Ленка.

В этот момент я даже испугалась, уж не отправится ли она делать это собственноручно.

– Признания любят давление, – сказал Корнеев, – но плохо переносят поспешность.

Я смотрела на разложенные бумаги и вдруг вспомнила Рогова у реки. Как он закрывал блокнот слишком быстро, как слушал вполуха Ленку, а всерьез расспрашивал меня про фамилии, старые дома и связи. Тогда я решила, что он просто странный. Оказалось – сосредоточенный.

Корнеев убрал бумаги в папку и встал.

– Я пришел предупредить вас, что круг сужается. Если Тамара хоть что-то заподозрит, может начать заметать следы.

– Например, избавится от ботинок, – мгновенно сказала я.

Он посмотрел на меня с тем самым внимательным выражением, от которого мне в последние дни становилось подозрительно трудно мыслить исключительно логически.

Ленка тоже вскочила.

– Тогда чего мы ждем? Надо ехать к ней немедленно!

– Нет, – одновременно сказали мы с Корнеевым.

Она возмущенно уставилась сначала на меня, потом на него.

– Если сейчас идти к Тамаре с одними только подозрениями, она либо все уничтожит, либо закроется. Мне нужно, чтобы она сделала ошибку, а также проверить кое-что.

– А она сделает? – спросила я.

Он чуть пожал плечами.

– Люди, которые всю жизнь контролировали чужой доступ к правде, очень плохо переносят ощущение, что кто-то уже обошел их на повороте.

Я медленно кивнула.

– Отдыхайте, – произнес Корнеев с почти отеческой теплотой в голосе. – И никуда без нас не ходите.

– Пожалуйста, – просительно добавил Егор.

Когда мужчины ушли, я еще долго сидела за столом, глядя на дверь.

– Ну что? – тихо спросила Ленка.

Я посмотрела на нее.

– Теперь надо сделать так, чтобы Тамара сама прокололась и показала, что именно пытается скрыть: участие отца, свою версию прошлого или собственную причастность к убийству.

Ленка нервно улыбнулась.

– То есть начинается самое интересное?

– Нет, – ответила я. – Начинается самое опасное.

Сон не шел ко мне, как я ни пыталась его призвать. Мне показалось, что едва только я сомкнула глаза, как меня уже будила Ленка.

– Знаешь что, – заявила она, – нам через несколько дней на работу выходить, но я готова брать отгулы за свой счет, чтобы остаться в Сосновке.

– Не думала, что тебе тут так понравится, – сонно ответила я, выглядывая из-под одеяла.

– Это, конечно, тоже, но основная причина в другом.

– Егор?

– Не без этого, но главное, чтобы убийца оказался за решеткой.

– А без тебя тут, разумеется, не справятся?

– Пусть только попробуют!

Я быстро поняла, что с утренней активностью подруги доспать мне не удастся, и мы отправились завтракать. Доев яичницу, она спросила:

– Не хочешь сходить в библиотеку?

– Нет, – отрезала я. – И тебя не пущу. Нам же сказали сидеть тут.

– А то нам это когда-то мешало, – усмехнулась она. – Неужели проведем целый день в доме?

– Почему же? Можем морковь прополоть.

– Ну уж нет, лучше позагораем.

Облачившись в купальники, мы расстелили плед и устроились на нем, прихватив с собой пару бабушкиных книг, которые, разумеется, ни одна из нас всерьез читать не намеревалась.

Я включила музыку на телефоне, чтобы Ленке не пришло в голову делиться со мной своими безумными идеями, и не заметила, как задремала – сказывался недосып. Неизвестно, сколько я проспала, но проснулась от звука мужских голосов совсем рядом с собой.

Щурясь на солнце, я увидела Ленку: она стояла у березы, приняв выгодную позу, которая подчеркивала все ее выдающиеся в купальнике достоинства. Я хотела было схватить кончик пледа, чтобы прикрыться, но поняла, насколько нелепо это будет выглядеть, и вовремя передумала.

– Доброе утро, – улыбнулся Корнеев. – Не хотели будить. Очень приятно, что вы последовали нашему совету и не покидали владения Клавдии Петровны.

– Умеют, когда хотят, – усмехнулся Егор.

Я села на пледе и поинтересовалась:

– Есть новости?

– Даже больше, чем вы можете себе представить.

Ленка подпрыгнула от нетерпения:

– Расскажите!

– Может, в дом, пообедаем? – предложила я.

– Некогда, – с сожалением ответил Егор.

Мы переместились за стол под яблоней.

– Как мы вчера говорили, в земле, помимо костей, обнаружилось еще кое-что интересное.

– Только без физиологических подробностей, пожалуйста! – попросила Ленка.

– Не переживайте, всего лишь наручные часы.

– Покойного? – уточнила я.

– Судя по гравировке, принадлежали они некоему Петру, день свадьбы которого пришелся на второе июля семьдесят шестого года.

– Погодите, – нахмурилась Ленка. – Отец Тамары – Петр, так?

– Да, Петр Панков, женившийся на Алевтине Завьяловой аккурат в указанную на корпусе дату, это мы успели проверить.

– Вы его арестовали?

– Это так не работает, – снисходительно ответил подруге Егор.

– Кроме того, мы, последовав вашему примеру, явились утром к Тамаре до начала ее рабочего дня и попросили разрешения воспользоваться уборной.

– И она вас пустила? – ахнула я. – Неужели ничего не заподозрила?

– Виду не подала, – ответил Корнеев. – Для санкционированного обыска в ее доме нужен ордер и время, которого, боюсь, у нас нет.

– И?

Ленкино любопытство передавалось мне воздушно-капельным путем.

– Размер и рисунок подошвы совпадают с тем, что был обнаружен возле трупа Рогова.

– Ну все, – хлопнула в ладоши подруга. – Его надо брать! Петра этого. Двойное убийство, мало не покажется.

– Кажется, есть сроки давности, – припомнила я.

– В случае, когда убивали с особой жестокостью, суд может ими пренебречь, – улыбнулся мне Корнеев. – Кости буквально разрублены, вероятно топором, а на черепе и вовсе живого места нет, убийца явно решил отыграться по полной.

– То есть наказание неизбежно? – обрадовалась Ленка.

– Оно вероятно, – улыбнулся ей в ответ Егор. – Но не гарантировано.

– И что теперь? – спросила я.

– Есть одна идея, – заговорщически ответил Корнеев.

На обсуждение плана ушло минут тридцать, после чего мы с Ленкой переоделись и покинули двор, держа путь к библиотеке.

Корнеев с Егором по плану должны были отправиться туда позже, не сразу. Это было частью затеи.

Тамара сидела за столом и раскладывала газеты так аккуратно, словно порядок в бумагах мог убрать беспорядок из жизни. Увидев нас, она напряглась, совсем чуть-чуть, но я это заметила. Уже не та приветливая библиотекарша, скучающая без посетителей, а человек, которому гости стали мешать.

– Опять вы, – сказала она без улыбки. – За книгами или за неприятностями?

Ленка с умным видом взяла с полки какой-то журнал о садоводстве и села у окна. Вероятно, под этим она подразумевала маскировку, пересмотрев шпионских фильмов.

– Нам тут Корнеев кое-что рассказал, – сказала я, подойдя ближе к столу. – Интересные вещи всплывают.

Тамара сложила руки.

– Это не ты вчера говорила, что нам надо перестать копаться?

– И сейчас говорю.

– Поздно, – сказала я. – Рогов все-таки добрался до нужной связки.

Она ничего не ответила, только взгляд стал жестче.

– Он понял, что Киселев пропал не из-за пьянки, не из-за побега и уж точно не из-за клада. Он дошел до учета, до тех, кто сидел возле денег, до вашего отца.

Тамара поднялась так резко, что стул скрипнул.

– Осторожнее с такими словами!

– А ботинки зачем прятала?

Если бы я ударила ее, эффект был бы слабее.

На лице у женщины дрогнуло все сразу: и губы, и глаз, и даже бровь.

– Какие ботинки? – выдавила она из себя.

– Те самые, которые Лена случайно увидела у тебя в туалете. В шкафчике за бумагой.

Тамара перевела взгляд на подругу, пытаясь прикинуть, сколько именно мы знаем.

– Любопытство, как я посмотрю, у вас клиническое, – тихо сказала она.

– А скрытность – твоя профессиональная черта, – отрезала я. – Но вот беда: ты слишком много контролировала: архив колхоза, доступ к нему, газеты. Даже историю про Киселева пыталась повернуть в свою пользу, активно транслируя версию о бегстве, чтобы скрыть причастность твоего отца к трагедии.

Тамара дернула щекой.

– Вы ничего не понимаете.

– Так объясните.

– Вам? – она усмехнулась, но усмешка вышла перекошенной. – Городским девицам, которые приехали поиграть в тайны?

– Нет, – раздался голос от двери. – Мне.

Корнеев вошел тихо, как будто стоял там уже давно, следом за ним – Егор. Тамара едва заметно отступила назад.

– Продолжайте, – сказал он, – раз уж начали, а мы послушаем.

Тамара посмотрела на него в отчаянии.

– Это ловушка? – спросила она.

Затем как-то натужно рассмеялась, и вот тут я отчетливо поняла, что она устала. Не сегодня, не за последнюю неделю, полную событий, а будто гораздо раньше. Просто до того это удавалось подавлять дисциплиной, а теперь и она дала трещину.

– Мой отец не чудовище, – сказала она вдруг. – Слышите?

Прозвучало это как-то неуверенно, будто женщина сомневалась в собственных словах.

– Киселев бы поспорил, – заметил Корнеев.

– Этот полез туда, куда не надо было, – резко ответила она. – Тогда все так жили, все крутились как могли, списывали, договаривались, если хотите. А тут бригадир решил стать совестью колхоза.

– И за это его убили? – спросила я.

– Мне почем знать?

Она опустила глаза на стойку.

Корнеев подошел к ней и не торопясь разложил перед ней снимок часов, найденных среди костей, фото, которое мы с Ленкой умыкнули из библиотеки, отпечаток ботинка, который был обнаружен возле тела Рогова.

Тамара смотрела на копии так, будто они были сделаны не сегодня, а много лет назад и все это время просто ждали, когда их наконец положат перед ней на стол. Она не притронулась ни к одному листу. Только медленно подняла глаза на Корнеева.

– И что? – спросила она тихо. – Вы хотите, чтобы я удивилась?

– Я хочу, – так же спокойно ответил он, – чтобы вы перестали делать вид, будто это все не имеет к вам отношения.

– Ко мне? – она горько усмехнулась. – Или к нему?

Корнеев не отводил взгляда.

– Начните с того, что вам самой не противно отрицать.

Тамара посмотрела на фотографию часов, и в этом взгляде было что-то страшнее самого громкого крика.

– Вы их узнали, – спокойно сказал Корнеев без вопросительной интонации.

Она взглянула на него так, словно только сейчас вспомнила, что мужчина тоже находится в комнате рядом с ней.

– Конечно, узнала, – ответила Тамара после паузы. – Это часы моего отца.

Ленка шумно втянула воздух, но, на мое счастье, промолчала.

Женщина опустилась на стул и вдруг стала выглядеть старше лет на десять.

– Я долго думала, что, может быть, ошиблась, – сказала она, глядя в стойку. – Что детская память – вещь ненадежная, что я накрутила себя потом. На фоне слухов и многочисленных разговоров. Помню, как мать плакала и как отец запил после этого сильнее прежнего.

– После чего? – мягко спросил Корнеев.

Признаться, таким я видела его впервые.

Она не сразу ответила, губы ее дрогнули.

– В день моего двенадцатилетия, – произнесла Тамара наконец. – Это было вечером, после того, как гости разошлись. Я помню, потому что мать еще ругалась, что я шатаюсь где ни попадя и испачкаю платье, велела переодеться, но мне так хотелось подольше побыть именинницей.

Она закрыла глаза, и голос ее стал глуше, будто доносился не из комнаты, а из того самого дня.

– Я побежала к амбару, там всегда было интересно, одинаково маняще и устрашающе одновременно. Рядом лес, пруд – все видно и одновременно ничего. И тогда на подступах я увидела отца, да не одного, он ругался с Киселевым. Я тогда уже знала, что эти двое не ладят, по обрывкам родительских разговоров в кухне, когда те думали, что мы с сестрой уже спим.

– Вы уверены, что это был Киселев? – спросил Корнеев.

– Уверена, – отрезала Тамара. – В деревне все друг друга знают, даже дети. А уж если двое мужиков орут так, что слышно через поле, – тут и слепой разберет, кто с кем.

Она сглотнула.

– Они сначала просто кричали, я и слов-то не помню, только обрывки фраз про деньги и про учет. Про то, что кто-то кому-то все испортит. Потом послышался страшный звук, – Тамара закрыла лицо руками. – Будто отсыревшие дрова рубят. И после этого я слышала только голос отца. Тогда, ребенком, я еще подумала: и что это Киселев, которому только дай волю поразглагольствовать, замолчал.

Все мы смотрели на женщину с разными мыслями, но одинаковыми эмоциями: смесью жалости, злости и осуждения.

– И вы никому не сказали, что это видели? – уточнил Егор.

Тамара усмехнулась – устало, почти беззвучно.

– Я была двенадцатилетней дурой, испугалась и убежала домой, в комнату к сестре. А ночью встала, чтобы налить воды, и слышала, как мать в комнате спросила у отца: «А где часы, Петь?» Он сначала ничего не ответил, а потом я услышала, как что-то разбилось. Должно быть, швырнул пивную кружку о пол или, еще хуже, о стену.

Корнеев чуть подался вперед.

– И тогда вы поняли?

– Нет, – замотала головой Тамара. – Тогда я только испугалась еще сильнее. А потом пошли разговоры, что Киселев исчез, мол, запил и ушел. Что видели его где-то на станции, а кто-то и вовсе в лесу у болот. Будто бы он давно хотел все бросить.

А я помнила свой день рождения, их спор у амбара и то, как Киселев резко замолчал. К тому же эти дурацкие часы, которые мать искала так, будто уже знала, что без них все станет хуже.

Помню еще, что наутро она ругалась на отца за то, что тот, забивая поросенка, запачкал новые рабочие брюки, а мне так хотелось кричать, громко, чтобы все слышали, что свинья пострадала не одна.

Она снова посмотрела на фотографию, а в библиотеке стало тихо до звона в ушах.

– Значит, – медленно подвел итог Корнеев, – вы с детства знали, что отец может быть причастен к смерти Киселева.

– Я знала достаточно, чтобы всю жизнь этого бояться, – ответила Тамара. – И слишком мало, чтобы кто-то принял мои слова на веру.

– Но Рогов подошел к этому слишком близко, – сказала я.

Она перевела на меня взгляд, и в нем не было ни раздражения, ни высокомерия, только ощущение безысходности.

– Да, – сказала она. – Сначала я не поняла, что именно он ищет. Еще один приезжий любитель баек о кладе, видала я таких, им подавай купца, сокровища, горы золотые. Одни послушают, повосхищаются да уедут, но этот не уехал.

Корнеев молчал, но его ровный, спокойный взгляд говорил сам за себя.

– Он стал просить подшивки, – продолжила Тамара. – После того как на глаза ему попалась заметка о пропаже Киселева, выспрашивал подробности, интересовался архивом, сотрудниками. Я сначала думала, что он просто умничает, а потом он спросил про моего отца. Фамилия-то у меня по мужу Андреева, видно, не успел смекнуть, что родня я Панковым.

Она встала, прошла к окну, обняла себя за плечи.

– После этого я поняла, что все вот-вот всплывет, не через год, не когда-нибудь, а со дня на день. Он уже не в клад играл. Рогов вытягивал наружу старую историю, а вместе с ней – отца. И мать, и меня, все, на чем я жила, то, что столько лет замазывалось словами – мол, уехал, утоп, сгинул, но я-то знала.

– Вы потому и контролировали архив, – догадалась я.

Тамара резко обернулась.

– Конечно, потому! Как вы думаете, почему я осталась здесь? Из любви к районной библиотечной ставке? Я смотрела за бумагами и за тем, что кто читает, кто о чем спрашивает, что лежит на виду, а что лучше убрать подальше, на полку.

Ленка, не выдержав, выпалила:

– Но Рогова-то вы не на полку отложили!

Я хотела было шикнуть на нее, но Тамара только горько улыбнулась.

– Нет, – сказала она. – Не на полку.

Корнеев сделал шаг вперед.

– Расскажите про тот вечер.

Тамара долго молчала, а потом снова села и вдруг заговорила ровнее – как человек, который, переступив через одну пропасть, уже не боится следующей.

– Он пришел ко мне в библиотеку аккурат до вас, – она посмотрела на нас с Ленкой. – Сказал, что почти все понял и что легенда про клад – отличная дымовая завеса, способ отвлечь внимание.

– Зачем ты пошла к амбару в тот вечер? – не удержавшись, спросила я.

Она подняла на меня глаза.

– Я засиделась допоздна с формулярами, а когда закончила, увидела, что у амбара кто-то ходит с фонарем.

– Время для прогулки у заброшенного строения не самое подходящее, – кивнул Егор. – И все же как вы поняли, что Рогов пришел откапывать там что-то?

– Я осторожно приблизилась к постройке с другой стороны и увидела, что он орудует лопатой. Мне повезло, что журналист был в наушниках и не заметил меня.

– И ты подумала, что он знает, где захоронен Киселев? Откуда ему это могло стать известно, по-твоему? – уточнила я.

Тамара пожала плечами, а я тут же вспомнила наш пикник с Роговым у реки, как Ленка всерьез заинтересовалась легендой о кладе и решила во что бы то ни стало его найти.

Вероятно, тогда журналист понял, что в деревне появились люди, которые восприняли всерьез легенду о сокровищах, до того конкурентов в этом вопросе у него попросту не было. Несмотря на то что дело Киселева его уже интересовало куда больше, идею все-таки найти клад отпускать не хотелось. Не одна сенсация, так другая. Он решил нас опередить и, воспользовавшись бабушкиной картой, отправился на поиски в тот же вечер, что вовсе не удивительно, учитывая Ленин энтузиазм, который она в полной мере продемонстрировала на пикнике.

Библиотекарша же о нашей встрече не знала, как и о намерении опередить Рогова, оттого подумала, что тот слишком близко подобрался к разгадке.

Но как ее отец успел так быстро собраться и приехать сюда из районного центра, где жил со второй дочерью? Или в ту ночь он был в Сосновке в доме Тамары?

Она тем временем отчаянно терла лицо ладонями.

– Вы собирались переубедить журналиста там, у амбара, доказать, что дело это прошлое, что мертвых не вернуть, что в деревне и так все еле живут, зачем еще старое ворошить? – предположила Ленка. – Или сразу позвонили отцу, чтобы тот принял решение, как быть? Неужели он знал, что вы были тогда свидетельницей убийства Киселева?

– Никто не знал, – замотала головой Тамара. – Я тридцать лет живу с этим грузом, вы даже представить себе не можете, каково это: знать, что твой отец – убийца.

Я попыталась вообразить подобное, но не смогла. Это и для взрослого человека стало бы нешуточным ударом, а Андреева на тот момент была ребенком. Страшно предположить, как это могло повлиять на ее дальнейшую жизнь, не только в семье. Подобное потрясение не может пройти бесследно для психики.

– Отношения с папой не сложились, выходит?

– Не только с ним, я и развелась-то потому, что боюсь мужчин, всех, не только отца. До сих пор жду подвоха от каждого, это невыносимо!

Мне стало жаль эту женщину, которая на пятом десятке живет в одиночестве из-за чужого греха, да еще и сама несет тяжкую ношу воспоминаний. Такого, пожалуй, и врагу не пожелаешь.

– Что же вы не обратились в милицию тогда, когда весь район искал Киселева? – задал резонный вопрос Егор.

– Донести на собственного отца? – Она покачала головой. – Нет, я бы не смогла, корила бы себя еще больше. Я ведь и руки на себя наложить хотела…

– Не просто хотели, но и попытались это сделать двадцать лет назад, – поправил Корнеев и положил перед ней еще один документ.

Я успела прочитать, что это медицинское заключение. Вероятно, наши конкуренты времени даром не теряли и успели найти эту информацию о Тамаре, которую мне в тот момент стало жаль еще больше, настолько, что захотелось немедленно обнять, прижав голову к груди.

– И повторила бы попытку вскоре, но тут, на мое несчастье, явились в деревню две девицы, типа вас, – она кивнула в нашу с Ленкой сторону. – Сняли домик, а пока отдыхали, прознали историю про бригадира да всерьез за нее взялись. Я тогда надеялась, что им удастся докопаться до истины, уж больно бойкие были. Двадцать лет прошло, а как сейчас помню их, Анфиса и Женька звали. Чудные, но дотошные.

Она улыбнулась очень искренне, вероятно погрузившись в воспоминания, но Дмитрий Евгеньевич быстро вернул женщину с небес на землю.

– То есть заявить о том, что ваш отец – убийца, кишка оказалась тонка, а лишить человека жизни ради сохранения семейной репутации – это пожалуйста? – усмехнулся Корнеев.

– Вы хотите сказать, что Рогова убила я? – брови женщины поползли вверх.

Она прикрыла рот рукой и зарыдала:

– Как вы вообще могли об этом подумать?

Дмитрий Евгеньевич молча достал из сумки прозрачный пакет с канцелярскими ножницами, вымазанными кровью и травой. Тамара резко прекратила плакать и уставилась на него.

– Не теряли?

Женщина молчала, как и все мы. Слышно было только, как муха бьется о стекло в надежде вырваться наружу. Наверное, о чем-то таком сейчас думала и сама Тамара.

– Как только мы получим ваши отпечатки и сравним их с теми, что остались на орудии убийства, отрицать что-либо станет бессмысленно, – спокойно сказал Корнеев. – А вот сотрудничество всегда высоко ценится в наших кругах, более того – поощряется усечением меры наказания.

Новые факты, которые сообщила Тамара, а также улики, привезенные Корнеевым и Лихим, быстро сложились у меня в голове в единую картину.

Я посмотрела на Дмитрия с Егором: они терпеливо ждали признания женщины. Откашлявшись, я решила вмешаться:

– Давай я помогу. Всю жизнь ты несла очень тяжелый груз, одновременно ненавидя отца и желая оправдать, потому что в голове просто не укладывалось, что родной человек мог совершить такое. Этот вечный внутренний спор может свести с ума кого угодно, но рано или поздно приходится остановиться на каком-то одном варианте, просто чтобы жить стало чуточку легче. Ты выбрала единственно верный в этом случае: убийца должен быть наказан. Но идти в полицию спустя тридцать лет, не имея к тому же никаких доказательств, побоялась, ведь в лучшем случае тебя подняли бы на смех, а то и вовсе привлекли за сокрытие фактов. Однако мысль, что отец не понес никакого наказания за смерть коллеги, не давала покоя. Ты винила себя, и это чувство буквально съедало изнутри.

Тамара слушала меня не дыша, и я продолжила, догадавшись, что моя гипотеза оказалась близка к истине.

– И тут в деревне появляется человек, искренне стремящийся разобраться в этой истории, более того, подбирается все ближе к разгадке. Желая подставить собственного отца, для которого вскрывшаяся правда станет приговором, ты убиваешь Рогова, чтобы навести следствие на мысль, что тот, кто расправился тогда с Киселевым, наиболее заинтересован в кончине любопытного журналиста.

Тамара сглотнула.

– Но почему бы просто не дать довести тому дело до конца, откопать кости, тем более что вы знали о том, что часы с большой степенью вероятности ваш отец обронил, закапывая тело Киселева, раз они за тридцать лет не были найдены? – спросила Ленка с недоумением. – Вот и получилось бы, что ваш родитель понес бы наказание за смерть бригадира, а невинный человек остался бы жив…

Тамара расхохоталась, заставив подругу вмиг замолчать.

– Да потому что тридцать лет прошло, деточка! Какое наказание? О сроке давности слышала что-нибудь? Если нет – вон, у друзей своих спроси. Ну повесили бы клеймо убийцы, и что? Он в Сосновке давно не живет, а в городе никому дела нет. Там и похуже люди по улицам бродят.

– А тут свежая смерть и вполне реальный срок для вашего родителя, – закончил ее мысль Корнеев. – Пусть и за другое убийство.

Женщина зло усмехнулась, и моя жалость потихоньку начала уступать место негодованию.

– Вы мало интересовались жизнью отца и не в курсе, что в ночь убийства он находился в больнице с приступом тахикардии, о чем у нас есть справка.

Дмитрий пополнил бумаги на стойке еще одним документом.

– А также, Тамара Петровна, от орудий убийства лучше избавляться более тщательно, а не закидывать в пруд, надеясь, что вода все смоет. Ножницы застряли в камышах и прекрасно сохранили все отпечатки.

Ленка почесала нос, явно колеблясь, но все-таки спросила:

– Не понимаю, если вы хотели подставить отца, почему изъяли из архива заметку и фото, на котором, как я полагаю, он присутствует? – Она вопросительно посмотрела на Егора, ища подтверждения своему предположению.

Тот коротко кивнул.

– Не вынула и вернула на место, а добавила. Наверняка все это до того момента хранилось у нее дома, а теперь, ожидая, что материалами рано или поздно заинтересуются Дмитрий Евгеньевич с Егором, добавила подсказок.

– Одно не могу взять в толк, – почесал затылок Егор. – Откуда у вас ботинки отца, если он много лет как уехал из Сосновки?

– Не все вещи он вывез, – вздохнула Тамара. – Ботинки эти валялись в сарае.

– Кто же знал, что пригодятся, да? – хмыкнул Корнеев. – Только вот отвезти их в город и подбросить в дом сестры после убийства не успели. Непростительная неосмотрительность.

Корнеев медленно убрал фотографии обратно в папку.

– Тамара Петровна, – сказал он, и голос его стал совсем официальным, – вам придется проехать с нами.

Она кивнула, будто сопротивляться у нее закончились силы еще на словах про двенадцатилетие.

Но когда Егор шагнул ближе, она вдруг повернулась ко мне.

– Твоя бабушка, – сказала она тихо. – Она ведь поняла раньше меня, правда?

– Если ты о карте, то она просто ткнула пальцем в небо, желая избавиться от назойливого гостя.

О найденном в огороде кладе я, разумеется, решила умолчать.

Ленка внимательно смотрела, как Тамара берет сумку, как машинально поправляет стопку газет на краю стола, как оглядывает комнату, в которой, наверное, провела полжизни, охраняя не книги даже, а паузу между правдой и ее оглашением.

Уже в дверях Тамара обернулась к Корнееву:

– Вы ведь понимаете, что мой отец тогда убил Киселева не из ярости одной. Он боялся.

– Снова пытаетесь его оправдать? – усмехнулся тот.

В женщине, похоже, и по сей день продолжали бороться два противоречивых желания, две правды. Истина же, как водится, наверняка была где-то посередине.

– Не знаю, – ответила она обреченно. – Я уже ничего не знаю.

Когда они вышли, в библиотеке остались только мы с Ленкой и запах старой бумаги.

Подруга первой нарушила молчание:

– Вот теперь мне точно нужен чай. И, возможно, психотерапевт.

Я села на ближайший стул, потому что ноги вдруг стали ватными.

За окном Корнеев помогал Тамаре сесть в машину. Без резкости и лишних движений, даже бережно. Как будто арестовывал не убийцу, а человека, который слишком долго жил внутри чужого преступления и в конце концов сам туда сорвался.

– Знаешь, что самое мерзкое? – тихо сказала я.

– Что?

– Она ведь не лгала, когда говорила, что отец ей жизнь испортил, просто решила, что это дает ей право погубить чужую.

Ленка прислонилась к полке и кивнула.

Я подняла с пола упавший со стеллажа журнал, машинально сунула его обратно и вдруг заметила, как аккуратно подписаны папки, как тщательно все разложено по местам.

Мы вышли следом.

На крыльце меня ждал Корнеев, Егор уже сел за руль. В машине был виден бледный профиль Тамары. Несчастной женщины, которая не сумела совладать с детской травмой.

– Это еще не конец, – сказал Дмитрий Евгеньевич. – По старому делу будем поднимать все, что осталось. По нынешнему – оформлять признательные показания, проверять, добирать.

Он посмотрел на меня внимательно.

– Вы сегодня были молодцом. Спасибо вам за помощь, Марина.

Ленка, услышав это, немедленно оживилась:

– А меня вы за что-нибудь похвалите?

– Вы, Елена, – сказал он, – удивительным образом умеете одновременно мешать и приносить пользу.

– Наконец-то адекватная оценка моих талантов, – гордо заявила она.

Тамара в машине не обернулась ни разу, она застыла, словно памятник. Памятник тому прошлому, которое сегодня ее наконец отпустило.

Уазик тронулся с места, подняв пыль на дороге. Я смотрела ему вслед и думала о том, что все началось не с убийства даже и не с пропажи бригадира, а с денег, из-за которых один человек решил заткнуть другого. Потом второй человек всю жизнь это покрывал. А третий, который слишком близко подобрался к правде, лишился жизни у того же самого амбара и уже от руки не Петра, а его дочери.

Дом встретил нас запахом жареного лука и тем особым бабушкиным молчанием, которое всегда означало: я все знаю, но сначала покормлю, а потом уже буду воспитывать. Клавдия Петровна стояла у плиты, помешивая что-то в чугунке.

– Ну? – спросила она, не оборачиваясь.

Перед тем как отправиться в библиотеку, мы ее, разумеется, предупредили, куда путь держим и зачем.

– Тамару увезли, – ответила я, скидывая босоножки.

Ленка шумно выдохнула и плюхнулась на табурет.

– Клавдия Петровна, – трагическим голосом произнесла она, – если вы сейчас скажете, что надо чистить картошку, я расплачусь прямо в миску.

Бабушка покосилась на нее через плечо.

– Поди, перетрудилась? – хмыкнула бабушка. – Не переживай, я тебя как помощницу давно со счетов сбросила.

Мы сели за стол, и некоторое время слышно было, только как стучат ложки о тарелки. Я думала, что бабушка начнет расспрашивать сразу, но она терпеливо дождалась, пока мы доедим и хоть немного придем в себя.

– Ну, – хлопнув себя по коленкам, сказала она наконец, – что сказала?

– Все сказала, – отозвалась я. – И про отца, и про Киселева, и про Рогова.

Бабушка медленно кивнула, будто услышала не новость, а подтверждение старой мысли. Но мы все же посвятили ее в детали.

– Жалко бабу, – произнесла она неожиданно. – Но и тех двоих жалко, всех жалко.

Ленка отложила вилку.

– Неужели вы ей сочувствуете?

– А что мне, плясать? – удивилась бабушка. – Она дурное сделала, за то и ответит, но радости тут нет никакой.

Я смотрела на ее руки – сухие, ловкие, уверенные. Этими самыми руками она полола грядки, месила тесто, рисовала карту, сама не зная, к чему это приведет. И я вдруг подумала, что бабушка, как и всегда, сказала короче всех и точнее всех.

– Она спросила про тебя, – произнесла я осторожно. – Поняла ли ты все раньше всех, раз схему нарисовала, ведущую к тому самому месту.

Бабушка хмыкнула.

– А что мне было понимать? Я ж в голову залезать не умею.

И в этом ответе не было ни согласия, ни отрицания, бабуля в этом смысле себе не изменяла.

В тот день мы из дома не выходили, потому что точно знали, что местные замучают расспросами. Зоя к вечеру пришла сама, принесла бабушке журнал и пыталась напроситься в дом, но хозяйка ее заверила, что мы спим после тяжелого дня.

Наутро мы с Ленкой собирали смородину, а бабушка сидела рядом и очищала ягоды от веточек и букашек.

– Что там Корнеев твой, появится?

– Понятия не имею, – честно призналась я.

– Появится, – сама ответила на свой вопрос бабуля и хитро прищурилась: – Я же вижу, как он на тебя смотрит.

Ленка победно расплылась в улыбке.

– Вот! Я ей то же самое говорю, а она важничает.

– Ничего я не важничаю, – ответила я и почему-то почувствовала, как уши становятся подозрительно горячими.

– Конечно, – хмыкнула бабушка. – Просто ждешь.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, когда в калитку постучали. За ней стояли Корнеев с Егором.

– Можно? – спросил Дмитрий.

– После того что у нас тут творилось, можно уже примерно все, – хохотнула я. – Заходите.

Егор сразу нашел глазами Ленку и как-то слишком быстро отвернулся. Она это, разумеется, заметила и принялась кокетливо поправлять волосы.

– Мы ненадолго, – сказал Корнеев, убирая руки в карманы. – Хотел сообщить, что Тамара дала официальные показания. Без лишних фокусов. Повторила все, что сказала в библиотеке, и подписала.

– А отпечатки на ножницах совпали? – спросила подруга.

– Разумеется, в этом никто из нас, я полагаю, и не сомневался.

Бабушка поднялась и сообщила, что отправляется греть обед и ждет нас всех за столом через пять минут. С вымытыми руками, само собой.

– По старому делу, – продолжил он, – будем поднимать то, что сохранилось. Отца ее тоже опросят, но наказание под вопросом. Несмотря на убийство, совершенное с особой жестокостью, тридцать лет прошло – значит, дважды срок давности истек, считай.

– Суд решит, – добавил Егор.

– Значит, хоть не совсем зря, – громко сказала бабушка, появившись на крыльце. – Идем к столу.

Корнеев посмотрел на нее с уважением.

– Не зря.

Егор тем временем уже сидел возле Ленки и рассказывал ей что-то шепотом. Судя по ее лицу, либо осыпал комплиментами, либо открывал служебную тайну. В случае с моей подругой оба варианта действовали одинаково.

Мы вошли в дом и устроились за столом.

– А Ольга? – вдруг спросила я. – И Зоя? И Гоша? Мы же успели на всех подумать.

– Не вы одни, – сухо усмехнулся Корнеев. – Ольга теперь утверждает, что подозревала Тамару с первого дня. Зоя ужасно переживает, что не вскрыла то письмо, о котором Рогов заявлял как о сенсации, – тогда, глядишь, раньше бы разоблачили злодейку. Гоша зол, что его безупречную репутацию пытались испортить зряшными подозрениями.

Я невольно рассмеялась.

– Похоже на него.

– А деревня? – спросила бабушка.

– Сосновка, – сказал он с улыбкой. – Как и положено, уже все знает, но в разной степени неправильно. К следующему утру, думаю, выровняется.

– Ага, как каждый до магазина дойти успеет, – хохотнула Ленка.

– Не выровняется, – фыркнула бабушка. – Просто обрастет подробностями. К обеду Тамара у них уже с топором за Роговым гоняться будет, а к вечеру и за Киселевым.

После обеда мужчины стали прощаться. Егор помялся, посмотрел на Ленку и неожиданно спросил:

– Лена… может, прогуляемся завтра утром? У меня выходной.

Я едва не поперхнулась чаем. Лена же, напротив, сделала вид, будто подобные предложения поступают ей ежедневно.

– Возможно, – сказала она с тем выражением лица, которое в ее исполнении означало безоговорочное «да».

– В десять, – бодро добавил он и тут же покраснел, как мальчишка.

– В десять, – милостиво согласилась Ленка.

Когда Егор, заметно приободрившись, вышел за калитку, Корнеев задержался. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы я поняла: это уже не по службе.

– Марина, – сказал он, когда мы оказались рядом. – Вам, вероятно, скоро в город возвращаться.

– Через пару дней. Если подруга не выйдет замуж за вашего помощника раньше.

Он тихо усмехнулся.

– Тогда у меня мало времени.

Я подняла на него глаза.

– Для чего?

– Чтобы пригласить вас на кофе в нормальное место, а не допрашивать у амбара и не обсуждать убийства под яблоней.

Я не ожидала, что он скажет это так просто, безо всяких ужимок, без своей обычной полуиронии. И потому на секунду растерялась самым глупым образом.

– Я, пожалуй, соглашусь. Это всяко лучше, чем следовать за подругой по деревне с лопатой. Не ровен час, еще кого-нибудь найдем.

– Постараюсь не испортить вам статистику, – рассмеялся он. – Одно другому не мешает.

Мы помолчали. За забором стрекотали кузнечики, в доме звякала посуда, Ленка хохотала в нескольких метрах от нас громче положенного, а мне вдруг показалось, что все это: и родная Сосновка, и убийства, и карта, и старый амбар, и этот человек у калитки – слишком странно и слишком точно сошлось в одной точке, чтобы я и дальше делала вид, будто меня это не касается.

– Напишите мне, когда все закончите, – сказала я. – По делу. Или… просто без повода.

– Обязательно, – тихо ответил он.

И ушел, а я еще несколько секунд стояла у калитки как дура, глядя на пустую дорогу.