Матильда Кшесинская, бесспорно, самая знаменитая женщина царской России. Практически все современные монографии и статьи, посвящённые Кшесинской, зациклены на её успехах в балете: «Блистательный талант танцовщицы позволил ей войти в узкий круг высшей дореволюционной элиты, среди которых были представители дома Романовых». Как видим, всё просто — успех на сцене, а затем любовь «представителей дома Романовых».

Увы, Романовы с удовольствием пускали Кшесинскую в постель, но никогда — во дворец, на официальные приёмы и даже на балы, где присутствовали августейшие персоны. За всю свою жизнь Матильду ни разу не пригласили в Царское Село, Ливадию, Петергоф и т. д. Ни разу не пригласили на высочайшую охоту в Беловежскую пущу, где Николай II провёл как минимум пару лет из своего царствования. Каждое лето и осень цесаревич, а затем император Николай совершал по несколько десятков плаваний на больших и малых царских яхтах. Матильда ни разу не поднималась на борт царской яхты ни с цесаревичем, ни с другими великими князьями. Ежегодно на 30 с лишним царских и великокняжеских яхтах вояжировали сотни гостей — мужчин и женщин, но балерин среди них никогда не приглашали.

Повторяю, только постель и театр. А с театром тоже много вопросов. Почему никто, кроме узкого круга любителей балета, не знает имён Ольги Преображенской, Тамары Карсавиной, Веры Трефиловой, Ольги Спесивцевой, Юлии Седовой, Елизаветы Гердт и многих других? У нас чуть-чуть помнят блистательную Анну Павлову, да и то в значительной степени из-за внимания, уделённого ей советским агитпропом (книги, фильмы).

Артистка балета Мариинского театра М. Ф. Кшесинская. Санкт-Петербург. 1897 г.

Дело в том, что Матильда прожила одновременно три жизни. Первая — всем известная в начале XX века — императорский балет и зарубежные гастроли. Эту жизнь и пытаются показать в качестве единственной историки и искусствоведы XXI века. Европейская же публика в 1920—1930-х годах больше знала Матильду по её второй жизни — романам с августейшими особами.

Ещё одна тайна Кшесинской: как она стала богатейшей женщиной России? Дарения великих князей? Увы, Романовы были весьма скупы в отношении других метресс — балерин Кузнецовой, Числовой и др. Кстати, тот же Григорий Распутин, пользовавшийся неограниченным влиянием на царскую чету, не получил от них ни рубля.

Впечатляет не только недвижимость Кшесинской — четыре дворца в России и во Франции, — но и огромные ежегодные расходы, которые не позволяла себе ни одна другая женщина России.

Портрет Матильды Кшесинской. Санкт-Петербург. 1897 г.

И тут мы подошли к третьей, совершенно секретной жизни Кшесинской — коррупции в Артиллерийском ведомстве, которым бесконтрольно управлял её самый старый и наименее любимый «бойфренд» — главный инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович.

Все три жизни Матильды были неразрывно связаны между собой. Её успехи в качестве ученицы балетной школы привлекли к ней цесаревича Николая. Ну а далее его покровительство помогло успешной карьере Кшесинской в театре.

Матильда Кшесинская в балете «Дочь фараона»

Третья же жизнь принесла Матильде сказочное состояние. Уже в 1904 г. она выходит из основного состава труппы Мариинского театра и становится «гастролёром». Соответственно, её жалованье в театре резко падает. Кстати, никто из историков не поинтересовался, заплатила ли она неустойку Мариинскому театру. Та же Анна Павлова за аналогичное деяние в 1910 г. заплатила дирекции театра неустойку в 21 тысячу рублей.

В ходе своих гастролей после 1904 г. Матильда тратила огромные суммы на декорации, рекламу и привлечение нужных ей в гастролях танцовщиц и танцовщиков. Рауты в новом дворце на Кронверкской набережной в Петербурге и в Стрельне делали Кшесинской огромную рекламу и позволяли завязывать знакомства с нужными людьми. Таким образом, три её жизни надо рассматривать как единое целое. Все три ипостаси и создали феномен Матильды Кшесинской.

Ну а в заключение скажу, что Матильду сделало знаменитой её время. Говоря иными словами, сильная личность оказалась в нужное время и в нужном месте. Родись Распутин на тридцать лет раньше, он так и остался бы конокрадом. Родись в один день с Матильдой Валерий Чкалов и Юрий Гагарин, мы никогда бы не узнали об их существовании. Вспомним, как в 1788 г. захандрил со скуки и от отсутствия перспектив младший лейтенант Наполино Буонапарте. С горя он подал прошение русскому генерал-поручику Ивану Заборовскому о приёме его на русскую службу. Но, увы, Заборовский резко отклонил просьбу Наполино. Тут была и неприязнь к корсиканцам, да ещё этот молокосос запросил сразу чин майора. А затем в Валанс — французский Урюпинск — пришла весть о падении Бастилии. Без 14 июля 1789 г. не было бы ни Тулона, ни Аустерлица, ни горящей Москвы, ни острова Святой Елены, ни роскошного саркофага во Дворце инвалидов.

Рассказ Матильды о своих предках удивительно напоминает историю Дмитрия Самозванца. В начале XVIII века умирает польский магнат граф Красинский, оставив огромное состояние малолетнему сыну Войцеху. Но его злодей-дядя решил захватить имения малыша. Злодей-графоубийца подсылает к Войцеху наёмных убийц. Камердинер, спасая ребёнка, бежит в Париж и записывает его там под фамилией Кшесинский. Через 22 года Войцех приезжает в Варшаву и требует наследство у злодея-дяди.

Были ли у дяди «мальчики кровавые в глазах» — неизвестно, но он объявил племянника самозванцем и велел гнать взашей. В итоге семейство Кшесинских стало профессиональными актёрами.

Дед Матильды Ян Кшесинский с самого раннего детства отличался незаурядными музыкальными способностями и стал скрипачом-виртуозом. Говорят, что он концентрировал с самим Никколо Паганини. В молодости у деда был прекрасный тенор, за что он получил прозвище Соловей и исполнял ведущие партии в Варшавской опере. А польский король Станислав Август называл Яна «мой соловушка». Но с возрастом голос у него пропал, и Ян перешёл в драматический театр, где стал знаменитым актёром. Ян дожил до 106 лет и умер от несчастного случая — угорел.

Феликс, отец Матильды, с 8 лет обучался в Варшаве хореографии у балетмейстера Мориса Пиона. Сначала Феликс занимался классическими танцами, но позже увлёкся характерными танцами и комическими ролями и стал исполнять только их.

В 1835 г., в четырнадцатилетнем возрасте, Феликс впервые выступил в Калише перед императором Николаем I. В это время под Калишем в честь прусского короля Фридриха Вильгельма III устраивались грандиозные военные парады, и в связи с этими торжествами там построили театр и доставили из Варшавы самых лучших артистов.

В 1851 г. Николай I распорядился выписать из Варшавы в Санкт-Петербург пять танцовщиков и пять танцовщиц, исполнявших мазурку. Среди них оказался и Феликс Кшесинский. Если же быть строго пунктуальным, то в Петербург приехал не пан Кшесинский, а пан Кржезинский. Именно так предки Матильды именовались в Польше. Но поскольку русские люди с трудом выговаривали оную фамилию, Феликс записал себя Кшесинским.

Однако во время исполнения балета «Катаджина» в Варшаве Феликс сильно повредил руку и поэтому задержался. Его дебют в петербургском Александровском театре состоялся только 30 января 1853 г. В балете «Сельский праздник» Феликс танцевал краковяк, мазурку и pa de trios со Снетковой и 1-й Паркачевой. С этого времени отец Матильды поселился в Петербурге и прожил там до самой смерти.

Юлия и Феликс Кшесинские танцуют мазурку

Отношение к мазурке в семье Кшесинских было особое. Матильда писала: «Никто не танцевал мазурку так, как это делал мой отец, который вкладывал в этот танец весь свой темперамент. Отец научил меня мазурке, и она стала неотъемлемой частью меня самой… Критики подчеркивали, что за всю сценическую жизнь отца ему не нашлось равных в исполнении мазурки. Именно благодаря ему мазурка вошла в моду в Петербурге и Москве, где до этого её не танцевали ни в балете, ни на балах, ни при дворе».

В день именин великой княгини Ольги Николаевны, 11 июля 1851 г., в Петергофе должно было состояться гало-представление под открытым небом. Николай I, обожавший балет, очень полюбил мазурку. Поэтому на генеральной репетиции царь пожелал, чтобы на празднике обязательно исполнили этот танец. Но артисты не взяли с собой польских национальных костюмов, и Николай разрешил им выступать в костюмах неаполитанских рыбаков.

В Петербурге Феликс Иванович женился на балерине Юлии Доминской, вдове балетного танцовщика Леде. От первого брака у неё было пять детей, во втором родилось ещё четверо: Станислав, Юлия, Иосиф-Михаил и младшая — Матильда-Мария. Родилась Маля, как её называли, 19 августа (1 сентября) 1872 г. в местечке Лигово в тринадцати верстах от Петербурга.

Феликс Кшесинский не был мотом и на жалованье в императорском театре, плюс подработки, сумел купить себе у генерала Гаусмана небольшой двухэтажный деревянный дом с садом, огородом, молочной фермой и птичьим двором.

На заднем плане — дом в Лигово, который принадлежал Феликсу Кшесинскому. В нем и родилась его дочь Матильда

Кшесинская с любовью вспоминала этот дом и время, проведённое там:

«Я очень любила проводить лето в имении Красницы около станции Сиверской, в шестидесяти трёх верстах от Петербурга по Варшавской железной дороге… На высоком берегу речки Орлинки стоял роскошный двухэтажный дом, из окон которого открывался вид на окрестные поля и долины. Отец обустроил дом по-своему, обшил досками и перекрасил стены. Но главным новшеством стала большая столовая, так как прежняя была слишком мала для нашей многочисленной семьи и постоянно приезжавших гостей. От старой столовой отказались, а вместо неё отец устроил новую, просторную и светлую, с огромным столом, за которым всем хватало места.

На протекавшей внизу речке Орлинке, прямо напротив нашего дома, оборудовали пляж с купальней. Недалеко от дома находился большой огород и фруктовый сад, а за садом начинался старый густой лес, куда я часто ходила по грибы. В имении был большой скотный двор и птичник. На широких лугах косили великолепную траву для скота. Дети очень любили это время. Перед началом сенокоса готовилось традиционное угощение для косарей. Отношения с местными крестьянами сложились отличные. Крестьяне уважали отца за его доброжелательность и справедливость и переносили свои симпатии на меня. Благодаря бережливости и дальновидности отца дела шли прекрасно, и везде царили согласие и порядок. И хотя жили мы экономно, во всём чувствовался достаток. В детстве я обычно проводила лето в имении и пережила там много прекрасных дней».

Феликс Кшесинский руководил усадьбой и работой в поле и огороде, а его жена Юлия управляла домом. Кухарку и горничную Кшесинские привозили из Петербурга, а для помощи в буфетной и на кухне нанимали местных крестьянок.

Детям в Красницах жилось привольно и сытно: «Весь день мы бегали по саду, объедаясь фруктами и ягодами, а в пять вечера стол снова ломился от яств. Простокваша, топлёное молоко, густая сметана, выпечка — всё это мы поглощали с завидным аппетитом, устав за день от игр и беготни. В девять вечера был ужин, состоявший из двух горячих и холодных блюд. К ним добавлялись домашние маринады и соленья, ветчина, копчёный сиг и различные лакомства, привезённые отцом из города. Одним словом, всего и не перечислишь».

Естественно, от такой жизни Маля за лето растолстела, и в начале учебного года учитель Лев Иванов сделал ей выговор перед всем классом: «Жаль, что такая талантливая артистка так сильно располнела».

В Петербурге семейство жило на съёмных квартирах. «Мы снимали просторные апартаменты в самом фешенебельном районе города, — пишет Матильда. — У нас всегда была большая гостиная, где отец проводил занятия, которые я так любила. Из салона слышались звуки вальса или мазурки, а я, тогда совсем ещё ребенок, приплясывала, как умела, в такт музыке».

Феликс Иванович Кшесинский (1823–1905)

В свободное от театра и уроков время Феликс любил что-нибудь мастерить, сильно преуспев в этом «малом искусстве». Настоящим его шедевром стал макет Большого театра в Петербурге. Создавая его, Феликс не упустил ни одной, даже самой мелкой детали. Декорации поднимались и опускались, как в настоящем театре, действовало настоящее сценическое освещение с маленькими масляными лампочками, а с помощью специальной рукоятки можно было производить смену декораций. После смерти Феликса его семья подарила этот макет Театральному музею Алексея Бахрушина в Москве. Туда же Кшесинская передала свой первый польский костюм, который сама сшила, когда ей было всего четыре года, а также детские балетные туфельки, в которых выступала на сцене Большого театра в «Коньке-Горбунке».

В семье Кшесинских любили детей, гостей и праздники, а самым весёлым и любимым летним праздником Матильды был её день рождения, который торжественно отмечался в Красницах 19 августа. Феликс устраивал праздник так, что о нём долго помнили не только в окрестных деревнях, но и в соседних имениях и на дачах.

С утра появлялись крестьяне, поздравляли Малю с днём рождения и дарили подарки — кто корзинку со свежими яйцами или ягодами, кто вышитые крестиком полотенца, а также творог, сметану, грибы. К Кшесинским в этот день приезжали многочисленные гости из Петербурга и соседних имений. Размещали их не только в доме, но и в сарае и на сеновале. «Помню, что как-то из озорства мы стащили лестницу, — вспоминает Матильда, — и один из гостей, решивший отдохнуть на чердаке после бурно проведённого дня, не знал, как ему оттуда спуститься».

А вечером около дома вспыхивала иллюминация и начинался фейерверк. Со всей округи к дому Кшесинских сходились люди, чтобы полюбоваться этим зрелищем.

Во время праздничного ужина Феликс всегда готовил для дочери всевозможные сюрпризы, чтобы как можно больше порадовать её. Об одном таком сюрпризе 90-летняя Матильда вспоминала с улыбкой: «Однажды отец подвесил под потолком венок из живых цветов, который во время ужина опустился прямо мне на голову. В следующий раз, когда ему захотелось повторить этот трюк, венок опустился по ошибке на голову моего несколько туповатого соседа по столу, что вызвало общий смех».

Феликс и его жена Юлия были набожными католиками. Позже Матильда вспоминала:

«К Пасхе отец сам готовил куличи. Он надевал белый передник и сам месил тесто, непременно в новом, деревянном корыте. Куличей по традиции пекли двенадцать, по числу апостолов. На пасхальный стол ставили сделанного из масла агнца с хоругвью. В Страстную субботу приглашали ксендза благословить пасхальный стол…

Родители придерживались римско-католического вероисповедания, а Сочельник праздновали по старинному обычаю. Есть нельзя было до шести часов вечера, до первой звезды. Во время ужина, который был главным событием дня, в полной мере проявлялись кулинарные способности отца.

Считалось, что на столе должно быть тринадцать постных блюд, каждое из которых имело своё символическое значение. Однако со временем их количество уменьшилось до семи. В числе обязательных рыбных блюд был судак по-польски, а также жареная рыба. Затем подавали два вида рыбного супа в двух супницах, которые ставили рядом с матерью, и она разливала супы. В одной супнице была уха по-русски, а в другой — по-польски, со сметаной. Польскую уху я очень любила и до сих пор вспоминаю с большим удовольствием… После ужина зажигали ёлку, под которую клали подарки.

Этот обычай я соблюдала всю свою жизнь, и по сей день для меня нет большего удовольствия, чем зажечь ёлку и раздать подарки».

Естественно, что все дети были крещены в костёле и воспитывались католиками. Забегая вперёд, скажу, что Матильда в нужные моменты будет показывать себя верной католичкой, затем — не менее истовой православной, но на самом деле будет относиться к религии достаточно прагматично. Равно как она никогда не станет ни польской националисткой, ни русской патриоткой. Она будет космополиткой. Разумеется, автор имеет в виду подлинное значение этого термина, а не то, которое придавалось ему у нас в начале 1950-х годов. Волей-неволей так и напрашивается сравнение с Мариной Мнишек.

Карьера Матильды была предопределена заранее в семье, где главной темой был балет. «Я была любимицей отца, — пишет Кшесинская. — Чувствуя мою тягу к театру и видя врождённый талант танцовщицы, он надеялся, что я продолжу славную семейную традицию и добьюсь успеха на сцене, где блистал его отец и он сам. Уже в три года я безумно любила танцы, и отец, желая доставить мне удовольствие, брал меня с собой в Большой театр[1], где ставились оперы и балеты. Мне очень нравилось ездить туда вместе с отцом».

Маля Кшесинская

Одно такое посещение запомнилось Матильде на всю жизнь:

«Отец взял меня в Большой театр на балет “Конёк-Горбунок” и устроил в одной из закулисных лож, предназначенных для артистов.

“Конёк-Горбунок”, поставленный впервые Сен-Леоном 3 декабря 1864 года в бенефис Муравьёвой, был очень красивым спектаклем, вполне доступным пониманию даже такой маленькой девочки, которая только начинала приобщаться к театру, но уже успела полюбить его всей душой. Отец исполнял мимическую роль Хана, одну из лучших в его репертуаре. Ему удалось создать незабываемый сценический образ. Усадив меня в кресло, отец ушёл в свою уборную, чтобы подготовиться к выходу на сцену.

Я осталась одна. Вся прелесть артистических лож заключается в том, что они находятся над сценой, и оттуда можно было не только следить за представлением, но и наблюдать за сменой декораций во время антрактов. Разумеется, меня всё это очень заинтересовало. Никогда не забуду, с каким восторгом я смотрела спектакль, с каким вниманием наблюдала за танцами и игрой отца, как удивлялась красочному оформлению и световым эффектам на сцене. День неожиданно сменялся ночью с ярким месяцем на небе, а потом вдруг начинал дуть сильный ветер, и разражалась настоящая буря. Всё это казалось мне сказочно прекрасным, таинственным и необыкновенно увлекательным».

После представления Маля спряталась за креслом, чтобы остаться в театре до вечернего спектакля, который должен был начаться через пару часов. «Из своего укрытия я могла наблюдать, как расставляются новые декорации для вечернего представления. Ах, как мне было интересно!» — вспоминает Матильда.

А отец, смыв грим и переодевшись, спокойно поехал домой. Он был так доволен спектаклем, что позабыл обо всём на свете, в том числе и об оставшейся в театре дочке. И только когда его испуганно спросили: «А где же Маля? Что ты с ней сделал?», он, воскликнув: «Я совсем забыл о ней и оставил в театре…», помчался обратно в театр.

А в это время маленькая Маля, устроившись за креслом, с замиранием сердца наблюдала за тем, что происходит на сцене. Увидев отца, она попыталась спрятаться под сиденьем в надежде остаться незамеченной. Но Феликс извлёк её оттуда и отвёз домой.

Маля Кшесинская — воспитанница Императорского театрального училища

«Теперь Большого театра в Петербурге уже нет, — с сожалением пишет Кшесинская. — Его разрушили ещё в прошлом веке, а на его месте построили Консерваторию, при которой был театр. С Большим театром связаны мои первые театральные впечатления, именно там родилась моя любовь к сцене. Моё первое выступление тоже состоялось здесь. Здесь же, но уже в помещении театра при Консерватории, прошло и моё последнее выступление в России».

В восемь лет Малю отдали в Императорское театральное училище — ранее его закончила её мать, а теперь там учились её брат Иосиф (Юзеф) и сестра Юлия. «Все дети проходили медицинское обследование и проверку на наличие хореографических способностей. Отбор был очень строгим и придирчивым, и принималась только часть желающих там учиться».

Училище размещалось в огромном казённом здании на Театральной улице. Оно занимало оба этажа этого длинного двухэтажного дома. На первом этаже (в бельэтаже) жили ученики-мальчики, а на втором — девочки. На каждом этаже располагались залы для занятий — с высокими потолками и огромными окнами. На первом этаже находился прекрасно оборудованный театр, в котором было только два ряда стульев. Там ставились выпускные спектакли, которые затем показывались на сцене Михайловского театра.

По правилам училища наиболее способные ученики жили на полном пансионе, а менее способные жили дома и приходили в училище только на занятия. Все трое Кшесинских были приходящими — но не потому, что их таланта не хватало для зачисления на пансион, а по специальному распоряжению, в признание заслуг их отца. Матильда пишет, что «…родители были против того, чтобы дети находились вне семьи. Им хотелось, чтобы мы были всегда рядом с ними, поэтому они сами занимались нашим образованием. Мать и отец не хотели, чтобы мы утратили связь с домом, так как считали, что самое главное — это воспитание в семье… Мы были очень счастливы, что могли жить в кругу семьи».

В первые годы учёбы в Императорском театральном училище учителем Матильды был Лев Иванович Иванов — прекрасный балетмейстер, автор несравненной хореографии второго акта «Лебединого озера» и «Щелкунчика» Чайковского, а также знаменитого чардаша, поставленного на музыку Листа. Лев Иванович сам аккомпанировал на скрипке, которую, как казалось Матильде, он любил больше своих учеников.

Главный балетмейстер Петипа всегда и всё исправлял. Так, он мог взять балет Иванова и выдать за собственное произведение. Иванов преподавал вводный курс, что-то вроде балетной азбуки, что не очень интересовало Матильду, поскольку азы балетного искусства она давно изучила дома.

Воспитанники Императорского театрального училища

В классе Иванова Матильда проучилась три года, а в тринадцать лет перешла в класс балерины Екатерины Вазем, где разучивались гораздо более сложные движения. Екатерина Вазем зорко следила за своими ученицами и задерживала их после занятий, если видела, что движения были неправильными или лишёнными грации. К Матильде она относилась хорошо, только иногда с улыбкой напоминала: «Кшесинская, не морщи, пожалуйста, лба, а то состаришься раньше времени». И всё же Матильде казалось, что и в этом классе «не было творческой атмосферы, так как и эти движения и па я давно уже изучила, и они не представляли для меня особого интереса и не могли увлечь».

Только в пятнадцать лет, когда она попала в класс к Христиану Петровичу Иогансону, Маля не только почувствовала вкус к учению, но стала заниматься с настоящей страстью. Кшесинская обнаружила незаурядный талант и огромный творческий потенциал. Об Иогансоне она вспоминала: «Он был не только учителем, но и вдохновенным творцом-романтиком. Будучи человеком умным и очень наблюдательным, он делал весьма меткие замечания, оказавшие большое влияние на наше артистическое развитие. Каждое движение имело у него определённое значение и выражало какую-либо мысль или настроение. Именно этому он и старался нас научить».

Весной 1890 г. Матильда окончила училище экстерном и как Кшесинская 2-я была зачислена в труппу Мариинского театра. Кшесинской 1-й была её сестра Юлия, служившая в кордебалете Мариинки с 1883 г. Уже в первый свой сезон Кшесинская станцевала в двадцати двух балетах и двадцати одной опере (тогда было принято делать в оперных представлениях танцевальные вставки). Роли были небольшие, но ответственные и позволяли Мале блеснуть своим талантом.

В старости Матильда писала о жизни в училище: «Все контакты между мальчиками и девочками были строго запрещены, и требовалась незаурядная ловкость и изобретательность, чтобы обменяться записочками или хотя бы улыбками. Во время репетиций и уроков танца классные дамы зорко следили за тем, чтобы между мальчиками и девочками не было никаких многозначительных взглядов и условных жестов. И всё же нам каким-то образом всегда удавалось переброситься словом и пофлиртовать. Это давно стало традицией, и у каждой из нас был приятель, с которым мы могли пококетничать. Такая игра доставляла нам огромное удовольствие. Наши мимолетные романы и увлечения были совсем ещё детскими. Однако, несмотря на все запреты и строгий, почти монастырский уклад жизни, бывали случаи, когда возникшая между учениками симпатия перерастала в настоящую любовь».

Зато летом в Красницах царили совсем другие правила. К Кшесинским постоянно приезжали гости из Петербурга, особенно много их было по субботам и воскресеньям. Любили к ним наведываться и соседи, среди которых преобладали молодые люди.

Юлия Кшесинская

Матильда росла умной и развитой девочкой. О таких А. П. Чехов писал, что они «с двенадцати лет научились не замечать этих несносных мужчин».

О своих увлечениях Матильда вскользь упоминает в «Воспоминаниях»:

«Четырнадцатилетней девочкой я стала кокетничать с молодым англичанином Макферсоном. Я не была в него влюблена, но мне нравилось флиртовать с красивым и элегантным юношей. В день моего рождения он приехал к нам со своей невестой, и это больно задело меня. Такого оскорбления я стерпеть не могла и решила отомстить. Выждав подходящий момент, когда все собрались за столом и англичанин сел рядом с ней, я, как бы случайно, завела разговор о том, что люблю рано утром, ещё до утреннего кофе, ходить в лес за грибами.

Я с воодушевлением описала прелести ранней прогулки в надежде, что рыбка попадётся на крючок. Ждать пришлось недолго. Макферсон любезно попросил разрешения меня сопровождать. Бросив взгляд на его спутницу, я секунду помолчала, а потом сказала, что не возражаю, если он получит на это её разрешение. Это было сказано в присутствии всех гостей, и ей не оставалось ничего другого, как согласиться. На следующее утро мы с Макферсоном чуть свет отправились в лес за грибами. Он подарил мне прелестное портмоне из слоновой кости, украшенное незабудками. Подобный подарок как нельзя лучше подходил такой девушке, как я. Со сбором грибов в то утро у меня не ладилось, а под конец прогулки вообще создалось впечатление, что англичанин напрочь забыл о своей невесте. После этого я стала получать от него любовные письма и цветы. Но очень скоро это развлечение мне надоело. И всё же его свадьба с этой девушкой расстроилась. Это был первый грех, который я взяла на душу».

Макферсон упоминается в дневниках Матильды не менее тридцати раз. Его 19 декабря 1886 г. привёл в дом Кшесинских некий Жан Бертенсон. Кто он такой? Непонятно. Из дневника Кшесинской следует, что Бертенсон брал уроки то ли танцев, то ли мимики у брата Юзефа и отца Феликса Кшесинских.

Сам же Чарльз Макферсон с большой долей вероятности сын шотландского инженера Мардока Джорджа Макферсона, основателя Балтийского механического завода. В 1871 г. Макферсона заставили продать акции завода, но он по-прежнему остался богатым человеком.

Жак Бертенсон и Чарльз Макферсон посещали дом Кшесинской как минимум до середины апреля 1888 г. С обоими Маля постоянно флиртовала, иногда нарушая все допустимые приличия конца XIX века. Дошло ли дело до постели, сказать не могу, но очень похоже. Во всяком случае, Макферсон предлагал ей выйти за него замуж. А вот о грибах и отбитой невесте Макферсона в дневниках нет ни слова.

Допускаю, что этот банальный флирт девицы без комплексов и двух молодых повес малоинтересен современному читателю, но он показывает, насколько старушка Кшесинская писала свои «Воспоминания» «по мотивам (!) своей жизни», весьма вольно обращаясь с реальными фактами.

Впервые Маля вышла на сцену в первый год после поступления в училище. 30 августа 1881 г. она вместе с другой ученицей, Андресон, на сцене Большого театра в балете «Дон Кихот» выступили в роли марионеток, которых великан водил на шнурочках. Танец исполнялся на пуантах. «Я не испытывала никакого страха и была очень счастлива», — вспоминает Матильда об этом выступлении.

В училище девочки сами участвовали в балетных спектаклях и присматривались к тому, как танцуют балерины. «Чем старше и опытнее мы становились, тем легче нам было оценить мастерство той или иной танцовщицы, отметить все её достоинства и недостатки и составить о ней собственное мнение, сравнить их мастерство и понять, на каком уровне находится наше».

За время учёбы Кшесинской в училище балет в Петербурге начал приходить в упадок. Балерины старшего поколения уже не могли служить примером для учениц, и любовь к танцам у Матильды стала угасать. Одно время она даже подумывала о том, чтобы оставить училище.

В 1885 г. из Парижа в Петербург приезжает знаменитая итальянская балерина Вирджиния Цукки. Она была уже немолода, но её талант находился в полном расцвете. 2 ноября 1886 г. Цукки солировала в балете «Пахита». В нём же были заняты шесть воспитанниц, изображавших цыганок. Среди них была и Матильда, она подносила артисту Гердту цветок.

Вирджиния Цукки в балете «Эсмеральда», 1886 г.

Кшесинская записала в дневник: «Когда первый акт закончился, я поздоровалась с Цукки. Она меня обняла и дошла со мной почти до тех дверей, в которые мне надо идти в уборную».

«Эта балерина произвела на меня огромное и незабываемое впечатление, — вспоминает Кшесинская. — После выступлений Цукки мне казалось, что только сейчас я поняла, как нужно танцевать, чтобы получить право называть себя актрисой. У Цукки была необычная и очень экспрессивная мимика. Каждому па классического танца она придавала неповторимое очарование и красоту, которые заставляли весь зал замирать от восторга.

Танец Цукки был и оставался для меня вершиной балетного искусства. Благодаря ей я поняла, что в искусстве виртуозная техника должна быть лишь средством выражения, а не целью».

И с момента появления Цукки в Петербурге Кшесинская начала усиленно заниматься, чтобы стать такой же великой балериной, как она.

Четыре поколения моей семьи имели высшее техническое образование, но отец и мать имели некоторое отношение к балету. Так, моим двоюродным братом по матери был Юрий Владимирович Григорьев (10 февраля 1940 г. (Москва) — 2 мая 2015 г. (Лос-Анджелес). Он был солистом театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. Встречались раз двадцать на семейных праздниках. От него я почерпнул много интересного, но в рамках политкорректности.

Окно же в балет мне прорубил знакомый отца Андрей Львович Крамаревский. Он родился 19 марта 1929 г. в Харькове в семье известного советского хореографа Льва Крамаревского. С 1949 г. он солист балета Большого театра СССР (педагог-репетитор Асаф Мессерер). В 1967–1975 гг. — солист, балетмейстер и режиссер-постановщик Москонцерта. В 1975 г. Андрей преподавал в хореографических школах Италии, а с 1976 г. — в знаменитой Школе американского балета Джорджа Баланчина в Нью-Йорке. С 2003 г. — заведующий кафедрой Школы американского балета. Умер Крамаревский 8 мая 2019 г. в Нью-Йорке.

Андрей часто приходил к нам в 1962–1966 гг., мне тогда было 14–17 лет. Ему нравилось рассказывать мне о театре. В компании с моими родителями Андрей выпивал от силы рюмку. Ну а в другой комнате, а то и на кухне я потихоньку доставал бутылку коньяка или наливки, после чего моя беседа с Андреем становилась совсем не политкорректной. Так, СМИ много десятилетий выставляли в качестве образцовой семейной пары двух великих солистов балета. Андрей же в красках рассказывал о нетрадиционной ориентации обоих.

Если я когда-либо предам гласности рассказы Крамаревского, то засудят родственники фигурантов. О чём можно сказать — это о неравной борьбе Андрея с кланом Мессереров, контролировавшим в те годы ГАБТ. Понятно, конфликт кончился тем, что Андрею пришлось уйти, а затем он, как и мой брат Юра, уехал в США.

Благодаря Андрею я могу сказать, что балет 1960—1980-х гг. практически не отличался от балета 1880—1910-х гг. Те же интриги, козни, звериная борьба за место под солнцем. Принципиальная разница одна — балерины в 1960—1980-х годах не могли влиять на ситуацию в государстве.

Регулярно жёлтая пресса помещает статьи о связях советских вождей с балеринами. Доказательства, естественно, отсутствуют. Да, и выдуманные «льготы» балеринам смешны. Кому-то дали трёхкомнатную квартиру, кого-то прикрепили к кремлёвской поликлинике, кому-то сделали копеечную прибавку к жалованью.

Ну а что было в царской России? Балерины в императорской России занимали специальное положение в свете с начала XIX века, со времён Авдотьи Истоминой. Любовный быт гвардейца, а на гвардию равнялся весь светский Петербург, проходил меж двух полюсов. На одном находились простолюдинки — от крепостных до мещанок. Они были доступны, а потому неинтересны.

На другом — дворянки. Три тура вальса на балу, несколько разговоров один на один с девицей своего круга, а далее альтернатива — брак или дуэль с братом конфидентки. А то обиженный папаша наябедничает губернатору, а то и самому царю — и придётся уходить из полка или департамента.

«Любовь свободно мир чарует» в светском Петербурге только у джентльмена и только с актрисами, прежде всего балеринами. Балерине не прикажешь, её не просто купить, она — объект желаний многих, её надо обольстить, понравиться.

Поэтому в XIX веке в России отношение к актрисам было своеобразное. Ими восхищались, им дарили дорогие подарки. Иметь любовницу-актрису считалось высшим шиком как для гвардейского корнета, так и для великого князя. А вот после вступления в брак с самой знаменитой примадонной даже корнету приходилось немедленно подавать в отставку.

Вспомним роман «Война и мир». В первом его томе Пьер Безухов с пьяными в стельку Долоховым и Анатолем Курагиным в полночь собираются в гости к актрисам:

«— Едем, — закричал Пьер, — едем!.. И Мишку с собой берём…

И он ухватил медведя»[2].

Зато во втором томе Пьер с презрением отчитывает того же Анатоля Курагина за флирт с Наташей Ростовой. А флиртовал он, заметим, трезвый и, уж конечно, без медведя. И самое интересно, что Лев Николаевич писал это не с сарказмом и не для контраста! По мнению Толстого, поведение Пьера в обоих случаях укладывалось в нормы тогдашней морали.

До 80-х гг. XIX века в России существовала монополия Императорских театров. В Петербурге и Москве могли давать представления только труппы, находившиеся в государственном управлении. Все служащие в них, в том числе и женщины, находились на жалованье, а через двадцать лет службы получали пожизненную пенсию, что являлось неслыханной привилегией для русских артистов.

Дирекция управляла театральными училищами в Петербурге и Москве, а именно труппами: русскими драматическими (Александринский театр в Петербурге и Малый театр в Москве), русскими оперными и балетными (Большой, а потом Мариинский театры в Петербурге, Большой театр в Москве), французской и немецкой драматическими (Михайловский театр в Петербурге). Спектакли шли и на других площадках — в Красносельском, Каменноостровском, Китайском в Царском Селе, Эрмитажном театрах. Бюджет выделялся большой, процветало казнокрадство, плелись грандиозные интриги.

Императорский балет был одновременно и гаремом царей и великих князей. В XIX веке в императорском балете служили 676 балерин и танцовщиц, из которых 377 никогда не были замужем.

У девушки была альтернатива: или стать любовницей какого-либо великого князя, или 20 лет влачить полунищенское существование — в кордебалете получали 600 рублей в год. Конечно, и в кордебалете можно было «подрабатывать» с чиновниками или купцами. Но это были низкие заработки и никакой протекции.

Николай I имел как минимум семь любовниц из балерин. Николай отличался щедростью. Ещё будучи великим князем, он завёл роман с 17-летней балериной Ульяной Селезнёвой. После восшествия на престол в 1825 г. Николай отказался от связей с ней, но постановил, чтобы ей пожизненно выплачивалась пенсия 571 рубль серебром в год за счёт театра.

В декабре 1831 г. одиннадцатилетняя Наталья Аполлонская изображала Арлекина в спектакле в Зимнем дворце. Она понравилась Николаю I, и он преподнёс ей золотые серьги с каменьями. Дальше карьера Аполлонской пошла резко вверх. В 1841 г. она окончила учёбу и была принята в Мариинский театр. Когда Аполлонская забеременела от Николая I, ей срочно подыскали супруга — артиста А. М. Максимова. Он был талантлив, но сильно пил и был сказочно рад получить 40 тысяч рублей приданого, и опять же за счёт театра. Вскоре Максимов спился, Аполлонская ушла со службы в 1859 г., а умерла в 1900 г. в безбедной старости.

Александр II старался не афишировать свои связи с балеринами. Наибольшую известность получил роман с балериной Александрой Симской. Переспав с царём, она сразу стала примой. А когда Александр нашёл себе новую метрессу, Симскую перевели в кордебалет. Но амбиции её были очень высоки — этого понижения она не выдержала и покинула сцену в возрасте 20 лет в 1874 г. Умерла Симская в 1919 г. в сумасшедшем доме.

Александр III в отличие от своего деда не был большим любителем балета. Известно только об одной его метрессе-балерине — Е. И. Предтечиной. В 1884 г. она родила сына, и по традиции, введённой Николаем I, император стал крёстным отцом своего бастарда.

В конце XIX века двум балеринам удалось стать вторыми жёнами великих князей. Великий князь Константин Николаевич долго и счастливо жил с балериной Мариинского театра Анной Кузнецовой. Когда именно начался их роман, точно не известно, но в 1868 г. они уже поселились вместе. У пары был собственный дом на Английском проспекте, 18 и дача в Павловске рядом с официальным дворцом Константина Николаевича. Позже особняк на Английском проспекте был приобретен цесаревичем Николаем для Матильды Кшесинской.

Между тем супругу Константина Николаевича Александру Иосифовну тоже часто упрекали в супружеской неверности. Ходили слухи, что она собственноручно вышила подтяжки композитору Штраусу, который некоторое время жил в России. А это весьма интимный подарок по тем временам.

Великий князь Константин Николаевич

Но больше говорили о нетрадиционных наклонностях великой княгини, в том числе о связях с фрейлиной Анненковой. В ходе поездки в Вену Александра Иосифовна остановилась в гостинице «Эрмитаж», где у неё случилось два скандала с матерями 14- и 16-летних девушек. Это обошлось великой княгине в 8 и 10 тысяч франков соответственно.

Константин Николаевич и Кузнецова много времени проводили в Крыму на вилле князя в Нижней Ореанде. В Крыму Константин Николаевич открыто появлялся с Анной в общественных местах. Представляя Кузнецову знакомым, он говорил: «В Петербурге у меня жена казённая, а здесь — законная».

Таким образом, до 1917 г. наивысший статус в обществе был у Анны Кузнецовой. Той же Кшесинской никогда (до 1917 г.) не удавалось получить такой статус ни у цесаревича Николая, ни у Сергея Михайловича, ни у Андрея Владимировича. Её никогда не приглашали ни во дворцы, ни в крымские резиденции царей и великих князей, ни на костюмированные балы, проводившиеся до 1903 г. в Петербурге, ни даже на городские маскарады в Петербурге.

Матильду посещали только в её домах в Петербурге и Стрельне и в гостиницах за рубежом. Кшесинскую никто из Романовых никогда не приглашал в Крым или Беловежскую пущу на охоту, в поездки на яхтах по Балтийскому или Чёрному морю.

Балерина Анна Кузнецова

Но вернёмся к Кузнецовой. Она родила Константину Николаевичу пятерых детей, из которых выжили только две девочки. В 1883 г. Александр III пожаловал всем детям Анны потомственное дворянство и фамилию Кузнецовы.

Ещё одной «параллельной» женой стала балерина Екатерина Гавриловна Числова (1846–1889). Катя Числова в возрасте 18 лет окончила Императорское театральное училище и начала в Мариинке выступать в паре с Феликсом Кшесинским. Именно тогда она познакомилась с великим князем Николаем, третьим сыном императора Николая I. Катя вела себя довольно развязно с великим князем — била посуду, предметы роскоши, регулярно устраивала сцены ревности.

Великая княгиня Александра Иосифовна с детьми

Николай Николаевич купил Числовой дом напротив своего дворца. В 1877–1878 гг. великий князь был главнокомандующим русской армией на Балканах и взял с собой… Числову. По армии ходил анекдот, что Николай Николаевич, подражая князю Олегу, хотел взять Царьград, но за неимением щита прибить к его вратам панталончики Числовой.

Екатерина родила великому князю Николаю Николаевичу пятерых детей. В 1883 г. император Александр III даровал её детям потомственное дворянство и фамилию Николаевы. 3 декабря 1889 г. Числова скончалась от рака желудка, оставив своим детям состояние в миллион рублей.

Вид с Крестовой горы на дворец великого князя Константина Николаевича в Ореанде; справа — беседка-ротонда на скале. 1870–1899 гг.

Из дневника генеральши А. В. Богданович:

«5 декабря 1889 г.

Числова же оставила большое состояние, больше миллиона. Вел. князь ей много давал и денег и подарков. Когда её выслал покойный государь в Венден, он ей дал 500 тыс., а каждому из детей по 100 тыс., что составило 400 тыс., так как их четверо».

Покойный государь — Александр III, а Венден — городишко в Лифляндской губернии.

Откуда такие деньги? Великие князья и княжны получали содержание от государства. Максимальная сумма была в 70-х гг. XIX века — 200 тысяч рублей серебром в год. В некоторых изданиях приводятся и большие цифры — 280 тысяч рублей и т. д. Но это или ошибка, или содержание указано в рублях ассигнациями, реальная стоимость которых была в полтора раза меньше, чем серебром.

Балерина Екатерина Числова. Около 1865 г.

К началу XX века численность великих князей и княжон стремилась к двум десяткам, и финансовое содержание их было урезано. Но в любом случае суммы им выплачивались немалые. Правда, на эти деньги членам царствующего дома приходилось содержать свои дворцы, имения, яхты, собственные железнодорожные салон-вагоны и прочая и прочая. И разумеется, тратились огромные средства на представительские расходы. Другой вопрос, что сами великие князья правдами, а большей частью неправдами пытались выудить из казны деньги на свои дворцы и яхты.

Наконец, за расходом денег любым великим князем бдительно следила его родня — родители, особенно матери, братья, сёстры и др. В случае больших трат на «нецелевые нужды», в том числе на метресс, родители устраивали шалуну хорошую взбучку, а остальная родня бежала жаловаться императору. Так что очень больших сумм свободных денег у великих князей попросту не было.

Главное же — наследники Павла I были патологически скупы. Это в XVIII веке в спальню императрицы офицер мог войти бедным, а то и просто нищим, а выйти оттуда богатейшим человеком России. Увы, в XIX веке времена Разумовских, Орловых, Потёмкиных и Зубовых канули в Лету.

Обратим внимание, Николай I, выдавая замуж своих брюхатых балерин, давал им приданое не из своих средств, кстати очень немалых, а из бюджета Императорских театров. Разумеется, всё равно за счёт народа, но царю было, видимо, приятно брать деньги из бюджета.

Между прочим, это касалось не только метресс. После 1861 г. промотавшиеся помещики регулярно обращались к Александру II, Александру III и Николаю II с просьбами «о вспомоществовании». Соответственно, помещицы обращались с аналогичными просьбами к императрицам. Помещикам выдавались суммы от 50 до 400 тыс. рублей. Причём по неписаному правилу министр финансов должен был в течение недели изыскать в бюджете статью, изъять оттуда переданную сумму и вернуть деньги в «собственные его величества суммы».

Откуда же взялись такие деньги у Кузнецовой и Числовой? Дело в том, что великий князь Константин Николаевич с 1855 по 1883 г. был генерал-адмиралом российского флота и находился в большом фаворе у своего брата Александра II. Генерал-адмирал занимался строительством флота и никому, кроме царя, не подчинялся. Так что к его услугам были огромные казённые средства.

Ну а великий князь Николай Николаевич, как уже говорилось, распоряжался всеми средствами Балканской армии. В 1877–1878 гг. русская армия захватила на Балканах огромные ценности. Так что Николай Николаевич мог потратить на Числову любые средства, даже не залезая в русскую казну.

Великий князь Николай Николаевич

Александр III жил крайне скромно. В своей единственной северной резиденции — Гатчинском дворце — он занимал лишь несколько небольших комнат в правом крыле дворца. Царь неоднократно приказывал зашивать свои старые штаны и т. д. Подобной скупостью отличались Николай II и его супруга Александра Фёдоровна. В 1970-х гг., беседуя с древней бабулей «из бывших», я был удивлен, услышав: «…когда я в 1930 году посетила императорскую спальню в Александровском дворце, мне показалось, что я попала в комнату “горняшки”».

Конечно, не всё так просто. И Александр III, и его сын тратили огромные деньги на строительство новых дворцов, содержание двадцати императорских яхт, наиболее крупные из которых — «Ливадия» и «Штандарт» — равнялись по водоизмещению крейсеру, но стоили гораздо дороже. Но, повторяю, в личной жизни они были крохоборы. Так, к примеру, Николай II лишь один раз дал Распутину 10 рублей, но старец брезгливо отказался и до конца своих дней не получил больше ни копейки от венценосной четы.

О жадности Романовых свидетельствует и одна весьма любопытная история, которую я хочу начать с конца. Дождливым февральским днём 1918 г. по ташкентским улицам двигалась большая похоронная процессия. За гробом шёл отряд красногвардейцев, кумачовые знамёна были увиты чёрными лентами. Оркестр выводил: «Вы жертвою пали…» На тротуарах толпились тысячи горожан, и никто не спрашивал — «кого хоронят».

Все знали: Ташкент прощается со своим князем — великим князем Николаем Константиновичем, внуком Николая I. Разумеется, большевики отдавали почести не великому князю, а старейшему в России узнику самодержавия. Николай Константинович сидел при Александре Освободителе, при Александре Миротворце, при Николае Кровавом, и лишь министр юстиции А. Ф. Керенский освободил его из бессрочной ссылки. Великий князь провёл в тюрьмах и ссылках 43 (!) года, а декабристы — всего 31 год. Когда в тюрьмы стали поступать первые народовольцы, великий князь «мотал» уже 6-й год.

А началось всё традиционно — с романа с американской актрисой Фанни Лир. Подобные увлечения, как уже говорилось, были нормой дома Романовых. Но Николай оказался натурой увлекающейся и посмел посягнуть на фамильные драгоценности Константиновичей. В результате и Николай, и Фанни были арестованы жандармами.

За Фанни, как за гражданку США, вступился американский посол. Но шефу жандармов графу Шувалову всё было нипочём, тогда к канцлеру Горчакову обратился с нотой дуайен (старейшина дипломатического корпуса). Фанни пришлось освободить и даже извиниться, а вот Николай был лишён титула и всех прав и отправлен в места не столь отдалённые.

Великий князь Николай Константинович

История великого князя Николая Константиновича довольно занятная, но при чём здесь наша главная героиня? А при том, что обычно связь актрисы, пусть даже талантливой, с лицом императорской фамилии приносила ей, кроме покровительства в театре, небольшой доход — несколько драгоценностей и небольшую сумму в банке. Так было с Кузнецовой, Числовой, Потоцкой и др. Их жизненный уровень соответствовал маститому профессору университета, неворующему генералу или купчихе 2-й гильдии. Ну, скажем, уровень статского генерала Ильи Николаевича Ульянова позволял иметь свой дом с усадьбой в Симбирске. О собственных дворцах, поездках по железной дороге в салон-вагоне обычным метрессам-балеринам мечтать не приходилось.

А что, были «необычные» метрессы? Да, были. Наиболее умные и вёрткие дамы сообразили, что, оказывая услуги в постели членам высочайшей фамилии, можно одновременно лоббировать богатых промышленников, и в первую очередь поставщиков императорских армии и флота.

Одной из первых таких дам стала княжна Екатерина Долгорукова — юная метресса императора Александра II. Позже царь секретным указом присвоил Кате титул светлейшей княжны Юрьевской (Юрьевское княжество существовало с 1213 по 1340 г., затем всех князей юрьевских вырезали московские владыки) и тайно обвенчался с ней.

Сергей Юльевич Витте с иронией и брезгливостью заметил:

«Эта княжна Долгорукая не брезговала различными крупными подношениями, и вот она через императора Александра II настаивала, чтобы дали концессию на постройку Ростово-Владикавказской железной дороги не помню кому: или инженеру Фелькерзаму, или какому-то другому железнодорожному концессионеру, чуть ли не Полякову…

Через княжну Долгорукую, а впоследствии через княгиню Юрьевскую, устраивалось много различных дел, не только назначений, но прямо денежных дел довольно неопрятного свойства.

Так, после последней турецкой войны явилось следующее дело. Во время войны главным подрядчиком по интендантству была компания. Состоявшая из Варшавского, Грегера, Горвица и Когена. Они получили громадный подряд, и мне даже случайно известно, каким образом они его получили»[3].

Следующей метрессой-предпринимательницей стала французская балерина, выступавшая в Императорских театрах, Элиза Балетта. Она была метрессой великого князя Алексея Александровича, который имел звание генерал-адмирала. Директор Императорских театров князь Волконский стал выполнять любую прихоть балерины. Главное же было в другом — к Балетте устремились десятки дельцов, надеявшихся на большие заказы в Морском ведомстве.

Элиза Балетта

В советское время всех великих князей у нас мазали одной краской — чёрной, а после «перестройки» холопствующие журналисты восхищаются их достоинствами и мудростью. Поэтому, чтобы понять дальнейший ход нашего повествования, придётся посвятить целую главу личности наших главных героев — цесаревичу, великим князьям Владимировичам и Михайловичам, а также самым хлебным должностям Российской империи.

Портрет генерал-адмирала Великого князя Алексея Александровича. 1889 г. Худ. А. И. Корзухин. Государственный исторический музей

Начнём с того, что уточним, кто носил титул великого князя. По законам Российской империи титул великого князя автоматически присваивался при рождении сына и внука императора, а дочери императора получали титул великой княжны. Если великий князь вступал в брак с представительницей царственного рода, то его супруга получала титул великая княгиня. Если же великий князь вступал в неравный (морганатический) брак, то император был волен дать какой-нибудь выдуманный титул, например княгиня Палей, княгиня Юрьевская и т. д., либо вообще не признать этот брак.

Всё же правнуки императора по мужской линии и внуки по женской линии получали титул князей и княжон императорской крови, но никогда не могли стать великими князьями и княжнами. Так что многочисленная компания великих князей и княгинь, обитающая ныне за границей, не что иное, как дети лейтенанта Шмидта. Кстати, если верить Ильфу и Петрову, у бедного лейтенанта были и дочки — «глупые, немолодые и некрасивые».

У императора Александра III не было планов реформ ни либеральных, ни революционных, ни каких-то особых, по «русскому пути». Его правление можно охарактеризовать двумя словами: «Тащить и не пущать!» Вспомним рассказы и пьесы А. П. Чехова, который, к слову сказать, не был поклонником революционных идей. Все его положительные герои живут в ожидании чего-то нового, светлого… Несколько упрощённо можно сказать, что в царствование «миротворца» вся образованная часть общества сидела на чемоданах и чего-то ждала.

Александр III, как позже его сын Николай, опирался лишь на бюрократию. У истоков самодержавия главной опорой монарха было дворянство. Вспомним поэта Волошина: «Дворянство было первой РКП» (Российской коммунистической партией). Но при Александре III потомственного-то российского дворянства почти не осталось. «Как это так?» — возмутится современный обыватель, готовый лизать сапоги породистым представителям голубых кровей.

Ностальгия по поручику Голицыну и корнету Оболенскому появилась у нас в 60-х гг. XX века, а сейчас уже стала набившей оскомину модой. Собственно, ничего удивительного тут нет — мы копируем эволюцию французских нравов конца XVIII века. При якобинцах дворян, избежавших гильотины, травили только за то, что они дворяне. Зато через несколько лет, при Директории, началось неофициальное почитание дворянства. И наконец, Наполеон попытался объединить старое феодальное дворянство с новым, состоявшим из конюхов, ставших маршалами, и прачек, обратившихся в герцогинь. Но, увы, эксперимент Наполеона провалился.

Как писал князь Пётр Владимирович Долгоруков: «Длительное рабство положило препятствие… созданию в России аристократии; в Петербурге имеются только рабы»[4].

Когда мы учили в 8-м классе «Смерть поэта», я не мог понять фразы: «А вы, надменные потомки известной подлостью прославленных отцов…» Вроде был про аристократов — и подлых, с «чёрной кровью» вместо голубой. Спрашивать учителя было бесполезно: раз феодал — значит, «редиска», и подлый, и кровь чёрная.

Но вот возьмём Пушкина:

Александр Сергеевич скромничал — Алексашка Меншиков не только торговал блинами и пирогами с зайчатиной, но и был в предосудительных отношениях с Петром Алексеевичем, или, говоря современным языком, примыкал к сексуальным меньшинствам. Позже Алексашка сошёлся с «Мин херцем» на почве, а точнее, на теле Марты Скавронской, жены шведского солдата-трубача. Попав в русский плен, Марта за несколько дней делает головокружительную карьеру, пройдя по цепочке от простого русского драгуна до Алексашки, а затем попадает к «Мин херцу». В результате Алексашка становится светлейшим князем Меншиковым, Марта — императрицей Екатериной I, а её чухонские родственники — графами Скавронскими.

Ваксил сапоги граф Кутайсов, правда, тогда он был не графом, а мальчиком-турком, подаренным для развлечения цесаревичу Павлу. Мальчик вырос, Павел стал царём и сделал мальчика графом Кутайсовым и вторым после себя лицом в империи. После Итальянского похода Павел отправил к Суворову графа Кутайсова. Суворов, увидев важного вельможу, не растерялся — вызвал денщика Прошку и начал распекать его за пьянство, ставя в пример Кутайсова:

— Вот турка был таким же лакеем, но не пил — и в графы попал, а ты…

С придворными дьячками пел граф Разумовский, точнее, малороссийский свинопас Гришка Розум. Цесаревне Елизавете Петровне понравился голос Григория, а в постели она нашла у него ещё ряд достоинств. С воцарением Елизаветы свинопас Розум стал сиятельным графом Разумовским.

В князья из хохлов прыгнул Безбородко, секретарь Екатерины II. Надо сказать, что Безбородко был очень способным и талантливым администратором и политиком, но, увы, происходил из простой крестьянской семьи.

Понятно, что и Пушкина, и Суворова, потомков древних родов, коробило от подобных князей и графов. Недаром Суворов во дворце Екатерины низко кланялся лакеям.

— Что вы, Александр Васильевич, — ведь это же простой лакей!

— Протекцию ищу, голубчик, сегодня лакей, а завтра граф.

Чтобы как-то выделиться из такой компании, Пушкин острил: «Я, братцы, мелкий мещанин», а князь Суворов велел на надгробном камне высечь «Здесь лежит Суворов».

Преступлений, подлостей и мерзостей не стеснялись не только новоявленные князья и графья, но и их «надменные потомки». Братья Орловы стали графами за зверское убийство в Ропше императора Петра III. Двадцатилетний Платон Зубов стал официальным фаворитом Екатерины II, которой тогда было под 70 лет, за что получил огромное состояние и графский титул.

Разврат, царивший в верхах, естественно, давал побочный продукт в виде внебрачных детей. В результате появилась масса титулованных особ, у которых вообще не было родословных, они не могли похвастаться даже предками — свинопасами или пирожниками. Хорошо звучит: граф Бобринский или графиня Бобринская. Современному плебею так и хочется поклониться. Но, увы, вся родословная их упирается в пьяницу графа Алексея Бобринского, совершенно заурядную личность, внебрачного сына Екатерины II, которого тайно воспитали в деревне Бобрики.

Если говорить серьёзно, то с IX до XV века в княжеских родословных русских князей был образцовый порядок. На Руси шли усобицы, князья ослепляли и убивали друг друга, приходили с набегами печенеги, половцы и татары, но феодальный порядок соблюдался строго. Шестьсот с лишним лет во всех без исключения удельных княжествах сидели только князья Рюриковичи. В их ряды не удалось затесаться ни одному лакею, истопнику или певчему. Ни один байстрюк не пролез в князья. Другой вопрос, что некоторые князья Рюриковичи, даже приняв христианство, имели параллельно несколько жён.

У каждого князя был свой двор. При дворе служили бояре, стольники, рынды и другие придворные чины. С лёгкой руки некоторых историков пошло гулять выражение «древний боярский род». Это то же, что сказать «древний генеральский род». Если папа был генерал, то сын не обязательно станет генералом. И сын боярина вполне мог умереть в чине стольника.

Великие князья и цари были вольны раздавать придворные звания. Однако и Грозный, и Михаил с Алексеем Романовыми в известной степени соблюдали приличия и не производили в князья русских бояр, не говоря уже о холопах.

К концу XIX века российское дворянство не менее чем на 80 % было засорено безродными людьми. Дворянство как класс деградировало и диссоциировалось: часть его примкнула к либеральной интеллигенции, часть — к крупной и средней буржуазии.

Опереться на дворянство как класс царь, увы, не мог вопреки всем уверениям теоретиков марксизма-ленинизма. Создавать какую-либо политическую партию для поддержки самодержавия Александр III не хотел как по инерции, так и из нежелания делиться властью с её руководством.

Александр II попытался привлечь подданных к управлению государством, само собой разумеется, в незначительных вопросах. Формально с 1864 г. существовало земское самоуправление (и то, кстати, не во всех губерниях), а в городах были городские думы. Но выборы в эти органы самоуправления при всём желании нельзя назвать справедливыми. Так, земства избирались тремя группами населения: крестьянами, помещиками и горожанами. Число мест в земствах распределялось между группами соответственно сумме налогов, уплачиваемой каждой группой. Нетрудно догадаться, кому принадлежало подавляющее большинство голосов в земстве.

Городское самоуправление (дума) избиралось домовладельцами. Тут не только рабочие, но и генералы и профессора, не имевшие домов, были лишены права голоса. Замечу, что Пушкин, Лермонтов и Гоголь тоже не имели собственных домов.

Но и такое, назовём его сословным, самоуправление решало узкий круг хозяйственных задач — устройство сточных канав, ремонт мостов на просёлочных дорогах, правила содержания собак и скота, очистка отхожих мест и т. п.

Чтобы читатель представил себе разграничение полномочий властей, приведу примеры деяний Николая II в мае 1895 г.: «15 мая Его Величество Император соизволил дать своё согласие на создание в больницах города Нижний Новгород четырёх коек, предоставляемых старикам, на сумму 6300 рублей, пожертвованных вдовой генерала Д. г-жой Катериной Д. В тот же день Его Величество дал своё согласие на создание стипендии в Первой Казанской гимназии на сумму 5 тысяч рублей, пожертвованных вдовой дворецкого советника, а также стипендии 300 рублей за счёт выручки, получаемой этим городом».

Захотел, скажем, деревенский сход или местный помещик поставить в деревне или в имении церковь — на утверждение надо посылать план постройки в Петербург на усмотрение высших сфер. Таким образом, дела, которые запросто мог решить исправник, ну в крайнем случае градоначальник, решались лично императором.

Итак, страной управляла бюрократия. Спору нет, на нижнем и среднем уровнях, до губерний включительно, аппарат плохо, но работал. А выше центрального нормально действующего аппарата не было. Нет, я не шучу! Например, был кабинет министров, был председатель кабинета. Но, увы, министры ему не подчинялись. Почти каждый министр имел право личного доклада царю. А у царя, в свою очередь, не было своего секретариата, то есть аппарата, который бы проверял доклады министров. Точнее, секретариат находился в Петербурге, в 50—1000 верстах от резиденции Николая II в Царском Селе или Ливадии, готовил различные правила, указы и т. д. Но к обсуждению серьёзных вопросов допускаем не был.

Такой порядок был терпим во времена мудрой Екатерины, которая собрала вокруг себя самых талантливых людей России — Панина, Орловых, Потёмкина, Безбородко и др. Но Александр III и Николай II видели в министрах лишь исполнителей своей воли.

Кто же были эти министры? О начале царствования Николая II хорошо сказал министр иностранных дел А. П. Извольский: «…можно сказать, что в течение первых пяти лет нового царствования русская империя продолжала управляться почти буквально тенью умершего императора. Увы, с моей стороны не будет преувеличением сказать, что, когда советники Александра III уступили своё место людям по выбору самого Николая II, империя совсем не управлялась или, вернее, управлялась неразумно, что мною уже было описано».

Как ни плохи были министры, но ещё худший вред, чем их правление, наносило решение важнейших вопросов Николаем II с какими-либо авантюристами типа Безбородко, Абазы, Папюса, а затем Распутина.

Кстати, в системе управления обороной империи были лица, даже по закону не подчинённые Военному ведомству и Морскому министерству (или управлению министерствами). Это были генерал-фельдцейхмейстер и генерал-адмирал. Они не подчинялись непосредственно министрам, но и министры не подчинялись им. К примеру, права генерал-адмирала определялись положениями от 1855, 1860, 1867, 1885 гг. и т. д. То положения генерал-адмирала разграничивались с управлением Морским министерством, то управление Морского министерства подчинялось генерал-адмиралу.

Где находилась линия разграничения их полномочий — никто толком не знал. Очевидно лишь одно: генерал-адмирал и генерал-фельдцейхмейстер — две самые хлебные должности в империи, через них проходили все заказы для армии и флота от пушек и броненосцев до сёдел и кортиков.

Тут возникает вполне резонный вопрос: почему при таком плохом управлении в 1894–1903 гг. и 1908–1914 гг. наблюдался устойчивый рост валового дохода России? Причин тут много. Среди них: дурное исполнение дурных распоряжений; трудолюбивое население, готовое трудиться за жалкие гроши; энергичные предприниматели и купцы; превосходные, я бы даже сказал, лучшие в мире инженеры и ученые; и наконец, самая богатая природными ископаемыми страна в мире.

Гигантский потенциал России компенсировал и огромные хищения, и промахи властей. Значительную роль сыграла специфическая черта русского народа — инертность, или, лучше сказать, инерция, поскольку «инертность» стало чуть ли не ругательным словом. Инерция народа — вещь страшная для правителя. Ему до последнего момента кажется, что бразды правления у него в руках, а на самом деле они постепенно рвутся, и об отказе приводов управления правитель узнаёт, лишь когда к нему приходят с текстом отречения, а то и с удавкой.

6 (18) мая 1868 г. в 15 часов 30 минут у императора Александра II родился внук Николай, сын наследника-цесаревича Александра Александровича и его супруги Марии Фёдоровны. Этот день стал государственным праздником России вплоть до 1917 г.

Вслед за Николаем Мария Фёдоровна родила ещё пятерых детей. Через год, 20 мая 1869 г., родился сын Александр, но через 11 месяцев он умер от простуды. 27 апреля 1871 г. родился сын Георгий. 25 марта 1975 г. родилась дочь Ксения, 22 октября 1878 г. — Михаил, и 1 июня 1882 г. — Ольга.

Третий сын, Георгий, был болен туберкулезом и умер в 1899 г., причём последние шесть лет он провёл в больницах и на курортах.

Великий князь Николай Александрович с матерью императрицей Марией Фёдоровной. 1870 г.

Воспитателем Николая назначили генерала Г. Г. Даниловича. Для цесаревича была создана специальная программа обучения, включавшая восьмилетний общеобразовательный курс и пятилетний — типа высшей школы. За основу взяли изменённую программу классической гимназии: вместо латинского и греческого языков были введены минералогия, ботаника, зоология, анатомия и физиология. Курсы же истории, русской литературы и иностранных языков были существенно расширены. Программа «высшей школы» включала политическую экономию, право и военное дело (военно-юридическое право, стратегию, военную географию, службу Генерального штаба). Также были занятия по вольтижировке, фехтованию, рисованию и музыке.

Среди преподавателей у Николая были профессора К. П. Победоносцев, Н. Х. Бунге, М. Н. Капустин, Е. Е. Замиловский, В. И. Ключевский; генералы М. И. Драгомиров, Н. Н. Обручев, А. Р. Дрентельн, Г. А. Леер. Такой блестящий преподавательский состав должен был выпустить как минимум маститого учёного. Но увы… Преподававший царским детям историю профессор Ключевский на вопрос об их успехах отвечал: «Николай послушный мальчик, а Михаил — умный».

Куда лучше Николаю давалась строевая служба. В декабре 1875 г. семилетний Николай становится прапорщиком, в мае 1880 г. — подпоручиком, в августе 1887 г. — штабс-капитаном и в августе 1892 г. — полковником. Служба Николая проходила в лейб-гвардии Преображенском полку и лейб-гвардии Гусарском полку.

Здесь стоит сказать, не вдаваясь особенно в подробности, об отличии императорской гвардии конца XIX века от современных элитных соединений США и Западной Европы, как, например, 82-я воздушно-десантная дивизия США и др. Современные элитные части отличаются от остальных большим участием в манёврах, в случае локальных конфликтов они используются в первую очередь, в них проходят войсковые испытания новейшей военной техники, отрабатываются новые приёмы тактики.

Русская же гвардия лишь теоретически была главной ударной силой сухопутных войск. На самом деле основным её назначением была охрана монарха, что, впрочем, и следовало из её названия — лейб-гвардия. Ведь если честно говорить, то со смерти Алексея Михайловича и до воцарения Николая I включительно монархия у нас была выборной, и кому править — решали вначале стрельцы, а затем лейб-гвардейцы.

Поэтому важнейшей задачей царизма было воспитание в лейб-гвардейских офицерах буквально собачьей преданности монарху. Вспомним, в «Войне и мире» пожилой полковник говорит Николаю Ростову: «Гусары должны рассуждать как можно меньше».

Цесаревич Николай Александрович в армейском пехотном мундире. 1887 г.

Начальство сделало всё, чтобы круг интересов гвардейских офицеров был жёстко очерчен — уставы, фрунт, лошади, спорт, балы, женщины (начиная с высокопоставленных дам и кончая проститутками), карты и вино.

Рассказывая о быте русской гвардии конца XIX века, романисту нет нужды напрягать фантазию. Всё уже хорошо описано очевидцами. По словам биографа Николая II историка Грюнвальда, состоявшего в своё время в этой гвардии, разница между Преображенским полком и другими прославленными полками заключалась в том, что преображенцы были меньше известны своими попойками, а больше увлекались лошадьми и женщинами, слыли самыми отменными знатоками уставной службы и отличались безукоризненной выправкой на парадах.

А вот как описывал времяпровождение своих однополчан В. П. Обнинский: «Пили зачастую целыми днями, допивались к вечеру до галлюцинаций… Так, нередко великому князю [цесаревичу Николаю] и разделявшим с ним компанию гусарам начинало казаться, что они уже не люди, а волки. Все раздевались тогда донага и убегали на улицу… Там садились они на задние ноги (передние заменялись руками), поднимали к небу свои пьяные головы и начинали громко выть. Старик буфетчик знал уже, что нужно делать. Он выносил на крыльцо большую лохань, наливал её водкой или шампанским, и стая устремлялась на четвереньках к тазу, лакала языком вино, визжала и кусалась».

Характерный пример гвардейца — граф Вронский из «Анны Карениной». Кстати, таким офицером и стал цесаревич Николай. Этот тип офицера идеален для несения охраны монарха. В бою из гвардейского офицера будет отличный командир роты или эскадрона. Но вот доверить полк ему можно с большими оговорками: допустим, при действии в составе дивизии под руководством боевого генерала.

Русская гвардия, как правило, не участвовала в больших войнах, например на Кавказе, в Средней Азии, в Китайской (1900 г.), Японской (1904–1905 гг.) и других войнах. В Русско-турецкой войне (1877–1878 гг.) участвовала лишь часть гвардии.

Сейчас монархисты представляют Николая II умнейшим человеком, желавшим преобразовать Россию, знатоком театра, живописи, литературы и т. д. В качестве примеров приводятся многочисленные мемуары и воспоминания современников. Увы, все эти люди или обманывались, или позже хотели обмануть читателей.

Николай II был прекрасно воспитан, умел держать себя в руках даже в самых сложных обстоятельствах, великолепно знал все правила этикета, воинские уставы, команды и т. д. Поэтому на балах и приёмах, равно как на плацу и манёврах, он производил благоприятное впечатление. Так что недалёким людям Николай мог показаться и очень умным, тем более что они сами хотели этому верить.

А что сказать о мемуарах эмигрантов, лишившихся родины, усадеб, денег, потерявших в Гражданской войне своих родных? Им прежняя жизнь казалась сусальной сказкой, а царь — святым.

Увы, на беду всем нынешним поклонникам Романовых, остались дневники Николая, которые он вёл ежедневно начиная с 1 января 1882 г. Опубликована большая часть его переписки с женой, матерью, императором Вильгельмом и т. д. И там нет ни одной умной мысли. Дошло до того, что наиболее упрямые монархисты считают царские дневники и все письма подделкой большевиков.

Между прочим, ещё в начале 1900-х гг. один подобострастный журналист собрал все высказывания царя на официальных церемониях и банкетах и напечатал их. Причём использовалась не прямая речь императора, а лишь документальный вариант, напечатанный в правительственных изданиях. И сразу же последовала реакция МВД — книгу изъять и весь тираж уничтожить.

Как уже говорилось, к началу XX века число великих князей и княжон приблизилось к двум десяткам. Понятно, что рассказ о них всех утомит читателя, и я остановлюсь лишь на двух кланах семейства Романовых — Владимировичах и Николаевичах, которые сыграют главную роль в нашем романе, да и в истории России их значение будет на порядок больше, нежели остальных членов семейства.

Кирилл Владимирович родился 1 (13) октября 1876 г. в Царском Селе, где была загородная резиденция великого князя Владимира, третьего сына императора Александра II. После смерти брата Александра Кирилл остался самым старшим из детей — Бориса, Андрея и Елены. Мать их, Мария Павловна (старшая), была дочерью Фридриха Франца II, великого герцога Мекленбург-Шверинского.

Великий князь Владимир Александрович 14 августа 1884 г. был назначен главнокомандующим войсками гвардии и Петербургского военного округа. В этой должности он оставался до 26 октября 1905 г.

Владимир Александрович любил изящные искусства, сам занимался живописью, был президентом Академии художеств и окружал себя актёрами, певцами и художниками.

Согласно закону о престолонаследии, к началу XX века Кирилл Владимирович был вторым кандидатом на престол после великого князя Михаила Александровича, поскольку ни Михаил, ни его брат Николай не имели мужского потомства. Стариков Александровичей — Владимира и Алексея — всерьёз к тому времени не воспринимали.

Летом 1892 г. Кирилл поступил в Морской кадетский корпус. Летом следующего года он впервые выходит в море на настоящем, хотя и старом, боевом корабле — крейсере «Князь Пожарский». В 1886 г. Кирилл заканчивает Морской корпус и по настоянию отца направляется на службу в… Красное Село под Петербург офицером гвардейского пехотного полка. Позже Кирилл напишет в воспоминаниях: «В то лето в Красном я с удовольствием посещал великолепные представления — комедии и балеты с участием актёров Императорских театров»[6].

Лишь зимой 1896/1897 г. Кирилл был записан в 1-ю роту Её Величества и начал службу в морской гвардии. В кампанию 1897 г. он получил назначение на крейсер «Россия», уходящий на Дальний Восток. «Россия» на целое десятилетие осталась на Тихом океане, а наш молодой моряк, совершив вояж, сел в японском порту Йокогама на американский пароход и отправился домой к маме.

Великий Князь Кирилл Владимирович. 1904 г.

Замечу, что термин «вояж» — не ёрничанье автора над высочайшей фамилией. Крейсер «Россия» был новейшим кораблём, одним из самых крупных в российском флоте. Как писал сам Кирилл: «“Россия” была очень комфортабельным судном». Фактически это была туристическая прогулка, да и ценз надо было зарабатывать. После Крымской войны в Морском ведомстве решили отказаться от ежегодного производства офицеров и перейти к системе производства только на свободные вакансии, в основу производства положить морской ценз, по которому для получения следующего чина необходимо было пробыть определённое число лет в плавании (мичману — полтора года, лейтенанту — 4,5 года), а для получения чина штаб-офицера — командовать судном.

Понятно, что морской ценз надо было зарабатывать не в Финском заливе.

Андрей Владимирович родился 2 мая 1879 г. Получил домашнее образование и поступил в Михайловское артиллерийское училище, но его потянуло в юриспруденцию. Андрей поступает в Александровскую военно-юридическую академию. Действительная служба его начинается 8 августа 1898 г., когда он назначается в гвардейскую конноартиллерийскую бригаду подпоручиком, а в следующем году становится флигель-адъютантом императора.

Рассказ о Сергее Михайловиче я начну с его отца. Великий князь Михаил Николаевич был четвёртым сыном императора Николая I. Михаил родился 13 октября 1832 г. В 13 лет его произвели в первый офицерский чин, а в 15 лет он поступил на действительную службу в 3-ю батарею 2-й лейб-гвардейской артиллерийской бригады. В 20 лет Михаил был произведён в генерал-майоры и назначен генерал-фельдцейхмейстером.

Тут следует сделать небольшое отступление и попытаться объяснить, кто такой генерал-фельдцейхмейстер, тем более что это нам пригодится далее. Раскроем Военную энциклопедию, том VII, страницу 233. Там сказано: «Генерал-фельдцейхмейстер, как титул начальника артиллерии и всего к ней относящегося»[7]. Как видим, написано коротко и неясно. При большевиках такие функции исполнял замнаркома по вооружению М. Н. Тухачевский. Но в отличие от замнаркома права и обязанности генерал-фельдцейхмейстера никогда чётко не были закреплены законом и воинскими уставами.

Генерал-фельдцейхмейстер подчинялся императору, но не подчинялся военному министру, причём власть обоих тоже не была разграничена. Так, управление армией и флотом в России в XIX веке осуществлялось не по закону, а, как сейчас говорят, «по понятиям». Причём, «понятия» эти определялись лично императором, генерал-фельдцейхмейстером и военным министром.

Великий князь Андрей Владимирович в начале 1910-х годов

Самым приятным в должности генерал-фельдцейхмейстера была полная безотчётность в закупках вооружения. Таким образом, эта должность стала самой хлебной в империи. Екатерина Великая назначала на эту хлебную должность своих любовников, начиная с Григория Орлова (с 1765 г.) и кончая Платоном Зубовым (с 1793 г.).

Вступив на престол, Павел I немедленно вышвырнул вон Платошу и в сердцах вообще упразднил должность генерал-фельдцейхмейстера. Но 28 января 1793 г. у Павла родился сын Михаил, и на радостях император произвел младенца в генерал-фельдцейхмейстеры. В этом звании великий князь Михаил Павлович и состоял до своей смерти в 1849 г.

Забегая вперёд, скажу, что великий князь Михаил Николаевич состоял в должности генерал-фельдцейхмейстера целых 57 лет, то есть до самой своей смерти в 1909 г. В 1910 г. обязанности генерал-фельдцейхмейстера были разделены между генерал-инспектором артиллерии и начальником Главного артиллерийского управления (ГАУ).

Понятно, что двадцатилетний генерал-майор не мог полноценно руководить всей русской артиллерией, и по приказу Николая I Михаил командовал только гвардейской конной артиллерией, то есть пятью батареями. А фактически должность генерал-фельдцейхмейстера исполнял инспектор артиллерии барон Н. И. Корф.

25 января 1856 г. двадцатичетырёхлетний Михаил вступил в исполнение обязанностей генерал-фельдцейхмейстера и был назначен генерал-адъютантом. 25 августа 1860 г. великий князь Михаил Николаевич был произведён в генералы от артиллерии, а 6 декабря 1862 г. назначен наместником кавказским и командующим Кавказской армией.

Как можно было управлять артиллерией империи из Тифлиса, не имея ни железной дороги, ни телеграфной связи с Петербургом, понять невозможно. Но, увы, в многострадальной России и не такое бывало.

Однако, несмотря на отсутствие генерал-фельдцейхмейстера, а может, и в связи с этим наша артиллерия в 1863–1867 гг. делает невиданный в истории технический скачок и переходит от гладкоствольных пушек с деревянными лафетами образцов 1805 и 1838 гг. к нарезным пушкам образца 1867 г. с клиновыми затворами и железными лафетами. А в начале 1877 г. наша артиллерия вслед за Германией переходит на орудие образца 1877 г., то есть орудия с каналом современного образца. Идя в фарватере фирмы Круппа, русская артиллерия на 10–20 лет опередила страны Западной Европы. К примеру, британский флот перешёл на казнозарядные орудия лишь в 1885–1886 гг. Но, увы, Михаил Николаевич никакого отношения к прогрессу в нашей артиллерии не имел.

Великий князь Михаил Николаевич. 1862 г.

От дел государственных мы перейдём к семейным делам великого князя Михаила Николаевича. В 1857 г. он женился на принцессе Цецилии Августе Баденской, получившей при переходе в православие имя Ольга Фёдоровна. В то время Великое герцогство Баденское было независимым государством. Оно располагалось на правом берегу Рейна и представляло собой полосу длиной 265 вёрст и шириной 17—135 вёрст.

Герцогство находилось на границе с Францией и имело важное стратегическое значение. Таким образом, брак с Баденской принцессой, заключённый в 1857 г., имел политическое значение. Однако после французско-прусской войны 1870 г. герцогство вошло в состав Германской империи, а власть великого герцога Баденского, как и других германских князьков, стала чисто символической.

14 апреля 1859 г. в семье великого князя родился первенец, которого назвали в честь деда-императора — Николаем. Через год в семье Михаила Николаевича родилась первая дочь Анастасия, а затем вновь пошли сыновья. В 1861 г. родился Михаил, в 1863 г. — Георгий, в 1866 г. — Александр, в 1869 г. — Сергей и, наконец, в 1875 г. — Алексей.

Детство детей великого князя Михаила Николаевича прошло на Кавказе. Мальчики росли красивыми, умными и чрезвычайно честолюбивыми. Отец решил передать свой «удел» — генерал-фельдцейхмейстерство — Сергею. Старший же сын Николай должен был стать главнокомандующим русской армией, а Александр — генерал-адмиралом.

Но две последние должности были уже заняты двоюродными братьями Михайловичей — великими князьями Николаем Николаевичем — младшим и Алексеем Александровичем. Надо ли говорить, что уже в конце XIX века Николай Николаевич — старший и Николай Михайлович, а также Алексей Александрович и Александр Михайлович стали злейшими врагами, и таковыми они останутся до конца своих дней.

В 1869 г. великий князь Михаил Николаевич делает выгодную покупку и одновременно важный политический ход. Он первым из Романовых приобретает большой участок земли в Крыму рядом с царской резиденцией в Ливадии. Формально покупка имения «Ай-Тодор» была подарком супруге Цецилии. Позже было прикуплено к 70 десятинам ещё 130 десятин. В имении архитектор Краснов возводит несколько дворцов для Михаила и его сыновей. «Ай-Тодор» имело общую границу с царской резиденцией в Ливадии, и попасть оттуда во дворец Александра II можно было пешком минут за сорок.

Великий князь Александр Михайлович вспоминал:

«Длинная лестница вела от дворца прямо к Чёрному морю. В день нашего приезда, прыгая по мраморным ступенькам, полный радостных впечатлений, я налетел на улыбавшегося мальчика моего возраста, который гулял с няней, державшей ребёнка на руках. Мы внимательно осмотрели друг друга. Мальчик протянул мне руку и сказал:

— Ты, должно быть, мой кузен Сандро? Я не видел тебя в прошлом году в Петербурге. Твои братья говорили мне, что у тебя скарлатина. Ты не знаешь меня? Я твой кузен Ники, а это моя маленькая сестра Ксения.

Его добрые глаза и милая манера обращения удивительно располагали к нему. Моё предубеждение в отношении всего, что было с севера, внезапно сменилось желанием подружиться именно с ним. По-видимому, я тоже понравился ему, потому что наша дружба, начавшись с этого момента, длилась сорок два года».

Глядя на очаровательную девочку, сидевшую на руках у няни, Сандро не мог и представить себе, что через семнадцать лет Ксения станет его женой.

Имение Ай-Тодор. 1910-е годы

Подружился цесаревич и с Сергеем Михайловичем. Позже они служили в одном гвардейском полку. Юные гвардейские плейбои — великий князь Сергей Михайлович и его сослуживцы по полку Воронцов и Шереметев организовали «картофельный клуб».

Как-то я прочёл опус учёной дамы, в котором с чувством рассказывалось, как они ходили в турпоходы и в золе жарили картошку. Увы, во Франции такой «картофель» называли «клубничкой». Вскоре в «картофельный клуб» вступает и наследник престола, будущий император Николай II. В его дневнике появляются частые упоминания о походах за «картофелем».

А в заключение я попробую ответить на вопрос, были ли в России разводы. Благо многочисленные писатели и кинорежиссёры обожают дискутировать на тему, кто из российской элиты мог развестись и кто мог жениться на Кшесинской.

В царской России развод существовал. Основаниями для развода были: доказанное прелюбодеяние одного из супругов, неспособность к брачному сожительству, ссылка в Сибирь с лишением всех прав и т. д. Но бракоразводные процессы велись Священным синодом, и церковные чиновники делали всё, чтобы не допустить развода. В частности, подвергали оскорблениям желающих развестись, бесконечно откладывали дело и т. д. Вспомним роман «Анна Каренина». Каренин, даже имея огромное состояние и связи, был вынужден отказаться от начала процесса с Анной.

Известный писатель и публицист М. П. Арцыбашев рассказывал характерную историю: «В П-ской Духовной Консистории слушалось дело о разводе. Налицо были свидетели, их показания сходились, однако в силу того, что один из свидетелей был офицер, а другой — горничная, то есть люди разного общественного положения, суд постановил, несмотря на признание ответчика, факта прелюбодеяния не признать и развода не дать. Тогда возмущённый ответчик подал в консисторию прошение, в котором просил командировать в назначенное время и место секретаря консистории и одного из членов её, для того, чтобы при них совершить акт прелюбодеяния»[8].

В 1859 г. княгиня Софья Нарышкина решила развестись с мужем. Причина: князь Григорий Александрович, будучи за границей, подцепил сифилис. Его освидетельствовали врачи. Дело тянулось 20 (!) лет, но развод Нарышкиной так и не дали.

По переписи 1897 г. на тысячу мужчин приходился один разведённый, а на тысячу женщин — две. Разница из-за того, что женщины в среднем жили дольше.

В 1867 г. в Петербурге было 22,3 процента внебрачных детей, а в 1889 г. — 27,6 процента. Замечу, что в 2024 г. в России родилось вне брака 22,5 процента младенцев. Люди остались теми же, только, как говаривал кот Бегемот, «квартирный вопрос их испортил».

Не имея возможности развестись, представители элиты и среднего класса часто избирали суррогатный способ развода — «разъезд». Так, например, фельдмаршал Суворов жил в разъезде с женой Варварой.

Екатерина Скавронская в 1800 г. вышла замуж за генерала Петра Багратиона, но уже в 1805 г. уехала в Австрию. Там в 1810 г. она родила от князя Меттерниха дочь Клементину Багратион! В Россию Екатерина более не вернулась, но до смерти Багратиона в 1812 г. официально числилась его женой. Разъезд супругов был весьма частым явлением в высшем свете, что попало в роман «Война и мир» — помните разъезд Пьера Безухова с Элен.

В 1886 г. борьба Священного синода с разводами чуть не привела к общеевропейской войне. В 1868 г. в Париже состоялась свадьба князя Константина Горчакова, сына канцлера Российской империи, и 18-летней принцессы Марии Стурзы, дочери господаря (правителя) Молдавии Михаила Григорьевича, причём не будущей Молдавской ССР, которая тогда именовалась Бессарабией, а большой области в Румынии.

Несмотря на титул, родство и связи, бездарный Константин карьеры не сделал, зато много пил и развратничал. В итоге Мария в сентябре 1885 г. обратилась в петербургскую консисторию с иском о разводе. 4 октября было вынесено решение о «пасторских увещеваниях» супругов. Стороны 5 и 15 декабря вызывались для «судоговорения», но на заседания Горчаков не явился.

Князя легко понять. Речь шла об огромных владениях Марии в Бессарабии, которых клан Горчаковых автоматически лишался при разводе. Таким образом, шансов у Марии развестись в Петербурге не было, и она обратилась к Вселенскому патриарху Иоакиму IV.

С учётом того, что Мария оставалась подданной Румынии, 27 февраля 1886 г. ей был дан развод на основании византийского права — кодекса Арменопула и 28-го правила Халкидонского собора.

Русский посол в Константинополе Нелидов и ряд российских министров начали кампанию против патриарха. Газета «Русский курьер» писала: «Дело может принять размеры вопроса международного». Из-за болезни и травли патриарх Иоаким IV 14 декабря 1886 г. оставил престол. Новым патриархом стал Дионисий V.

«Церковный вестник» — официальный орган Священного синода — разразился угрозами в адрес патриарха: «Заклинания Дионисия не помешали нам войти в Адрианополь, не помешают нам войти и в Константинополь».

Ну а на Мальте были выведены из резерва и начали разводить пары 16 британских броненосцев. После чего и Синод, и министры прекратили разговоры и о Константинополе, и о Марии Стурзе.

Увы, нравится нам или нет, но не только цесаревич, но и любой великий князь не мог жениться на балерине. Характерный пример. Второй сын великого князя Михаила Николаевича, тоже Михаил, получил в семье прозвище Миш-Миш. Он стал гвардейским офицером, но вскоре его карьера оборвалась. В начале 1891 г. в городке Сен-Реми в Италии Миш-Миш обвенчался с графиней Софьей Николаевной Меренберг. Софья была дочерью принца Николая Вильгельма Нассауского и Натальи Александровны Пушкиной.

Великий князь Михаил Михайлович с женой графиней Софьей Меренберг на вилле «Казбек» в Каннах

Как видим, Миш-Миш женился не на балерине, а на аристократке. Её дед по отцу — владетельный герцог Вильгельм II, по матери — Александр Пушкин. Кстати, род Пушкиных и Романовых-Кошкиных пошёл от одного человека — дружинника Симеона Гордого Андрея Кобылы.

Но и тут петербургские сиятельные дамы от императрицы Марии Фёдоровны до великой княгини Ольги Фёдоровны подняли вой. Ведь дочь «солнца нашей поэзии» развелась с мужем, генерал-майором Михаилом Дубельтом, и вторично вышла замуж за принца Николая Вильгельма Нассауского. Их брак был признан неравноправным, а Наталье и её детям запретили носить фамилию мужа. Взамен ей тестем, герцогом Нассауским, был дан титул графини Меренберг.

Миш-Миш к царскому указу отнёсся спокойно. Молодожёны в качестве основного местожительства выбрали Англию. Королева Виктория присвоила им титул графов де Торби. В России графы де Торби ни разу не побывали, не желая иметь дело ни с царями, ни с большевиками, хотя в 1909 г. император Николай II даровал Миш-Мишу прощение и произвёл его во флигель-адъютанты.

На Западе Михаил Михайлович известен как основатель знаменитого Каннского гольф-клуба. Открытый 17 марта 1892 г., клуб существует и поныне. В своё время в нём играли Ллойд-Джордж, Эйзенхауэр и Черчилль. Ну а главное, Миш-Миш оказался самым умным среди Романовых. Он прожил счастливую жизнь, родил троих детей, породнившихся с британской королевской династией, и умер 26 апреля 1929 г. в Лондоне в своей постели.

С Миш-Мишем у нас ещё будет мимолётное свидание — он оказался конкурентом Матильды и своего брата Сергея в битве за русские артиллерийские заводы.

23 марта 1890 г. в Императорском театральном училище состоялся выпускной спектакль, на котором присутствовали Александр III и другие члены августейшей фамилии.

«И вот, наконец, наступил долгожданный день 23 марта 1890 года. Стоя на сцене за опущенным занавесом, мы страшно волновались: сегодня нас увидит царская семья! Как же сильно бились наши сердца!

Представление удалось на славу. Каждая из нас считала делом чести поддержать высокий престиж училища. По аплодисментам трудно было судить, кто выступил удачнее других, так как аплодировали всем одинаково, чтобы никого не обидеть»[9].

Позже состоялось представление выпускниц членам августейшей фамилии.

«Согласно традиции, сначала представляли воспитанниц-пансионерок, а потом приходящих учениц. Однако, войдя в зал, император звучным голосом спросил: “А где же Кшесинская?”

Я стояла в стороне, и такое нарушение общественных правил для меня было полной неожиданностью. Начальница и классные дамы совсем растерялись, так как они собирались представить императору двух отличниц, Рыхлакову и Скорсюк. Однако вместо них пришлось вывести меня. Я сделала глубокий реверанс, а император протянул мне руку со словами: “Мадемуазель, вы будете красой и гордостью нашего балета”.

<..>

Когда все по очереди были представлены императору и императрице, одарившим всех учениц вниманием и добрыми словами, мы перешли в столовую воспитанниц-пансионерок, где для торжественного ужина были накрыты три стола.

Когда мы вошли в столовую, государь снова обратился ко мне:

— Мадемуазель, где ваше место за столом?

— Ваше Величество, у меня нет своего места, так как я приходящая ученица.

Государь император сел во главе одного из длинных столов. По его правую руку сидела воспитанница, которая должна была прочесть перед ужином молитву, а слева должна была сесть другая девушка. Однако государь попросил её подвинуться и сказал мне:

— Прошу сесть рядом со мной.

Наследнику престола он указал на место возле меня и с улыбкой добавил:

— Только не слишком-то флиртуйте!

Перед каждым прибором стояла обычная белая кружка. Наследник посмотрел на неё и, обращаясь ко мне, спросил:

— Наверное, дома вы не пьёте из таких кружек?»[10].

Эти фразы из «Воспоминаний» Кшесинской кочуют по всем статьям и монографиям, посвящённым балерине. И все авторы уверены, что Кшесинскую и Николая свёл сам император всероссийский. Почему никто не соображает, что «Воспоминания» Кшесинская писала в 1959 г., то есть спустя почти 70 (!) лет исключительно по своей часто подводившей её памяти.

Воспоминания писались не для потомков или историков театра, а исключительно на продажу для европейской публики. Первое издание на французском языке вышло в Париже в 1960 г., а через несколько месяцев книга вышла в Лондоне, соответственно, на английском языке.

Воспоминания Матильды в чём-то похожи на воспоминания денщика из рассказа Ярослава Гашека: «И говорю я нашему генералу: — Не пора ли начинать?»

Куда достовернее «Воспоминаний» дневники Кшесинской за 1890 г. Понятно, что и они — не истина в последней инстанции. Матильда периодически давала читать свои дневники сестре, подругам и кавалерам.

Итак, берём дневниковую запись от 23 марта 1890 г.:

«Все побежали в залу, я и теперь шла сзади всех, я знала, что приду в залу последняя и, следовательно, буду первая у дверей. В конце коридора показалась царская фамилия, волнение моё достигло крайних границ, и мне казалось, что у меня не хватило бы сил ждать ещё».

Ну, естественно, к ней первой и обратился император и, естественно, похвалил.

«Ещё до спектакля я сказала Алекс[андровой] и Скорсюк, что я ужинать сяду с ними, они, конечно, ничего не имели против этого, и мы сговорились просить Государя сесть за наш стол».

Кшесинская прекрасно знала, что начальница училища хотела представить императору первыми лучших танцовщиц Александрову и Скорсюк. Хитрая Матильда мгновенно к ним присоединилась.

«Вечером Маня С[корсюк] так и сделала, т. е. просили Государя сесть к нам; только когда мы пришли в столовую, я заметила, что Ж[ени] (Александровой) нет, но сейчас [же] её увидела, идущую вместе с Наследником, следовательно, она просила Его. Мне кажется, что Женя немного смешалась, когда увидела, что за нашим столом стоит Государь, и я поспешила её вывести из этого неловкого положения, попросив Н[аследника] сесть с нами на скамейку. Женя хотела сесть возле меня, и тогда бы Наследник сидел крайним, но он что-то сказал, сел возле меня. Мне было очень приятно, что Н[аследник] сел возле меня, впрочем, в ту минуту мне было бы одинаково приятно, если бы со мной сел и другой Великий князь, а не именно Н[аследник].

<..>

Когда Н[аследник] заговорил с Женей, я незаметно могла его разглядывать. Он очень понравился, и затем я уже разговаривала с ним кокетливее и смелее, не как ученица. Сам ужин был ужасный, какой-то окорок, нарезанный громадными толстыми кусками, так что <даже> Государь что-то шутя по поводу этого сказал.

Я ничего не хотела есть, мне было не до еды, да и притом такое вкусное блюдо! Наследник меня спрашивал, отчего я ничего не ем, и я прямо ему сказала, что мне теперь не до еды. Государь тоже заметил, что я ничего не ем, и сказал Н[аследнику], чтобы он мне положил на тарелку ветчины.

<..>

Подали чай — царской фамилии в стаканах, а воспитанницам в кружках. Мне смешно стало, когда я взяла кружку. Наследник это заметил. Он мне сказал даже и меня спросил, что [я], вероятно, не привыкла пить из кружки и как я пью дома — из чашки или стакана, и когда я ответила “из стакана”, то Н[аследник] взял стакан, поставленный для кваса (конечно, чистый), и стал над моей тарелкой переливать чай из кружки в стакан, но прежде переломил ложечкой сахар»[11].

Запись в дневнике цесаревича Николая от 23 марта 1890 г.:

«Мы поехали на представление в Театральное училище. Нам показали небольшую пьесу и балет. Очень хорошо. Потом был ужин с воспитанницами».

(Публикация дневников Николая II началась в Берлине в 1923–1929 гг.)

Как видно из дневника Кшесинской, инициатива знакомства принадлежала не наследнику или императору, а всюду прорывавшейся Матильде.

4 июля 1890 г. Кшесинская первый раз едет в Красное Село, находившееся в 25 верстах от Петербурга и в 12 верстах от Царского Села. Ещё со времён Екатерины Великой местечко это служило летним полевым лагерем гвардии. В 1851 г. в Красном Селе по инициативе цесаревича Александра Николаевича был построен большой деревянный театр на каменном основании. В 1868 г. по ходатайству великого князя Николая Николаевича — старшего на месте старого театра построили новый. Средства были взяты из бюджета Военного ведомства.

Для увеселения офицеров гвардии, принимавших участие в летних манёврах, весь июнь и июль, а также первую половину августа в театре перед полевым ужином давали два спектакля в неделю — небольшую комедию и балетный дивертисмент.

Матильда Кшесинская в роли Аспиччии в балете «Дочь фараона». Между 1898 и 1900 г.

Император Александр III периодически наезжал в Красное Село и посещал театр, что придало театру статус императорского. Актёры Императорских театров были обязаны выступать в Красносельском театре.

В Красном Селе и рядом выросло несколько сотен дач. Петербургские дамы любили проводить лето в обществе гвардейских офицеров. Естественно, имелось множество дач с дамами полусвета или с «женской прислугой».

Нижние чины жили в палатках, а господа офицеры снимали дачи. Как писал Владимир Трубецкой в «Записках кирасира»: «Курьёзные дела творились под Красным и Дудергофом, кишевшем весёлыми военными людьми!»

Сам Трубецкой, будучи всего лишь вольноопределяющимся, «как-то в праздник, загуляв с Танеевым в Питере, вернулись с ним в Красное в сопровождении духового оркестра Лиговской пожарной команды, который мы случайно перехватили на Балтийском вокзале. Нанятые и напоенные нами трубачи услаждали в вагоне наш слух до самого Красного к большому удовольствию молодых дачниц, любимые вещи которых мы приказывали исполнять, и к великому возмущению степенных дачных старичков, которые пытались составить на нас протокол, для чего приводили даже жандарма»[12].

Из воспоминаний Трубецкого и Кшесинской следует, что в Красном Селе был сплошной праздник, что полностью соответствует действительности. Но, увы, верны и скупые строчки из дореволюционной Военной энциклопедии: «…существенным недостатком Красносельского лагеря было отсутствие канализации, которая имеется лишь в госпитале и лейб-гвардии Преображенском полку». Понятное дело, в Преображенском полку служили цесаревич и несколько великих князей. Не мог же наследник престола пи́сать у канавы. Расплата пришла в 1911 г., когда в Красном Селе вспыхнула эпидемия тифа, унёсшая жизни более трёхсот гвардейцев.

Наружный вид Красносельского театра. 1905–1909 гг.

Кшесинская пишет в «Воспоминаниях»:

«После окончания училища 1 июня 1890 года меня включили в балетную труппу Императорских театров, и поэтому я была должна принимать участие в спектаклях, которые ставились в Красном Селе.

По сложившейся традиции, последнее представление в Красном Селе заканчивалось “Адским галопом”, в котором принимали участие все артисты, выступавшие в тот вечер. Но едва мы приступили к репетиции, как вдруг в театре неожиданно появился великий князь Николай Николаевич-старший, который уже давно находился на заслуженном отдыхе. В молодые годы он был страстно влюблён в балерину Числову; у них родились двое сыновей, носивших отчество “Николаевич” и ныне служивших в лейб-гвардии Кавалерийско-гренадерском полку. Кроме них, у великого князя и Числовой были ещё две дочери; одна из них, настоящая красавица, вышла замуж за князя Кантакузена.

Когда много лет спустя приступили к ремонту театра и поставили строительные леса, в одной из женских головок, изображённых на настенном медальоне, узнали Числову. Под медальоном даже имелась надпись, которую издали не было видно.

Великий князь очень любил моего отца и балетмейстера Льва Ивановича Иванова и обращался к ним на “ты”. Они тоже часто его навещали.

Во время репетиции “Галопа” великий князь, сидевший в царской ложе, вдруг остановил артистов и стал доказывать Иванову, что тот неправильно ведёт “Галоп”. Иванов настаивал на своём, и тогда великий князь вдруг выскочил на сцену и стал сам показывать, как это нужно делать.

Открытие сезона должно было состоять в день, когда главнокомандующий, великий князь Владимир Александрович, любимый брат императора Александра III, проводил на полигоне смотр.

Тот день я ждала с замиранием сердца, надеясь увидеться с наследником престола и, возможно, даже поговорить с ним во время антракта. Это было моё самое заветное желание. Согласно установившейся традиции, император и великие князья приходили во время антракта на сцену и разговаривали с артистами.

Мечта моя сбылась! Наследник престола пришёл на сцену в день не только первого, но и всех последующих спектаклей. Мы подолгу с ним разговаривали, никого не замечая вокруг. Ещё во время представления в училище я мечтала только о том, чтобы снова с ним увидеться, взглянуть на него хотя бы мельком, пусть даже издали. И вот теперь, когда мы могли разговаривать и смотреть друг другу в глаза, я чувствовала себя на седьмом небе».

Императорский подъезд Красносельского театра

Ну а теперь обратимся к дневникам Кшесинской. Матильда добилась, чтобы её уборная в Красносельском театре выходила как раз на царский подъезд. «Время подходило к восьми часам, я села к окну и стала ожидать приезда царской фамилии. Окна моей уборной выходят как раз на царский подъезд»[13].

Когда наследник уезжал, опять в окне торчала Кшесинская.

10 июля 1890 г. Кшесинская не была занята в спектакле в Красном Селе. Но как же без неё! «Я отправилась в Красное с Юлей с 6-часовым поездом. Час, который мне пришлось пробыть в Красном до спектакля, прошёл незаметно. Когда приезжала царская фамилия, я была в окне своей уборной (сегодня в ней раздевались Савицкая и Оголейт). Я кланялась Великим князьям, которые смотрели наверх, тоже и Наследнику. Первый акт драмат[ический] я была за кулисами, во 2-м я пошла в ложу»[14].

Уборная же не её личная! Спросите сейчас любую актрису, что было бы, если б она готовилась к спектаклю, а к ней в уборную впёрлась другая актриса, не занятая в спектакле.

«Когда я пришла на сцену, Великих князей не было, но немного погодя, разговаривая с Маней Левинсон, я услышала, что меня зовёт Юля. Я оглянулась и увидела Владимира Александровича на другой стороне первого. Я быстро пошла туда, Владимир Александрович, когда я проходила через сцену, указав на меня, сказал громко: “Вот она”»[15].

То есть Матильда сделала всё, чтобы попасть на глаза великому князю! А далее вопрос «Почему вы не танцуете?» она интерпретировала как требование великого князя, чтобы она танцевала в каждом спектакле.

«Когда я с Юлей шла в ложу, то мы встретили на лестнице Волкова. Несмотря на то, что он мне не был представлен, он, поздоровавшись с Юлей, поклонился мне, и я ему подала руку, и мы стали разговаривать, как старые знакомые».

В то время 18-летней девице, не представленной гусару, заговаривать с ним было грубейшим нарушением этикета. Но Маля знала, на что шла. Кстати, а кто такой Волков? Евгений Николаевич Волков в 1882 г. окончил Николаевский кадетский корпус, в 1884 г. — Николаевское кавалерийское училище.

В 1884 г. был зачислен в Кавалергардский полк, а спустя некоторое время — в лейб-гвардии Гусарский полк, в рядах которого два летних сезона проходил службу эскадронным командиром цесаревич Николай. Волков выполнял «деликатные поручения» цесаревича, а попросту говоря, был сводником. Волков внешне походил на цесаревича, и тот в деликатных ситуациях выдавал себя за Волкова.

Карьера сводника Волкова была головокружительной. Евгений в чине корнета был в 1884 г. зачислен в Кавалергардский полк, а спустя некоторое время — в лейб-гвардии Гусарский полк (с 14.08.1884). Поручик (с 30.08.1888), штабс-ротмистр (с 30.08.1889), ротмистр (с 30.08.1891), полковник (с 06.12.1896).

За свои заслуги перед Отечеством Волков в 1889 г. был награждён орденом Станислава 3-й степени, в 1893 г. — орденом Св. Анны 3-й степени, в 1896 г. — орденом Станислава 2-й степени, а в 1899 г. — орденом Св. Анны 2-й степени, и т. д.

В апреле 1900 г. Волков был назначен императором Николаем II вице-губернатором Черноморской губернии (06.04.1900—17.11.1901), уже в следующем году стал черноморским губернатором (17.11.1901—01.01.1905).

Евгений Николаевич Волков. 1905 г.

В Крыму для разгона демонстраций Волков использовал не силы полиции, а организованные по его указанию крымской жандармерией группы «убеждённых патриотов» (в Феодосии — из портовых грузчиков, в Симферополе и Ялте — из строителей). Впервые такая тактика была применена Волковым 19 сентября 1905 г., где его «патриоты» избили и разогнали демонстрантов.

19 октября 1905 г. в Феодосии погромщики облили керосином и подожгли трёхэтажное здание, где проходило революционное собрание. Обречённые на смерть люди прыгали с крыши, из окон второго и третьего этажей в руки озверевшей толпы, подбадриваемой полицией. Как писал «Крымский вестник», «толпа… преследовала каждого вырвавшегося из зала и убивала на месте».

В 1909 г. Волков вступил в должность управляющего Кабинетом Его Императорского Величества, в 1913 г. произведён в генерал-лейтенанты. Во время Гражданской войны присоединился к Белому движению на Юге России, в ноябре 1919 г. был генерал-губернатором Черноморской области, затем эмигрировал во Францию.

Славные дела Волкова достойно оценили лишь в XXI веке. В октябре 2014 г. в Новороссийске появилась улица Волкова, а 12 февраля 2019 г. там же был открыт и памятник Волкову.

Памятник губернатору Е. Н. Волкову в Новороссийске. (Википедия. Собственная работа. Автор: Тара-Амингу)

…Торчать в окне уборной стало постоянным занятием Матильды. Запись в дневнике за 17 июля:

«Я раздевалась сегодня в уборной одна, потому что Савицкая и Оголейт не заняты, и была очень этому довольна, так как оба окна были в моём распоряжении. В 8-м часу приехала с Маней Левинсон Юля. Они тоже не заняты и приехали смотреть. Они пришли ко мне раздеться.

Маня Левинсон собиралась смотреть у меня в окне на Великих князей, когда будут приезжать, но мне хотелось в окне [быть] одной, и я её не пустила и пошла в свою уборную. Итак, когда приезжали Великие князья, я была в окне одна»[16].

После спектакля Кшесинская опять пялилась в окно. «Наследник, уходя с поезда, ещё раз посмотрел на меня. В антракте они все опять вышли на поезд. Я не открывала совсем ставни, а только немного, так как я уже была в костюме и то не вполне одета. Наследник опять смотрел наверх. В следующем антракте Маня и Юля пришли меня одеть. С ними пришла В. Савицкая. Маня, одевая меня, попросила Веру посмотреть в окно на князей, но лишь она открыла ставни, как я закричала, что ужасно холодно, и она закрыла. Холодно и не думало быть, я просто не желала, чтобы она смотрела, да она и не догадалась».[17]

А вот ещё перл:

«Лишь занавесь опустилась, я побежала в уборную к окну. Я опять была одна у окна, да и рядом в окне не было Лабунской. Первые уехали Владимир Александрович и Мария Павловна, и когда они отъезжали, я отошла от окна, я не хотела, чтобы они меня видели. Затем я опять встала у окна, теперь должен был уехать Наследник с Александром Михайловичем. Уезжая, они оба смотрели наверх, на меня, оба поклонились, а Александр Михайлович закричал мне: “До свидания!” и “душка” или “прелесть”, что-то вроде этого. Я в ответ им помахала рукой. Это немножко смело, но — смелость города берёт. Я была в восторге!

<..>

В городе на вокзале меня ждал Юзя [брат], он меня побранил за то, что я опоздала, говоря, что мне нечего было стоять за кулисами, так как я танцевала первая и могла раньше переодеться. Да ведь я не оттого опоздала, что стояла на сцене, а оттого, что стояла у окна долго, а он-то этого и не знает. Он мне сделал замечание относительно Наследника, но, право, что бы он ни говорил, мне всё равно. Раз начато, надо продолжать и… кончить?»[18].

Понятно, что об оконных страданиях в «Воспоминаниях» 1959 г. нет ни единого слова. Как уже говорилось, Матильда написала в дневнике то, что было положено, и ничего компрометирующего. Но вот она вскользь упоминает, что рядом «в окне не было Лабунской». А это кто такая и на кого она пялилась?

Маша Лабунская оказалась предшественницей Матильды. Родилась она в 1868 г. в семье генерала Лабунского. Поступила в число казённых воспитанниц Театрального училища, которое окончила в 1886 г. И опять же на выпускном спектакле она познакомилась с цесаревичем Николаем. В 1890 г. Лабунская была произведена в корифейки[19].

Матильда и Юлия Кшесинские были хорошо знакомы с Лабунской, и она часто упоминается в дневнике Кшесинской. Так, 2 августа 1890 г. Матильда записывает в дневник, что Лабунская сказала, что Николай хочет подарить ей свою фотокарточку. «Только одно было неприятно, (именно то, что) Лабунская сказала, что я должна ей быть благодарна, так как эта карточка пройдёт через её руки. Я её ничего не допрашивала, а легко могла догадаться, что карточка у Волкова, он ей показывал и, может быть, попросит передать мне, но в последнем я сомневаюсь. Теперь буду ждать»[20].

На следующий день, 21 августа 1890 г., к Кшесинской заявился гусарский купидон «гусар Волков». Он передал фото Николая и попросил фотокарточку Матильды для наследника. А также сообщил «благую весть», что Николай вернётся в Петербург, чтобы посетить балет «Спящая красавица»

Матильда Кшесинская в костюме Маркизы к балету «Спящая красавица». 1890-е гг.

Запись в дневнике Кшесинской от 14 октября: «М. Лабунская рассказала мне маленький эпизод. Оказывается, что я очень нравлюсь Шувалову, который нечаянно себя выдал перед Вер[ой], и Вера теперь меня к нему ревнует».

5 октября: «В 8 ч[асов] я поехала с Юлей к М. Л[абунской], у неё был Вальюша. Немного посудачив, мы вчетвером поехали к Коломнину[21]. Весь вечер провели в разговорах. Я получила от Коломнина кольцо».

25 октября: «Заходил днём Саша. Я ему дала слово достать борзую. Вечером я была у Лабунской, у неё был вечер. Преобладали офицеры Конного полка. Я провела вечер очень приятно, но не могу [сказать], чтобы я очень веселилась. Рыбкин мне надоел ужасно, и в особенности за ужином, так что я его выгнала».

27 октября: «Поехала я с Юлей в 1-м часу к Шапиро за карточками, там нас ждал Коломнин. Должны были приехать тоже Маня Л[абунская] и Катя Облакова, чтобы вместе затем отправиться завтракать, но они не приехали, и мы завтракали втроём у Кюба».

29 октября 1891 г.: «Опять я была веч[ером] у Мани [Лабунской]. Сегодня у неё гостей было немного, и были также Шув[алов] и Вера. С Шув[аловым] я разговаривала очень мало, он ужасно боится Веры, до смешного»[22].

2 мая 1892 г. «Я была у М. Лабунской, а когда вернулась домой, то вскоре пришли Мухортов, Пепочка, Пик и Раух. Они все были до 5 час[ов]».

В тот же день Матильда пишет Николаю: «Я всё время вспоминаю последний вечер, проведённый с Тобой, когда Ты, милый Ники, лежал у меня на диване. Я Тобою всё время любовалась»[23].

Возможно, кому-то покажутся неинтересными детали весёлых похождений двух девиц. Однако для нас важнее всего то, что Матильда не дописала или потом вычистила из дневника.

Итак, налицо весьма тесные отношения Кшесинской и Лабунской. Причём, отношения не деловые, у них не могло быть деловых отношений, а чисто дружеские, хотя почти всегда дружба молодых девушек-конкуренток включает в себя ревность и зависть.

Мария Лабунская. 1893 г.

Как Кшесинская, так и Лабунская состояли в связи с цесаревичем, и обе знали друг о друге. Тем не менее они дружили, и притом, как следует из дневника, много месяцев. Весьма похоже на «любовь втроём». Иные варианты чисто умозрительны. Но, увы, документальных доказательств этого нет.

Судя по всему, Матильде удалось скомпрометировать Лабунскую. Возможно, с этим связана фраза из письма Кшесинской Николаю от 18 июля: «Дорогой Ники. Спешу сообщить Тебе, что в понедельник я приеду в Красное, ложу я достала, кажется, против вашей… Я Тебе расскажу кое-что интересное относительно М. [Лабунской]»[24].

Мария Лабунская. 1880-е гг.(Фото: Бергамаско К. И.)

В дневнике нет ни слова, что Матильда рассказала о Лабунской цесаревичу. А в мемуарах Кшесинской Лабунская вообще не упомянута. Забыла старушка? Нет, такое женщины не забывают до конца дней своих. Тем более что писала свои мемуары Матильда в здравом уме и ясной памяти.

В конце июля 1892 г. Александр III повелел петербуржскому полицмейстеру дать большую сумму денег Лабунской, а затем выслать её из России. Любопытно, что Кшесинская, побывав в сентябре-октябре 1892 г. в Париже, с сарказмом писала Николаю: «В Париже я видела твою прежнюю симпатию М[арию] Л[абунскую]».

В Париже Лабунская выступала в Гранд-опера и «Фоли-Бержер». В последнем её партнёром был Томаш Нижинский, отец Вацлава. Нижинского и Лабунскую приглашали в Красносельский театр, но поехали они или нет, неизвестно.

Дальнейшую судьбу Лабунской мне установить не удалось. Кроме одной маленькой детали. 22 ноября 1937 г. «искусствоведы в штатском» беседовали с братом Матильды Иосифом Кшесинским и подробно расспрашивали о Лабунской. Стенографический отчёт этой «беседы» находится в ЦГАЛИ (Ф. 137. Оп. 1. Д. 460. Л. 18). Увы и ах, мне не удалось посмотреть этот отчёт. Весьма любопытно, почему Лабунской заинтересовались «искусствоведы».

После возвращения цесаревича с Дальнего Востока он виделся с Кшесинской всего один раз в Красном Селе, а затем вместе с родственниками он уехал в Данию. Вернулся Николай только осенью 1891 г. и видел Матильду лишь однажды, да и то случайно, на улице. Вторая встреча состоялась 4 января 1892 г. на спектакле знаменитой шведской певицы Сандерсон, где присутствовали император и всё венценосное семейство.

Александр III с цесаревичем сидели в первом ряду, а императрица и великие княгини — в царской ложе. Кшесинская сидела в одной из лож того же бельэтажа, где и царская семья. Во время спектакля Матильда вышла в коридор и на лестнице столкнулась с Николаем, который поднимался в царскую ложу.

«Мы не могли остановиться и поговорить, — вспоминает Кшесинская, — так как вокруг было много народу. Но я была рада уже и тому, что увидела его так близко.

Я любила ежедневно совершать прогулки в кабриолете с кучером. На набережной мы часто встречались с наследником престола, который выезжал на прогулку в это же самое время. Но мы виделись только издали. Как-то раз у меня вскочил ячмень на глазу и огромный чирей на ноге. Несмотря на это, я продолжала ездить на прогулки, закрыв глаз повязкой. Однако из-за сильного ветра состояние глаза ухудшилось настолько, что мне всё же пришлось провести несколько дней дома. Возможно, наследник престола заметил повязку, а потом и моё отсутствие.

В доме родителей у нас с сестрой были собственные апартаменты, состоящие из маленькой спальни и обставленной с большим вкусом гостиной. Наша спальня находилась рядом со спальней отца, а соединявшая их дверь была заставлена туалетным столиком.

Однажды вечером сестра куда-то вышла, и я сидела в полном одиночестве. Глаз всё ещё болел. Вдруг в прихожей раздался звонок, и я услышала, как горничная пошла открывать дверь. Через минуту она доложила о приходе гусара Волкова, которого я просила проводить в гостиную. Одна дверь вела в прихожую, а вторая — в гостиную. И вот в эту-то дверь вошёл не гусар Волков, а наследник престола собственной персоной!

Я не поверила своим глазам, вернее, одному здоровому глазу, так как на втором была повязка.

Этот визит был настоящим чудом, и я чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Наследник престола пробыл у меня недолго, но мы наконец-то оказались наедине и могли спокойно поговорить. Как долго я мечтала о встрече с ним, а она произошла так внезапно… На всю оставшуюся жизнь я сохранила в памяти волшебный вечер нашего первого свидания наедине.

На следующий день я получила от него записку: “Надеюсь, что глазок и ножка заживают… Я хожу как угорелый. Постараюсь приехать как можно скорее. Ники”. Это была первая записка от него. Она произвела на меня огромное впечатление. Я и сама была как угорелая.

Потом он часто мне писал. В одном из писем он обратился ко мне со словами Германна из знаменитой арии в “Пиковой даме”: “Прости, небесное созданье, что я нарушил твой покой”. Он очень любил мою роль в этой опере, где в первом акте была сцена, в которой я танцевала в костюме пастушки и в белом парике.

В другом письме он вспомнил о любви Андрия к польской панне из “Тараса Бульбы” Гоголя. Ради нее Андрий забыл обо всем на свете: об отце, о друзьях и даже о родине. Я не сразу поняла смысл слов наследника престола: “Вспомни, что сделал Андрий, полюбивший польскую красавицу”.

Его первую записку я перечитывала сотни раз и выучила наизусть, а все письма хранила, как самое драгоценное сокровище.

После первого визита Ники стал бывать у меня часто. Потом начали приходить и “Михайловичи” — так мы называли сыновей великого князя Михаила Николаевича: Георгия, Александра и Сергея. Мы очень славно проводили вечера. “Михайловичи” пели грузинские песни, которым научились на Кавказе, где их отец был наместником почти двадцать лет. Сестра тоже часто оставалась с нами. Так как я жила вместе с родителями, то, естественно, не могла ничего особенного предложить своим гостям. Правда, иногда мне удавалось подать им шампанское».

Тут я привёл цитату из «Воспоминаний» Кшесинской. А в её дневнике за 1893 г. говорится иное:

«Пятница, 15 января.

В начале 12-го часа приехали Г[еоргий] и Сандро из театра, где смотрели “Щелкунчик” и до конца не остались. Г[еоргий] уехал от меня в 1 часу прямо на поезд, чтобы ехать в Петергоф. Я ему дала сегодня свою карточку с подписью. Сандро остался у меня почти до 2½ ч[асов], и мы вели очень серьёзный разговор относительно Ники и в конце концов “договорились”… до таких вещей, что обоим стало — не скажу неловко, а только смешно. Однако, если Ники будет медлить, а подобные разговоры наедине, как сегодня, будут часто происходить между Сандро и мной, то ничего нет удивительного, если наши отношения примут иной характер. Сандро замечательно красив, да и это бы ещё ничего, но он слегка проговорился и дал понять, что я ему нравлюсь, а для женщины достаточно это услышать от мужчины и даже от такого, к которому совершенно она равнодушна, чтобы она сейчас [же] стала с ним кокетничать. Следовательно, понятно, каким образом подействовали на меня слова Сандро и как я к нему теперь буду относиться»[25].

Сандро пытался играть роль посредника между Ники и Малей исключительно ради собственных интересов. Подобный приём использовали я и мои приятели и подруги в 12–15 лет, чтобы стать наперсником любовной пары и незаметно разрушить чужой роман, заведя свой с одним из партнёров.

«По словам Сандро, если бы родители Ники узнали от кого-нибудь обо всём, то больше всех бы пострадал от этого, во-первых, Ники, а затем они трое. Но и после того, как бы им страшно ни попало, Сандро сказал, что он бы не перестал ко мне ездить. <..> И так наш разговор тянулся долго, и были затронуты такие вопросы, что если [бы] был тут третий, то был бы сконфужен. Сандро уговаривал ещё ехать в Чикаго, он тоже туда поедет в марте. Ох, я устала писать, будет всё равно весь разговор немыслимо описать. Сандро будет у меня опять в воскресенье, мы решили оба подумать и в воскресенье поговорить опять».

Великий князь Александр Михайлович. 1891 г.

Тут я умышленно привожу длинные цитаты из дневника, дабы избежать обвинений в очернительстве. На мой взгляд, Александр Михайлович был не только самым умным из всего семейства Романовых[26], но и самым красивым и успешным ловеласом. Увы, роман Матильды с Сандро не состоялся. А может, и состоялся, кто его знает? Во всяком случае, 12 января 1894 г. Кшесинская коротко записывает в дневнике: «Сегодня помолвлены Ксения и Сандро. Как я рада за неё!»

Так же кратко Матильда записывает в дневнике: «Вечером приехал Ники. Он, А[ля] З[едделер], Ю[ля] и я намазались… помол[вка] К[сении] и С[андро]. Ники уехал в 5 час[ов]. Много интересного я узнала сегодня от него».

Судя по всему, «интересное» касалось героя дня Сандро.

Ну а с Сергеем Михайловичем Матильда начала кокетничать (мягко говоря) ещё раньше, чем с Сандро. Запись в дневнике от 16 декабря 1892 г. — Кшесинская пишет о пирушке конногвардейца Орлова[27]: «…я с Сергеем кокетничала. Сергей начинает заметно поддаваться, ещё немного, и будет то, чего я добиваюсь. Я пила много, в особенности коньяк, но, как и всегда, я осталась совершенно нормальной. Домой я вернулась в 3-м часу и, хотя была уставши, долго не могла заснуть»[28].

Отношения Матильды с Михайловичами никак не влияли на роман с цесаревичем. Записи в дневнике Кшесинской:

«Понедельник, 25 [января] (1893 г.)

Утром была у Вилм. Был у меня Р[атьков] и вечером Ники.

Среда. 27 [января]

Был Сергей. Около часу приехал Ники»[29].

Записи в дневнике Николая:

«25 января. Понедельник.

Вечером полетел к моей М.К. и провёл самый лучший с ней вечер до сих пор. Нахожусь под впечатлением её — перо трясётся в руке»[30].

27 января: «В 12 часов отправился к М.К., у которой оставался до 4 ч. Хорошо поболтали, посмеялись и повозились»[31].

Ну а далее дневники Матильды становятся более лаконичными — по одной-две строчки за день. А после помолвки Сандро 13 января 1894 г. Матильда вообще прекращает вести дневник. Так что далее нам придётся довольствоваться лишь информацией из «Воспоминаний» Кшесинской, написанных 70 лет спустя.

Великий князь Сергей Михайлович

Кшесинская пишет в «Воспоминаниях»:

«Ники часто приносил мне подарки, которые я поначалу не хотела принимать. Однако, видя, что это его очень огорчает, я изменила своё решение. Подарки, хотя и небольшие, были очень красивыми. В первый раз он преподнёс мне золотой браслет с сапфиром и двумя крупными бриллиантами. На браслете были выгравированы две особенно дорогие и памятные мне даты — год нашей первой встречи в училище и год его первого визита ко мне: 1890–1892.

Однажды, когда наследник престола был у меня в гостях, у парадного входа кто-то позвонил. Горничная сказала, что приехал губернатор Петербурга, который должен видеть наследника престола. Наследник вышел в прихожую, а когда вернулся, то сообщил, что его ожидает император, которому доложили, что сын покинул дворец. Губернатор счёл своим долгом уведомить об этом наследника престола, который тут же отправился к отцу в Аничков дворец.

Каждое воскресенье я бывала в Михайловском манеже на конных состязаниях. Моя ложа находилась прямо напротив царской. Наследник престола каждый раз присылал мне в ложу цветы, которые приносили два гусара из его полка — князь Пётр Павлович Голицын, которого в шутку звали “Пикой Голицыным”, и Пепа Котляревский. Их называли моими “адъютантами”, а они меня — “своим ангелом”. После скачек я возвращалась в кабриолете тихой Караванной улицей, которая вела к Аничкову дворцу, в надежде, что меня обгонит наследник престола, и я смогу ещё раз на него посмотреть.

Двадцать пятого марта, на Благовещение, я присутствовала на параде кавалерийского полка по случаю полкового торжества. Я сидела в одной из лож для зрителей в конце манежа. Когда император со свитой проводил смотр полка, следовавший за ним наследник престола пристально посмотрел на меня. Его взгляд был полон любви, и я тоже не могла оторвать от него глаз.

Как-то раз наследник престола засиделся у меня почти до утра. Тогда он рассказал, что собирается за границу, чтобы встретиться с принцессой Алисой Гессенской, которую ему хотели сосватать. Потом мы ещё много раз говорили на предмет его женитьбы и неизбежности нашей разлуки. Наследник престола привозил свой дневник, который вёл довольно регулярно. Он зачитывал фрагменты, в которых говорилось о его переживаниях и чувствах ко мне и к принцессе Алисе. Вне всякого сомнения, он был мною очарован и очень дорожил нашими встречами. Я нисколько не сомневаюсь в том, что он очень любил меня. Сначала он относился к принцессе довольно равнодушно и рассматривал помолвку и свадьбу как неизбежность. Однако он не скрывал от меня, что из всех предложенных партий ему больше всего подходит Алиса. Она всё больше и больше нравилась наследнику, который решил сделать её своей избранницей, если родители дадут на это согласие».

Я умышленно привёл длинную цитату из «Воспоминаний» Кшесинской, чтобы показать её отношение к женитьбе Николая. Дело в том, что в постперестроечное время в отечественной истории утвердился миф о неземной любви принца Ники к принцессе Алисе. Тут я не буду вспоминать египетские, да и не только, бордели в ходе плавания крейсера «Память Азова», роман цесаревича с Марией Лабунской и т. д. и т. п. Я предлагаю обратиться к документам — дневникам самого Николая, его письмам императрице Марии Фёдоровне и супруге. Итак, начнём по порядку.

1 июля 1862 г. в летней резиденции королевы Виктории на острове Уайт состоялась свадьба её дочери Алисы с Людвигом, герцогом Гессенским. Людвиг был ничем не выдающейся серой личностью, а Великое герцогство Гессен по площади не превышало хорошего уезда в Рязанской губернии. Когда Алиса выходила замуж за герцога Людвига, Гессен был независимым княжеством. А в 1866 г., с началом австро-прусской войны, Гессен вошел в состав Австрии. 29-летний Людвиг сражался против пруссаков, командуя всей гессенской кавалерией (несколько сот сабель). После разгрома Австрии Гессен потерял свою независимость и был принуждён выплатить Пруссии большую (для столь малого княжества) контрибуцию.

После поражения в войне 1866 г. к политическим унижениям прибавилась… бедность. «Выйдя замуж, Алиса принесла тридцать тысяч фунтов стерлингов приданого, но эта сумма наряду с большей частью личного состояния великого герцога ушла на строительство нового дворца в Дармштадте. Принцесса была вынуждена уволить часть прислуги и отказаться от намерений нанять новую. Она писала матери: “Приходится жить так скромно — мы никуда не ходим, мало кого видим — для того чтобы немного сэкономить… Мы продали четырёх ездовых лошадей, осталось всего шесть. Две из них постоянно нужны придворным дамам для выездов в театры, поездок с визитами и так далее, так что нам порой приходится туго”.

Алиса Великобританская, мать Елизаветы Фёдоровны и Александры Фёдоровны

Как-то, в 1876 году, Алиса обратилась к матери с просьбой разрешить ей провести пару ночей в Букингемском дворце перед поездкой в Балморал — королевский замок, расположенный в Шотландии. Но королева ответила дочери отказом, заявив, что это слишком хлопотно для неё. Алисе пришлось признаться, что у неё нет иного выбора: она не состоянии платить за гостиницу»[32].

К бедности прибавились и постоянные конфликты с мужем. Неудачное замужество и неблагоприятное окружение в Дармштадте начали сказываться на характере Алисы. Всё чаще её охватывали приступы меланхолии, случались нервные срывы, перемежавшиеся с периодами физического истощения и недугами. Её здоровье неуклонно ухудшалось.

Не на пользу здоровью Алисы было и то, что в течение первых двенадцати лет замужества она родила семерых детей. Самая старшая, Виктория, родилась в 1863 г. Потом, в 1864 г., родилась Елизавета (Элла), Ирена — в 1866 г., Эрнст Людвиг — в 1868 г. и Фридрих Вильгельм (Фритти) — в 1870 г. В 1872 г. родилась Алиса, будущая императрица Александра Фёдоровна, и, наконец, в 1874 г. появилась на свет Мария Виктория, прожившая всего четыре года.

После смерти сына Фритти великая герцогиня большую часть времени проводила в постели. С детьми, особенно с младшей Алисой, она говорила в основном о Боге, о смерти и о встрече с умершими близкими в загробном мире.

Алиса Гессенская в детстве

Весной 1884 г. старшая сестра Алисы принцесса Виктория вышла замуж за своего кузена принца Луи Баттенбергского. Вскоре и принцесса Елизавета (Элла) обручилась с великим князем Сергеем Александровичем. Помолвка должна была состояться в Петербурге, и туда ожидалось прибытие всей семьи невесты. Вместе со всеми в Россию поехала и двенадцатилетняя Алиса.

Красота города на Неве и грандиозность свадьбы поразили девочку. Уже тогда она обратила внимание на шестнадцатилетнего наследника престола. В свою очередь цесаревич Николай 8 июня 1884 г. записал в своем дневнике: «Встретили красавицу невесту дяди Серёжи, её сестру и брата. Всё семейство обедало в половине восьмого. Я сидел рядом с маленькой двенадцатилетней Аликс, и она мне страшно понравилась».

Принцесса Елизавета Гессенская в юности. 1871 г.

Эта фраза кочует из книги в книгу. Вот, мол, настоящий рыцарь в шестнадцать лет влюбляется и проносит любовь через всю жизнь. Но, увы, после этого пассажа в дневнике наследника стоит не точка, а запятая, а дальше: «…Элла ещё больше».

Естественно, что не слишком умному, но уже сексуально озабоченному мальчику понравилась больше двадцатилетняя девица, нежели двенадцатилетняя. Другой вопрос, что Ники быстро осознал: волочиться за женой дяди Серёжи — пустой номер, и обратил свои взгляды на младшую сестру. И вот через две недели он пишет в дневнике: «Мне очень и очень грустно, что Дармштадтские уезжают завтра, а ещё больше, что милая Аликс покинет меня».

Елизавета и Алиса Гессенские в юности

Зимой 1889 г. Аликс вновь приехала в Россию и провела несколько недель в гостях у сестры. Собственно, ничего необычного в этом не было — рутинная поездка к родственникам. На самом же деле сводничеством занялись самые высокопоставленные особы в Дармштадте и Петербурге. А вообще-то кем была Аликс — нищей принцессой из герцогства, давно ставшего захолустьем Германской империи. Мать её страдала нервным расстройством, но, самое страшное, она была носителем наследственной болезни — гемофилии, которая передаётся по женской линии сыновьям, но сами носительницы при этом не болеют.

Александр Михайлович и Ксения Александровна. 1894 г.

Естественно, что ни Александр III, ни императрица Мария Фёдоровна поначалу и слышать не хотели об этом браке.

«Сущий младенец» (такую характеристику двадцатишестилетнему ребёнку дала его родная мать) не мог в одиночку бороться за Аликс с отцом, матерью и всей роднёй. Но ему буквально подсовывали Гессенскую принцессу. Дармштадиская родня Аликс старалась вовсю, но, увы, её возможности были невелики.

Решающую роль сыграли королева Виктория и две петербургские пары — великий князь Сергей Александрович с женой Елизаветой, а также великий князь Александр Михайлович (Сандро) с великой княжной Ксенией Александровной.

Естественно, что каждый из этой пятёрки действовал исключительно в своих корыстных целях, мечтая стать ближе к трону будущего монарха, получить хлебные должности. Кроме того, Елизавета хотела помочь сестре, для Сандро и Ксении помолвка цесаревича открывала путь к собственной свадьбе.

Первоначально британская королева была против брака Алисы с Николаем. Это, кстати, и сбило с толку многих историков. Королева собиралась выдать любимую внучку за… своего непутёвого внука Альберта Виктора Эдварда, а короче — Эдди. Эдди, герцог Кларенский, старший сын Эдуарда и Александры Датской, был потенциальным наследником короны. Его отец после смерти Виктории станет королем Эдуардом VII.

В 1889 г. королева в очередной раз пригласила Алису в гости. Катая кузину в коляске, герцог Эдди сделал ей предложение и получил отказ. Удивляться тут нечему. Эдди был известен всей Англии как пьяница и завсегдатай низкопробных публичных домов. Дабы избежать обвинений в предвзятости, процитирую современного британского историка Грега Кинга:

«Вот уже свыше сотни лет ходят упорные слухи, что Джеком-Потрошителем был не кто иной, как принц Эдди.

Принц был поражён сифилисом мозга, который он подцепил где-то во время кругосветного путешествия. Разрушающее действие этой болезни и могло привести к убийствам в Уайтчепеле. Один свидетель, видевший Мэри Келли в обществе её убийцы, описал того как мужчину среднего роста с каштановыми волосами, небольшими нафиксатуаренными усами, хорошо одетого, в очень высоком крахмальном воротничке, скрывавшем его длинную шею, и крахмальных манжетах.

Судя по этому описанию, можно заключить, что убийцей был Эдди. Эдди не раз наблюдал, как охотники разделывают оленей, и можно предположить, что это позволило ему изучить анатомическое строение животных, знание которого демонстрировал Потрошитель. Предполагают также, что письма от Джека-Потрошителя, полученные рядом газетных редакций, были составлены кембриджским наставником принца Джеймсом Кеннетом Стивеном. Вызывает также подозрение и то, что почти вся важная информация о Джеке-Потрошителе была уничтожена. Создается впечатление, что полиция не хотела, чтобы правда о нём стала известна публике»[33].

Принц Альберт Виктор Эдвард

Нашим читателям я поясню, что с 31 августа 1888 г. Англию шокировали квалифицированные убийства женщин, совершаемые маньяком, который подписывался: «Джек-Потрошитель». Убийства прекратились после смерти Эдди в 1892 г.

Отказ Эдди, а также сведения о гемофилии, поражавшей родственников Аликс, изменили отношение королевы Виктории к браку с цесаревичем Николаем. Естественно, что Виктория была слишком умна, чтобы открыто заявить о своей новой затее. Формально королева оставалась против этого брака, месяц за месяцем медленно смягчая свой тон.

Итак, в игру включились самые мощные силы в Лондоне, Дармштадте и Петербурге.

Если бы цесаревич Николай сам попросил отца принять в Петербурге Гессенскую принцессу, то последовал бы резкий отказ, но запретить делать это брату Сергею и его жене Элле (Елизавете) царь не мог. А по прибытии Аликс в Россию эти персонажи и дюжие ребята Михайловичи обеспечили «крышу» для свиданий Николаю и Аликс. Сергей и Элла тайно вступили в переговоры о браке с отцом Аликс, а после его смерти в 1892 г. — с её братом Эрнстом Людвигом, ставшим владетельным герцогом Гессенским. Дядя Сергей убеждал племянника в необходимости лично поехать в Германию и самому обо всём договориться.

Ни Александр III, ни Мария Фёдоровна не разрешили Николаю ехать в Дармштадт. Но случай вскоре представился: весной 1894 г. в Кобурге должно было состояться бракосочетание Гессенского герцога Эрнеста Людвига с дочерью Марии и Альфреда Эдинбургских принцессой Викторией Мелитой. Королева Виктория тоже решила осчастливить внучку своим присутствием на свадьбе.

Русскую делегацию возглавил цесаревич Николай, с ним поехали великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елизавета Фёдоровна, великий князь Владимир Александрович, великая княгиня Мария Павловна и великий князь Павел Александрович.

Цесаревич и Аликс оказались в кругу титулованной английской, немецкой и русской родни, усиленно подталкивающей их друг к другу. Другой вопрос, что королева Виктория умело вела игру, изображая полную незаинтересованность. Это дало повод историку А. Боханову утверждать, что она-де была против брака Николая и Аликс[34]. Понятно, что подобные пассы всерьёз принимать невозможно. Да стоило британской королеве мигнуть, как её родня, британские дипломаты, разведка и пресса мгновенно развеяли бы все марьяжные планы.

Королева Виктория и её родня. Кобург. Апрель 1894 г.

Самое забавное, что двумя абзацами ниже Боханов цитирует письмо Эллы королеве Виктории: «Теперь об Аликс. Я коснулась этого вопроса, но всё как и прежде. И если когда-нибудь будет принято то или иное решение, которое совершенно закончит это дело, я, конечно, напишу сразу. Да, всё в руках Божьих… Увы, мир такой злобный. Не понимая, какая это продолжительная и глубокая любовь с обеих сторон, злые языки называют это честолюбием. Какие глупцы! Как будто трон заслуживает зависти! Только любовь чистая и сильная может дать мужество принять это серьёзное решение. Будет ли это когда-нибудь?»[35].

Цесаревич Николай Александрович и принцесса Алиса Гессен-Дармштадтская, великий князь Сергей Александрович и принцесса Елизавета Гессен-Дармштадтская (Елизавета Фёдоровна), Виктория Мелита (дочь Марии Александровны) с супругом Эрнстом Людвигом, герцогом Гессенским (братом Алисы и Елизаветы Дармштадтских)

Обратим внимание, письмо датировано ноябрём 1893 г. Риторический вопрос на бытовом уровне: станет ли старшая сестра подробно сообщать планы младшей сестры бабушке Виктории, которая так мечтает их разрушить?

А теперь риторический вопрос на уровне большой политики: могла ли «императрица Индии» (один из титулов Виктории) не желать, чтобы её любимая внучка стала супругой слабовольного русского царя, империя которого как раз и угрожала «жемчужине британской короны»?

Что же касается фразы «Как будто трон заслуживает зависти», то её мог написать или глупец, или крайне циничный человек. Почему же тогда Элла и Сергей не посоветовали Николаю не тянуть несколько лет, а вопреки воле императора жениться на Аликс и тихо жить за границей, как сделал это великий князь Михаил Михайлович, женившись на внучке Пушкина графине Софье Меренберг, а позже так же поступали и другие великие князья. На престоле оказался бы куда более умный Михаил, и не исключено, что Россия избежала бы ужасов Гражданской войны.

Бабушка Виктория чётко и уверенно вела свою игру в интересах Британской империи. Так, в Кобурге она периодически по-родственному беседовала tête-à-tête то с Аликс, то с Ники. И 8 апреля 1894 г. Николай официально сделал предложение Аликс.

Цесаревич Николай с принцессой Алисой-Викторией Гессен-Дармштадтской после помолвки. Кобург. Апрель 1894 г.

Замечу, что кайзер Вильгельм II практически не имел отношения к этому решению, он вообще прибыл в Кобург за день до предложения цесаревича.

Тот же Боханов писал, что Николай и Аликс «сразу же пошли к королеве Виктории, которая обняла и поцеловала обоих, пожелала счастья»[36].

Родители жениха были поставлены перед свершившимся фактом. Теперь им оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Ситуация усугублялась тяжёлой почечной болезнью Александра III. После простуды в январе 1894 г. он уже не мог оправиться. Жить после помолвки сына ему оставалось лишь шесть месяцев. И Александр, и Мария понимали это и скрепя сердце дали согласие.

Ещё раньше Александру III и Марии Фёдоровне пришлось согласиться на брак Сандро и Ксении. Если с Аликс они рисковали судьбой империи, то здесь — лишь личным счастьем дочери. Да и отказывать напористому клану Михайловичей было бессмысленно — Александр чувствовал приближение смерти, и оба царственных супруга ни капли не сомневались, что Николай даст согласие Сандро буквально на следующий день после смерти отца.

Рассказывая о перипетиях брачных хлопот цесаревича Николая, я опять забежал вперёд. А пока он возвратился из Германии, полный впечатлений о встречах с любимой Аликс. И… «По возвращении в Петербург наследник престола снова стал бывать у меня, — пишет Кшесинская в “Воспоминаниях”. — Он казался очень весёлым и довольным. Я чувствовала, что его влечёт ко мне и что он нисколько не переживает по поводу неудавшейся помолвки, а наоборот, очень рад этому. Я была безгранично счастлива, что он снова вернулся ко мне».

Увы, тут мы не имеем оснований сомневаться в словах Матильды. Николай писал нежные письма Алисе, возвращаясь со свиданий с Кшесинской.

Репетиции спектаклей летнего сезона в Красном Селе проходили в Театральном училище, и Матильда с Юлией ездили из имения в город, иногда оставаясь на пару дней в родительской городской квартире. Едва войдя в квартиру, Матильда бросалась к почте и всегда находила там письмо от Николая.

Прислуга на лето оставалась в городе, и поэтому сёстры могли свободно бывать в квартире и даже приглашать туда гостей. У них бывали барон Цедделер, гусары князь Голицын и Котляревский, Володя Свечин, которого Матильда знала ещё студентом-юристом, а теперь он служил в Преображенском полку вместе с цесаревичем, которого очень любил и старался во всем ему подражать. «Он носил точно такую же бородку, ездил в кабриолете с рослым кучером, забрасывал за спину башлык и даже старался держать руки скрещёнными спереди, как это делал наследник престола. Он был действительно похож на него и страшно радовался, когда ему по ошибке оказывали почести. Летом Володя Свечин жил в Сергиеве, около Стрельны, где у него была собственная дача. Время от времени он давал прекрасные обеды и приглашал нас с сестрой, которой очень симпатизировал», — вспоминает Матильда.

В дни спектаклей артисты приезжали в Красное Село по Балтийской железной дороге и встречались за завтраком в ресторане напротив театра.

В этот сезон Матильде наконец выделили прекрасную уборную на первом этаже. Два её окна выходили на императорский поезд. Матильда, чтобы сделать уборную элегантной и уютной, заказала мебель из светлого дерева и красивые обои. Из мебели в уборной была кушетка, туалетный столик и стулья. Там всегда стояли живые цветы.

Великий князь Владимир Александрович любил бывать на репетициях. «Он приходил ко мне в уборную, — пишет Кшесинская, — чтобы просто поболтать. Я ему нравилась, и он шутливо сетовал, что слишком стар. Он подарил мне свою фотографию с надписью: “Будь здорова, душечка”. До конца своих дней он оставался мне верным другом.

Тем летом наследник престола стал часто наведываться на репетиции. Я знала, в котором часу он придёт, и всегда ждала у окна, откуда могла увидеть его ещё издали, когда он только появлялся на дорожке парка, ведущей из дворца в театр.

Он ловко спрыгивал с коня и шёл прямо в мою уборную, где оставался до начала репетиции. Здесь он чувствовал себя свободно, как дома, и мы могли без помех разговаривать наедине.

Во время репетиции наследник престола сидел в царской ложе между колоннами, которая находилась на одном уровне со сценой. Он требовал, чтобы я садилась на край ложи, опираясь ногами на сцену. Когда репетировали другие артисты, мы могли спокойно разговаривать. Обычно он оставался до окончания репетиции, а потом ехал во дворец обедать».

Вечером, когда приближалось время приезда императора и императрицы, все артисты становились у окон, из которых был виден царский поезд. При появлении кареты, запряжённой тройкой лошадей, с казаком на козлах, все кланялись. Император отвечал на приветствие, подносил руку к козырьку фуражки, а царица одаривала артистов своей чарующей улыбкой. Вслед за ними ехала карета наследника престола. На всех трёх этажах здания были открыты окна, и все стояли возле них до тех пор, пока император с женой и сыном не входили в театр.

Во время антрактов в уборную к Кшесинской приходили не только младшие великие князья, но и старшие — Владимир Александрович и Алексей Александрович, а также брат императрицы — датский принц Христиан, будущий король и великий герцог Мекленбург-Шверинский, муж великой княгини Анастасии Михайловны.

«Это был исключительно приятный человек, с которым мы очень подружились, — вспоминает Матильда. — Многие навещали меня в артистической, особенно во время последнего антракта, перед началом балета. Потом все шли на сцену, где собирались артисты балета, уже одетые в костюмы для дивертисмента.

Однажды мы договорились с наследником престола, что после спектакля он поедет во дворец на ужин к императору, а потом в своём экипаже вернётся ко мне в театр, и мы отправимся к барону Цедделеру, который жил в своём павильоне в Преображенском полку. Туда же должна была приехать и моя сестра. Мы с наследником престола условились, что я буду ждать в парке рядом с театром. В театре уже погасили свет, и в парке было темно и пусто. Идти туда одна я побоялась. Чтобы чувствовать себя более уверенно, я взяла с собой театрального контролёра. Вскоре послышался звон колокольчиков резвой тройки и показались огни экипажа, а через минуту и сам наследник престола уже был у театра. Ночь была чудесной, и мы решили прокатиться перед ужином по Красному Селу. Мы пронеслись вихрем по безлюдным улицам, а затем отправились на ужин. Барон Цедделер жил в одном павильоне со своим сослуживцем по полку Шлиттером, который в тот вечер оказался без дамы. Сестра была увлечена Цедделером, а я — наследником престола. Шлиттеру не за кем было поухаживать, и он в шутку называл себя пятым колесом в телеге. Ужин прошёл очень весело. Наследник престола просидел с нами до утра и не хотел возвращаться домой. Это был чудесный и незабываемый вечер!

Последнее представление, как всегда, закончилось великолепным галопом. Однако тоска сжимала мне горло, а на глаза наворачивались слёзы при мысли о том, что после окончания летнего сезона мы с наследником престола уже не сможем так свободно встречаться.

После манёвров он уехал с государем императором в Данию, и я стала получать от него трогательные и нежные письма.

Нас всё сильнее тянуло друг к другу, и я стала подумывать о том, чтобы подыскать себе подходящее отдельное жильё. О дальнейших встречах у моих родных не могло быть и речи. Правда, наследник престола со свойственной ему деликатностью не говорил об этом напрямик, но я чувствовала, что наши желания совпадают».

Роман цесаревича и Матильды давно уже стал секретом Полишинеля. В столичном высшем свете он вызвал настоящую волну разговоров, сплетен и пересудов. Хозяйка известного салона генеральша Александра Богданович поспешила занести в дневник самую пикантную петербургскую новость: «Она [Кшесинская] не красивая, не грациозная, но миловидная, очень живая, вертлявая… Цесаревич говорил этой “Мале”, что упросил царя два года не жениться. Она всем и каждому хвалится своими отношениями с ним».

Издатель влиятельной газеты «Новое время» Алексей Суворин грубовато-откровенно фиксировал в феврале 1893 г.: «Наследник посещает Кшесинскую и … её. Она живет у родителей, которые устраняются и притворяются, что ничего не знают».

Из дневника министра иностранных дел В. Н. Ламздорфа, запись от 4 апреля 1894 г.: «Начальник полиции Валь жалуется на трудности, возникающие у полицейских при ночных посещениях балерины наследником-цесаревичем. Великий князь предпочитает возвращаться от неё пешком и инкогнито. Заметив, что за ним ведётся наблюдение во время таких прогулок, он пожаловался генералу Валю; тот попробовал оправдать принимаемые меры, доказывая, что они имеют целью заботу о безопасности, а не слежку; в ответ наследник-цесаревич будто бы заявил: “Если я ещё раз замечу кого-нибудь из этих наблюдателей, то я ему морду разобью — знайте это”»[37].

Знали обо всём и родители Матильды. Сохранились довольно противоречивые сведения об их реакции. Одни утверждают, что Феликс Кшесинский вступил в тайные переговоры с Министерством двора, получил что просил, после чего стал на всё смотреть сквозь пальцы. Другие исключают подобный вариант. Любопытно, что главным аргументом последних служит логическое доказательство: «Не вяжется, главное, с сомнительной сделкой личность Феликса Ивановича — не такой это был человек, не той закваски: голову бы скорее на плаху положил гордый поляк, чем согласился торговать — вообразить невозможно — честью дочери! Хотя бы с самим Господом Богом»[38].

Пардон, а что, семейство Мнишек или аристократическое окружение Марии Валевской не состояло из гордых ляхов?

Ну а в «Воспоминаниях» Кшесинской проблема решена чинно-благородно:

«Вот только как сказать об этом родителям? Я знала, что причиню им боль, когда сообщу о своём намерении покинуть отчий дом, и меня это очень огорчало. Ведь мы так любили друг друга, и я всегда чувствовала их заботу и поддержку. Я надеялась, что мать как женщина поймёт меня, и даже была в этом уверена. Как оказалось, я не ошиблась. Но как сказать обо всём отцу? Он был человеком строгих принципов, и я знала, что моё решение станет для него ударом, принимая во внимание обстоятельства, при которых я покидала родной дом. Я понимала, что поступаю с родителями жестоко и что делать так не следует, но… Но я безумно любила Ники и думала только о нём, о моём счастье, пускай и кратковременном.

Даже сейчас при воспоминании о том вечере, когда я решилась пойти к отцу, я словно переживаю всё заново. Отец сидел в своём кабинете за письменным столом. Я подошла к двери, но так и не смогла войти. Не знаю, сколько бы ещё я так простояла, но меня выручила сестра. Она вошла в кабинет и всё рассказала отцу. Он всегда был человеком сдержанным, но я видела его боль и страдания. Он внимательно меня выслушал и только спросил, отдаю ли я себе отчёт в том, что никогда не смогу выйти замуж за наследника престола и что скоро нам неизбежно придётся расстаться.

Я ответила, что всё прекрасно понимаю, но люблю Ники всем сердцем и не желаю думать о том, что ждёт меня впереди, а просто хочу познать счастье, пусть и недолгое, раз уж такова моя судьба.

Отец согласился, но с условием, что сестра будет жить со мной. Это решение далось ему с большим трудом. Мне было больно сознавать, что я поступаю с ним так жестоко, и немного грустно при мысли о том, что вскоре придётся покинуть родное гнездо».

Цесаревич через подставных лиц снял для Матильды двухэтажный каменный особняк по адресу: Английская набережная, 8. Позже он стал номер 10.

История этого дома весьма интересна. В начале 1870-х гг. надворный советник П. П. Мижуев построил себе одноэтажный каменный дом. 26 января 1876 г. дом с участком земли был куплен Анной Кузнецовой, как мы уже знаем, метрессой великого князя Константина Николаевича, за 64 тысячи рублей.

По приказу великого князя главный инспектор по строительной части Морского технического комитета Алексей Чикулёв перестроил дом и достроил второй этаж. Перестройка обошлась князю в 10 тысяч рублей, а покупка мебели — ещё в 9 тысяч. Что поделаешь? Генерал-адмирал — бесконтрольный хозяин российского флота, отсюда и деньги, и инженеры.

Особняк отапливался девятью голландскими печами и четырьмя каминами, очаги на кухне отделаны изразцами. В доме были все удобства: три ватерклозета (один обыкновенный и два улучшенного устройства), две ванные комнаты.

Великий князь Константин Николаевич в 1875 г.

Любопытен способ появления детей у великого князя Константина Николаевича. В метрической книге Никольского собора есть запись: «8 декабря 1875 года подкинут Его Императорскому Высочеству Великому Князю Константину Николаевичу и принят на его попечение младенец Марина Князева по крёстном отце Константиновна».

Позже генерал-адмиралу «подкинули» ещё двух младенцев.

1 марта 1881 г. народовольцы убили Александра II, а спустя два месяца новый царь Александр III уволил Константина Николаевича со всех занимаемых им постов, а хлебную должность генерал-адмирала отдал своему брату Алексею. Теперь с флота стала кормиться другая балерина — Элиза Балетта. Алексей Александрович за усердные труды получил прозвище «князь Цусимский».

При отсутствии флота у Константина Николаевича и Кузнецовой возникли серьёзные материальные проблемы. И весной 1887 г. они продали особняк Марии Уклевсных. Великий князь просил за дом 80 тысяч, но нужда была такова, что пришлось уступить и за пятьдесят.

Госпожа Балетта. 1902 г.

Вскоре дом перекупила С. К. Римская-Корсакова. В конце 1892 г. цесаревич снял особняк для Кшесинской. 20 февраля 1893 г. состоялось новоселье. Присутствовали Матильда и Юля, барон Зедделер и цесаревич.

Забегая вперёд, скажу, что, став императором, Николай II выкупил дом для Матильды. В 1906 г. она продала особняк. Позже дом сменил много владельцев, и сейчас в нём находится кондитерская фабрика «Красный Октябрь».

Помещения в особняке на Английской набережной были хорошо расположены, имелся вместительный погреб. За домом был большой сад, где находились хозяйственные постройки. Сад граничил с парком дворца великого князя Алексея Александровича.

Переехав, Матильда переделала только спальню на втором этаже, всё остальное оставив прежним. Электричества тогда ещё не было, и дом освещался десятками керосиновых ламп разных форм и размеров.

Вновь предоставлю слово Кшесинской:

«В доме всё было готово к визитам наследника престола. Правда, я ещё не наняла кухарку, и обеды и ужины приходилось приносить из ближайших ресторанов. Однако это нисколько не омрачало нашего радостного настроения.

Я решила отпраздновать новоселье, ознаменовавшее начало самостоятельной жизни, и по этому случаю все гости явились с подарками. Наследник престола подарил мне восемь золотых рюмок для водки, украшенных драгоценными камнями.

В этом доме я провела много счастливых дней. Ники всегда приходил вечером к ужину, так как днём он был очень занят. Иногда вместе с ним приезжали его молодые дяди, великие князья Георгий, Александр и Сергей — те самые “Михайловичи”. Бывал у меня и граф Андрей Шувалов с балериной Верой Легат, на которой он впоследствии [в эмиграции. — А.Ш.] женился, а также тенор Мариинской оперы Николай Фигнер, которого очень любил наследник престола.

После ужина “Михайловичи” обычно пели грузинские песни, а мы играли в баккара, делая небольшие ставки. Всем было очень весело.

После новоселья наследник престола подарил мне свою фотографию с надписью: “Моей дорогой пани”. Так он меня называл.

Я всегда знала, когда приедет наследник престола, и ждала, стоя у окна. Ещё издали я слышала стук копыт его великолепного скакуна, и когда он замолкал, это означало, что конь, как вкопанный, остановился прямо у подъезда».

Монархисты утверждают, что у цесаревича с Матильдой были отношения исключительно платонические. Ну а я процитирую его дневник:

«23 января. [1893 г.] Понедельник.

Вечером полетел к моей М.К. и провёл самый лучший с нею вечер до сих пор. Находясь под впечатлением её — перо трясётся в руках!

27 января

В 12 ч. вечера отправился к М.К., у которой оставался до 4 ч. Хорошо поболтали, посмеялись, повозились.

30 января

Поехали во французский театр… Вернувшись домой, заехал в 1-й батальон, осмотрел спящих солдат и отправился к М. К. Провёл чудных 3 часа с ней!

6 февраля

Уехал в 12 час. к дяде Алексею, хорошо поужинал у него и затем посетил мою М.К., где и оставался до 6 час. утра.

8 февраля

Великий пост!.. Нужно теперь вести жизнь умеренную — ложиться и вставать рано!.. Началось говение. В голове носились не вальсы и кадрили, как прежде бывало после сезона, а больше музыка из “Спящей”.

20 февраля

В театр не поехал, зато отправился к М.К. и отлично вчетвером поужинали на новоселье. Они переехали в новое жилище, уютный домик-особняк в два этажа… Очень приятно иметь отдельное хозяйство и быть независимым. Засиделись опять до 4 час.

23 февраля

После домашнего чая поехал в полк на общий обед… Оттуда отправился к М. К. Ужинали впятером с Преображенской. Потом происходило гичири-пичири. Ночью, возвращаясь домой, долго бродил пешком из-за отсутствия извозчика.

3 марта

Уехал в 12 ½ ночи домой и, переодевшись, отправился к М. К. Остался до утра.

12 марта

Посетил М. К. и засиделся до 6 час. Вернулся домой с солнцем.

14 марта

После обеда повёз Ксению к Воронцовым, у которых провели весь вечер. Вернувшись домой, отправился к М. К. Ужинали втроём, так как А. ушёл на линию. Провёл ночь идеально!»

В доме Кшесинской цесаревич чувствовал себя свободно, забывая на время о всех придворных условностях. Как-то вечером гости застали его за необычным занятием. Вооружившись какой-то корзинкой и нацепив на голову платочек, будущий самодержец всероссийский увлечённо исполнял своеобразную пародию на танец Кшесинской из «Спящей красавицы», пытаясь при этом изобразить одновременно и Красную Шапочку и Серого Волка.

Матильда Кшесинская и Александр Горский в балете «Спящая красавица»

Надо сказать, что ни роман с цесаревичем, ни хлопоты с домом никак не отражались на сценической деятельности балерины. В начале сезона 1892–1893 г. Матильда получает главную партию в трёхактном балете «Калькабрино» в постановке Мариуса Петипа. Либретто написал Модест Чайковский, а музыку — Людвиг Минкус.

Мариус Иванович Петипа. 1880-е гг.

Ранее эту партию танцевала итальянка Карлотта Брианца, «которая неожиданно покинула нашу сцену». Так коротко и неясно Кшесинская объясняет в «Воспоминаниях» замену итальянки полькой.

Согласно договорённости с главным постановщиком балета Мариусом Петипа, Кшесинская танцевала в манере итальянки с её динамичными чеканно-резкими движениями.

Многие ожидали провала, но Кшесинская получила овацию.

На следующий день после спектакля в «Театральной газете» появилась рецензия:

«Давно ожидавшийся всеми лицами, заинтересованными в судьбах русской хореографии, дебют госпожи Кшесинской 2-й состоялся в воскресенье в балете “Калькабрино” и был полным триумфом нашей молодой и талантливой танцовщицы.

Несмотря на то, что танцы, поставленные в этом балете для Карлотты Брианца, изобилуют такими трудностями, которые следует признать последним словом современной техники, юная исполнительница справилась блестящим образом со своей задачей и произвела на зрителей самое лучшее впечатление. Многочисленная публика, совершенно наполнившая залу Мариинского театра, горячо приветствовала госпожу Кшесинскую 2-ю, которая завоевала всеобщие симпатии с момента своего первого выхода.

Большая сцена первого акта, трудное адажио во втором акте, наконец, все многочисленные танцы, которыми наполнен этот балет, были исполнены ею с редким апломбом, настоящим артистическим брио и тою законченностью, которой трудно было даже ожидать от артистки, так недавно покинувшей театральную школу. Этими блестящими результатами госпожа Кшесинская обязана как пройденной ею у нас образцовой школе, так и своему теперешнему учителю Чекетти. Повторим ещё раз, что дебют её можно рассматривать как событие в истории нашего балета».

Пётр Ильич Чайковский

Хвалебные рецензии на выступление Матильды появились и за границей, в частности в парижском журнале «Le Monde Artiste»: «Новая звезда, мадемуазель Кшесинская, дебютировавшая в качестве прима-балерины, великолепно себя зарекомендовала. Этот успех обрадовал русских, так как она является воспитанницей русской балетной школы и позаимствовала у итальянцев только элементы, необходимые для модернизации классического танца. Молодая прима-балерина обладает всеми достоинствами: очаровательной внешностью, безупречной техникой, отточенным мастерством и идеальной лёгкостью. Нужно лишь немного поработать над мимикой, и из неё получится настоящая артистка».

Матильда Кшесинская в костюме к балету «Наяда и рыбак». 1894 г.

18 октября 1892 г. в Мариинском театре по случаю пятидесятого представления балета «Спящая красавица» состоялось чествование Петра Ильича Чайковского. Кшесинская танцевала партию феи Кандид. Матильде поручили встретить композитора и сопровождать его на сцену.

«Когда Чайковский приехал в театр, — пишет Кшесинская, — я проводила его на сцену и во время оваций улучила момент, чтобы сбегать за кулисы и пообщаться с великими князьями и наследником престола, которые пришли ко мне. Я немного задержалась и не присутствовала на сцене во время чествования композитора и увенчания его лаврами». На Петра Ильича балерине было попросту наплевать.

4 января 1893 г. Матильда танцевала в «Щелкунчике», где исполняла роль Сахарной феи вместо итальянки Дель'Эра. У нее было великолепное pa de deux. Но самым значительным для Кшесинской событием стало выступление в роли Авроры в «Спящей красавице», которое состоялось 17 января 1893 г.

В конце 1893 г. Матильда исполняла главные роли в трёх балетах, а в начале 1894 г. — ещё и в «Пахите», поставленной в 1883 г. Богдановым на музыку Минкуса. Теперь на сцене была не дебютантка, а опытная танцовщица.)

Главной соперницей Кшесинской была Пьерина Леньяни (1863–1923). В 1892 г. она стала ведущей солисткой в театре Ла Скала. В следующем году Пьерину пригласили танцевать в Мариинский театр. 5 декабря 1893 г. в балете «Золушка» Леньяни выполнила 32 фуэте[39]. До этого сделать подобное в России никому не удавалось. 15 января 1895 г. в Мариинском театре на премьере нового варианта балета «Лебединое озеро» Леньяни повтора 32 фуэте[40]. Пьерина имела оглушительный успех в Мариинском театре. Именно она в 1896 г. в Москве на торжествах в честь коронации Николая II блестяще солировала в балете «Жемчужина».

Нетрудно догадаться, что Кшесинская возненавидела приму Леньяни. В Императорском училище фуэте не учили. Кшесинская сама выучила «трюк», совершенно немыслимый для российских балерин конца XIX — начала XX века. Большинство её коллег и соперниц не могли повторить этот виртуозный элемент не только технически, но и физически: по воспоминаниям современников, уже после восьмого фуэте у них начинала невыносимо кружиться голова.

Балерина ПьеринаЛеньяни

И вот Кшесинская первой среди русских балерин сделала 32 фуэте на сцене Мариинского театра.

Но на один лишь природный талант делать ставку нельзя, и Матильда прекрасно это понимала. Помимо репетиций в Императорском театре, она занималась сама — брала частные уроки, в том числе у разных итальянских преподавателей. Так, одним из её репетиторов был знаменитый итальянский балетмейстер Энрико Чеккетти.

Согласно «Воспоминаниям», с конца 1893 г. Матильда начала замечать ухаживания со стороны великого князя Сергея Михайловича, причём цесаревич относился к этому флирту весьма благосклонно. Согласно одной из версий, «на субботней вечеринке в кругу друзей, когда откупоривали уже не одну бутылку шампанского, [цесаревич] предложил неожиданную игру: гусар умыкает из родительского дома невесту (как в пушкинской “Метели”). Настоял, чтобы роль невесты исполняла она [Матильда], а в роли похитителя непременно выступил Сергей. Все почувствовали неловкость. Ни для кого не было секретом, и прежде всего для него самого, что старший из “Михайловичей”, как звали в компании неразлучную тройку великих князей-братьев, страстно в неё влюблен. Смеясь, она предложила взамен себя сестру Юлию, но он заупрямился: только она и “любезный дядюшка”. Игра вышла натянутая, веселье скоро исчезло, гости один за другим потянулись в гардеробную. В тот вечер он не остался у неё ночевать. Холодно поцеловал в губы и уехал»[41].

Доказательств этой версии нет, но, на мой взгляд, она правдоподобна. К чему лукавить — члены «картофельного клуба» не раз обменивались вкусными «картофелинами».

Увы, главным, хотя и не очень достоверным нашим источником являются мемуары Кшесинской, и нам придётся вновь обратиться к ним:

«12 января 1894 года было объявлено о помолвке великой княгини Ксении Александровны с великим князем Александром Михайловичем. Этого события все давно ждали. Государь император и императрица способствовали их союзу. Мы отпраздновали это событие у меня дома. Приехали наследник престола и барон Цедделер. Мы пили шампанское прямо на полу, в спальне у моей сестры.

Потом состоялась другая помолвка, которую я уже не отмечала, так как она мне не принесла ничего, кроме горя и разочарования.

7 апреля 1894 года было объявлено о помолвке наследника престола с Алисой, принцессой Гессен-Дармштадтской. Я давно знала, что рано или поздно это должно произойти, но всё же горе мое было беспредельным…

Царевич Николай с сестрой Ксенией и её мужем Сандро в 1894 г.

После возвращения из Кобурга и помолвки наследник престола попросил меня о прощальном свидании. Мы условились встретиться на Волконском шоссе, у стоявшего на обочине сарая с сеном.

Я приехала из города в своём экипаже, а он — верхом, прямо с полигона. И, как всегда бывает в таких случаях, когда нужно очень многое сказать друг другу, к горлу подступил комок, и мы говорили совсем не то, что хотели. Очень многое так и осталось невысказанным. Да и о чём можно вести речь на прощание, если знаешь, что уже ничего нельзя изменить…

Когда Ники уехал на полигон, я ещё долго стояла у сарая и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. А он всё оглядывался и оглядывался… Я не плакала, но сердце моё разрывалось от горя, и по мере того, как он удалялся, на душе у меня становилось всё тяжелее.

Я вернулась в город, в свой пустой и осиротевший дом. Мне казалось, что жизнь кончилась, и впереди не будет ничего, кроме боли и горечи».

Матильда Кшесинская и Николай Солянников в балете Мариуса Петипа «Пробуждение Флоры»

Если верить уже упомянутому дневнику Ламздорфа, то: «Кшесинская получила 100 тысяч рублей и дом в качестве окончательного расчёта за отношения с августейшим любовником. Ну и ну!»[42].

Однако горе никак не сказалось на блестящих выступлениях балерины. 28 июля 1894 г. по случаю свадьбы великой княгини Ксении Александровны с великим князем Александром Михайловичем в дворцовом театре в Петергофе состоялся гала-концерт, для которого Мариус Петипа подготовил одноактный балет «Пробуждение Флоры», где Матильда исполняла главную партию.

Ливадия. Большой Императорский дворец. 1870–1899 гг.

После свадьбы молодые отправились в Ропшинский дворец — туда, где в 1762 г. скончался от «геморроидальных колик» свергнутый император Пётр III. А вечером следующего дня Сандро и Ксения уже мчались в специальном поезде на юг. Через 72 часа пути новая хозяйка въехала в имение Михайловичей «Ай-Тодор».

21 сентября 1894 г. в 10 часов утра к перрону Севастопольского вокзала подошёл царский поезд. Грянуло громкое «ура» почётного караула 49-го Брестского полка, и Александр III нетвёрдым шагом вышел из вагона. За ним появились Мария Фёдоровна, цесаревич, великий князь Георгий Михайлович и греческий королевич Николай Георгиевич. Не задерживаясь в городе, высочайшие путешественники проследовали на пароход Добровольного флота «Орёл». В 11 часов утра «Орёл» вышел в море. Через час прошли мыс Херсонес, и началась сильная качка. Тем не менее в 14 часов «Орёл» пришвартовался к ялтинскому молу.

У самого трапа императора встречали Ксения и Сандро. Александр III и Мария Фёдоровна поселились в Большом Ливадийском дворце, а весёлая компания — Ники-цесаревич, Ники-королевич и Гоги Михайлович — устроились рядом, в Малом дворце.

Уже на следующий день к завтраку в Ливадию заявились молодожёны. Четверо юных плейбоев вместе с Ксенией отправились верхом на любимый цесаревичем «plage». Слово «пляж» ещё не вошло в обиход, и Николай в дневнике пишет его по-английски. С пляжа компания вернулась в 4 часа дня. Ксения и Сандро покинули Ливадию лишь поздно вечером.

Цесаревич целыми днями проводил время в обществе сестры и дяди-шурина.

57. Малый дворец (Дворец наследника). Ливадия. 1870–1899

Запись из дневника Николая от 24 сентября: «Завтракали одни по обыкновению с Ксенией и Сандро только. Поехали верхом за Папа и Мама на Эриклик, откуда спустились на ферму и пили молоко, кофе и ели простоквашу. Всё напоминало прежние счастливые годы! Писал и получил два слёзных письма от моей дорогой Аликс, по поводу отмены моего приезда к ней!»

25 сентября: «День был такой же как вчера. В 11 ч. пошли к обедне: Папа слушал её, как в прошлом году в кабинете Анпапа [то есть дедушки, Александра II. — А.Ш.].

За завтраком играла стрелковая музыка. Смотрели на спуск почтовых голубей, которые полетели в Севастополь. В 2 часа поехали верхом в Айтодор, куда Папа и Мама приехали раньше. Смешно было осматривать апартаменты Ксении в новом доме, в котором она как хозяйка принимала нас и поила чаем! Она и Сандро выглядят такими счастливыми, что большего и желать нельзя! Душа радуется, глядя на них обоих! Но при виде их счастья, невольно думаешь о своём — о том, напр., что могло бы быть, если б я тоже женился летом? Были дома в 5 ч.».

Император Александр III с семьёй (в т. ч. цесаревич Николай) в Ливадии. 1894 г.

27 сентября: «Утром пили кофе, вместо прогулки дрались с Ники каштанами, сначала перед домом, а кончили на крыше. В 2 часа отправились верхом к водопаду; влезали выше второй площадки. Опоздали к чаю. Сандро и Ксения обедали у себя — провели вечер без них!»

28 сентября: «День был хороший, ветер стихал, хотя пароходы в море здорово качало. После завтрака отправились верхом за Папа и Мама, Ксенией и Сандро в Массандру. Управляющий Шелухин угостил нас земляникой и персиками, орехами и каштанами. Получил два письма от милой дорогой Аликс».

29 сентября: «Утро было ясное, но к полудню небо затянуло тучами, хотя было совершенно тепло. Опять дрался с Ники шишками на крыше».

30 сентября: «Тёплый серый день. После breakfast'a прогулялись втроём [с Сандро и Ксенией. — А.Ш.] по “горизонталке” и осмотрели внутренность Ориандской церкви. После завтрака отправились верхом на ферму и по большой дороге в Айтодор, через кот. спустились к маяку. Тут Сандро производит раскопки; с их приезда после свадьбы найдено 60 греческих монет».

1 октября: «День стоял чудный. В 11 1/2 Георгий и я отправились в Айтодор к завтраку у Ксении и Сандро… Шателен снимал нас в саду. Сидели у них в салоне; играли с Ксенией на фортепианах. Вернулся в Ливадию в 3 ч. Пошли к морю. Я сидел на камешках со своими невеселыми думами в голове и тоскою в сердце! Письма, к сожалению, не было!»

И так каждый день. Об отце цесаревич в дневнике упоминает редко и кратко: «Папа проспал более двух часов на балконе», «В 9 ч. он принял ванну» и т. д.

О текущих делах империи в дневнике — ни слова. 5 августа началась Японо-китайская война; в трёхстах верстах к югу, в Турции, опять возникла нестабильность, но всё это проходит мимо внимания «сущего младенца».

Царь слабел и почти не мог работать. Вместо него доклады министров читала императрица. Дошло до того, что Мария Фёдоровна водила рукой мужа, когда приходилось подписывать важнейшие документы. После приезда царской семьи в Ливадию империей управляли Мария Фёдоровна и министры.

Цесаревич Николай Александрович в Ливадии. 1891 г.

10 октября в Ливадию из Германии прибывает «ненаглядная Аликс». Любопытно, что Александр III и Мария Фёдоровна не пожелали дать Алисе специальный поезд, а Ники в такую ерунду не вникал, и принцессе, к её крайнему неудовольствию, пришлось ехать обычным пассажирским поездом.

Из дневника Николая за 10 октября 1894 г.:

«В 9 ½ отправился с д. Сергеем в Алушту, куда приехали в час дня. Десять минут спустя из Симферополя подъехала моя ненаглядная Аликс с Эллой.

Сели завтракать в доме отставного генерала Голубова. После завтрака сел с Аликс в коляску, и вдвоём поехали в Ливадию».

30 октября 2020 г. в Крыму, в Приморском парке Алушты, состоялась торжественная церемония открытия скульптурной композиции, посвящённой встрече цесаревича Николая Александровича и его высоконаречённой невесты принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской и Прирейнской. Мероприятие почтил своим присутствием великий князь Георгий Михайлович.

Композиция представляет собой четыре скульптуры — это молодые Николай II и Алиса Гессен-Дармштадтская и сопровождавшие их дядя Николая — великий князь Сергей Александрович и его супруга Елизавета Фёдоровна — старшая сестра Алисы.

Епископ Ялтинский Нестор провёл чин освящения памятника и поздравил всех с замечательным событием.

Великий князь Георгий Михайлович Романов отметил большую значимость этого памятника для себя лично и для будущих поколений, а также поблагодарил всех причастных к созданию и установке памятной скульптуры, выразив надежду, «что такие инициативы найдут поддержку и в других регионах России». Сей пассаж я оставляю без комментариев…

И вот уже 12 октября 1894 г. веселая компания катается по Южному берегу Крыма: «Поехали вчетвером: Аликс, Ксения, Сандро и я к Учансу в коляске…»

20 октября умер Александр III. Когда Николай вошел на веранду Ливадийского дворца, Сандро в первый и последний раз увидел в его глазах слёзы. Ники взял друга под руку и повел вниз в свою комнату. Там они плакали вместе, обнявшись. Николай никак не мог собраться с мыслями. Он сознавал, что стал императором, и это страшное бремя власти давило его.

— Сандро, что я буду делать?! — патетически воскликнул Николай. — Что будет теперь с Россией? Я ещё не подготовлен быть царём! Я не могу управлять империей. Я даже не знаю, как разговаривать с министрами. Помоги мне, Сандро!

Однако растерянность нового императора длилась совсем недолго. Уже через день он записал в дневнике: «Вчера вечером пришлось перенести тело дорогого Папа вниз, потому что, к сожалению, оно быстро начало разлагаться. Поэтому и утренняя и вечерняя панихиды были отслужены в малой церкви. Слава Богу, милая Мама совсем спокойна и геройски переносит своё горе! Только и делал, что отписывался от туч телеграмм. Происходило брожение умов по вопросу о том, где утроить мою свадьбу; Мама, некоторые другие и я находил, что всего лучше сделать её здесь спокойно, пока ещё дорогой Папа под крышей дома; а все дяди против этого и говорят, что мне следует жениться в Питере после похорон. Это мне кажется совершенно неудобным! Днём ходили к морю — прибой был громадный. Погода потеплела и стала ясная».

Нормальному человеку может показаться чудовищным, как можно, стоя у гроба дорогого любимого отца, думать о том, как бы хорошо обвенчаться до похорон. Но лично я не возмущаюсь, мне жалко «сущего младенца». Представляю, как на него нажала «ненаглядная Аликс» вкупе с Сандро, Ксенией, дядюшкой Сергеем и тетушкой Эллой!

В своей книге «Я унёс Россию. Апология русской эмиграции» известный российский писатель-эмигрант Роман Борисович Гуль писал:

«Постоянных русских театров в Берлине тогда было три: “Русский романтический балет”, “Синяя птица” и “Русский театр Ванька-Встанька”. Руководителем “Романтического балета” был известный артист Петербургского Мариинского театра Борис Георгиевич Романов.

В Мариинском (с 1909 по 1920) в балетах он прославился ролями Пьеро, Колена, Базиля и особенно “половецкого воина”.

Б.Г. был талантливейшим танцовщиком и хореографом, но он был и интересным, остроумным человеком…

Помню, в Нью-Йорке как-то завтракали мы втроём в ресторане: А. Р. Гурвич, Б. Г. Романов и я.

И за завтраком Б.Г. рассказывал, как в Париже в последний раз он был у Кшесинской и она сказала, что пишет мемуары, только не знает, как их назвать. — “А я вам помогу, Матильда Феликсовна”.

– “Ну?”

– “Полвека под Романовыми”.

Она засмеялась и “отодрала меня за уши”, — смеялся Б.Г.».

После свадьбы Николая и Алисы безутешная Матильда удалилась на съёмную дачу в Стрельне и поселилась там на лето с сестрой Юлией «совершенно уединённо от всего мира, не имея ни желания, ни сил кого-либо видеть. Я хотела лишь одного: чтобы меня оставили в покое. Но я взяла себя в руки, чтобы быть в состоянии выступать летом в Красном Селе… В моём горе и отчаянии я не была одинокой. Великий Князь Сергей Михайлович, с которым я подружилась с того дня, когда Наследник его впервые привёз ко мне, остался при мне и поддержал меня…»

Тем верным другом, каким он показал себя в эти дни, он остался на всю жизнь, и в счастливые годы, и в дни революции и испытаний.

«Много лет спустя я узнала, что Ники просил Сергея следить за мной, оберегать меня и всегда обращаться к нему, когда будет нужна его помощь и поддержка… Этим летом я часто гуляла по тенистым аллеям парка, окружавшего великолепный дворец Великого Князя Константина Николаевича в Стрельне, который тянулся от дворца до самого моря. Широкие каналы отделяли дворец и парк от частных владений. Однажды во время прогулки я увидела прелестную дачу, расположенную посреди обширного сада, простирающегося до самого моря. Дача была большая, но запущенная, но общее расположение участка мне понравилось. На углу висела вывеска “Дача продаётся”, и я пошла внимательно всё осматривать. Видя, что дача мне очень понравилась, Великий Князь Сергей Михайлович её купил на моё имя, и в следующем году я уже в неё переехала на всё лето…

Матильда Кшесинская. 1897 г.

Осенью 1901 г. Матильда и Андрей решили встретиться в Венеции, чтобы вместе отдохнуть в Италии. Риторический вопрос — а к чему такие предосторожности, ведь великие князья Романовы уже давным-давно не стесняются ездить в Европу со своими метрессами. Из-за родителей Андрея? Но великий князь Владимир более чем по-отечески относился к Матильде. А может, сама Матильда соблюдала приличия? Тут я соглашусь, но уточню, что не от петербургского света, который уже более 10 лет судачит о ней, а от великого князя Сергея.

«Как и было условлено, — пишет Кшесинская в “Воспоминаниях”, — мы встретились в Венеции с Андреем, который приехал со своим адъютантом А. Беляевым, человеком очень приятным и симпатичным. Жилось нам здесь очень хорошо.

Мы любили обедать в маленьком ресторанчике “Иль Вапоре”, где ели итальянские блюда и пили кьянти. Осмотрев все достопримечательности Венеции, мы поехали в Падую, чтобы посетить место захоронения Св. Антония, которому я всегда молилась, когда что-нибудь теряла. И всегда моя пропажа находилась. Рядом со святыней продавались образки, которые нужно было потереть о саркофаг, чтобы придать им чудодейственную силу. Разумеется, мы всё это сделали. Из Падуи мы отправились в Рим, где провели около двух недель и как следует осмотрели город. К счастью, в гостинице нам дали проводника-француза, который был учителем истории, а во время каникул сопровождал туристов. Он великолепно знал историю Рима и все памятники старины. С утра мы ходили в музеи, а днем гуляли по улицам или выезжали за город, чтобы познакомиться с достопримечательностями».

На обратном пути из Рима Матильда и Андрей посетили Ассизи, Перуджу, Флоренцию, Пизу и Геную.

Далее Матильда пишет: «По приезду в Париж я почувствовала себя плохо и вызвала врача. Обследовав меня, доктор сказал, что это начало беременности; по его мнению, срок был около месяца. Это известие очень меня обрадовало, но в то же время и обеспокоило, так как я не знала, как вести себя по возвращении в Петербург».

Да, действительно, ситуация! В аналогичном случае и Элен Безухова тоже не знала, что делать. Да и сам Лев Николаевич долго чесал в затылке — что делать? А потом взял да и умертвил Элен во время аборта. Матильда Феликсовна оказалась умнее всех и с успехом вышла из интересного положения.

Уже через два дня после посещения врача скорый поезд нёс её из Парижа в Петербург.

В сезон 1901–1902 гг. Матильда танцевала в «Эсмеральде», «Дочери фараона», «Спящей красавице», «Коньке-Горбунке» и «Пахите». Её выступления закончились лишь в середине февраля 1902 г., то есть на шестом месяце беременности.

Христиан Петрович Иогансон (1917–1903)

Так, 10 января 1902 г. Кшесинская танцевала в балете «Дон Кихот Ламанчский», который был впервые поставлен в Москве балетмейстером Горским. Этот балет был показан на прощальном бенефисе Христиана Петровича Иогансона, проработавшего на сцене Императорских театров более 60 лет. Балет был очень эффектным и сильно выигрывал в новой редакции Горского. Матильда танцевала классические вариации с кастаньетами, которыми сама себе аккомпанировала, исполняла при этом множество пируэтов и пользовалась огромным успехом.

Матильда вспоминала: «Я продолжала выходить на сцену до февраля. Чувствовала себя превосходно. Ни по характеру движений, ни по фигуре не было заметно, что я беременна. Мое последнее свидание с публикой состоялось 10 февраля. Я с большим успехом станцевала в “Дон Кихоте”».

Потом у Кшесинской было ещё одно выступление, 15 февраля, на этот раз в Эрмитаже. В зимнем сезоне здесь давались представления со Дня поклонения волхвов до Великого поста. Иногда устраивали два спектакля в неделю, исключительно для августейшего семейства и особ, приглашённых двором. Показывали короткие балеты и небольшие пьесы.

Талант Кшесинской отрицать невозможно. Но она постоянно включала «административный ресурс». Предоставлю слово князю Сергею Волконскому, директору Императорских театров с 1899 по 1901 год.

Николай II даёт указания князю Волконскому:

«— Ах да, Волконский, я хотел вам сказать… я знаю, что “Фиамметта” требует много репетиций, теперь масленица, они устали — дайте лучше в пятницу “Маркитантку”.

— Слушаюсь, ваше величество.

Это было в царской ложе Мариинского театра во время антракта. Только за три дня перед тем, в той же ложе, пробегая репертуар, государь мне сказал, что он так рад будущую пятницу увидеть балет “Фиамметта”, которого никогда ещё не видел. Почему же вдруг отмена? Я, конечно, мог ответить, что артисты вовсе не устали, что одноактный балет не требует репетиций, что все рады показать государю что-нибудь такое, чего он ещё не видал… Но я знал, что мои слова будут ни к чему. Я слишком хорошо чувствовал, что-то, на что он ссылался — усталость артистов, праздники и пр., — это не причина, а лишь предлог.

Есть ли на свете что-нибудь более трудное, как опровергать предлог? Опровергните — сейчас явится другой. Uno avulso, non deficit alter[43]. Мне всегда казалось, что предлог — злейший враг логики. Ведь предлог — это то, что нарушает самую нерушимую связь явлений — причинность; это есть подмена естественного рождения каким-то насильственным подбором. А тот случай, о котором я рассказываю, представляет собой некоторую разновидность. Дело в том, что государь верил в то, что говорил; он действительно думал, что артисты устали и пр. Для него это был не предлог, это была причина. Но в таком случае, в чём же дело? Откуда было у меня такое ощущение бесполезности всяких доводов и почему, несмотря на искренность государя, я испытывал ту неловкость, которую испытываю всегда, когда вместо причины стою перед предлогом? Очевидно, что-то произошло в промежутке тех трёх дней. Произошло вот что.

Когда из царской ложи я вышел на сцену, подозвал режиссёра и сказал, чтобы он подчистил “Фиамметту”, так как государь собирается её посмотреть, оказывается, — я этого тогда и не заметил, — в двух шагах от меня стояла Кшесинская. “Фиамметту” танцевала балерина Трефилова, которую Кшесинская терпеть не могла; услыхав мои слова, — это мне передали впоследствии, — она сказала: “Ах вот как! “Фиамметта” не пойдёт”. И “Фиамметта” не пошла. Вот, значит, где произошла подмена причины предлогом.

Кшесинская достигала всего, что хотела. Через великого князя Сергея Михайловича, с которым она жила, она восходила к государю, который в память своих когда-то близких к ней отношений разрешал все её просьбы.

Она при этом умела так обставить свою просьбу, что выходило, как будто её обижают. Во всяком случае, государю казалось, что она является страдалицей за прежнее его к ней благоволение. Поэтому он думал, что, разрешая её просьбы, он тем самым восстановляет справедливость, избавляет её от несправедливого преследования. В данном случае, очевидно, и просьбы не было или, вернее, личной просьбе была придана видимость заступничества за других. Государю предоставляется случай выказать своё внимание к артистам, измученным двойными спектаклями на масленой неделе. И он выказал внимание, он сказал: “Поставьте лучше “Маркитантку”.

Матильда Кшесинская в балете «Дочь фараона»

Не в первый раз государь вмешивался в мелочные подробности балетного репертуара, и даже распределения ролей. Это было всегда ради удовлетворения какого-нибудь желания Кшесинской; это всегда сопровождалось какою-нибудь несправедливостью по отношению к какой-нибудь другой танцовщице. Сам государь не знал, что творит несправедливость. Он исполнял чужую просьбу, и просьба ему докладывалась в такой форме, что несправедливость оставалась сокрыта. Что, например, было непригляднее скрытой стороны этого факта? Именем царя совершается возмутительная несправедливость. А вместе с тем что было проще и яснее видимой стороны этого происшествия? Государь “входит в положение” бедных артистов. И вот почему в этом случае, как и всегда в других подобных случаях, я мог ответить только и ответил: “Слушаюсь, ваше величество”.

<..>

Мой предшественник по управлению театрами, Иван Александрович Всеволожский, заключил контракт с дрезденской балериной Гримальди. Этот контракт я унаследовал; с её дебютов начинался балетный сезон 1899 года. Она дебютировала в “Жизели” с большим успехом. Следующий балет по контракту — “Тщетная предосторожность”; начались репетиции.

В одно прекрасное утро на приёмном дне является ко мне Кшесинская, заявляет свои права на исключительное исполнение “Тщетной предосторожности” и просит не отдавать другой то, что она называла “мой балет”. Я отказал, ссылаясь на контрактное обязательство и указывая на то, что ни в опере, ни в драме не существует монополии ролей, что нет основания вводить этот обычай в балетную труппу: и в самом деле, разнообразие для публики, для балерин — соревнование. Она вышла недовольная.

На другой день — ко мне звонок; у телефона великий князь Сергей Михайлович; спрашивает, когда я могу заехать к нему. Условились — на следующий день. Приезжаю. “Я хотел с вами поговорить насчёт Матильды Феликсовны, насчёт “Тщетной предосторожности”.

Начинается всё то же самое, и с моей стороны те же ответы — сказка про белого бычка. Я указывал, кроме того, на дисциплину, чувство служебного долга. Он всё это отмахивал и настаивал всё на одном: “Отнеситесь к вопросу не с служебной сухостью, а с человечностью, с сердечностью”. Видя, что из этого разговора на балетные темы ничего не вытанцуется, я сказал, что подумаю и напишу ему, вперёд решив, что ответ мой будет отрицательный.

На другой день был мой доклад у министра Двора, барона Фредерикса. Через день он уезжал с государем в Дармштадт, и я предупредил, что в его отсутствие у меня будет столкновение с моим августейшим тёзкой и что, может быть, и до него дойдут о том отголоски. Прощаясь со мной, он сказал: “Будьте тверды”.

“Я буду”, — сказал я. “Будете ли вы?” — подумал я. Надо сказать, что перед тем, как мне был предложен пост директора Императорских театров, запросили моего близкого друга, князя Александра Андреевича Ливена, способен ли я буду противостоять вмешательству великих князей в театральные дела. Ливен поручился за мою самостоятельность в этом отношении.

Но после первых же докладов у министра я понял, что он никогда не будет опорой. Ведь это же элементарная истина, что опираться можно только о то, что способно противостоять. Фредерикс, при рыцарски-благородных качествах своих, был характера рыхлого; я ясно ощущал, что его напутствие есть совет, но не может быть принято как обещание. Фредерикс, кроме того, был недалёк; он был неподвижного ума. Доклады у него иногда бывали очень тяжелы — он с трудом улавливал суть дела; всякий доклад надо было подавать в самых коротких словах — его мышление сейчас же утомлялось, его не хватало ни на какое более длинное рассуждение. Самое благоприятное для меня это, бывало, когда он чувствовал усталость, тогда он не спрашивал объяснений и прямо подписывал…

Решив соблюсти свою “линию”, я на другой день написал Сергею Михайловичу мой мотивированный отказ исполнить его желание. Получил в ответ письмо столь же недовольное, сколько нескладное, которое кончалось так: “А что Вы пишете, что отвечаете мне по зрелом размышлении, то и я обратился к Вам не без оного. Оскорбив Матильду Феликсовну, Вы обидели и меня”. На этом кончилась первая глава происшествия. Репетиции “Тщетной предосторожности” продолжались.

Недели через две подаёт курьер телеграмму. Распечатываю — шифрованная. У меня в дирекции шифра не оказалось; отправляюсь к управляющему канцелярией министра Злобину, беру у него шифр, возвращаюсь домой, расшифровываю — из Дармштадта, от Фредерикса: “Передаю Вам приказание не отдавать балета “Тщетная предосторожность” балерине Гримальди, оставив его за Кшесинской”. Я сделал ещё одну попытку, послал убедительную телеграмму, но получил в ответ: “Не могу изменить полученного Вами приказания”. Что мне оставалось делать? Репетиции “Тщетной предосторожности” прекратились.

Повторяю, это было в самом начале моей службы.

Подавать в отставку было бы смешно, тем более что приходилось бы ждать два месяца возвращения государя; было бы смешно оспаривать у самодержца право распределения ролей, которое принадлежало и мне, его подданному, и всякому режисёру. Наконец, смешно было уходить по такому поводу, который по видимости своей имел бы характер личной обиды. Но я написал тогда письмо барону Фредериксу, в котором изложил мой взгляд на всё это и между прочим сказал, что подобные распоряжения ложатся тенью на доброе имя государя. Действительно, вся мелкая петербургская «публика», вся провинция были уверены, что государь продолжает сожительствовать с Кшесинской. И как было не думать, когда всякая её просьба исполнялась? В глазах всех Кшесинская была “самодержавный каприз”. И всякое административное распоряжение утверждением своим только подтверждало предположения общественного мнения. Великий грех в этом отношении на душе покойного Сергея Михайловича, грех способствования тому, что, в конце концов, мы должны назвать оскорблением величества. В таком смысле написал я министру Двора. В отставку, как сказал уже, не подал, а решил ждать, как пойдёт дальше…

Но к тому времени, с которого начался наш рассказ, многое сгустилось, обозначилось настолько, что всякие личные чувства отступали на задний план перед общей невозможностью вести дело на сколько-нибудь устойчивых основаниях дисциплины и справедливости. Кончался второй сезон моего директорства, и я на каждом шагу натыкался на невозможность поступать по совести. Или, наученный опытом, я должен был сам воздерживаться от некоторых распоряжений, или я должен был идти на новые столкновения, новые отмены моих распоряжений и новые за кулисами шушукания, волнения, слёзы, истерики. Да, не знает публика, сколько горечи за балетной улыбкой, сколько тяжести за лёгкостью балетных “тюников”… Я ждал случая уйти»[44].

В 1900 г. соревнование Кшесинской и Леньяни закончилось, когда обе балерины выступали в один вечер в двух коротких балетах Глазунова, поставленных Петипа. Условия были неравны: Леньяни получила роль Изабеллы в «Испытании Дамиса» и должна была танцевать в неудобном платье с длинной юбкой и в туфлях на каблуках, а у Кшесинской была роль Колоса в балете «Времена года», которую она исполняла в лёгкой короткой пачке золотистого цвета, которая ей очень шла. Критика наперебой толковала о том, как невыгодно смотрелась Леньяни на фоне лёгкого, свободного танца Кшесинской. Матильда торжествовала победу. Контракт с Пьериной Леньяни в 1901 году не был возобновлён.

Разумеется, современные почитатели Кшесинской и святого августейшего семейства утверждают, что к уходу Леньяни Матильда не имела никакого отношения: та, мол, стала неважно танцевать. Видимо, из-за этого Леньяни взяли в Ла Скала.

Прощальный бенефис Леньяни состоялся 28 января 1901 г. Князь Волконский в эмиграции вспоминал, что в своём прощальном спектакле Леньяни выбрала давно не шедший балет «Баядера». Но вот через два дня приходит Кшесинская и говорит, что «Баядеру» будет танцевать она. На Волконского опять надавили, и ему пришлось уговаривать Леньяни танцевать в бенефисе «Камарго».

Кшесинская вспоминала:

«После её [Леньяни] отъезда я получила роли в двух балетах — “Конёк-Горбунок” и “Камарго”.

Балет “Конёк-Горбунок”, или “Царь-Девица”, в четырёх актах и восьми картинах, был основан на сказке Ершова. Музыку написал Лео Делиб, а хореография принадлежала Сел-Леону. Это был очень впечатляющий спектакль со множеством эффектных танцев. Думаю, если бы его поставили сейчас, он бы снова пользовался успехом. Я давно мечтала в нем станцевать. Моё выступление в “Коньке-Горбунке” критики отметили хвалебными отзывами. Мужские партии танцевали Ширяев и Стуколин».

Замечу, что балет «Конёк-Горбунок» исполнялся и в советское время, просто Кшесинская мало знала о СССР. Меня в 1958 г. мама водила в Большой театр на «Конька-Горбунка». Мы сидели в 6-м ряду партера, и спектакль произвёл на меня — третьеклассника — огромное впечатление.

Но продолжу рассказ Кшесинской: «В этот период ко мне стал проявлять большой интерес великий князь Владимир Александрович, отец Андрея. Он всегда хорошо относился ко мне, но в то время его любезность была особенно очевидной. После первого представления “Конька-Горбунка” он пригласил меня с сестрой и подругой Рутковской на ужин в свой любимый ресторан. Рутковская ему очень нравилась, а её польский акцент забавлял великого князя. Кроме нас, он пригласил также великого князя Сергея Михайловича и барона Цедделера. Ужин удался, все чувствовали себя непринуждённо, так как обаятельный хозяин позаботился о своих гостях. Впоследствии такие ужины повторялись довольно часто. Иногда, когда великий князь решал устроить всё неожиданно, он присылал ко мне в уборную записку с приглашением. Если же торжество было запланировано заранее, приглашение отправлялось домой. Великий князь стал ко мне приезжать. На Пасху он прислал мне огромный букет ландышей, имевший форму яйца, к которому было прикреплено драгоценное яйцо работы Фаберже».

Ну а далее последовала знаменитая история с фижмами. Для начала представлю версию князя Волконского:

«Леньяни для своего бенефиса выбрала было старый, давно не шедший балет “Баядерка”. Через две недели приходит Кшесинская и заявляет, что после долгих исканий она наконец нашла себе подходящий балет, она выбрала — “Баядерку”. Ну, начинается новая волна, подумал я. Посылаю за Леньяни, говорю ей откровенно, как обстоит дело. Предлагаю вместо “Баядерки” “Камарго” — балет красивый, в костюмах Людовика XV; она согласилась скорее и легче, чем я ожидал. В особенности пленило её, когда я сказал ей, что для русской пляски (в каждом старом балете, где бы и когда бы действие ни происходило, всегда был вставной номер русской пляски) я ей сделаю точный снимок с известного портрета Екатерины Великой в русском костюме на балу, данном в честь императора Иосифа II. Несмотря на то, что она так легко согласилась, она всё же затаила злобу против меня, и я знаю, что по возвращении в Италию она говорила, что никогда не вернётся в Россию, пока в театре будут два человека: Кшесинская и князь Волконский. Она была уверена, что я подслуживаюсь…

Вот эту самую “Камарго”, которую на масленице танцевала Леньяни, должна была после Пасхи танцевать Кшесинская. И этому самому костюму Екатерины Великой суждено было оказать мне услугу, за которую я ему был благодарен в течение многих лет. Я сказал уже, что ждал случая уйти. Долго такого не представлялось. Наконец представился. Вы с трудом поверите, что могло стать причиной ухода директора императорских театров. Вы с трудом поверите, что причиной были фижмы.

Артистка балета Мариинского театра М. Ф. Кшесинская в роли Камарго в одноимённом балете Л. Минкуса. Санкт-Петербург. 1897 г.

Впрочем, вы, может быть, не знаете, что такое фижмы? Фижмы — это из проволоки сплетённые корзины, которые надеваются на бедра под юбки, для того чтобы юбки стояли пышнее. В XVIII столетии иначе как в фижмах не танцевали; в фижмах поэтому был задуман мною и русский костюм балерины по портрету Екатерины Великой: это был русский танец, стилизованный во вкусе Людовика XV. Недели за две до представления доходит до меня слух, что Кшесинская не хочет надевать фижмы. Чем ближе к дню представления, тем слухи упорнее.

В то время вопросы балетные сильно занимали общество; они были способны даже волновать его. Всякая мелочь закулисная становилась достоянием городских разговоров, и, как по электрическим проводам, волнения передавались — в гостиные, в редакции, в рестораны. Вопрос о фижмах принял размеры чего-то большого, важного. Уже говорили, что Кшесинская объявила, что ни за что их не наденет.

Настал и день представления. Театр битком набит, и добрая половина присутствующих, конечно, занята мыслью: “Ну, как? В фижмах или без фижм?” В антракте, перед вторым действием приходит ко мне в директорскую ложу заведующий монтировочной частью барон Кусов с известием, что Кшесинская прогнала костюмершу, принёсшую фижмы в её уборную: “Вон, вон эту гадость! Не надену! Пусть меня штрафуют, пусть что хотят делают, а фижмы не надену!”

Занавес взвился, под звуки русской пляски Кшесинская выплыла — без фижм. На другой день в журнале распоряжений по дирекции: “Директор императорских театров постановил: на балерину Кшесинскую, за самовольное изменение в балете “Камарго” установленного костюма, наложить штраф в размере…” (Уж не помню, какая тут часть содержания полагалась по уставу.)

Через два дня будят меня в восемь часов утра: министр просит сейчас же приехать к нему. Одеваюсь, еду на Почтамтскую, вхожу.

— Вот, у меня очень неприятное к вам поручение. Государь желает, чтобы штраф с Кшесинской был сложен.

— Хорошо, говорю, но вы знаете, что после этого мне остаётся делать.

— Ну да, я знаю; вы молоды, вы слишком к сердцу принимаете. Об этом мы после поговорим. А сейчас, значит, я вам передал желание государя. Я через полчаса еду в Царское; я могу, значит, доложить, что приказание государя исполнено.

— Разумеется.

— А затем я вернусь и передам вам результат моего разговора. Заезжайте ко мне часов в пять. Да, я забыл вам сказать: государь желает, чтобы штраф был сложен в том же порядке, в каком был наложен.

Я вернулся в дирекцию, попросил к себе чиновника Ивана Сергеевича Руссецкого, заведовавшего печатанием журнала распоряжений, и передал ему для напечатания на следующий день распоряжение, что наложенный по приказанию директора императорских театров на балерину Кшесинскую за то-то и то-то штраф по приказанию директора императорских театров слагается. Затем, оставшись один, написал прошение об отставке и положил его себе в карман».

Прима-балерина Пьерина Леньяни в костюме Золушки

А вот версия из «Воспоминания» Кшесинской:

«В одном из актов этого балета Леньяни танцевала “Русскую” в костюме времён Людовика XV, с пышными юбками, поддержанными у бёдер фижмами, которые стесняли движения балерины и лишали танец всей его прелести. Этот костюм был воспроизведён с того, который Императрица Екатерина II носила на костюмированном балу, данном в честь Императора Иосифа II. Леньяни была прекрасной танцовщицей, но она меньше обращала внимания на свой костюм, нежели я. Я видела Леньяни в этом балете и заметила, как она была стеснена костюмом в своих движениях. Я отлично сознавала, что с моим маленьким ростом в этом костюме с фижмами я буду не только выглядеть уродливо, но мне будет совершенно невозможно передать русский танец, как следует и как мне того хотелось.

Русский танец полон неуловимых тонкостей, которые составляют всю его прелесть, так что без них весь его смысл пропадает. Поэтому я и заявила костюмеру, что костюм, который мне полагается, я, конечно, надену, но только без фижм. Это будет совершенно незаметно для публики благодаря очень пышным юбкам. Я добавила, что несу ответственность за балет как первая артистка и по опыту хорошо знаю, что мне подходит, нельзя от меня требовать, чтоб я выходила на сцену в уродливом виде, проваливала бы свой танец и портила свою репутацию балерины из-за фижм, отсутствие которых никто даже не заметит.

Все эти мои справедливые заявления передавались Директору, вероятно, в совершенно искажённом виде, как неосновательные капризы, или же вовсе не передавались, и Директор о них ничего не знал. Вместо того чтобы внимательно отнестись к моим объяснениям, мне посылали повторные требования надеть во что бы то ни стало фижмы. Это стало походить на придирку, на желание во что бы то ни стало задеть моё самолюбие.

Перед самым началом спектакля ко мне в уборную зашёл Управляющий конторою Императорских театров барон Кусов и от имени Директора в последний раз настаивал, чтобы я надела фижмы. Так как этот спор о фижмах начался до дня представления и стал достоянием публики, то все ожидали с нетерпением, чем всё это кончится. А кончилось тем, что я наотрез отказалась надеть фижмы и танцевала без них. Не будь этот спор известен, никто из публики не заметил бы, были ли на мне фижмы или нет. “Фижмы” не следует путать с “кринолинами”, которые представляли из себя обручи, поддерживавшие кругом юбку, расширяясь книзу. “Фижмы” — это маленькие плетёные корзиночки, которые прикреплялись с двух боков, чтобы немного приподнять юбку на боках. Танцевать в них спокойно танцы времён Людовика XV, как павану и менуэт, можно, но подвижный русский танец совершенно невозможно. Князь Волконский, как человек со вкусом и знакомый со сценой, должен был бы легко понять это. Что было к лицу Императрице Екатерине II, чтобы ходить по залам Зимнего дворца, не подходило для артистки, которая должна была танцевать и быть свободной в своих движениях.

На следующий день, когда я приехала на репетицию в театр, то увидела, что на доске, где вывешиваются распоряжения Директора, было вывешено: “Директор Императорских театров налагает на балерину Кшесинскую штраф в размере (столько-то рублей) за самовольное изменение положенного ей в балете “Камарго” костюма”. Штраф был настолько незначительным и так не соответствовал моему жалованию и положению, что явно имел целью не наказать, а оскорбить меня. Вполне понятно, что я не могла стерпеть такого оскорбления и мне ничего не оставалось больше сделать, как снова обратиться к Государю, прося, чтобы таким же образом, то есть распоряжением Директора, штраф был бы снят. На следующий день, на том же месте, где накануне было распоряжение Директора о наложении на меня штрафа, было вывешено новое распоряжение, которое гласило: “Директор Императорских театров приказывает отменить наложенный им штраф на балерину Кшесинскую за самовольное изменение положенного ей в балете “Камарго” костюма”. После этого князь С. М. Волконский не счёл для себя возможным оставаться на своем посту и подал в отставку».

Возникает естественный вопрос: к чему нам в XXI веке проявлять интерес к фижмам балерины, танцевавшей более века назад? Вот уж охота автору копаться в женском нижнем белье! Соглашусь, очень противно. Но, увы, это было любимым занятием русских императоров.

Ещё Николай I лично решал, что из верхней одежды и нижнего белья могут взять с собой в Сибирь жёны декабристов. И какая дикая азиатская сатрапия была при Николае I, такая она и осталась при Николае II. Так, во Франции в 1825 г. за военный бунт могли казнить пять или даже пятьдесят офицеров, но никто не мог запретить жёнам ехать в места заточения мужей. А тем более ждать высочайшего разрешения, чтобы взять с собой горничную и не три, а пять ночных рубашек.

Недаром Рюрикович, потомок смоленских князей, Пётр Владимирович Долгоруков назвал Романовых «монгольско-немецкой» династией Гольштейн-Готторп, а Лев Толстой сравнивал начало царствования Николая II с правлением кокандского хана. Павел I запретил ношение фраков и круглых шляп, а также танцевать вальс, а Николай II запретил танцевать танго. Кончили оба одинаково.

Перед Великим постом 1902 г. в Мариинском театре был показан очень зрелищный балет «Ученики господина Дюпре» на музыку Лео Делиба в постановке Петипа. Матильда выступала в «Камарго». В первом акте она была одета в костюм субретки, а во втором — в тунику. Тут постарался художник Бакст, сделавший всё возможное, чтобы скрыть толстый живот балерины. На Кшесинской был переливающийся блёстками костюм, усыпанный розовыми цветами, и причёска в стиле женских портретов Брюллова.

Первый ряд, где сидели император с императрицей и члены царской фамилии, находился совсем рядом со сценой, поэтому Матильде «нужно было тщательно продумать все движения, чтобы моя располневшая фигура не бросалась в глаза. Изменения были заметны только в профиль».

Этим выступлением Матильда закончила сезон. Танцевать дальше она не могла, так как была уже на шестом месяце беременности.

Отзывы о партиях Кшесинской были самые противоречивые. Так, балетный критик Аким Волынский, увидев её в роли Китри-Дульсинеи, заметил: «От вычурно кричащих линий её демонического искусства веет иногда морозным холодком. Но временами богатая техника артистки кажется чудом настоящего и притом высокого искусства. В такие минуты публика разражается неистовыми аплодисментами, воплями сумасшедшего восторга. А черноглазая дьяволица балета без конца повторяет под “браво” всего зала свои невиданные фигуры, свой ослепительно прекрасный диагональный танец через сцену».

Зато новый директор Императорских театров Владимир Теляковский, познакомившись с Кшесинской поближе, называл её стиль торжеством вульгарной пошлости, вызовом общественному приличию. В своих записках он с негодованием говорил о её коротком костюме, толстых развороченных ногах и раскрытых руках, выражающих «полное самодовольство, призыв публики в объятия».

Весной 1902 г. у Кшесинской начался конфликт с молодой балериной Анной Павловой, поступившей в труппу в 1899 г. Началось всё буквально с ерунды. В интервью журналистам Павлова рассказала о помощи, оказанной ей Евгенией Соколовой, которая ранее танцевала эту партию, и не упомянула о Кшесинской. Ну и что? Пусть даже где-то в чём-то Матильда помогала Павловой, но уставшая балерина, вся в эмоциях, забыла помянуть «хозяйку» театра. Увы, злопамятная Кшесинская и через 50 лет помнила эту мелочь: «Я хорошо знала Павлову и была уверена, что она поступила так не по своей воле, а по наущению некоторых лиц, которые хотели таким образом нас поссорить. И всё же меня обидела неблагодарность Павловой после всех моих стараний».

Анна Павлова в роли принцессы Аспиччии в балете «Дочь фараона». Санкт-Петербург, около 1910 г.

18 июня 1902 г. в своём дворце в Стрельне Матильда родила мальчика. Роды принимали ассистент профессора Отта доктор Драницын и личный врач великого князя Михаила Николаевича Зандер.

«Меня едва спасли, — вспоминает Матильда, — роды были очень трудные, и врачи волновались, кто из нас выживет: я или ребенок. Но спасли обоих: ребенка и меня…

Передо мной стояла нелёгкая задача: какое имя выбрать сыну? Сначала я хотела назвать его Николем, но по многим причинам не могла этого сделать и даже не имела права так поступать. Наконец, я решила назвать его Владимиром, в честь отца Андрея, который всегда ко мне хорошо относился. Я не сомневалась, что он ничего не будет иметь против. И действительно, он согласился».

Великий князь Андрей Владимирович и Матильда Кшесинская с сыном Владимиром. Около 1906 г.

Крестины состоялись в Стрельне 23 июня по православному обряду. При этом новорождённый получил имя — Владимир, отчество — Сергеевич, а фамилию — Красинский. Крёстной матерью была Юлия Кшесинская, а крёстным отцом — полковник Сергей Марков, служивший в лейб-гвардии Уланском полку Её Величества.

Опять Кшесинская лукавит в своих «Воспоминаниях». Первые 10 лет отчество ребёнка не упоминалось, а фамилию он носил — Кшесинский. Всем внебрачным детям в Российской империи при рождении давали фамилию матери, а в исключительных случаях давали иную фамилию по царскому повелению.

И лишь по высочайшему указу от 15 октября 1911 г. Вова получил отчество Сергеевич, фамилию Красинский, а также потомственное дворянство.

Кшесинская утверждала, что сразу после родов у неё был «тяжёлый» разговор с Сергеем Михайловичем и что тот «прекрасно знал, что не является отцом ребёнка». Но, пардон, зачем тогда ломать комедию с отчеством Сергеевич? Почему не дать отчество Андреевич, благо в России жили сотни тысяч Андреев?

В свою очередь современники, включая великого князя Александра Михайловича, утверждают, что Сергей до последнего вздоха не сомневался в своём отцовстве. Во всяком случае, Матильда продолжала жить под одной крышей с Сергеем. Но пускай спорят мемуаристы, кого больше любила Матильда — Николая, Сергея или Андрея. На самом же деле её главный роман был с… Военным ведомством. Она безумно любила заказы оного ведомства, особенно по артиллерийской части. Но об этом потом.

Из дневника директора Императорских театров Владимира Теляковского: «Неужели это театр, и неужели этим я руковожу? Все довольны, все рады и прославляют необыкновенную, технически сильную, нравственно нахальную, циничную, наглую балерину, живущую одновременно с двумя великими князьями и не только это не скрывающую, а, напротив, вплетающую и это искусство в свой вонючий циничный венок людской падали и разврата. Лаппа сообщил мне, что Кшесинская сама рассказывает, что она беременна; желая продолжать всё же танцевать, она некоторые части балета переделала, чтобы избежать рискованных движений. Кому будет приписан ребёнок, ещё неизвестно. Кто говорит — Великому Князю Сергею Михайловичу, а кто — Великому Князю Андрею Владимировичу, другие говорят о балетном Козлове».

Фёдор Михайлович (Теодор) Козлов. Около 1912 г.

А кто такой «балетный Козлов»? Фёдор Михайлович Козлов родился 22 января 1882 г. в Москве. В 1900 г. окончил московское отделение Императорского театрального училища, после чего принят в балетную труппу Большого театра. С 1901 г. танцевал в Петербурге в Мариинском театре. В 1904 г. дирекция Императорских театров вновь перевела его в Москву (из-за романа с Кшесинской).

В 1909 г. Козлов участвовал в первом балетном сезоне Дагилева в Париже.

Выступления Козлова имели оглушительный успех. В американской прессе его называли «динамо-машиной» за 18 оборотов в одном пируэте.

В 1910 г. Козлов создаёт свою балетную труппу, с которой гастролирует в Англии и других странах. В начале 1913 г. он прибывает в Нью-Йорк, где был завален массой предложений. В Нью-Йорке Козлов создаёт новую труппу под названием «Императорский русский балет» («Imperial Russian Ballet Company»).

С 1917 г. работает в Голливуде. Режиссёр Де Милль называл Козлова «Наполеоном движущихся картин».

В Голливуде Козлов играл главные роли в 30 фильмах, последним из которых стал «Мадам Сатана» (1930 г.). Как актёра, Теодора Козлоффа убило звуковое кино — он так и не смог избавиться от сильного акцента. Но Козлов остался в Голливуде в качестве хореографа. Умер в Голливуде 22 ноября 1956 г.

8 февраля 1960 г. на «Аллее славы» в Голливуде была открыта «звезда Козлова».

Но вернёмся к Кшесинской. Матильда быстро восстановила силы и уже через два месяца после родов выступила в Петербурге на гала-представлении по случаю бракосочетания великой княгини Елены Владимировны (сестры Андрея) с греческим принцем. Бракосочетание состоялось 16 августа 1902 г. в Царском Селе, а гала-представление — 19 августа. Матильда танцевала в одном акте балета «Дон Кихот». После родов Кшесинская сильно располнела, но это не помешало ей выйти на сцену.

Зимой 1902–1903 гг. Кшесинская танцевала в новом одноактном балете «Кукла-предсказательница» в постановке братьев Сергея и Николая Легатов, на музыку Бейера и по либретто Хасрайтера и Гаула. Декорации изображали магазин игрушек в Пассаже. Действие происходило в 30-х гг. XIX века. За окнами магазина виднелся Невский проспект, по которому прогуливалась публика в костюмах того времени. Премьера состоялась 16 февраля 1903 г. — это был последний спектакль перед Великим постом.

Карикатура на балерину Матильду Кшесинскую (1872–1971), выполненная Николаем Легатом и Сергеем Легатом из их книги «Русский балет в карикатурах». Около 1902–1905 гг.

Зимой в Стрельну в гости к Кшесинской приехал знаменитый тенор Леонид Витальевич Собинов:

«Перед обедом он попросил, чтобы я показала ему сына, и мы поднялись наверх, в детскую. В это время няня укладывала Вову спать и держала его на руках. Вова посмотрел на нас сонными глазками, а Собинову вдруг захотелось спеть ему “Колыбельную” на стихи Лермонтова и музыку Александра Гречанинова:

Спи, младенец мой прекрасный,

Баюшки-баю.

Тихо светит месяц ясный

В колыбель твою.

Стану сказывать я сказки,

Песенку спою.

Ты ж дремли, закрывши глазки,

Баюшки-баю.

У Собинова был дивный бархатный голос, которым он владел как истинный гений — так, что у меня на глаза наворачивались слёзы.

“Когда Вова подрастёт, расскажите, как Собинов пел ему колыбельную”, — попросил он, закончив петь.

Впоследствии я часто рассказывала Вове о том вечере, чтобы мальчику это запомнилось».

Леонид Собинов в роли Ленского. (Автор: К. Фишер)

В середине февраля 1903 г., с началом Великого поста, Матильда уехала в Вену, взяв с собой горничную и костюмершу. С ней отправился её постоянный партнёр Николай Легат, а также актрисы Ольга Боркенхаген и Любовь Егорова.

Замечу, что в Великий пост в России все театры и питейные заведения закрывались, ну а в Вене время поста было смещено на 13 дней, а главное — театры в пост не закрывали.

В Вене Кшесинская танцевала в «Коппелине» и «Эсмеральде». Публика встретила русских танцовщиков овациями. На «Эсмеральде» появился и сам 63-летний император Франц-Иосиф. По словам Кшесинской: «Император долго мне аплодировал, а публика устроила настоящую овацию. Артисты были вне себя от радости и после спектакля благодарили меня, так как не сомневались в том, что император, которого многие даже не видели, появился в театре только ради меня. По этому поводу мне устроили ещё одну овацию».

Матильда Кшесинская в своем будуаре с собакой Джиби и козочкой, с которой она выступала в балете «Эсмеральда». Санкт-Петербург. 1900-е гг.

Гастроли русской группы в Вене совпали с приездом туда американской танцовщицы Айседоры Дункан, совершавшей турне по Европе. Все газеты пестрели статьями о выступлениях на одной сцене Королевского театра артисток-антиподов — классической русской балерины Матильды Кшесинской и длинноногой американской танцовщицы, вытворявшей на сцене нечто невообразимое, граничащее с непристойностью. Она выскакивала на сцену босиком и почти голая — полупрозрачный балахон едва скрывал её прелести.

Танцовщица Айседора Дункан

Под музыку великих композиторов, созданную для концертного исполнения и прослушивания, Айседора танцевала, но не ногами, а бюстом, торсом, заламывала руки, неистовствовала… На вопрос журналистов, как следует понимать её танец, Дункан резко отвечала: «Я ненавижу слово “танец”! Я выразительница красоты. Я хочу выразить дух музыки. В качестве средства я использую своё тело точно так же, как писатель использует слова. Не называйте меня танцовщицей!»

Кшесинская с Легатом и Егоровой отправились смотреть Дункан. После окончания танца Матильда вскочила ногами на стул и «стала во весь голос скандировать: “Дункан! Браво! Дункан! Брависсимо!”»

Был ли это подлинный восторг, или пиар, или и то и другое? Ведь на следующий день все венские газеты аршинными буквами расписывали выходку Кшесинской.

После возвращения из Вены Кшесинская впервые выступила в Москве, заменив заболевшую балерину Рославлеву в балете «Дон Кихот».

«В Петербурге меня встречали аплодисментами, и я к этому привыкла, — вспоминает Матильда. — Когда я вышла на сцену в Москве, меня поразила тишина, царившая в зале. Но зато после адажио мне рукоплескали все зрители, а когда я исполнила вариации, зал дрожал от аплодисментов. Как же я была счастлива в тот момент! Мне удалось покорить московскую публику».

В сезон 1903–1904 гг. Кшесинская стала замечать в зрительном зале не только аплодисменты, но и «глухой ропот, а иногда и свист». Матильда писала:

«Мне было очень больно и обидно, тем более что я хорошо знала, кто за всем этим стоит.

Именно в это время мне удалось добиться повышения жалованья балерин с 5000 рублей до 8000 рублей в год, что по тем временам было значительной суммой. Для меня жалованье не имело большого значения, и я заботилась о коллегах, для которых такое повышение было серьёзным подспорьем. Однако ни одна из них мне не сказала даже “спасибо”.

Атмосфера недоброжелательности так меня угнетала и настолько мне надоела, что я всё чаще стала подумывать о том, чтобы оставить сцену и уйти подальше от этой мерзости».

Тут следует сделать маленькое замечание: в советское время был термин «балерина из кордебалета», а вот при царе-батюшке балеринами официально числились пять-шесть примадонн, а остальные были танцовщицами. Ну а насчёт повышения жалованья, то ни 5, ни 8 тысяч рублей действительно не имели для Матильды «большого значения», их не хватило бы даже на годовое содержание стрельнинского дворца.

И вот Кшесинская решает покинуть сцену Императорских театров и даже назначает бенефис на 21 января 1904 г. При этом она сохраняет за собой право на роли в нескольких спектаклях и не разрешает их танцевать другим балеринам. Подобного никогда не было ни в российских, ни в европейских театрах. Согласно контракту, Кшесинская сама решала, когда и в каких спектаклях будет танцевать. За каждое выступление ей выплачивалось поначалу 500 рублей, а позже 850 рублей.

7 декабря 1903 г. Матильда выступала на бенефисе Гримальди в балете «Тщетная предосторожность». Её партнёром был Николай Легат. Пользуясь случаем, Кшесинская пригласила на свой прощальный бенефис уже пожилого Гельцера и попросила его выступить в роли Марселины, матери Лизы. Он любезно согласился и блистательно исполнил эту женскую роль.

Матильда пишет в «Воспоминаниях»:

«В опубликованном дневнике императора за 21 января 1904 года я прочитала: “Пообедали вдвоём. Поехал в театр. Давали «Спящую красавицу». Великолепная — давно не видел. Домой приехал в 11.45”.

Из этой записи следует, что император обедал с супругой, а в театр поехал один. Однако что скрывалось за словом “великолепная”, я тогда не знала. На счастье, в “Ежегоднике Императорских театров”, где публиковали репертуары всех сезонов, я вычитала, что в тот день, 21 января 1904 года, в среду, я танцевала в “Спящей красавице”. Теперь сомнений уже не было: император поехал в театр, чтобы увидеть именно меня в этом балете, который он так любил. В том сезоне я выступала в “Спящей красавице” всего один раз…

Хотя он и не упомянул имени, но “великолепная” и “давно не видел” могли относиться только ко мне».

Увы, на самом деле в дневнике императора за 21 января написано несколько иначе: «После чая был у меня Ламздорф по японскому соглашению. Обедали вдвоем. Поехал в театр. Шла “Спящая красавица” — отлично, давно не видал».

Как видим, слова «великолепная» нет и в помине. Хотя балерина, безусловно, заслужила это прилагательное.

«Для бенефиса я выбрала два первых акта “Тщетной предосторожности”, куда вставила pa de deux, то самое, в котором дебютировала на сцене в 1890 году, когда ещё была ученицей, — пишет Кшесинская. — Легко выполнив 32 фуэте, я повторила их на “бис”. В тот вечер в меня вселилась какая-то сверхъестественная сила. В свое время писали, что, кроме Леньяни, это удалось сделать только мне.

Затем я исполнила две картины из первого акта “Лебединого озера”, где королева лебедей медленно удаляется на пуантах спиной к залу и поднимается на возвышение, как бы прощаясь с публикой.

Вот так я рассталась со зрителями. Мне было очень тяжело, но поступить по-другому я не могла.

Я получила множество дорогих подарков и цветов. Среди них был золотой лавровый венок, сделанный по моей мерке, чтобы можно было надеть его на голову. На каждом листике было выгравировано название балета, в котором я танцевала. Балетов в моём репертуаре было очень много, и венок получился пышным.

Молодёжь, поджидавшая меня у выхода, в порыве энтузиазма выпрягла коней из моей кареты и потащила её на себе до самого дома, находившегося недалеко от театра. То же самое произошло некогда с Фанни Элсслер.

Сразу же после собственного бенефиса я поехала в Москву, чтобы 6 февраля принять участие в бенефисе Кати Гельцер. Я танцевала адажио с Михаилом Легатом и вариации из “Баядеры”. Москвичи устроили мне горячий и сердечный приём, как они умеют это делать. При возвращении в Петербург для меня был зарезервирован спальный вагон, прицепленный к скорому поезду. В этом вагоне ехали также любители балета, прибывшие на бенефис Кати Гельцер. Я заказала для всех ужин, а Юлия Седова помогла мне исполнить обязанности хозяйки. Мы веселились всю ночь, и дорога показалась не короткой».

Маленькое замечание: «зарезервирован вагон», то есть прогон вагона был кем-то заранее оплачен. Опять потерпело Военное ведомство?

Сразу после бенефиса Кшесинской началась Русско-японская война. 28 января царь записал в дневнике: «В 8 час. приехали в театр; шла “Русалка” очень хорошо. Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этой ночью японские миноносцы произвели атаку на стоявших на внешнем рейде “Цесаревич”, “Ретвизан” и “Палладу” и причинили им пробоины. Это было объявление войны».

Лето 1904 г. Матильда провела в Стрельне.

Николай II провёл лето в Царском Селе и не поехал на этот раз в Ливадию и Финские шхеры. Разумеется, не из-за войны, а из-за беременности Аликс, разрешившейся в июле сыном Алексеем.

Царское Село и Стрельна рядом, они соединены Волхонским шоссе. Николай очень часто ездил в то лето в район Стрельны на «моторе» и верхом. Кшесинская утверждает, что Николай лишь проезжал мимо её резиденции, а она выходила его приветствовать.

Кшесинская, наверное, первой из наших знаменитых шоу-звёзд поняла прелесть эффектных уходов и не менее эффектных возвращений на сцену:

«После прощального бенефиса я не выступала почти до конца 1904 года и не имела на то ни малейшего желания. Однако перед началом сезона 1904–1905 года директор Императорских театров Теляковский обратился ко мне с просьбой вернуться на сцену… Я долго не могла решиться вновь переступить порог театра, так как уже свыклась с мыслью, что моя сценическая карьера закончена. И если я уступила настойчивым уговорам директора, то только потому, что вместе с ним меня просил об этом наш танцовщик Ширяев. У него был бенефис, и он попросил меня выступить в балете “Брахма”, постановка которого была возобновлена по этому случаю. Я танцевала в этом балете, вспоминая образ, созданный Виржинией Дзукки. Бенефис Ширяева состоялся 12 декабря 1904 года.

Большинство артистов нашей балетной труппы радовались моему возвращению — разумеется, за исключением небольшой группы недоброжелателей. Я была безгранично счастлива, что снова выступаю на сцене, однако вернуться на постоянную работу, как предлагал директор, я отказалась, согласившись выступать на гастролях, не подписывая никаких контрактов. Мне хотелось быть полностью свободной и танцевать только то, что мне нравится.

Я объяснила директору, что контракт для меня не имеет значения, так как, даже подписав, я разорвала бы его при необходимости. Итак, я возвратилась, чтобы участвовать только в гастрольных выступлениях. И так было до конца моей артистической карьеры. Правда, я пообещала директору, что всегда буду к его услугам, если, конечно, смогу. Мне поверили на слово».

Увы, тут Кшесинская лукавит, как обычно. С какого перепугу директору Императорских театров обращаться с просьбой к ушедшей на покой балерине, перешагнувшей тридцатилетний рубеж? Из личной симпатии? Увы, балерина и директор люто ненавидели друг друга, что и подтвердили в своих эмигрантских воспоминаниях. Ради кассового сбора? Так ведь и без этого зал всегда был полон — сотни представителей высшего света ходили в театр как на работу. Да и плевать Теляковскому на кассовые сборы — театр существовал на казённые средства.

Наконец, не будем забывать о времени приглашения — осень 1904 г. На Дальнем Востоке русская армия и флот терпят одно поражение за другим. Порт-Артур может пасть в любой день. А ведь театр повсеместно, ещё с XVIII века, стал местом фрондирования и выражения политических пристрастий. При первом же известии о войне гимназисты, курсистки и студенты стали слать поздравления… микадо. По высочайшему повелению жандармы запретили принимать поздравления и пожелания японцам. Понятно, что о микадо наша молодёжь знала не больше, чем о вождях готтентотов, но уж больно всем надоели Николай с Алисой!

А что если весть о падении Порт-Артура придёт во время выступления Кшесинской? Надо ли было всё это директору Императорских театров?

Нетрудно догадаться, что Теляковский получил высочайшее повеление пригласить Кшесинскую через министра императорского двора Фредерикса, а то и в личной беседе. Теляковский до балета долго служил в гвардии и сразу взял под козырёк. Итак, всё началось сначала — овации в зале, интриги и склоки за кулисами.

Поражение в Русско-японской войне почти не задело Сергея и Матильду. Публика стервенела, узнавая о всё новых и новых погибших или сдавшихся в плен русских крейсерах и броненосцах. Их названий нельзя было скрыть.

А вот то, что в Порт-Артуре 98 процентов фугасных снарядов оказались не стальными, а чугунными, знали лишь несколько десятков человек в Главном артиллерийском управлении. В чугунном снаряде взрывчатого вещества было в 2–3 раза меньше, чем в стальном, но зато он во столько же раз был дешевле стального. А главное, 99 процентов русских снарядов в Порт-Артуре были снаряжены порохом, и фугасными их можно было назвать с большой натяжкой. Зато 280-мм снаряды японцев, начинённые новейшим мощным взрывчатым веществом — японской шимозой и британским лиддитом, разрушали любые стены порт-артурских фортов и топили броненосцы на рейде.

Тучная фигура великого князя Алексея Александровича и его метрессы — балерины Элизы Балетты — заслонили собой Сергея и Матильду. 22 ноября 1904 г. в Михайловском театре при появлении на сцене Балетты светская публика устроила ей полнейшую обструкцию. Зал скандировал: «Вон из театра!», «На тебе наши крейсеры и броненосцы», имея в виду её драгоценности. Крики были столь оглушительные, что Элиза была вынуждена бежать за кулисы.

По Петербургу ходили анекдоты типа того, что царь говорит Алексею: «Лучше бы ты, дядя, крал в два раза больше, но делал бы броню в два раза толще». Конечно, Ники не мог сказать такого дяде, но безобразия и казнокрадство в Морском ведомстве приняли фантастические размеры. Увы, они выходят за рамки нашего рассказа, а интересующихся я отправляю к моим книгам «Русско-японские войны 1904–1945» (Минск: Харвест, 2003) и «Падение Порт-Артура» (Москва: АСТ; Ермак, 2003).

Возбуждённая толпа в ночь с 6 на 7 декабря 1904 г. начала бить стёкла в Алексеевском дворце, и если бы не вмешательство полиции, дворец был бы разнесён по камушкам. Крики толпы не могла не слышать Матильда, находившаяся в смежном особняке на Английском проспекте.

После Цусимской катастрофы Алексей попросил Николая II об отставке. 30 мая 1905 г. царь записал в дневнике: «Сегодня после доклада дядя Алексей объявил, что он желает уйти теперь же. Ввиду серьёзности доводов, высказанных им, я согласился. Больно и тяжело за него, бедного!»

Зато в театре и на улице в лицо Алексею кричали: «Князь Цусимский!» Генерал-адмирал обиделся и вместе с Балеттой укатил в Париж. Там Элиза щеголяла в роскошном ожерелье из бриллиантов, которое приезжие русские окрестили «Тихоокеанский флот». Монархист Пуришкевич острил: «Нам Балетта обошлась дороже, чем Цусима».

Больше Балетта никогда не появится в России. Сам Алексей несколько раз приезжал в Петербург на семейные торжества. Умер великий князь в Париже в ноябре 1908 г. от гриппа. После его смерти Балетте в несколько приёмов были выплачены 150 тысяч франков и определена пожизненная пенсия в 15 тысяч франков. За что? За молчание.

Кровавое воскресенье не произвело особого впечатления на Кшесинскую. Позже она писала: «Девятого января 1905 года произошло выступление Гапона. В этот день был чей-то бенефис, и я была с родителями в ложе. Настроение было очень тревожное, и до окончания спектакля я решила отвезти своих родителей домой. В этот вечер Вера Трефилова устраивала у себя большой ужин, на который я была приглашена. Надо представить себе, как она была бы расстроена, если бы в последнюю минуту никто не приехал к ней. На улицах было неспокойно, повсюду ходили военные патрули, и ездить ночью было жутко, но я на ужин поехала и благополучно вернулась домой. Мы потом видели Гапона в Монте-Карло, где он играл в рулетку со своим телохранителем».

А далее я процитирую историка балета Геннадия Седова:

«Прибывшая с кратковременными гастролями Дункан пожелала в свободное время посетить Императорское балетное училище, покататься на санях по замёрзшей Неве и познакомиться с очаровательной Матильдой Кшесинской, которую уже успела посмотреть в “Лебедином озере”.

— По-моему, она необыкновенна! Похожа более на прекрасную птицу или бабочку, чем на человеческое существо.

С первого взгляда они почувствовали взаимную симпатию. От Дункан исходила необыкновенная какая-то энергия: мимика её, жестикуляция во время разговора были наполнены страстью, напоминали сценические движения…

Прощаясь на ступенях “Континенталя”, Дункан прижала её к себе, поцеловала страстно в губы.

— Я в вас влюбилась, — шепнула жарко. — Не сердитесь на меня, хорошо?

Необузданный её темперамент требовал очередной жертвы. За время непродолжительных гастролей в России она пыталась соблазнить невиннейшего Станиславского, поэта Михаила Кузмина. Неизвестно, удалось ли ей добиться в тот раз взаимности со стороны искушенной в лесбийских утехах русской “бабочки”, а вот с Петербургом — это точно — любви у Дункан не получилось»[45].

Сей пассаж я оставлю без комментариев, лишь замечу, что Седов достаточно хорошо знал театральный Петербург начала века. Лично мне удалось установить, что 11 января 1905 г. Айседора танцевала в зале Дворянского собрания в Петербурге. Кшесинская была среди зрителей и на следующий день посетила Дункан.

К осени 1905 г. революционные веяния достигли подмостков Императорских театров. Группа артистов собралась у Михаила Фокина и создала там «комитет». В него вошли сам Фокин, Анна Павлова, Тамара Карсавина, певец В. Киселёв, А. Титов и другие. Комитет составил петицию директору Императорских театров, в которой были требования улучшить условия труда, увеличить оклады у «младших» артистов и даже устроить самоуправление.

Одним из активистов был брат Матильды Иосиф (Юзеф) Кшесинский. Его вызвали к директору Теляковскому, где находились управляющий конторой театров Г. И. Вуич и «управляющий балетом» А. Д. Крупенский. Замечу, что последнего Кшесинский в своих воспоминаниях постоянно честил «черносотенцем».

Матильда, Юлия и Иосиф Кшесинские

Теляковский спросил Иосифа прямо в лоб: «Чего вы хотите для себя? Вам будет дан наивысший оклад, но вы должны отойти от комитетчиков». Кшесинский ответил: «Никогда совестью не торговал и не буду». На этом разговор был закончен.

Комитетчикам запретили собираться в театре, поэтому они устраивали сходки у присяжного поверенного Нестора, писателя Потапенко или у самого Фокина. На одном из таких собраний Анна Павлова крикнула в лицо одному из «верноподданных» актеров А. Монахову: «Негодяй, шпик, подлец!» Иосиф попытался успокоить Анну: «Товарищи, повремените с бранью, кто подлец и предатель — это история запишет». И тут Монахов вскрикнул: «Какая, к черту, история! Подлец — это Кшесинский!»

Иосиф демонстративно засучил рукав, подошёл к Монахову и предложил взять свои слова обратно. Но Монахов остервенел и закричал Павловой: «Мерзавка!» Тут Иосиф врезал ему увесистую плюху, Монахов упал, затем вскочил и убежал.

На следующий день Крупенский вызвал Кшесинского «на ковёр» и предложил подать в отставку. Иосиф вежливо ответил: «Как бы вы поступили, если бы вас назвали подлецом?» — «На это есть другие приёмы сатисфакции», — был ответ. «Это что, вызвать на дуэль человека, который после плюхи бежит плакаться наставнику?» — возразил Иосиф.

В общем, Кшесинский категорически отказался подавать в отставку. Тогда его просто уволили, хотя и дали пенсию, поскольку он успел прослужить двадцать лет в Императорских театрах.

Расправа над Кшесинским произвела гнетущее впечатление на актёров, большинство отказалось от своих требований к администрации, непримиримых осталось только 28.

Молодая танцовщица «первичка» Мария Петипа сожительствовала с Сергеем Легатом — замечательным танцором, педагогом и балетмейстером. Мария вместе с отцом Мариусом Ивановичем всецело была на стороне администрации. Она, использовав своё влияние, сумела уговорить Легата подписать петицию, в которой труппа отрекалась от членов «комитета». Всю ночь Легат бредил и кричал: «Я поступил как Иуда по отношению к своим друзьям! Какой грех будет меньшим, Мария, в глазах Господа: если я убью тебя или себя?» К утру он решил свою проблему… На его похоронах плакала вся труппа.

Мария Петипа в балете П. Чайковского «Спящая красавица». 1860-е гг. (Фото: Бергамаско К. И.)

Кроме Кшесинского администрация уволила ещё двадцать человек кордебалета. Павлову, Карсавину и других прим тронуть не посмели. Театральный бунт был подавлен.

В ходе Русско-японской войны выяснилось, что у России нет… артиллерии. От полного поражения русскую армию спасла слабость японской артиллерии и конницы, а также характер местности, препятствовавший манёврам артиллерии. Наконец, в Маньчжурии была всего лишь одна железная дорога, что также ограничивало манёвры артиллерии, особенно тяжёлой.

Орудия образцов 1867 и 1877 гг. безнадёжно устарели, а единственная новая артсистема — 76-мм пушка образцов 1900 и 1902 гг. (трёхдюймовка) — нуждалась в модернизации и расширении боекомплекта.

В связи с этим руководство Военного ведомства решило обновить весь артиллерийский парк, то есть горную, полевую, осадную и крепостную артиллерию.

В свою очередь французское правительство решило использовать русскую армию в качестве «парового катка», который должен раздавить германскую армию. Французские генералы были настроены сражаться до последнего солдата — разумеется, русского и германского, — а самим отсидеться за линией крепостей.

Перед фирмой Шнейдера были поставлены две задачи. Во-первых, полностью монополизировать производство артсистем в России — все орудия должны быть системы Шнейдера. Во-вторых, Шнейдер должен был помочь России создать сравнительно сильную полевую артиллерию — орудия наступления — и одновременно сорвать работы над тяжёлыми крепостными орудиями — орудиями обороны. Ну а само правление компании поставило себе целью производить пушки или на французских заводах, или на единственном в России частном орудийном заводе — Путиловском, с которым у Шнейдера были более чем тесные отношения.

С помощью Сергея и Матильды фирма Шнейдера успешно решила все три задачи. Как? Об этом узнаем позже.

Для наших героев настал «звёздный час». Главной проблемой было — куда девать деньги? В 1906 г. Кшесинская за 88 тысяч рублей покупает земельный участок в центре Петербурга на углу Большой Дворянской улицы и Кронверкской набережной. Матильде хотелось, «чтобы новый дом находился в более фешенебельном районе города, подальше от дымящихся заводских труб, которых в последние годы на Английском проспекте появилось очень много…

Особняк М. Ф. Кшесинской

Оранжерея в особняке Кшесинской в Санкт-Петербурге

Земельный участок находился в лучшей части города, вдали от заводов и фабрик, а его площадь позволяла не только построить большой и просторный особняк, но и разбить при нём чудесный сад».

В том же году был заложен дворец, а уже под Рождество 1907 г. Матильда справила новоселье. Проектировал дворец модный архитектор А. И. Гоген. Сама балерина вспоминала потом: «Перед составлением плана мы вместе обсуждали с ним расположение комнат в соответствии с моими желаниями и условиями моей жизни». По сему поводу в «Истории русской архитектуры» сказано: «Свободная асимметричная композиция плана и объёмов здания, различные по форме, размерам, пропорциям и ритму расположения окна, разная по фактуре обработка фасадов, оригинальный по рисунку фриз между кронштейнами сильно вынесенного карниза — все это свидетельствует о новаторском поиске А. И. Гогена и о полном отказе от установленных традиций»[46].

Размер дворца 50 × 30 метров. По площади жилых помещений дворец Кшесинской существенно превышал левое крыло Александровского дворца в Царском Селе — основной резиденции императора Николая II и его семьи.

Всю мебель для дворца Кшесинская заказала крупнейшему фабриканту Мельцеру, бронзу от люстр до шпингалетов, а также ковры, материю для обивки мебели и стен — самым стильным салонам в Париже.

Фактически это был не дворец, а дворцовый комплекс. Там имелся гараж — у Матильды было не менее двух конных экипажей и 2–3 автомобиля, не считая небольшого лёгкого, но настоящего автомобиля для сына Вовочки. Там была даже зооферма — коровник, где помещалась корова, жила женщина-молочница, отдельные помещения для козы и свиньи. В доме был холодильник и специальная холодная кладовая для сухих продуктов, что очень нравилось Матильде: «Благодаря этому у нас всегда было столько запасов, что при необходимости я могла дать обед экспромтом». В подвале дворца размещался большой винный погреб, ассортименту вин в котором мог позавидовать европейский монарх средней руки.

Особняк Кшесинской в Санкт-Петербурге. Парадный вход

«Особняк был своеобразной Меккой художественной интеллигенции Петербурга-Петрограда вплоть до 1917 года…

Кшесинскую в особняке посещали знаменитый ювелир Карл Фаберже и не менее знаменитая и оригинальная американская танцовщица Айседора Дункан, с которой у хозяйки особняка сразу же установились тёплые отношения.

Матильда в гостиной в своём особняке

С большой радостью прима-балерина Мариинского театра принимала у себя своих коллег по сцене Анну Павлову, Тамару Карсавину и Вацлава Нижинского, Сергей Дягилев также бывал в особняке, но ещё более он любил бывать на даче Кшесинской в Стрельне.

На приёмах у балерины блистали братья, великие князья Андрей Владимирович, Борис Владимирович и Кирилл Владимирович (позже ставший главой Императорского Дома в Европе).

В особняке успел побывать и брат Александра III великий князь Владимир Александрович, внезапно скончавшийся 4 (17) февраля 1908 года»[47].

Матильда Кшесинская с сыном Владимиром

Устраивались приёмы и для Вовы, особенно новогодняя ёлка. «На Рождество 1914 года на ёлку был приглашён знаменитый В. Л. Дуров с дрессированными животными, среди которых был слон, закутанный в плед, чтобы он не простудился. До рождественского представления слона спрятали в ротонде, чтобы дети не увидели его раньше времени.

Великолепная ёлка, украшенная роскошными игрушками и золотистой мишурой, стояла около зимнего сада, перед ней были расставлены стулья для детей. Началось представление. Сначала В. Л. Дуров выступал со своими дрессированными собачками и другими разными зверушками. Во время антракта внесли большую кровать и поставили около неё ночной горшок.

И тут в белый большой зал из ротонды медленно вошёл огромный слон под радостный визг детей. Слон начал представлять, как он ложится спать в кровать, а перед этим берёт горшок. Восторгу маленьких зрителей не было предела. В заключение концерта В. Л. Дуров показал детям разные фокусы, а потом детей ждало богатое угощение. Рождественский праздник удался на славу»[48].

Однако, будучи увлечённой строительством дворца в Петербурге, Матильда не забывали и о благоустройстве дворца в Стрельне. С моря усадьба была ограждена защитной дамбой с пристанью, где швартовался катер, который однажды принёс много волнений.

Матильда писала в «Воспоминаниях»: «…одно событие так глубоко врезалось в мою память, что и до сих пор я помню его во всех подробностях, столько я пережила тогда ужаса и отчаяния. Стоял чудный летний день, тишина полная крутом, ни малейшего ветра, море как зеркало. Мой сын со своим воспитателем Шердленом решили воспользоваться исключительно прекрасной погодой, чтобы покататься по морю на нашей плоскодонной лодке, к которой снаружи прикреплялся позади небольшой мотор. Мой электротехник, который ведал мотором и хранил его у себя на электрической станции, установил его на лодке, и все они втроём отправились на прогулку, которая обещала быть чудесной. Мотор зашумел, и лодка медленно поплыла по морю. Проводив их, я пошла домой. Меня ждала массажистка.

Только что начался массаж, и я лежала на кушетке в спальне, как вдруг всё потемнело, поднялся сильнейший ветер, налетел жуткий шквал: деревья под напором ветра гнулись, в воздухе летали сорванные ветром с деревьев листья, ломались сучья. Вова был на лодке в море! Я не знала, что с ним будет. Эти молниеносные шквалы так опасны на Балтийском море, столько несчастных случаев сообщалось в газетах каждое лето. Я бросила массаж и побежала на берег, на мою дамбу, откуда можно было видеть, что делается в море.

Ветер вдруг стих, наступила жуткая тишина, солнце вновь засияло, море как зеркало, гладко, но в какую сторону я ни глядела, я ничего не могла заметить. Меня охватил ужас, они, наверное, погибли, иначе лодку было бы видно, они вышли в море не так давно. Стали телефонировать в Стрельнинский порт, где была спасательная станция и оттуда во время бурь наблюдали за морем, чтобы оказать помощь, но оттуда ответили, что они не видели никакой лодки в море. Я была одна дома, в полном отчаянии, не зная, что же мне предпринять, где узнать, что с ними случилось, к кому обратиться за помощью. Я бросилась на колени и, вся в слезах, стала молиться, чтобы Господь сохранил моего сына…

Вилла Матильды в Стрельне

В таком ужасном, беспомощном состоянии я оставалась довольно долго. Когда моё отчаяние дошло до пределов, вдруг раздался телефонный звонок. Это звонил воспитатель моего сына Шердлен, чтобы сообщить, что они все живы и здоровы и он сейчас находится с Вовой на Михайловской даче и только ждут, чтобы им подали экипаж для возвращения домой. Резкий переход от полного отчаяния к безграничной радости был так силен, что я только могла плакать, и плакать от радости, и благодарить Бога, что он услышал мою молитву.

Они благополучно катались по морю, когда налетел шквал. Они были сравнительно далеко от берега и решили скорее вернуться обратно домой, но, на их горе, мотор испортился, и пока его чинили, их стало относить ветром всё дальше и дальше от берега. Тогда они взялись за весла, стараясь грести к берегу, но силою ветра их относило в другую сторону. В этот момент они увидели огромный пароход и направились к нему. Это оказался не простой пароход, как они думали, а по морской терминологии “брандвахта”, то есть военный корабль, закреплённый на якорях для охраны Царского Дворца с моря. К этому времени мотор был исправлен, море утихло, и они отправились к берегу напротив Михайловской дачи, где Вова со своим воспитателем вылезли и пешком добрались до дворца, а лодка пошла домой…

Из дворца они и звонили мне. Всё это быстро рассказывается, но на самом деле в общем прошло около двух часов моих ужасных страданий».

Занималась Матильда в Стрельне не только прогулками на своём катере по заливу, но и конным спортом и ездой на вошедшем в моду велосипеде — ездила из Стрельны по Волхонке даже до Павловска. «Раз мы целой компанией на велосипедах отправились из Стрельны к нему [Константину Варламову, артисту Александрийского театра] в Павловск обедать. Веселье было бесконечное, налопались мы здорово, но и устали также немало. Но что было хуже всего, это что после столь обильного обеда надо было возвращаться домой опять на велосипедах, а это было далеко, вёрст пятьдесят туда и обратно, не менее».

Но больше всего Матильда Феликсовна любила кататься по бывшей Царской дороге — Нижнему Петергофскому шоссе, которое шло от Стрельны до Петергофа, мимо Михайловки, имения великого князя Михаила Николаевича, и далее мимо Знаменки — имения великого князя Николая Николаевича.

Красоту этой дороги я могу представить лично. Летом в 2007–2009 гг. мы с женой отдыхали в пансионате «Знаменка», бывшем дворце Николая Николаевича, и ходили пешком от Петергофа до Михайловки, а далее дорогу преграждал высоченный металлический забор, возведённый властями вокруг Михайловского дворца, пансионата «Михайловка», приватизированного в 2003 г. Управлением делами президента РФ.

Дворец великого князя Николая Николаевича в имении Знаменка. 2009 г. (Фото А. Широкорада)

Нижнепетергофское шоссе. 2009 г. (Фото А. Широкорада)

В сентябре 2023 г. прошли торги на аренду усадьбы. Единственным участником и, соответственно, победителем торгов по аренде дворца усадьбы стало ООО «Дворцово-парковый ансамбль Михайловские дачи». «Михайловская дача» и четыре сопутствующие надворные постройки общей площадью около 11,5 тыс. кв. м фирма получила в аренду по цене 1 рубль за каждое. Арендатор должен будет восстановить постройки за 7 лет.

В дни своего рождения Матильда устраивала в Стрельне «весёлые праздники», на которые ежегодно 19 августа собирался весь цвет Петербурга. По воспоминаниям самой Матильды, «самый грандиозный и удачный был в 1911 году. Было много сюрпризов и разных развлечений.

Для этого вечера я заказала большие афиши, какие обычно вывешивают повсюду по случаю какого-нибудь праздника, на который хотят привлечь публику соблазнительными приманками.

Большими буквами значилось, что на вечере любезно согласились выступать артисты Императорских театров Павлова, Кшесинская, Преображенская и Гельцер. После представления будет подан ужин у Фелисьена, по окончании которого будет сожжён великолепный фейерверк от Серебрякова, а после вечера на станции Стрельна будет подан экстренный поезд для гостей, которые пожелают вернуться обратно в Санкт-Петербург. В самом конце афиши было сказано, тоже крупными буквами, что продажу шампанского на этом вечере любезно согласилась взять на себя Н. Бакеркина. Эти афиши за несколько дней до праздника были развешаны по всему моему саду.

Из всей этой программы вечера только два указания соответствовали действительности, это был фейерверк от Серебрякова и экстренный поезд, всё остальное было шуткой.

День рождения Вовы в Стрельне. 1909 г. Слева направо в первом ряду: барон Зедделер (муж сестры Кшесинской Юлии), великий князь Сергей Михайлович, сын Кшесинской Владимир, Матильда Кшесинская, великий князь Андрей Владимирович

Для спектакля на балконе была устроена сцена, вместо боковых кулис была расставлена зелень, и только задняя декорация была специально нарисована для этого случая. Всё было по-настоящему: электрическая рампа и, конечно, занавес. Вход на сцену для артистов был устроен через окно моей нижней спальни. Приготовлений, репетиций, волнений было, конечно, масса.

Кшесинскую, то есть меня, изображал мой старый друг, барон фон Готш. Он танцевал в этот вечер мою “Русскую” в женском сарафане и замечательно меня имитировал. Я с ним тщательно прорепетировала этот номер. Он так вошёл в свою роль Кшесинской, что, подражая мне, весь день лежал на кушетке в женском капоте и ел, как и я, только бутерброды с икрой.

Павлову в “Жизели” изображал Миша Александров и летал по всей сцене, как она. Он был одет в тюники и был бесподобен.

Преображенскую изображал тот же барон Готш, но в классической вариации в её жанре, пародируя все её жесты. И в этой роли он был замечательно удачен.

Катю Гельцер изображала Нина Нестеровская в вариации из балета “Дон Кихот”. Она весь день попивала коньяк и немного перехватила — “для храбрости”, как она всех уверяла.

Последний номер протанцевали Клавдия Куличевская с Неслуховской, а кавалером у них был Воеводский, офицер Кавалергардского полка.

Бакеркину — сидящую за столом с шампанским — изображала я.

Ужин был для этого вечера накрыт на открытом воздухе, на дамбе на берегу моря, почему и назван был “у Фелисьена”, по имени известного ресторана у воды. Вся дорожка от дачи и до дамбы была иллюминирована плошками. Столики освещались специальными садовыми фонарями со свечами.

Всю мою программу вечера чуть не нарушил совершенно неожиданно назначенный в Петергофе парадный обед по случаю приезда Сербского Короля Петра I на предстоящую через два дня свадьбу Князя Иоанна Константиновича с Королевной Еленой Сербской. На обеде обязаны были быть Великие Князья Борис, Андрей Владимировичи, Дмитрий Павлович, Сергей Михайлович и Князь Гавриил Константинович.

К моему счастью, обед длился недолго, и все они приехали ко мне немного позже, нежели первоначально я предполагала, но это нисколько не помешало удаче праздника.

Я встречала гостей, как всегда у себя на даче, в летнем платье, и, когда все были уже в сборе, побежала к себе наверх под предлогом посмотреть, всё ли готово, и быстро переоделась в полный вечерний туалет, нацепила, как Бакеркина, повсюду разные брошки и непременно одну нацепила на лоб, натянула длинные, до локтей, перчатки и уселась у стола, у входных дверей на балкон, где была сцена. Как только я села, всех гостей пригласили в “театр” смотреть представление. Впереди всех шёл Борис Владимирович, и я, подражая голосу и манере Бакеркиной, предложила ему программу вечера. Борис Владимирович, который прекрасно знал Бакеркину, сразу догадался, кого я имитирую, и от всей души расхохотался, что сразу придало всему вечеру весёлый характер. Когда все уселись по местам, Борис Владимирович стал стучать ногой и кричать: “Занавес! Занавес!” — как это делается в Париже, когда публика выражает своё нетерпение, если спектакль долго не начинается.

Появление “знаменитых” артистов на сцене вызвало всеобщий хохот. Действительно, барон Готш и Миша Александров презабавно исполнили свои женские роли.

После спектакля все пошли ужинать “к Фелисьену”, на дамбу у взморья. Ужин очень удался своею оригинальностью и красотою панорамы: с одной стороны виднелись огни Петербурга, а с другой — Кронштадта, а прямо напротив — огни Лахты. Все столики были освещены фонарями.

В заключение, как это и было указано в афишах, был сожжён чудный фейерверк от Серебрякова.

Вечер продолжался до самого утра, он на славу удался, все были довольны и веселы.

Экстренный поезд доставил горожан под утро домой, что, между прочим, мне стоило всего-навсего 55 рублей».

Матильда слыла гостеприимной хозяйкой, и это качество, по её словам, унаследовала от отца: «Отец мой был человеком общительным и обожал принимать гостей. В этом деле он тоже был настоящим мастером, Вершины кулинарного таланта он демонстрировал на Пасху и Рождество. Тогда на столе появлялись различные традиционные блюда, так как все традиции и обычаи соблюдались в нашем доме очень строго. Думаю, что гостеприимство я унаследовала от отца. Я тоже всю жизнь любила принимать гостей и, как говорят, всегда умела создать хорошее настроение и приятную обстановку».

Матильда с отцом Феликсом Кшесинским танцуют мазурку

Летом помимо Стрельны и французских курортов Матильда несколько раз отдыхала в Крыму. Там она снимала «прекрасную дачу в Нижнем Мисхоре». Внешне её поездка в Крым выглядела как выезд высочайшей особы. «Мне пришлось закупить весь спальный вагон, уплатив полную стоимость билетов. Людей со мной ехало много: горничная, камердинер Вовы и два его гувернёра, Щедрин и Пфлюгер, мой лакей и два повара. Всего нас было девять человек, а по приезде мы нашли ещё одного работника для кухни. Он оказался таким милым, что мы потом забрали его в Петербург», — писала Кшесинская.

3 июля 1905 г. умер в возрасте 83 лет Феликс Кшесинский. Любопытно, что весной того же года он с дочерью отплясывал на сцене мазурку. Согласно завещанию отца, Матильда похоронила его в Варшаве. Над склепом отца и деда Кшесинская выстроила небольшую стеклянную часовню, а потом в Стрельне, в Сергиевском монастыре, после кончины матери в 1912 г., Матильда построила ей на кладбище каменную часовню с бронзовыми дверьми работы Хлебникова. Часовня была выложена внутри мрамором и украшена мозаикой.

Между тем в русском балете началось новое время. В 1906 г. в Мариинском театре появился новый чиновник по особым поручениям — 34-летний Сергей Павлович Дягилев. Молодой танцовщик Михаил Фокин поставил балет «Эвника» по мотивам романа Генрика Сенкевича «Камо грядеши».

Сергей Павлович Дягилев. 1910 г.

Как писал Г. Седов: «Ожившая античная фреска на музыку А. Щербачёва явилась в нужное время, имела шумный успех. Стараниями постановщика на сцене ожил нероновский Рим — с пряной экзотикой быта, необузданными страстями, культом чувственных удовольствий. Из многослойного романа Фокин извлёк наиболее выигрышную для хореографии интимную линию — слепую, нерассуждающую любовь рабыни Евники к автору знаменитого “Сатирикона”, эстету и эпикурейцу Гаю Петронию, в объятиях которого она принимает в финале добровольную смерть.

Солировали в спектакле лучшие из лучших: Евника — Кшесинская, Актея — Павлова, Петроний — Гердт. Греческого раба исполнил незабываемый лучник из половецких плясок в “Князе Игоре” Александр Ширяев, давший направление целой школе характерного танца, декорации и костюмы создал непревзойденный Лев Бакст. Хореография балетмейстера-дебютанта восхищала живописной красотой, изобретательной стилизацией: в заключительной сцене Евника плясала среди воткнутых в пол мечей, а Актея под мелодию вальса — томный, сладострастный “Танец семи покрывал”, напоминавший импровизации Дункан.

Наутро после премьеры Фокин проснулся знаменитостью. В газетах — восторженные отклики, не замолкает в квартире телефон, посыльные несут и несут приветственные телеграммы. Но главным сюрпризом была для него, несомненно, короткая записка от Петипа: “Дорогой друг Фокин! Восхищён Вашими композициями. Продолжайте, и вы станете хорошим балетмейстером”»[49].

Кшесинская писала о Фокине: «Выступление Айседоры Дункан в Петербурге повлияло на творчество молодого танцовщика Михаила Фокина, ставшего впоследствии знаменитым балетмейстером, стремившимся модернизировать классический балет. Он восстал против застывших поз со сплетёнными над головой руками и стал искать в рамках классической техники возможность свободного выражения чувств.

Ему удалось найти нужные формы и краски для балета “Эвника”, действие которого происходило во времена Римской империи. Фокин ходил в Эрмитаж и всматривался в изображённые на античных вазах танцевальные движения. Он изучал искусство Греции и Рима. И в результате постановка балета “Эвника”… стала выдающимся событием, вызывавшим настоящую бурю. Любители классического балета были взбудоражены, а поклонники новых веяний задыхались от восторга. Старые знатоки балета обвиняли Фокина в подражании Айседоре Дункан и в ненавистном для них “дунканизме”. Молодёжь же, наоборот, приветствовала новаторские тенденции, оживляющие традиционные каноны классического танца, которые Фокин вовсе не собирался уничтожать.

Михаил Фокин в костюме для роли Люсьена д'Эрвильи в постановке балета «Пахита». 1989 г.

Я очень горжусь тем, что с самого начала была на стороне Фокина и считала гениальными его начинания. А гений всегда вызывает восхищение. Я сразу же его поддержала и до конца осталась ему верна…

Фокин очень меня любил и ценил. Мы вместе выступали в Москве на бенефисе Кати Гельцер 21 января 1907 года в балете “Тщетная предосторожность”. Наша дружба длилась долгие годы, сначала в России, а потом и в эмиграции, вплоть до самой смерти Фокина в 1942 году».

Весной 1907 г. балетное отделение Мариинского театра закончил Вацлав Нижинский, и уже в начале сезона 1907–1908 гг. Кшесинская танцевала с ним «Ноктюрн» Шопена. Матильда вспоминала: «Во время своего выпускного спектакля Нижинский произвёл на меня огромное впечатление. И уже тогда я увидела в нём своего партнёра на ближайшие годы».

Кшесинская строила дальние планы своих выступлений с Нижинским. 29 ноября 1907 г., в день их отъезда на гастроли в Москву, «Петербургская газета» предупредила: «Молодой танцовщик, по всей вероятности, поедет с балериной на гастроли в Париж в феврале». Но в Париж Кшесинской пришлось отправиться с Легатом, потому что в балетной труппе произошёл раскол, в результате которого Кшесинская и её молодой партнёр оказались в разных лагерях.

А случилось вот что. В начале сезона труппа приступила к репетициям балета «Павильон Армиды». Успех «Оживлённого гобелена» напомнил дирекции о забытом сценарии Бенуа. Забыт же он был умышленно. Все ещё помнили конфликт 1901 г., когда директором был ещё князь Волконский, допустивший к постановке балета «Сильвия» своих приятелей-мирискусников.

Кроме одного Бенуа, захотевшего возобновить балет Делиба, «Сильвией» занялась ещё целая группа его друзей-художников: Бакст, Лансере, Коровин, Серов. И конечно, первым советчиком Бенуа оказался Дягилев. Он, по мнению чиновников, совсем зазнался благодаря своей ловкой проделке с «Ежегодником Императорских театров».

До сих пор в этом казенном органе печатались списки трупп, репертуар, сведения о юбилеях и некрологи. Дягилев, при участии всё тех же своих союзников, превратил это полезное издание в роскошно иллюстрированный журнал, пригласил философствующих авторов и… прославился на весь Петербург. Когда же он вмешался в постановку «Сильвии», даже добродушный князь Волконский заподозрил, что Дягилев метит на его место. Он потребовал, чтобы Дягилев «Сильвии» не касался, а то пригрозил отлучить от «Ежегодника». Дело дошло до царя и неожиданно кончилось приказом об отставке Дягилева, да ещё без права поступления на государственную службу.

С тех пор Дягилев развил бешеную активность. В сущности, выскочка, какой-то «дворянчик из Перми», объявлял вернисажи то старинного портрета, то финских художников, потом устроил огромную выставку в Париже и сразу завоевал признание у тамошней публики, а в 1907 г. начал устраивать в Париже концерты русской музыки. Почтенный барон Фридерикс усматривал тут едва ли не подрыв основ, хотя объяснить, в чём именно подрыв, даже самому себе затруднялся.

Анна Павлова и Вацлав Нижинский в балете «Павильон Армиды»

Однако же, с другой стороны, Дягилеву теперь было как будто не до казённых театров. А в балете Мариинского театра после увольнения Петипа царствовала рутина. Кроме «Феи кукол», которую Николай Легат поставил ещё с покойным братом, он сочинял балеты — один скучнее другого. И управляющий петербургской конторой Крупенский предложил дать Фокину «Павильон Армиды», раз он так хорошо поставил в школе его главную сцену.

Всё началось весьма пристойно. Дирекция без разговоров утвердила эскизы Бенуа, хотя они и обещали изрядные расходы. Фокин представил список исполнителей — главные роли предназначались Кшесинской и Гердту. Труппа с первых же репетиций проявила невиданный энтузиазм.

Впрочем, последнее как раз заставило чиновников насторожиться: рвение, переходя должностные пределы, всегда грозит каким-нибудь беспокойством. Но главное было, разумеется, не в этом, а в том, что вслед за Бенуа в театр просочилась вся его компания, и когда работу перенесли из репетиционного зала на сцену, в креслах пустого партера возникла фигура Дягилева.

Тут чуть было не повторилась история с «Сильвией». Состоявший при театре полицмейстер по приказу Крупенского потребовал, чтобы Дягилев немедленно покинул репетицию, и Бенуа устроил из-за этого настоящий скандал. Куда девалась его интеллигентная деликатность! Он кричал что-то совершенно неуместное насчёт театральных держиморд. Крупенский слушал его с усмешкой, и хотя отменить премьеру уже не мог, начал потихоньку строить козни. В театре не зря говорили, что у него нюх на интригу. Всё как будто бы разлаживалось само собой, вплоть до катастрофы на генеральной репетиции.

Закапризничал Гердт, то ли действительно убедившись, что стар для роли молодого виконта, то ли почуяв перемену ветра, а он с конторой Императорских театров никогда не ссорился. Фокин еле уговорил его сыграть хотя бы премьеру. Но за неделю до премьеры отказалась от роли Армиды и Кшесинская, причём отказалась категорически. Ей давно не нравилось, что у Армиды нет ни одной вариации и даже выход неэффектен. О своём отказе она сообщила, будто мимоходом забежав в директорскую ложу, где Бенуа и Фокин задержались после репетиции. Фокин буркнул ей вслед: «Дьяволица!» И всё пошло к отмене спектакля.

Бенуа и Фокин ещё не успели опомниться, когда в ложу вбежала Павлова и попросила, чтобы партию Армиды дали ей. И по театру мгновенно разнеслась новая весть о том, что Анна оставила Матильду с носом[50].

Но Матильда решила взять реванш в Париже. Она выехала туда 21 апреля (4 мая) 1908 г. С ней поехали сын Вова с няней, балерина Клавдия Куличевская, горничная, лакей и костюмерша.

Об этой поездке Матильда вспоминала: «В то время балет в Париже находился на крайне низком уровне. Зрители могли видеть лишь отдельные номера в конце оперного действия. Сценические редакции балетов были откровенно неинтересными. Я не любила “Коппелию”, в которой должна была выступать, хотя Плещеев в своей книге “Наш балет” хвалил меня именно за эту роль. В “Корригане” я танцевала впервые и готовилась к выходу на сцену под руководством знаменитой в то время Роситы Маури. Как и в “Коппелии”, в этом балете у меня не было ярких сольных партий, где я могла бы блеснуть.

Мои выступления пользовались большим успехом, и всё же он не был таким громким, каким мог бы стать, если бы я сама выбрала балет. Дирекция Парижской оперы не организовала рекламу, что, естественно, тоже сказалось. И всё же сразу по окончании гастролей я была приглашена на следующий год. За своё первое выступление в Парижской опере я получила от французского правительства серебряную пальмовую ветвь Академии».

5 июля 1908 г. Теляковский записал в дневник: «Легат вернулся из Парижа, куда ездил сопровождать Кшесинскую. Говорил о большом успехе Матильды, которая прямо швыряла деньгами. Всем артистам, балетмейстерам и режиссёрам она подносила “футляры”, обёрнутые в 500 и 1000 р. билеты. С ней всё время был Великий Князь Андрей Владимирович. Великий же Князь Сергей Михайлович находился теперь во Владивостоке. Вот куда идут русские деньги. Весело и хорошо»[51].

Одновременно с Кшесинской в Париже устроил русский оперный сезон Дягилев. Опера «Борис Годунов» с Фёдором Шаляпиным в главной роли стала сенсацией в Париже. Матильда была обижена за свой скромный успех, но Шаляпин поразил и её: «До конца жизни не забуду этого спектакля. Невозможно описать то, что творилось в зале. Зрители, очарованные пением и игрой Шаляпина, обезумели от восторга. Когда по ходу действия Годунову почудился призрак царевича Димитрия, наши соседи стали толкать друг друга локтями и показывать на сцену: “Смотрите, вот там, в углу!” — как будто там действительно появилось что-то таинственное. Вот так играл Шаляпин, который умел настолько загипнотизировать зал, что всем и в самом деле казалось, что перед ними призрак, привидевшийся Годунову».

Тем не менее Кшесинская продолжала конфликтовать с Дягилевым и Фокиным. Матильда собиралась в 1909 г. сама собрать труппу из лучших артистов балета для турне по Европе, но по каким-то причинам это не получилось. Возможно, это было связано со смертью 4 (17) февраля 1909 г. великого князя Владимира Александровича, который фактически управлял русским балетом.

«Контакт с Дягилевым был вскоре налажен. Тот быстро понял, что имя прима-балерины, дважды успешно гастролировавшей в Гранд-опера, привлечёт публику. Кроме того, Кшесинская не скупилась на расходы, а у Дягилева всегда не хватало денег. Для гастролей в Англии Кшесинская купила декорации и костюмы “Лебединого озера”, оплатила игру скрипача Эльмана. В этом балете Кшесинская танцевала вместе с Нижинским — и затмила его. Её 32 фуэте в сцене бала произвели фурор. Нижинский рвал и метал.

Дягилев не возобновил контракта с Фокиным. Тот сосредоточился на работе в Мариинском театре. Разрыв с дягилевской антрепризой и вынужденный союз с Кшесинской вызвали у него депрессию, немедленно появившуюся в творческих неудачах. А война 1914 года окончательно привязала Фокина к Мариинке и упрочила его зависимость от Кшесинской, которая продолжала оставаться полновластной хозяйкой театра»[52].

Сезон 1909–1910 гг. Кшесинская начала довольно поздно — 13 декабря, выступив на бенефисе кордебалета в балете «Щелкунчик» в роли Сахарной феи.

А 29 ноября в бенефис Ольги Преображенской был показан балет Дриго «Талисман», возобновлённый Николаем Легатом. Хореография Легата была очень удачной, и благодаря этому спектакль удался. В этом сезоне кроме Ольги Преображенской танцевали Павлова, Карсавина и Трефилова. Однако после первого же представления к Матильде приехал Легат и уговорил её выступать в «Талисмане». Он убеждал Кшесинскую, что балет понравился публике и получил хорошие отзывы, но всё же это был не тот успех, на который он рассчитывал.

Балерина Ольга Преображенская в роли Феи Драже и танцовщик Николай Легат в роли Принца Коклюша в балете «Щелкунчик». 1892 г.

Легат считал, что Преображенская недостаточно хорошо вошла в роль, чем портила всё впечатление, и только Кшесинская могла спасти постановку, и «Талисман» останется в репертуаре. То есть вопрос ставился так, что если Матильда не согласится, то «Талисман» пропадёт, а репутация Легата как балетмейстера будет навеки погублена.

Матильда поначалу отказалась, но, выслушав аргументы Легата, согласилась. Второе представление «Талисмана» с Преображенской, запланированное на 20 декабря, было отменено.

Предоставлю слово Матильде: «Через месяц, 3 января 1910 года, я с подлинным триумфом выступила в “Талисмане”. Коля Легат был прав — балет действительно остался в репертуаре, а сам он не находил места от радости и не знал, как меня благодарить».

Матильда продолжала постоянно жить с великим князем Сергеем Михайловичем. Великий князь Андрей периодически навещал её, тем не менее о романах Кшесинской в 1909–1910 гг. говорил «весь Петербург». Кое о чём поведала нам и она сама:

«Сезон 1910–1911 года был исключительно весёлым, со множеством обедов, ужинов и балов-маскарадов. Я очень любила их и славно развлекалась, интригуя окружающих своей маской с густой вуалью и домино.

В то время моим обожателем был Владимир Лазарев, ещё почти мальчик. Из-за его сестры Ирины, ставшей впоследствии графиней Воронцовой-Дашковой, все потеряли голову.

Моё знакомство с Володей, как все его называли, началось очень забавно. Это произошло во время одного из балов-маскарадов в Малом театре, куда я была приглашена и должна была продавать шампанское. В тот вечер на мне был очень красивый наряд: черная облегающая юбка из атласа и верх из белого шифона, окутывавший в виде шали плечи и талию, открывавшего глубокое декольте и большой ярко-зеленый бант сзади. Этот туалет мне привезли из Парижа. На голове у меня была венецианская сетка из искусственных жемчужин, спадавшая на лоб и украшенная сзади белыми перьями. На шею я надела своё изумрудное колье, а к лифу приколола огромную бриллиантовую брошь с крупным изумрудом посередине. Одним словом, у меня были все шансы понравиться присутствующим.

В начале вечера я появилась в чёрном домино и маске с вуалью, чтобы меня никто не узнал. Сквозь вуаль можно было рассмотреть только мои зубы, когда я улыбалась. А улыбаться я умела.

В качестве объекта розыгрыша я выбрала Володю Лазарева, который очаровал меня своей почти мальчишеской внешностью и весёлым нравом. Я примерно знала, кто он такой, и стала возбуждать его интерес к своей особе. Видя, что он уже достаточно заинтригован, я скрылась в толпе и вышла из зала. Переодевшись в вечерний туалет, я вышла в зал и подошла прямо к своему столику, чтобы продавать шампанское, делая вид, что только что приехала. К столику приблизился Володя Лазарев, не принадлежавший к кругу моих знакомых. Разумеется, он меня не узнал. Однако, когда я была в маске, он обратил внимание на мои зубы, которые виднелись сквозь вуаль, и всё время повторял: “Ах, какие зубки… какие зубки”. Естественно, подавая ему шампанское, я старалась не улыбаться, однако, несмотря на все усилия, не выдержала и рассмеялась, и он сразу же меня узнал. “Какие зубки!” — закричал он во весь голос и засмеялся.

С того дня мы стали большими друзьями, вместе веселились и вместе пережили революцию, вместе убежали из России, а потом снова встретились в эмиграции как старые друзья. В то время, о котором я рассказываю, он жил не в самом Петербурге и лишь время от времени приезжал в город, поэтому на подаренной ему фотографии я написала: “Кого-то нет, кого-то жаль, к кому-то сердце рвется вдаль”. Удивительно то, что Лазарев действительно меня любил, хотя и принадлежал к типу мужчин, от которых этого меньше всего можно было ожидать».

Одна часть мемуаристов исключает из своих воспоминаний свои внебрачные связи, другая же, наоборот, популяризует их. В «Воспоминаниях» Кшесинской, на мой взгляд, часто говорится о незначительных увлечениях, дабы скрыть серьёзные романы.

После Русско-японской войны и вплоть до 1917 г. в Петербурге, да и во всей России циркулировали слухи о продолжавшейся связи Кшесинской с Николаем II. Распространителями слухов были как простолюдины, так и аристократы. Волей-неволей возникает вопрос: «А был ли мальчик?» Так вот, скорей всего, была девочка.

Начну с того, что Кшесинская имела скрытый канал связи с императором. В декабре 1902 г. Юлия Кшесинская, уйдя в отставку из театра после двадцати лет службы, вышла замуж за барона Цедделера. Барон был однокашником цесаревича по лейб-гвардейскому Преображенскому полку, а затем стал адъютантом императора. Сёстры постоянно общались между собой, соответственно Матильда регулярно видела зятя-барона.

Сам император часто бывал в Константиновском дворце, принадлежавшем с 1892 по 1917 г. великому князю Дмитрию Константиновичу, внуку Николая I. Константиновский парк и имение Кшесинской были разделены небольшим полузасохшим каналом, а в ряде мест просто забором. Николай постоянно видел Матильду на сцене, восхищался ею и периодически выполнял её просьбы. Могли ли канавка или забор помешать самодержцу увидеть Матильду вне сцены?

Ах, воспитание, ах, менталитет того времени! А как насчёт борделей в Египте, Индии и Японии? Но тогда он был молод. А как насчёт Распутина?

По сведениям члена Санкт-Петербургского общества творческих музейных работников, заслуженного работника культуры РФ Валентина Боброва[53], в сентябре 1910 г. император проживал в Константиновском дворце без семьи. Матильда Кшесинская всю осень 1910 г. и зиму 1910–1911 г. в основном провела на даче в Стрельне, редко появляясь в столице. Так, исключение она сделала 13 февраля 1911 г., выступив на бенефисе в честь своего двадцатилетнего пребывания на сцене.

Замечание автора. Изложенная версия довольно спорная, но дать её в любом случае следовало, чтобы объяснить последующие действия семейства Севенард. Сообщение же Боброва я решительно отметаю.

15 августа 1910 г. Николай II и Александра Фёдоровна убыли из Петергофа по железной дороге в Германию погостить у родственников. И только 3 октября (!) они «прикатили в Царское Село». Другой вопрос, что Николай в ноябре 1910 г. не менее четырёх раз ездил охотиться на лосей в район Гатчины, а расстояние от Гатчины до Стрельны на автомобиле 40 минут. Могли быть и иные поездки, не зафиксированные в царском дневнике.

Март 1911 г. Усадьба дворян Севенардов Лавы. Матильда с братом Иосифом. Видно, что Кшесинская в положении

А весной и летом (до июля 1911 г.) Матильда вообще исчезает из поля зрения петербургского светского общества. В это время она жила в имении родственников своей подруги Симы Астафьевой в Старицком уезде Тверской губернии. Имение принадлежало дворянам Севенардам, именно тогда в первый раз пересеклись пути двух фамилий: Кшесинских и Севенардов.

Здесь же жил её брат Иосиф, незадолго до того покинувший должность преподавателя театрального училища, со своей молодой женой. Они провели в имении Севенардов всё лето и осень 1911 г. и возвратились в Петербург лишь в ноябре с девочкой Целиной, которая в метриках значится как родившаяся в октябре, хотя молодожёнов видели с младенцем почти всё лето.

Июль 1911 г. Усадьба дворян Севенардов Лавы. Матильда Кшесинская с дочерью Целиной в коляске

Сценическая жизнь оставляла мало свободного времени, но судьба маленькой Целины, официально считавшейся дочерью брата, находилась под пристальным вниманием Матильды. В особняке на Кронверкской набережной и на даче в Стрельне девочка чувствовала себя как дома, поскольку Кшесинская не делала различия между ней и сыном Вовой. Все праздники и торжества отмечались только вместе, а брат балерины с женой и маленькой Целиной почти непрерывно жили на даче в Стрельне. На случайно найденных уникальных плёнках 1914 г. сохранились кадры, где маленькой трёхлетней девочке Целине адъютантом Николая II оказываются в соответствии со строгим этикетом того времени царские почести.

Забегая вперёд, скажу, что с 1920 по 1937 г. Матильда была в переписке с братом Иосифом. В каждом письме Кшесинская спрашивала о Целине. В ответных письмах Иосиф рассказывал не столько о себе, своей жене и сыне Роме, сколько о Целине. О её балетных успехах, о том, что все говорят в один голос: «Как она похожа на сцене на великую Матильду… Да она ещё более талантливая…», о том, что она полюбила и вышла замуж за молодого инженера Константина Севенарда, о том, что у них родился сын Юра, о том, что Целина навсегда покинула сцену.

В своих последних письмах к брату Кшесинская уговаривала его приехать к ней в Париж или каким-то образом переправить к ней Целину. Но обстановка в стране становилась всё более сложной и реализовать это не удалось.

В 1959 г., во время «оттепели», Матильда в письме директору Дома-музея Чайковского в Клину В. К. Журавлёву писала о том, что хотела бы узнать о судьбе своего брата и о его семье. И только в начале 1960-х гг. ей удалось каким-то образом получить адрес молодого инженера Юрия Константиновича Севенарда. Матильда написала ему письмо, в котором умоляла встретиться с ней. Чтобы эта встреча состоялась, престарелая Матильда, которой уже было за 90 лет, готова была приплыть на пароходе в Одессу. Но встреча не состоялась.

В письме Кшесинская писала о том, что должна сообщить Ю. К. Севенарду нечто очень важное, и просила сохранить это письмо в тайне. Молодой инженер, руководивший тогда перекрытием Енисея, весьма туманно представлял себе, кто такая Матильда Кшесинская и какое она имеет к нему отношение. Он показал письмо своему отцу Константину Владимировичу Севернарду, который в то время руководил строительством Красноярской ГЭС. Отец сжёг письмо и попросил сына никак не реагировать на него.

Но вернёмся назад. В августе 1911 г. Матильда особенно часто устраивала приёмы в своём Стрельнинском дворце. На вернисаже 10 августа князь Гавриил Константинович, сын великого князя Константина Константиновича, познакомился с балериной Мариинского театра Антониной Нестеровской.

«Крошечная, лёгкая, пикантная, обворожительная — она показалась Гавриилу созданием неземным и страстно желанным одновременно. Ей не нравилось уменьшительное имя Тоня, и она предпочитала, чтобы её звали Ниной. Гавриил повторял это волшебное имя как молитву, как самую прекрасную песню на свете! Противоположность тянется к противоположности: он, высоченный, застенчивый, замкнутый, избалованный, болезненный, потянулся к этой крошечной хохотушке с короной пышных светлых волос, щебечущей, словно райская птичка, безунывной, всегда всем довольной…

В тот же вечер Гавриил отвёз Нину в крошечную квартирку, которую она делила с сестрой, и остался с ней до утра. Лидия тактично осталась у Кшесинской.

Проницательная Матильда мгновенно поняла, что долговязый Гавриил с головой погрузился в весёлые Ниночкины глазки и вряд ли оттуда вынырнет. Она искренне любила эту весёлую девочку, а потому наутро в театре позаботилась довести до чьих надо ушей, какого бобра убила “балерина у воды”[54] Нестеровская.

С того дня сценическая карьера Нины изменилась, словно по мановению волшебной палочки. Дарование её по-прежнему оставалось небольшим и подходящим скорее для мазурок, характерных и испанских танцев, однако ей удавалось успешно солировать и в балетах “Дочь фараона” и “Аленький цветочек”. В последнем она просто невероятно прелестна, в коротеньком платьице, усыпанном цветами и выставляющем напоказ её чудные, стройные ножки — такие маленькие, что ступня была меньше ладони Гавриила Константиновича чуть ли не вдвое. С каким же обожанием он сжимал эти ножки и целовал их!»[55].

В марте 1912 г. великий князь Андрей Владимирович и князь Гавриил Константинович отправились из Петербурга в Монте-Карло. Ехали они в одном купе. А в другом купе ехали Кшесинская и Нестеровская.

В Монте-Карло они вчетвером азартно играли в рулетку. Позже к ним присоединился и великий князь Сергей Михайлович.

Гавриил вспоминал: «Однажды А. Р. [Нестеровская] выиграла в рулетку. Дома, вместе с великим князем Сергеем Михайловичем, они считали выигранные деньги, клали золотые монеты кучками и решали, что на них купить. Сергей Михайлович был очень хороший и добрый человек, и в то же время — умный и образованный. Он любил подсмеиваться над людьми и изводить их. Иной раз он бывал очень неприятен. Но повторяю, это был добрейшей души человек.

Кшесинская должна была выступать у Дягилева с известным артистом Нижинским. Они танцевали в небольшом балете, “Spectre de la Rose”, под музыку Верера, “L'Invitation a la valse”, также в постановке Фокина. Гвоздём этого балета был громадный прыжок Нижинского в окно. Балет этот мне очень нравился, я видел его много раз»[56].

Академик А. К. Крылов даёт своеобразное объяснение поездке Сергея на Ривьеру. Санкт-Петербургский Металлический завод получил заказ на изготовление 60 лафетов для 152-мм береговых пушек стоимостью в 3,6 миллиарда рублей. Великий князь Сергей Михайлович предложил явно неудачный прицел английского образца к этим установкам. Крылов написал докладную записку, доказывавшую нелепость затеи Сергея. В Арткомитете Главного артиллерийского управления был большой скандал. В конце концов руководство завода поднесло сто «катенек» (10 тысяч рублей) Матильде, чтобы та уговорила Сергея уехать в Ниццу. Прицелы были заменены без визы генерал-инспектора артиллерии.

Князь Гаврила Константинович. Около 1910 г.

Крылов писал: «Дворец Матильды на углу Каменноостровского проспекта и Дворянской улицы привлекал всеобщее внимание. Еду как-то на Металлический завод мимо этого дворца, извозчик на козлах и отпускает философское замечание:

— Дом-то какой, слышь, царская фря построила, … нажила, — причём он выразился чисто по-извозчичьи.

Но он, очевидно, не знал, что Матильда обладала и другими способами наживы. На артиллерию тратилась в то время сотня миллионов в год; один процент комиссии — вот уже миллион»[57].

На Ривьере в местечке Кап-д'эль, Кшесинская и Андрей снимали виллу «Морла», но Матильда захотела приобрести собственную виллу. В итоге она купила виллу за 180 тысяч франков. В «Воспоминаниях» Матильда писала, что виллу купил Андрей на её имя. Однако она тут же говорит, что все финансовые вопросы решала она сама. Лично я не думаю, что великая княгиня Мария Павловна — старшая одобрила бы убыль 180 тысяч франков из семейного бюджета.

Двухэтажная вилла имела паровое отопление. Вилла получила название «Ялам», если прочесть его справа налево, то получится «Маля» — уменьшительное от имени Матильда.

«Легко представить мою радость по поводу того, что я стала владелицей удобной и уютной виллы, — вспоминала Кшесинская. — Она находилась в очень живописном месте, на склоне горы, с чудесным видом на море. Дом был превосходно обставлен, особенно столовая, гостиная и моя спальня…

Как часто бывает, несмотря на то, что вилла была большой, нам не хватило комнат для адъютанта и врача Андрея. Гаража для машины тоже не было. Однако мне принадлежал прилегавший к вилле скалистый участок земли, и, посоветовавшись с архитектором, я решила построить там дом с комнатами для гостей и некоторых слуг, а внизу устроить гараж и помещение для шофёра. Мы уже жили на вилле, когда начались работы по выравниванию участка. Из окон было видно, как рабочие пробивали шурфы для динамита, а потом взрывали скалы. После закладывания взрывчатки слышался сигнал трубы, и все разбегались в укрытия, а через пару минут раздавался взрыв. Если он был удачным и отваливался большой кусок скалы, все хлопали в ладоши.

Пётр Николаевич Владимиров в балете «Пахита». 1905 г.

Мебель для нового дома я привезла из Ниццы. Все гостиные были превосходно обставлены. В Ницце, у Дюма, я также заказала обстановку для спальни Андрея. Кровать, шкафчик для белья, письменный стол, туалетный столик, круглый ночной столик, два стула и кресло — всё это было сделано в стиле эпохи Регентства. Впоследствии эту мебель перевезли в Париж.

Проведя с Андреем два счастливых месяца, я возвратилась в Россию, а он снова отправился на всю зиму в Санкт-Мориц, так как состояние его лёгких всё ещё вызывало опасение».

В «Воспоминаниях» Матильды 1910–1912 гг. — время идиллического романа с Андреем Владимировичем, а Сергей Михайлович вообще не упоминается. Но вот на сцене появляется Пётр Николаевич Владимиров, закончивший училище, в 1911 г. Кшесинская танцует с ним балет Фокина «Эрос». По сему поводу по Мариинке пошла злая шутка: «Эрос свёл Петеньку с Матильдой». И Кшесинская действительно влюбилась в него — может быть, это было одно из самых сильных её увлечений за всю жизнь. Он был очень красив, элегантен, прекрасно танцевал и поначалу смотрел на Кшесинскую с почти щенячьим восторгом. Она была старше его на 21 год.

Специально чтобы танцевать с ним, Кшесинская решила выступить в «Жизели» — балете, в котором блистали Павлова и Карсавина. Для балерины в сорок четыре года это была совершенно неподходящая партия, к тому же Кшесинская не умела исполнять лирико-романтические роли. Матильда впервые потерпела неудачу. Чтобы подтвердить свою репутацию, она тут же решила станцевать свой коронный балет — «Эсмеральду». Ещё никогда она не танцевала с таким блеском.

Андрей Владимирович, узнав о страсти Матильды, вызвал Владимирова на дуэль. Они стрелялись в Париже, в Булонском лесу. Великий князь прострелил Владимирову нос. Тому пришлось делать пластическую операцию…

Так Кшесинская оказалась в эпицентре мировой политики. Однако наши безграмотные историки неправильно используют термин «эпицентр». Эпицентр — это проекция центра на какую-либо плоскость. Термин «эпицентр» вошёл в моду в 1946 г., когда наибольшие разрушения при взрыве атомной бомбы (это пока были только воздушные взрывы) приходились на проекцию центра взрыва на земную поверхность, то есть в эпицентре.

Так что фраза «генерал находился в эпицентре событий» глупа — он что, летал над полем битвы на вертолёте? А вот к Кшесинской слово «эпицентр» подходит идеально. Она в постели с Сергеем находилась в эпицентре грандиозных событий. А была оная постель выше или ниже центра событий, пусть наш читатель решает сам.

Откуда же автору известно о «третьей жизни» Матильды в эпицентре борьбы за российский ВПК? Начну со сказочного богатства Кшесинской. К 1917 г. у неё было четыре больших дворца — на Кронверкской набережной в Петрограде, в Стрельне и два на Лазурном Берегу во Франции. Зарубежные историки оценили «наследство» Кшесинской в 200 млн долларов. Разумеется, по тогдашним ценам.

Фантастическим был и бюджет балерины. Так, на её день рождения во дворец в Стрельне прибывало по тысяче и более гостей. В тот день даже железная дорога на Петергоф меняла своё расписание. На рауты во дворце в Петербурге собиралось до 300 гостей.

Во дворце на Кронверкской набережной обслуживающий персонал составлял свыше 30 человек. Прислуга Стрельны и вилл на Лазурном Берегу тоже составляла десятки человек. Кшесинская, подражая царю и великим князьям, никогда не консервировала свои дворцы. Только на подарки экономке П. О. Рубцовой в 1911–1916 гг. ушло 20 тысяч рублей! Содержание пяти автомобилей, моторной яхты, конных экипажей требовало огромных денег. По железной дороге Кшесинская передвигалась исключительно в собственном вагоне со свитой в 10–15 человек.

Откуда такие средства? В театре до 1904 г. Кшесинская получала 5 тысяч рублей в год (!), а затем — 8 тысяч. Между тем с 1904 г. расходы на театр (!) у Кшесинской ежегодно составляли тысячи рублей. Это в первую очередь организация гастролей (наём людей, изготовление декораций и т. п.).

Спору нет, от цесаревича, великих князей Сергея и Андрея, а также от других поклонников Кшесинская получала десятки драгоценностей. Но она ни разу в жизни не продавала эти подарки. Все эти драгоценности к февралю 1917 г. оказались в целости и сохранности.

Кшесинская в дневниках мало писала о быте и расходах. Но всегда отмечала: «Я сегодня получила жалованье». В письмах, рассказах знакомых и «Воспоминаниях» она подробно описывала подношения любовников и балетоманов. Но я нигде не нашёл её сообщений о том, что великие князья Сергей или Андрей выписали ей чек с 5 или 6 нулями. А может, Николай II подарил Матильде серебряный рудник или золотой прииск? Тщеславная Матильда в красках бы расписала такие подарки! Но, увы, их не было ни у Кшесинской, ни у других метресс Романовых.

В XX веке Романовы никому не делали подарков. Сказочное богатство нажили только Элиза Балетта, метресса великого Сергея Александровича, и Матильда. Первая — за счёт Морского ведомства, вторая — за счёт Артиллерийского.

После поражения в войне с Японией Военное ведомство вынуждено было внести коррективы во французскую стратегию молниеносной войны. В первую очередь ГАУ занялось полевой артиллерией. В состав дивизионной артиллерии были введены 122-мм (48-линейные) гаубицы образцов 1909 г. и 1910 г. В России была создана тяжёлая полевая (корпусная) артиллерия, в состав которой вошли 152-мм полевые гаубицы образца 1910 г. и 107-мм пушки образца 1910 г. Обратим внимание, все эти образцы орудий были созданы фирмой Шнейдера. Но с изготовлением 122-мм гаубицы Шнейдер запоздал, и на конкурс 1907 г. его гаубица не попала. Поэтому среди 122-мм гаубиц Круппа, Эрхардта, Обуховского и Путиловского заводов был принят на вооружение образец Круппа, который под названием «48-линейная полевая гаубица обр. 1909 г.» был запущен в серийное производство.

Сергею Михайловичу это явно не понравилось в связи с тем, что Матильда строила новый дворец в Петербурге и покупала дворец на Лазурном Берегу. Деньги были нужны, и через несколько месяцев на вооружение принимается 122-мм гаубица Шнейдера (образца 1910 г.), которая, по меньшей мере, не имела никаких преимуществ по сравнению с гаубицей Круппа. В войсках её называли гаубицей системы Кшесинской. В итоге артиллерия получила две конструктивно различные системы, выполнявшие одну и ту же задачу.

Что же касается батальонной и полковой артиллерии, то в России её не было и в помине. Для горной артиллерии была принята трёхдюймовая (76-мм) горная пушка образца 1909 г. системы Данглиза.

122-мм гаубица Шнейдера обр. 1910 г. — «системы Кшесинской»

1914 г. для Матильды начался традиционно. Во дворце на Кронверкской набережной она устроила ёлку для сына: «В тот год я пригласила известного клоуна Дурова с его дрессированными зверями, которых привезли ко мне в дом. Среди них был даже огромный слон. Слона закутали в клетчатый плед, чтобы он не замёрз. Когда его вводили в дом, пришлось открыть не только саму дверь, но и боковые створки. До начала представления слона спрятали в вестибюле перед гостиной».

9 февраля Матильда танцевала «Эсмеральду» в бенефисе Николая Легата. В тот день царь с Аликс и детьми был на свадьбе своей племянницы Ирины с князем Феликсом Юсуповым, проходившей в Аничковом дворце. Цитирую царский дневник: «Успел всё кончить и в 7¹/₂ отправился с дочками снова в город в театр. Был прощальный бенефис Легата — шла отлично “Эсмеральда”. Приехал домой в 12¹/₄». Как видим, Алиса была на свадьбе, но отказалась поехать на балет.

Матильда торжествовала: «Я не верила своему счастью: Ники наконец-то увидит меня в “Эсмеральде”. Сколько лет я об этом мечтала!..

Матильда Кшесинская в балете «Эсмеральда»

Матильда Кшесинская в роли Эсмеральды в одноимённом балете

Директор, видевший, какой успех выпал на мою долю, и знавший, что в среду я должна выехать на юг Франции, попытался уговорить меня остаться и танцевать в “Спящей красавице”, которую собирались показать в новой редакции, с новыми костюмами и декорациями. Я отказалась, несмотря на то, что мне очень хотелось ещё раз выступить перед императором. После “Эсмеральды” я не стремилась появиться в другом балете, а кроме того, Ники любил меня в “Спящей красавице” в прежней постановке, и кто знает, понравилась ли бы я ему в последней версии этого спектакля».

И 12 февраля Матильда поехала в Кап-д'Эль. Новый дом внизу на вилле в Кап-д'Эль был почти достроен. Дом был двухэтажный. На втором этаже имелось шесть жилых комнат, четыре из которых, с видом на море, предназначались для гостей: адъютанта фон Кубе, доктора Мака и камердинера Леднева. В двух других комнатах с окнами под потолком жила прислуга. В доме было два туалета, а внизу находился большой гараж и комната шофера. Ещё имелась прачечная и котел центрального отопления.

С началом Первой мировой войны все августейшие дамы решили оказывать помощь фронту. Помните кинофильм «Гусарская баллада»:

Мы меж собой тут говорили, Как нам войскам помочь. Решили Из тряпок корпию щипать. У лазарета, завтра, в пять.

Разумеется, никто не стал продавать дворцы или яхты. Маленькая деталь: в 1904 г. капитан 1 ранга Кладо предложил использовать большие царские яхты в качестве крейсеров для борьбы с японцами, за что угодил под арест.

Кстати, Кладо лишь выполнял указание Александра III. Император повелел свои большие яхты именовать «яхта-крейсер» и в военное время использовать в качестве крейсеров. Царское повеление было исполнено большевиками: в 1941–1945 гг. яхта «Штандарт» была минным заградителем, а «Полярная звезда» — плавбазой подводных лодок.

Дамы организовывали небольшие госпитали на несколько коек, где заодно заводили флирт с легкоранеными офицерами. Сама императрица Александра Фёдоровна со старшими дочерями решила стать медицинскими сестрами. Об этом с умилением пишут все наши историки. Но никому не приходило в голову, во что обошлось время профессоров-медиков, убитое на обучение высочайших особ.

Госпиталь, где периодически бывала Алиса, лихорадило. Охрана ставила весь персонал буквально на уши. Заранее происходила фильтрация раненых, дабы среди них не оказался бывший студент-эсер или просто лихой парень, мечтавший высказаться о Николае и Григории.

Не отставала от общей моды и Кшесинская: «Я тоже решила организовать небольшой госпиталь и нашла для этого подходящее здание недалеко от моего дома, на Каменноостровском проспекте. Сам госпиталь разместился на втором этаже, а внизу находились помещения для обслуживающего персонала. Устройство госпиталя заняло много времени, и он открылся только в декабре 1914 года. Я не жалела средств на его оборудование. Здесь было две операционных и три палаты для раненых, на десять мест каждая. Я пригласила лучших врачей, которые приходили ежедневно. Постоянный персонал состоял из старшей сестры, двух медсестёр и двух санитарок, а также повара Сергея, начинавшего у меня поварёнком.

В день освящения госпиталя сюда приехали разные должностные лица, включая губернатора Петербурга, князя Оболенского, и А. Половцева, уполномоченного Красного Креста. Приехали также инспекторы санитарной службы и многие мои знакомые. После освящения было заказано угощение».

Матильда с гордостью писала Андрею Владимировичу: «Мой долг россиянки сегодня — служить всеми силами родному Отечеству и Государю».

Для сбора средств на нужды военных госпиталей Кшесинская со своим новым партнёром Петром Владимировым, солистом оперы Витингом и капельмейстером Лачиновым отправилась в двухнедельную поездку по России. Они гастролировали в Москве, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Баку и Тифлисе.

«Путешествовать во время войны было делом довольно сложным, — вспоминает Матильда об этой поездке, — в каждом городе надо было ехать в гостиницу, брать туда с собою весь багаж, а после спектакля спешить на поезд. Это было крайне утомительно. Великий князь Сергей Михайлович уступил мне тогда свой салон-вагон, очень вместительный и оборудованный для дальних поездок. Середину вагона занимал довольно обширный салон, а рядом с ним была моя спальня и уборная. По одну сторону салона находился буфет-кухня, где мой лакей Арнольд мог в случае надобности готовить нам отличный обед, дальше было отделение для него и, наконец, багажное отделение. По другую сторону салона было отделение в четыре места, где поместились Владимиров, Витинг и Лачинов, затем было маленькое отделение в два места для моей горничной и Наташи Рубцовой, дочери моей экономки, а в последнем отделении помещался вагоновожатый… После спектакля было весело возвращаться к себе в вагон как домой, где нас, по обыкновению, уже ждал обильный и всегда вкусный ужин… И так беззаботно мы катили по России».

В 1916 г. так же беззаботно и в отличном настроении Матильда с Петей Владимировым отправились на фронт. В замаскированных лесных бараках под Минском они раздавали подарки солдатам. Матильда с Петей танцевали для военных моряков в Гельсингфорсе, участвовали в благотворительных концертах, вся выручка от которых шла семьям артистов, ушедших на фронт.

Современники назвали войну 1914–1918 гг. Великой войной, но её можно по праву назвать и Временем великих афер. Общественность сплотилась в едином порыве для поддержки армии. По сему поводу частные заводы отпускали ей снаряды в полтора-два раза дороже, чем казённые заводы.

Пушки, правда, изготавливали только казённые заводы. Единственный частный Путиловский завод сорвал все заказы по тяжёлой артиллерии и почти сразу же после начала войны был национализирован. Зато частники взялись за малую артиллерию — миномёты и бомбомёты. В результате к 1917 г. на складах скопилось свыше трёх тысяч подобных изделий, произведённых частными заводами. Нужда в таких орудиях была огромная, но частные миномёты и бомбомёты не брали, поскольку они представляли собой опасность исключительно для прислуги.

А какие возможности появились у военных, особенно у Сергея Михайловича, в связи с эвакуацией оборонных заводов из Привисленского края и Прибалтики! Эшелоны уходили из точки А и… не приходили в точку Б.

Разобраться, кто сколько взял в этом хаосе, было невозможно. Тем не менее даже великий князь Николай Николаевич (в 1914–1915 гг. главнокомандующий русской армией, а затем командующий Кавказским фронтом) возмущался «участием и влиянием на артиллерийские дела балерины Кшесинской, через которую получали заказы различные фирмы»[60].

В 1916 г., во время «угольного голода», британский посол Бьюкенен был возмущён, увидев, как солдаты разгружали уголь из военных грузовиков у дворца Кшесинской. Начальник Главного артиллерийского управления А. А. Маниковский открыто писал в служебном документе генералу Барсукову: «Противно до такой степени, что требуется огромное усилие воли, чтобы терпеть… Но ведь всегда терпению есть предел, за которым уже исход неизбежен».

Несмотря на рогатки цензуры, в печать проникали статьи с разоблачениями афер Матильды и Сергея в области военных поставок. Весёлые студенты в театре напевали: «Ты, Кшесинская, пляши, вензеля ногой пиши…» Дальнейший текст частушки воспроизведению в печати не подлежит.

В начале февраля 1917 г. генерал Галле, комендант Четвёртого полицейского управления на Петербургской стороне, находившегося на Каменноостровском проспекте в доме № 65, позвонил Кшесинской и настоятельно порекомендовал ей с сыном на время покинуть столицу. Он был уверен, что в городе в любую минуту могут начаться беспорядки, а дворец Кшесинской, находившийся в самом начале Каменноостровского проспекта, мог быть разрушен в первую очередь.

Матильда прекрасно понимала, что в случае восстания в Петрограде ей может основательно достаться «на орехи», и благополучно выехала в Финляндию, в санаторий Рауха, расположенный недалеко от Иматры. Сопровождал их верный Пётр Владимиров. Матильда с Вовой прожили там почти неделю, с 8 по 15 февраля, когда генерал Галле сообщил, что в Петрограде всё спокойно и можно возвращаться, что Матильда сразу же и сделала.

22 февраля Кшесинская устроила у себя во дворце обед на 24 персоны: «Войдя в столовую, гости онемели от восхищения, что доставило мне огромное удовольствие, так как я сама продумала каждую мелочь. Обед прошёл удачно, все блюда были вкусными и предлагались с соответствующими винами. После обеда мы играли в баккара, и гости долго не расходились. Это был мой последний приём в Петербурге.

На следующий день, 23 февраля, моя экономка стала пересчитывать хрусталь и столовое белье, как она обычно делала после больших приёмов. В этот момент прибежал кто-то из моих людей, насмерть перепуганный, и сказал, что по Большой Дворянской движется огромная толпа. Началось то, чего мы все так боялись и ждали — уличные погромы. Толпа прошла мимо моего дома, но на сей раз всё обошлось благополучно. В последующие три дня ещё теплилась надежда, что всё успокоится и придёт в норму. Двадцать пятого февраля я рискнула посетить Александрийский театр, где на бенефисе Юрьева показывали “Маскарад” Лермонтова в постановке Мейерхольда. На улице было тихо, и я съездила в театр и вернулась домой без всяких приключений.

На следующий день, 26 февраля, в воскресенье, снова позвонил генерал Галла, сказал, что ситуация в городе очень тревожная, и посоветовал вынести из дома всё, что только можно».

Матильда загодя отдала свои наиболее ценные украшения на хранение ювелиру Фаберже и в несколько петроградских банков. Вечером 27 февраля она вместе с сыном, его гувернёром Георгием Пфлюгером и двумя танцовщиками — Петром Владимировым и Павлом Гончаровым — бежала из дворца на Кронверкской набережной и укрылась на квартире знакомого трагика Ю. М. Юрьева в доме Лидваля в начале Каменноостровского проспекта.

«Здесь мы и провели, не раздеваясь, первые три дня, — вспоминает Кшесинская. — Несколько раз сюда приходили вооружённые солдаты и через квартиру Юрьева вылезали на крышу в поисках пулемётов. Они угрожали нам, говоря, что мы ответим головой, если их найдут на крыше. С окон тоже пришлось всё убрать, чтобы проходящей толпе не померещился пулемёт, так как в этом случае по окнам сразу же открывали огонь».

С марта 1917 г. в прессе появились десятки разоблачительных статей о царской семье и Распутине. Кшесинская же упоминалась лишь эпизодически.

Так, в ежедневном иллюстрированном журнале «Рампа и жизнь» на обложке был помещён портрет Кшесинской с подписью: «Бывшая метресса бывшего царя». В одноимённой статье говорилось:

«Г-жа Кшесинская, как оказывается, играла роль не только в балетной среде, но и в других областях русской жизни, как, например, в промышленности. У балерины сохранился целый ряд телеграмм за подписью великого князя Сергея Михайловича, явно подтверждающий коммерческие взаимоотношения балерины и князя. Когда в газете “Речь” от 31 декабря 1910 г. появилась заметка об обыске “у одной видной балерины”, то в передовой статье этой газеты от 31 декабря сообщалось следующее:

“…Действительно, что может быть, например, общего между поставками завода Крезо и балетом? А между тем в Петрограде ходят упорные слухи, что именно в связи с поставками Крезо был недавно произведён обыск у одной видной балерины, и обыск оказался далеко небезрезультатным”.

Выемка некоторых документов тогда была сделана тут же и передана в распоряжение бывшего военного министра ген. Сухомлинова. Однако дело, как известно, не пошло дальше министерского кабинета. Из телеграмм великого князя мы узнаём о ряде дел, относящихся, бесспорно, к различного рода поставкам.

Из Вержболова Сергей Михайлович посылает г-же Кшесинской длиннейшую телеграмму, в которой имеются следующие две строки: “Мешок выслан на имя Веденяпина с вечерним скорым поездом”.

В третьей телеграмме из Крыма находим следующие сообщения: “Как только кончу тут дело, возвращусь в Петроград. Пора кончить эту грязь”. В двух других телеграммах — такое поручение Сергея Михайловича: “Передайте Зедигер, что две фишки у меня в кармане”, а в следующей сообщается из Вержболова: “Прошёл границу пешком, пока всё благополучно”.

Из различных телеграфных сообщений странного шифрованного характера явствует, что г-жа Кшесинская участвовала в крупных коммерческих делах, пользуясь услугами и влиянием великого князя.

Отец Мардарий пишет балерине: “Пребывание в вашем доме всегда доставляло мне радость”. Оказывается, что посетителями салона г-жи Кшесинской были не только Николай и великие князья, но и лица духовного звания.

Не прошёл мимо блестящей балерины и Протопопов. В одном из своих писем великий князь Сергей Михайлович сообщает: “Счёт мадам Оlga уплачу в начале будущей недели. Не унывай в Карлушке (речь идёт о Монте-Карло); если будешь скромничать в играх, то это только верный проигрыш. Постараюсь приехать и направить твои дела. В клубе мои дела хорошо, и я с 1 января более 6000 в выигрыше”».

С февраля по июль 1917 г. Кшесинской пришлось жить на чужих квартирах. Через три для после бегства Матильды к Юрьеву пришёл Иосиф Кшесинский и взял сестру с сыном к себе.

Что происходило во дворце на Кронверкской набережной после бегства Матильды, представить невозможно. Кшесинская пишет: «…на следующий день после моего бегства из дома, который заняла какая-то банда во главе с грузином Агабабовым. Он стал устраивать в моём доме обеды и заставил повара готовить для его гостей, которые упивались моим шампанским. Оба мои автомобиля, разумеется, были реквизированы».

Маленький штришок: к этому времени в Германии было 10 тысяч легковых и 55 тысяч грузовых автомобилей, в России, соответственно, 2,7 и 7 тысяч. А вот у скромной матери-одиночки было три (!) автомобиля (один находился в Стрельне), не считая конных выездов.

Через две страницы «Воспоминаний» Кшесинская уже говорит, что её дом был занят городской милицией, которая вывезла какие-то сундуки в резиденцию губернатора. Пётр Владимиров сразу же отправился к губернатору и объяснил ему, в чём дело, а тот пригласил к себе сестру Матильды Юлию.

В итоге Кшесинской вернули золотой венец и ящики с серебром. «Венец я сдала на хранение в Кредитное товарищество вместе с другими ценными вещами, которые удалось вынести Арнольду. Одиннадцать ящиков я поместила в Азовско-Донской банк, директором которого был Каминка, мой хороший знакомый и сосед по даче в Стрельне. По сей день у меня хранится квитанция, выданная банком. Как-то, уже в эмиграции, я встретила Каминку, который заверил меня, что ящики надёжно спрятаны и их никто не найдёт. Он даже выразил надежду, что мне их скоро вернут.

Как я уже говорила, лучшие мои украшения и драгоценности хранились у Фаберже, однако после переворота он попросил всё забрать, опасаясь обыска и конфискации лежавших в сейфе драгоценностей. Вскоре именно так и случилось. Эти ценности и всё, что мне удалось вынести из дома, я сложила в отдельный ящик и сдала в Государственный кредитный банк на Фонтанке, дом № 74Б, причём умышленно занизив их стоимость, чтобы меньше платить за хранение. Я находилась в стеснённом материальном положении и не могла потратить крупную сумму. Директор Кредитного банка был удивлён такой низкой оценочной стоимостью, так как, по его подсчётам, драгоценностей было не меньше, чем на два миллиона рублей. Я сберегла квитанцию Кредитного банка, подтверждающую, что ценности могут быть выданы только лично мне или моей сестре».

На самом деле история с дворцом Кшесинской была совсем иной. Матильда стала жертвой собственного тщеславия и амбиций. Особняк занял запасной броневой дивизион, причём солдат-«броневиков» привлекли не тряпки и будуары балерины, а просторный гараж, рассчитанный совсем не на два автомобиля, и сравнительно неплохая автомастерская.

Вскоре к «броневикам» присоединились солдаты пулемётной роты и Петроградский комитет большевиков, которому выделили 2-й этаж.

Занятие дворца, происшедшее за несколько недель до приезда Ленина, прошло сперва мало замеченным. Негодование против захватчиков возрастало по мере роста влияния большевиков. Газетные россказни о том, будто Ленин поселился в будуаре балерины и будто вся обстановка особняка разгромлена и разворована, были просто враньём. Ленин жил в скромной квартирке своей сестры, а обстановку балерины комендант здания убрал и запечатал. Меньшевик Н. Н. Суханов, посетивший дворец в день приезда Ленина, оставил небезынтересное описание помещения: «Покои знаменитой балерины имели довольно странный и нелепый вид. Изысканные плафоны и стены совсем не гармонировали с незатейливой обстановкой, с примитивными столами, стульями и скамьями, кое-как расставленными для деловых надобностей. Мебели вообще было немного. Движимость Кшесинской была куда-то убрана…»

Кабинет Ленина в особняке Кшесинской. (Фото А. Широкорада)

Осторожно обходя вопрос о броневом дивизионе, пресса выставляла Ленина виновником вооружённого захвата дома у беззащитной служительницы искусства. «В доме Кшесинской, — писал Фёдор Раскольников, — непрестанно толклась масса народу. Одни приходили по делам в тот или иной секретариат, другие — в книжный склад, третьи — в редакцию “Солдатской правды”, четвёртые — на какое-нибудь заседание. Собрания происходили очень часто, иногда беспрерывно — либо в просторном широком зале внизу, либо в комнате с длинным столом наверху, очевидно, бывшей столовой балерины».

С балкона особняка, над которым развевалось внушительное знамя Центрального комитета, ораторы проводили беспрерывно митинги не только днём, но и ночью. Часто в глубокой темноте к зданию подходила какая-либо воинская часть или толпа рабочих с требованием оратора. Останавливались перед балконом и случайные обывательские группы, любопытство которых периодически возбуждалось газетной шумихой. Периодически к зданию приближались ненадолго враждебные манифестации, требовавшие ареста Ленина и изгнания большевиков.

У Кшесинской оставался дворец в Стрельне, хватало средств на съём большого особняка в Петрограде, но она пустилась по инстанциям, чтобы отсудить трудами тяжкими нажитый дворец. Кшесинская побывала в военной комиссии Временного комитета Государственной думы, обращалась к командующему Петроградским военным округом генералу Корнилову, пыталась апеллировать и к авторитету Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.

В специальном прошении, направленном в Исполком Петросовета и написанном для большей убедительности на красной бумаге, одна из самых богатых до Февральской революции женщин России в очень мягких выражениях настаивала на возврате своего жилища. «Тем более, — писала она, — что у меня ребёнок, а мы остались без крова». В ответ высший орган «революционной демократии», контролируемый в тот момент меньшевиками и правыми эсерами, принял резолюцию, в которой признавал «захват кем бы то ни было частной собственности недопустимым» и предложил комитету броневого дивизиона «ныне немедленно очистить занимаемое им в доме Кшесинской помещение, предоставив таковое владелице».

А. В. Моравов «Выступление В. И. Ленина с балкона дворца Кшесинской в июльские дни 1917 года». 1933 г.

Малоэффективным оказалось и обращение к министру юстиции Керенскому. Александр Фёдорович был с дамой крайне любезен, но во время повторного визита вынужден был заявить Кшесинской, что освободить её дом силой нельзя, «так как это повлечёт за собой кровопролитие около него, что ещё более осложнит дело».

В конце концов Матильда решила прибегнуть к помощи судебных властей. По поручению Кшесинской её адвокат, присяжный поверенный В. С. Хесин возбудил в суде гражданский иск о выселении. В качестве ответчиков были указаны: «1. Петроградский комитет социал-демократической рабочей партии; 2. Центральный комитет той же партии; 3. Центральное бюро профсоюзов; 4. Петроградский районный комитет партии социал-революционеров; 5. Клуб военных организаций; 6. Кандидат прав В. И. Ульянов (литературный псевдоним Ленин); 7. Помощник присяжного поверенного С. Я. Багдатьев; 8. Студент Г. О. Агабабов».

Хотя некоторые газеты и поспешили озаглавить заметки с процесса «Тяжба Кшесинской и Ленина», к большому разочарованию ожидавшей новых сенсаций публики, основные персонажи на заседании не появились. Интересы большевистских организаций на суде представляли литовский социал-демократ, помощник присяжного поверенного Мечислав Козловский и один из секретарей Петроградского партийного комитета Сергей Багдатьев, слывший одним из самых крайних левых даже среди большевиков.

В конце концов мировой судья огласил решение: «По Указу Временного правительства России определено: выселить из дома № 2–1 по Б. Дворянской ул. в течение 20 дней п.к. с.-д. р.п., ЦК той же партии, клуб организаций (большевистский солдатский клуб «Правда». — А.Ш.), Петроградский районный комитет п.с.р., С. Багдатьева со всеми проживающими лицами и очистить помещение от их имущества. Решение обратить к предварительному исполнению… Иск в отношении Владимира Ульянова и Центрального бюро профсоюзов оставить без рассмотрения».

5 июня в особняке Кшесинской появился Хесин в сопровождении судебного пристава и отряда милиции, чтобы произвести выселение. К ним вышел Яков Свердлов и договорился об отсрочке. Однако исход дела решила резолюция матросов Балтфлота, пригрозивших пустить в дело орудия занятой ими Петропавловской крепости в случае попытки нападения на дворец.

Жертва нового строя: Матильда Кшесинская: Мои близкие отношения к старому правительству давались мне легко: оно состояло всего-навсего из одного человека. А что же я буду делать теперь, когда новое правительство — Совет Рабочих и Солдатских Депутатов — состоит из 2000 человек?! (Карикатура Николая Ремизова, 1917 г.)

И пришлось бедной матери-одиночке вновь скитаться по чужим углам. Прожив у брата три недели, Матильда отправилась на три дня к сестре, потом ещё три дня прожила у близкой подруги Лили Лихачёвой, а затем переехала на квартиру к Владимирову на Алексеевской улице, дом № 10.

«Первого мая в городе ожидались беспорядки, спровоцированные большевиками, — пишет Кшесинская. — Мне было страшно оставаться с Вовой в квартире Владимирова, и поэтому я с радостью воспользовалась приглашением сиамского посла Визана и на несколько дней перебралась к нему. Посольство находилось на Адмиралтейской набережной в доме № 6. Вместе со мной переехала и сестра с мужем, и мы прогостили там два дня…

Вскоре после этого мне вернули одну из машин, реквизированных в начале переворота. Я её тут же продала, чтобы получить хоть немного денег, пока её снова не отняли».

В начале июня 1917 г. великий князь Сергей Михайлович вернулся из Ставки в Петроград. Братья Николай и Александр уговаривали его порвать с Матильдой, имя которой было связано с огромными хищениями в Военном ведомстве.

Сергей отвечал Николаю: «То, что ты пишешь о Малечке, просто ужасно. Я не знаю, кто против неё озлоблен, и причины этого озлобления кроются только либо в личных счетах по сцене, либо во вздорных слухах. Я клянусь перед образом, что за ней нет ни одного преступления. Если её обвиняют во взятках, то это сплошная ложь. Все её дела вёл я, и я могу представить кому нужно все самые точные данные, какие деньги у нее есть и были и откуда поступили… Я знаю, что её дом грабили и грабят. Воображаю, сколько дорогих и художественных вещей пропало. Неужели ты не веришь своему брату, который клянётся, а веришь слухам, которые распускают злонамеренные люди?.. Ты знаешь, как я привязан к Вове, и как я горячо его люблю, и как он ко мне привязан. Ты пишешь, что если я приеду, чтобы не смел с ними видеться. Что ж, я подлец — я брошу свою жену (гражданскую) и своего мальчика? Нет, я всю жизнь был честным и благородным, таким и останусь. Что было моё, всё должно перейти Вове».

И вот Матильда открыто ездит с Сергеем Михайловичем, которому тоже вернули один из его автомобилей.

Внезапно Кшесинскую постигло большое горе — её любимая собачка Джиби съела что-то не то и скоропостижно скончалась. «Мы Вовой отвезли его на машине в Стрельну, чтобы похоронить в саду, где он так любил гулять».

Время было революционное, через несколько дней в Петрограде начнётся кровопролитие. Зачем вместе с сыном ехать за город хоронить собачку? Ну, в конце концов, можно её временно захоронить в городе, а потом, когда всё успокоится, торжественно перезахоронить в том же Стрельнинском парке, да ещё и памятник поставить, как Екатерина II поставила памятник своей левретке в Царскосельском парке.

Ряд современных авторов предполагают, что собака специально была усыплена, чтобы дать повод к поездке в Стрельну. Там Кшесинская якобы спрятала свои сокровища. Версия, на мой взгляд, довольно правдоподобная. В течение 23 лет владения стрельнинской усадьбой Кшесинская там постоянно что-то строила. В том, что династия Романовых падёт в первые годы XX века, была уверена большая часть образованной России, и игнорировать такое развитие событий Кшесинская просто не могла. Так что она могла заранее сделать капитальный тайник, а могла устроить импровизированный в июне 1917 г.

В конце XX века предпринимались попытки поисков клада Кшесинской, но вскоре они стали невозможны из-за появления «топтунов» из «службы охраны» новой высочайшей особы.

3 (16) июня 1917 г. в Петрограде начались спонтанные демонстрации солдат и матросов. Руководство партии большевиков во главе с Лениным считало, что ещё не созрели условия для свержения Временного правительства, и призывало демонстрантов не применять силу. Тем не менее командующий Петроградским военным округом генерал П. А. Половцев объявил город на военном положении. Временное правительство было поддержано частями, контролируемыми правыми эсерами и меньшевиками.

В 3 часа ночи 8 июля к дому Кшесинской и Петропавловской крепости, отделенным друг от друга полосой воды, были двинуты: запасный батальон Петроградского полка, пулемётная команда, рота семёновцев, рота преображенцев, учебная команда Волынского полка, два орудия и броневой отряд из восьми машин. В 7 часов утра помощник командующего округом эсер Кузьмин потребовал очистить особняк. В ответ матросы-кронштадтцы начали готовить к бою пушки Петропавловки.

В итоге дворец Кшесинской от разрушения спас… Сталин. Он вступил в переговоры с лидерами меньшевиков и правых эсеров, в том числе с Либером. В результате матросы согласились без боя покинуть дворец и Петропавловскую крепость.

Но, увы, Сталин спас стены, но не внутренность особняка Кшесинской. Ворвавшиеся туда юнкера и солдаты, равно ненавидевшие большевиков и Кшесинскую, громили всё с удвоенным рвением.

1917 год. Самокатный батальон во дворе особняка Кшесинской

Затем дворец был вновь занят воинской частью, на этот раз 1-м самокатным батальоном 5-й армии Северного фронта, прибывшим в Петроград по приказу Временного правительства. Выселять самокатчиков, вызванных с фронта для «спасения революции», никто не спешил. Солдаты хозяйничали в особняке, как у себя дома, разрушая и растаскивая всё, что ещё осталось. Адвокат Хесин продолжал подавать новые иски, теперь уже к Временному правительству, добиваясь не только возвращения здания прежней владелице, но и возмещения нанесённого ущерба, который он оценил в треть миллиона рублей.

Осенью 1917 г. 1-й самокатный батальон перешёл на сторону большевиков и 25 октября (7 ноября) участвовал в свержении Временного правительства.

Но всего этого Кшесинская не увидела. 13 июля 1917 г. она отправилась с сыном в Кисловодск. «Прошёл уже год, как мы расстались с Андреем, — пишет Матильда, — и я очень по нему соскучилась. Из его писем я знала, что переворот почти не затронул Кисловодск, и после нескольких тревожных дней жизнь там вернулась в обычное русло, установился относительный покой и порядок».

В это время многие семьи уезжали из Петрограда на Кавказ — в Минеральные Воды, в Пятигорск, Ессентуки и Кисловодск. Там помимо прекрасного климата и целебных вод были относительно хорошие условия жизни. Уехали граф Коковцев с женой, графиня Карлова со всей семьей, Шереметьевы, Воронцовы и многие другие аристократы. Туда же направились и финансисты. Все считали, что оставаться в Петрограде опасно, все боялись беспорядков, вслед за которыми могли начаться аресты.

Матильда «хотела быть рядом с Андреем, а кроме того, увезти Вову как можно дальше от столицы и поселиться с ним, хотя бы временно, в тихом и безопасном месте… Надежды на то, что в ближайшем будущем обстановка изменится к лучшему, не было».

Кшесинская ещё надеялась осенью вернуться в Петроград, надеялась, что к этому времени ей вернут дом. Матильда взяла разрешение на поездку в Кисловодск, так как без оного путешествовать по бурлящей России было опасно. К тому же разрешение это подтверждало, что обладатель его не преследуется за сотрудничество с прежним режимом и не находится в розыске. Для получения этого документа Кшесинская обратилась лично к Керенскому и вскоре получила разрешение от министра юстиции Временного правительства А. Н. Переверзева. Ей позволялось не только свободно передвигаться по всей России, но и выбирать себе место жительства без каких-либо ограничений.

На перроне Николаевского вокзала Матильду провожал Сергей Михайлович, который, наконец, сделал ей предложение и получил отказ. «Великий князь сделал мне предложение, но совесть не позволяла мне его принять, ведь Вова был сыном Андрея, — вспоминает Матильда. — К великому князю Сергею Михайловичу я испытывала безграничное уважение за его преданность и была благодарна за всё, что он для меня сделал в течение всех этих дней, но я никогда не чувствовала к нему такой любви, как к Андрею. Это была моя душевная трагедия. Как женщина, я была душой и телом предана Андрею, но чувство радости от предстоящей встречи было омрачено угрызениями совести из-за того, что я оставляла Сергея одного в Петербурге, зная, что ему угрожает большая опасность. Кроме того, мне было тяжело разлучать его с Вовой, которого Сергей безумно любил, хотя и знал, что тот не был его сыном. Со дня рождения Вовы он отдавал ему каждую свободную минуту, заботился о его воспитании, когда я во время театрального сезона была занята на репетициях и выступлениях и не имела времени для занятий с сыном, как мне того хотелось».

Больше Матильде и Сергею не суждено было встретиться.

Матильда и Вова ехали в спальном купе международного вагона. Их сопровождали горничная Людмила Румянцева и слуга Иван Курносов, который демобилизовался перед самым отъездом и вернулся к своей хозяйке. В Кисловодск они прибыли 16 июля, на следующий день после именин Вовы.

Встретивший их Андрей Владимирович уже заранее снял комнаты в доме Щербинина на Эмировской улице. Дом был летний и одноэтажный, все комнаты располагались анфиладой и имели по обе стороны выход на галерею: с улицы и со двора. У Матильды, Вовы и Андрея было по отдельной комнате. Оставив вещи, Матильда с Андреем и его адъютантом фон Кубе сразу же отправились на ужин в грузинский ресторан Чтаева.

29 августа приехала сестра Юлия с мужем, бароном Цедделером. Они поселились в соседнем флигеле. 21 сентября прибыл из Петербурга великий князь Борис Владимирович с богатым нефтепромышленником Леоном Манташевым.

Кисловодск. Вокзал. Курзал и поезд

Позже Матильду навестил находившийся на лечении в Сочи Пётр Владимиров, который также остановился у неё. Во время верховой прогулки он упал с лошади и сломал себе нос, и приплюснутый нос остался у него на всю жизнь. Тут Матильда косвенно пытается замять дело о дуэли Владимирова с Андреем.

Предоставляю слово Кшесинской: «Устроив кое-как свою жизнь, я стала писать великому князю Сергею Михайловичу и уговаривать его приехать в Кисловодск, так как меня удручала мысль о том, что в Петербурге ему грозит опасность. Однако он всё откладывал отъезд, так как хотел вначале вернуть мне дом, а кроме того, собирался переправить за границу драгоценности, доставшиеся мне от матери. Однако из этого ничего не вышло, так как британский посол, к которому он обратился за помощью, ответил отказом. Великий князь также хотел спасти мебель из моего дома и перевезти её на склад Мальцера, что, вероятно, ему удалось, но наверняка я не знаю. Однако все его старания, в конце концов, оказались напрасными.

Пётр Владимиров, вылечившийся после падения, возвратился в декабре 1917 года в Петербург, пообещав мне перед отъездом помочь великому князю Сергею Михайловичу. Обещание своё он исполнил. Владимиров рассчитывал вскоре вновь оказаться в Кисловодске, но потом понял, что приехать не может, так как не хочет оставлять великого князя, которого он пытался отправить в Финляндию. Этот замысел не осуществился, потому что документы были оформлены на одного Сергея Михайловича, без сопровождающего, а он болел и не мог ехать один».

Однако спокойная жизнь продолжалась недолго. «Уже в январе [1918 г.] большевизм дал о себе знать и в Кисловодске, — вспоминает Матильда. — До тех пор до нас доходили только слухи о том, что делается в столицах и крупных городах. Мы надеялись, что волна революции докатится до нас ещё не скоро, однако не было сомнений, что эта чаша нас не минет и впереди всех ждут суровые испытания».

Первым городом в районе Минеральных Вод, занятым большевиками, стал Пятигорск. Вскоре большевики появились и в Кисловодске, по словам Матильды: «произошло это неожиданно и, я бы сказала, незаметно».

В городе шли обыски, но Кшесинская и Андрей не пострадали. Её даже освободили от контрибуции, наложенной большевиками на местных буржуев, поскольку Матильда заявила, что потеряла свой дом и всё имущество и платить ей нечем.

Сама она рассказывает об этом так: «Тридцатого апреля в Кисловодск приехала казначейская комиссия во главе с комиссаром Булле, вероятно, латышом по национальности. Его прислали из Москвы, чтобы взыскать с находившихся в Кисловодске “буржуев” контрибуцию в размере 30 миллионов рублей. Нас всех вызвали в “Гранд-Отель”, где заседала комиссия. В тот день я была совсем больна и едва держалась на ногах. Среди пришедших было много моих друзей и в их числе одна еврейка, Ребекка Марковна Вайнштейн, которая очень меня полюбила. Заметив моё состояние, она по собственной инициативе обратилась к комиссару Булле и сказала ему, что в зале находится Матильда Кшесинская, которая очень больна. Она добавила, что я являюсь одной из первых жертв революции, потеряла свой дом и имущество, а потому платить контрибуцию мне нечем. Булле сразу же подошёл ко мне и любезно спросил о здоровье. Услышав, что мне плохо, он сказал, чтобы я немедленно отправлялась домой, и приказал дать мне машину и сопровождающего. С этого часа меня не беспокоили по поводу контрибуции».

В отношениях с большевиками Матильде постоянно приходилось идти на компромиссы. Так, вскоре у неё в доме появились два большевика — Озол и Марцинкевич. Озол начал вынимать из кармана свои ордена и рассказывать, что во время войны он был ранен и лежал в полевом госпитале имени великой княгини Ольги Николаевны. Он явно хотел произвести впечатление на Матильду. Марцинкевич же вёл себя безупречно. Они попросили Кшесинскую принять участие в благотворительном спектакле в пользу местных раненых. «Видимо, выражение моего лица было столь красноречиво, что слова уже не потребовались, — пишет Матильда. — Это предложение меня не только удивило, но и возмутило до глубины души. Они оба стали меня убеждать, говоря, что среди тех, в чью пользу организуется сбор денег, многие сохранили прежние взгляды и что все понимают моё нежелание выступать перед самими большевиками и никогда не стали бы обращаться ко мне с подобной просьбой. Они даже предложили доставить из Петербурга мои костюмы, когда я сказала, что без них не смогла бы танцевать, даже если бы и захотела это сделать. Разумеется, я отказалась от выступления, но согласилась продавать билеты, а в день представления — программки и шампанское. Я считала, что категорический отказ от их мероприятия мог навлечь на меня неприятности, исходившие если не от этих двоих, то от их товарищей. Я понимала, что нужно всячески стараться избегать конфликтов с местными властями. Когда Озол попрощался, Марцинкевич под каким-то предлогом задержался, вероятно, желая поговорить со мной с глазу на глаз. И действительно, он сказал, чтобы в случае каких-либо осложнений я сразу же обращалась к нему. Это было очень трогательно со стороны большевика.

Вскоре после их визита в курзале состоялся какой-то концерт или спектакль, на котором я присутствовала. Увидев меня, Марцинкевич сразу же подошёл и на глазах у всех поцеловал мне руку».

Но, несмотря на лояльное отношение со стороны большевиков, Кшесинская всё же опасалась обысков и, припрятывая свои драгоценности, проявила недюжинную изобретательность. Солдаты уже хорошо знали, где «буржуи» прячут свои деньги и драгоценности. Так, деньги часто приклеивали под выдвижные ящики, и солдаты при обысках стали проверять все ящики. Драгоценности многие держали в банках из-под гуталина, но солдаты и это быстро раскусили. Матильда же хранила деньги в верхней части окна, и, чтобы их найти, нужно было вынимать раму. А драгоценности она спрятала в ножке железной кровати, «спустив их туда на ниточке, чтобы при необходимости быстро вынуть».

14 июня жители Кисловодска услышали отдалённые выстрелы. Поползли слухи, что казаки атаковали Кисловодск и разбили большевиков. И действительно, казаки проехали по улицам, но после этого всё успокоилось, и власть осталась в руках большевиков, а красноармейцы стали арестовывать всех подозреваемых в симпатиях к казакам. Очевидец этого Кшесинская писала: «Уже потом мы узнали, что это была вылазка партизанского отряда Андрея Шкуро, единственной целью которого являлось ограбление финансового ведомства большевиков и добыча оружия для своих людей. В конце концов, Шкуро это удалось, но после его ухода на город обрушились страшные репрессии».

Великая княгиня Мария Павловна. Франция. Сентябрь 1920 г.

Через два дня большевики устроили обыск в доме, где жила великая княгиня Мария Павловна со своими сыновьями Борисом и Андреем. Они изъяли всё оружие, найденное в доме, — сабли и кинжалы, а затем арестовали великого князя Бориса и адъютанта великого князя Андрея полковника фон Кубе. Андрея же командир приказал не забирать, потому что он, как пишет Кшесинская, «умный и добрый. Андрей и правда был добрым и очень воспитанным человеком, но и его брат был таким же добрым и никому не причинил зла. Убитая горем великая княгиня сидела вместе с Андреем на балконе и смотрела на тропинку, по которой вели арестованных, с ужасом думая, что уже никогда не увидит своего сына Бориса. После налёта казаков следовало ждать возмездия. Четыре часа они просидели на балконе в тоске и тревоге. Борис и фон Кубе вернулись только в час ночи и рассказали, что их спасло вмешательство какого-то молодого студента, выступавшего в роли не то судьи, не то следователя, не то прокурора. Сначала они долго ждали, пока кто-нибудь обратит на них внимание, а когда их, наконец, провели в комнату, где сидел студент, он поинтересовался, за что же их задержали. Великий князь Борис и фон Кубе ответили, что не имеют об этом ни малейшего понятия. Студент тотчас вызвал командира отряда, производившего обыск, но тот тоже не мог дать никаких объяснений. Студент освободил их и выдал пропуск, так как ночью запрещалось ходить по городу».

Великий князь Сергей Михайлович до марта 1918 г. находился в Петрограде, и Кшесинская регулярно получала от него письма, из которых узнала, что в 20-х числах марта ему и другим великим князьям, жившим в Петрограде, было приказано покинуть столицу. В самом начале апреля 1918 г. великий князь Сергей Михайлович, князья императорской крови Иоанн, Константин и Игорь Константиновичи и князь Владимир Павлович Палей были высланы из Петрограда в Вятку с правом свободного проживания.

Меньше чем через месяц пребывания в Вятке узников переселили в Екатеринбург и поместили в гостиницу. Известно, например, что 22 апреля (5 мая) 1918 г. князь В. П. Палей (по его собственным словам в письме) отстоял пасхальную заутреню в Екатерининском кафедральном соборе, хотя екатеринбургские газеты о его прибытии сообщили лишь 4 (17) мая. Те же газеты дали информацию о прибытии великого князя Сергея Михайловича и князей Константиновичей 26 апреля (9 мая). Сергей Михайлович поселился в квартире бывшего управляющего Верхне-Камским банком В. П. Аничкова (второй этаж дома на углу Успенской улицы и Главного проспекта), а Константиновичи — напротив, в номерах Атаманова (гостиница «Эльдорадо», впоследствии здание НКВД). Переписка Матильды и Сергея продолжалась.

Великий князь Сергей Михайлович в мундире гв. конной артиллерии. 1905 г.

1 (14) мая все находившиеся в Екатеринбурге принадлежавшие к августейшей фамилии получили предписание переселиться в заштатный город Алапаевск Верхотурского уезда Пермской губернии, куда и прибыли 7 (20) мая. Их поселили в Напольной школе, при которой имелась часовня. Заключение узников царской семьи разделяли управляющий делами великого князя Сергея Михайловича Ф. М. Ремез и его доктор Гельмерсен, лакей князя Палея Ц. Круковский и лакей князя Иоанна Константиновича Иван Калинин. Первое время режим был более свободным: разрешалось посещение церкви в сопровождении красноармейца. 8 (21) июня по указанию из Екатеринбурга был введен тюремный режим. Врач и оба лакея были удалены.

5 июля 1918 г. алапаевских узников вывезли из города и в 18 километрах от Алапаевска убили, бросив в одну из заброшенных шахт железного рудника Нижняя Селимская.

Однако Матильда долго не верила в смерть Сергея. Позже она вспоминала: «После долгого перерыва в конце июня от него пришла телеграмма, отправленная 14 апреля, на день рождения Вовы. Мы получили телеграмму дня за два до трагической гибели великого князя. Из нее мы поняли, что великий князь находится в Алапаевске. Это была его последняя весточка. Вскоре по радио передали, что Сергей и другие члены царской семьи, находившиеся вместе с ним под арестом в Алапаевске, были похищены белогвардейцами. К несчастью, это сообщение оказалось сфальсифицированным, но поначалу никому и в голову не пришло, что можно совершить такое вероломство. Мы радовались, что все они спасены. Почти через год, когда Сергея уже давно не было в живых, мы получили несколько почтовых открыток и даже одну телеграмму, которые задержались в пути».

Не верила Матильда и в смерть Ники. В начале июля 1918 г. по Кисловодску поползли слухи об убийстве царской семьи, но «все это было настолько ужасным, что казалось просто невозможным. Все мы надеялись, что это лишь слухи, намеренно распространяемые большевиками, а на самом деле императору и его семье удалось спастись бегством. Эта надежда ещё долго теплилась в наших сердцах».

13 августа великие князья Борис и Андрей Владимировичи вместе с фон Кубе бежали из Кисловодска в горы в Кабарду. В конце сентября белый генерал Шкуро занял Кисловодск, а 23 сентября вернулись великие князья Борис и Андрей вместе с полковником фон Кубе. Они приехали верхом в сопровождении представителей кабардинской знати, охранявшей их в дороге. За время пребывания в горах братья Владимировичи отпустили бороды, и теперь Андрея многие принимали за Николая II. По словам Матильды, «действительно, они были очень похожи».

Но вскоре белые ушли. Матильде и великим князьям пришлось покинуть Кисловодск и около месяца скитаться по ближайшим станциям. 21 октября они добрались до Туапсе. «Придя на пристань, мы увидели готовый к отплытию корабль, — вспоминает Кшесинская. — Он был маленьким, грязным и очень старым рыбацким катером, хотя и назывался “Тайфун”. Он казался таким маленьким, что мы засомневались, смогут ли все беженцы разместиться на его борту.

Многие считали, что великая княгиня Мария Павловна не захочет путешествовать на такой посудине, и поэтому мы не спешили с посадкой. Но великая княгиня, приехав на пристань, любезно поздоровалась с капитаном, поджидавшим её у трапа, и, как ни в чём не бывало, поднялась на палубу, а потом на мостик, где уселась в кресло и стала наблюдать за посадкой. Увидев это, все сомневавшиеся устремились на корабль, следуя примеру великой княгини. На судне имелось только три каюты для капитана и офицеров, которые те отдали в распоряжение великой княгини.

Нас, беженцев, собралось 96 человек, и мы расположились на палубе, так как другого места для пассажиров не оставалось. Разместились, кто как смог».

22 октября (4 ноября) 1918 г. «Тайфун» прибыл в Анапу. Беженцы разместились в маленькой и убогой гостинице «Метрополь». «Теперь наша жизнь была полна печали, и все развлечения остались в прошлом», — пишет Кшесинская. У неё, избалованной роскошью, осталось «всего два наряда, один из которых назывался визитным, так как я его надевала очень редко и только в особых случаях, а другой состоял из блузки и чёрной бархатной юбки, той самой, которую в первые дни революции украла коровница Ката, а потом мне вернула. От долгого ношения юбка вытерлась на коленях, а бархат порыжел».

Но даже в таких жутких условиях Матильда старалась держать себя в форме: «Всю жизнь я делала массаж, чтобы сохранить фигуру, и очень страдала, когда после переворота была лишена этой возможности. У меня всегда была прекрасная массажистка, так как в этом отношении я была очень привередлива. В Анапе я совершенно случайно нашла опытную массажистку-еврейку, женщину очень приятную и интересную… Сначала она делала массаж за символическую плату, а потом и вовсе бесплатно».

Надежда для беженцев забрезжила лишь в ноябре. Кшесинская писала: «Мы смогли облегченно вздохнуть лишь тогда, когда флот союзников форсировал Дарданеллы, а в Новороссийск пришли английский крейсер “Ливерпуль” и французский — “Эрнест Ренан”. Это случилось 10 (23) ноября. В тот день мы впервые почувствовали, что не оторваны от всего света…

В мае, когда весь Северный Кавказ был окончательно освобождён от большевиков. Мы решили вернуться в Кисловодск. Возвращение организовал всё тот же генерал Покровский, приславший офицера и десять казаков из своей охраны для сопровождения великой княгини и Андрея на пути в город».

В Кисловодск Матильда и её спутники приехали 26 мая и пробыли там почти до конца 1919 г. «Жизнь шла вполне нормально и беззаботно, однако это напоминало пир во время чумы, — вспоминает об этом времени Матильда. — Добровольческая армия победоносно продвигалась вперёд, и мы все были уверены, что со дня на день будет взята Москва и мы вернёмся домой. Мы тешили себя этой надеждой до осени, а потом стало ясно, что дела обстоят не так, как бы всем хотелось. Белые отступали».

Когда до беженцев дошли тревожные новости о контрнаступлении Красной армии, они сразу же приняли решение покинуть Кисловодск и перебраться в Новороссийск, откуда в случае опасности было легче бежать за границу. «С болью в сердце Андрей и его мать наконец решились покинуть Россию».

И вот «30 декабря около 11 вечера мы отправились на вокзал, где военное командование приготовило для нас два вагона — один первого класса и по тем временам вполне приличный, а другой — третьего класса. В первом классе поехала великая княгиня и Андрей, а в вагоне третьего класса расположились мы с сыном и остальные беженцы. Половину нашего вагона занимала прислуга великой княгини и кухня…

Всю ночь поезд стоял на вокзале, и только на следующий день, в 11 утра мы, наконец, отправились в путь. До последней минуты в наш вагон рвались другие беженцы, умоляя забрать их с собой. На других станциях царила такая же паника, и у всех было только одно желание: убежать от большевиков.

К трём часам дня мы добрались до Минеральных Вод, где по неизвестной причине простояли до утра. В нашем поезде, в салоне люкс, ехала жена Шкуро. Вагон был ярко освещён, и там виднелся богато накрытый стол».

Так Кшесинская встретила новый 1920 год. Лишь 4 (17) января поезд с кисловодскими беженцами добрался до Новороссийска. Там Матильде и её спутникам пришлось прожить в вагоне полтора месяца. Они медлили с отъездом, так как не было парохода, следовавшего прямо во Францию или Италию, а иметь пересадку в Константинополе не желали ни великая княгиня Мария Павловна, ни Матильда.

И вот 13 февраля Матильда и её спутники поднялись на борт парохода «Семирамида», принадлежавшего итальянской компании «Триестино Ллойд». «Правда, мы ещё находились в российских водах, но уже на палубе итальянского судна, — пишет Кшесинская. — После всего пережитого каюта первого класса казалась нам верхом роскоши. Чистое постельное белье, удобные кровати, ванна, туалет, парикмахер — всего этого мы были лишены много месяцев. Придя впервые на обед в столовую, мы просто не поверили своим глазам: столы были накрыты чистыми скатертями, на которых стояли столовые приборы. Словом, всего этого мы не видели с незапамятных времён. Когда элегантно одетые официанты стали подавать обед, состоявший из множества вкусных блюд, мы просто остолбенели — так велик был контраст с тем, что мы недавно пережили. Если добавить к этому ощущение полной безопасности, то можно себе представить наше настроение. Нас смущали только лохмотья, в которые мы были одеты, но другой одежды никто не имел».

Через шесть дней «Семирамида» вышла из Новороссийской гавани. Ни Матильда, ни великокняжеская семья никогда больше не увидят Россию.

12 (25) марта 1920 г. Кшесинская после шестилетнего отсутствия вновь оказалась на любимой вилле «Ялам». После охваченной огнём Гражданской войны России Франция показалась Матильде раем.

«Разумеется, я была счастлива, что нахожусь у себя в доме, где сохранилось много мелких, но дорогих моему сердцу вещей. И всё же в душе моей осталась боль утраченного. Мне было приятно снова видеть кухарку Марго и Арнольда, который умудрился вывезти многие фотографии и альбомы, напоминавшие мне о замечательном и безвозвратно ушедшем времени. Арнольд и сам был фотографом-любителем и привёз свои снимки, сделанные у меня на даче.

Я приехала в Кап-д'Эль без гроша в кармане, поэтому сразу пришлось заложить виллу, чтобы рассчитаться с прислугой и старым садовником Ботеном, который все эти годы терпеливо ждал моего возвращения и следил за домом и садом. Нужно было также купить себе одежду, так как у меня осталось лишь два старых платья, а Вове вообще не в чем было выйти в люди.

По возвращении мы встретились с великой княгиней Анастасией Михайловной, которая к тому времени овдовела и жила на своей вилле “Фантазия” в Эзе, недалеко от нас. Это была одна из самых очаровательных женщин, которых мне довелось встретить. Кроме того, она отличалась удивительной добротой, любила жизнь и всегда оставалась милой и доброжелательной. Анастасия Михайловна очень привязалась к моему сыну, и когда он, ещё до войны, заболел в Каннах, несколько раз его навещала, а после выздоровления пригласила к себе на чай на виллу “Венден”».

Как уже говорилось, Матильда многое забыла, а многое предпочла забыть, поэтому придётся сделать маленькое отступление.

Великая княгиня Анастасия Михайловна. Около 1878 г.

В 1879 г. Анастасия, дочь великого князя Михаила Николаевича, вышла замуж за Фридриха Франца, герцога Мекленбург-Шверинского. Брак этот не был политическим, герцогство входило в состав Германской империи, просто ничего лучшего для Анастасии не нашли. В 1897 г. герцог умер, а его вдова, как говорили в Германии, «забросила чепец за мельницу». Анастасию Михайловну постоянно видели в самых дорогих казино и отелях. Ей неизменно сопутствовала компания молодых плейбоев. В конце концов Вильгельм II не выдержал и публично назвал герцогиню «нашей Мессалиной». Кайзер имел в виду жену римского императора Клавдия I, прославившуюся своим распутством и оргиями с мальчиками-подростками.

А теперь вернёмся к воспоминаниям: «Мы все радовались этой встрече и часто ездили на виллу “Фантазия”, а великая княгиня бывала у нас. Иногда Вова навещал Анастасию Михайловну один, так как ей очень нравилось его общество. Потом она со смехом рассказывала, как Вова съел всё, не оставив ни крошки. Вова не любил танцевать, а великая княгиня обожала танцы и настаивала на том, чтобы он им научился и мог бывать у неё на приёмах. Мы часто говорили о судьбе членов царской семьи, которые остались в Алапаевске, в далёкой Сибири, в окрестностях Екатеринбурга. Там находился в заточении её брат, великий князь Сергей Михайлович. С болью и горечью я думала, что если бы он уступил моим просьбам и вовремя уехал, то, возможно, был бы сейчас с нами».

На Золотом берегу Матильда и Андрей Владимирович встретились с великим князем Борисом Владимировичем и его женой. Революция дала свободу не только пролетариату, но и великим князьям. 12 июля 1919 г. в Генуе Борис Владимирович женился на Зинаиде Сергеевне Рашевской, с которой вступил в связь ещё в России. Зинаида была к тому времени дважды разведена; по первому браку — Елисеева, по второму — Дьякумова. В 1920 г. «молодожёны» проживали в Ницце.

Великий князь Борис Владимирович и Зинаида Рашевская

Ну а в Буайе жил князь Гавриил Константинович, обвенчанный ещё в Петрограде 9 апреля 1917 г. с Антониной Нестеровской. В 1918 г. он был ненадолго арестован ЧК, а затем выпущен и уехал с женой через Финляндию во Францию. Гавриил Константинович был правнуком императора Николая I и по законам Российской империи был вынужден довольствоваться титулом князя без прилагательного «великий». Однако в 1939 г. «император» Владимир Кириллович повысил ему статус и произвёл в «великие».

Вскоре после появления Кшесинской в «Яламе» к ней приехал Дягилев и предложил участвовать в следующем сезоне в Париже. «Мне тогда было 48 лет, но я находилась в прекрасной форме и могла с успехом танцевать. Я была польщена этим приглашением, но ответила отказом. После того как прекратили своё существование императорские театры, у меня пропало желание выступать.

Я получила письмо от Лалоя, секретаря директора парижской Оперы господина Руше. В письме он просил меня о встрече, чтобы от имени директора передать приглашение на выступление в следующем сезоне. Это предложение для меня было тоже очень лестным, но я отказала и Руше по той же причине, что и Дягилеву, — разумеется, поблагодарив за оказанную мне честь.

Очень обрадовал меня неожиданный визит Тамары Карсавиной. Как всегда красивая и элегантная, она прекрасно выглядела. Я оставила её у себя на обед, ведь мы не виделись столько лет!»

Как эмиграция заставила забыть кровные обиды! Непримиримые соперницы балерины объяснялись в любви друг к другу, либералы и монархисты пили на брудершафт, а затем пели «Боже, царя храни…»

Летом 1920 г. Кшесинская и Андрей Владимирович 10 дней провели в Париже. Там они встретились с великим князем Дмитрием Павловичем, которого не видели с декабря 1916 г., после того как он за участие в убийстве Распутина был выслан на Персидский фронт. Весёлая пирушка с участием обоих великих князей продолжалась все 10 дней в ресторанах и отеле, где жил Дмитрий Павлович.

Великая княгиня Мария Павловна — старшая 1920 г. провела на своей вилле в маленьком курортном городке Контрексевиль в Вогезских горах на востоке Франции. Она не особо нуждалась в средствах, поскольку англичанин Альберт Стоппард ухитрился вывезти из России драгоценности как самой великой княгини, так и её детей — Кирилла, Андрея и Бориса.

Мария Павловна надеялась на действие местных минеральных вод, но, увы, в августе 1920 г. ей стало совсем плохо. Андрей и Матильда выехали в Контрексевиль и застали великую княгиню в почти бессознательном состоянии. Утром 24 августа (6 сентября) 1920 г. она скончалась.

Тамара Красавина

Марию Павловну похоронили в маленькой церкви, построенной на её средства в парке, недалеко от отеля «Суверен», где она всегда останавливалась. Её отпевал отец Остроумов, традиционно приехавший на лето в Канны и живший там при местной церкви. На похороны пришло много народу, приехал и двоюродный брат великой княгини Генрих Нидерландский. Местные власти назвали одну из улиц «Rue Grande Duchesse Vladimir» (улица Супруги Великого Князя Владимира).

После похорон матери Андрей вместе с Матильдой отправился в Париж. Там он узнал, что в городе находится следователь Соколов, который по инициативе белых властей расследовал дело об убийстве императора и его семьи в Екатеринбурге, а также смерть членов семьи Романовых в Алапаевске.

Андрей попросил Соколова прийти к нему в отель и пригласил князя Гавриила Константиновича с супругой, так как в Алапаевске пропали три его брата. Соколов подробно рассказал о проведённом им дознании и не оставил ни малейшей надежды на то, что в Екатеринбурге кто-то уцелел. Андрея это сильно интересовало из-за упорных слухов, будто бы царская семья спаслась и где-то скрывается, и место это якобы известно императрице Марии Фёдоровне. Соколов решительно опроверг эти слухи, хотя не нашли ни тел убитых, ни свидетелей убийства, без чего факт убийства не мог быть окончательно подтверждён. И всё же результаты расследования говорили о том, что все пленники, содержавшиеся в доме Ипатьева, погибли, а их тела были сожжены в лесу.

Факт же убийства членов царской семьи, сидевших в Алапаевске, был очевиден. Все тела были найдены, судебно-медицинские эксперты произвели вскрытие и опознание, и в доказательство Соколов показал присутствовавшим фотографии.

Во время судебно-медицинской экспертизы был составлен подробный перечень вещей, найденных при останках погибших. Все мелкие вещи, обнаруженные около трупов, адмирал Колчак переслал великой княгине Ксении Александровне, которая сразу же передала их ближайшим родственникам. Матильда получила то, что было найдено на трупе великого князя Сергея Михайловича: маленький золотой медальон с изумрудом посередине. Внутри была фотография Кшесинской, а под ней выгравирована по кругу надпись: «21 августа — Маля — 25 сентября». В медальон была впаяна 10-копеечная монета 1869 г. В этот год родился великий князь, а медальон Матильда подарила ему много лет назад.

Кроме того, Кшесинской передали миниатюрный золотой брелок в форме картофелины на цепочке. По сему поводу Матильда кокетливо записала в воспоминаниях: «В юности великий князь вместе с Воронцовыми и Шереметьевыми организовал так называемый “картофельный кружок”. Происхождение этого названия неизвестно, но он часто фигурирует в дневнике императора, когда он ещё был наследником престола».

Надо ли говорить, что Матильда прекрасно знала, каким «картофелем» лакомились молодые повесы.

Великий князь Сергей Михайлович был окончательно захоронен под Пекином на территории Русской православной миссии.

Германские родственники великой княгини Елизаветы Фёдоровны, супруги великого князя Сергея Александровича, в девичестве принцессы Гессенской Елизаветы Александры Луизы, выделили средства на перезахоронение её в Иерусалиме.

А вот об остальных жертвах Алапаевска вся их августейшая родня в Париже, Ницце и Кобурге напрочь забыла. До 1953 г. в миссию не поступало ни копейки ни на поддержание могил в порядке, ни на поминальные моления. Замечу, что об алапаевских мучениках в 1981 г. вспомнила Заграничная православная церковь и канонизировала их всех. Таким образом, великий князь Сергей Михайлович стал святым.

Кирилл Владимирович и Виктория Фёдоровна (сидят), Елена, Андрей и Борис Владимировичи (стоят), 1922 г.

После смерти Марии Павловны отпало последнее препятствие для брака, которого так страстно уже много лет добивалась Матильда. Она писала: «…мы решили не вступать в брак без разрешения главы дома Романовых великого князя Кирилла Владимировича, так как в этом случае наш союз был бы недействительным, а я и сын лишились бы права на имя и титул».

Дело в том, что в эмиграции великий князь Кирилл Владимирович решил играть роль старшего в семействе Романовых и претендовать на императорскую корону. Кирилла поддержала лишь часть родственников, и в августейшем семействе начался многолетний скандал. Но тут мы не будем забегать вперёд и о статусе Кирилла поговорим позже.

Каннский Михаило-Архангельский храм, где венчались великий князь Андрей Владимирович и Матильда. 2009 г. (Фото www.acor-cannes.fr)

Кириллу и его жене Виктории пришлось признать брак Андрея и Матильды. Несколько месяцев ранее они отказались принимать у себя дважды разведённую Зинаиду Рашевскую, а Борис Владимирович отказался встречаться с братом. Лишь за год до смерти Кирилла Борис посетил его в Сен-Бриаке.

Венчание Матильды и Андрея состоялось 17 (30) января 1921 г. в церкви в Каннах. Замечу, что Матильда по-прежнему была католичкой. Венчал их духовник Андрея отец Григорий Остроумов. Свидетелями были муж Юлии Кшесинской барон Александр Логинович Цедделер, граф Сергей Платонович Зубов, полковник Владимир Петрович Словицкий. Кроме свидетелей и сына Вовы, в церкви никого не было. Из церкви Матильда с Андреем и Вовой поехали в отель, где жил великий князь Кирилл Владимирович с супругой Викторией Фёдоровной.

Великокняжеская чета приняла Кшесинскую как жену, а Вову как сына Андрея. С этого дня сын Матильды Вова сменил отчество Сергеевич на Андреевич. Причём это было лишь пустой формальностью. Молодого человека всерьёз никто не воспринимал, и везде его называли просто Вовой. Секретарь «царя» Кирилла Гарольд Граф отмечает, что в конце 1930-х гг. светлейший князь Красинский-Романов представлялся просто Вова.

Матильда торжествовала. О приёме у Кирилла она писала: «Они оба были очень любезны со мной и с тех пор постоянно дарили нас своим расположением. Я чувствовала, что понравилась им и что они не жалеют о данном разрешении и ничего не имеют против нашего брака.

После венчания мы все отправились в Кап-д'Эль на праздничный обед, а мой Арнольд по этому случаю великолепно украсил стол цветами. Помимо свидетелей, мы пригласили на обед маркиза Пассано с супругой, а также Лилю Лихачёву с мужем и старшим сыном Борисом. Вот так замечательно мы отпраздновали нашу свадьбу.

В день свадьбы Андрей записал в дневнике: “…Чудесно провели вечер. Наконец-то исполнилась моя мечта, и я очень счастлив”.

Как и было условлено, вскоре после венчания я получила от начальника канцелярии великого князя Кирилла Владимировича официальный документ, подтверждающий дарование мне титула княгини Красинской».

Тут Матильда вновь лукавит, или ей отказывает память. На самом деле великий князь Кирилл даровал ей и сыну фамилию и титул князей Красинских лишь 30 ноября 1926 г.

А, собственно, почему князей, а не графов Красинских? Ведь Матильда и её отец Феликс всю жизнь доказывали, что являются законными наследниками графов Красинских. Увы, никаких серьёзных доказательств этому ни у Матильды, ни у Кирилла не было. Собственно, титул, присвоенный Кшесинской, ничего не значил во Франции, и княжной-то её признавали от силы несколько сот человек во всём мире. Но присвоение графского титула Матильде могло вызвать возмущение настоящих польских графов Красинских, живших во Франции, и Кшесинская с Кириллом могли угодить за решётку за мошенничество.

В воспоминаниях Кшесинская старательно доказывает, что после брака с великим князем она была как равная принята в кругах высшей аристократии: «После свадьбы я была принята королевой Дании Александриной, дочерью великой княгини Анастасии Михайловны и двоюродной сестрой Андрея. Она часто приезжала в Канны и, зная, как её мать любила Вову, всегда относилась к нам сердечно и доброжелательно.

Затем я была представлена королеве Румынии Марии, которая в то время отдыхала в Ницце, в своём замке “Фаброн”. Когда мы приехали втроём, оказалось, что королева и её сестра, великая княгиня Виктория Фёдоровна, ещё не вернулись с прогулки, и нас стали развлекать две дочери великой княгини, Мария и Кира. Они предложили осмотреть их комнаты. Кира показала нам свою коллекцию серебряных миниатюр и мебели, а Вова и Андрей пошли посмотреть, как купают маленького великого князя Владимира. Вскоре вернулась с прогулки великая княгиня Мария, которая была очень красива. Я знала её по многочисленным фотографиям, но впервые увидела близко и была совершенно ею очарована. Казалось, мы знакомы с ней много лет. Во время визита присутствовала сестра королевы, великая княгиня Виктория Фёдоровна.

Чуть позже, в Париже, меня приняла в отеле “Риц” королева Греции Ольга. Несмотря на преклонный возраст, она была очаровательна. По причине близорукости она пользовалась лорнетом. Во время переворота в Греции она была изгнана из страны и долго скиталась, но теперь, когда прежняя власть была восстановлена, могла вернуться домой, что её очень радовало.

Андрей писал великой княгине Ольге Александровне о нашем бракосочетании и просил передать это известие императрице Марии Фёдоровне, жившей в то время в Дании. В очень тёплом ответном письме великая княгиня сообщила, что императрица не возражает против нашего супружества и желает нам счастья».

Справа налево: Великий Князь Гавриил Константинович, Тамара Эристави, Матильда Кшесинская, за ней стоит неизвестный мужчина, Лидия Детердинг, Великий Князь Андрей Владимирович, неизвестные, сестра Лидии Детердинг (крайняя слева)

Увы, не всё проходило так гладко, как пишет Матильда. Никто всерьёз не принимал её титул. Весьма характерный случай описан Т. А. Аксаковой-Сивера. В день именин Кирилла в Каннах среди монархистов начался скандал из-за мелких деталей в богослужении. Ярый сторонник Кирилла Фермор попытался вызвать на дуэль председателя церковного совета. Их кое-как разняли.

После богослужения к кресту первым подошёл Андрей Владимирович. Это право у него никто не оспаривал. За ним было потянулась Кшесинская, но была оттолкнута адмиральшей Макаровой. Тут голоса разделились: одни считали, что идти надо было Кшесинской как морганатической жене великого князя. Другие присуждали это право Макаровой как кавалерственной даме ордена Св. Екатерины.

Замечу, что в отличие от председателя церковного совета Капитолина Николаевна Макарова была особой, приближённой к императору Кириллу. По происхождению Капитолина Николаевна, урождённая Якимовская, была простой дворянкой, а её отец едва дослужился до ранга полковника[61]. Но имя адмирала С. О. Макарова стало брендом для «кирилловцев». Хотя, собственно, Капитолина к делам мужа никакого отношения не имела, у супругов постоянно были нелады, и ряд историков говорят о любовной связи Капитолины с будущим «цусимским героем» Зиновием Рожественским.

В 1924 г. Капитолина была в свите императрицы Виктории Фёдоровны во время её поездки в США. 15 февраля 1931 г. Кирилл заходил к ней на чай в Каннах и т. п.

Инцидент с Макаровой показывает, что Матильда, вопреки всем её заслугам, так и не стала равноправным членом семейства Романовых. Длинный список аристократов, принимавших Матильду, приведённый в её воспоминаниях, рассчитан лишь на мало информированного читателя. Сравнение же, например, круга великого князя Александра Михайловича или даже княгини Марии Павловны — младшей, также оставивших потомкам свои мемуары, показывает принципиальную разницу их положений в свете.

Не изменила статуса Кшесинской и перемена веры. 27 ноября 1925 г. Матильда приняла православие под именем Мария и уже в следующем году «говела на Пасху и причащалась вместе с Андреем и Вовой. Несмотря на то, что с рождения я была католичкой, меня всегда тянуло к православной вере, и я часто ходила в русскую церковь, а в школе посещала уроки Закона Божьего, которые вёл отец Пигулевский, ставший впоследствии учителем Вовы».

В мае 1926 г. по случаю окончания Великого поста Матильда пригласила на свою виллу Корбур-Кубитовича, Дягилева, а также солистов его труппы: Сергея Лифаря, Бориса Кохно, Тамару Карсавину, Петра и Фёдора Владимировых и ещё нескольких человек.

Позавтракав на вилле, вся компания на автомобилях отправилась в церковь Святого Николая Чудотворца в Ницце. После обедни все вновь двинулись к Матильде на виллу, где «нас уже поджидал празднично накрытый стол с куличами, пасхами, писанками, ветчиной и прочей снедью. После ужина начались танцы. Сергей Лифарь, выпивший за ужином лишнего, стал ухаживать за Карсавиной, вызвав недовольство Дягилева, который, желая утихомирить Лифаря, обратился к нему со словами: “Молодой человек, кажется, вы чересчур развеселились. Пора и по домам”. И они оба уехали в Монте-Карло. В своей книге Серёжа Лифарь описал эту пасхальную ночь.

Во время одной из первых поездок в Париж мне посчастливилось снова встретиться с Анной Павловой на благотворительном концерте в отеле “Кларидж”. Она исполняла свои изумительные миниатюры. После концерта я подошла к ней, и мы обнялись. “Малюня, какое счастье снова вас видеть! Давайте снова вместе станцуем gran pas из “Пахиты”, как тогда, в Петербурге. Здесь, в Париже, живут Карсавина, Трефилова, Седова, Егорова, Преображенская. Вы будете исполнять главную роль, а мы все станем на заднем плане. Получится замечательно!” — и это говорила Павлова, находившаяся в то время в расцвете славы… Меня её слова тронули до глубины души. Павлова в очередной раз показала высочайший класс, так как была не только великой балериной, но и замечательным человеком.

После нашей встречи в эмиграции Анна Павлова приехала в Монте-Карло и часто гостила у меня на вилле. С ней было очень приятно проводить время. Как-то раз она пригласила нас и ещё пару друзей на обед в игорный клуб. Обед прошёл удачно, и мы все вспоминали доброе старое время, Мариинский театр, нашу артистическую жизнь. После обеда мы решили пойти в игорный зал. Павлова одевалась очень необычно и не носила платьев. Как правило, на ней была юбка, а вместо блузки она накидывала на плечи широкую шаль, заколотую булавками. Длинные кисти спадали ей на плечи, заменяя рукава.

По натуре живая и очень нервная, Павлова обожала играть, но не полагалась на свою память и просила своих друзей постоять рядом и последить за номерами, на которые она делала ставки. Ставки она делала очень быстро и по всему столу, а когда не могла до них дотянуться, хватала лопаточку и придвигала свою, сдвигая все остальные. Естественно, игроки протестовали, но, узнав её, сразу же успокаивались, говоря друг другу: “Да ведь это та самая знаменитая Павлова”. Павлова смущённо извинялась и пыталась всё положить на прежнее место, сдвигая при этом кистями шали другие ставки. И так продолжалось весь вечер, но игроки только добродушно улыбались, пытаясь ей помочь. В конце вечера, проиграв все деньги, Павлова попросила у меня в долг тысячу франков. Потом она вернула их в очаровательном чёрном шёлковом саше с золотой застёжкой. Я бережно храню это саше как память о несравненной Павловой.

Анна Павлова с кошкой в своем особняке в Лондоне

Когда Анна Павлова уезжала, мы все отправились в Ниццу, чтобы её проводить. Знакомые предупредили, что при её отъезде всегда бывает много суеты, и оказались совершенно правы. Сначала в вагон стали заносить огромное количество багажа, а Павлова, пересчитывая саквояжи, всё время сбивалась и начинала считать заново. Провожающие старались ей помочь, что приводило к ещё большей неразберихе, а сама Павлова то улыбалась, то сердилась. Наконец всё кое-как утряслось, и провожающие облегчённо вздохнули, но вдруг она вспомнила о клетке с птицей и бросилась на её поиски, как будто эта клетка была для неё дороже всего на свете. К счастью, её быстро нашли, и, успокоившись, Павлова покинула Ниццу, помахав нам рукой из окна.

Впоследствии я видела её в Париже, когда она танцевала в “Жизели” в театре на Елисейских полях. В её танце чувствовалась усталость, но спектакль был великолепным. Во второй картине, когда Жизель Павлова с лилией в руке пробегала на пуантах через сцену, казалось, что она не касается земли и парит в воздухе, словно неземное создание».

Балерина Вера Трефилова

В Париже Матильда встретилась с ещё одной своей былой соперницей — Верой Трефиловой. «Узнав адрес Трефиловой, я сразу же поехала к ней в отель “Савой”. Выглядела она удивительно молодо, и Дягилев стал сразу же её уговаривать выступить у него в Монте-Карло. Трефилова давно не появлялась на сцене и не занималась, но к спектаклю подготовилась превосходно, и когда мы увидели её в “Лебедином озере”, то были поражены её безупречным классическим танцем. В каждом жесте балерины чувствовалась наша школа с её грациозными движениями и изящными позами. Одним словом, она показала такой высокий класс мастерства, какого здесь уже давно не видели и, вероятно, даже уже и не помнили. Трефилова была исключительно хороша в “Лебедином озере”, своём лучшем спектакле. Впоследствии ни одна из балерин, выступавших в этом балете, не смогла соперничать с Трефиловой».

С 1920 г. и вплоть до 1941 г. Матильда состояла в переписке с братом Юзефом (Иосифом), оставшимся в Петрограде. Письма проходили в оба конца беспрепятственно. Кроме того, Матильда периодически посылала брату посылки с одеждой и продуктами вначале через организацию Гувера, а потом и через другие агентства.

С 1906 по 1914 г. Кшесинскому приходилось выступать в частных театрах как в столицах, так и в провинциях. Из рецензии на его выступление 4 января 1913 г. в Пскове: «Немного грузноват, но лихо и ловко танцует».

В 1914 г. Иосиф вновь был принят в Мариинский театр, где протанцевал до 1928 г. В 1927 г. ему было присвоено почётное звание «Заслуженный артист республики». В 1928 г. он создал передвижную балетную труппу. В следующем году Иосиф поставил в Ленинграде, в Доме музыки Выборгского района, балет «Красный мак».

Кшесинский был женат второй раз на Цицилии Спрешинской и воспитывал двоих детей — Романа и Целину. У Иосифа осталась прекрасная квартира, в которой он жил к февралю 1917 г.

В 1922 г. польские власти предложили Кшесинскому место в Варшавском театре, но он отказался. Матильда пишет: «…мне хотелось, чтобы он с семьёй приехал ко мне во Францию. Дягилев помог мне в этом деле, написав письмо, в котором предлагал брату выступить с его труппой. Мне удалось достать для него французскую визу и выслать денег на дорогу через Финляндию. Но он ответил, что хочет остаться в Петербурге и что у него всё есть и он ни на что не жалуется».

Иосиф Феликсович Кшесинский

В своих мемуарах Кшесинский пишет: «Я никуда не поеду, ибо без наших северных берёзок, без наших болот с куличками долго не проживу, они мне и милы, и дороги, а вот по Союзу везде от Ленинграда до Владивостока ещё поезжу».

В сохранившихся отрывках мемуаров Кшесинского меня удивило две вещи. Во-первых, он вместо СССР часто пишет «Советская Русь». Если бы он писал воспоминания для властей, думаю, он бы употреблял официальное название страны, а «Советская Русь» — думаю, это от души. Юзеф стал русским человеком польского происхождения. Ну а во-вторых, Иосиф ни разу не упомянул в воспоминаниях Матильду. Почему? Не знаю и не хочу делать предположения.

Из воспоминаний Матильды: «Дочь Юзефа, Целина, окончила балетное училище и выступала на сцене Мариинского театра. Судя по фотографиям, она была очень похожа на меня, и, как писал брат, в училище считали, что она напоминает меня манерой танца. Потом брат писал, что дочь вышла замуж за инженера (Севернарда. — А.Ш.), оставила сцену и уехала в Сибирь. А Ромичек, его сын, пропал без вести, но при каких обстоятельствах, Юзеф не сообщил. Последнее письмо я получила от него в самом начале 1940 года. Лишь много лет спустя я узнала, что мой бедный Юзеф и его третья жена умерли во время блокады в Ленинграде. Возможно, они погибли от голода и холода».

Целина Иосифовна Кшесинская (1911–1959)

Фраза «очень похожа на меня» ничего не доказывает, но наводит на размышления. Ну а Иосиф действительно умер в блокаду в 1942 г. в Ленинграде. Ряд историков театра пытались установить точную дату его смерти и место захоронения, но всё было безуспешно.

На вилле в Кап-д'Эль Матильду и Андрея часто навещал великий князь Дмитрий Павлович. Обычно он приезжал на юг Франции весной или осенью и останавливался у знакомых. «Как-то раз он заехал ко мне, — пишет Кшесинская. — Тогда он жил в Каннах, на вилле известного богача сэра Мортимера Дэвиса, чья жена славилась красотой. Слуга великого князя надеялся, что тот останется на ночь у меня на вилле, так как в Каннах он каждый вечер куда-то ходил и почти не спал. В это же время у меня отдыхали князь Эристов, князь Никита Трубецкой и полковник Кульнев. Вечером, после обеда, мы отправились в Монте-Карло в игорный клуб. Мы с Андреем возвратились рано, а Дмитрий Павлович пробыл там до утра вместе с моими гостями. Так что великому князю так и не удалось у меня выспаться, как надеялся его слуга.

Весной, когда мы с Андреем были в Париже, мы пригласили в ресторан “Арманвиль” великую княгиню Марию Павловну вместе с мужем, князем Н. Путятиным, великого князя Дмитрия Павловича, графа Н. Царнекау, а также полковника Кульнева. В последнюю минуту великого князя что-то задержало, но он обещал присоединиться к нам позже. После обеда мы поехали в модное кафе “Акация”, чтобы выпить вина и потанцевать. Здесь к нам и присоединился Дмитрий Павлович, и мы все отправились в “Пале-Рояль”, где в винном погребе находилось кабаре. Приехали мы рано, и там ещё никого не было, а оркестр стал играть нам русскую музыку.

Мы заказывали музыкантам всё, что хотели, но потом появились две английские пары и начали заказывать американские мелодии, а мы по-прежнему просили исполнять русские. Англичане были очень недовольны, и тогда мы стали уговаривать великую княгиню что-нибудь спеть. Она долго отказывалась, но потом согласилась — при условии, что потом я станцую “Русскую”. Когда мы всё решили, великая княгиня превосходно спела романс “Калитка”, а я станцевала “Русскую”. Как только я закончила, оба англичанина поднялись из-за столика и, держа в руках бокалы с вином, подошли к нам. Став на колени, они попросили нас принять вино как знак восхищения нашим мастерством. Это было так трогательно, что потом мы весь вечер развлекались вместе».

Тут следует добавить, что поскольку Мария Павловна — младшая была не дочкой, а всего лишь внучкой императора Александра II, она была лишь княгиней, но, увы, не великой. Кстати, сама Мария Павловна в мемуарах ни разу не упоминает ни о встречах с Кшесинской, ни о ней самой. Видимо, для неё Матильда была персоной, недостойной упоминания.

В Париже Дмитрий Павлович имел роман с Коко Шанель, с которой его сестра Мария Павловна, имевшая мастерскую по пошиву верхнего платья, поддерживала деловые отношения. В Биаррице он познакомился с красивой американкой, наследницей огромного состояния Одри Эмери. Она была младше великого князя на 12 лет. Дмитрий Павлович женился на Одри в 1926 г., когда ей было 22 года, а ему 34. Свадьба состоялась 8 (21) октября в Биаррице. На ней присутствовали Мария Павловна, княгиня Палей, родственники невесты, одним из свидетелей на свадьбе был американский посол Херик.

Забавно, что Одри решила принять православие. По сему поводу Мария Павловна писала: «Я даже не представляла, насколько это окажется трудным делом. Наши батюшки не знали английского языка, только некоторые кое-как говорили по-французски, и Одри не могла их понять. Наконец отыскался юный выученик Парижской православной семинарии, который, сказали мне, немного знал по-английски. Времени оставалось совсем мало, и я поручила ему наставлять Одри, даже не повидав его и не переговорив. Разумеется, я тоже должна была присутствовать на уроках, которые имели место у меня в конторе. Никогда не забуду первое занятие. Юный семинарист пришёл в сопровождении священника. Оба сели рядышком против Одри, а она заняла моё место за столом. И оба заговорили одновременно — священник на плохоньком французском, а семинарист не очень внятно по-английски. Настроение было самое истовое. Посерьёзневшая Одри озадаченно переводила взгляд с одного на другого, пытаясь понять смысл сказанного. Понять что-либо было трудно даже мне, а уж она, конечно, не поняла ни слова. Поверх их голов я порою ловила её растерянный взгляд. Я недолго терпела эту пытку. Давясь от смеха, я поспешила уйти, пока она не успела этого заметить».

Ну, так или иначе, а Одри получила православное имя Анна. Император Кирилл расщедрился и дал ей титул светлейшей княгини Ильинской. Ильинское — деревня под Москвой, где в имении родителей родился великий князь Дмитрий Павлович.

Кшесинская писала: «Мы познакомились с ней [Одри. — А.Ш.] вскоре после их свадьбы, состоявшейся в Монте-Карло, в “Отель де Пари”, где они в то время жили. На следующий сезон они сняли виллу в Каннах, и мы часто бывали у них на обедах. Они представляли собой такую красивую и гармоничную пару, что смотреть на них было одно удовольствие».

28 января 1928 г. у Дмитрия и Одри родился сын Павел, но, увы, после этого супруги фактически расстались. Формальный развод состоялся 6 декабря 1937 г., а через три месяца Эмери вышла замуж за князя Дмитрия Георгадзе. Что поделать, богатые янки так любили титулы, отсутствовавшие в «цитадели демократии».

Как видим, с момента прибытия в Италию ни Матильда, ни Андрей не работали. Кшесинская писала: «Поначалу, заложив мою виллу, мы кое-как сводили концы с концами. После смерти великой княгини Марии Павловны Андрей получил свою долю драгоценностей, но с большой задержкой из-за каких-то формальностей, поэтому подходящий момент для того, чтобы обратить драгоценности в деньги, был упущен, а полученная сумма была гораздо меньше оценочной стоимости. Кроме того, нужно было ещё заплатить налог на наследство.

Андрей надеялся продать свою недвижимость, находящуюся в Польше, но после установления новой границы та часть польской территории отошла к СССР, и его надежды рухнули».

Стоп! Тут-то и проявился во всей красе русский патриотизм православной княжны Марии, жены брата самого императора Кирилла. Ведь на дворе не осень 1939 г.! Согласно Рижскому договору 1921 г., унизительному для РСФСР, к Польше отошли западные части Белоруссии и Украины, граница проходила в 30 километрах от Минска. Так какая же «часть польской территории отошла к СССР»? Может быть, панна Матильда считала, что граница Польши должна совпадать с границей Великого княжества Литовского времён князя Витовта — со Смоленском, Киевом и Одессой?

Великий князь Дмитрий Павлович с Одри Эмери. 1926 г.

В конце концов Кшесинская решила открыть в Париже балетную студию. Осенью 1928 г. Матильда с Андреем поехали в Париж, чтобы подыскать себе жильё и подходящее место для студии. «Для себя я искала дом с садом, так как у меня были фокстерьеры, которым нужно было где-то бегать. Да и для всех нас сад был очень удобен. Найти квартиру, где можно жить самим и разместить балетную студию, было очень трудно. Для этого требовалась либо очень большая квартира, что дорого стоило, либо две, расположенные поблизости.

После долгих и мучительных поисков я, наконец, выбрала квартиру для балетной студии в ещё не достроенном доме и подписала контракт…

Устроив все дела в Париже, мы вернулись в Кап-д'Эль, чтобы упаковать вещи и отослать их в Париж. Я собиралась уехать в Париж в конце года и открыть балетную студию уже зимой, но мне не хватало денег на переезд и ремонт дома. После нескончаемых хлопот и суеты нам, в конце концов, удалось покинуть Кап-д'Эль 22 января (4 февраля) 1929 года, а на следующий день мы уже были в Париже и поселились в доме № 10 на вилле “Молитор”, округ XVI. Телефон 34–38 был уже установлен.

В связи с моим переездом в Париж злые языки стали распускать слухи, что я проиграла всё своё состояние в Монте-Карло. А правда заключается в том (и я никогда этого не отрицала), что я всю жизнь любила играть, но никогда не делала высоких ставок, особенно в казино, даже в те времена, когда имела достаточные средства и могла себе это позволить. Как и все игроки, я иногда проигрывала, но это были небольшие суммы, а вовсе не те миллионы, о которых так много говорили и которых у меня не было».

Увы, ряд современников утверждают, что вилла «Ялам» была проиграна именно в рулетку.

Устройство студии заняло свыше двух месяцев. К концу марта 1929 г. она была закончена и даже освящена митрополитом Евлогием. 6 апреля начались занятия. Первой ученицей стала Татьяна Липковская, сестра знаменитой оперной певицы Лидии Липковской. Кшесинская оказалась талантливым педагогом и открыла дорогу в балет многим знаменитостям, таким как Марго Фонтейн, Иветт Шовери, Памела, Мей и другие. Богатые русские эмигранты охотно отправляли своих дочек и внучек в студию Кшесинской. Так, среди её воспитанниц оказались Татьяна Рябушинская, Мария Шаляпина, Ангелина Цетлин-Доминик и многие другие. Вспомним, как в 1970—1980-х гг. почти все внучки наших генсеков пытались танцевать в училище Большого театра.

В Париже с ученицей, 1920-е гг.

Сама Матильда лишь эпизодически участвовала в спектаклях. Последний раз 64-летняя Кшесинская выступала на сцене в 1936 г. в лондонском Ковент-Гардене на благотворительном концерте. Она с большим успехом станцевала свой «Русский танец». Мастерство балерины и, разумеется, громкое имя сделали своё дело — публика вызывала её 18 раз!

В 1923 г. Кшесинская впервые познакомилась с Сергеем Лифарём. В конце 1920-х гг. он часто заходил к Матильде, и она «его искренне полюбила за доброе сердце, ум и несомненный талант танцовщика и балетмейстера. Я стала относиться к нему как к члену семьи. Казалось, и он ко мне привязался и всё время называл “своим золотком”. После пасхального ужина в 1926 году я стала каждый год приглашать его к себе на Пасху. Если же Лифарь в этот момент отсутствовал, он обязательно звонил и поздравлял с праздником, где бы в это время ни находился, даже когда летел самолётом из Австралии. Лифарь часто повторял, что мы с великим князем заменили ему родных, и именно так и представлял нас своим знакомым».

Серж Лифарь. Около 1920 г.

Их знакомство продолжалось, по крайней мере, до 1959 г. Отношения их не испортила даже книга Лифаря «История русского балета от основания до наших дней», изданная в Париже в 1950 г.

В «Воспоминаниях» Кшесинская пытается полемизировать с Лифарём: «В книге дважды высказывается предположение, что якобы Павлова и Карсавина в начале своей карьеры представляли для меня опасность и могли меня затмить и вытеснить со сцены. Так вот: никто — ни Павлова, ни Карсавина и никакая другая балерина — не затмили и не вытеснили меня в течение всей моей артистической карьеры. Каждая из нас шла своим путём. Что касается меня, то прямо со школьной скамьи я оказалась на самой вершине русского балета, что и отмечено прессой тех лет.

Далее автор “Истории” утверждает, что у зарубежной публики и критики я пользовалась меньшим успехом, чем та, другая танцовщица. И тут он совершенно прав. Арнольд Гаскелл пишет, что Павлова была более известна за границей, чем я. Однако по сравнению с ней за границей я выступала очень редко. Павлова сразу же по окончании училища стала ездить в турне по всему свету, а о том, какой ценой далась ей слава, она пишет сама. Мне же всегда нравилось жить в России, и покидала я её неохотно…

Я имею право гордиться своими выступлениями, получившими высокую оценку в международной печати.

Обо всем этом автор “Истории” умалчивает или же недвусмысленно подчёркивает, что если я снискала на русской сцене более громкую по сравнению с другими танцовщицами славу, то лишь потому, что была всемогущей в театре. Позволю себе заметить, что для того, чтобы добиться успеха на сцене и получить всеобщее признание, одного всемогущества явно мало. Для этого нужно обладать талантом от Бога, выделяющим балерину среди остальных и возносящим её на пьедестал на зависть недоброжелателям».

В фрагментарных воспоминаниях Кшесинской, посвящённых её зарубежным поездкам до 1917 г. и после, не заметно особой разницы, за исключением, естественно, разницы её финансовых затрат. С чем это связано? С тем, что великая балерина была вся в мире театра и искусства и абсолютно чужда политике? В некоторой степени — да, но, увы, в гораздо большей степени Матильда притворялась.

Мемуары Кшесинская писала ради денег и для англо-французских читателей. Ну а те были по горло сыты антисоветскими опусами белоэмигрантов. Их интересовал балет, а главное, любовные похождения Кшесинской.

А кроме того, Матильда не исключала возможность в будущем немного «подоить» советское руководство.

На самом же деле Матильда, её муж и сын оказались в самом центре предельно политизированной монархической части эмиграции.

Тут придётся ненадолго отвлечься и объяснить читателю, что собой представляла русская эмиграция в 1920—1940-х гг. в Европе. В царствование Николая II из России уехало около 7 миллионов человек. Большая часть их обосновалась в Северной и Южной Америке, но около 20 % предпочли Европу.

По подсчётам Лиги Наций, в 1917–1921 гг. из России эмигрировало миллион человек. По моей оценке всего вне границ СССР оказалось около полутора миллионов бывших подданных Российской империи. Однако больше половины их эмигрировало вместе со своими домами и могилами предков.

Тем не менее 100 тысяч русских, оказавшихся в 1922 г. в Маньчжурии, проживали там до 1917 г.

Тоже можно сказать о сотнях тысяч русских людей, по воле националистов, белогвардейцев и Антанты оказавшихся на отторгнутых от России территориях: в Финляндии, Привисленском крае, Прибалтике, Западных Белоруссии и Украине, Бессарабии и Карской области.

Так, например, художник Илья Репин жил в имении «Пенаты» в 20 км от Петербурга. Белофинны захватили посёлок Куоккала, и Илья Ефимович стал вроде как белым эмигрантом.

Да и мой дед, инженер-путеец Широкорад Василий Дмитриевич, служивший в Тифлисе, оказался в «незалежной» Грузии. Если бы Тифлис в 1921 г. не освободила Красная армия, то деда, бабушку и моего отца нынешние либералы тоже записали бы в белоэмигранты.

Настоящих белоэмигрантов, то есть людей, ненавидевших советскую власть и состоявших в военизированных, типа РОВС, или фашистских организациях, было около 100 тысяч.

Когда сейчас говорят, что белая эмиграция в подавляющем большинстве своём в 1941 г. выступала против Гитлера, это полуправда. Уберите прилагательное «белая», и фраза станет 100-процентной правдой. Действительно, из 8 миллионов эмигрантов, оказавшихся вне России в 1894–1921 гг., и их потомков подавляющее большинство (не менее 90 %) выступали против фашизма.

А вот из политизированной части белой эмиграции свыше 90 % были на стороне Гитлера. Тот же великий писатель Иван Шмелёв писал 30 июня 1941 г.: «Я так озарён событием 22 июня, великим подвигом Рыцаря, поднявшего меч на Дьявола… Верю крепко, что крепкие узы братства отныне свяжут два великих народа… Господи, как бьётся сердце моё радостью несказанной».

Либеральные журналисты и историки образца 1991 г. сделали балет козырной картой белоэмигрантов. Так, некая Г. И. Литвинова писала в 1993 г.: «Белая эмиграция… сверкнула балетами Анны Павловой, Лифаря и Дягилева».

Анна Павлова в 1920-х гг. уклонялась от встреч с политизированными белоэмигрантами. Зато много общалась с балериной Натальей Трухановой, уехавшей в Париж ещё в 1904 г., и с её мужем графом Алексеем Игнатьевым. Обратим внимание, что именно революция позволила жениться по любви и Трухановой, и Кшесинской, и великому князю Дмитрию Павловичу, и другим десяткам аристократов и деятелей искусств.

Игнатьев Алексей Алексеевич (1877–1954)

24 июня 1945 г. на Параде Победы генерал-лейтенант Красной армии Алексей Игнатьев и его жена стояли на трибуне рядом с Мавзолеем. Рядом с ними могла быть и Анна Павлова, если бы не её скоропостижная смерть.

Русский балет Дягилева — балетная антреприза, основанная российским менеджером Сергеем Павловичем Дягилевым. Выросшая из парижских «Русских сезонов» 1908 г., функционировала на протяжении двадцати сезонов вплоть до его смерти в 1929 г.

В сезон 1909 г. труппа была набрана из ведущих танцовщиков Мариинского театра в Петербурге и Большого театра в Москве. Приглашение Дягилева приняли Анна Павлова, Михаил Фокин и его жена Вера Фокина, Тамара Карсавина, Ида Рубинштейн, Вацлав Нижинский, Александр Монахов, Матильда Кшесинская, Серафима Астафьева, солисты Большого театра Вера Каралли и Михаил Мордкин и другие. Какая тут белая эмиграция-то в 1909 г.? С переменным успехом сезоны Дягилева продолжались по 1914 г. включительно.

Полноценного сезона в 1915 г. не было. Началась Первая мировая война, и, как и следовало ожидать, интерес к искусству в Европе уменьшился. Дягилеву пришлось ограничиться лишь благотворительными концертами в пользу Красного Креста в Женеве — он показал проверенные временем балеты и одну новую постановку — «Полуночное солнце». Затем, несмотря на свой страх перед морскими путешествиями, Дягилев согласился посетить с гастролями США и принял условие организаторов привезти труппу в старом составе. Фокин и Карсавина не смогли выехать из России, Нижинского же удалось вызволить из плена в Австрии, куда он попал по пути в Петербург ещё в 1914 г.

Американские гастроли дягилевского балета продолжались с января до мая 1916 г. и пользовались огромным успехом. Затем Дягилев с Мясиным отбыли в Испанию, где в конце лета представили в Сан-Себастьяне две новые постановки юного хореографа — «Кикимору» и «Менины» на музыку Габриэля Форе.

Возвращение Дягилевских сезонов на былые позиции началось в 1917 г. Мясин чувствовал себя всё более уверенно в качестве хореографа — поставленные им спектакли были насыщены новаторским духом и прекрасно приняты в Париже и Риме. Это были симфоническая картина Стравинского «Фейерверк» и балеты «Женщины в хорошем настроении», «Русские сказки» на музыку Лядова с декорациями четы Гончарова — Ларионов и «Parade».

По окончании сезона труппа уехала гастролировать в Южную Америку (без Дягилева и Мясина), затем, уже в полном составе, побывала с концертами в Португалии, которые, однако, пришлось прервать из-за начавшихся там беспорядков. Обострившаяся политическая ситуация в Европе сделала невозможным и приезд во Францию, поэтому парижского сезона в 1918 г. не было.

В сентябре 1918 г. труппа Дягилева прибыла на гастроли в Великобританию и задержалась там на год. В Лондоне же в июле 1919 г. были представлены публике два новых балета — «Волшебная лавка» и «Треуголка», декораторами которых соответственно выступили Андре Дерен и Пикассо.

Сцена из балета «Аполлон Мусагет». Исполняют артисты балета Дягилева: Лифарь, Данилова, Чернышёва, Дубровская, Петрова. 1928 г.

Я умышленно подробно пишу о Дягилевских «сезонах», дабы понять: а когда Дягилев стал руководителем «белого балета»? Литвиновой и Ко очень хочется записать его в «белый балет», но, как говорится, хотеть не вредно.

Ну а теперь разберёмся по отдельным балеринам и балерунам.

Анна Павлова в 1914 г. уехала в Англию и больше оттуда в Россию не возвращалась. Вацлав Нижинский с 1910 г. в Париже в труппе Дягилева.

Лифарь учился, танцевал и ставил балеты в Советской России. В 1923 г. у него возникло знакомство (роман?) с Брониславой Нижинской (родной сестрой Вацлава), и та пригласила его в труппу «Русский балет» в Париже.

Георгий Баланчин в 1914–1921 гг. обучался в Петроградском театральном училище. Затем был принят в кордебалет Государственного театра оперы и балета и параллельно учился в балетном классе Петроградской консерватории. В 1923 г. он женился на 15-летней (!) танцовщице Тамаре Жевержеевой. В современной России его бы отправили в зону за педофилию, и карьера Баланчина бы закончилась. В 1923 г. он окончил консерваторию, а на следующий, 1924 г. отправился с труппой на гастроли в Германию. Там Баланчин получил от Дягилева приглашение на место хореографа в «Русском балете». Георгий согласился и немедленно поменял имя на Джордж. Как видим, карьера, типичная для России XXI века: артист, математик, химик и т. д. получает образование и едет на работу в США или Западную Европу.

Знаменитая балерина Тамара Карсавина тоже оказалась на Западе. В 1917 г. она вышла замуж за британского дипломата Генри Брюса и вместе с ним уехала в Лондон.

Наталья Труханова, работавшая у Дягилева, жила во Франции с 1904 г. В 1918 г. она вышла замуж за графа Алексея Игнатьева и в 1937 г. уехала в СССР.

Ольга Преображенская оставила сцену в 1920 г. С 1917 по 1921 г. вела класс пластики в Мариинском театре. В 1921 г. уехала в Берлин, а затем в Милан, где стала директором Балетной школы театра Ла Скала.

Ольга Спесивцева в 1916 г. гастролировала с «Русским балетом» Дягилева в США. В 1917 г. она возвращается в Россию и выходит в очередной раз замуж. На сей раз за ответственного товарища Бориса Гитмановича Каплуна. Сей Каплун приходился двоюродным братом Моисею Урицкому, был другом Зиновьева и репетитором его детей. Одно время Каплун управлял делами Петроградского Совета. Он стал инициатором создания первого в Петрограде крематория в помещении бывшей бани. В камере было окно, и Каплун постоянно возил смотреть на процесс кремации и Спесивцеву, и своего приятеля Корнея Чуковского.

Репетиция балета NewYorkCityBallet «MetastaseisandPithoprakta» с Сюзанной Фаррелл и Джорджем Баланчиным, хореография Джорджа Баланчина (Нью-Йорк)

В конце концов Спесивцевой надоели огненные пляски покойников, и сам Каплун и она в 1923 г. подались в бега, хотя с 1920 г. Спесивцева была прима-балериной Мариинского театра. Она приехала в Париж и в 1924–1932 гг. выступала в парижской Гранд-опера. Дягилев часто говорил: «В мире родилось яблоко, его разделили надвое. Одна половинка стала Анной Павловой, а другая — Спесивцевой».

Ольга Спесивцева

Итак, никого из балерин и балерунов в ЧК не таскали, никто из них не выступал с агитационными концертами перед белыми частями. В 1917–1922 гг. деятели балета что в России, что в Париже жили своей жизнью точно так же, как в 1910–1916 гг.

Об этом хорошо написала княгиня Мария Павловна — младшая: «Психологически мы были интересны. Зато в интеллектуальном отношении ровно ничего собою не представляли. Вся наши разговоры сводились к одному: прошлое. Прошлое было подобно запылившемуся бриллианту, сквозь который смотришь на свет, надеясь увидеть игру солнечных лучей. Мы говорили о прошлом, оглядывались на прошлое. Из прошлого мы не извлекали уроков, мы без конца переживали старое, доискиваясь виноватых.

Серж Лифарь и Ольга Спесивцева

Собственного будущего мы себе никак не представляли, и возвращение в Россию — в нём мы тогда были уверены — виделось только при весьма определённых обстоятельствах. Жизнь шла рядом, и мы боялись соприкоснуться с ней; плывя по течению, мы старались не задумываться о причинах и смысле происходящего, страшась убедиться в собственной никчёмности. Жизнь ставила новые вопросы и предъявляла новые требования, и всё это проходило мимо нас. Податливые, мы легко приспосабливались к меняющейся обстановке, но редко были способны укорениться в новом времени. Вопросы, которые мы обсуждали, давно решили без нас, а мы все горячо перетолковывали их с разных сторон. Сначала мы ожидали перемен в России не в этом, так в следующем месяце, потом не в этом, так в следующем году, и год за годом всё больше удалялись от России, какой она становилась, неспособные понять основательность совершавшихся там перемен»[62].

Сразу после прибытия в эмиграцию великий князь Кирилл объявил себя главой Российского императорского дома. Формально по законам Российской империи он имел на это право — его отец Владимир Александрович был следующим сыном Александра II после Александра III. Но брак Кирилла с разведённой герцогиней Викторией Мелитой, заключённый в 1905 г. без согласия императора Николая II, лишал его этого права.

В феврале 1917 г. Кирилл нацепил красный бант и заявился с вверенным ему флотским гвардейским экипажем к зданию Государственной думы ещё до отречения Николая II. Это формально явилось актом государственной измены и тоже лишало его права на престол.

Наконец, великий князь Михаил Александрович, в пользу которого отрёкся Николай II, официально передал вопрос о наследовании на усмотрение Учредительного собрания.

26 июля (8 августа) 1922 г. Кирилл Владимирович объявил себя блюстителем императорского престола, а 31 августа (13 сентября) 1924 г. — императором всероссийским.

Решение Кирилла раскололо семейство Романовых на две половины. Вдовствующая императрица и великий князь Николай Николаевич выступили категорически против кандидатуры Кирилла. Замечу, что нынешние историки утверждают, что позиция императрицы связана лишь с её верой в чудесное спасение сына Николая. На самом деле в письме к великому князю Николаю Николаевичу она утверждала: «Если Господу Богу… угодно было призвать к Себе моих любимых сыновей и внука, то я полагаю, что Государь Император будет указан нашими основными законами в союзе с Церковью Православной, совместно с Русским народом».

Великий князь Владимир Александрович

Примерно так же высказался и Феликс Юсупов — младший: «Если быть в России монархии с сохраненьем той же династии, то Собор, скорее всего, и выберет в младшем поколении Романовых достойнейшего».

Великий князь Николай Николаевич, старый кавалерист, выражался не в пример грубее: «Кирюха есть всего-навсего предводитель банды пьяниц и дураков». Это самое приличное высказывание, иные просто непечатны…

Ряд великих князей заняли осторожную позицию — «полупризнание». Так, 29 ноября 1923 г. великий князь Александр Михайлович отправил письмо в редакцию парижского отдела газеты «Нью-Йорк геральд». Письмо это крайне сумбурное и противоречивое, и его можно трактовать вкривь и вкось. С одной стороны: «Когда Русский народ придёт к глубокому убеждению, что продление большевистского владычества равносильно постоянному рабству и нескончаемому горю, он должен будет сам свергнуть эту власть и решить, какой ему нужен государственный строй». С другой стороны: «Российские основные Законы с полной ясностью указывают, что право на Престол принадлежит Старшему Члену Нашей Семьи, каковым является в настоящее время Великий Князь Кирилл Владимирович».

В начале 1930-х гг. белогвардейцы организовали Высший монархический совет, выдвинувший кандидатом в императоры сына великого князя Александра Михайловича — Никиту. В силу кровных связей он был ближе всех к последнему императору, поскольку был правнуком Николая I и внуком Александра III. Его мать Ксения, как мы помним, была родной сестрой Николая II.

Император Кирилл пришёл в негодование и своим указом исключил Никиту Александровича из числа членов императорской фамилии. «Кирилловцы» оказались сильнее, и Никита так и не стал «императором всероссийским».

Великий князь Александр Михайлович эту «избирательную кампанию» описал следующим образом: «Поскольку Советский Союз вступил в шестой год своего существования, эта трёхсторонняя схватка представлялась по меньшей мере преждевременной, и всё же была со всей серьёзностью воспринята многочисленными русскими беженцами. Они носились, объединялись, интриговали. И как истинные русские, заговаривали друг друга до отупения. Оборванные и бледные, они собирались на монархические сходки в душных, прокуренных залах Парижа, где чуть не до рассвета выдающиеся ораторы обсуждали достоинства троих великих князей.

Одни слушали пространные цитаты из Основных Законов Российской империи, подтверждающие неотъемлемые права Кирилла; их зачитывал какой-то престарелый сановник, облаченный в длиннополый сюртук и похожий на поставленный стоймя труп, который поддерживали сзади невидимые руки. Другие слушали разодетого генерал-майора, кричавшего, что “огромные массы населения России” желают видеть Николая, бывшего Верховного Главнокомандующего русской армией, на троне его предков. Третьи млели от сладкоречивого московского адвоката, который защищал права юного Дмитрия столь проникновенно, что наверняка вышиб бы из присяжных слезу. И всё это происходило в двух шагах от Больших Бульваров, где толпы жизнерадостных парижан пробавлялись лёгкими и крепкими напитками, совершенно позабыв о важности выборов самодержца всея Руси.

Поскольку мои политические взгляды были хорошо известны русским монархистам и явно ими не разделялись, ни разу за время той жаркой кампании моё имя не было произнесено даже шёпотом. Но однажды тихим декабрьским утром я проснулся и обнаружил, что мой сын Никита должным образом избран царём на собрании “отколовшейся” фракции роялистов. Эта новость огорчила меня. Я горячо запротестовал. То, что начиналось как невинное времяпровождение, явно принимало масштабы трагического и сомнительного фарса. Каким образом решали вопросы личного обустройства мои кузены и племянники, меня совершенно не касалось, но своего мальчика я хотел уберечь от удела всеобщего посмешища. Он работал в банке, был счастлив в браке с подружкой своего детства графиней Воронцовой и не имел ни малейшего желания состязаться с великим князем Кириллом».

Тут Александр Михайлович говорит о первой (в 1923 г.) попытке Никиты захватить престол и явно выгораживает сына. Но в целом портреты написаны, как говорят, с натуры.

Как видим, ситуация в Париже в 1920—1930-х гг. ненамного отличалась от противостояния лысого и лохматого императоров в кинофильме «Корона Российской империи».

Естественно, что особы, приближённые к императору, то есть великий князь Андрей, Матильда и Вова, оказались в самом центре этой заварухи. Для начала Кирилл назначил Андрея своим представителем («наместником») в Париже. Дело в том, что в начале 1920-х гг. Кирилл поселился в германском городе Кобурге, где у его жены Виктории Фёдоровны сохранился собственный дом. За это он получил прозвище «кобургского императора». Между прочим, в сентябре 1923 г., за месяц до «пивного путча», Виктория Фёдоровна встречалась в Мюнхене с Гитлером в присутствии русского генерала В. В. Бискупского и германского генерала Людендорфа. Речь шла о финансировании партии.

Сам же Кирилл был более осторожен и постоянно лавировал между нацистами и западными союзниками. В 1929 г. он на всякий случай переехал из Кобурга в местечко Сен-Бриак в Бретани в 9 километрах от небольшого порта Сен-Мало. Там он купил двухэтажный особняк с парком, который назвал виллой «Кер-Аргонид».

Великий князь Андрей Владимирович был глуповат и, что ещё хуже, постоянно увлекался какими-то прожектами. Поэтому братец-император использовал его в основном в качестве свадебного генерала. Так, в ноябре 1924 г. Кирилл издал рескрипт о созыве «Совещания по вопросам об устроении императорской России». Председателем совещания император назначил Андрея. Задачей оного совещания была выработка то ли законов, то ли программ «кирилловцев». Совещание проработало семь лет и в 1932 г. было упразднено самим Кириллом. При этом не было выработано даже хоть каких-то промежуточных документов.

Великий князь Андрей Владимирович на костюмированном балу. 1906 г.

Зато Андрей увлёкся самозванкой Анастасией (Шануковской). Фактически он признал её дочерью Николая II. Император Кирилл был страшно разгневан и по канцелярии прислал Андрею гневное письмо.

Увы, Андрей не унялся, а вляпался в новую аферу с царским серебром. Дело в том, что столовое серебро из Ливадийского дворца каким-то образом попало в руки Врангеля и было вывезено из Крыма в ноябре 1920 г. Позже руководство Общественного союза это серебро заложило в банке, но некий Шишкин пообещал Андрею вернуть его императорской фамилии. Шишкин оказался жуликом, пытавшимся захватить царские драгоценности, а сия афера ещё более испортила отношения императора с РОВСом.

Затем к Андрею обратился представитель американской «кинофирмы» с предложением подобрать несколько членов «императорского дома» и вместе с ними отправиться в Голливуд на съемки фильма о Романовых. Там они должны были хорошо заработать в качестве консультантов и даже киноактеров. Андрей предложил сниматься дочери Кирилла Владимировича Кире. Кирилл пришёл в ярость и устроил большой скандал.

В начале 1935 г. к Андрею Владимировичу обратился представитель вдовы адмирала Алексеева, умершего в Париже в 1918 г. Сей адмирал якобы завещал несколько миллионов (!) золотых рублей императору Николаю II, и теперь, мол, вдова хочет передать это золото законному наследнику Кириллу.

В чём-то эта афера выглядела правдоподобно. Евгений Иванович Алексеев был внебрачным сыном цесаревича Александра Николаевича, впоследствии ставшего императором Александром II, и он мог иметь не только верноподданнейшие, но родственные чувства к августейшему семейству, благо собственных детей у адмирала не было, во всяком случае — законных. А с другой стороны, Николай II назначил его своим наместником на Дальнем Востоке, и адмирал стал неограниченным повелителем огромной территории, соизмеримой с Западной Европой и состоявшей из частей двух империй — Российской и Китайской.

Наместничество было выведено даже из-под контроля Совета министров России, и Алексеев подчинялся лишь непосредственно императору. В наместничестве за несколько недель создавались огромные состояния. 8 июня 1905 г. состоялось упразднение наместничества на Дальнем Востоке в связи с тем, что значительная часть оного была занята японцами. Концессии на реке Ялу, Порт-Артур и главный бизнес-центр в городе Дальнем попали в руки японцев, то есть определить, кто сколько взял, стало невозможно. В итоге у вдовы Алексеева действительно могли быть сказочные богатства.

С согласия Кирилла Андрей поехал на свидание с безутешной вдовушкой — патриоткой династии Романовых. Она довольно популярно объяснила, что деньги есть, но они в России. Теперь от императора Кирилла требовалось «послать туда надёжное лицо», которое встретилось бы с «поверенным» адмирала, проживавшим в России, и тот, естественно, отдал бы все алексеевские миллионы.

Андрей и Кирилл размечтались об адмиральских капиталах, но Виктория Фёдоровна резко поставила мужа на место. Думаю, она вспомнила о поездах в Россию Сиднея Рейли и Бориса Савинкова.

Любопытно, что в «Воспоминаниях» Кшесинская много пишет о своей любви к мужу и сыну и… ничего об их деятельности.

Между тем Андрей и Вова начали делать карьеру в партии младороссов.

И тут придётся сказать о политических партиях русской эмиграции. Начну с того, что старые русские политические партии в эмиграции постепенно превратились в клубы «пикейных жилетов», так хорошо описанных Ильфом и Петровым в романе «Золотой телёнок».

Как известно, осенью 1917 г. эсеры и кадеты в Учредительном собрании получили свыше 60 % голосов. Но в эмиграции таковыми себя считали несколько сот, максимум несколько тысяч человек. К 1930 г. немногочисленные организации эсеров и кадетов превратились в группки по несколько десятков человек.

Подавляющее большинство эмигрантской молодёжи, свыше 95 %, приняли язык и менталитет страны проживания и обустраивали там свою жизнь.

Что же касается узкой прослойки политизированной части молодёжи, то они в основном подались в фашисты. Так, в 1920-х гг. в Харбине, Иокогаме и Шанхае возникло несколько фашистских партий.

В конце 1920-х гг. в Германии возникло несколько русских фашистских группировок, большинство из которых объединились в РОНД (Русское освободительное национальное движение). С 1933 г. им руководил белогвардеец генерал-лейтенант князь Павел Авалов.

В 1923 г. в Мюнхене возникла ещё одна русская фашистская партия «Молодая Россия». На её учредительном съезде Александр Казем-Бек был избран главой. В 1925 г. партия была переименована в «Союз младороссов».

Любопытно, что в ноябре 1924 г. руководство партии младороссов постановило, что новые перевыборы главы партии могут быть произведены только на территории России, то есть «после дождичка в четверг».

31 августа (13 сентября) 1924 г. великий князь Кирилл издал Манифест о принятии им титула Императора Всероссийского. В манифесте «кобургский император», как его прозвали «николаевцы», уповает на Бога и… Красную армию. Нет, я вовсе не шучу: «Пусть Русская Армия, хотя и называемая красной, но в составе коей большинством являются насильно призванные честные сыны России, скажет решающее слово, встанет на защиту попранных прав Русского народа и, воскресив исторический Завет — за Веру, Царя и Отечество, восстановит на Руси былой Закон и Порядок»[63].

13 января 1928 г. вышло послание самозваного императора к русскому народу:

«Всему населению России будет обеспечено действительное участие в устроении государственной жизни.

Непременное и постоянное участие народных представителей в законодательстве и управлении Империи мыслится Мною как краеугольный камень новой монархической России.

А посему, не отвергая советской системы народного представительства, Я обеспечу свободное избирание в советы представителей всех хозяйственных и производительных слоёв населения, а равно и членов профессиональных организаций и специалистов, выдвинувшихся своим знанием и опытом в делах государственных.

Советы сельские, волостные, уездные, губернские и областные или национальные, увенчанные периодически созываемыми Всероссийскими съездами Советов, — вот что способно приблизить Русского Царя к народу и сделать невозможным какое-либо средостение в виде всесильного чиновничества или же иного, пользующегося особыми преимуществами, сословия».

Откуда я взял сей перл? Из журнала «Оповещение Союза младороссов, № 5–6 за 1929 г., страницы 3–6.

Идеология младороссов являлась неким синтезом скаутизма, фашизма, русского национализма и православия. Эта гремучая смесь привела к появлению забавных лозунгов — «Царь и Советы», «Пролетариат будет опорой монархии нового типа!», «Русский царь освободит трудящихся от ига красных и золотых паразитов!» и т. п.

Почему же идеология младороссов была примерно на 80 % воспринята императором Кириллом? Во многом от безысходности, когда утопающий хватается за соломинку.

«Вождём младоросского движения, с официальным титулом “глава”, стал Александр Львович Казем-Бек (1902–1977, партийный значок № 2; значок № 1 был у Великого князя Владимира Кирилловича). Младоросское движение управлялось Руководящим центром и Главным советом. Вторым лицом движения и его идеологом был Кирилл Сергеевич Елита-Вильчковский (1904–1960) — генеральный секретарь (одновременно — заместитель председателя, управляющий делами Главного совета, руководитель Информационного центра), который исполнял и обязанности начальника штаба (значок № 5). Председателем Главного совета был Великий князь Дмитрий Павлович, а казначеем — сын Матильды Кшесинской — светлейший князь Владимир Красинский. Г. К. Граф, начальник канцелярии Его Величества Кирилла I, возглавлял Административное управление Младоросской партии, хотя и не был при этом младороссом»[64].

Члены союза носили синие рубашки. На съездах при появлении вождя Казем-Бека они вскакивали с места, вскидывая вперёд руку, с криком: «Ура главе!» Позже в союзе были введены офицерские звания: «младший младоросс», «старший младоросс», «член Главного совета».

В апреле 1931 г. в журнале «Малоросс» был опубликован план построения федеративной либеральной и корпоративной империи:

«1. Природный Царь и Свободные советы.

2. Союзная империя. Полное самоуправление всех областей, как с русским, так и с инородческим населением. Свобода и право всех народов Империи устраивать их внутреннюю жизнь сообразно с их культурными и бытовыми особенностями.

<..>

4. Социальный мир. Сотрудничество всех социальных слоёв нации. Преодоление классовой борьбы через упразднение классового начала. Замена классового признака профессиональным.

5. Всенародное примирение. Всеобщая политическая амнистия. Упразднение партий. Отказ от реставрации, как социальной, так и имущественной»[65].

Обратим внимание на последний пункт. Отказ от реституции — это ножом по горлу белым помещикам и капиталистам. Замечу, что сейчас, в XXI веке, многие бывшие помещики и нынешние деятели РПЦ требуют реституции, а правительство в значительной части удовлетворяет их претензии.

Участники трёхсторонней конференции в Берлине (1933 г.): в центре (с галстуком-бабочкой) — П. Р. Бермондт-Авалов, слева от него — А. Л. Казем-Бек, справа — А. А. Вонсяцкий

Важную роль в партии младороссов играл великий князь Дмитрий Павлович. За участие в убийстве Григория Распутина Николай II сослал Дмитрия на Персидский фронт.

Летом 1917 г. в русских частях в Персии начался развал. Дмитрий Павлович на всякий случай перебрался в Тегеран, где поселился у английского посла Марлинга. Там великий князь поступил на службу в Британские экспедиционные силы в Месопотамии и получил чин капитана.

Но вот война закончилась, и Дмитрий Павлович засобирался в Европу. Добравшись до Англии, Дмитрий Павлович оказался материально обеспеченным, так как его дворец в Петрограде на углу Невского проспекта и Фонтанки продали, а Временное правительство позволило вывезти капиталы столь популярного великого князя.

Тем не менее в Англии Дмитрий Павлович подал прошение о вступлении в королевскую конную гвардию, но получил отказ.

Тогда Дмитрий отправился в Берлин. Там он встретился с генерал-майором Василием Бискупским, с которым они вместе служили в лейб-гвардейском Конном полку. Бискупский предложил Дмитрию стать… императором. Позже великий князь будет оправдываться, что он, мол, не хотел и т. д. Тем не менее в 1920 г. первым претендентом на российский трон стал именно великий князь Дмитрий Павлович.

В качестве кандидата на русский престол Дмитрия хотели видеть вдовствующая императрица Мария Фёдоровна и великий князь Николай Николаевич. Однако вскоре авантюрист Бискупский «переменил лошадь» и сделал ставку на великого князя Кирилла Владимировича. В конце концов и сам Дмитрий Павлович в 1924 г. признал «царя Кирюху».

Как уже говорилось, на курорте в Биаррице Дмитрий Павлович познакомился с красивой американской, наследницей огромного состояния Одри Эмери.

На деньги Одри Дмитрий Павлович субсидировал партию младороссов. По данным бывшего русского посла в Великобритании Е. В. Саблина, к 1934 г. эта сумма составила 12 тыс. франков. А. Л. Казем-Бек в частной переписке указывал, что не только его личный бюджет, но и оплата типографских расходов взята на себя великим князем Дмитрием Павловичем. Самому Казем-Беку Дмитрий Павлович платил жалованье 3,5 тыс. франков в месяц, плюс расходы на поездки, к тому же под гарантии великого князя главе давали в долг, например единственный швейцарец-младоросс, промышленник Д. Э. Хэфели (8000 франков). Все эти сведения подтверждает и Г. К. Граф в своих мемуарах[66].

Великий князь Дмитрий Павлович, его супруга Одри и сын Павел Романовский-Ильинский

В январе 1934 г. Казем-Бек приезжает в Италию. Цель — личная встреча с Муссолини. Однако итальянцы тянут, и встреча с дуче состоялась лишь в мае. Кстати, Казем-Бек был единственным русским эмигрантом, принятым когда-либо Муссолини. Затем последовала аудиенция у Пия XI.

Зато пока Казем-Бек скучал в Риме, с ним наладил контакт Лев Борисович Гельфант — секретарь советского посольства и, разумеется, агент ОГПУ. Многие историки считают, что отцом Гельфанта был сам Парвус. Видимо, Гельфант и завербовал Казем-Бека. Кстати, с середины 1934 г. партия младороссов переходит от восхваления национал-социализма к обличению агрессивной политики Гитлера.

Большинство политизированной части белой эмиграции резко отрицательно отнеслись к идеям младороссов. Младороссы посеяли смуту в ряды антисоветской эмиграции. Они отвлекали эмигрантов от вооружённой борьбы с СССР и, на мой взгляд, вносили элемент комизма в культ «императора» Кирилла и его окружения.

Сильнейшим потрясением стал скандал, разразившийся в августе 1937 г. и нанёсший серьёзный ущерб репутации Казем-Бека. 31 июля его видели в кафе «Руаяль» около церкви Св. Магдалины в обществе графа Алексея Алексеевича Игнатьева, бывшего военным атташе Российской империи в Париже, а потом представителем СССР и, понятно, тесно связанного с НКВД.

Встреча Казем-Бека с Игнатьевым была расценена эмиграцией как неопровержимое доказательство того, что младороссами управлял НКВД.

С августа 1937 г. «император» Кирилл начал постепенно сокращать связи с младороссами.

С началом войны партия младороссов оказалась в сложном положении. Французские власти и СМИ обвиняли их в сочувствии немцам и… большевикам.

Посему Казем-Бек придерживался тактики «малых дел».

Так, в конце 1939 — начале 1940 г. Казем-Бек пытался убедить французское правительство разрешить эмигрантам и трудовым мигрантам из Белоруссии и с Украины вступать во французскую армию в качестве «лиц без гражданства», а насильственно мобилизовать их в польские части марионеточного правительства в городке Анжу.

Надо ли говорить, насколько спокойнее было вернуться в БССР и УССР белорусам и украинцам, служившим во французской армии, чем в польской эмигрантской армии.

О войне СССР с Финляндией в 1939–1940 гг. Казем-Бек и журналисты-младороссы писали уклончиво: «С одной стороны… с другой стороны…»

15 мая 1940 г. вермахт начинает грандиозное наступление на Западном фронте. 18 мая Казем-Бек официально распускает партию младороссов и вступает добровольцем во французскую армию. Его зачисляют в 113-й пехотный полк в Блуа.

Александр Казем-Бек был арестован «на рассвете 3 июня 1940 года, менее чем за две недели до капитуляции французской армии». Всего же за весну 1940 г. было заключено в концлагеря свыше 30 лидеров младороссов, включая Вову Красинского.

Младороссы «сидели» в довольно комфортных условиях и совсем недолго. Казем-Бек был хорошо знаком с премьер-министром правительства Виши Пьером Лавалем и маршалом Петеном, которые 5 августа 1940 г. распорядились выпустить младороссов.

С большим трудом 25 февраля 1941 г. Казем-Бек получил испанскую визу и 10 сентября того же года сел в Барселоне на небольшое круизное судно «Вилла-де-Мадрид». Судно шло медленно, с остановками, и лишь 4 декабря прибыло в Нью-Йорк.

В США Казем-Бек преподавал русский язык, с 1942 г. служил в стратегической разведке OSS[67].

В 1954 г. Казем-Бек попадает под колпак ФБР, подозревается в шпионаже в пользу СССР. В 1956 г., бросив жену Светлану и детей, бежит через Лондон в Швейцарию. Там советские дипломаты добывают ему авиабилет до Праги, а оттуда по железной дороге он прибывает в Москву.

Позже сам Александр Львович писал: «На Киевском вокзале меня встретили по правительственной линии Е. В. Трубицин, а по линии Патриархата — секретарь отдела внешних сношений А. С. Буевский. Меня доставили в гостиницу “Пекин”, где в правительственном отделении мне было предоставлено прекрасное помещение “Люкс”, в котором я и пробыл до января следующего [1957] года»[68].

16 января 1957 г. Казем-Бек получил советский паспорт и переехал в гостиницу «Националь». Ему предложили работать в журнале Московской патриархии с окладом 300 рублей в месяц, то есть три инженерных оклада того времени. Кроме того, Александр Львович писал антиамериканские статьи в газету «Правда», выступал по Московскому радио и т. д., что давало дополнительный доход.

Журналист Никита Елисеев писал: «Казем-Бек обосновывается в отделе внешних церковных сношений Московской патриархии. Официально — переводчик. Фактически — правая рука и референт митрополита Никодима (Ротова), ведавшего связями с зарубежными церквями».

19 октября 1974 г. Казем-Бек с Сильвой прилетели в Орли. В Париже Александр Львович встретился с рядом младороссов, в том числе с Вовой Красинским (сыном Кшесинской). Александр Львович ездил отдыхать в Ниццу, в Риме встречался с папой и лишь в середине января 1975 г. вернулся в Москву.

21 февраля 1977 г. Казем-Бек умер на даче в Переделкине и там же был похоронен. По аналогии с названием фильма о Зорге, так и хочется спросить: «Кем вы были, “глава” и профессор Александр Казем-Бек?»

Что делали Андрей и Вова в партии младороссов? Писали статьи, заседали на собраниях, орали «Слава главе!», выкидывая руку в нацистском приветствии. Говорят, что на собраниях младороссов Вова многозначительно говорил о последнем императоре: «Ещё остались люди, в жилах которых течёт его кровь». Красинского среди младороссов звали «Вова де Рюсси» («Всея Руси Вова»).

Владимир Андреевич Романовский-Красинский, сын великого князя Андрея Владимировича и Матильды Кшесинской

В 1933 г. великие князья Дмитрий Павлович и Андрей Владимирович вместе с Казем-Беком обсуждали планы отстранения с помощью младороссов великого князя Кирилла от «престола» и замены его Андреем Владимировичем.

Матильда Кшесинская могла бы очень много рассказать о тайных замыслах младороссов, если бы… захотела.

10 мая 1957 г. директор Музея П. И. Чайковского в Клину Василий Кононович Журавлёв отправил письмо к Кшесинской с просьбой прислать музею материалы о её ролях в балетах Чайковского.

Матильда Кшесинская в роли Феи Сирени в балете «Спящая красавица» П. И. Чайковского

Через два года Журавлёв отправил Матильде поздравление с тридцатилетним юбилеем её студии и просил прислать воспоминания о знаменитых ученицах и сведения о методике преподавания танца в студии. В поздравлении говорилось, что Кшесинская занимает «почётное место в истории не только русского, но и мирового балета». «А потому, — пишет Матильда, — грядущие поколения не простят мне, если я не напишу мемуары, в которых расскажу о выдающихся танцовщиках и танцовщицах, с которыми мне довелось встретиться в жизни. Идя навстречу его [Журавлёва] просьбе, я послала в музей не только балетные туфельки, в которых выступала в последний раз, но и костюм, в котором исполняла в 1936 году “Русскую”».

Любопытно, что письмо от Журавлёва Кшесинская получила с хитрой оказией кружным путём через Лондон и советское посольство.

Представьте себе, в 1957 г. люди, даже имевшие близких родственников среди эмигрантов, боялись написать им письмо. Последнюю весточку от брата Иосифа Матильда получила в 1940 г. и больше не имела никаких связей с СССР. И вдруг директор провинциального музея затевает переписку со скандальной эмигранткой без ведома КГБ?

Возникает естественный вопрос: а зачем «конторе» 85-летняя бедная старушка, давно не играющая никакой роли в политике и искусстве? Вопрос сложный. Тут имела место многоходовая комбинация с различными вариантами.

Следующее письма Журавлёв отправляет Матильде 22 августа 1957 г., почти сразу после получения её ответа:

«Ваши воспоминания о встрече с Петром Ильичом представляют большую ценность для музея. Ваша деятельность до 1917 г. нам хорошо известна, и музей имеет в своих фондах не одну Вашу фотографию за эти годы… У нас имеются лишь отрывочные сведения, не дающие полной картины Вашей жизни, и было бы очень желательно, если бы Вы могла написать музею хоть несколько слов о себе»[69].

В Париже

Непонятно, была ли пауза на два года, или переписка до сих пор засекречена.

Ответ Кшесинской от 28 марта 1959 г. Ля-ля о Чайковском. «В апреле этого года исполнится 30 лет, что я создала свою школу танцев в Париже и ею руковожу. Балетмейстером я никогда не была, но ставила отдельные танцы для своих учениц и на праздники, которые я для них устраивала в школе. Вышлю Вам также снимок студии и учениц на Ёлку 1954 г.»[70].

Далее быстрый ответ Журавлёва от 7 апреля 1959 г.:

«Мы поражаемся тому, что Вам в Ваши годы приходится работать. У нас на Родине лица Вашего возраста уже пользуются заслуженным отдыхом, получают государственную пенсию, а для служителей искусства Всероссийским театральным обществом создан Дом ветеранов сцены, где одинокие находят заботу, уход и медицинский надзор»[71].

М. Ф. Кшесинская с ученицей в своей студии в Париже. 1930-е годы

Забавно, директор провинциального музея предлагает белоэмигрантке государственную пенсию и место в Доме ветеранов сцены.

31 мая 1959 г. Кшесинская пишет из Парижа:

«Да — пошёл 31-й год, что я имею школу танцев, и подчас я удивляюсь, что она пользуется неослабевающим успехом. Ведь во время войны дома не отапливались, я хватила артрит и теперь вот уже много лет хожу с трудом и не могу как следует показывать движения. А всё-таки учениц много, и результаты получаются хорошие.

И у нас в эмиграции имеются дома для престарелых, созданные русскими общественными организациями и французскими властями. Я бы легко, конечно, могла найти в одном из них приют и покой. Но от жизни отрываться я не хочу, не хочу и “записываться в старухи, доживающие свой век”… Работать я должна, чтобы жить. Ведь средств к существованию у меня, помимо заработка, нет никаких, т. е. за границей у меня не было никакого состояния»[72].

Смысл понятен: к вам я не поеду, а от денег не откажусь.

Не будем забывать, что после «царя Кирюхи» (выражение великого князя Николая Николаевича, в 1938 г. до 1992 г. в наличии был «государь» великий князь Владимир Кириллович, который располагал довольно приличными средствами, но не пожелал помочь своей невестке Матильде.

9 июля 1959 г. Журавлёв пишет:

«Вы занимаете в истории русского, а теперь и мирового балета столько большое место, что потомки будут сетовать на Вас. НЕ ИМЕЯ Вашего портрета в зрелые годы. Больше того — Вы должны написать свои мемуары. Вы должны оставить потомкам живые портреты Ваших современников, Ваших соратников. Здесь у нас такой громадный интерес ко всему тому, что раскрывает картину развития русской культуры, русского искусства… Обязательно, Матильда Феликсовна, пишите свои мемуары. Совершенно необязательно, чтобы это была последовательная летопись. Можно писать очерк, портреты и т. п.»[73].

Коллеги Журавлёва по «конторе» выяснили, что Кшесинская начала писать мемуары, и первыми хотели заполучить их. Не исключено, что старушку хотели соблазнить деньгами, чтобы она писала то, что следует, и не писала «нехорошо».

Ответ Матильда дала через две недели:

«Относительно моих воспоминаний. Я их начала писать в 1952 г., закончила два года спустя, но в свет, по целому ряду причин, они выйдут лишь теперь, к концу года. Написаны они, само собою разумеется, по-русски, но издаю я их на французском языке, в несколько сокращённом виде. На русском языке издавать за границей невыгодно, спрос не велик. Сразу же вышлю по одному экземпляру лично Вам и в музей…

Если я их написала для себя и для потомства, то издаю я их потому, чтобы иметь деньги и облегчить свою жизнь и обеспечить всё же приближающуюся “старость”. Хотела бы я их издать, раз Вы пишете, что их будут читать с интересом, на русском языке на Родине и для Родины. Возможно ли это?»[74].

3 октября 1959 г. Кшесинская пишет Журавлёву:

«Мемуары на французском яз[ыке] закончены и сданы в печатание. Теперь буду подумывать об их издании в других странах».

6 марта 1960 г. Кшесинская пишет, что сдала пакет атташе по культуре в Париже Виталию Ивановичу Ждану. Для справки: в 1939–1945 гг. работал главным редактором Главного управления по производству научных и научно-технических фильмов Комитета по делам кинематографии при Совнаркоме СССР и Главного морского штаба Военно-морского флота СССР. За работу получил орден Красной Звезды.

14 марта 1960 г. Кшесинская пишет Журавлёву:

«Книга с моими воспоминаниями, как я Вам писала в предыдущем письме, закончена, у меня уже имеется один экземпляр, и в будущем месяце она поступит в продажу во Франции…

Как только книга выйдет из печати, вышлю Вам два экземпляра»[75].

Воспоминания М. Ф. Кшесинской впервые вышли в Париже, в издательстве «Plon», на французском языке в 1960 г. под названием «Souvenirs de la Kschessinska, prima ballerina du Théâtre impérial de Saint-Pétersbourg». В 1961 г. они были изданы на английском языке в переводе Арнольда Хаскела — «Dancing in Peterburgh: the memoirs of Kschessinska, H.S.H. the Princess Romanovsky-Krassinsky».

Книга Кшесинской вышла 12 мая 1960 г.

«Воспоминания» Кшесинской написаны предельно политкорректно, аспекты её жизни, связанные с политикой, как до 1917 г., так и после, обойдены.

«Контору» воспоминания не заинтересовали. 3 августа 1960 г. Журавлёв написал:

«Относительно издания у нас Ваших воспоминаний мы пока ничего конкретного сказать не можем, но предполагаем, что издательство заинтересуется ими»[76].

Тем не менее 22 февраля 1961 г. Журавлёв потребовал от Кшесинской рукопись.

6 мая 1961 г. Журавлёв предлагал Матильде хороший гонорар, добавив при этом, что «реализация издания не влияет на оплату».

27 июня 1961 г. Кшесинская передала рукопись своих мемуаров в посольство.

29 сентября 1961 г. Журавлёв был снят с должности, а 14 октября того же года новый директор музея В. Н. Литвинов сухо ответил: «Рукописи вашей ещё не получил». Это что, так диппочта в СССР работала?

Литвинова тоже убрали, а замдиректора музея Н. Б. Горлов 10 ноября 1961 г. ответил: «Музей до сих пор не получил вашей рукописи».

Короче, рукопись затерялась. И лишь через 34 года, в 1995 г., чудесным способом была обретена в Библиотеке им. Ленина. Тянуть с обретением рукописи наследникам «конторы» стало невыгодно, поскольку переводчица Л. Б. Попилина начала переводить на русские французское издание «Воспоминаний» Кшесинской, изданное в 1960 г.

Оно и было напечатано издательством «Русич» в Смоленске в 1998 г.

Именно этим изданием я пользовался при написании монографии.

Трёхэтажный особняк — вилла «Молитор», 10 в Париже после смерти Матильды Феликсовны был куплен графом де Бомоном. Позже особняк сменил нескольких владельцев и существует по сей день.

Вилла на Французской Ривьере в коммуне Кап-д'Ай в 1929 г. была куплена итальянской принцессой Одескальки[77]. Умирая, принцесса завещала виллу своему слуге.

Сын этого слуги в 2010 г. продал особняк российскому миллиардеру. Однако совершенно непонятно, зачем олигарх приобрёл эту недвижимость, поскольку он не прожил в доме ни одного дня. В итоге через несколько лет историческое здание пришло в совершеннейший упадок. Правда, перед продажей россиянин всё-таки решил восстановить виллу, придав ей первоначальный облик. В 2017 г. «новый русский» выставил виллу на продажу и требует за неё 32,8 млн долларов.

В объявлении сказано:

«В продаже на Кап дай исторический особняк Матильды Кшесинской, полностью отреставрированный и меблированный под ключ.

Необыкновенно красивое и умиротворённое место у моря рядом с пляжем Кап дай, в пешем доступе от всей инфраструктуры и даже от Монако.

Особняк Кшесинской на Лазурном Берегу. Современный вид. (Фото с сайта: https: //www.domaza.bg/)

Вилла площадью 550 кв. м с террасами и видом на море, участок 12 соток, гараж на 4 автомобиля и паркинг на 2 машины.

Тройная гостиная, кабинет, 2 кухни, 7 спален с гардеробными и ванными, кинозал и встроенные колонки для звука в доме, хаммам, тёплые полы, видеонаблюдение.

Архитектура Бэль эпок в современном прочтении, дорогое место рядом с Монако, красивая природа и пеший доступ к пляжу.

Уникальная возможность прогуляться пешком из виллы до Монако, булочной и искупнуться в море».

А какова судьба виллы Кшесинской в Стрельне? После 1917 г. в Константиновском дворце существовала школа-колония, а с 1937 г. — санаторий. В 1941–1942 гг. дворец существенно пострадал от артиллерийского огня, но к 1950 г. восстановлен и передан Ленинградскому Арктическому училищу (ЛАУ).

В войну дача Кшесинской в Стрельне уцелела, а после войны стала обычным жилым многоквартирным домом.

И Константиновский дворец, и дача Кшесинской до 1990 г. не были огорожены, и я через них ходил к заливу, жалко ТОЛЬКО, что мало ФОТОГРАФИРОВАЛ.

В 1956 г. в связи со строительством новых корпусов ЛАУ виллу Кшесинской разобрали на дрова. В 1990 г. ЛАУ закрыли, а в 2000 г. Константиновский дворец с окружающими землями площадью более 140 гектаров передали Управлению делами президента.

На месте виллы Кшесинской построена так называемая Консульская деревня — два десятка двухэтажных вилл для vip-персон. Затем сей комплекс стал именоваться Дворцом конгрессов. Однако для саммитов и конгрессов в цивилизованном мире никто давно не строит дворцовых комплексов. Обычно для их проведения снимают пятизвёздочные отели.

Так, например, знаменитая Минская встреча в 2015 г., куда приехали главы правительств и были заключены Минские соглашения, происходила в Президент-отеле, который после саммита был отдан гостям Минска. Я сам два раза там останавливался. В Президент-отеле большой бассейн, где любила плавать моя жена.

В 1929 г. во дворце Кшесинской на Кронверкской набережной разместился Институт общественного питания, в котором была открыта диетическая столовая. С 1931 по 1935 г. в особняке находилось Общество старых большевиков. В 1937 г. хозяином здания стал только что созданный музей С. М. Кирова.

С декабря 1954 г. особняк Кшесинской стал основным зданием музея Великой Октябрьской социалистической революции, который 13 августа 1991 г. получил современное наименование — Государственный музей политической истории России.

Белый зал в особняке Кшесинской. (Фото А. Широкорада)

К настоящему времени усилиями научных сотрудников и реставраторов восстановлены интерьеры анфилады парадных помещений первого этажа, главным среди которых является великолепный Белый зал, в котором Кшесинская когда-то устраивала роскошные приёмы, а в 1917 г. впервые прозвучали ленинские «Апрельские тезисы». Здесь регулярно проходят концерты, научные конференции и даже выпускные балы старшеклассников. На втором этаже дворца размещена экспозиция, посвящённая Матильде Кшесинской.

Увы, в большинстве случаев имя прославленной балерины используется в чисто коммерческих целях. Туристические фирмы в Петербурге организуют для школьников вип-экскурсии (!) «по местам боевой славы балерины». А в Киеве фирма «Маля Кшесинская» организовала сайт знакомств для «мужчин, женщин, геев и лесби».

В 2000 г. фирма «Рентавед» начала строительство в Петербурге комплекса доходных домов «Матильда Кшесинская».

Периодически СМИ публикуют сенсационные сообщения о находках кладов, закопанных Кшесинской во дворце на Кронверкской набережной и в загородной усадьбе в Стрельне. Так, Ольга Рогозина в статье «Севенард ищет» пишет:

«Судя по тому, как развиваются события вокруг особняка Кшесинской, Петербург скоро станет источником либо громкой сенсации, либо большого разочарования. Речь идёт о тайниках начала века, которые, возможно, находятся на территории особняка. Возмутителем общественного спокойствия явился депутат Государственной думы Константин Юрьевич Севенард, который не только заявил о том, что ему из первоисточников известна информация о закладке тайников, но и подготовил некоторые документы, делающие вполне возможными раскопки на их месте.

Константин Севенард к особняку Кшесинской имеет не последнее отношение. Матильда Кшесинская — его двоюродная прабабушка. И как ближайший родственник, Константин Юрьевич оказывал музею возможную помощь. Например, провёл выставку, посвящённую Матильде Кшесинской, которая имела неожиданное продолжение. После выставки Севенарду позвонила женщина, которая сказала, что живёт в квартире его прадеда, а дом вот-вот должен пойти на ремонт. Приехав в некогда роскошную петербургскую квартиру, ставшую после революции огромной коммуналкой, Севенард нашёл на антресолях несколько замотанных в старые тряпки киноплёнок с хроникой 1912–1914 годов. Плёнки были отреставрированы в Швеции, часть хроники впоследствии вошла в фильм “Матильда”.

А в прошлом году благодаря помощи депутата были осуществлены работы по гидроизоляции фундамента и ремонту водосливной канализации. Как раз тогда у Константина Севенарда появилась возможность проверить реальность той информации, которую он получил в Париже несколькими годами раньше.

С представителями французской диаспоры русской эмиграции первой волны Севенард познакомился ещё в начале девяностых. Осколки старой русской элиты, по его словам, благосклонно отнеслись к молодому представителю “советов”. Знакомство переросло в дружеские отношения, которые продолжаются и ныне. Один из парижских знакомых, находясь в возрасте далеко за девяносто, и рассказал Севенарду о том, что во время Первой мировой войны ввиду реальной возможности прорыва немецкого фронта были сделаны тайники, в которых должны были быть спрятаны ценности царской семьи и близких к ней лиц.

Люди, передавшие Константину Севенарду эту информацию, к сожалению, пожелали остаться неизвестными. Как утверждает сам депутат, речь идёт о системе тайников, которые представляли собой достаточно сложные сооружения. Работа по их закладке осуществлялась строго секретно военными инженерами, централизованно по единому проекту. Один из тайников находился на территории особняка Кшесинской.

— У меня не было оснований не доверять этим людям, — рассказывает Константин Севенард, — но всё же я не мог воспринять это на веру до тех пор, пока не появилась возможность проверить эту информацию.

Возможность появилась как раз при проведении работ по гидроизоляции фундамента. По согласованию с музеем были проведены поиски с миноискателями. Они не дали никаких результатов. Но когда были вскрыты траншеи, обнаружилась некая система тайных знаков, которая указывала на наличие тайников. При дальнейшем углублении была найдена верхняя часть тайника — горизонтальные перекрытия, цель которых — скрывать поверхностную осадку тайника. Дело в том, что предполагаемый тайник ниже уровня воды. И если бы таких перекрытий не было, грунт неминуемо дал бы усадку, что обнаружило бы сам тайник.

Константин Севенард уверен, что поскольку перекрытия целы, значит, до тайников за столетие никто не добрался. По мнению депутата, наличие по крайней мере двух схронов очевидно.

Реальная угроза раскопок заставила сотрудников Музея политической истории бить тревогу. Речь идёт о котловане размером пять на шесть метров глубиной десять метров, который должен быть вырыт на территории двора. Причём в полутора метрах от стен чуть ли не единственного сохранившегося в нашем городе особняка в стиле модерн, к тому же принадлежавшего столь известной особе.

Как заявил “Смене” заместитель директора музея Алексей Кулегин, любые работы на территории особняка должны проводиться с особой осторожностью и тщательностью, после соответствующих исторических исследований. Между тем пока нет ни малейших подтверждений тому, что в 1917 году здесь могла быть осуществлена закладка тайников. Все данные того периода говорят о том, что на территории особняка в период семнадцатого года не могли пройти незамеченными никакие работы.

Общеизвестно, что Матильда Кшесинская покинула особняк в страшной спешке, собравшись буквально в течение получаса. Предполагать, что “маленькая М.”, как звал Матильду Николай во время их романа много раньше описываемых событий, сама примет участие в закладке сокровищ, просто смешно. После её бегства особняк некоторое время был полностью лишён охраны и основательно разграблен.

Позже здесь разместились солдаты автоброневого дивизиона. Пресса того периода без устали смаковала два сюжета — о Распутине и императрице и бегстве Матильды Кшесинской. Даже если предположить, что закладка уже существующих тайников всё же происходила, и в ней участвовали какие-то посторонние люди, то вряд ли они не попали в поле зрения журналистов и спецслужб, которые буквально по пятам ходили за прислугой и всеми, кто мог иметь отношение к особняку Кшесинской.

К тому же невозможно было втайне провести работы с выемкой такого большого количества грунта. И необходимо учесть, что здесь имели место, по крайней мере, два грандиозных обыска. Сначала большевики искали сокровища Кшесинской, затем представители Временного правительства — немецкие деньги большевиков. Профессионалы, безусловно, нашли бы сделанные в спешке тайники. Если закладка ценностей в тайник и была произведена, то, скорее всего, раньше.

Короче, в этой истории пока слишком много вопросов, которые невозможно оставить без ответов. Сотрудники Музея политической истории говорят, что они не против поисков тайников как таковых, но настаивают на подробном исследовании фондов Государственного архива Российской Федерации, в первую очередь личных фондов Николая II, Александры Фёдоровны, фондов ЧСК Временного правительства, фондов департамента полиции и многих других. Необходимо найти хоть какие-то прямые или косвенные материалы, свидетельствующие о закладке тайников в период с 1914 по 1917 год в некоторых особняках и дворцах Петербурга.

Константин Севенард готов проводить раскопки уже сегодня. У него на руках согласованный с научно-методическим советом Министерства культуры проект работ, заключение археологов РАН, заключение ГИОПа. Вчера было получено письмо, подписанное начальником департамента музеев Министерства культуры. В нем говорится, что все проверки и исследования по этому вопросу должны быть закончены к началу августа. В случае положительного решения в сентябре во дворе особняка Кшесинской начнутся работы. Константин Севенард заявил, что никакой угрозы дорогому для него памятнику архитектуры и культуры — особняку Кшесинской — не существует, и всю ответственность за возможные последствия он берет на себя»[78].

Таким образом, предполагаемый правнук Кшесинской Константин Севернард требует провести раскопки вокруг её дворца на глубину 9 метров. Естественно, что Музей политической истории категорически возражает, опасаясь оползней.

Итак, сейчас всё осталось как и сто лет назад. Имя Кшесинской ассоциируется с деньгами, кладами, интригами, внебрачными уже не детьми, а правнуками, и прочая и прочая.

Кем же была в жизни Кшесинская? На мой взгляд, её можно отнести к людям, личная жизнь которых неразрывно связана с общественной, как, например, братьев Орловых и Григория Потёмкина. Призывать не копаться в личной жизни таких людей могут лишь глупцы или проходимцы от истории. Не пора ли нам сейчас, в начале XXI века, научиться принимать людей такими, какими они были на самом деле?

Да, Потёмкин стал светлейшим князем через постель, да и брал, не стесняясь, из казны суммы немалые. Ну и что? Главным, на мой взгляд, является польза или вред, принесённые конкретным человеком государству Российскому.

Лето 1938 г. Матильда и Андрей провели на курорте Корера, где Андрей лечился от бронхита.

Неожиданно ухудшилось здоровье императора Кирилла, находившегося в своём имении в Сен-Бриаке. Андрей выехал туда. Кирилла перевезли в Париж. Лучшие профессора лечили его, но не смогли спасти. 12 октября 1938 г., в канун своего шестидесятилетия, Кирилл скончался.

Матильда писала: «На похороны съехалась почти вся семья. В них также принял участие представитель президента Франции. Всё это свидетельствовало о большой любви к великому князю Кириллу. Все русские, независимо от сословия, приходили отдать последний долг покойному. Круглые сутки у его гроба стоял почётный караул, и два раза в день отправлялось заупокойное богослужение, а в церкви всё время толпился народ.

Последнее богослужение состоялось 14 октября. А потом ещё два дня гроб находился в церкви. После выполнения всех формальностей гроб великого князя Кирилла перевезли на катафалке в Кобург. Его похоронили в фамильном склепе рядом с супругой, великой княгиней Викторией Фёдоровной.

Для меня смерть Кирилла Владимировича стала страшным ударом. Мы были знакомы почти сорок лет, со дня коронации в Москве, в 1896 г. Вместе с братом Борисом они почти ежедневно бывали у меня в гостинице в Москве, а потом навещали в Петербурге и Стрельне».

По окончании 1938/39 учебного года, выдавшегося очень напряжённым (в студии Матильды занималось 150 учеников), Кшесинская поехала в Э-ле-Бэн, чтобы подлечиться и отдохнуть перед следующим учебным годом.

По окончании лечения Матильда с Андреем поселились в имении родственников одного из учеников Кшесинской, которое находилось в окрестностях Эвиана недалеко от Женевского озера.

«Там было очень красиво, — вспоминает Матильда. — Дважды мы ездили в Женеву. Сюда же приехал и Вова, который часть лета провёл на берегу океана. Однако пробыли мы там недолго.

Вскоре над нами снова нависла угроза войны, и всех охватила паника. Люди стали разъезжаться по домам. Мы тоже решили вернуться в Париж и 25 августа уехали в переполненном поезде. На станциях мы наблюдали дикие сцены, когда вагоны буквально брали штурмом.

Кшесинская с мужем Андреем Владимировичем и сыном Владимиром в Париже

В Париже обстановка была ещё более напряжённой, и с каждым днём неизбежность войны становилась всё более очевидной. Как и в прошлом году, когда Гитлер захватил Чехословакию, Франция стало готовиться к войне…

1 сентября немцы вторглись в Польшу. Война неотвратимо приближалась, Англия и Франция объявили всеобщую мобилизацию. Мы решили на некоторое время уехать в Везине, находившийся в окрестностях Парижа.

Мы подыскали виллу, где поселились вместе с друзьями. Уехали мы 3 сентября, сразу после того, как Англия и Франция объявили войну Германии. Наняв два такси, мы погрузили самое необходимое и прихватили с собой любимую собаку, кота и канареек. На следующий день после нашего отъезда в Везине с самого утра завыли сирены, и мы, как и полагалось, спустились в подвал, где просидели три часа. Но никакой бомбёжки не было, и после отбоя тревоги мы снова отправились спать. Потом ещё несколько раз объявляли воздушную тревогу, но она всё время оказывалась ложной, и вскоре мы к этому привыкли. Но звук сирены всегда вызывал у нас сильное беспокойство.

Через три-четыре недели после начала войны я стала подумывать об открытии студии. Нужно было работать, чтобы заработать на жизнь. Поначалу ученицы разбежались, как и большинство парижан, но постепенно люди стали возвращаться в Париж. Почти каждый день я ездила туда поездом, а вечером возвращалась в Везине, увязая в снегу. Как назло, зима была суровая, а доставать уголь становилось всё труднее.

Наша вилла была уютной, тёплой, и жилось нам, в общем, неплохо. В воскресенье к нам приезжали знакомые, и почти каждый день кто-то приходил на обед.

На фронте было тихо, и, проведя четыре с половиной месяца в Везине, мы решили вернуться в Париж, что и сделали 19 января».

Андрей и Матильда решили поехать на курорт в Биарриц к великому князю Борису Владимировичу и его жене Зине. Курорт этот находился на атлантическом побережье всего в 15–20 километрах от границы с нейтральной Испанией.

Матильда писала: «Однако сделать это было непросто. Как отправить багаж, купить билеты, а главное, сесть в поезд? На вокзалах толпились десятки тысяч людей. После утомительных хлопот нам удалось преодолеть все трудности и достать два купе в спальном вагоне. Не хочу и вспоминать, как мы сели в поезд. У кондуктора мы достали бутылку шампанского и выпили её с огромным удовольствием после всех переживаний того ужасного дня. Мы выехали 11 июня, а уже на следующий день с большим опозданием прибыли в Биарриц…

Через три дня после нашего приезда в Биарриц немцы заняли Париж, а 22 июня маршал Петен подписал акт о капитуляции. 27 июня немцы вступили в Биарриц».

Таким образом, у наших героев было две недели, чтобы переправиться в Испанию, а оттуда пароходом — на все четыре стороны, хоть в Северную, хоть в Южную Америку.

«Постепенно жизнь возвращалась в прежнее русло, и мы начали подумывать о возвращении в Париж и об открытии студии, так как у нас не было средств к существованию. Прожив в Биаррице три с половиной месяца, которые прошли тихо и спокойно, мы в конце сентября вернулись домой. Сразу же стали появляться мои ученицы, хотя их было значительно меньше, чем перед войной. В оккупированном Париже было грустно, и всё же мы радовались, что снова жили дома.

Урок в балетной школе

Зима прошла спокойно, но с наступлением весны все чего-то ждали. Что-то должно было произойти, вот только когда и где?

22 июня 1941 г. немцы перешли границу нашей родины. Узнали мы об этом за утренним кофе и были убиты страшной новостью. Что будет с нашей несчастной Россией, и что будет с нами? Вова давно считал, что война между Россией и Германией неизбежна, и прекрасно понимал, что случится с Россией, если, не дай Бог, победят немцы.

Ни своего титула, ни отношения к немцам сын никогда не скрывал и хорошо осознавал, что его ждёт в случае войны. Он был готов к испытаниям, которые ждали его впереди, и не таил этого от нас».

Как видим, Кшесинская опять лукавит. Немцы арестовывали во Франции не всех русских, а исключительно тех, кто активно занимался политикой. Писать о деятельности Вовы в руководстве младороссов Матильда не хочет и выворачивается как может:

«Утром он [Вова] пошёл в церковь в Клиши, которую очень любил, а потом отправился к другу в Везине, куда его пригласили на целый день. Не успел он выйти из дома, как к нам явилась немецкая полиция, чтобы его арестовать. Я объяснила, что сына не будет весь день, и полицейские ушли. Однако один из них снова вернулся и сказал, что на следующий день Вове нужно быть на площади Бово, где, как мы узнали, находилось одно из отделений гестапо…

Ни прятаться, ни убегать Вова не собирался, чтобы не подвергать нас риску, так как в этом случае явиться в гестапо приказали бы уже нам.

На следующий день, рано утром, Вова сам пошёл в гестапо. Предчувствуя самое худшее, мы долго смотрели ему вслед, осеняя крестным знамением, пока он не скрылся за воротами нашей виллы “Молитор”».

Вова был арестован вместе с другими активистами партии младороссов. Немцы не очень чётко представляли её платформу и решили на всякий случай подстраховаться. В частности, за сведения о местонахождении Казем-Бека оккупационные власти обещали 100 тысяч марок. Красинский был помещён в концлагерь «Сталаг-122» под Компьеном. Там он получил № 119 и по иронии судьбы просидел ровно 119 дней.

С 1 августа 1941 г. родители получили разрешение навещать Вову в «Сталаг-122». Матильда писала: «В один из приездов в Компьен мы познакомились с комендантом лагеря гауптманом Нахтигалем, офицером старой немецкой армии. К нацистской партии он не принадлежал. Он хорошо относился к заключённым и по мере сил стремился облегчить их положение, а нескольким человекам даже спас жизнь. Все заключённые его любили. Иногда он устраивал нам свидания с сыном у себя в кабинете и давал возможность спокойно поговорить».

Вскоре немцы разобрались с младороссами и отправили их по домам. 20 октября Вова уже был в Париже.

По данным западных СМИ, Вова после освобождения из «Сталаг-122» каким-то образом оказался в Лондоне и служил в британской разведке. Якобы он выезжал в Рим для переговоров с итальянским наследным принцем Умберто и маршалом Пьетро Бадольо, а затем прибыл в Москву с британской делегацией в качестве переводчика.

Большую часть времени в 1941–1944 гг. Кшесинская и её семья провели на вилле «Молитор» в Париже.

В парижских газетах говорилось о её встречах с высшими германскими офицерами и даже с шефом гестапо Мюллером. Но с Матильды всё как с гуся вода. А вот Сергею Лифарю не повезло — он и его родственники, в отличие от Кшесинской, политикой не занимались. Однако в оккупации Лифарь поставил балет «Ромео и Джульетта» (1942 г.) и ряд других. По приглашению Геббельса он ездил в Берлин на переговоры о французском театре. Во время посещения Гитлером Парижа Лифарь имел неосторожность показать фюреру Гранд-опера.

И вот за такие-то «тяжкие преступления» эмигрантское правительство де Голя в Лондоне приговорило Сергея к смертной казни. После входа американских войск в Париж Лифарь сумел бежать и устроился на работу в Финском национальном балете в Хельсинки.

А вот Матильда была непотопляема. Опять передаю её слово: «Сразу же после освобождения Парижа к нам со всех концов света стали приходить письма, телеграммы и посылки. Всех интересовала наша судьба, и это было очень трогательно.

С первых же дней осени дела в студии пошли хорошо, и учениц становилось всё больше. В декабре приехала Диана Гулд, жена нашего знаменитого скрипача Менухина. Я ей очень обрадовалась, она была одной из моих любимых учениц. Она привезла с собой небольшую труппу, которая должна была развлекать солдат.

27 февраля 1945 года к моей студии подъехал военный грузовик с труппой балета “Сэдлерз Уэллз” во главе с Нинетт де Валуа. Всего их было 20 человек, одетых в военную форму. Они хотели засвидетельствовать мне своё почтение. Я была очень рада встрече с двумя бывшими ученицами, Марго Фонтейн и Памелой Мэй. Несмотря на то, что в то время достать духи было очень трудно, я их всё же раздобыла и подарила каждой по флакону. Английская балетная труппа должна была выступить в театре на Елисейских полях.

Многие мои прежние ученицы приехали из Англии и Америки, чтобы меня навестить. Среди них была одна из моих любимиц, Ширли Бридж».

В мае 1950 г. в Лондоне была создана Федерация русского классического балета. Целью её было сохранение основных канонов русского классического танца и обучение с помощью методики, разработанной в Императорских балетных училищах. В Федерацию вошли пятнадцать балетных школ.

Федерация русского классического балета через бывшую ученицу Кшесинской Барбару Вернон обратилась к Матильде с просьбой взять над ней шефство, на что та охотно согласилась. «Мне пришлась по душе идея продолжения традиции русского балета в английских школах танца, — пишет Кшесинская. — Это гарантировало балетному искусству солидную базу, что давало прекрасные результаты. Организаторы просили меня приехать на неделю в Лондон в мае 1951 года, чтобы принять участие в первом общем собрании членов Федерации. Кроме того, я должна была дать несколько показательных уроков, присутствовать на выпускных экзаменах и вручить выпускницам свидетельства со своей подписью.

Матильда с мужем Андреем Владимировичем. 1950-е гг.

21 мая я приехала в Лондон, где меня встретила Барбара Вернон со своим мужем Джоном Грегори и группой учениц. Разумеется, мы фотографировались, и было много цветов. Пятилетняя ученица Барбары Вернон, Виктория Даббит, вручила мне прелестную статуэтку Майкла Морриса.

С вокзала меня повезли в отель, расположенный напротив Кенсингтонского дворца и парка. Отель был старомодным, но симпатичным, и вечером я встретилась с репортёрами и фотографами. В моём номере было полно цветов, которые присылали каждый день, и среди них букет сирени от Тамары Карсавиной. Я очень люблю сирень, потому что она напоминает мне о России.

На следующее утро, 23 мая, я присутствовала на первом туре экзаменов. Большую радость мне доставила встреча с моей бывшей ученицей Ниной Таракановой, ныне миссис Маклин. После экзамена меня попросили провести урок характерного танца, а я в свою очередь обратилась с просьбой к Нине Таракановой, чтобы она сделала это вместо меня. Она великолепно справилась с этой задачей, но в конце я не выдержала и тоже приняла участие в занятии как преподаватель.

После этого мы поехали к Арнольду Гаскеллу, который пригласил меня на завтрак вместе с Тамарой Карсавиной. Он жил на небольшой прелестной вилле. Легко представить себе мою радость от встречи с Тамарой! Мы сидели и вспоминали прежние времена. Здесь же присутствовал её муж, мистер Брюс, очень приятный человек, с которым я познакомилась только сейчас. Жена Арнодьда Гаскелла была русской, а её сестра вышла замуж за Марка Алданова. Гаскелл не говорил по-русски, но всё понимал, что облегчало нашу беседу на русском языке».

Во время ужина в лондонском ресторане «Савоя» Матильда и Андрей увидели сидевшего за соседним столиком в одиночестве Давида Лишина. Он был рад встрече и пригласил Матильду с мужем за свой столик. Втроём они прекрасно провели вечер. «Жена Лишина, Таня Рябушинская, была у себя в номере вместе с дочерью, и после ужина мы поднялись наверх, чтобы взглянуть на маленькую Таню, а заодно и позвонили в Париж Вове».

В воскресенье, 27 мая, Матильда и Андрей уехали в Париж. На вокзале их провожали с цветами Нина Тараканова, Джон Грегори и Барбара Вернон.

17 (30) октября 1956 г. внезапно скончался великий князь Андрей Владимирович. На его похороны прибыли великий князь Владимир Кириллович с супругой Леонидой, княгини Мария Павловна — младшая и Ирина Алексеевна Юсупова. Отпевание состоялось 3 ноября в соборе Александра Невского в Париже. После богослужения гроб перенесли в нижнюю церковь, где он находился в течение двух месяцев, а потом поместили в склеп. Позже его перезахоронили на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

Кшесинская умилялась: «В 1957 году мне предоставился случай убедиться в том, что несмотря на политические неурядицы и долгие годы, прошедшие с тех пор, как я покинула Россию, моё имя там не забыли. Эта новость несказанно меня тронула и обрадовала».

То, что большевики старательно замалчивали всё связанное с Кшесинской — полуправда. Распутин и Кшесинская с самого начала были козырными картами революционеров всех мастей, обличавших царский режим. Но с середины 1930-х гг. вышла негласная установка вообще не писать о личной жизни и деятельности русских царей, начиная с Александра II. В итоге Распутин и Кшесинская были официально преданы забвению, равно как и всё августейшее семейство. Но вот когда в 1980-х (!) гг. Валентин Пикуль написал документальный роман «Нечистая сила», где царская семья выведена более чем негативно, против писателя резко выступил Суслов и другие партийные теоретики. Суть их критики состояла не в том, что ситуация описана неверно, а что вообще не надо писать об этом.

В итоге о балерине Кшесинской у нас помнили лишь специалисты — артисты и критики балета, а значительная часть населения знала её только как любовницу царя и владелицу особняка. Прочитав в письме Маяковского: «…вчера зашёл к Кшесинской», я автоматически вздрогнул, но, увы, письмо датировано 1918 г. Тогда в её дворце помещался «Пролеткульт», и литераторы называли заведение «Кшесинской». Помните, у Булгакова — поехал «к Грибоедову».

В 1958 г. московский Большой театр гастролировал в Париже. Кшесинская после смерти мужа почти нигде не бывала и всё время проводила дома или в студии — и всё же поехала в Оперу. «На спектакле я плакала от счастья… Это был всё тот же балет, что и сорок лет назад! Я его сразу узнала… В нём сохранилась душа и прежние традиции. Конечно, техника теперь стала гораздо совершеннее».

В 1964 г. Оперный театр им. Ивана Франко гастролировал в Париже. Приятель Даниила Фёдоряченко, внука композитора Гулак-Артемовского, привёл его с другими артистами труппы в особняк к Кшесинской. Там Матильда даже сфотографировалась с Фёдоряченко, директором Борисом Чистяковым и артистами Ириной Ликашевой и Робертом Клявисом. Разговор носил общий характер, и Фёдоряченко запомнил лишь стены гостиной, увешанные фотографиями самой Матильды и членов августейшей фамилии.

Во время гастролей Большого театра в Париже в 1969 г. особняк Кшесинской посетили известные советские артисты Владимир Васильев и Екатерина Максимова[79]. Замечу, что вопреки мнению современных авторов, знакомство с эмигрантами первой волны типа Кшесинской в 1960—1980-е гг. в СССР вовсе не считалось криминалом. Разумеется, контакты за границей с персонажами из «Посева», «Радио “Свобода”» и т. п. могли стать поводом для задушевной беседы с компетентными товарищами, но не более.

К примеру, в 1970—1980-х гг. я знал одно московское семейство, которое постоянно принимало у себя родственников из Франции — потомков эмигрантов первой волны. Приезжавших никто не чурался, наоборот, даже дальние знакомые семейства всеми силами стремились пообщаться с «русскими французами».

1969 год. Матильде Кшесинской 97 лет

Матильда Кшесинская скончалась в Париже 6 декабря 1971 г., немного не дожив до своего столетнего юбилея. Она была похоронена в одной могиле с мужем на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Через три года умер её сын Владимир. Насколько известно, он не имел детей. В эмигрантских кругах распространялись слухи о насильственной смерти Владимира, ставшей следствием его связей с масонами. Владимир был похоронен в одной могиле с матерью и великим князем Андреем Владимировичем.

Возвращение на родину праха генерала Антона Деникина и философа Ивана Ильина побудило отечественных любителей пиара поднять вопрос о перезахоронении праха Матильды Кшесинской в Троице-Сергиевой лавре. В качестве предлога говорили, что, мол, её могила на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа входит в число выморочных могил, за которые давно никто не вносит плату, и они подлежат освобождению.

И вот президент Путин 25 декабря 2007 г. раскошелился на 700 тысяч евро в год на содержание кладбища Сент-Женевьев-де-Буа. Замечу, что помимо эмигрантов первой волны на нём захоронены и десятки власовцев и членов формирований СС, воевавших против Красной армии в годы Великой Отечественной войны.

Жизнь Матильды Кшесинской не могла не найти отражения в кино.

Однако первое время её заслоняла мощная фигура тобольского конокрада. Первый фильм «Григорий Распутин» вышел на экраны 12 марта 1917 г., то есть через 10 дней после отречения Николая II. Фильм снят «Акционерным обществом Г. Либкена».

В течение марта — ноября 1917 г. в России вышло на экран более десяти художественных фильмов о Григории Распутине.

Первый художественный фильм о Кшесинской вышел только через 10 лет. В 1927 г. «Госвоенкино», студия при Наркомате по военным и морским делам СССР, сняло мелодраму «Солистка Его Величества». Авторы сценария Владимир Карин и Сергей Ермолинский (известный нашему поколению по «Неуловимым мстителям»), режиссёр Михаил Вернер. Роль балерины Матильды Плесинской (Кшесинской) исполнила Валентина Куинджи. Николая II сыграл Степан Кузнецов из Малого театра.

Фильм основан на истории романа балерины Матильды Кшесинской с Николаем II и его дядей, великим князем Сергеем Михайловичем. Оба протежировали ей в театре, что и показано в фильме.

Кадр из фильма «Солистка Его Величества» на обложке журнала «Советский экран». 1927 г.

Представлять в кино мелодраму исключительно из жизни господ Романовых тогда было не модно. Посему в фильм включена линия рядового Александра Некрасова, дезертировавшего из Маньчжурии. Дело происходит в ходе Русско-японской войны. Сестра Некрасова Наташа, талантливая балерина, становится жертвой интриги Плесинской и кончает жизнь самоубийством.

3 мая 1927 г. состоялась премьера «Солистки Его Величества». Режиссёру Вернеру повезло, в отличие от Алексея Учителя, снявшего «Матильду», которую два года не давали показать депутат Поклонская и околоцерковная публика. В 1927 г. и РПЦ, и обновленцы вели себя скромнее. К сожалению, фильм был утерян.

С середины 1930-х императорская семья постепенно исчезает с советских экранов. В то же время на Западе фильмы о последних Романовых выходят всё чаще. Самой популярной героиней зарубежных кинокартин стала Анастасия, младшая дочь Николая II, якобы чудом спасшаяся во время расстрела царской семьи, и эксплуатировавшая эту легенду самозванка Анна Андерсон.

Разумеется, фильмы о Николае II, Распутине и Кшесинской и в 1930-х гг. вызывали большой ажиотаж.

Увы, съёмка таких фильмов была категорически запрещена советской идеологией в начале 1930-х гг. По мнению руководства агитпропа царь Николай II был главой всех помещиков и капиталистов, угнетавших трудовой народ. Детали же личной жизни, а тем более интриги с фаворитками, могли только отвлекать зрителя от генеральной линии советской пропаганды о сущности самодержавия.

По этой причине на фильмы о Распутине и Кшесинской было наложено табу.

Первый художественный фильм о Матильде — «Звезда империи» — вышел на экраны только в 2007 г. Этот сериал из трёх частей был снят режиссёром Евгением Соколовым. В съёмках приняли участие актёры: Виктория Садовская-Чилап, Тимофей Фёдоров, Анастасия Гребёнкина, Константин Крюков, Юрий Митрофанов.

Приведу официальную рекламу фильма:

«Матильде выпало на долю пережить немало не только головокружительных взлётов в своей артистической карьере и придворной жизни, но испытать многочисленные падения. После того, как император отрекается от престола, преданная ему Матильда прилагает нечеловеческие усилия, чтобы уберечь его от неизбежной казни. Но видя тщетности своих усилий, смиряется и съезжает из особняка в Питере, в котором разместился Петросовет, возглавляемый Александрой Коллонтай».

«Солистка Его Величества». Плакат к фильму. Художники А. Лавинский, Е. Лавинская. СССР. 1927 г.

Комментировать рекламу не стану. Скажу лишь, что фильм почти не был замечен СМИ и быстро был забыт.

А вот фильм Алексея Учителя «Матильда» (2017 г.) вызвал грандиозный скандал. В разработке сценария с 2010 г. принимали участие более десяти сценаристов, в том числе из США и Франции. В итоге автором стал писатель Александр Терехов, работающий в жанре мокументари (псевдодокументалистика) и являющийся лауреатом премий «Большая книга» и «Национальный бестселлер». Жанр фильма был обозначен как историческая мелодрама.

Роль балерины Матильды Кшесинской исполнила молодая выпускница театральной академии Михалина Ольшаньская.

На роль немецкой принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской (императрицы Александры Фёдоровны) Учитель выбрал немецкую театральную актрису Луизу Вольфрам, которую он увидел во время гастролей берлинского театра «Шаубюне» в России.

Партнёра Луизы Вольфрам по театру, Ларса Айдингера, Учитель решил пригласить на роль врача-психиатра Фишеля. Но когда Айдингер приехал на пробы и ему наложили грим с бородой, съёмочная бригада была настолько поражена его сходством с Николаем II, что в итоге ему была предложена роль цесаревича, ранее обещанная Даниле Козловскому. Учителю не хотелось терять Козловского, и он предложил ему новую роль «полувымышленного персонажа»: влюблённого в Кшесинскую офицера Воронцова. Козловский был очень обижен, но в конце концов согласился.

Почему «полувымышленного»? Режиссёр Учитель утверждал, что взял за прототип Воронцова английского офицера Макферсона, которого увела у невесты четырнадцатилетняя Матильда. На самом деле Макферсон не был офицером, а роман с ним Матильды 1886–1887 гг. был обычной интрижкой.

После появления фильма «царебожники» объявили Ларса порноактёром. Тем не менее известно, что Ларс в нескольких спектаклях берлинского театра «Шауме» играл обнажённым, но без действий сексуального характера.

Студия «Рок» Алексея Учителя начала съёмки фильма в июне 2014 г. Согласно графику, съёмки проходили в несколько этапов из-за занятости исполнителей в других фильмах и ожидания натуры.

Съёмки проходили в Большом Екатерининском и в Александровском дворцах в Царском Селе, а также во дворце Юсуповых, Елагином дворце, в Мариинском театре в Санкт-Петербурге и даже в форту Шанц в Кронштадте. Кроме того, для этого фильма были построены декорации Успенского собора Кремля площадью 36 × 36 метров (а съёмки в самом соборе не велись, поскольку съёмочной группе не было выделено достаточно времени для работы), дворца на речном понтоне и интерьеры вагонов императорского железнодорожного состава.

Для картины был частично восстановлен (хореография, костюмы, декорации) эпизод коронационного балета. Съёмки балетных сцен фильма «Матильда» проходили в Мариинском и Большом театрах. В Большом — несколько дней, а в Мариинском — больше недели.

Для фильма было изготовлено 5000 костюмов, на создание которых ушло свыше 17 тонн ткани. Актёры фильма подписали договор о неразглашении хода съёмочного процесса.

По словам режиссёра, на съёмках присутствовали научный и исторический консультанты, а также консультант по церковным таинствам.

Ответственный секретарь Патриаршего совета по культуре митрополит Тихон (Шевкунов) отказался стать консультантом фильма, получив от Алексея Учителя соответствующее предложение в момент, когда фильм был почти готов.

Предпремьерный показ фильма впервые в России прошёл 11 сентября 2017 г. во Владивостоке одновременно в четырёх залах кинотеатра «Иллюзион центр». При этом были предприняты беспрецедентные меры безопасности. В частности, зрителей проверяли охранники с металлоискателями, а в кинозалах присутствовали сотрудники службы безопасности. Режиссёр перед началом киносеанса пообщался со зрителями в каждом из четырёх залов.

Премьера фильма состоялась 23 октября 2017 г. в Мариинском театре в Санкт-Петербурге, на сцене которого танцевала Матильда Кшесинская. Московская премьера прошла 24 октября в кинотеатре «Октябрь».

В общероссийский прокат фильм вышел 26 октября 2017 г.

О фильме высказались все пиарящиеся личности от Тихона (Шевкунова) до Натальи Поклонской. Тот же Шевкунов обвинил фильм в искажении исторической правды. Непонятно только, почему он молчал по поводу десятков бредовых постперестроечных киноклюкв от «Пиров Валтасара» (о Сталине) до «Адмирала» (о Колчаке).

Депутат Госдумы Наталья Поклонская обвинила фильм в «оскорблении чувств верующих» и в «провокации» экстремизма. Ряд великих историков накатали петицию, в которой говорилось: «В истории нет фактов сожительства русских царей с балеринами». Интересно, что будет с русской историей, если Поклонские и Шевкуновы дорвутся до власти?

Честно скажу, я согласен с Шевкуновым в том, что фильм «Матильда» и исторические реалии имеют мало общего. И об этом я писал в СМИ ещё до выхода картины на экран.

Однако если художественный фильм будет в точности соответствовать историческим реалиям, современная публика покинет зал через 15–20 минут.

Поэтому ни во Франции, ни в Польше никто не протестовал против кинокомедии «Марыся и Наполеон», которая имела столь же мало общего с историей, как и «Матильда».

При просмотре «Марыси…» я с удовольствием хохотал над похождениями императора, как реальными, так и вымышленными. Но это ни на йоту не изменило мою оценку великого полководца, государственного деятеля и, главное, создателя Гражданского кодекса 1804 года.

«Марысю…» я смотрел два раза и с большим удовольствием. «Матильду» я начинал смотреть тоже два раза (надо было для работы), но каждый раз минут через 15 плевался и выключал DVD.

Печально, что в РФ снимаются десятки фильмов с грубейшими нарушениями исторической правды, но любители пиара подняли шум только из-за «Матильды», поскольку Николай II был признан РПЦ «страстотерпцем».

Кстати, РПЦ признаёт святыми около 50 (!) князей Рюриковичей, которые правили Русью с Х по XV век. Многие из них приводили татар на Русь, с переменным успехом воевали друг с другом, жгли русские города и т. д. и тем не менее дружно попали в святые. И что теперь? Запретить вообще все исторические фильмы? Или как-то режиссёрам выворачиваться, описывая битвы святых князей с не менее святыми князьями?

Самое забавное, что в дискуссии о фильме «Матильда», длившейся почти год, почти не упоминалась сама Матильда и её жизнь великой балерины и женщины-вамп.

Историю Матильды Кшесинской вполне можно сравнить с молнией, озарившей жизнь Российской империи, а с 1918 г. — белой эмиграции. Несколько упрощая, можно сравнить историю Кшесинской с зондом, опускаемым вглубь Земли. По учебникам нам известно устройство земной коры, но детали нам даст только вынутый из глубины керн.

Историки, писатели и кинорежиссёры зациклились на романе Матильды с цесаревичем Николаем. При этом монархисты отчаянно доказывают, что роман гвардейского офицера и танцовщицы был исключительно платоническим. Все гвардейцы и балетные вокруг них вели себя более чем вольно, а вот Ники и Матильда представляли редчайшее исключение — лишь пили чай, беседуя о балете и творчестве Льва Толстого. И больше — ни-ни! Ну да бог с ними. Многие до сих пор верят, что Земля — плоская. Главное, чтобы подобные персонажи не мешали жить остальным.

Давайте на секунду представим, что после свадьбы Ники и Аликс Матильда уехала в Париж, подобно Марии Лабунской. Кто бы сейчас помнил о Кшесинской? О ней знали бы столько же, сколько о Марии Лабунской или о Дезире Клари. К 1991 г. о том, кто такой Наполеон и его жена Жозефина, знало сто процентов советских граждан, а о романе генерала Бонапарта с Дезире — менее одного процента. Другой вопрос, что в 2024 г. в ходе социологического опроса «У кого было больше побед — у Наполеона или у Бонапарта» около половины молодых людей от 15 до 20 лет ответили, что у Наполеона.

Итак, нравится нам или нет, но роман Матильды с цесаревичем был лишь первой ступенькой на пути к славе. Богатство и влияние ей дал главный роман — с Военным ведомством.

Увы, до сих пор в жизни Матильды много белых пятен. До сих пор не преданы гласности детали финансовых операций Путиловского завода, суммы акций и дивидендов Матильды Кшесинской. Хорошо известны технические взаимоотношения Военного ведомства и фирмы Шнейдера, а вот с «откатами», получаемыми Сергеем Михайловичем и другими лицами, большие неувязки.

Хотя большая часть архивов партии младороссов находится в Москве, да и все дела партии были прозрачны для органов ещё в 1940-х гг., мы знаем лишь фрагментарно партийную деятельность Андрея Владимировича и Вовы. Практически ничего не известно о жизни Матильды, её мужа и сына в оккупированном немцами Париже в 1941–1944 гг. А ведь они физически не могли не общаться с оккупационными властями и администрацией Виши. Полная загадка — карьера Вовы с 1944 г.

Константин Севенард много раз обращался с предложением провести экспертизу ДНК, чтобы доказать своё родство с Николаем II. Тем не менее полноценная экспертиза не проведена до сих пор. Так что происхождение Целины и клады Матильды Кшесинской до сих пор остаются загадкой.

Обычно в таких случаях авторы выражают надежду, что последующие историки раскроют тему до конца. Ну а я не уверен, что всё вышесказанное станет известно нашим внукам.

Безелянский Ю. Н. Любовь и судьба. М.: Крон-пресс, 1996.

Белякова З. И. Великий князь Алексей Александрович. За и против. СПб.: Logos, 2004.

Боханов А. Н. Николай II. М.: Молодая гвардия — ЖЗЛ, 1997.

Боханов А. Н., Кудрина Ю. М. Император Александр III и Императрица Мария Фёдоровна. Переписка 1884–1894 годы. М.: Русское Слово, 2001.

Васильева Н.В, Брагина Т. А. Хозяева и гости дворянских имений Крыма. М.: Глобус, 2002.

Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М.: Захаров, АСТ, 1999.

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб.: Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993.

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. СПб.: Лики России, 1996.

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. 1849–1911 гг. М.: Мысль, 1991.

Военная энциклопедия / Под ред. В. Ф. Новицкого, А.В. фон Шварца, В. А. Апушкина, Г.К. фон Шульца. СПб., 1911–1915.

Воспоминания Феликса Кшесинского. Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина. Архивно-рукописный отдел. Ф. 134. Ед. хр. 2, 3.

Граф Г. К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941. Воспоминания. СПб.: Русско-балтийский информационный центр БЛИЦ, 2004.

Громова И. А. Последние Романовы. М.: Дрофа-Плюс, 2006.

Дневники императора Николая II / Под ред. К. Ф. Шацилло, М.: Орбита, 1991.

Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М.: Новости, 1992.

Евгеньева М. Роман цесаревича. Большой роман из жизни Николая II. М.: Интербук, 1990.

Кинг Г. Императрица Александра Фёдоровна. Биография. М.: Захаров, 2000.

Крылов А. Н. Мои воспоминания. Ленинград: Судостроение, 1984.

Кшесинская Матильда. Воспоминания. Смоленск: Русич, 1998.

Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М.: Международные отношения, 1991.

Либерман А., Шокарев С. История России и дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. Гибель монархии. М.: Фонд Сергея Дубова, 2000.

Мария Павловна. Мемуары. М.: Захаров, 2003.

Массип Мирей. Истина — дочь времени. Александр Казем-Бек и русская эмиграция на Западе. М.: Языки славянской культуры, 2010.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания / Автор-составитель, комментарии М. П. Радина. М.: Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина, 2018.

Мейлунас А., Мироненко С. Николай и Александра. Любовь и жизнь. М.: Прогресс, 1998.

Носова В. Балерины. М.: Молодая гвардия, 1983.

Ольденберг С. С. Царствование Императора Николая II. Белград: Издание Общества Распространения Русской Национальной и Патриотической литературы, 1939.

Пилявский В. И., Тиц А. А., Ушаков Ю. С. История русской архитектуры. Ленинград: Стройиздат, 1984.

Русский балет. Энциклопедия / Редколлегия: Е. П. Белова, Г. Н. Добровольская, В. М. Красовская, Е. Я. Суриц, Н. Ю. Чернова. М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия»; издательство «Согласие», 1997.

Седов Г. Матильда Кшесинская и Николай Романов. М.: Текст, 2006.

Скотт С. Романовы. Биография династии. М.: Захаров, 2004.

Теляковский В. А. Дневники директора Императорских театров. 1906–1909. Санкт-Петербург / Под ред. М. Г. Светаевой; Подг. текста М. В. Львова и М. В. Хализевой; Коммент. М. Г. Светаевой, Н. Э. Звенигородской и М. В. Хализевой. М.: Артист. Режиссёр. Театр, 2011.

Трубецкой В. Записки кирасира. М.: Россия, 1991.

Широкорад А. Б. Великий князь Александр Михайлович. Несостоявшийся император. М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2008.

Широкорад А. Б. Русская Мата Хари. Тайны петербургского двора. М.: Эксмо: Алгоритм, 2011.

Широкорад А. Б. Тайная история России. М.: Вече, 2007.

Широкорад А. Б. Тайны русской артиллерии. М.: Яуза: Эксмо, 2003.

Большой театр в Петербурге был разрушен в конце XIX века, а на его месте построили консерваторию.

Толстой Л. Н. Война и мир. М.: Правда, 1978. Т. I. С. 42.

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. 1849–1911 гг. М.: Мысль, 1991. С. 83, 208.

Долгоруков П. В. Петербургские очерки. Памфлеты эмигранта. 1860–1867. М.: Новости, 1992. С. 82.

Пушкин А. С. Моя родословная. М., 1957. Т. 3. С. 208.

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. СПб.: Лики России, 1996. С. 89.

Военная энциклопедия / Под ред. В. Ф. Новицкого, А.В. фон Шварца, В. А. Апушкина, Г.К. фон Шульца. СПб., 1911–1915. Т. VII. С. 233.

Арцыбашев М. П. Наш бракоразводный процесс. СПб., 1908. С. 11–12.

Кшесинская М. Воспоминания / Пер. с французского Л. Папилиной. Смоленск, 1998. С. 35.

Кшесинская М. Воспоминания. С. 36–37.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания / Автор-составитель, комментарии М. П. Радина. М.: Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина, 2018. С. 193–194.

Трубецкой В. Записки кирасира. М.: Россия, 1991. С. 91, 101.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 195.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 197.

Там же. С. 198.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 199.

Там же. С. 199.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 200.

Корифейками называли танцовщиц кордебалета, выступавших в первой линии и соло исполнявших отдельные небольшие танцы.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. М.: Государственный центральный театральный музей имени А. А. Бахрушина, Академия русского балета имени А. Я. Вагановой, Издательская группа NAVONA, 2018. С. 201.

Алексей Петрович Коломнин — зять А. С. Суворина и заведующий финансовой частью его издательства.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 206–210.

Там же. С. 242–243.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 250.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 274.

См.: Широкорад А. Б. Великий князь Александр Михайлович. Несостоявшийся император. М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2008.

Орлов Владимир Николаевич, один из самых доверенных лиц Николая, с 1901 г. стал личным шофёром императора.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 266.

Там же. С. 278.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 230. С. 2–3.

Там же. С. 5.

Кинг Г. Императрица Александра Фёдоровна. Биография. М.: Захаров, 2000. С. 20.

Кинг Г. Императрица Александра Фёдоровна. Биография. С. 62.

Боханов А. Н. Николай II. М.: Молодая гвардия — ЖЗЛ, 1997. 109.

Боханов А. Н. Николай II. М.: Молодая гвардия — ЖЗЛ, 1997. С. 110.

Боханов А. Н. Николай II. С. 111.

Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М.: Международные отношения, 1991. С. 53–54.

Седов Г. Матильда Кшесинская и Николай Романов. М.: Текст, 2006. С. 59.

Фуэте — общепринятое сокращённое название виртуозного движения классического танца, исполняющегося как ряд последовательно повторяющихся туров в быстром темпе и на одном месте, при выполнении которых работающая нога по окончании каждого поворота на 360° открывается точно в сторону (à la seconde, на 2-ю позицию) на высоту 45–90°.

Балет «Лебединое озеро» в старой редакции шёл в Москве с 1877 г., но особого успеха не имел.

Седов Г. Матильда Кшесинская и Николай Романов С. 67–68.

Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. С. 57.

Если отломить одну (ветвь), сразу появляется другая (лат.).

Волконский С. М. Мои воспоминания: в 2 т. / Князь Сергей Волконский. — М.: Искусство, 1992. С. 159–162.

Седов Г. Матильда Кшесинская и Николай Романов. М.: Текст, 2006. С. 116, 117–118.

Пилявский В. И., Тиц А. А., Ушаков Ю. С. История русской архитектуры. Ленинград: Стройиздат, 1984. С. 484–485.

Бобров В. Д., Кириков Б. М. Особняк Кшесинской. СПб.: Белое и Чёрное, 2000. С. 73–74.

Бобров В. Д., Кириков Б. М. Особняк Кшесинской. СПб.: Белое и Чёрное, 2000. С. 94.

Седов Г. Матильда Кшесинская и Николай Романов. С. 123.

Использованы материалы из книги Веры Красовской «Павлова. Нижинский. Ваганова. Три балетные повести» (http://az.gay.ru/articles/bookparts/krasovskaja).

Теляковский В. А. Дневники директора Императорских театров. 1906–1909. Санкт-Петербург / Под ред. М. Г. Светаевой; Подг. текста М. В. Львова и М. В. Хализевой; Коммент. М. Г. Светаевой, Н. Э. Звенигородской и М. В. Хализевой. М.: Артист. Режиссёр. Театр, 2011. С. 459–460.

Вульф В. Матильда Кшесинская. Императорская балерина // Журнал «L'Officiel». Русское издание. № 42. Ноябрь 2002. Материалы сайта: http://www.v-vulf.ru/officiel/officiel-42-1.htm.

Бобров В. Последняя дочь последнего императора? Материалы сайта: http://sevenard.ru/s/24/

Так называли танцовщиц, стоявших в последней линии кордебалета, у самого задника с изображением рек и озёр.

Арсеньева Е. Маленькая балерина Антонина Нестеровская, княгиня Романовская-Стрельницкая. Материалы сайта http://russlib.ru/read_113173.html.

Великий князь Гавриил Константинович. В Мраморном дворце. Из хроники нашей семьи. СПб.:Logos; Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993. С. 106–107.

Крылов А. Н. Мои воспоминания. Ленинград: Судостроение, 1984. С. 198.

Гаубиц в XIX веке в русской армии не было вообще, и к термину «гаубица» наши генералы привыкали с большим трудом. Первые 122-мм полевые гаубицы обр. 1905 г. по привычке сводились в мортирные дивизионы и т. д.

Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. Генералы и политика. М.: РОССПЭН, 2000. С. 291.

Троцкий Л. Д. «Июльские дни»: кульминация и разгром // История Русской Революции. Т. 2. Материалы сайта http://www.revkom.com/biblioteka/marxism/trotckii/

По одним сведениям, он был чиновником, по другим — капитаном 1 ранга.

Мария Павловна. Мемуары. М.: Захаров, 2003. С. 405.

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. СПб.: Лики России, 1996. С. 269.

Базанов П. Н. Проникновенный монархист // Новый Журнал № 280. 2015.

Цит. по: Массип Мирей. Истина — дочь времени. Александр Казем-Бек и русская эмиграция на Западе. М.: Языки славянской культуры, 2010. С. 197.

Граф Г. К. На службе Императорскому Дому России. 1917–1941. Воспоминания / Вступ. ст., подгот. текста, биогр. справочник В. Ю. Черняева. СПб.: Рус. — Балт. информ. центр БЛИЦ, 2004. С. 214–215.

Управление стратегических служб, руководимое генералом Джозефом Донованом, в 1947 г. переформировано в ЦРУ.

Цит. по: Массип Мирей. Истина — дочь времени. Александр Казем-Бек и русская эмиграция на Западе. М.: Языки славянской культуры, 2010. С. 551.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 298.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 299.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 301.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 301–302.

Там же. С. 302–303.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 304.

Там же. С. 309.

Матильда и Иосиф Кшесинские. Дневники, письма, воспоминания. С. 315.

По другим источникам, Матильда купила другую виллу, и она была снесена в 1970-х гг.

Материалы сайта: http://www.smena.ru/temp_arc.html?22935.

По данным сайта http://www.v-vulf.ru/officiel/officiel-42-1.htm