Сознание вернулось неохотно, словно выныривая из густого, вязкого киселя, где не было ни боли, ни времени. Первое, что я почувствовал, это стерильный, отдающий хлоркой и медикаментами запах госпиталя. Он был мне до тошноты знаком, этот аромат временной передышки между одним кругом ада и следующим. Я попытался пошевелиться, и тело тут же отозвалось тупой, ноющей болью в левом плече и острой, режущей в боку. Память услужливо подсунула последний кадр: мой клинок, входящий в грудь Кинетика, и оглушительный треск ломающихся потолочных балок.

— О, великий и ужасный проснулся, — раздался в голове до боли знакомый, ехидный голос. — Доброе утро, дорогой хозяин. Или уже день? Я, признаться, сбилась со счета, пока латала твою многострадальную тушку.

В углу моего мысленного взора возникла полупрозрачная фигурка Алисы. Она сидела, поджав под себя хвост, и с укоризной смотрела на меня своими огромными голубыми глазами.

— Сколько? — прохрипел я, слова с трудом царапали пересохшее горло.

— Две недели и три дня, если быть точной, — она щелкнула пальчиками в воздухе, и перед моим внутренним взором всплыла таблица с биометрическими данными. — Перелом ключицы, три сломанных ребра, одно из которых едва не проткнуло легкое, разрыв мышц бокового пресса, сотрясение мозга средней тяжести и общее истощение нервной системы на грани необратимых последствий. Я уже не говорю о бесчисленных ушибах и порезах. Ты решил установить личный рекорд по саморазрушению? Если так, то поздравляю, до титула «самого безрассудного идиота в галактике» тебе осталось совсем немного.

— Мы победили? — проигнорировал я ее сарказм. Это был единственный вопрос, который имел значение.

— Победили, — Алиса вздохнула, и ее ехидство на мгновение уступило место усталости. — Остатки банды были зачищены штурмовиками Громова, центральный комплекс взят. Операция официально признана успешной. Правда, цену этой успешности предпочитают не афишировать. Потери… большие. Очень…

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором снова замелькали картинки боя: разорванные тела солдат второй роты, отчаянная ярость разведчиков Соколова, мой собственный взвод, идущий на верную смерть по моему приказу. Победа. Какое же пустое и лживое слово.

— Ты практически полностью восстановила меня? — мой голос немного окреп, когда сделал несколько глотков воды из стакана, стоявшего на тумбочке.

— Разумеется, — фыркнула ушастая — сделала всё, что смогла, плюс местные эскулапы не сидели сложа руки. Дальше организм пусть сам справляется. Ресурсы нанитов почти исчерпаны, чтобы ускорить регенерацию мне надо пройтись пылесосом по округе. Это знаешь ли слега подозрительно, если в твою палату будут стекаться ручейки Пыли. А нервная система… ей нужен отдых, не моя ругань и увещевания. Так что в ближайший месяц забудь о боевых протоколах, иначе рискуешь превратиться в очень красивый, но совершенно бесполезный овощ.

Я не стал спорить, чувствовал, что она права. Тело было как натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего напряжения. Протокол дал мне силу, но и счет выставил соответствующий.

Через три дня меня выписали. Новый мундир поручика Особого Корпуса сидел на мне непривычно ладно, скрывая под плотной тканью еще не зажившие до конца шрамы. Никаких торжественных построений, никаких громких речей. Все прошло донезльзя буднично, в небольшом, пропахшем табаком и застарелыми бумагами кабинете полковника Арсеньева.

Он выглядел еще более уставшим, чем обычно. Глубокие морщины вокруг глаз, казалось, стали еще глубже, а в волосах прибавилось седины. Полковник негромко зачитал приказ о присвоении мне звания лейтенанта и прикрепил к моему кителю орден Мужества. Тяжелая металлическая бляха холодила грудь, и я не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Еще одна цацка, еще один поводок.

— Поздравляю, лейтенант, — его голос был сухим, как шелест осенних листьев. — Заслужил. Хотя, если честно, я бы предпочел, чтобы мои офицеры получали награды за учения, а не за такие вот… мясорубки.

Он сел за свой стол, заваленный бумагами, и указал мне на стул напротив.

— Вместе с новым званием, Строганов, ты получаешь и новый геморрой. Поздравляю, ты назначен исполняющим обязанности командира третьей роты.

— Повышение с прицелом на самоубийство. Классика жанра, — прокомментировала Алиса в моей голове.

Я промолчал, ожидая продолжения. Арсеньев достал из портсигара папиросу, долго разминал ее в пальцах, но так и не закурил.

— Вторая рота фактически перестала существовать. Тех немногих, кто выжил и остался в строю, перевели в другие подразделения. Разведрота Соколова тоже понесла тяжелейшие потери, они сейчас на переформировании. А третья… третья рота сейчас это почти сброд. Взвод, которым ты командовал, плюс бойцы из других, которых не знали, куда приткнуть. Как выяснилось за эти недели, Орлов отрабатывал в основном парадный марш, отчего все офицеры как-то быстро расхотели брать их к себе. Но там есть и толковые ребята. И все они сейчас смотрят в твою сторону, лейтенант. Ждут, что ты будешь делать.

Он наконец закурил, и клуб сизого дыма на мгновение скрыл его лицо.

— Твои парни из старого взвода… они другие. Лучше экипированы, лучше обучены, у них есть опыт, которого нет у остальных, одно это уже создает напряжение. Ты для них свой, командир, который вытащил их из ада. А для остальных… для остальных ты до сих пор выскочка. Хромой поручик, который непонятно как получил уже лейтенантские погоны и теперь будет ими командовать. Тебе придется доказывать, Строганов, да в очередной раз. Доказывать не на словах, а делом. И у тебя не будет права на ошибку, ни единого.

Я молча кивнул. Все это я и так понимал, новая должность, новое звание, это была проверка. И я не был уверен, что смогу ее пройти.

— И вот еще что, — добавил полковник, стряхивая пепел в массивную бронзовую пепельницу. — Капитана Орлова отстранили. С треском… Скандал пытаются замять, но слухи уже пошли по всему Корпусу. Так что будь готов к тому, что в спину тебе будут не только дышать, но и плевать. Особенно те, кто был близок к нему.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его усталом взгляде я увидел не приказ, а почти отцовское предостережение.

— Иди, лейтенант. Принимай командование, и постарайся выжить.

Я вышел из его кабинета, и холодный металл ордена на груди показался мне неподъемно тяжелым. Медленно шел по гулким коридорам штаба, и каждый шаг отдавался болью в раненом боку. Впереди меня ждала новая война. Не такая громкая и кровавая, как в «Лисьей Норе», но, возможно, еще более жестокая.

Казарма третьей роты встретила меня густой, почти осязаемой тишиной. Как только я перешагнул порог, все разговоры, смешки, бряцание оружия, все смолкло, словно кто-то повернул невидимый рубильник. Сотня пар глаз уставилась на меня. Взгляды были разные: любопытные, настороженные, откровенно враждебные, равнодушные. Но ни в одном из них я не увидел уважения. Только выжидательную оценку, как на базаре, где прицениваются к новой лошади: сдохнет под первым же всадником или все-таки потянет плуг?

Воздух в помещении был тяжелым, спертым. Он пах всем сразу: оружейной смазкой, дешевым табаком, нестиранными портянками, человеческим потом и застарелым, въевшимся в стены страхом. Это был запах солдатской жизни, к которому я уже начал привыкать.

Строй, который они попытались изобразить при моем появлении, был жалким подобием армейского порядка. Люди стояли вразнобой, кто-то сутулился, кто-то лениво переминался с ноги на ногу. Но разделение, о котором говорил Арсеньев, было видно невооруженным глазом.

Справа, у окна, стояла моя старая гвардия: Матвеев, Хмырь, Ворон, Ломов и остальные ребята из моего взвода. Они стояли ровно, без напряжения, но в каждой их позе чувствовалась внутренняя пружина, готовность к действию. Они были одеты в свой, уже ставший легендарным в батальоне, пятнистый камуфляж. Они выглядели как волки среди стада овец. И они смотрели на меня не как на нового командира, а как на своего, который вернулся. В их взглядах читалась смесь облегчения, гордости и молчаливой поддержки.

А слева… слева стояли все остальные. Разношерстная толпа в стандартной серой форме. Среди них были и совсем желторотые юнцы, и потрепанные жизнью ветераны. И на нас, на мой взвод, они смотрели с нескрываемой завистью и подозрением. Мы для них были чужаками, элитой, любимчиками начальства, которые получили лучшее снаряжение и теперь еще и своего командира.

Особенно выделялись трое офицеров, стоявших чуть впереди основной массы. Два поручика и лейтенант. Судя по их холеным лицам и идеально отутюженным мундирам, они были из той же породы, что и Орлов. Аристократы, попавшие в армию не для службы, а для карьеры. И в их взглядах я читал холодную, вежливую ненависть. Я, простолюдин, выскочка, теперь был их начальником. Это было для них личным оскорблением.

— Ну что, командир, будем речь толкать? — прошептала в голове Алиса. — Про верность Империи, священный долг и светлое будущее? Они такое любят, особенно вот те три красавца.

— Обойдутся, — мысленно отрезал я.

Я прошел вдоль неровного строя, мой взгляд останавливался на каждом лице, пытаясь прочитать, оценить, запомнить. Я не пытался казаться дружелюбным или грозным. Я был просто наблюдателем, который изучает новый инструмент, прикидывая, где у него слабые места и на что он способен. Остановившись в центре казармы, я обвел всех тяжелым, медленным взглядом.

— Меня зовут лейтенант Строганов, — мой голос прозвучал ровно и глухо в звенящей тишине. — С сегодняшнего дня я ваш командир.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Мне плевать, кто вы, откуда пришли и под чьим началом служили до этого. Мне плевать на ваши прошлые заслуги и на ваши прошлые провалы. Все, что было до этого дня, обнуляется.

Я снова прошелся взглядом по лицам. Молодые солдаты смотрели с любопытством, старики с циничным недоверием, аристократы-офицеры с откровенной насмешкой.

— С этого момента есть только одна вещь, которая имеет значение: как вы будете служить здесь и сейчас. Мои правила просты. Первое: вы тренируетесь до седьмого пота, пока мои нормативы не станут для вас второй натурой. Второе: в бою вы думаете головой, а не задницей. И третье, самое главное: вы не дохнете по глупости.

Я снова сделал паузу, вглядываясь в их лица.

— У меня нет любимчиков, — я сознательно бросил взгляд в сторону своего старого взвода, который стоял не шелохнувшись. — И у меня нет тех, кого я буду тянуть. Каждый из вас получит шанс проявить себя. И каждый из вас будет нести ответственность за свои действия. Те, кто сможет соответствовать моим требованиям, останутся в этой роте. Те, кто не сможет… — я обвел их холодным взглядом, — те пойдут мести плац или чистить сортиры. А если дело будет в бою, то вас просто оставят там, где вы упали. У нас нет времени и ресурсов на то, чтобы тащить на себе балласт. Вопросы?

Тишина. Никто не решился задать вопрос. Только один из офицеров-аристократов, самый высокий и наглый, позволил себе кривую усмешку.

— Хорошо, — кивнул я. — Раз вопросов нет, значит, всем все ясно. Сержант Матвеев!

— Здесь, господин лейтенант! — Матвеев сделал шаг вперед, его громогласный голос заставил нескольких новобранцев вздрогнуть.

— Доведите до личного состава распорядок дня и план тренировок на ближайшую неделю. Общий сбор на плацу в полной боевой выкладке. Начинаем работать.

Я развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Я чувствовал на своей спине десятки взглядов, чувствовал их недоумение, злость, страх. Я знал, что моя речь не добавила мне популярности. Но мне и не нужна была их любовь. Мне нужно было их подчинение. И я собирался его получить любой ценой.

Офицерская столовая жила своей обычной, размеренной жизнью. Густой запах жареного мяса, кисловатый аромат щей и горький дешевого кофе смешивался в один, неповторимый букет армейского быта. За длинными деревянными столами сидели офицеры со всего батальона: кто-то ел молча и сосредоточенно, кто-то лениво переговаривался, обсуждая последние новости и слухи. Это был островок мнимого спокойствия, негласный клуб, где можно было на время забыть о службе и почувствовать себя частью чего-то единого.

Но сегодня воздух в столовой был наэлектризован. Мое появление в новых лейтенантских погонах вызвало волну перешептываний и косых взглядов. Я сел за дальний столик, рядом с капитаном Соколовым, который угрюмо ковырял вилкой в своей тарелке с гречневой кашей. Его лицо, и без того всегда мрачное, сегодня казалось высеченным из серого гранита. Мы молча кивнули друг другу, слова были излишни.

Главной темой для разговоров, разумеется, был капитан Глеб Орлов. Новость о его отстранении и возможном трибунале разлетелась по батальону со скоростью лесного пожара, разделив офицерский корпус на два лагеря.

— … говорят, сенатор места себе не находит, — донесся до меня обрывок разговора за соседним столом. Там сидела компания молодых поручиков, близких дружков Орлова. — Пытался достучаться до самого Князя, но тот его даже на порог не пустил.

— Это возмутительно! — горячился один из них, тот самый наглый аристократ из моей новой роты. — Из-за какого-то выскочки-простолюдина позорят честь благородного офицера! Капитан Орлов герой, он вел людей в атаку!

Соколов, услышав это, медленно поднял голову. Его вилка замерла на полпути ко рту. Он посмотрел на компанию молодых аристократов долгим, немигающим взглядом. В его глазах не было злости, только безмерная, ледяная усталость и презрение.

— В атаку, говоришь, поручик? — его голос прозвучал на удивление тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Герой, значит?

Молодой офицер вскочил, его лицо покраснело от возмущения.

— Да, капитан! Он исполнял свой долг! А то, что операция пошла не по плану…

— Не по плану? — Соколов криво усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. — Знаешь, что пошло не по плану, сопляк? Сто двенадцать человек, которых твой «герой» уложил в землю из-за своей тупости и самовлюбленности. Сто двенадцать гробов, которые сейчас пойдут к их матерям и женам. Вот что пошло не по плану.

Он медленно встал, и все разговоры в столовой стихли. Даже повара выглянули из кухни. Соколов подошел к столу молодых офицеров.

— Я видел, как твои «герои» ведут людей в бой. Они ведут их на убой, на бессмысленную смерть, ради красивой строчки в рапорте и новой дырки для ордена. А потом, когда пахнет жареным, они прячутся за спины простых солдат и скулят о предательстве. Я потерял в той мясорубке двадцать семь бойцов, лучших разведчиков в этом батальоне. И знаешь что, поручик? Каждый из них стоил сотни таких «героев», как твой Орлов.

Он наклонился к самому лицу аристократа, и его голос превратился в ядовитый шепот.

— Так что закрой свой поганый рот. И если я еще хоть раз услышу от тебя слово «герой» в адрес этого ублюдка, я лично засуну тебе твою офицерскую честь так глубоко в глотку, что ты будешь ею срать до конца своей никчемной жизни. Ты меня понял?

Поручик стоял бледный, как полотно, его губы дрожали. Он хотел что-то ответить, но смог лишь выдавить из себя жалкий кивок.

Соколов выпрямился, обвел всех присутствующих тяжелым взглядом и, не говоря больше ни слова, бросил свою вилку на стол и вышел из столовой.

В помещении повисла гробовая тишина. Все смотрели то на униженного аристократа, то на меня. Я же молча продолжал есть свою кашу, словно ничего не произошло. Но внутри все кипело, Соколов сказал то, о чем думал каждый, кто был в том аду. Он сорвал покровы с лицемерной армейской морали, где честь мундира ценилась выше солдатской жизни.

В углу столовой, за отдельным столиком, сидел полковник Арсеньев. Он пил свой чай и, казалось, читал газету. Но я видел, что он не пропустил ни единого слова. Он не вмешался, не сделал замечания ни одной из сторон. Он просто наблюдал. И в его молчаливом нейтралитете я прочитал приговор старой системе. Арсеньев понимал, что время таких, как Орлов, проходит. Наступило время тех, кто умеет не красиво умирать, а эффективно убивать.

Я доел свою кашу и тоже встал. Проходя мимо стола притихших аристократов, я на мгновение остановился. Их наглый предводитель не смотрел на меня, он буравил взглядом свою тарелку.

— Через два часа у твоей группы стрельбы, поручик, — тихо сказал я. — Если хоть один твой боец не уложится в норматив, вся твоя группа отправится на две недели драить столовую. И ты вместе с ними.

Роскошный, отделанный темным дубом и бордовым бархатом кабинет сенатора Игната Платоновича Орлова больше походил на тронный зал мелкого европейского монарха, чем на рабочее место государственного мужа. Огромный стол из карельской березы, на стенах картины в тяжелых позолоченных рамах, в углу коллекция старинного оружия. Здесь все кричало о власти, богатстве и незыблемости положения его хозяина.

Сам сенатор, грузный мужчина с одутловатым лицом и тяжелым, бычьим взглядом, мерил шагами свой кабинет. Дорогой английский костюм сидел на нем как на корове седло, а налитое кровью лицо никак не вязалось с образом утонченного аристократа. Он был зол. Нет, он был в ярости. Новость о том, что его племянника, его Глебушку, не просто отстранили, а собираются отдать под трибунал, как какого-то простого солдафона, была для него личным оскорблением, пощечиной, нанесенной на глазах у всего света.

— Неблагодарные твари! — прорычал он, останавливаясь у окна и глядя на проплывающие над столицей дирижабли. — Мой род веками служил этой Империи! Мы проливали кровь! А они… они смеют судить моего племянника из-за какого-то безродного выскочки! Из-за какого-то Строганова!

Его помощник, юркий человечек с лицом ласки, семенивший за ним, подобострастно кивал.

— Возмутительно, ваше сиятельство! Но, может быть, стоит проявить гибкость? Князь Барятинский… он человек сложный.

— Гибкость⁈ — взревел Орлов, разворачиваясь так резко, что помощник отшатнулся. — Это они должны прогибаться передо мной! Я Орлов! А этот Барятинский просто выскочка, такой же, как и его новый протеже! Я раздавлю их! Обоих!

Он бросился к своему столу и нажал кнопку вызова на массивном коммуникаторе.

— Соедините меня с приемной Князя Барятинского! Немедленно!

Через несколько минут напряженного ожидания, в течение которых сенатор выпил два больших бокала коньяка, динамик коммуникатора ожил.

— Приемная командующего Дальневосточным Корпусом, слушаю вас.

— Это сенатор Орлов! Мне нужен Князь!

— Одну минуту, ваше сиятельство.

Снова ожидание, еще более мучительное. Наконец, раздался спокойный, чуть усталый голос Барятинского.

— Слушаю вас, сенатор.

— Князь! — Орлов не стал тратить время на любезности. — Какого дьявола происходит в вашем Корпусе⁈ Моего племянника, капитана Глеба Орлова, офицера, дворянина, собираются судить по доносу какого-то безродного лейтенанта! Я требую немедленно прекратить это безобразие!

В динамике на секунду повисла тишина. Затем Барятинский ответил, и в его голосе не было ни капли эмоций.

— Сенатор, в моем Корпусе судят не за доносы, а за преступную халатность, повлекшую гибель более сотни имперских солдат. И происхождение обвиняемого не имеет в этом вопросе никакого значения. Закон един для всех.

— Закон⁈ — Орлов рассмеялся коротким, лающим смехом. — Не смешите меня, Князь! Вы прекрасно знаете, что есть закон для черни, и есть привилегии для тех, кто составляет опору трона! Мой племянник герой! Он…

— Ваш племянник, сенатор, — ледяным тоном перебил его Барятинский, — трус и бездарь, который умудрился за два часа угробить роту. И если бы не действия того самого «безродного лейтенанта», которого вы так презираете, он бы угробил еще и разведроту вместе со своим драгоценным авангардом. Дело закрыто для обсуждения. Если у вас все, я очень занят.

— Вы еще пожалеете об этом, Барятинский! — прошипел Орлов, его лицо стало багровым. — Я этого так не оставлю!

— Это ваше право, сенатор, — так же спокойно ответил Князь, и в его голосе прозвучали нотки откровенной скуки. — Всего доброго.

Связь прервалась. Орлов с такой силой ударил кулаком по столу, что подпрыгнула дорогая хрустальная чернильница. Он тяжело дышал, его ноздри раздувались. Унижение было полным. Этот выскочка, этот фаворит Императора, посмел указать ему, Орлову, на его место.

Он несколько минут молча ходил по кабинету, а затем резко остановился. На его лице появилась хищная, злая улыбка.

— Хорошо, — прошипел он. — Раз он так дорожит своим безродным щенком, мы ударим по самому дорогому. По его семье.

Он повернулся к своему помощнику, который вжался в кресло, боясь попасть под горячую руку.

— У этого Строганова есть родственники?

— Да, ваше сиятельство, — пролепетал тот. — Отец, купец второй гильдии. Андрей Ильич Строганов. Владеет небольшим грузовым дирижаблем, занимается перевозками. Человек простой, незаметный.

— Незаметный? — усмехнулся Орлов. — Прекрасно. Значит, никто и не заметит, если у него вдруг обнаружатся… проблемы с законом. Скажем, контрабанда. Что-нибудь очень серьезное, чтобы нельзя было откупиться. Свяжись с нашими людьми в Иркутске. Найди нужного человека в полиции. Я хочу, чтобы этот старый хрыч сгнил в тюрьме. А его сыночек пусть посмотрит, чего стоят его новые погоны, когда речь заходит о настоящей власти.

Помощник бросился выполнять приказ. А сенатор Орлов снова подошел к окну. Он смотрел на столицу Империи, и в его глазах горел холодный, мстительный огонь. Он проиграл битву, но война только начиналась. И в этой войне он не собирался соблюдать никаких правил.

Неделя, прошедшая после назначения, превратилась для третьей роты в персональный ад, а для Кирилла в изнурительный марафон по наведению порядка. Он не давал им спуску, гоняя до седьмого пота на полигоне, заставляя часами отрабатывать тактические маневры, которые для большинства были китайской грамотой. Его собственный взвод, уже прошедший эту школу, работал как слаженный механизм, служа немым укором и наглядным примером для остальных. Напряжение в казарме можно было резать ножом. Новички и ветераны из других подразделений смотрели на «строгановских» волками, а на самого Кирилла как на сумасшедшего тирана. Трое офицеров-аристократов, во главе с поручиком Вяземским, саботировали его приказы с вежливой, ядовитой улыбкой, исполняя их ровно настолько, чтобы не попасть под трибунал, но всем своим видом демонстрируя презрение.

Кирилл понимал, что ломает их через колено, но другого пути не было. В бою не будет времени на сантименты и классовые предрассудки. Либо они станут единым организмом, либо сдохнут поодиночке. И он предпочитал, чтобы они ненавидели его здесь, на полигоне, но выжили там, в настоящем аду.

Именно в разгар одной из таких тренировок, когда рота, мокрая от пота и злая, как свора цепных псов, отрабатывала штурм укреплений под его ледяные, безжалостные комментарии, его личный коммуникатор завибрировал вызовом по защищенному каналу. Таких каналов было всего два: один для связи с Корпусом, второй для отца.

— Пятиминутный перерыв! — рявкнул он, и бойцы с облегчением рухнули на землю, тяжело дыша и проклиная его на все лады.

Отойдя в сторону, Кирилл принял вызов. На экране появилось лицо отца, Андрея Ильича. И сердце Кирилла пропустило удар. Он привык видеть отца уставшим после рейса, немного ворчливым, но всегда по-своему спокойным и уверенным. Сейчас же на него смотрел постаревший за один день, растерянный человек с затравленным взглядом.

— Сынок… Кирилл… — голос отца был глухим и надтреснутым. — У нас тут… дела странные творятся.

— Что случилось, отец? — Кирилл постарался, чтобы его голос звучал спокойно, хотя внутри уже зарождалась холодная, липкая тревога. — Проблемы с дирижаблем? Контракт сорвался?

— Да нет, с «Удачей» все в порядке, слава богу, — Андрей Ильич оглянулся, словно боясь, что его подслушивают в собственном доме. — Люди какие-то приходили, два раза уже. В штатском, но с такой выправкой… знаешь, как у этих, из охранки, хотя представились работниками порта. Вопросы задавали, про наши рейсы, про грузы, про тебя… Все выспрашивали, с кем я дела веду, не вожу ли чего «неучтенного». Я им все как есть сказал, показал накладные. У меня же комар носа не подточит, ты знаешь. А они ушли, но так посмотрели… будто я уже в чем-то виноват. И соседи говорят, у дома нашего крутятся постоянно машины неприметные. Не по себе мне, сынок. Чует мое сердце, не к добру это.

Тревога внутри Кирилла мгновенно сменилась ледяным, расчетливым бешенством. Орловы. Он не сомневался ни секунды. Не сумев достать его через Князя, они решили ударить по самому больному, по единственному его уязвимому месту, по отцу.

— Отец, слушай меня внимательно, — отчеканил он, его голос стал жестким, как сталь. — Ничего не бойся. Ни с кем не разговаривай. Если снова придут, скажи, что все вопросы к твоему сыну, лейтенанту Особого Корпуса Строганову, и пусть связываются с комендатурой батальона. Ты понял?

— Понял, сынок, понял… — в голосе отца прозвучало облегчение. Упоминание Особого Корпуса всегда действовало на обывателей магически. — Ты уж прости, что отвлекаю от службы…

— Не говори глупостей, — оборвал его Кирилл. — Я скоро буду. Держись.

Он прервал связь и на несколько секунд застыл, глядя в одну точку. Ярость, бессильная и оттого еще более жгучая, грозила выплеснуться наружу. Он, лейтенант Особого Корпуса, награжденный орденом, не мог защитить собственного отца от грязных интриг столичных аристократов.

— Алиса, — мысленно позвал он.

— Уже здесь, командир, — ее голос был серьезен. — Я все слышала. Мои соболезнования, мир людей — отвратительное место.

— Анализ, — коротко бросил он. — Взломай базу данных городской полиции Иркутска. Ищи все, что связано с именем Строганова. Запросы, дела, служебные записки. Просканируй городскую систему наблюдения ГИС, все камеры, если такие есть, в районе дома отца. Мне нужно знать все.

— Уже делаю, — ответила она. — Но, командир, ты же понимаешь, что если они действуют по приказу сенатора, то следов в официальных базах может и не быть. Это будет грязная, неофициальная работа.

— Я знаю. Ищи неофициальные, ищи тех, кто ищет. Прошерсти серую зону ГИСа, уверен такая имеется.

Кирилл вернулся к роте, его лицо было непроницаемой маской. Но бойцы почувствовали перемену. В воздухе повисло что-то новое, зловещее. И когда он отдал команду продолжать тренировку, в его голосе было столько ледяной ярости, что даже самые отпетые разгильдяи бросились выполнять приказ без единого слова.

Вечер того же дня в небольшом, но уютном доме Строгановых был тревожным. Андрей Ильич, несмотря на заверения сына, не находил себе места. Он ходил из угла в угол, то и дело подходя к окну и выглядывая на тихую, уже погрузившуюся в сумерки улицу. Разговор с Кириллом его немного успокоил, но неприятный осадок остался. Он был простым человеком, купцом, привыкшим жить по чести и закону. И сама мысль о том, что он мог привлечь внимание охранки, была для него дикой и пугающей.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Не стук, а удары, наглые, требовательные.

— Откройте! Полиция!

Андрей Ильич замер. Он вспомнил слова сына: «Никому не открывай». Но стук повторился, на этот раз сильнее, дверь затрещала.

— Откройте, или мы выломаем дверь! Именем Империи!

Страх перед людьми в форме, вбитый в кровь поколений, оказался сильнее сыновнего наказа. Дрожащими руками Андрей Ильич отодвинул засов.

На пороге стояли пятеро. Четверо в полицейской форме и один в штатском, с цепким, неприятным взглядом. Он, не говоря ни слова, оттолкнул хозяина и шагнул в дом.

— Строганов? — спросил он тоном, не предполагающим возражений. — Вы арестованы по подозрению в контрабанде Пыли в особо крупных размерах.

— Какой контрабанде? — пролепетал Андрей Ильич, его сердце ухнуло куда-то в пятки. — Да вы что, господа, очумели? Какая Пыль? Я всю жизнь лес да скобяные изделия вожу!

— Это мы сейчас и проверим, — усмехнулся тот, что в штатском. — Обыск!

И дом, который был для Андрея Ильича его крепостью, его тихой гаванью, за несколько минут превратился в разгромленный муравейник. Полицейские, не церемонясь, переворачивали мебель, срывали со стен картины, вытряхивали содержимое шкафов на пол. Они двигались с деловитой, отработанной жестокостью.

— Ага! А вот и оно! — раздался торжествующий крик одного из полицейских из кладовки, где Андрей Ильич хранил старые инструменты и всякий хлам.

В руках он держал небольшой, но тяжелый свинцовый контейнер с гравировкой военной приемки. Такой контейнер, который используют для перевозки самых редких и дорогих видов Пыли.

— Что… что это? — прошептал Андрей Ильич. Он видел эту вещь впервые в жизни. — Это не мое! Мне подбросили!

— Конечно-конечно, — снова усмехнулся старший. — Они все так говорят. Оформляйте, ребята. И понятых не забудьте позвать. Хотя какие тут понятые… все и так ясно.

Его грубо схватили за руки, заламывая их за спину. Он пытался вырваться, кричал, что это ошибка, что его сын офицер Особого Корпуса, но его никто не слушал. Его выволокли из собственного, разгромленного дома и бросили на заднее сиденье полицейского автомобиля. Последнее, что он увидел, прежде чем дверца захлопнулась, было злорадное лицо соседа, который стоял у своего забора и с интересом наблюдал за происходящим.

В этот самый момент в трехстах километрах от Иркутска, на полигоне Особого Корпуса, лейтенант Кирилл Строганов, проверяя оружие после стрельб, замер. У него перед лицом вспыхнуло экстренное сообщение от Алисы о том, что появилась новая запись в полицейском управлении об аресте Андрея Строганова.

Кирилл ничего не сказал. Он просто медленно опустил карабин. Его лицо превратилось в ледяную, безэмоциональную маску. Но те, кто стоял рядом, сержант Матвеев и Ворон, невольно отступили на шаг, почувствовав волну такой испепеляющей, концентрированной ярости, что, казалось, сам воздух вокруг лейтенанта начал потрескивать от напряжения. Ловушка захлопнулась.

Поездка до Иркутска превратилась в гонку со временем и собственным бешенством. Кирилл выбил у Арсеньева самый быстрый вариант добраться до Иркутска, который был в батальоне, легкий штабной флаер, способный покрывать огромные расстояния на предельной скорости. Для Кирилла пилот специально сделал крюк, чтобы доставить его на военный аэродром загородом.

— Кирилл, его переводят в центральное управление городской полиции, — ее голос в его голове был лишен обычных эмоций, сейчас она была чистым аналитическим инструментом. — Никаких новых записей об аресте в официальной базе данных нет, старые стёрты. Операция полностью нелегальная. Я зафиксировала лица всех участвовавших. Капитан полиции Игнатьев, Игорь Семенович. Репутация, мягко говоря, сомнительная, фигурировал в нескольких делах о превышении полномочий, но каждый раз выходил сухим из воды. Похоже, имеет серьезное прикрытие наверху.

— Орловы, — прорычал Кирилл сквозь зубы.

— Вероятность девяносто девять и девять в периоде, — подтвердила Алиса. — И еще. Я проанализировала стёртую запись по аресту. Маркировка контейнера, который ему подбросили, это «золотая» левитационная Пыль высшей очистки, военный стандарт. Такого количества хватит, чтобы обвинить его не просто в контрабанде, а в государственной измене и хищении в особо крупных размерах. Расстрельная статья…

Кирилл молчал, его челюсти сжались до скрипа. Они не просто хотели посадить его отца. Они хотели его уничтожить, стереть в порошок, чтобы нанести ему, Кириллу, максимальную боль.

Флаер приземлился на небольшой ведомственной площадке Особого Корпуса, огороженной от всего аэродрома. Не теряя ни секунды, Кирилл пересел в неприметный гражданский автомобиль, который уже ждал его, и рванул в центр города.

Здание центрального управления полиции было монументальным, серым, давящим. Оно было построено еще в прошлом веке и всем своим видом внушало трепет и уважение к закону. Но для Кирилла сейчас это было просто логово врага, змеиное гнездо, которое он был готов разворошить голыми руками.

Он вошел, не сбавляя шага. Его форма офицера Особого Корпуса, серая с серебряными гербами, и орден Мужества на груди заставили дежурного сержанта за стойкой вытянуться в струнку.

— Лейтенант Строганов, Особый Корпус жандармерии, — бросил он, даже не взглянув на сержанта. — Три часа назад по адресу улица Таежная, дом семь, был незаконно арестован мой отец, Андрей Ильич Строганов. Где он?

Сержант, молодой парень с испуганными глазами, захлопал ресницами. Он явно не был готов к такому напору. Он засуетился, начал что-то искать в своих бумажных журналах.

— Строганов… Андрей Ильич… — бормотал он. — Да, есть такой… Доставлен в следственный отдел, кабинет триста двенадцать. Но, господин лейтенант, я не могу вас пропустить… Туда посторонним нельзя.

— Я не посторонний, — ледяным тоном отрезал Кирилл. — Я его сын и офицер Корпуса. Согласно статье сорок седьмой Уложения о государственной службе, я имею право на немедленную встречу с задержанным близким родственником. И если вы, сержант, попытаетесь мне в этом помешать, я буду расценивать это как воспрепятствование деятельности офицера при исполнении, что, согласно статье сто двенадцатой Воинского Устава, карается…

— Уже все понял, не ори, — буркнула в голове Алиса. — Он и так сейчас в штаны наложит.

Кирилл сыпал статьями и параграфами, которые Алиса в реальном времени подгружала ему в мозг. Он и сам не до конца понимал, о чем говорит, но говорил уверенно, властно, и это действовало. Сержант побледнел, его кадык нервно дернулся. Он уже готов был сдаться, но в этот момент из коридора вышел тот самый капитан, которого Кирилл видел на записи. Игнатьев.

Он был среднего роста, плотный, с лицом хорька и маленькими, бегающими глазками. Он подошел к стойке вальяжной, хозяйской походкой, и от него несло дешевым парфюмом и самодовольством.

— Проблемы, сержант? — спросил он, с ленивым любопытством разглядывая Кирилла с ног до головы. Его взгляд задержался на ордене, и в глазах мелькнула насмешка. — О, какие люди! Сам лейтенант Строганов. Герой «Лисьей Норы». Наслышаны, наслышаны. Чем обязаны такой честью?

— Капитан… — начал было сержант.

— Иди, работай, — перебил его Игнатьев, и сержант, с облегчением, пулей метнулся в свою каморку.

Игнатьев облокотился на стойку и скрестил руки на груди. Он смотрел на Кирилла в упор, нагло, вызывающе.

— Я хочу видеть своего отца, — повторил Кирилл, с трудом сдерживая желание разбить это самодовольное лицо.

— Отца? — Игнатьев сделал удивленное лицо. — Ах, да, контрабандиста. Боюсь, это невозможно, господин лейтенант. Ведутся следственные действия. Тайна следствия, знаете ли. Закон.

— Я только что объяснил вашему подчиненному, какой именно закон дает мне право на встречу, — процедил Кирилл.

— Да-да, слышал, — Игнатьев усмехнулся. — Статья сорок седьмая, все дела. Только вот есть нюанс. Ваш отец задержан по делу об особо тяжком государственном преступлении. И по особому распоряжению дело засекречено. А это, дорогой мой лейтенант, уже совсем другие статьи. И они поважнее ваших будут. Так что, увы. Приходите завтра. Или послезавтра. Когда следствие сочтет нужным.

Он наслаждался этим моментом. Наслаждался своим маленьким триумфом, своей властью над этим элитным офицером, которого он, простой городской полицейский, мог безнаказанно унижать. Он был пешкой в большой игре, но сейчас он чувствовал себя королем.

И в этот момент Кирилл все понял. Он посмотрел в эти наглые, самодовольные глаза и увидел за ними не просто коррумпированного мента. Он увидел холодный расчет сенатора Орлова. Его отец был просто наживкой, а настоящей целью был он. Они ждали, что он сорвется. Что он применит силу, начнет угрожать, использует свои способности. И тогда его можно будет обвинить в нападении на представителя власти при исполнении, в превышении полномочий. И все, его карьера, его жизнь, будут уничтожены. Его лишат звания, ордена, поддержки Корпуса, и он останется один на один с всесильным сенатором.

Холодный пот прошиб его. Он стоял посреди этого враждебного, чужого здания, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Вся его сила, вся мощь Консоли, вся поддержка Алисы были бесполезны против тупой, непробиваемой стены бюрократии и коррупции.

— Ясно, — тихо сказал он, и Игнатьев победно улыбнулся, решив, что сломал его. — Я буду ждать.

Кирилл развернулся и медленно пошел к выходу. Каждый шаг давался с трудом. Он чувствовал на своей спине издевательский взгляд капитана. Он проиграл этот раунд. Но он не собирался сдаваться. Выйдя на улицу, он глубоко вдохнул холодный вечерний воздух, пытаясь унять дрожь в руках.

— Алиса, — его мысленный голос был едва слышен. — Свяжись с Арсеньевым, опиши ситуацию. Передай, что это ловушка, подстроенная Орловым. И… и найди мне Волкова. Немедленно. Мне придётся продать душу дьяволу ещё раз, хоть она уже в залоге…

Кабинет следователя был эталоном казенной безвкусицы и психологического давления. Тяжелые, пыльные портьеры на окнах, не пропускающие дневной свет. Массивный дубовый стол, за которым восседал следователь, оставляя посетителю лишь маленький, неудобный стул. На стенах портреты Императора и министра внутренних дел, строго взиравшие на любого, кто имел несчастье сюда попасть. Воздух был спертым, пахло старыми бумагами, дешевым табаком и страхом.

Следователь, грузный мужчина лет пятидесяти по фамилии Прохоров, был уверен в себе. За свою долгую службу он сломал не одного упрямца. Он действовал по проверенной схеме: сначала полное игнорирование, затем резкий напор, угрозы, лживые обещания. Сейчас он был на стадии «давления».

— Андрей Ильич, ну что же вы как маленький, — его голос был вкрадчивым, почти отеческим, но в глазах плескалась холодная скука. — Мы же с вами взрослые люди. Мы все понимаем, ну, оступились, с кем не бывает. Искушение велико, я знаю. Золотая Пыль, такие деньги… Просто подпишите признание, и я вам обещаю, мы все учтем. Чистосердечное раскаяние, помощь следствию… глядишь, вместо расстрела отделаетесь десятью годами каторги. А будете упираться… — он сделал многозначительную паузу, — пеняйте на себя. Система не любит упрямых. Она их перемалывает.

Андрей Ильич сидел на стуле, съежившись под тяжелым взглядом следователя. Он был подавлен, раздавлен. Арест, обыск, унижение, ночь в холодной, вонючей камере… все это сломило бы и более сильного человека. Но внутри него, в самой сердцевине его души, горел огонек простого, мужицкого упрямства. Он был честным человеком всю жизнь свою жизнь. И он не собирался наговаривать на себя, даже под страхом смерти.

— Я вам еще раз говорю, господин следователь, — его голос дрожал от усталости, но в нем слышалась твердость. — Это не мое. Я в жизни такой штуки не видел. Мне ее подбросили.

— Подбросили? — Прохоров лениво рассмеялся. — Ну конечно. Кто же вам ее подбросил? Тайные враги? Японские шпионы? Андрей Ильич, давайте без сказок. Ваша вина очевидна, контейнер найден у вас дома. Отпечатки на нем… уверен, экспертиза найдет именно ваши.

Это была ложь, отпечатков там быть не могло, но Андрей Ильич этого не знал. Он лишь в отчаянии замотал головой.

— Но зачем? Зачем мне это? У меня сын… офицер…

— Вот именно, сын-офицер, — подхватил следователь, его глаза хищно блеснули. Он ждал этого момента. — А офицерам нынче хорошо платят? А форма, а снаряжение? А может, сыну на карьеру понадобились деньги? На взятку кому надо дать, чтобы в звании повысили? А вы, как любящий отец, решили помочь. Все сходится, Андрей Ильич. Все сходится.

Это был удар ниже пояса. Попытка очернить не только его, но и Кирилла. И это заставило Андрея Ильича вскипеть.

— Не смейте! — он стукнул кулаком по столу, отчего подпрыгнула чернильница. — Не смейте трогать моего сына! Он свою кровь за Империю проливал, пока вы тут… в кабинетах штаны просиживаете!

Прохоров откинулся на спинку кресла, его лицо застыло в злорадной усмешке. Отлично. Агрессия. Сопротивление. Все шло по плану. Еще полчаса, и старик сломается.

И в этот момент дверь кабинета открылась. Без стука. Тихо и властно.

На пороге стоял офицер Особого Корпуса. Высокий, подтянутый, с холодным, ничего не выражающим лицом и глазами цвета зимнего неба. На его черном кителе не было ни одного ордена, но сама его фигура излучала такую власть, что портрет Императора на стене, казалось, съежился.

Он не удостоил следователя даже взглядом. Его внимание было полностью приковано к Андрею Ильичу. Он прошел в центр комнаты и остановился перед стариком.

— Добрый день, Андрей Ильич — его голос был спокойным, ровным, но от этого спокойствия Прохорову стало не по себе.

— Я… — растерянно ответил Андрей Ильич, не понимая, что происходит.

— Майор Волков, Особый Корпус, если запамятовали. Ваш сын просил передать, что он в порядке и скоро будет с вами, — сказал Волков, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплая нотка. — А сейчас вы свободны.

Прохоров вскочил со своего места. Его лицо побагровело.

— Что значит «свободен»⁈ — взвизгнул он. — Майор, вы не имеете права! Идет следствие по особо тяжкому делу! Я протестую!

Только теперь Волков медленно повернул к нему голову. Он смотрел на следователя долго, несколько секунд, как энтомолог на редкое, но отвратительное насекомое. И под этим взглядом вся спесь с Прохорова слетела. Он почувствовал себя голым, маленьким и бесконечно уязвимым.

— Протестуете, говорите, следователь? — тихо, почти ласково спросил Волков. — А вы знаете, что согласно закрытому дополнению к Уложению номер триста семь, члены семей офицеров Особого Корпуса, находящихся на действительной службе, неподсудны судам общей юрисдикции и не могут быть задержаны или допрошены без прямой санкции командования Корпуса?

Прохоров открыл рот, но не смог выдавить ни звука.

— Вы не просто нарушили закон, следователь, — продолжал Волков все тем же тихим, убийственным голосом. — Вы совершили должностное преступление. Незаконный арест, фальсификация улик, оказание психологического давления… Интересно, что на это скажет ваш начальник, полковник Зайцев?

Волков, не обращая больше внимания на окаменевшего следователя, достал свой коммуникатор.

— Соедините меня с полковником Зайцевым, начальником городского управления полиции, — бросил он в динамик. — Скажите, что его вызывает майор Волков из Сибирского Особого Корпуса. По срочному делу.

Прохоров стоял, как громом пораженный. Его трясло. Он понял, что это конец. Его карьера, его жизнь, только что были уничтожены одним этим звонком.

— А теперь, — Волков снова повернулся к нему, — я хочу знать имя того, кто отдал вам приказ. Не советую врать. Я очень не люблю, когда мне врут.

В динамике раздался испуганный голос полковника Зайцева. Волков холодно, по пунктам, изложил ему суть произошедшего, не скупясь на юридические термины и номера статей. Он не кричал, не угрожал. Он просто констатировал факты. И эта холодная констатация была страшнее любой угрозы.

— … так что, господин полковник, — закончил он, — я жду вас здесь через пятнадцать минут с письменными извинениями и приказом о немедленном освобождении подданного Империи Строганова. Иначе этот разговор мы продолжим уже в военной комендатуре. Конец связи.

Он убрал коммуникатор и снова посмотрел на Прохорова, который, казалось, уменьшился вдвое.

— Имя, следователь.

— Се… сенатор Орлов… — прошептал Прохоров, его губы дрожали.

— Я так и думал, — кивнул Волков. Уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии усмешки. — Можете идти, следователь. Пока.

Прохоров, шатаясь, вывалился из кабинета.

Волков подошел к Андрею Ильичу, который все это время сидел за дверью, не в силах поверить в происходящее.

— Пойдемте, Андрей Ильич, — мягко сказал он. — Ваш сын ждет вас. Он очень волновался.

И Андрей Ильич, опираясь на руку этого грозного офицера, впервые за последние сутки почувствовал, что кошмар закончился. Он не понимал до конца, что произошло, но он знал одно: его сын прислал за ним ангела-хранителя. В сером мундире и с ледяными глазами волка.

Полковник Зайцев, начальник городского управления полиции, был похож на перегретый паровой котел, с которого вот-вот сорвет крышку. Телефонный разговор с майором Волковым из Особого Корпуса, оставил во рту привкус желчи и паленой шерсти. Он, полковник полиции, хозяин этого города, был вынужден лебезить перед каким-то хлыщом в сером мундире, который разговаривал с ним так, будто Зайцев был мелким уличным воришкой, а не опорой правопорядка.

Он мерил шагами свой просторный, обставленный с купеческим размахом кабинет. Персидский ковер глушил шаги, резная дубовая мебель лоснилась от полироли, а из окна открывался вид на центральную площадь Иркутска. Обычно этот вид успокаивал, напоминал о его власти и положении. Но сегодня все раздражало. Раздражал стук часов с кукушкой, подарок от гильдии торговцев. Раздражал портрет Императора, который, казалось, смотрел на него с укоризной. Раздражал даже запах дорогого табака, которым был пропитан воздух.

— Сопляк… — прошипел Зайцев, останавливаясь у стола и наливая себе в массивный хрустальный стакан коньяку. Он осушил его одним глотком, даже не почувствовав вкуса. — Он еще пожалеет. Все они пожалеют.

План был идеален, безупречен. Тихо взять старого купчишку, подбросить ему «подарок», надавить, и через день-другой он бы подписал все, что угодно. А потом, когда его сынок-герой примчался бы, размахивая своими орденами, его бы встретила непробиваемая стена закона, идеальная ловушка. Арест отца-изменника, дискредитация сына-офицера. Сенатор Орлов был бы очень доволен. А благодарность сенатора в столице дорогого стоила.

Но все пошло прахом из-за этого Волкова. Откуда он вообще взялся? Особый Корпус обычно не интересовался такой мелочью, как незаконная перевозка Пыли, даже золотой, по обычным маршрутам дирижаблей, это всегда считалось вочтиной полиции, ведь всем нужны палки в отчётах. У них были дела поважнее: аномалии, крупные банды, шпионы… А тут целый майор, и не просто майор, а один из тех, чьи имена шепотом произносят в курилках, из «личной гвардии» Командующего Корпусом.

Зайцев снова налил себе коньяку, руки слегка подрагивали. Нужно было срочно звонить сенатору, докладывать о провале. И этот разговор ему совсем не улыбался. Сенатор не любил плохих новостей. И тех, кто их приносит.

В этот момент дверь его кабинета тихо, почти беззвучно, приоткрылась. Зайцев даже не сразу это заметил, поглощенный своими мыслями. Он поднял голову, готовый обрушить свой гнев на секретаря, посмевшего войти без доклада, и замер.

На пороге стоял не его пухлый, вечно потеющий секретарь. В кабинет, ступая с мягкостью кошки, вошел человек. Совершенно неприметный, среднего роста, среднего телосложения, в недорогом, но чистом костюме, который сидел на нем мешковато. Лицо… Зайцев потом не смог бы его описать. Просто лицо, без единой запоминающейся черты. Ни шрамов, ни родинок, ни особых примет. Такие лица тысячами встречаются в толпе и тут же забываются.

Полковник нахмурился. Очередь просителей в его приемной обычно растягивалась на часы. Пройти мимо секретаря, мимо охраны в коридоре было невозможно. Но этот прошел.

— Вы кто такой? — рявкнул Зайцев, его раздражение мгновенно нашло выход. — Какого черта вы здесь делаете? Кто вас пропустил⁈ Вон отсюда!

Он ожидал чего угодно: лебезения, извинений, испуга. Но человек не отреагировал. Он просто закрыл за собой дверь, повернув ручку так плавно, что щелчок замка прозвучал в тишине кабинета оглушительно. Затем он медленно, неторопливо прошел к столу полковника и остановился напротив. В его движениях не было ни угрозы, ни подобострастия. Только спокойная, почти механическая целеустремленность.

— Вы что, оглохли? — Зайцев побагровел от ярости и непонятного, подступающего к горлу холодка. — Я сказал, вон! Охрана!

Но его крик застрял в горле. Человек поднял глаза и полковник впервые заглянул в них. Это были глаза без дна, пустые, серые, как пепел. В них не было ничего: ни злости, ни страха, ни любопытства. Только абсолютная, всепоглощающая пустота. И от этого взгляда Зайцеву стало по-настоящему страшно. Он вдруг понял, что кричать бесполезно. Никакая охрана сюда не войдет, ему не поможет. Он был один на один с этой пустотой в сером костюме.

Время в кабинете полковника Зайцева остановилось. Оно загустело, превратилось в вязкую, холодную массу, в которой тонул его крик, его гнев, его только что непоколебимая уверенность в себе. Человек в сером костюме просто стоял и смотрел на него, и этот пустой, безэмоциональный взгляд выворачивал душу наизнанку, сдирал с нее все слои нажитой за годы службы брони: спесь, наглость, ощущение безнаказанности. Зайцев, который привык одним своим видом заставлять людей дрожать, сейчас сам чувствовал, как по спине струится холодный, липкий пот.

Он хотел что-то сказать, повторить свой приказ, позвать охрану еще раз, но слова застревали в горле. Он был хищником в своем лесу, хозяином в своей норе. Но сейчас он понял, что в его нору зашел другой хищник. Неведомый, непонятный и оттого бесконечно более страшный.

Незнакомец, не говоря ни слова, медленно поднял руку. Движение было плавным, экономичным, как у хорошо смазанного механизма. Он засунул руку во внутренний карман своего пиджака, и Зайцев невольно напрягся, ожидая увидеть оружие. Но человек достал не пистолет.

На полированную, лакированную поверхность стола, рядом с хрустальным стаканом и недопитой бутылкой дорогого коньяка, лег небольшой, но массивный металлический жетон. Он был сделан из темного, почти черного металла, и единственным украшением на нем был выгравированный с ювелирной точностью имперский двуглавый орел, сжимающий в когтях не скипетр и державу, а меч и весы.

Зайцев уставился на жетон. Он видел его всего один раз в жизни, много лет назад, когда был еще молодым лейтенантом и случайно оказался на месте проведения одной очень «тихой» операции в столице. Он помнил, как старшие офицеры, матерые, прошедшие огонь и воду волки, бледнели при виде таких жетонов. Он помнил шепот в курилках, страшные, полумифические истории о людях, которые носили их. О людях, которые не подчинялись никому, кроме Императора и главы своей службы. О людях, которые были законом, судом и палачом в одном лице.

Имперская Служба Безопасности. ИСБ, самая тайная, самая могущественная и самая безжалостная структура в Империи. «Цепные псы трона». «Инквизиция». У них было много имен, и все их произносили шепотом. Они были тенью, которая стояла за спиной власти, и их вмешательство означало только одно: игра окончена.

Мир для полковника Зайцева сморщился до этого маленького кусочка темного металла на его столе. Он вдруг почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он тяжело опустился в свое массивное кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его грузным телом. Аромат дорогого коньяка и табака в кабинете сменился запахом его собственного страха.

Человек в сером снова опустил руку в карман. На этот раз он действительно достал оружие. Это был не современный армейский пистолет и не полицейский револьвер. Это была старая модель, вороненая сталь которого тускло поблескивала в свете настольной лампы.

С сухим, отчетливым щелчком, который эхом пронесся по замершему кабинету, человек положил револьвер на стол, рядом с жетоном. Оружие и символ власти. Два предмета, которые в этот момент были красноречивее любых слов.

Зайцев смотрел на револьвер, и его мозг, до этого лихорадочно искавший выход, пути к отступлению, возможность договориться, просто отключился. Он понял. Все понял. Это не был допрос. Это не был арест в обычном смысле этого слова. Никто не собирался тащить его в суд, зачитывать ему права. Ему просто пришли сообщить, что его жизнь кончилась. Вопрос был лишь в том, как именно. ИСБ не оставляла свидетелей и не устраивала публичных процессов над чиновниками и офицерами такого ранга. Они просто… убирали проблему. Тихо, эффективно и навсегда.

— Я… я не понимаю… — пролепетал Зайцев, и его собственный голос показался ему чужим и жалким. — Это… это какая-то ошибка…

Человек в сером впервые за все это время позволил себе какое-то подобие эмоции. Уголки его губ едва заметно дрогнули, но это была не улыбка. Это было нечто куда более страшное. Это было выражение абсолютного, нечеловеческого безразличия.

— Ошибок не бывает, полковник, — его голос, который Зайцев услышал впервые, был таким же серым и невыразительным, как и его лицо. Тихий, ровный, без интонаций. — Бывают только последствия.

Он говорил, а Зайцев смотрел на его губы и не мог отделаться от мысли, что говорит не человек. Говорит сама система, безликая, безжалостная, неотвратимая, как смерть. И он, полковник Зайцев, еще пять минут назад считавший себя хозяином жизни, оказался всего лишь мелкой деталью в этом механизме. Деталью, которая дала сбой и теперь подлежала замене.

Агент ИСБ, этот безликий вестник судьбы, не двигался. Он просто стоял и ждал. Он не торопил, не угрожал. Его присутствие само по себе было самой страшной угрозой. Он давал полковнику время осознать всю глубину пропасти, на краю которой тот оказался. И Зайцев осознавал. В его голове, как в калейдоскопе, проносились картины его жизни: вот он, молодой лейтенант, получает свои первые погоны; вот он, уже капитан, берет свою первую крупную взятку, и его руки дрожат от страха и восторга; вот он, полковник, сидит за одним столом с сильными мира сего, чувствуя себя равным им… И вот он здесь, в своем роскошном кабинете, ждет своей бесславной смерти от руки этого серого, неприметного человека.

Наконец, агент снова пришел в движение. С той же неторопливой, выверенной плавностью он достал из внутреннего кармана еще два сложенных пополам листа. Это была плотная, дорогая гербовая бумага, от одного взгляда на которую у любого чиновника Империи замирало сердце. Такие бумаги не использовали для служебных записок или рядовых приказов. На такой бумаге писалась сама история.

Агент положил оба листа на стол, рядом с револьвером. Они легли на полированную поверхность с тихим, почтительным шелестом. Затем он, не говоря ни слова, кончиком указательного пальца медленно подвинул один лист ближе к Зайцеву. Потом второй.

Затем он сделал шаг назад. Его работа здесь была почти окончена.

— Империя… ценит своих слуг, полковник, — его тихий, монотонный голос нарушил мертвую тишину. — Но она не прощает тех, кто ставит свои личные интересы выше интересов государства. Особенно, когда эти интересы пересекаются с интересами тех, кто находится под особой защитой Трона.

Он сделал паузу, и Зайцев понял, о ком идет речь. О Строганове, этот мальчишка-лейтенант, этот герой-выскочка, оказался не просто протеже Князя Барятинского. Он был кем-то большим. Кем-то, чья ценность для Империи была такова, что за одну лишь попытку навредить его семье сюда, в далекий Иркутск, прислали «чистильщика» из самой ИСБ.

— У вас есть выбор, — продолжил агент, и в его голосе не было ни капли сочувствия, только холодная констатация факта. — Империя всегда дает выбор своим оступившимся слугам. Выбор между позором и честью.

Он кивнул на два листа бумаги.

— Вы можете выбрать путь закона. Будет суд, громкий и показательный. Ваше имя смешают с грязью, семья лишится всего: титулов, имущества, положения в обществе. Ваши дети никогда не смогут поступить на государственную службу. Ваш род будет проклят на поколения вперед. Это будет долгий и мучительный путь позора.

Затем его взгляд переместился на второй лист.

— Или вы можете выбрать путь офицера. Путь чести. Полковник полиции Зайцев, верный слуга Империи, трагически погиб при исполнении служебного долга, не выдержав нервного напряжения после тяжелой и опасной работы. В этом случае, — агент кивнул на второй приказ, — ваша семья получит все почести. Посмертное награждение, пожизненную пенсию, которая обеспечит им безбедное существование. Ваши дети смогут гордиться своим отцом-героем.

Он замолчал. Все было сказано, выбор был очевиден. Выбор между адом для себя и своей семьи и адом только для себя одного.

— Выбор за вами, полковник, — повторил агент.

С этими словами он медленно развернулся и, не оглядываясь, пошел к двери. Его шаги были такими же бесшумными, как и его появление. Дверь тихо открылась и закрылась. И полковник Зайцев остался один.

Он сидел, не в силах пошевелиться, и смотрел на три предмета, лежавшие перед ним. Револьвер и два листа гербовой бумаги. Его приговор, спасение и финал жизни.

Трясущимися руками он потянулся к стакану и залпом допил оставшийся коньяк. Но алкоголь не принес облегчения. Лишь обжег горло и заставил пелену страха перед глазами на мгновение рассеяться, обнажив всю чудовищную, безвыходную реальность его положения. Он был мертвецом, вопрос был лишь в том, какой будет его смерть: позорной или героической.

Прошла минута, пять, десять. Время потеряло свой смысл. Наконец, он пошевелился. Его рука, тяжелая, как чугунная, дрожа, потянулась к револьверу. Пальцы с трудом обхватили холодную, рифленую рукоять. Он поднял его. Оружие, которое он столько раз держал в руках, которое было символом его власти, теперь казалось чужим, враждебным. С неловкостью новобранца он откинул барабан. В одной из камор тускло блеснула медью гильза. Всего одна. Ему даже не оставили шанса на ошибку. Все было продумано, все решено за него.

С сухим щелчком он вернул барабан на место. Затем его взгляд упал на два листа бумаги. Он потянулся к первому, тому, что лежал слева. Пальцы не слушались, бумага казалась живой, она сопротивлялась, не хотела раскрывать свою страшную тайну. Наконец, он развернул лист.

ПРИКАЗ

ИМЕНЕМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

Предписывается немедленный арест полковника полиции Зайцева Ивана Петровича по обвинению в государственной измене, коррупции в особо крупных размерах, превышении должностных полномочий и участии в преступном сговоре с целью дискредитации офицера Особого Корпуса жандармерии.

Дело передать в ведение чрезвычайного трибунала Имперской Службы Безопасности.

Приговор привести в исполнение в течение двадцати четырех часов…

Под текстом стояла подпись, которую Зайцев никогда не видел, но от витиеватого, властного росчерка у него по спине пробежал ледяной пот. Это была подпись одного из тех, чьи имена никогда не упоминались в газетах, но чья власть была абсолютной.

«Приговор привести в исполнение…». Значит, даже суда не будет. Просто короткий формальный допрос в подвалах ИСБ и пуля в затылок. А перед этим… перед этим будет позор. Его проведут в кандалах по коридорам его же управления. Его имя будет полоскаться во всех газетах. Его жена и дети станут изгоями.

Он отбросил приказ, как змею, и трясущейся рукой взялся за второй лист.

УКАЗ

ИМЕНЕМ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА

За проявленное мужество и самоотверженность при исполнении служебного долга, полковник полиции Зайцев Иван Петрович, трагически погибший на своем посту, награждается орденом Святого Георгия IV степени (посмертно).

Семье героя назначается пожизненная пенсия в размере тройного оклада и единовременная выплата из личного фонда Императора.

Имя героя будет навечно занесено на доску почета Министерства внутренних дел…

Зайцев смотрел на сухие, казенные строки, и по его щеке скатилась скупая, горячая слеза. Одна. Вторая. Он не плакал много лет. Но сейчас он плакал не о себе. Он плакал о своей жене, о дочери-гимназистке, о сыне-кадете, который так им гордился. Герой… Его, продажного мента, взяточника, карьериста, сделают героем. Чтобы его дети могли жить с высоко поднятой головой. Цена была высока. Но альтернатива была еще страшнее.

Выбор был сделан за него в тот самый момент, когда этот серый человек вошел в его кабинет. Ему лишь оставалось исполнить свою последнюю роль в этом спектакле.

В этот момент на столе настойчиво, требовательно зажужжал селектор. Зайцев вздрогнул. Он смотрел на мигающую лампочку, как кролик на удава. Полковник знал, кто это, звонил хозяин. Тот, кто заварил всю эту кашу. Тот, из-за кого он сейчас сидел с револьвером в руке.

Пальцы сами нажали на кнопку приема.

— Зайцев! Какого дьявола у тебя происходит⁈ — раздался из динамика разъяренный, брызжущий слюной голос сенатора Орлова. — Мне только что доложили, что старого хрыча отпустили! Какой-то майор из Особого Корпуса! Ты что, совсем мышей не ловишь⁈ Я тебя зачем на это место ставил⁈

Зайцев слушал его, и ярость сенатора казалась ему теперь далекой и ничтожной, как жужжание навозной мухи. Он поднял револьвер. Тяжелая сталь холодила ладонь. Он медленно поднес ствол к своему виску.

— Ты меня слышишь, идиот⁈ — не унимался Орлов. — Что мне теперь делать⁈ Как мне смотреть в глаза людям⁈

Зайцев криво усмехнулся. В его усмешке не было веселья, только безмерная, вселенская усталость.

— Не лезь к Строганову, сенатор, — его голос прозвучал глухо, отстраненно, словно он говорил из глубокой могилы. — Не лезь, если не хочешь закончить, как я.

Это были его последние слова. Не дожидаясь ответа, он нажал на спусковой крючок.

Оглушительный выстрел в замкнутом пространстве кабинета прозвучал как удар грома, как последний, финальный аккорд в трагедии маленького человека, который возомнил себя большим.

На другом конце линии, в роскошном столичном кабинете, сенатор Орлов замер с открытым ртом, слушая наступившую после выстрела оглушительную, звенящую тишину.

Неделя, прошедшая после моего возвращения из Иркутска, превратилась для моей новой, третьей роты в персональный, тщательно организованный ад. Заручившись молчаливым, но более чем красноречивым согласием полковника Арсеньева, я спустил на своих новых подчиненных всю мощь моей системы тренировок. Той самой системы, что превратила мой собственный, наспех собранный взвод в слаженный механизм, способный выживать там, где другие должны были умирать.

Я не давал им спуску, не позволял перевести дух. Подъем за час до общего, изнурительный марш-бросок на десять километров, затем стрельбы, тактика, рукопашный бой. И так каждый день, с утра и до позднего вечера. Я не кричал, не ругался. Мой голос на полигоне был ровным, ледяным, и эта безэмоциональная точность, с которой я указывал на ошибки, выводила из себя куда больше, чем любая брань.

— Поручик Вяземский, — раздался мой спокойный голос над полигоном, где взвод аристократа в очередной раз провалил упражнение по штурму здания, превратив слаженную атаку в беспорядочную беготню. — Ваше отделение снова уничтожено. Потеряли троих еще на подходе, потому что ваш пулеметчик решил, что подавление огневой точки противника, это необязательная опция. Еще двое погибли у входа, потому что штурмовая группа ворвалась в здание без прикрытия. Вы сами были «убиты» снайпером, потому что предпочли руководить операцией, стоя в полный рост, как памятник самому себе. Это не просто неудовлетворительно, это преступно.

Вяземский, высокий, холеный аристократ с презрительной усмешкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу, смерил меня надменным взглядом.

— Господин лейтенант, мои люди устали. Вы гоняете нас, как скот, не давая продыху. Невозможно требовать от них слаженности в таких условиях.

— Устали? — я медленно подошел к нему. — В настоящем бою, поручик, врагу будет абсолютно плевать, устали вы или нет. Он просто убьет вас. А потом убьет ваших людей, которые доверили вам свои жизни.

Я остановился в шаге от Вяземского, глядя ему прямо в глаза, в которых плескалось возмущение и плохо скрываемая ненависть.

— Ваш взвод провалил задачу. Значит, вся группа отправляется на двадцатикилометровый марш-бросок. После этого лично вы, поручик, отправитесь чистить ротный сортир. Если завтра вы провалите упражнение снова, будете делать это зубной щеткой. Вам понятна моя система мотивации?

Вяземский побагровел, его рука дернулась, словно он хотел схватиться за эфес парадной сабли, которой здесь, конечно, не было. Но, встретившись с моим холодным, ничего не выражающим взглядом, он лишь процедил сквозь зубы:

— Так точно, господин лейтенант.

Напряжение в роте можно было резать ножом. Мой старый взвод, «строгановские», как нас уже прозвали в батальоне, работали молча, четко, как единый организм. Они были живым укором для всех остальных. Одетые в свой эффективный камуфляж, вооруженные доработанными карабинами, они двигались по полигону с уверенностью хищников, и новички смотрели на них со смесью зависти, ненависти и тайного восхищения.

Проходя мимо курилки, я случайно услышал обрывок разговора.

— Лютует лейтенант, — бурчал один из ветеранов, переведенный в третью роту из другого батальона. — Ни свет ни заря, уже на полигоне. Уж на что я службу знаю, а и то ноги гудят.

Сержант Матвеев, присевший рядом, глубоко затянулся самокруткой и выпустил густое облако дыма. Я видел его в отражении оконного стекла.

— Лютует, это верно, — пробасил он, глядя на тренирующихся бойцов. — Только он и в «Лисьей Норе» так же лютовал. Сам не спал и нам не давал. И знаешь что, парень? Из моего взвода там всего один погиб, да и то по своей глупости. А из второй роты, которой «герой» Орлов командовал, почти никого не осталось. Так что ты выбирай, что тебе больше нравится: ноги гудящие или дырка в башке. Лейтенант наш человек жесткий, но справедливый. Он из вас не солдат делает. Он из вас выживших делает.

В другом конце полигона, у штабного флаера, за тренировкой с непроницаемым лицом наблюдал полковник Арсеньев. Он «совершенно случайно» оказался здесь, проверяя посты. Он не вмешивался, не отдавал приказов, но я чувствовал его присутствие как лучшую поддержку. Все офицеры батальона видели: Арсеньев дал мне полный карт-бланш. На мгновение наши взгляды встретились через все поле. Арсеньев едва заметно кивнул и отвернулся. Этого было достаточно.

Поздним вечером, когда уставший батальон затихал, погружаясь в короткий, беспокойный сон, для меня начиналась другая работа. Моя небольшая комната, выделенная мне как командиру роты, была моим святилищем, моей лабораторией и штабом одновременно. Здесь не было армейского аскетизма. Вдоль одной стены тянулся верстак, заваленный инструментами и деталями неизвестного назначения для непосвящённых, на столе стоял мощный вычислительный комплекс, собранный мной лично из купленных модулей, а в воздухе витал едва уловимый запах озона и раскаленного металла, след работы нанитов.

Сбросив мундир, я сел за стол и погрузился в привычную, упорядоченную реальность Консоли. На виртуальном экране передо мной возникла трехмерная, вращающаяся модель моего главного проекта, моей давней мечты, адаптированной к жестоким реалиям этого мира. Проект «Ястреб».

— Опять вернулся к своим железным птичкам, дорогой хозяин? — в углу экрана появилась фигурка Алисы. Сегодня она была в образе инженера в синем халате, с карандашом за ушком и очками на кончике носа. — Устал гонять своих двуногих питомцев?

— Они солдаты, Алиса. И они должны быть готовы, — ответил я, не отрывая взгляда от чертежей. Мои пальцы летали над сенсорной панелью, внося последние коррективы. — А «Ястреб», это то, что даст им шанс. Не просто выжить, а побеждать.

Это была не просто десантная шлюпка. Я проектировал его, основываясь на своем опыте, на воспоминаниях о лучших десантных и ударных вертолетах своего старого мира и на новых возможностях, которые давала Пыль. «Ястреб» был относительно небольшим, с агрессивными, хищными обводами. Кабина пилота, выполненная из армированного кристаллического стекла, обеспечивала прекрасный обзор. Но также имелись бронепанели, которые во время высадки под огнём по команде пилота закрывали практически всё стекло, оставляя лишь узкие полосы для обзора. По бокам, в специальных гондолах, располагались места для двух стрелков, управляющих крупнокалиберными пулемётами с блок из шести стволов. А десантный отсек, рассчитанный ровно на одно отделение, десять бойцов, был защищен многослойной композитной броней, усиленной пылевыми щитами. Главным же его достоинством были довольно мощные, но компактные левитационные двигатели, работающие на «золотой» Пыли, которые позволяли ему развивать высокую скорость и маневренность при малом шуме. Мне пришлось знатно попотеть вместе с Алисой, чтобы добиться нужных параметров, не создавая с нуля новый агрегат, что привлекло бы много внимания, которое мне сейчас совсем не нужно. Ограничились переделками штатных двигателей из разобранных после серьёзных стычек дирижаблей батальона. Главный механик долго не мог понять, что я делаю за ширмой каждые три дня, запуская движки на импровизированном стенде. В итоге вышел штурмовой транспорт, способный доставить группу в самое пекло, поддержать ее огнем и так же молниеносно эвакуировать.

— Соотношение мощности к массе на пределе, командир, — деловито сообщила Алиса, выводя на экран столбцы расчетов. — Если ты добавишь еще хоть один слой брони на брюхо, он будет летать, как беременная корова после сытного обеда. А система охлаждения вооружения работает на 97% от максимальной мощности.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому мы не будем добавлять броню. Мы ее заменим.

Мои пальцы снова забегали по панели. На экране появилась сложная молекулярная решетка.

— Сплав титана с вкраплениями углеродных нанотрубок, стабилизированный промышленными нанитами. Он на тридцать процентов легче стандартной броневой стали и на пятьдесят процентов прочнее. Мы снимем почти тонну веса, не потеряв в защищенности. А что касается системы охлаждения…

Я открыл новый файл.

— Вместо стандартного жидкостного контура мы используем замкнутую систему. Она более компактна и вдвое эффективнее. Придется повозиться с герметизацией, но это решаемо.

Алиса несколько секунд молча обрабатывала новые данные. Ее аватарка-инженер задумчиво постучала карандашом по подбородку.

— Хм… Рискованно, особенно криогенная система. Малейшая разгерметизация, и весь корабль превратится в кусок льда. Но… — на ее лице появилась восхищенная улыбка, — чертовски изящно, командир! Это будет не просто 'Ястреб, настоящее произведение искусства.

Я откинулся на спинку стула, глядя на вращающуюся на экране, уже обновленную модель. Я почти физически ощущал ее мощь, ее стремительность, ее скрытый потенциал. В своем старом мире я проектировал беспилотники, бездушные машины для убийства. Но здесь, в этом странном, жестоком мире, моя мечта о строительстве больших и красивых воздушных кораблей обрела новый, неожиданный смысл. Мой «Ястреб» не был просто машиной. Это был щит и меч для моих людей, мой личный вклад в эту бесконечную войну. И глядя на его совершенные, хищные формы, я впервые за долгое время почувствовал не только тяжесть ответственности, но и тихую радость созидания.

Главная ремонтная мастерская батальона была царством старого мира. Здесь пахло разогретым металлом, прогорклым машинным маслом и потом. Огромное, гулкое помещение было заставлено станками, возраст которых, казалось, перевалил за полвека. Под потолком тускло горели лампы, их желтый свет тонул в тенях, отбрасываемых тяжелым оборудованием. Это было место, где правили грубая сила, опыт и смекалка, где сломанную деталь не меняли, а чинили, используя молот, сварку и крепкое словцо.

И посреди этого царства индустриальной архаики рождалось чудо.

В самом центре мастерской, на специально расчищенном и ярко освещенном пространстве, на стапелях, собранных из массивных двутавровых балок, обретал форму первый «Ястреб». Его появление здесь было сродни высадке инопланетного корабля на деревенской площади.

Я практически жил в мастерской. Сразу после изнурительных тренировок с ротой я шел сюда, сбрасывал мундир, оставаясь в простой рабочей робе, и до поздней ночи работал вместе со своими людьми. Я не был командиром, который отдает приказы из чистого кабинета. В эти часы становился главным инженером, который лично закручивал гайки, проверял сварные швы и отлаживал сложнейшие системы.

Рядом со мной, как верные апостолы, трудились бойцы моего старого взвода. Сержант Матвеев, чьи огромные руки, казалось, были созданы для того, чтобы гнуть стальные балки, с неожиданной для его габаритов ловкостью монтировал силовую проводку. Хмырь, специалист по «тихим делам», оказался непревзойденным мастером по работе с мелкими деталями, его тонкие, цепкие пальцы, словно созданные для вскрытия замков, с ювелирной точностью собирали сложные узлы авионики. Ворон, Ломов, Синицын, все были здесь. Они не до конца понимали всех тонкостей проекта, но они верили мне. И эта вера была лучшим двигателем прогресса.

Работа кипела, и контраст технологий был разительным. Вот Ломов, матерясь сквозь зубы, орудует обычным гаечным ключом, затягивая крепления шасси. А рядом я за ширмой, надев специальные очки, работаю с нанитовым ассемблером. В моих руках, словно из воздуха, из облачка мерцающей Пыли, материализуется сложнейший компонент двигателя, деталь, которую на обычном станке просто не собрать. Я просто «показывал» нанитам чертеж из своей Консоли, и они, послушные моей воле, выстраивали атом за атомом, создавая идеальную, бесшовную конструкцию.

Остальные бойцы батальона, поначалу игнорировавшие возню в мастерской, со временем стали заглядывать сюда все чаще. Сначала из простого любопытства, потом с растущим изумлением. Я видел, как они собирались у входа, не решаясь подойти ближе, и с открытыми ртами наблюдали за происходящим.

— Гляди, опять колдует, — доносился до меня шепот одного молодого солдата.

— Да какое колдовство, — возражал ему ветеран, служивший еще в прошлую кампанию. — Технологии это, Пыль. Я слыхал, у столичных гвардейцев такое есть. Но чтоб вот так, своими руками… не видал. Говорят, лейтенант наш не простой, из «одаренных».

Однажды в мастерскую, вальяжно помахивая стеком, заглянул поручик Вяземский со своими приятелями-аристократами. Они остановились на почтительном расстоянии, с брезгливой любопытностью разглядывая кипевшую работу.

— Что, Строганов, в механики переквалифицировались? — с ядовитой усмешкой протянул Вяземский. — Игрушки строите? Решили, что на поле боя нам будет сподручнее улететь, а не сражаться?

Я даже не поднял головы, продолжая отлаживать плазменный инжектор.

— Я строю инструмент, поручик, — мой голос был спокоен, но в нем прозвучали стальные нотки. — Инструмент, который позволит моим людям выполнять свою работу быстрее и эффективнее. То, что вам, судя по последним тренировкам, не помешало бы. Ваши непосредственные подчинённые, кажется, с трудом успевают передвигаться на своих двоих.

Я краем глаза заметил, как вспыхнул Вяземский. Его приятели неловко кашлянули. Публичное унижение, нанесенное с таким ледяным спокойствием, было хуже пощечины. Не найдя, что ответить, он лишь злобно зыркнул на меня, развернулся и вышел из мастерской.

День за днем, деталь за деталью, скелет «Ястреба» обрастал мышцами. Каркас из легких, но прочных сплавов обшили бронелистами. Установили двигатели, которые тихо, зловеще гудели даже в выключенном состоянии. Вставили в рамы толстое, чуть дымчатое бронестекло кабины. И вот уже вместо нагромождения металла и проводов на стапелях стояло нечто цельное, хищное, живое. «Ястреб» был почти готов. Он был прекрасен в своей смертоносной грации, и даже самые закоренелые скептики, глядя на него, замолкали.

Я закончил работу поздно ночью. Мастерская опустела, лишь тускло горела дежурная лампа. Я подошел к своему детищу и положил ладонь на его холодный, гладкий бок. Под пальцами чувствовал скрытую, дремлющую мощь. В этот момент я не был лейтенантом, командиром, героем. Я был просто творцом, с нежностью и гордостью взиравшим на свое творение. И в этой тишине впервые за долгое время почувствовал себя на своем месте.

Кабинет полковника Арсеньева встретил меня привычной атмосферой усталости и табачного дыма. Но сегодня в воздухе витало что-то еще, напряжение. Не враждебное, нет, но тяжелое, как грозовая туча перед ливнем. Арсеньев сидел за своим столом, и его лицо, казалось, было высечено из серого камня. Он не предложил мне сесть. Просто указал подбородком на стопку бумаг, аккуратно лежавшую на краю стола.

— Знаешь, что это, лейтенант? — его голос был ровным, безэмоциональным, и от этого становилось не по себе.

Я подошел ближе. Верхний лист был отчетом из финансового отдела. Длинные столбцы цифр, казенные формулировки, и в конце, жирно подчеркнутая итоговая сумма. Сумма, от которой у любого батальонного завхоза случился бы сердечный приступ.

— Это, Строганов, предварительный отчет о расходах твоего… проекта, — продолжил Арсеньев, медленно подбирая слова. — Я ценю твой энтузиазм, лейтенант. Твои методы тренировок… они, скажем так, неортодоксальны, но, черт возьми, они дают результат. Я вижу, как меняется твоя рота. Твоя… птичка, — он кивнул в сторону окна, за которым виднелась крыша мастерской, — тоже выглядит впечатляюще. И она, — полковник постучал пальцем по бумаге, — впечатляюще дорогая.

Он поднял на меня свои усталые, выцветшие глаза.

— Ты списал со складов годовую норму титановых сплавов. Ты использовал столько «промышленной» и «золотой» Пыли, сколько весь батальон не расходует и за пять лет. Стоимость одних только энергоячеек для твоих «Ястребов» превышает мой годовой бюджет на обмундирование. Ко мне уже приходили командиры других рот, сам понимаешь зачем…

— Господин полковник, «Ястреб», это не просто экспериментальная разработка, — начал было я. — Это качественно новый уровень мобильности и огневой мощи. Он позволит нам…

— Я верю тебе, Строганов! — неожиданно жестко перебил он меня, и в его голосе прорезался металл. — Я! Но там, в штабе Корпуса, сидят не солдаты. Там сидят счетоводы, аудиторы. И им плевать на стратегические преимущества. Они верят не в тактику, а в таблицы и отчеты. А в отчетах сейчас, — он снова ткнул пальцем в бумагу, — у меня огромная дыра в бюджете и три непонятных летательных аппарата, которые не стоят на вооружении и существуют только в твоем воображении и в моей мастерской.

Он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.

— Я прикрывал тебя, лейтенант. Тянул время, перераспределял фонды, писал липовые заявки. Но мое терпение и мои возможности не безграничны. Через месяц в батальоне плановая «внезапная» инспекторская проверка из столицы. И если к этому моменту на моем столе не будет лежать рапорт с конкретными, поддающимися исчислению результатами боевого применения твоих «Ястребов», то проект закроют. Прототипы разберут на металлолом. А мы с тобой, лейтенант, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — будем иметь очень долгий и крайне неприятный разговор с военным прокурором на тему «нецелевого расходования государственных средств в особо крупных размерах». И твои ордена тебе не помогут, как и мои погоны тоже. Ты всё ещё под прицелом после скандала с Орловыми.

Это был ультиматум. Не просто судьба проекта, а наша общая судьба, наша карьера, наша свобода. Я молчал, переваривая услышанное. Смотрел на уставшего, рискующего всем ради меня полковника, и чувствовал не страх, а прилив странной, холодной решимости.

— Я понял, господин полковник, — тихо, но твердо сказал я. — Дайте мне цель.

Арсеньев несколько секунд молча смотрел на меня, и в глубине его усталых глаз промелькнуло что-то похожее на уважение. Он не сомневался в моем ответе, просто хотел убедиться, что я понимаю всю серьезность ситуации. Полковник развернул на столе большую, испещренную пометками карту. Это была карта прилегающих к нашему сектору ответственности территорий. Особое внимание было уделено огромному, зловещему пятну, обозначенному как «Восточная Аномалия».

— Вот, — его палец указал на отдаленный, практически неизученный сектор на самой границе Аномалии. — Сектор Гамма-7. Глухой, болотистый, с крайне нестабильным фоном в окрестностях. Официально, мы там не работаем, жандармские патрули туда не суются на постоянной основе, слишком опасно и неэффективно, там минимум нужен весь наш батальон. Именно поэтому это место облюбовали контрабандисты.

Он поднял взгляд на меня.

— По данным нашей разведки, там проходит один из крупнейших транзитных маршрутов, целые караваны. Они хорошо вооружены, у них есть свои Кинетики, вплоть до уровня Гамма. Они чувствуют себя там хозяевами. Официально я не могу санкционировать полномасштабную операцию в этом секторе. Это потребует согласования со штабом, привлечения дополнительных сил, а у меня нет ни времени, ни желания объяснять счетоводам, почему я хочу влезть в это осиное гнездо.

Полковник снова посмотрел на карту, затем на меня. На его губах появилась кривая, хищная усмешка.

— Но… если «учебный патруль» из трех экспериментальных скоростных машин в рамках испытаний навигационного оборудования «случайно» отклонится от курса… и так же «случайно» наткнется на крупный караван контрабандистов… и если в результате этого «досадного инцидента» на мой стол ляжет подробный рапорт, с указанием точного количества уничтоженного противника, захваченного груза и, что самое главное, с околонулевыми потерями со стороны патруля… Это будут именно те «убедительные статистические данные», которые так любят аудиторы.

Он выпрямился, его взгляд стал жестким и требовательным.

— У тебя неделя, лейтенант. Три твоих «Ястреба» и люди, которым ты доверяешь, в идеале вся рота. Покажешь результат, получишь «зеленый свет» на всю эскадрилью, я пробью бюджет у самого Князя. Провалишься… — он не договорил, но я и так все понял.

Я стоял в кабинете Арсеньева, и воздух, казалось, звенел от напряжения, оставшегося после его ультиматума. Его слова «нецелевое расходование государственных средств» и «разговор с военным прокурором» не напугали меня, нет. Страх был непозволительной роскошью, давно оставленной в другом мире, на операционном столе под ножом хирурга. Вместо страха я почувствовал странное, холодное облегчение. Неопределенность кончилась, правила игры были озвучены, ставки сделаны. И я знал, что в этой партии у меня на руках несколько козырей, о которых полковник даже не догадывался.

Я молча смотрел на карту, на это зловещее, расползающееся по бумаге пятно восточной Аномалии. Глухой угол, куда боятся соваться даже матерые жандармские патрули, просто идеально. Это было не просто «осиное гнездо», как выразился полковник. Это был мой личный тир, мой экзаменационный полигон. Место, где я мог не только доказать состоятельность «Ястребов», но и обкатать свою новую роту в условиях, максимально приближенных к аду.

— Мне не нужна вся рота, господин полковник, — твердо произнес я, нарушив затянувшуюся тишину.

Арсеньев поднял на меня свои усталые глаза, в которых мелькнуло удивление.

— Что, прости? — Похоже, полковник ожидал, что я начну торговаться, просить поддержки, а я, наоборот, отказывался от ресурсов.

— Мне не нужна вся рота, — повторил я, ткнув пальцем в карту. — Это не штурм укрепрайона, это охота. Лишние люди, особенно необстрелянные, будут только обузой и потенциальными потерями. А у меня нет задачи привезти вам оттуда колонну гробов.

Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза.

— Мне нужно тридцать человек, мой старый взвод. Они знают, как я работаю, и я знаю, на что они способны. И еще десять добровольцев из остальных, тех, кто не испугается. Три «Ястреба», три отделения по десять человек, этого будет достаточно. Мобильная группа, мы не будем ввязываться в затяжные бои.

Арсеньев молчал, изучая меня долгим, внимательным взглядом. Он пытался понять, блефую я или действительно настолько уверен в своих силах.

— Добровольцы, говоришь… — протянул он. — Знаешь, сколько у тебя будет добровольцев, лейтенант? Ноль. После твоих тренировок они тебя ненавидят. Они скорее добровольно в сортирную яму нырнут, чем полетят с тобой в Аномалию.

— Они пойдут, — спокойно ответил я. — Потому что одно дело ненавидеть командира на полигоне, и совсем другое идти в бой с тем, кому доверяешь свою шкуру. А мои «старики» им расскажут, что со мной шансов вернуться живым куда больше, чем с кем-либо другим.

— Ты чертовски самоуверен, Строганов, — Арсеньев криво усмехнулся, но в его глазах я увидел искорку того, что так не хватало остальным офицерам, азарта.

— В нашем деле без этого нельзя, господин полковник. Неуверенные долго не живут.

Он кивнул, соглашаясь с моими словами. Решение было принято.

— Хорошо, лейтенант. Неделя на подготовку и проведение операции. И помни, — он снова понизил голос, и в нем прозвучала угроза, смешанная с почти отеческой заботой, — для штаба вы летите на «учебный патруль». Если что-то пойдет не так, если вы там все поляжете, я никого из вас не знаю.

— Так точно, господин полковник, — без тени сомнения ответил я. Это были честные условия. Риск в обмен на шанс. — Разрешите идти?

— Иди, лейтенант, — махнул он рукой. — Иди и принеси мне головы этих контрабандистов. Желательно, на блюдечке с голубой каемочкой. И со статистикой, черт бы ее побрал, не забудь про статистику.

Я вышел из кабинета, и на моих губах играла усмешка

Вечерняя казарма третьей роты гудела, как растревоженный улей. Новость о предстоящем «учебном патруле» в секторе Гамма-7, объявленная мной на общем построении, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Название сектора, которое для большинства было лишь ничего не значащим кодом, для старослужащих и офицеров прозвучало как смертный приговор. Место, о котором рассказывали шепотом, гиблое болото на границе Аномалии, откуда не возвращались.

Я стоял перед строем, и видел на лицах бойцов всю гамму эмоций. Мой старый взвод спокойствие и сосредоточенность, они ждали приказа. Остальные страх, недоверие, а в глазах поручика Вяземского и его приятелей откровенное злорадство. Они были уверены, что я поведу на убой всю роту, и это будет мой конец.

— … таким образом, — закончил я официальную часть, — в патруле примут участие три отделения. Первое и второе из ветеранов «Лисьей Норы», под командованием сержанта Матвеева и старшего сержанта Ворона. Третье отделение будет сформировано из добровольцев. Десять человек. Шаг вперед, кто готов.

Наступила мертвая тишина. Никто не шелохнулся. Бойцы переглядывались, прятали глаза. Вяземский криво усмехнулся, триумф был близок.

— Я так понимаю, желающих послужить Империи и доблестному лейтенанту нет? — едко прокомментировал он, достаточно громко, чтобы услышали все.

И в этот момент из строя, неуверенно, но твердо, шагнул один из ветеранов, тех, кого я гонял беспощадно всю последнюю неделю. За ним, поколебавшись, вышел второй, потом третий. Они не были героями, они были простыми солдатами, которые вдруг поняли то, о чем говорил Матвеев в курилке. Лучше злой, но живой лейтенант, чем добрый, но мертвый капитан. К моему удивлению, в десятку добровольцев затесался даже один из офицеров, молодой поручик, который до этого держался в стороне от аристократической клики Вяземского.

Когда десятый доброволец сделал шаг вперед, я обвел строй холодным взглядом, задержавшись на побагровевшем лице Вяземского.

— Десять человек набрано, остальные свободны. Утвержденному составу сбор через час в ангаре номер три, у «Ястребов».

Через час тридцать человек стояли в огромном, гулком ангаре перед тремя замершими хищниками. Мои «Ястребы», выкрашенные в темные цвета, выглядели зловеще и прекрасно одновременно. Агрессивные, рубленые формы, массивные гондолы с пулеметами, толстое бронестекло кабин, все в них говорило о силе и смертоносности. Бойцы, даже мои ветераны, видевшие их только в процессе сборки, смотрели на машины с восхищением.

— Итак, господа, — начал я инструктаж, мой голос гулко разносился под сводами ангара. — Забудьте все, что вы знали о десантных операциях. Забудьте о медленных, неповоротливых транспортных дирижаблях, которые являются отличной мишенью для любого, у кого есть тяжёлое вооружение. Перед вами «Ястреб», быстрый, тихий и очень зубастый.

Я прошелся вдоль ближайшей машины, похлопав по ее бронированному боку.

— Скорость до трёхсот километров в час в крейсерском режиме, потолок три тысячи метров. Практически бесшумный ход на малых высотах. Активные пылевые щиты способны рассеять выстрел из легкого зенитного орудия. Вооружение: два шестиствольных пулемета калибра 12,7 миллиметров. Скорострельность каждого пять тысяч выстрелов в минуту. Это не оружие поддержки, это передвижной шквал огня. Ваша задача внутри сидеть тихо и не мешать пилоту. Высадка занимает не более пятнадцати секунд. За это время стрелки превратят все в радиусе ста метров перед вами в фарш.

Я видел, как меняются их лица, недоверие уступало место азарту. Они начинали понимать, какой инструмент я им даю.

— Но главное преимущество «Ястреба» не в броне и не в пушках, — продолжил я. — А вот в этом.

Я кивнул в сторону небольшого ящика, стоявшего у стены. Хмырь, мой специалист по «игрушкам», открыл его. Внутри, на мягких ложементах, лежали шесть небольших, похожих на металлических стрекоз, аппаратов.

— Разведывательные дроны «Глаз», — пояснил я. — Радиус действия до десяти километров. Время нахождения в воздухе шесть часов. Они передают картинку в высоком качестве, данные о пылевом фоне в режиме реального времени на мой тактический коммуникатор. Это наши глаза и уши, мы будем знать о противнике все еще до того, как он услышит шум наших двигателей. Мы не полезем в засаду, сами будем устраивать засады. Мы будем выбирать место и время боя.

— Наша цель в секторе Гамма-7 не просто патрулирование, — я понизил голос, и все подались вперед, ловя каждое слово. —от нас требуется найти и уничтожить крупный караван контрабандистов. По данным разведки, они хорошо организованы и вооружены, в составе преступных групп имеются Кинетики. Поэтому мы не будем геройствовать, работаем головой! Первые несколько мелких групп пропустим, нам нужна большая рыба. Выслеживаем, ждём удобного момента и бьём из всех стволов. Быстро, жестко и без потерь. Вопросы?

— Господин лейтенант, — подал голос тот самый молодой поручик-доброволец. — А кто будет пилотировать? В батальоне нет пилотов с допуском к… таким машинам.

Все посмотрели на меня. Это был самый важный вопрос.

— Головную машину пилотировать буду я, — спокойно ответил ему. Две другие пойдут в режиме ведомых под управлением пилотов наших штатных десантных средств, парни тоже вызвались добровольцами. Системы управления машин синхронизированы с моей.

— Еще вопросы? — спросил я. Вопросов не было…

Предрассветный туман, густой и молочный, стелился по летному полю, скрывая очертания ангаров и взлетной полосы. Воздух был холодным и влажным, пах мокрой травой. В этой тишине, нарушаемой лишь далеким криком какой-то ночной птицы, гул наших шагов по бетонным плитам казался оглушительным. Мы шли к трем темным, хищным силуэтам, едва различимым в серой мгле. Мои «Ястребы» ждали.

Молча, без суеты, три отделения разошлись по машинам. Каждый знал свое место, сержант Матвеев последним проверил крепления груза в своем «Ястребе», хлопнул по броне и коротко махнул мне рукой. Я занял место пилота в головной машине. Кабина встретила меня запахом нового пластика. Я опустился в кресло, руки сами легли на боковые рукояти управления, пальцы нашли знакомые кнопки и переключатели.

— Алиса, предполетная проверка систем, — мысленно отдал я команду.

— Все системы в норме, дорогой хозяин, — ее голос прозвучал в моей голове, деловитый и спокойный. — Двигатели прогреты до рабочей температуры. Каналы связи с ведомыми машинами стабильны. Можем поднимать твоих пернатых друзей в воздух в любой момент.

Я включил основное питание, кабина ожила. Приборная панель вспыхнула десятками индикаторов, на лобовое бронестекло выползла полупрозрачная проекция тактического дисплея: высота, скорость, азимут, состояние систем. Это был мой второй, цифровой мир, наложенный на реальность.

— Головной вызывает всех. Доложить готовность.

— Второй готов, — раздался в наушниках хриплый Пегаса.

— Третий готов, — доложил Шурин. Мда, знатный позывной и как только разрешили…

— Начинаем взлет, интервал тридцать секунд.

Я плавно потянул на себя правую рукоять, «Ястреб» отозвался мгновенно, также, как и на тренировочных полётах. Машина, весившая десятки тонн, оторвалась от бетона так плавно и легко, словно была пушинкой. Я чувствовал ее всем телом, каждую вибрацию, каждое изменение в работе двигателей, мы были одним целым.

«Ястреб» завис на высоте десяти метров, а затем, наклонив нос, стремительно пошел вперед, разрезая пелену тумана. Через тридцать секунд за мной последовала машина Пегаса, еще через тридцать Шурина. Мы выстроились в клин и, набирая высоту, ушли на восток, в сторону багровеющего на горизонте неба.

Земля под нами проносилась с головокружительной скоростью. Бескрайние, дикие леса, испещренные морщинами рек и озер. Мы летели на высоте двухсот метров, достаточно низко, чтобы не привлекать внимание, но этого хватало, чтобы видеть все, что происходит внизу.

— Командир, приближаемся к границе сектора Гамма-7, — доложила Алиса. — Фон Пыли начинает меняться. Рекомендую активировать внешние сканеры и выпустить «Глаза».

— Принято.

Я нажал несколько кнопок на панели. В десантном отсеке раздалось короткое шипение, открылись небольшие люки для дронов.

— «Глаз-1» пошел. «Глаз-2» пошел, — отчитался Матвеев.

— «Глаз-3», «Глаз-4», на курсе, — добавил Ворон.

На моем тактическом дисплее появились новые иконки. Четыре маленьких, юрких дрона, отделившись от наших машин, разлетелись в разные стороны, покрывая огромную территорию, еще два я держал в резерве. Картина мира мгновенно расширилась. На карту, наложенную на реальный ландшафт, начали добавляться новые данные: температурные аномалии, всплески пылевого фона, даже передвижение крупных животных. Алиса обрабатывала этот поток информации, отсеивая шум и выделяя главное.

Ландшафт внизу начал меняться. Здоровая, зеленая тайга постепенно уступала место чему-то больному, искаженному. Деревья становились кривыми, узловатыми, кора приобретала нездоровый, фиолетовый оттенок. Среди обычных болот появились странные, светящиеся в инфракрасном спектре топи.

В наушниках царила тишина, бойцы, прильнув к иллюминаторам десантных отсеков, молча смотрели на этот чужой враждебный мир. Даже самые отпетые балагуры притихли. Здесь, в сердце дикой, измененной природы, человек чувствовал себя крошечным и уязвимым.

Два часа мы висели над сектором Гамма-7, как три тени, притаившиеся в складках местности. Я нашел идеальное место для нашей засады, глубокое, заросшее лесом ущелье служило естественной воронкой для всех, кто двигался с востока. Мои «Ястребы» укрылись в боковых расщелинах, практически полностью сливаясь с влажными, покрытыми мхом скалами. Двигатели работали на минимальной мощности, издавая лишь едва слышное гудение, которое тонуло в шелесте листвы и криках странных аномальных птиц.

Всё мой внимание сосредоточилось на карте, развернутой на весь экран. На ней, как светлячки, мерцали иконки моих дронов, которые методично прочесывали окрестности. Иконки бойцов, занявших позиции в десантных отсеках, горели ровным зеленым светом. Все были на своих местах, все ждали.

— Командир, «Глаз-2» фиксирует движение, — голос Алисы был спокоен, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды. — Группа из пяти человек, пешие, вооружение легкое, стрелковое. Один Кинетик, уровень Эпсилон, не выше. Движутся по протоптанной тропке. Расчетное время до точки перехвата пятнадцать минут.

Я посмотрел на карту, мелкая сошка. Вероятно, простые старатели или разведчики одной из банд. Но соблазн был велик, нанести быстрый, точечный удар, взять пленных и получить информацию. Но это было не то, за чем мы сюда пришли. Нам нужна была статистика, очень громкая, убедительная и кровавая.

— Всем группам, внимание, — передал по общему каналу. — Цель наблюдаю, не вскрывать позиции, не открывать огонь. Пропускаем. Повторяю, пропускаем.

В эфире повисла недоуменная тишина. Я почти физически чувствовал, как напряглись бойцы. Они готовились к бою, адреналин уже начал поступать в кровь, а я даю команду «отбой».

— Господин лейтенант, — раздался в наушниках голос поручика, который летел в машине Матвеева. Его тон был вежливым, но в нем сквозило явное недоумение. — Разрешите уточнить? Противник в зоне досягаемости, а мы… просто смотрим?

— Поручик, — мой голос был ледяным. — Последнее предупреждение, еще один неуместный комментарий в эфире, и после возвращения вы лично будете драить все три «Ястреба» снаружи и внутри. Я понятно выражаюсь? Мы здесь не за скальпами отдельных дикарей, мы ждем караван.

Я отключил канал, не дожидаясь ответа. Нужно было ставить его на место, жестко и публично. Иначе он разложит дисциплину во всей группе.

Через пятнадцать минут группа контрабандистов прошла мимо нас. Мы видели их в камеры «Ястребов», уставшие люди, которые шли, понурив головы, и даже не подозревали, что в паре сотне метров над ними затаилась смерть.

Напряжение нарастало, часы ожидания в полной боевой готовности выматывает больше, чем многокилометровый марш-бросок. Бойцы нервничали, я слышал их приглушенные разговоры, покашливание.

— Командир, — снова голос Алисы. — «Глаз-4» на дальней границе сектора, есть контакт.

Я мгновенно сфокусировался на картинке, которую передавал дрон. Сердце пропустило удар, это было оно, то, чего я ждал.

По широкой, раскатанной в грязи просеке двигался настоящий караван. Три тяжелых бронированных грузовика, похожих на доисторических носорогов. Два легких, маневренных багги с пулеметами, один в голове колонны, другой в арьергарде. Бойцы охранения двигались по обочинам.

— Алиса, анализ, — скомандовал я, мои пальцы забегали по сенсорной панели, увеличивая изображение.

— Анализирую… — ее голос стал сосредоточенным. — Охрана не менее сорока пяти стволов. Броня на грузовиках самодельная, но толстая, из обычного пулемета не пробить. Пулеметы на багги стандартный армейский образец. И… вот оно. Фиксирую три устойчивые кинетические сигнатуры, два Дельта и не меньше десятка уровня Эпсилон. Командир, это не просто контрабандисты, мы наткнулись на маленькую частную армию.

Это была именно та рыба, за которой я охотился, идеальный трофей.

— Расчетное время до нашего ущелья?

— Один час двадцать минут, если будут двигаться с той же скоростью.

— Всем отделениям, — мой голос в эфире прозвучал так спокойно, что я сам себе удивился. — Наша цель вошла в сектор. Через полтора часа они будут здесь. Проверить оружие, проверить боекомплект. Бортстрелкам проверить системы наведения. Работаем по первому протоколу. Головной и замыкающий багги моя цель. Два передних грузовика на Пегасе. Последний грузовик и рассеивание пехоты на Шурине. Огонь открываем только по моей команде, повторяю, только по моей команде.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, прокручивая в голове предстоящий бой. Я видел, как мои «Ястребы» выходят из укрытий. Слышал оглушительный грохот пулеметов. Видел панику в глазах врагов, видел огонь и смерть.

Ожидание превратилось в пытку. Время растянулось, каждая минута казалась часом. В эфире стояла мертвая тишина, все понимали, скоро начнется.

— Они в пяти километрах, — доложила Алиса.

— В трех…

— В одном…

Открыл глаза и посмотрел на экран, камеры головного «Ястреба» показывали вход в ущелье. И вот, наконец, появился головной багги. Рыча мотором, медленно вполз в ущелье. За ним, тяжело переваливаясь, показался первый бронированный грузовик, затем второй, третий…

Они были как на ладони, идеальная мишень для стрельбы. Пальцы на рукоятях управления вспотели, сердце стучало где-то в горле.

— Цели в зоне поражения, — констатировала Алиса. — Все системы готовы. Жду вашей команды, командир.

— Всем группам… — мой голос был хриплым, но твердым. — Огонь!

Команда «Огонь!» сорвалась с моих губ не криком, а холодным, сжатым выдохом. И в это же мгновение мир, доселе замерший в тревожном ожидании, взорвался. Три моих «Ястреба», как три древних хищника, сорвались со своих насестов в скальных расщелинах. Двигатели, до этого едва слышно гудевшие, взревели на полной мощности, и многотонные машины с грацией, немыслимой для такого веса, вырвались из укрытий, зависнув над ничего не подозревающим ущельем.

Внутри моей кабины все было сюрреалистично спокойно. Я не чувствовал ни вибрации, ни рева двигателей, только глухой, низкий гул, отделенный от меня слоями звукоизоляции и бронестекла. Весь ад, который вот-вот должен был разверзнуться внизу, для меня был лишь картинкой на тактическом дисплее и в панорамном обзоре кабины.

— Цели захвачены. Системы вооружения активны, — сообщила Алиса, и на моем дисплее красными ромбами подсветились головной и замыкающий багги.

Мои большие пальцы легли на гашетки, расположенные на рукоятях управления. Я зажал правую.

Мир за пределами кабины раскололся на «до» и «после». Раздался звук, не похожий ни на что, что этим бандитам доводилось слышать раньше. Это был не сухой треск винтовок, не глухой ухаб пулеметов. Это был нарастающий, визжащий вой курсового пулемёта, похожий на звук гигантской циркулярной пилы, вгрызающейся в металл.

И через долю секунды из гондол по бокам моего «Ястреба» вырвались два ослепительных, почти сплошных потока трассирующих пуль. Они были похожи на два огненных копья, брошенных рукой разгневанного бога.

Головной багги просто перестал существовать. Он не взорвался, нет. Его буквально распилило на части. 12,7-миллиметровые снаряды, каждый размером с палец взрослого мужчины, с чудовищной скоростью врезались в сталь. Металл рвался, как фольга, водитель и пулеметчик превратились в кровавый туман еще до того, как их мозг успел осознать, что происходит. Искалеченная, дымящаяся груда металла, бывшая когда-то машиной, по инерции проехала еще несколько метров и врезалась в скалу.

Не отпуская гашетки, я перевел огонь на замыкающий багги. Тот, что шел в хвосте колонны. Его водитель, среагировав на чудовищный грохот впереди, уже пытался развернуться, но было поздно. Второй огненный шквал настиг его, превращая машину и экипаж в такой же реквизит для фильма ужасов. Путь каравану был отрезан. Они оказались в ловушке, в узком ущелье, под перекрестным огнем с небес.

— Второй, цель! — коротко бросил я в эфир.

— Третий, работаем!

Почти одновременно с моими, заговорили пулеметы машин Пегаса и Шурина. Их целями были тяжелые, бронированные грузовики. И здесь эффект был другим. Самодельная, наваренная в несколько слоев броня отчаянно сопротивлялась. Снопы искр разлетались во все стороны, пули выбивали из металла куски, но не могли сразу пробить его насквозь. Грузовики, словно раненые чудовища, продолжали двигаться, пытаясь прорваться.

— Концентрируйте огонь на кабинах и колесах! — скомандовал я, видя, что лобовая атака не так эффективна. — Пегас, перейди на бронебойные!

— Понял, командир! — донесся его голос. — Перехожу на «подарочки»!

Бортстрелки Пегаса сменили ленты. Теперь в огненных трассах, прочертивших воздух, замелькали ярко-зеленые вспышки. Это были специальные патроны с сердечником из Пыли, которые я припас именно для такого случая. Результат не заставил себя ждать.

Первый же бронебойный снаряд, ударив в лобовое стекло-триплекс переднего грузовика, прошил его насквозь. Стекло лопнуло, осыпавшись внутрь кабины дождем острых осколков. Следующая очередь вошла в то же отверстие, превращая водителя и всех, кто был рядом, в кровавое месиво. Неуправляемый грузовик вильнул, ударился о скалу и замер, перегородив часть дороги.

Второй грузовик постигла та же участь. Машина Шурина сосредоточила огонь на его колесах. Огромные покрышки, размером с человека, лопались с оглушительным треском, похожим на взрыв гранаты. Лишившись хода, монстр завалился на бок, его кузов с диким скрежетом проехался по земле, высекая искры.

Внизу царил ад. Выжившие бандиты, оправившись от первого шока, выпрыгивали из уцелевшего третьего грузовика и из кузовов подбитых машин, пытаясь найти укрытие. Они палили в небо из всего, что у них было: из винтовок, пистолетов, у парочки умников заметил ручные пулемёты. Но пули бессильно щелкали по броне моих «Ястребов» или просто улетали в пустоту. Это было похоже на попытку сбить кувалдой пролетающий истребитель.

— Внимание всем стрелкам! — скомандовал я. — Подавить пехоту! Не дать им организовать оборону! Работаем короткими, прицельными очередями!

Мои пулеметы снова взревели, но на этот раз не сплошным потоком, а короткими, злыми очередями. Я вел огонь, глядя на тактический дисплей, где Алиса подсвечивала мне скопления противника. Вот группа из пяти человек пытается укрыться за большим валуном. Короткая очередь, и валун крошится, а вместе с ним и те, кто прятался за ним. Вот кто-то пытается развернуть на крыше уцелевшего грузовика крупнокалиберный пулемет. Еще одна очередь, и пулемет вместе с пулеметчиком превращается в груду искореженного металла.

Это было истребление, холодное, методичное, эффективное. Я не чувствовал ни азарта, ни жалости. Я был машиной, частью этой смертоносной системы, которую сам и создал. И эта система работала безупречно.

Менее чем за две минуты от организованной, грозной колонны не осталось ничего, кроме дымящихся остовов и десятков трупов, разбросанных по всему ущелью. Несколько выживших, обезумевших от ужаса, бросились бежать в лес, но и их настигали точечные очереди моих стрелков.

— Прекратить огонь! — скомандовал я, когда движение внизу полностью прекратилось. — Внимание всем группам, готовимся к десантированию, доложить обстановку.

— Второе отделение готово, господин лейтенант! Все рвутся в бой! — пробасил Матвеев.

— Первое отделение готово. Настроение боевое, — коротко доложил Ворон.

— Третье отделение… — в голосе молодого поручика слышалось потрясение и восторг. — Готовы, господин лейтенант. Все… все в полном порядке.

Я усмехнулся, этот бой стал для них лучшей агитацией. Теперь они не просто боялись меня, но потихоньку начинали мне верить.

— «Ястребы», на снижение, готовимся к зачистке.

Моя машина плавно пошла вниз, к земле, усеянной трупами и обломками. Первая фаза боя закончилась. Начиналась вторая, не менее важная.

Запах в ущелье был отвратительным. Густая, тошнотворная смесь пороховой гари, раскаленного металла, жженой резины и свежей крови. Дым от горящих остовов грузовиков поднимался к серому небу, смешиваясь с утренним туманом и создавая апокалиптическую картину. Мой «Ястреб» завис в пяти метрах над землей, его двигатели работали на малых оборотах, поднимая с земли тучи пепла и мелких обломков.

— Высадка! — скомандовал я по внутреннему каналу.

С шипением гидравлики опустилась десантная рампа. Первым, не дожидаясь ее полного касания земли, спрыгнул сержант Матвеев. Его массивная фигура в тяжелом штурмовом бронежилете, с пулеметом наперевес, казалась несокрушимой скалой. За ним, как горох, посыпались остальные бойцы отделения. Они двигались не толпой, а как единый, слаженный механизм. Пара бойцов тут же заняли позиции по бокам от рампы, прикрывая высадку. Остальные, разделившись на двойки, рассыпались по ущелью, беря под контроль ключевые точки. Их движения были быстрыми, экономичными, отработанными до автоматизма. Ни одного лишнего слова, ни одного суетливого жеста, только короткие, отрывистые команды.

Следом за моей машиной приземлились «Ястребы» Пегаса и Шурина. Из них так же слаженно десантировались отделения Ворона и добровольцев. Я наблюдал за ними с высоты, мой «Ястреб» медленно кружил над полем боя, превратившись в мобильный командный пункт и платформу огневой поддержки. На моем тактическом дисплее вспыхивали иконки моих бойцов, формируя на карте живую, постоянно меняющуюся тактическую схему.

— Группа Матвеева, зачистка первого грузовика. Ворон, твой второй. Группа поручика, третий грузовик и прилегающая территория, — отдавал я приказы, мой голос был спокоен и ровен. — Работаем осторожно, возможны выжившие и мины-ловушки. Докладывать о любой подозрительной активности.

Я видел, как группа добровольцев, ведомая молодым поручиком, двигалась не так уверенно, как мои ветераны. Они жались друг к другу, чаще оглядывались. Но страха в их глазах уже не было. Был азарт и трепет перед мощью, которую они только что увидели. Бойцы следовали за моими «стариками», копируя их движения, стараясь не облажаться. И поручик, тот самый, что сомневался в моих приказах, сейчас действовал, пусть не совсем четко, но решительно, выполняя мои команды без малейшего промедления. Эта бойня стала для них лучшей школой.

— Командир, говорит Матвеев, — раздался в наушниках его голос. — В кабине первого грузовика двое жмуров. В кузове еще трое, один дышит.

— Держать на прицеле, но не приближаться, может быть смертником, — немедленно отреагировал я. — Пусть лежит, что по грузу?

— Контейнеры, стандартные большого формата, для перевозки Пыли. Штук двадцать, все целы, обшивка помята, но не пробита.

— Принял. Ворон, что у тебя?

— Аналогично, командир. Два трупа в кабине, в кузове месиво. И такие же контейнеры, похоже, везли серьезную партию.

Мой взгляд был прикован к дисплею, где Алиса уже обрабатывала данные. Иконки моих бойцов методично прочесывали ущелье. Вдруг одна из иконок, принадлежавшая бойцу из группы поручика, вспыхнула жёлтым.

— Командир! У нас раненый! — раздался в эфире взволнованный голос поручика. — Снайпер, где-то за третьим грузовиком!

Я мгновенно переключил камеры «Ястреба» в режим тепловизора и сфокусировался на указанном секторе.

— Алиса, цель!

— Сканирую… Есть! — на моем дисплее, за грудой искореженного металла, вспыхнула яркая тепловая сигнатура. — Человек, засел в расщелине скалы. Винтовка крупнокалиберная, с оптикой.

— Отделение поручика, залечь! Не высовываться! — скомандовал я. — Пегас, ты видишь цель?

— Вижу, командир, — отозвался второй пилот. — Засел, гад. Удобная позиция.

— Отработай одной короткой очередью.

— С удовольствием.

«Ястреб» Пегаса, до этого висевший в стороне, плавно сместился, и его пулеметы коротко, злобно рявкнули. Огненная трасса ударила точно в расщелину. Каменная крошка брызнула во все стороны. Тепловая сигнатура на моем дисплее исчезла.

— Цель уничтожена, — буднично доложил Пегас.

— Группе поручика, эвакуировать раненого к моей машине. Матвеев, Ворон, удвоить бдительность. Похоже, не всех мы с воздуха достали.

Зачистка продолжалась, мои старики действовали как настоящие профессионалы. Они проверяли каждый труп, каждый обломок, каждый куст. Это была грязная, кровавая работа, но всё делали ее без лишних эмоций.

Я парил над ними, чувствуя себя шахматистом, который двигает фигуры на доске. Видел все поле, каждую угрозу, каждую возможность. Вот двое бойцов из группы Ворона слишком близко подошли к перевернутому грузовику.

— Ворон, отведи своих бойцов, из баков серьёзно разлилось топливо, может рвануть.

— Принял, командир.

Вот Матвеев докладывает, что раненый контрабандист, похоже, не представляет угрозы.

— Обыскать, оказать первую помощь и под конвой. Раз уж решил выжить, нам лишняя галочка в отчёте не помешает.

Я был их глазами, их ангелом-хранителем, который парил над полем боя и отводил от них смерть. И я чувствовал, как с каждой минутой, с каждым моим точным приказом, с каждым спасенным бойцом растет мой авторитет. Не тот, что дается званием и должностью, а настоящий, боевой. Заработанный не в штабном кабинете, а здесь, в этом кровавом ущелье, пахнущем смертью и победой.

— Командир, говорит поручик, — снова вышел он на связь. Голос его был ровным, без тени былого высокомерия. — Раненый доставлен, осколочное в ногу, несерьезное. Просит передать… благодарит вас. Сказал, если бы не ваше предупреждение, он бы уже не дышал.

— Передай ему, чтобы в следующий раз смотрел, куда лезет, — буркнул я. — На войне благодарят не словом, а бдительностью. Конец связи.

Я смотрел вниз, на своих людей, которые деловито заканчивали зачистку, и чувствовал, как что-то меняется. Сегодня здесь, в этом забытом богом ущелье, рождалась моя рота.

Относительное затишье, наступившее после подавления снайпера, оказалось обманчивым. Я чувствовал это нутром, каждой клеткой своего тела. Что-то было не так. Слишком легко они сдались. Контрабандисты такого уровня, перевозящие столь ценный груз, не могли не иметь в рукаве козыря.

— Алиса, полный анализ пылевого фона. Ищи аномалии, скрытые сигнатуры. Мне не нравится эта тишина.

— Уже сканирую, командир, — ее голос был сосредоточен. — Фон нестабилен, много помех от работающих двигателей и остаточной энергии после выстрелов… но… погоди…

На моей тактической карте, в районе третьего, почти целого грузовика, вспыхнули две яркие, пульсирующие точки. Они были не тепловыми, а кинетическими. Две мощные, концентрированные сигнатуры уровня Дельта. Они прятались, маскировали свою ауру, но сейчас, когда непосредственная угроза с воздуха миновала, они решили показать зубы.

— Внимание всем группам! — мой голос в эфире стал жестким, как натянутая струна. — У нас два Кинетика, уровень Дельта! Укрываются за деревьями в ста метрах от третьего грузовика! Группе поручика немедленно отойти! Матвеев, Ворон, фланги! Не дать им уйти в лес!

Но было поздно.

Один из Кинетиков, видимо, более опытный, действовал первым. Он не стал атаковать пехоту, его целью был мой корабль. Я увидел, как от земли, рядом с грузовиком, оторвался огромный, размером с автомобиль, кусок броневой обшивки, сорванный с одного из подбитых монстров. Этот многотонный обломок, окруженный мерцающим кинетическим полем, с неестественной скоростью взмыл в воздух и устремился прямо на мой «Ястреб».

— Уклонение! — вскрикнула Алиса в моей голове, и мои руки сами легли на рукояти управления.

Я рванул машину влево и вверх, выжимая из двигателей все, на что они были способны. «Ястреб» послушно взмыл свечой, и искореженный кусок металла пронесся буквально в метре под моим брюхом, с таким свистом, что, казалось, сам воздух застонал. Если бы я замешкался хоть на долю секунды, от моего хваленого штурмовика осталась бы лишь груда пылающих обломков.

— Пегас, Шурин, огонь по Кинетикам! Подавить их, работаем каруселью! — отдал приказ, выводя «Ястреб» из крутого виража.

Два других «Ястреба» тут же открыли ураганный огонь по месту, за которым прятались цели. Снопы искр рикошетов от камней, крошка, куски земли полетели во все стороны. Но Кинетики были готовы. Я увидел, как перед грузовиком вспыхнул и замерцал полупрозрачный, искажающий воздух пылевой щит купол. Щит покрывался рябью, но держал.

— Неэффективно, командир! — доложил Пегас. — Щит слишком плотный! Мы просто тратим боезапас!

«Черт!». Они заперлись в глухой обороне, выигрывая время. А время играло против нас. Под прикрытием щита они могли подготовить новую атаку или попытаться сбежать.

Второй Кинетик оказался хитрее. Пока его напарник держал щит, отвлекая на себя огонь, он действовал тоньше. Я увидел, как земля под ногами группы Матвеева, которая пыталась обойти их с фланга, вдруг пошла волнами. Из-под земли, словно щупальца гигантского кракена, вырвались острые каменные шипы.

— Матвеев, назад! — крикнул, видя, как мои бойцы отскакивают от смертоносных пик, вырастающих из-под их ног.

Один из бойцов, молодой парень из пополнения, не успел. Каменный шип, острый, как копье, пронзил его ногу, пригвоздив к земле. Он закричал, и этот крик боли и ужаса резанул по ушам.

— Пегас, Шурин, продолжайте давить на щит! Не давайте им передышки, я захожу с фланга.

Бросаю свою машину в крутой разворот, прижимаясь к самой земле, практически скребя брюхом по верхушкам искалеченных деревьев. Я заходил сбоку, из-за скального выступа, чтобы выйти из сектора обстрела и застать их врасплох. Это был танец со смертью на предельной скорости. Ветки хлестали по бронестеклу, земля проносилась в нескольких метрах под ногами. Малейшая ошибка, и я превращусь в огненный шар.

Когда вынырнул из-за скалы, они меня не ждали. Кинетик, державший щит, был полностью сосредоточен на огне двух «Ястребов» с фронта. Я был в идеальной позиции для удара.

— Цель вижу, — нажал на гашетку.

Но в этот момент второй Кинетик, тот, что атаковал моих людей, почувствовал меня. Он резко развернулся, и вместо того, чтобы атаковать меня напрямую, сделал нечто невообразимое. Он ударил по скале на уровне кабины пилота.

Я увидел, как от скального карниза откалывается гигантская глыба, весом в тонну. Она не просто падала, окруженная кинетическим полем, летела в меня, перекрывая путь к отступлению. Времени на раздумья не было, ни на уклонение, ни на маневр. Был лишь один, безумный, инстинктивный вариант.

— Алиса! Всю энергию с орудий на фронтальные эмиттеры щита!

Я направил нос «Ястреба» прямо на летящую на меня глыбу. Вся кабина зашлась в протестующем писке. Индикаторы на приборной панели замигали красным. Воздух перед «Ястребом» замерцал, уплотнился, превращаясь в невидимый, но невероятно мощный таран.

За мгновение до столкновения я закрыл глаза. Удар был серьёзным, меня швырнуло на ремни с такой силой, что в глазах потемнело. Кабина наполнилась грохотом и треском ломающегося камня. Я слышал, как протестующе вопят перегруженные системы из-за сгоревших цепей питания и управления. А потом все стихло.

Открыл глаза, мой «Ястреб» с дымящейся носовой частью, пробил каменную глыбу насквозь, как бронебойная пуля пробивает пластину броника. Ошметки камня дождем сыпались на землю.

Я прорвался, и теперь передо мной, в каких-то ста метрах, стояли два ошеломленных Кинетика. Их щит исчез от перегрузки, они смотрели на мой изуродованный, но все еще летящий штурмовик с ужасом и неверием. Оба не могли понять, как это возможно.

На моем лице появилась злая улыбка победителя.

— Курсовые пушки перезагружаются, командир, — с ноткой восхищения в голосе сообщила Алиса. — Левый пулемет вышел из строя, но правый… правый готов устроить фейерверк.

— Отлично, — прохрипел я, чувствуя вкус крови на губах.

«Ястреб» довернул корпус, давая возможность бортстрелку навестись на замершие фигуры. Уцелевший пулемет грохнул в последний раз за этот день. Фигуры двух Кинетиков, пойманные в огненный шквал, просто рассыпались на куски. Больше в ущелье не было ни движения, ни сопротивления. Только стоны раненых, моих и чужих, да потрескивание догорающих грузовиков. Победа, полная и безоговорочная.

— Пегас, Шурин, прикройте, иду на посадку, — бросил я в эфир, и мой покалеченный, но не сломленный «Ястреб» тяжело пошел на посадку.

Корабль опустился на землю с жестким стуком, протестующе скрипнув поврежденным шасси. Как только двигатели затихли, вышел наружу. Запах гари и смерти ударил в лицо с новой силой. Я несколько секунд просто сидел на рампе, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь в руках. Адреналин отступал, оставляя после себя гулкую пустоту и ноющую боль во всем теле.

— Статус, командир? — раздался в наушниках взволнованный голос Матвеева. Он уже бежал к моей машине.

— Живой, — коротко ответил я, отстегивая ремни. — Больше, чем хотелось бы. Как наши?

— Один тяжелый, тот, которого шипом пригвоздило. Ногу раздробило, но жить будет. Еще двое легких, включая парня из группы поручика. У них… — он кивнул в сторону разгромленного каравана, — у них все покойники, кроме одного, которого мы вначале взяли.

Я медленно встал, ноги подкашивались. Матвеев подхватил меня под руку.

— Спасибо, сержант.

— Да что там, господин лейтенант, — пробасил он, и в его голосе я впервые услышал не просто уважение, а почти сыновью заботу. — Вы бы себя поберегли, мы уж думали, все. Когда та глыба на вас пошла…

Я посмотрел на свой «Ястреб». Его носовая часть была смята, часть элементов брони отвалились, другие покрыты сетью трещин, один из пулеметов раздавлен. Но моя птичка выдержала испытание.

Медленно побрел по полю боя, картина была жуткой. Искореженные остовы машин, разбросанные тела в лужах крови и гидравлической жидкости. Мои бойцы, уже пришедшие в себя после шока, деловито двигались среди этого хаоса. Санитары оказывали помощь раненым, остальные стаскивали трофеи подальше от грузовиков, которые могли вспыхнуть в любой момент.

Ко мне подошел молодой поручик, командир добровольцев. Его лицо было бледным, в глазах все еще стоял шок от пережитого, но держался он прямо.

— Господин лейтенант, — он отдал честь, на этот раз без тени сомнения или иронии. — Разрешите доложить. Сектор зачищен, потерь среди личного состава третьего отделения нет. Один легкораненый.

Я кивнул, глядя ему в глаза.

— Вольно, поручик. Вы и ваши люди хорошо себя показали, я этого не забуду.

— Мы… мы просто выполняли ваши приказы, — ответил он, и я увидел, как меняется его взгляд

— Командир! Идите сюда! — крикнул Матвеев от третьего, наиболее уцелевшего грузовика. — Тут… тут кое-что интересное.

Я подошел. Бойцы уже вскрыли несколько контейнеров. Внутри, на мягких ложементах, тускло поблескивали стандартные слитки спрессованной Пыли. Красная боевая, зеленая медицинская, синяя промышленная, огромное состояние. Этого хватило бы, чтобы вооружить небольшой полк или построить еще десяток «Ястребов». Отчет для Арсеньева будет более чем убедительным.

— Вот, гляньте, — Матвеев указал на один из контейнеров в самом дальнем углу кузова. Он отличался от остальных, был меньше и имел сложный замок.

Хмырь уже колдовал над ним со своим набором инструментов. Через минуту раздался щелчок, крышка открылась. Мы ожидали увидеть там самую ценную, «золотую» левитационную Пыль. Но внутри было нечто иное.

На черном бархате, аккуратно уложенные в ячейки, лежали не слитки, а сложные, высокотехнологичные компоненты.

— Что это за хреновины, командир? — спросил Матвеев, с подозрением разглядывая детали.

— Я… знаю, что это — тихо сказал Алиса, её глаза засветились, сканируя нашу добычу.

— И… — подбодрил хвостатую.

— Компоненты мобильного штурмового комплекса «Катафракт» — слегка механическим голосом ответила Алиса, затем добавила уже обычным тоном — Это очень ценные вещи, Кирилл, но мы не сможем их использовать, здесь только треть модулей. Но вот это — Алиса указала на предмет, похожий на обсидиановое яйцо — «Семя», основа для сборки комплекса, всё остальное на выбор оператора.

— Откуда такая информация? — уточнил у хвостатой.

— Как только увидела, открылся блок информации — задумчиво ответила Алиса.

Я не ответил Матвееву, наклонившись ниже. В одном из отделений, под слоем уплотнителя, я увидел герметичную капсулу с кристаллом. Такие использовали для хранения особо важной информации, видел в штабе Князя.

— Алиса, — мысленно прошептал я, мое сердце колотилось, как пойманная птица. — Ты можешь это прочитать? Прямо сейчас.

— Подключаюсь, командир… Это займет время, шифрование многоуровневое, военного образца…

— У нас нет времени! Дай мне хоть что-то! Ключевые слова, заголовки!

Я стоял, уставившись на кристаллы, и мир вокруг перестал существовать. Я не слышал голосов своих бойцов, не чувствовал запаха гари, просто ждал.

— Есть, — ее голос в голове прозвучал тихо и зловеще. — Я взломала первый уровень защиты. Это… директивы, логистические схемы, графики поставок.

Запах гари и крови, далекие стоны раненых, лязг металла, которым мои бойцы потрошили захваченные грузовики, все это стало далеким, размытым фоном. Я сидел на корточках в полумраке уцелевшего фургона, и единственной реальностью были потоки данных, которые моя ушастая помощница вытягивала из этого крошечного хранилища информации.

— Что за поставки? Кому? — мысленно спросил, боясь услышать ответ.

На моем виртуальном дисплее замелькали строки текста, схемы, таблицы. Это была не просто контрабанда, идеально отлаженная, работающая как часы, военная логистическая сеть. Масштаб поражал, десятки маршрутов, тянущихся не только через дикие аномалии Сибири, но и через южные границы Империи, морские пути на Дальнем Востоке. Они возили все: Пыль всех видов, оружие, компоненты брони, медикаменты.

— Получатели… — Алиса сделала паузу, и я почувствовал, как ее вычислительные мощности напряглись до предела, продираясь сквозь следующий слой шифрования. — Кодировки сложные. «Торговый дом братьев Шуваловых», «Иркутская промышленная палата», «Верфи адмирала Невельского», «Мануфактуры графа Орлова»…

При последнем имени у меня в груди похолодело. Орлов… Не Глебушка, этот напыщенный индюк, а его дядя, сенатор. Тот самый, что пытался сгноить моего отца на каторге.

— Командир, с тобой все в порядке? — рядом со мной нарисовалась массивная фигура Матвеева. Он смотрел на меня с беспокойством, его грубое, обветренное лицо было серьезным. — Ты бледный, как покойник. Может, в госпиталь?

Я мотнул головой, отгоняя наваждение, и поднялся на ноги.

— В порядке, сержант. Просто… адреналин отпускает. Какая у нас обстановка?

— Трофеи подсчитываем, — он кивнул вглубь кузова, где бойцы деловито вскрывали ящики. — Пыли тут, господин лейтенант, на целый императорский бронепоезд…

Он указал на вскрытый особый контейнер с компонентами «Катафракта» и обсидиановым «Семенем». Бойцы обходили его стороной, с опаской глядя на непонятные, чужеродные детали.

— Что это за дьявольщина, командир? Никто из нас такого не видел.

— Это то, что нам пока лучше не трогать, — твердо сказал я. — И то, о чем никто, кроме нас, не должен знать. Сержант, этот контейнер, — я ткнул в него пальцем, — под твою личную ответственность. Загрузить в мой «Ястреб», лично. И чтобы ни одна душа его не видела. Ты меня понял? Заодно Хмыря проинструктируй.

Матвеев посмотрел на контейнер, потом на меня. В его глазах не было вопросов, только молчаливое, безоговорочное доверие.

— Так точно, господин лейтенант. Будет сделано.

Он отошел, рявкнув на двух бойцов, чтобы не ошивались рядом. Я же снова попытался сосредоточиться на текущей задаче. Трофеи, их было слишком много. Десятки контейнеров, каждый весом в сотню килограмм. Три моих «Ястреба», даже с учетом их грузоподъемности, не смогли бы увезти всё разом. Оставлять их здесь, в глухой Аномалии, было безумием. Уничтожить? Рука не поднималась.Нужно было принимать решение, и быстро. И оно было только одно, рискованное, наглое, но единственно верное. Я вернулся в пилотское кресло своего «Ястреба»

— Алиса, соедини меня с ближайшим сборным пунктом жандармерии. Шифрование стандартное, армейское.

— Поняла, командир. Играем в хорошего солдата, — фыркнула она.

Через минуту в динамике раздался треск и сонный, раздраженный голос:

— Сборный пункт «Гамма», дежурный на связи.

— Говорит лейтенант Строганов, командир патрульной группы «Ястреб-1» Особого Корпуса, — мой голос звучал четко и властно, как на плацу. — Докладываю. В ходе выполнения учебно-тренировочного полета в секторе Гамма-7, квадрат 42−15, моей группой был обнаружен и ликвидирован крупный вооруженный караван контрабандистов.

В динамике на несколько секунд повисла тишина. Дежурный, видимо, пытался переварить услышанное. «Учебный патруль» в Гамма-7 уже звучало как бред, а «ликвидирован караван» и вовсе как фантастика.

— Лейтенант… повторите. Вы сказали, ликвидирован?

— Именно так, — отчеканил я. — Силы противника до пятидесяти человек, три единицы тяжелой бронированной техники, два легких штурмовых автомобиля. Противник полностью уничтожен. Мои потери: один тяжелораненый, двое легкораненых.

Снова тишина, еще более долгая и напряженная. Я почти слышал, как у дежурного скрипят мозги.

— Захвачены трофеи, — продолжил я, нанося контрольный удар. — По предварительной оценке, несколько тонн Пыли различных классов в стандартных транспортных контейнерах. А также оружие, боеприпасы и один пленный. Моя группа не в состоянии обеспечить полную эвакуацию трофеев и охрану места боестолкновения. На основании статьи 114 Полевого устава о взаимодействии, запрашиваю немедленного содействия в прикрытии отхода. Требуется транспортная группа для эвакуации трофеев и следственная группа для фиксации результатов операции. Координаты передаю по закрытому каналу. Конец связи.

Я не стал дожидаться ответа и прервал соединение. Я бросил вызов системе. Простой лейтенант, только что отдал распоряжение, которое потянет за собой целую войсковую операцию. Теперь им придется реагировать. Они не смогут проигнорировать доклад о захвате такого количества стратегического ресурса. Будет скандал, расследование, почему я там оказался, но факт останется фактом: я принес Империи целое состояние. И это был мой главный козырь.

Я вернулся к бойцам. Они смотрели на меня с немым вопросом.

— Что, командир, начальству звонили? Взбучку зададут? — с кривой усмешкой спросил один из ветеранов.

— Не просто взбучку, — ответил я, глядя на них. — Готовьтесь, парни. Сейчас сюда слетится все воронье с окрестных гарнизонов. Так что приведите себя в порядок. Вы должны выглядеть не как банда мародеров, а как гвардейцы Императора, которые только что принесли ему победу.

Обратный путь на базу прошел в гнетущей, но полной предвкушения тишине. Наш маленький отряд из трех «Ястребов», один из которых летел, словно подбитая утка, сопровождал целый конвой из тяжелых транспортных дирижаблей жандармерии, прибывших к месту боя и шести юрких ударным машин, отписанных для нас из армейского гарнизона Владивостока. Офицеры Корпуса, высадившиеся в ущелье, смотрели на нас, тридцать грязных, закопченных бойцов, и на останки разгромленного каравана с плохо скрываемым изумлением и завистью. Они ходили вокруг моих «Ястребов», цокали языками, качали головами, но вопросов не задавали. Ледяной, не терпящий возражений тон делали свое дело. Я был героем момента, и спорить со мной никто не решался.

Раненых, включая того тяжелого парня, немедленно эвакуировали на самом быстром медицинском флаере. Себе я оставил лишь самое дорогое: тот самый контейнер с «Семенем» и остальными уникальными компонентами, которые теперь были спрятаны в моем личном оружейном ящике, и кристалл с данными, лежавший в потайном кармане кителя. Лучше передать с отчетом Арсеньеву, вместе решим, что с этим делать.

Возвращение на базу батальона было триумфальным. Слухи о нашей операции, опередив нас, разнеслись со скоростью лесного пожара. Когда наши «Ястребы», потрепанные, но не сломленные, приземлились на аэродроме, нас встречал едва ли не весь батальон. Солдаты высыпали из казарм, офицеры вышли из штаба. Все смотрели на мою группу, выпрыгивающую из десантных отсеков, грязных, уставших, но с горящими глазами победителей.

Я видел лица бойцов из своей роты, тех, кто остался на базе. Была зависть и сожаление, что они не оказались там, с нами. Поручик Вяземский и его приятели стояли в стороне, и на их холеных аристократических лицах было написано такое выражение, будто они съели что-то очень кислое. Их мир, где все решали титулы и связи, только что дал трещину.

Первым ко мне подошел полковник Арсеньев. Он выглядел так, будто не спал трое суток. Лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Но в глазах, в его усталых, выцветших глазах, горел огонь.

— Лейтенант Строганов, — он не стал отдавать честь или соблюдать формальности. Он просто подошел и крепко, по-мужски, пожал мне руку. — С возвращением. Я… — он запнулся, подыскивая слова. — Я прочитал твой предварительный рапорт. И рапорт жандармского генерала, который принял у тебя сектор. Черт возьми, Строганов… ты хоть понимаешь, что ты натворил?

— Выполнял приказ, господин полковник, — стараясь не выдать своего волнения, ответил я. — Вы просили статистику, я вам ее предоставил.

Арсеньев рассмеялся, коротко и нервно.

— Статистику… Ты это называешь статистикой? Ты принес Империи трофеев на сумму, превышающую годовой бюджет всего нашего Дальневосточного Корпуса! И при этом умудрился не потерять ни одного человека! Да за такое в военное время дают генеральские погоны! А в мирное… — он помрачнел, — в мирное за такое могут отдать под трибунал.

Мы шли в сторону штаба батальона, Арсеньев понизил голос, чтобы слышал только я.

— В штабе Корпуса сейчас ад, телефоны разрываются. Дяди в больших погонах из Петербурга требуют объяснений, почему мы залезли на якобы на их территорию, якобы сорвав какие-то секретные операции. Пока ты летел в расположение, с плеч уже полетели головы, Строганов. Пахнет каторгой и расстрелами, объём Пыли катастрофический по отчёту для многих чинушей. Это не говоря о твоих птичках. И финансисты и технари воют, пытаясь понять, откуда у меня в батальоне взялись три экспериментальных штурмовика, не состоящих на вооружении Корпуса. Аристократические круги в столице, я уверен, уже плетут интриги, пытаясь представить тебя мародером и убийцей. Ты всколыхнул такое осиное гнездо, Строганов…

— Но мы победили, — твердо сказал я. — И победителей не судят.

— В этом мире судят всех, лейтенант, — вздохнул он. — Но ты прав. У тебя есть то, чего нет у них. Результат, конкретный, осязаемый, который можно положить на стол самому Императору. И Князь сейчас этим занят на полную катушку, топит всех своих политических оппонентов, как в нашем регионе, так и в столице.

Он вытащил из кармана запечатанный пакет с гербовой печатью.

— А вот это, — он протянул его мне, — твой личный щит. Тебя вызывает к себе командующий Барятинский, лично. Завтра в десять ноль-ноль ты должен быть в его штабе во Владивостоке. И поедешь не на машине, а полетишь на дирижабле.

— Да здесь ехать-то час максимум — удивился в ответ. — потом крюк с военного аэродрома делать огромный.

— Зато подорваться за этот час сможешь раз двадцать — тяжело посмотрел Арсеньев. — а в черте города завалить тебя будет сложнее, почти никто уже не рискнёт.

— Я понял, господин полковник.

— Нет, Строганов, ты ничего не понял, — Арсеньев положил мне руку на плечо, и его хватка была на удивление крепкой. — Это не просто вызов, это смотрины. Князь хочет увидеть того, кто посмел нарушить все правила и при этом выиграть. От этого разговора зависит все, твоя карьера, моя карьера, судьба твоих «Ястребов». Не облажайся, лейтенант. Я знаю, ты уже знаком с Князем, но сейчас это другой уровень, раз вызов прошёл официально.

Он развернулся и пошел в сторону штаба, оставив меня одного посреди аэродрома, с этим судьбоносным пакетом в руках.

Я вернулся в свою комнату, которая после бескрайних просторов Аномалии казалась крошечной и душной. Сбросив грязный, пропахший потом и порохом китель, я рухнул на койку. Усталость, которую я до этого гнал от себя силой воли, навалилась всем своим весом.

— Ну что, дорогой хозяин, доигрался? — в углу моего сознания материализовалась Алиса. Она сидела на спинке стула, болтая хвостом, и смотрела на меня с ехидным сочувствием. — Поздравляю, ты только что из лейтенанта заштатного батальона превратился в самую обсуждаемую фигуру во всем Дальневосточном Корпусе. И теперь тебя вызывают на ковер к главному боссу. Готов к порке?

— Сделай одолжение, Алиса, создай тишину — пробормотал я, закрывая глаза. — Лучше проанализируй все, что известно о Князе Барятинском. Характер, привычки, враги, друзья. Мне нужно знать о нем все, что есть в открытом доступе.

— Уже делаю, — ее голос стал серьезным. — Информация скудная, ИСБ хорошо чистит за своими. Но кое-что есть. Герой войны, реформатор, ненавидит коррупцию и тупость. Ценит инициативу, но не прощает провалов. Имеет репутацию человека жесткого, но справедливого. И… — она сделала паузу, — по некоторым косвенным данным, он давно и безуспешно борется с той самой «теневой армией», информацию о которой ты нашел в кристалле. И, похоже, он видит в тебе потенциального союзника или мощный инструмент. Ты второй раз мелькаешь в громких отчётах.

Я открыл глаза. Инструмент, это было самое точное слово. Я был инструментом для Арсеньева, чтобы заткнуть дыры в бюджете. Для Князя, чтобы бороться с его врагами. Я чувствовал себя пешкой в большой, непонятной игре. Но даже пешка, дойдя до конца доски, может стать ферзем, а я собирался дойти.

Штаб Дальневосточного Корпуса во Владивостоке не имел ничего общего с нашим уютным, почти домашним батальонным штабом. Это было огромное, монументальное здание из серого гранита и стекла, возвышавшееся над городом, как утес. Здесь все дышало властью, порядком и скрытой силой. Идеально выбритые адъютанты в накрахмаленных воротничках двигались по гулким коридорам с бесшумной стремительностью. Воздух был прохладным, кондиционированным и пах дорогим парфюмом и полиролью для мебели. Здесь не было запаха пороха или солдатского пота. Война здесь велась другими методами: росчерком пера, тихим приказом по селектору, едва заметным кивком головы.

Меня провели по бесконечным коридорам в приемную командующего. Молодой капитан, адъютант Князя, с безупречной вежливостью предложил мне кофе и попросил подождать. Я сел в глубокое кожаное кресло и почувствовал себя неуютно в своем парадном кителе. Все вокруг было чужим, стерильным и враждебным.

Ровно в десять ноль-ноль дверь в кабинет Князя открылась, и тот же капитан кивком пригласил меня войти.

Кабинет был огромен, одна стена была полностью стеклянной, и из нее открывался захватывающий вид на залив Золотой Рог, где на рейде стояли серые громады имперских дредноутов и легкие, стремительные силуэты крейсеров. Но я смотрел не на них. Я смотрел на человека, который стоял у этого окна, спиной ко мне.

Князь Дмитрий Александрович Барятинский был выше среднего роста, строен и подтянут, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет. На нем был простой, без единой награды, серый китель Корпуса. Седые, коротко стриженные волосы, прямая, как струна, спина. В его фигуре не было ничего от старого вояки. Он скорее походил на профессора университета или дипломата.

Он медленно повернулся, и я встретился с ним взглядом. Его глаза смотрели на меня не как на подчиненного. Это был взгляд ученого, который рассматривает под микроскопом интересный и редкий экземпляр. Взгляд был холодным, анализирующим, но без враждебности.

— Лейтенант Строганов, — его голос был спокойным, с легкой хрипотцой, голос человека, привыкшего отдавать приказы, а не повышать голос. — Присаживайтесь.

Я сел на стул перед его огромным, пустым столом, на котором стоял лишь один коммуникатор и лежала тонкая папка.

— Я прочитал ваш рапорт, лейтенант. И рапорты всех остальных, кто имел отношение к вашей… прогулке, — он сделал паузу, и в уголке его губ мелькнула тень улыбки. — Впечатляет, растёте в масштабах, как я погляжу. В одиночку сделали то, на что у целого жандармского полка ушел бы месяц и сотни жизней. И сделали это на машинах, которых, согласно документам, вообще не существует в природе.

Он не обвинял. Он просто констатировал факт, предлагая мне высказаться.

— Господин командующий, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Вверенная мне рота находилась в неудовлетворительном состоянии. Стандартные методы тренировок не давали должного эффекта. Я счел необходимым использовать нестандартные подходы для повышения боеспособности личного состава. Что касается техники… я использовал списанные и поврежденные компоненты, имевшиеся на складе батальона, для создания более эффективных транспортных средств, отвечающих современным требованиям маневренной войны.

— Маневренной войны… — повторил он, задумчиво глядя на меня. — Интересная формулировка. Вы понимаете, лейтенант, что ваши действия являются грубейшим нарушением всех мыслимых уставов? Самовольное изменение программы боевой подготовки, нецелевое расходование материальных средств, создание несанкционированных образцов вооружения… За любой из этих пунктов вас можно отдать под трибунал.

Я молчал, Арсеньев в красках уже всё расписал до него.

— Но, — продолжил Князь, и его голос потеплел, — вы дали результат. Выдающийся результат! А я, лейтенант, из тех командиров, которые считают, что результат важнее устава. Устав пишут для дураков, чтобы они не наломали дров. Умным людям приходится с ним тяжко…

Он обошел стол и сел напротив меня. Теперь нас разделяло не более двух метров, и я чувствовал исходящую от него ауру колоссальной власти и уверенности в себе.

— Я давно слежу за вами, Строганов. С самого вашего появления в батальоне. Вы феномен, человек, который мыслит категориями, недоступными большинству моих офицеров. Вы не просто солдат, инженер, тактик и, похоже, стратег. Вы видите не просто поле боя, систему. И умеете находить в ней уязвимости.

Он открыл папку, лежавшую на столе. Внутри были мои чертежи «Ястреба».

— Я показал это своим лучшим инженерам, — сказал командующий, постучав пальцем по листу. — Они сказали, что это гениально и никак не тянет на монтаж старых деталей. Просто, эффективно, и в то же время невероятно изящно. Они сказали, что автор этих чертежей либо гений, либо… обладает информацией, поглотив один из Кубов, доставленный из глубин крупной Аномалии.

У меня внутри все похолодело. Вот и ответ, кому меня передали из рук в руки. Ничего удивительного, что это сам Князь. Вопрос лишь в том, что дальше. Мне в прошлый раз хватило привета от майора Волкова, чтобы надолго прописаться в больничной палате.

— Я склоняюсь к первому варианту, официально, разумеется — усмехнулся Князь, видя мое напряжение. — Гении всегда немного не от мира сего. Так вот, лейтенант, мне нужны такие люди, как вы, Империи тем более. Но не для того, чтобы гонять контрабандистов по болотам. Это работа для рядовых жандармов. У меня для вас есть задача посерьезнее.

Князь Барятинский откинулся на спинку своего кресла, и оно с тихим шелестом приняло вес его тела. Исчезла маска радушного хозяина, впечатленного успехами молодого офицера. Передо мной сидел не просто командующий Корпусом. Передо мной сидел один из столпов Империи, человек, на плечах которого лежала ответственность за безопасность Империи, и взгляд его был тяжел, как гранитные плиты фундамента этого здания.

— То, что вы нашли в том караване, лейтенант, — начал он тихим, но отчетливым голосом, — это не просто контрабанда. Это симптом болезни, которая уже давно разъедает Империю изнутри, глубоко, до самых костей. Сеть, опутавшая все: промышленность, финансы, армию и даже аристократические салоны Петербурга.

Он говорил, а у меня перед глазами всплывали строки из расшифрованного Алисой кристалла: имена, названия компаний, графики поставок. Он говорил о том, что я уже знал, но слышать это из уст самого Князя было совсем другим. Это превращало мои догадки в ужасающую реальность.

— Эти люди, — продолжал он, — не просто воруют Пыль и продают ее налево. Они строят свою собственную, параллельную структуру власти. Создают свои армии, вооружают их по последнему слову техники. Они готовятся к чему-то. К перевороту? К гражданской войне? Я не знаю. Но я знаю, что их деятельность финансируется и поддерживается извне. В частности, нашими дорогими друзьями из Японской империи.

Он сделал паузу, давая мне осознать масштаб сказанного.

— Я давно пытаюсь бороться с этой гидрой. Но у меня связаны руки, политика играет главную скрипку. Любая моя попытка начать официальное расследование натыкается на серьёзное противодействие. У них везде свои люди. В Сенате, в министерствах, в штабах. Стоит мне потянуть за одну ниточку, как десяток рук тут же обрубают ее. Мне нужны те, кто будет вне системы. Кто-то не связанный правилами и условностями. Лиса, которого можно запустить в этот курятник. Чтобы получив сигнал, я мог спустить с поводка волчью стаю ИСБ.

Его серые, почти бесцветные глаза впились в меня.

— И тут появляетесь вы, лейтенант. Со своими «Ястребами», со своей дерзостью и со своей невероятной эффективностью. Вы сделали то, чего я не мог добиться месяцами. Вы не просто разгромили караван. Вы захватили бесценные доказательства.

Он снова открыл папку и вынул оттуда еще один лист. Это был краткий рапорт, отпечатанный на бланке ИСБ.

— Майор Волков доложил мне о вашей… встрече, — Князь слегка улыбнулся. Да, я не рискнул оставить особый груз для себя. Полковнику отдавать побоялся, вдруг удар хватит, на хрена мне новый начальник. — И о содержимом того особого контейнера, в частности «Семя». Не буду говорить отдельно о секретности, прост забудьте о нём.

Теперь все встало на свои места, моя догадка подтвердилась. Волков работал напрямую с Князем. И вся эта операция, начиная со спасения моего отца, была частью большой игры. И я в этой игре был ключевой фигурой, сам того не подозревая.

— Вот мой приказ, лейтенант, — голос Князя стал твердым, как сталь. — Ваша миссия в секторе Гамма-7 официально завершена. Но ваша служба только начинается. Я хочу, чтобы вы занялись теми, кто стоит за этими караванами.Я хочу, чтобы вы проникли в их сеть и разрушили ее изнутри. Мне нужны не пешки, вроде того контрабандиста, которого вы взяли, мне нужны короли.

Я ощутил, как по спине пробежал холодок. Одно дело сражаться в открытом бою, где все ясно: вот враг, вот ты. И совсем другое погрузиться в мутный, ядовитый мир шпионажа, интриг и предательства. Мир, где удар в спину будет нормой, а друг может оказаться злейшим врагом.

— Но, ваше сиятельство… — я решился возразить, — я солдат, инженер. У меня нет никакого опыта в оперативной работе. Я не шпион, я не умею…

— Лгать? Притворяться? Убивать исподтишка? — закончил за меня Князь, и в его глазах не было и тени осуждения. — Научитесь, лейтенант, или погибнете. Вы думаете, я не понимаю, на что вас подписываю? Но у меня нет другого выбора и у вас тоже.

Он наклонился ко мне через стол, и его голос превратился в тихий, змеиный шепот.

— Вы думаете, майор Волков случайно оказался в Иркутске и спас вашего отца? Ошибаетесь, лейтенант, это был мой приказ. Я уже тогда знал, что вы тот, кто мне нужен. И я защитил ваше единственное уязвимое место. Считайте это… авансом. Долгом, который вы теперь должны вернуть Империи.

Ловушка захлопнулась, мне предъявили счет. Моя гордость, мои страхи, мои сомнения, все это не имело значения перед лицом этого простого, как удар кинжала, факта. Он спас моего отца. И теперь я принадлежал ему.

— Для всех, — Князь снова откинулся в кресле, его голос вернулся к обычному, спокойному тону, — вы остаетесь командиром третьей роты в батальоне полковника Арсеньева. Продолжаете тренировать своих людей и строить своих «Ястребов». Это ваше идеальное прикрытие, полковник будет в курсе, он надежный человек. Но ваше истинное начальство с этого дня это я. И ваш непосредственный куратор майор Волков, он же связной с ИСБ. Будет обеспечивать вас информацией, ресурсами и, если понадобится, прикрытием. Все ваши дальнейшие приказы вы будете получать только от него.

Я сидел, оглушенный, моя жизнь, которая еще вчера казалась сложной, но понятной, за несколько минут превратилась в клубок смертельно опасных интриг. Солдат, инженер, а теперь еще и шпион. Двойная жизнь, постоянный риск, смертельная опасность не только для меня, но и для всех, кто мне дорог.

— Я… согласен, ваше сиятельство, — выдавил я, и эти слова показались мне самыми тяжелыми в моей жизни.

— Я и не сомневался, — кивнул Князь. На его лице снова появилась тень улыбки. — Именно ваш нестандартный подход, лейтенант, и есть ваше главное оружие. Вы непредсказуемы, именно это позволит вам добиться успеха там, где провалились десятки профессионалов.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Я тоже поднялся, чувствуя себя так, будто сдал самый сложный экзамен в своей жизни.

— Идите, лейтенант Строганов. Отдыхайте, набирайтесь сил. Они вам понадобятся. Майор Волков свяжется с вами, когда придет время.

Козырнув, развернулся и, стараясь ступать твердо, вышел из кабинета. Только оказавшись в пустом, гулком коридоре, я позволил себе глубоко выдохнуть, переводя дух.

Каждое слово, произнесенное Князем, тяжелым грузом лежало на моих плечах. Солдат, инженер, а теперь еще и шпион. Двойная жизнь, постоянный риск, смертельная опасность. И ценник за эту новую роль прост как две копейки, спасенная жизнь отца. Долг, который мне предъявили с холодной вежливостью палача, предлагающего выбрать веревку покрепче.

Молодой капитан-адъютант, который вводил меня в кабинет, уже ждал в приемной. Его лицо не выражало ничего, кроме идеальной служебной маски, но я был уверен, что он уже все знает. В этом здании, казалось, сами стены имели уши и подчинялись только одному хозяину.

— Господин лейтенант, Командующий распорядился предоставить вам транспорт до вашего расположения, — его голос был ровным и почтительным. — Скоростной флаер будет ждать вас на прямо на крыше через десять минут.

Я кивнул, механически поблагодарив его. Мозг лихорадочно работал, прокручивая только что состоявшийся разговор, пытаясь выстроить новую стратегию выживания. Князь дал мне куратора в лице Волкова, обещал ресурсы и прикрытие. Но он не дал мне главного, верных людей. Людей, которым я мог бы доверить не просто свою спину в бою, а свою жизнь в мутном мире интриг. ИСБ? Сомневаюсь, что они дадут мне своих агентов, скорее приставят «няньку», от которой я не смогу избавиться. А мне нужны были не профессионалы, связанные уставом и присягой своей службе, а те, кто присягнул лично мне. Я остановился, не дойдя до выхода из приемной.

— Капитан, — позвал я.

Адъютант обернулся, в его глазах мелькнуло вежливое недоумение.

— Да, господин лейтенант?

— Доложите его сиятельству, что у лейтенанта Строганова есть одна просьба, — я произнес это так твердо, как только мог, хотя внутри все сжималось от собственной наглости. Я только что вышел из кабинета, где мне фактически подписали смертный приговор с отсрочкой исполнения, и уже лезу с просьбами.

Капитан на мгновение замер, явно не ожидая такого. Проситься на повторную аудиенцию сразу после выхода было неслыханным нарушением этикета. Но что-то в моем взгляде, видимо, заставило его передумать.

— Одну минуту, — он скользнул к двери кабинета и исчез за ней.

Я остался один в огромной, пустой приемной. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно было по всему этажу. Что я делаю? Нарываюсь на гнев человека, от которого теперь зависит моя жизнь?

— Ты делаешь то, что должен, — раздался в голове спокойный голос Алисы. — Ты строишь свою крепость, а любая крепость начинается с верного гарнизона.

Дверь снова открылась.

— Его сиятельство примет вас, — в голосе капитана не было и тени осуждения, только легкое удивление.

Я снова вошел в кабинет. Князь Барятинский не изменил позы, он все так же сидел в своем кресле, сложив пальцы домиком, и смотрел на меня с тем же изучающим, чуть усталым интересом.

— Я слушаю, лейтенант, — сказал он, как будто наш разговор и не прерывался. — У вас есть вопросы? Или, может быть, вы уже хотите отказаться?

— Никак нет, ваше сиятельство, — я встал перед его столом, вытянувшись в струнку. — Приказ будет выполнен. Но для его выполнения мне нужны не только ресурсы, мне нужны люди.

— Я же сказал, майор Волков обеспечит вас всем необходимым, — в его голосе проскользнули нотки нетерпения. — В его распоряжении лучшие оперативники ИСБ.

— Профессионалы незаменимы в своей сфере, — я тщательно подбирал слова. — Но для той задачи, что вы поставили, мне нужны не просто профессионалы. Мне нужны люди, которые пойдут за мной в огонь не по приказу, а по убеждению. Которые доверяют мне абсолютно, а я доверяю им. У которых нет за спиной послужного списка в разведке, который можно поднять и проанализировать, и сопоставить. Они должны быть чистым листом.

Я сделал паузу, собираясь с духом.

— В моем старом взводе, который прошел со мной «Лисью Нору» и сектор Гамма-7, есть нужные мне люди. Сержант Матвеев, старший сержант Ворон, Хмырь, Ломов, Синицын… — я начал перечислять их, и каждое имя было не просто строчкой в списке, а воспоминанием о пережитом вместе. — Это не оперативники, простые солдаты, которых я выдрессировал выживать. Они не задают лишних вопросов и выполняют любой мой приказ. Они мое единственное настоящее оружие в той войне, на которую вы меня посылаете. Их верность мой единственный щит.

Я замолчал, ожидая реакции. Князь долго смотрел на меня, его лицо было непроницаемо.

— Вы просите забрать с собой в шпионские игры десяток простых пехотинцев, лейтенант? — спросил он с интересом. — Вы понимаете, что вы обрекаете их на смерть? В мире, куда вы собираетесь войти, их армейские навыки бесполезны. Там убивают не пулей, их съедят живьем в первую же неделю.

— Они не будут одни, ваше сиятельство, — ответил я, мой голос дрогнул, но я не отвел взгляд. — Я научу их, как и прежде. Сделаю из солдат тех, кто нужен. Каждый из них станет моей тенью, моим кулаком, моим прикрытием. Простота и есть лучшая маскировка, никто не будет искать агентов Империи в компании грубых, неотесанных солдат, которые выглядят как обычные бандиты-головорезы. А в тот момент, когда понадобится грубая сила, они сделают то, на что не способен ни один, даже самый лучший, шпион.

Я выдохнул, все карты были на столе.

Князь молчал, взяв со стола дорогую с золотым пером ручку, начал задумчиво вертеть ее в пальцах. Тиканье старинных часов на стене казалось оглушительным.

— Матвеев… — вдруг произнес он, словно вспоминая что-то. — Это тот самый, что в одиночку вытащил из-под огня троих раненых, прикрываясь телом убитого бандита?

— Так точно, — удивился я. Откуда он знает такие детали?

— А Хмырь… не тот ли это специалист по замкам, что вскрыл сейф в штабе той банды, не оставив ни единого следа?

— Так точно.

Князь усмехнулся. И эта усмешка была совсем другой, теплой, почти отеческой. Он знал о моих людях все.

— Вы хотите создать свою личную «волчью стаю», лейтенант? — спросил он, и в его глазах блеснул азарт. — Свой маленький, ручной отряд «чистильщиков», который будет подчиняться только вам?

— Я хочу иметь шанс выполнить ваш приказ и выжить, ваше сиятельство. А без них у меня этого шанса не будет.

Князь отложил ручку и посмотрел на меня долгим, пронзительным взглядом.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я даю вам ваших людей. Полковник Арсеньев получит приказ об их переводе в ваше личное распоряжение под предлогом формирования особого отряда для испытания новых образцов вооружения. Они будут сняты со всех довольствий и официально будут числиться прикомандированными к моему штабу. Но помните, лейтенант, — его голос снова стал жестким, — с этого момента вы несете за них полную, личную ответственность. Не перед уставом, не передо мной и своей совестью. Если они погибнут по вашей вине, этот груз вам нести до конца ваших дней.

— Я понимаю, ваше сиятельство.

— Идите, лейтенант, — он махнул рукой. — У вас много дел, создавайте свою стаю. И помните: волки не боятся темноты, они в ней охотятся.

Возвращение в расположение батальона было странным. Воздух, казалось, был заряжен электричеством. Мой недавний триумф, слухи о вызове к самому Князю и последовавший за этим приказ о переводе части взвода «строгановских» в мое личное распоряжение, все это превратило меня и моих людей в центр всеобщего внимания. На нас смотрели со смесью зависти, восхищения и плохо скрываемой враждебности. Я чувствовал себя животным в зоопарке, на которого пришли поглазеть все, от рядовых до офицеров.

Не стал устраивать общее собрание в казарме. Разговор предстоял слишком серьезный, не для чужих ушей. Местом сбора выбрал ангар №3, тот самый, где рождались мои «Ястребы». Это место уже стало нашей неофициальной территорией.

Вечером, когда батальон затих, я собрал отобранных бойцов. Они стояли в полумраке ангара, перед покалеченным, но не сломленным «Ястребом», который уже начали чинить механики. В их позах не было уставной выправки, но была внутренняя собранность и молчаливое ожидание. Они знали, что этот разговор будет не о новых тренировках.

— Ну что, мужики, — начал я без предисловий, обводя их всех взглядом. — Поздравляю, ваша спокойная жизнь в роли героев батальона закончилась, так и не начавшись. С сегодняшнего дня вы больше не числитесь в третьей роте. Вы переведены в мое личное распоряжение. Официально для испытаний новой техники.

Я сделал паузу, давая им осознать сказанное. На их лицах не отразилось ни удивления, ни радости. Только настороженное ожидание.

— А неофициально… — я понизил голос. — мы с вами ныряем в такую выгребную яму, по сравнению с которой «Лисья Нора» покажется вам детским праздником.

Я видел, как напряглись их лица.

— Нашей задачей будет не штурм укреплений и не зачистка секторов. Наша задача теневая война. Внедрение, сбор информации, точечные ликвидации. Мы будем работать против врага, у которого нет формы и знамен. Против тех, кто сидит в высоких кабинетах, носит дорогие костюмы и улыбается вам в лицо, пока их подельники продают Империю по кускам. Это будет грязная, подлая работа без славы и наград. Если нас поймают, командование от нас откажется. Мы будем просто бандой преступников, которых без шума и пыли зароют в безымянной могиле. Если погибнем при выполнении, наши семьи получат похоронку с формулировкой «пропал без вести при невыясненных обстоятельствах».

Я смотрел в их глаза, пытаясь прочитать их мысли. Страх? Сомнение? Разочарование?

— Это билет в один конец, мужики, — я решил рубить до конца. — Шансов вернуться из этой заварушки живыми у нас немного. Поэтому я даю каждому из вас выбор прямо сейчас. Любой, кто хочет отказаться, может сделать шаг назад. Никаких последствий, никаких вопросов, я пойму. Вы останетесь в батальоне, будете служить, как и раньше, никто вас не упрекнет.

Наступила тишина. Тяжелая, густая, наполненная невысказанными мыслями. Они смотрели друг на друга, на меня, на изуродованный «Ястреб». Это было самое долгое молчание в моей жизни.

Первым его нарушил, как ни странно, Хмырь. Он сделал шаг вперед, и на его хитром, вороватом лице появилась кривая усмешка.

— А платить-то будут? — спросил он своим скрипучим голосом. — За вредность и риск? А то как-то неказисто получается: за Империю подыхать, и все задарма.

Несколько бойцов нервно усмехнулись, напряжение спало.

— Платить будут, Хмырь. Тройной оклад, плюс премиальные за каждую успешную операцию, — спокойно ответил я, хотя никакого тройного оклада Князь мне не обещал. Но я знал, что выбью его или заплачу из своего кармана. — Если вернемся живыми, хватит, чтобы купить себе домик где-нибудь на юге.

— Домик, это хорошо, — кивнул Хмырь, удовлетворенно потирая руки. — Я согласен, всегда мечтал шпионом побыть. Это почище, чем замки ковырять.

— А мне домик без надобности, — пробасил Ломов, делая шаг вперед и становясь рядом с Хмырем. Он почесал в затылке своим огромным кулаком. — Я в этих ваших интригах все равно ничего не смыслю. Но вы, господин лейтенант, наш командир. Куда вы, туда и мы. Скажете в дерьмо нырять, значит, нырнем. Лишь бы неглубоко было.

Следом за ним шагнул вперед Синицын. Он ничего не сказал, просто молча встал в новый строй, но в его спокойном взгляде читалась непоколебимая решимость.

— Я не хочу подыхать в канаве, лейтенант, — подал голос Ворон. Он не стал делать шаг вперед, а просто скрестил руки на груди и посмотрел на меня своим умным, пронзительным взглядом. — И я не горю желанием превращаться в наемного убийцу на службе у государства. Но я видел, против кого мы дрались в том ущелье. И я понимаю, что если их не остановить, то скоро вся Империя превратится в одно большое ущелье, где нас всех и перебьют. Так что это уже не просто служба, это считай личное.

Он помолчал и добавил:

— Но у меня есть условие, мы работаем только по вашему приказу. Никаких «кураторов» из ИСБ, никаких штабных крыс, которые будут лезть со своими советами. Вы наш единственный командир.

— Условие принимается, — твердо сказал я. — Приказы отдаю только я.

Остальные, глядя на них, тоже шагнули вперед. Один за другим, без громких слов, без пафосных речей, просто сделали свой выбор. Последним, кто не двигался, был Матвеев. Он стоял, опустив свою огромную голову, и смотрел себе под ноги. На мгновение у меня екнуло сердце. Неужели он…

— Сержант? — тихо позвал я.

Матвеев поднял на меня свои глаза. В них не было сомнения, только тяжелая, мужицкая тоска.

— Я пойду с вами, господин лейтенант. Куда ж я без вас. И куда вы без меня, — проговорил он глухо. — Только одно… Вы сказали, что это грязная работа. Убивать исподтишка, в спину… Я солдат, командир. Я привык смотреть врагу в лицо. Смогу ли я так?

Я подошел к нему и положил руку ему на плечо. Его мышцы под моей ладонью были твердыми, как камень.

— Сможешь, Матвеев. Потому что враг, с которым мы будем сражаться, не заслуживает честного боя. Все, с кем столкнёмся, это смертельно опасные паразиты.

Матвеев долго смотрел мне в глаза, а потом медленно кивнул.

— Я понял, командир. Значит будем лечить…

Он сделал шаг вперед, завершая формирование строя…

Первым делом в новой, тайной войне было исчезнуть. Не физически, нет, нужно было стереть лейтенанта Кирилла Строганова, героя «Лисьей Норы» и командира третьей роты. Стереть его походку, его манеру говорить, его лицо. На его месте должен был появиться кто-то другой. Безымянный, незаметный, опасный. Мелкий хищник, способный затеряться в городских джунглях и не вызывать подозрений у крупных зверей.

Операция по созданию новой личности началась в неприметной квартире на окраине Владивостока, превратившейся в филиал сверхсекретной лаборатории ИСБ. Запертая на все замки дверь, задернутые шторы, работающий в режиме радиомолчания коммуникатор, только я и Алиса.

— Итак, дорогой хозяин, приступим к пластической хирургии на дому, — ее голографическая фигурка сидела на моем столе, деловито просматривая на виртуальном экране какие-то анатомические атласы. — Какого персонажа будем лепить? Сурового ветерана с трагическим прошлым? Хитрого урку с золотыми зубами? Или, может, загадочного интеллектуала в очках? Учти, на последнее твоя физиономия тянет с трудом.

— Мне не нужен персонаж из дешевого романа, Алиса, — я сидел перед большим зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Обычное, ничем не примечательное лицо. Слишком правильное, слишком интеллигентное для той роли, которую мне предстояло играть. — Мне нужен человек, которого никто не запомнит, на кого посмотрят и через секунду забудут.

— Хм, задача нетривиальная, — она задумчиво постучала пальчиком по губам. — Сделать из тебя красавца было бы проще. Ну да ладно, значит, работаем по принципу «серой мыши». Ничего выдающегося, но с парой характерных деталей, которые будут отвлекать внимание.

На экране рядом с моим отражением появилось трехмерное изображение моего черепа, а затем и мышечного каркаса лица.

— Процесс будет не из приятных, — предупредила Алиса. — Я постараюсь использовать медицинские протоколы для блокировки болевых рецепторов, но дискомфорт гарантирую. Готов?

— Начинай, — коротко бросил я, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза.

Первое ощущение было похоже на укус тысячи крошечных комаров. Мелкая, зудящая дрожь пробежала по всему лицу, от подбородка до лба. Это медицинские наниты внедрялись в кожу, блокируя нервные окончания. Затем пришло другое чувство. Странное, глубинное давление, словно невидимые пальцы медленно, но неумолимо начали мять мое лицо, как кусок глины.

— Начинаем с носа, — деловито прокомментировала Алиса. — Слишком прямой, аристократический. Добавим легкую горбинку и немного сместим кончик влево. Классика жанра, сломанный в драке нос. Сразу минус двадцать очков к интеллекту и плюс тридцать к образу уличного бойца.

Я почувствовал, как хрящи в моем носу начали двигаться. Не было острой боли, но было жуткое, противоестественное ощущение того, что твое тело перестает тебе принадлежать. Слышался тихий хруст, словно кто-то давил сухую ветку. Я сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Теперь скулы. Сделаем их чуть шире, более выраженными. Это придаст лицу грубости, мужественности. И немного поработаем с подбородком, сделаем его более квадратным. Убираем мягкость, добавляем агрессии.

Давление усилилось, казалось, мое лицо медленно расплющивают в тисках. Я чувствовал, как смещаются кости, как натягивается кожа. Дыхание стало частым и прерывистым.

— Так, с каркасом закончили. Теперь экстерьер, — Алиса переключилась на другой протокол. — Добавим пару шрамов, неглубоких, но заметных. Один здесь, на брови, якобы от ножа. И еще один, рваный, на щеке, как будто задели осколком. Это добавит тебе брутальности и отвлечет внимание от глаз. Глаза самое сложное, их выражение не изменить нанитами.

Я почувствовал легкое жжение, сначала над глазом, потом на щеке. Кожа стягивалась, формируя рубцовую ткань. Процесс был быстрым, почти безболезненным.

— Цвет кожи, сделаем ее чуть темнее, более обветренной. И добавим легкую, нездоровую желтизну в белках глаз. Признак не самой здоровой печени. Типично для человека, который не брезгует дешевым алкоголем. И последнее волосы, изменим линию роста, сделаем ее чуть ниже, и добавим пару залысин на висках.

Через час, который показался мне вечностью, все было кончено. Я сидел, боясь открыть глаза. Лицо горело, как после сильного солнечного ожога, и ощущалось чужим, как резиновая маска.

— Можешь смотреть, дорогой хозяин. Встречай нового себя.

Я медленно открыл глаза и посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня смотрел незнакомец. Это был я, и в то же время не я. Тот же цвет глаз, та же форма губ, но общее впечатление было совершенно другим. На меня смотрел мужчина лет тридцати пяти, с грубым, обветренным лицом. Слегка искривленный нос, квадратный подбородок, шрам над бровью, все это делало его похожим на тысяч других мужиков, которых можно встретить в любом портовом кабаке или на стройке. Человек, от которого не ждешь ничего хорошего, но и особой угрозы в нем не видишь. Простой, уличный хищник средней руки, идеально!

— Неплохо, — выдохнул я. Мой голос прозвучал хрипло.

— Это только начало, — отрезала Алиса. — Внешность, это десять процентов успеха. Теперь самое сложное, тебе нужно сломать в себе офицера.

Следующие несколько дней превратились в изнурительную тренировку. Моя комната стала театральной сценой, а Алиса — самым придирчивым в мире режиссером.

— Не так! — кричала она, когда я в очередной раз инстинктивно выпрямлял спину. — Ты не на плацу! Сутулься, смотри исподлобья! Руки в карманы! Ты должен двигаться не как офицер, а как человек, который в любой момент готов либо ударить, либо убежать!

Я часами ходил по комнате, пытаясь выработать новую походку, развязную, чуть вразвалочку. Учился сидеть, развалившись на стуле, а не прямо, как аршин проглотил. Учился говорить, используя уличный жаргон, который Алиса выуживала из полицейских допросов и записей из кабаков.

— «Господин хороший», «по какому случаю интересуешься?», «слышь, ты, рамсы не путай», — она выводила мне на экран целые списки фраз. — Повторяй! И не с такой кислой миной, будто тебе лимон в задницу засунули! Вживайся в роль!

Я тренировался перед зеркалом, меняя выражение лица, репетируя ухмылки, презрительные взгляды. Я учился курить, не как аристократ, элегантно держа сигарету двумя пальцами, а как портовый грузчик, зажимая ее зубами и сплевывая на пол.

Это была мучительная ломка. Все, чему меня учили, все, что стало моей второй натурой, выправка, четкость речи, манеры, все это нужно было уничтожить, похоронить под маской хама и быдлана.

Алиса создала мне новую биографию. Виктор Волков по кличке «Волчок». Бывший старатель с приисков Аномалии, отсидевший пару лет за драку с поножовщиной. На несколько лет осел в Иркутске, ничего особенного, таких, как он были сотни. Затем подозрения в разбое по отношению к официальным старателям, более пристальное внимание со стороны полиции и Особого Корпуса. Как итог, очередной разбой и его опознали выжившие. Объявление в розыск, сначала региональный, затем общеимперский. Она вшила эту легенду в полицейские базы данных, создала фальшивые записи, свидетельства. Теперь Виктор Волков существовал не только в моей голове, но и на бумаге. Если меня захотят проверить перед ним будет матёрый убийцы под личной серой мыши.

Через неделю я снова посмотрел в зеркало. На меня смотрел уже не лейтенант Строганов, притворяющийся бандитом. На меня смотрел Волчок. И я ему верил.

Превращение одного человека в тень сложная задача. Превращение целого отряда солдат в стаю портовых шакалов, задача уже нетривиальная. Но у меня был инструмент, которого не было ни у одной спецслужбы мира, Консоль и Алиса. И у меня были люди, готовые ради меня на все.

Следующая неделя превратила укромный ангар возле порта в гибрид парикмахерской, гримерной и театральной студии. Один за другим, мои бойцы проходили через ту же процедуру, что и я. Процесс был поставлен на поток, пока наниты под руководством Алисы колдовали над лицом одного, я уже работал с другим, вбивая в него азы новой, уличной жизни.

Реакция у всех была разная. Ломов, глядя на свое новое отражение с орлиным носом и шрамом через всю щеку, только добродушно крякнул:

— Ну, теперь хоть на человека стал похож. А то мамка все говорила, что у меня морда слишком добрая, бабы не ведутся.

Он был прост, как валенок, и его новая роль «тупого быка-вышибалы» легла на него как влитая. Он даже не играл, он просто был собой, только чуть более агрессивной версией.

Сложнее всего пришлось Матвееву. Его честное, открытое лицо солдата никак не хотело превращаться в рожу прожженного рецидивиста. Алиса долго колдовала, добавив ему глубоких морщин, нездоровой одутловатости и тяжелого, бычьего взгляда исподлобья. Когда Матвеев увидел себя в зеркале, он долго молчал, а потом только тяжело вздохнул.

— М-да, командир. С такой харей мне теперь только в кабаках морды бить да баб пугать. В приличное общество уже не пустят.

— Нам и не надо в приличное общество, сержант, — усмехнулся я. — Наша работа будет проходить как раз в тех местах, где с такой «харей» ты будешь своим. Твоя легенда — «Батя». Старый, опытный уголовник, который сколотил вокруг себя молодую, отмороженную банду. Затем встретили Волчка, который показал возможности, где применить криминальные таланты более выгодно, с тех пор тусуетесь вместе.

Матвеев снова вздохнул, но кивнул. Приказ есть приказ.

Хмырь же был в восторге. Его и без того вороватая внешность стала еще более неприметной. Пара шрамов, фингалы под глазами, которые Алиса сделала с помощью изменения подкожного кровообращения, и он превратился в классического «щипача», мелкого воришку, который может затеряться в любой толпе. Он тут же вжился в роль, начал говорить на фене, которую, казалось, знал с рождения, и двигаться так, словно всю жизнь опасался пинка под зад.

Алиса работала не покладая рук. Она не просто меняла их внешность, создавала для каждого из них полноценную, детально проработанную легенду, вплетая ее в информационные сети Империи. Для каждого был создан цифровой след: фальшивые записи об арестах, отсидках в тюрьмах разных городов, упоминания в полицейских сводках. Хвостатая даже создавала фальшивые переписки на бандитских форумах в серой зоне ГИСа, где «Волчок» и «Батя» якобы искали работу для уважаемой компании профессионалов в своём деле. Наша банда, «Иркутские», обретала плоть и кровь не только в реальности, но и в виртуальном пространстве.

Помимо внешности и легенды, мы меняли все остальное. Сменили наши армейские камуфляжи и берцы на дорогие, но поношенные гражданские шмотки, купленные на толкучке. Кожаные куртки, кепки, сапоги. Новое оружие тоже было под стать образу. Никаких стандартных армейских карабинов, только то, что можно достать на черном рынке, но за приличные деньги, мы как ни крути чистили контейнеры с Пылью: разномастные пистолеты, охотничьи ножи были для антуража и похода в питейное заведение, где отсутствие оружия считалось дурным тоном. Правда, каждый пистолет был мной лично доработан, каждая деталь отлажена до идеального состояния, каждый патрон был снаряжен пылью. А вот для «дела» нам предложили такой арсенал, что мы дружно охренели. Самым простым вариантом был, о чудо, наш же карабин. А дальше шли стойки с армейскими образцами, включая автоматические и ручные пулемёты. Барыга с упоением рекламировал свой товар, даже ни разу не усомнившись в нашей легенде, видать информацию получил напрямую из полицейского управления. Я ради интереса спросил, что нам посоветует продаван. Мои парни и я сам с изумлением смотрел на наш стандартный набор вооружения, разве что броники были другие, даже лучше наших, более лёгкие, но без потери защиты, плюс ещё вариант скрытого ношения. На мой незамысловатый вопрос, а с чего вдруг именно такие пушки, ответ был убийственный, но мужики еле сдержали ржач. На серьёзных щах барыга нам по секрету сказал, что таким оружием пользуются одни из самых успешным жандармов Дальнего Востока, а раз это работает у легавых, нам сам Бог велел. Рукалицо, мы стали идолами среди продавцов оружия. Матвеев, видя возможность, предложил прикупить ручной пулемёт, услышав это, барыга радостно предложил скиду, если возьмём два. Ничего не поделать, пришлось уважить человека…

Через две недели изнурительных тренировок в ангаре, в зеркале вместо десяти элитных бойцов Особого Корпуса отражалась банда отпетых головорезов. Мы были готовы сделать первый шаг во тьму. И этот шаг не заставил себя ждать.

В одну из ночей, когда мы в очередной раз отрабатывали в ангаре сценарий «разборки в портовом кабаке», мой личный коммуникатор, который я держал в режиме полного молчания, коротко вибрировал. Это был условный сигнал от Волкова. Короткая фраза на экране: «Причал-7. Сейчас».

— Все, мужики. Репетиция окончена, начинается спектакль, — сказал я, и в наступившей тишине был слышен только лязг передергиваемых затворов.

Двумя неприметными, потрепанными фургонами, которые я заранее купил через подставных лиц, мы двинулись в сторону порта. Владивосток ночью был другим. Не парадным, залитым огнями городом, а темным, опасным лабиринтом, где за каждым углом могла таиться опасность. Воздух был пропитан запахом соли, рыбы и гнили.

Причал №7 был самым дальним и самым захудалым в порту. Тусклые фонари выхватывали из темноты ржавые борта старых сейнеров, горы какого-то мусора и темные, зловещие силуэты пакгаузов. Людей не было, только ветер гонял по бетонным плитам обрывки газет.

Мы оставили фургоны в тени одного из пакгаузов и пешком, рассредоточившись, двинулись к указанному месту. Вдалеке, на самом краю причала, виднелась одинокая фигура Волкова. Он стоял, засунув руки в карманы своего неизменного серого плаща, и смотрел на темную, маслянистую воду. Я подошел к нему один, оставив своих людей в тени.

— Опаздываешь, Волчок, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был таким же ровным и безэмоциональным, как всегда. — В нашем деле пунктуальность, залог долгой жизни.

— Были пробки, — буркнул я, входя в роль.

Волков медленно повернулся. Его холодные глаза несколько секунд изучали мое новое лицо, а затем он едва заметно кивнул, словно одобряя работу.

— Неплохо, почти поверил.

Он кивнул в сторону одного из пакгаузов, темного, заброшенного, с выбитыми окнами.

— Твоя первая работа. Там, внутри, сидит человек, его зовут Филин. Информатор, который слишком много знает о поставках для «Барона», которые далее идут на неофициальные нужды наших аристократов. Встреча назначена через час, здесь же, на причале.

— Задача? — коротко спросил я.

— Задача проста, — на губах Волкова появилась тень усмешки. — Ты и твои люди должны зайти внутрь и убедить Филина, что работать с Империей гораздо выгоднее и безопаснее, чем с другой разведкой. Мне он нужен живым и разговорчивым, у него есть охрана, три человека, профессионалы, бывшие гвардейцы серьёзных дворян, эти ребята умеют убивать.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Это твой экзамен, Строганов, не на тактику, не на стрельбу. А на способность действовать в новой реальности. Без «Ястребов», без поддержки с воздуха. Только ты, твои люди и четыре стены пакгауза. Князь хочет посмотреть, чего стоит твоя «стая» в реальной грызне.

С этими словами он развернулся и, не прощаясь, растворился в темноте так же внезапно, как и появился.

Я остался один, впереди, в темном пакгаузе, меня ждали три профессиональных убийцы и мой первый шаг в настоящую теневую войну. И я чувствовал, как холодный, липкий страх, который я так долго гнал от себя, начинает шевелиться где-то в глубине души. Экзамен начался, ценой за провал в нем была не только моя жизнь, но и жизни десяти человек, которые поверили мне и пошли за мной во тьму.

Ветер, налетевший с моря, принес с собой холодную, влажную вонь гниющей рыбы, водорослей и мазута. Он трепал полы моего дешевого пальто и холодил лицо, которое все еще непривычно ощущалось после манипуляций Алисы. Я стоял в тени ржавого контейнера, глядя на темный, безжизненный силуэт пакгауза, и чувствовал, как во рту нарастает горький привкус. Это был привкус страха. Не того иррационального ужаса, что охватывает в бою, когда в тебя летят пули, а другого, холодного и липкого страха перед неизвестностью и ответственностью. Там, в этом сарае, сидели профессионалы, готовые убивать. А у меня за спиной были мои люди, десять человек, которые только что поверили, что я проведу их через ад и выведу обратно. И этот экзамен, устроенный Волковым и Князем, был проверкой не только моих тактических навыков. Это была проверка моего слова.

Я вернулся к фургонам, мои парни ждали в темноте, невидимые, неслышимые, но я чувствовал их напряженное присутствие. Они не сидели развалясь, не травили байки. Они сидели, молча проверяя оружие, подгоняя снаряжение, каждый погруженный в свои мысли. Это уже были не те разрозненные солдаты, которых я принял под свое командование. Это была стая, притихшая перед охотой.

По моему вызову все собрались вокруг, образовав неровный полукруг. Я видел их новые, чужие лица в тусклом свете, пробивавшемся от далеких портовых фонарей: жесткая складка у рта Матвеева, хищный прищур Хмыря, непроницаемая маска Ворона.

— Ну что, командир? — пробасил Матвеев, нарушая тишину. — Праздник на нашей улице?

— Праздник, сержант. И мы на нем главное блюдо, если облажаемся, — я обвел их всех тяжелым взглядом. — Итак, слушайте сюда. Внутри этого пакгауза, на втором этаже, сидит наш клиент. Его зовут Филин. Наша задача взять его тепленьким и доставить в укромное место для душевной беседы. Усложняется все тем, что у клиента есть охрана. По данным нашего… работодателя, их трое. Профессионалы, так что расслабляться не стоит.

— Командир, может, все-таки бахнем из чего-то посерьезнее? — подал голос один из бойцов, нервно сжимая рукоять своего нового ручного пулемета. — У нас теперь есть чем их удивить.

— Удивим, — кивнул я. — Но не шумом. Наша сила — в тишине и неожиданности. Если поднимется тревога, нас накроет портовая полиция или коллеги из Корпуса, и тогда легенда «банды иркутских отморозков» станет для нас вполне реальной биографией с очень коротким финалом. Мы работаем максимально тихо.

Я положил на капот одного из фургонов планшет, на который Алиса уже вывела все, что смогла найти по этому пакгаузу в городских архивах. Двухэтажное здание, основной зал, заваленный хламом, и офисные помещения на втором этаже.

— План такой: мы не пойдем через центральный вход. Вот здесь, — я ткнул пальцем в схему, — со стороны, что выходит к воде, есть старый грузовой люк. Он заварен, но это не проблема. Я создам вокруг него «купол тишины», и мы вскроем его, не издав ни звука.

Бойцы переглянулись. О «куполе тишины» они слышали впервые.

— Это как? — не выдержал Ломов.

— Пространство, из которого не выходит звук, — коротко пояснил я. — Внутри этого купола мы сможем работать, и нас не услышат. Это даст нам возможность использовать вот это.

Я кивнул Хмырю, и тот с довольным видом открыл оружейный ящик. Внутри лежали наши новые «игрушки»: короткие штурмовые карабины с массивными глушителями. Рядом магазины с особыми патронами.

— Патроны с пылевым сердечником, — пояснил я, видя их недоумение. — При попадании в цель такая пуля не просто пробивает. Она высвобождает микроскопическое облачко агрессивной Пыли, которая мгновенно начинают разрушать органику. Эффект похож на кислотный ожог изнутри. Наступает болевой шок, мышцы сводит судорогой. Даже если цель выживет, поднять тревогу или оказать сопротивление она уже не сможет.

На лицах бойцов отразилась смесь восхищения и легкого отвращения.

— Разделяемся на две группы. Штурмовая: я, Матвеев, Ломов, Синицын. Наша задача подняться на второй этаж и взять клиента. Группа прикрытия: Ворон, Хмырь и остальные. Вы остаетесь внизу, контролируете периметр, отсекаете пути отхода и страхуете нас. Ворон, ты старший. Если что-то пойдет не так, если мы не выйдем на связь через десять минут после входа, — я посмотрел ему прямо в глаза, — уводишь людей. Это приказ.

Ворон молча кивнул. Я знал, что он единственный, кто сможет выполнить этот приказ, переступив через инстинктивное желание броситься на помощь.

— Теперь самое интересное, охрана. Один стоит у лестницы, двое с Филином в кабинете. Синицын, — я посмотрел на своего лучшего стрелка, — часовой на лестнице твой, тихо, без выстрела.

Синицын, бледный, худой парень, нервно сглотнул, но кивнул.

— Как только часовой ляжет, штурмуем кабинет. Матвеев выносит дверь, мы заходим и работаем из всего, что у нас есть. Ломов, твоя задача — Филин. Не покалечить, просто обездвижить. Две другие цели наши.

Я обвел всех взглядом. План был рискованным, но единственным возможным.

Два наших фургона, потрепанные жизнью и грязью портовых дорог, катили по разбитому шоссе прочь из города. Позади остался ночной Владивосток с его огнями, гудками кораблей и запахом большой воды. Впереди, в темноте, нас ждала встреча, которая должна была стать финальным аккордом нашей первой самостоятельной операции и, одновременно, прологом к чему-то новому и куда более опасному. Я сидел на пассажирском сиденье, рядом с Матвеевым, и молча смотрел на проносящиеся мимо редкие деревья. В голове было гулко и пусто, адреналин отступил, оставив после себя лишь глухую, ноющую усталость и странное чувство опустошения. Мы победили, да. Но цена этой победы — восемь трупов, оставшихся в том пакгаузе, и понимание, что это лишь первая строчка в длинном списке, который нам еще предстоит написать.

— Не спишь, командир? — пробасил Матвеев, не отрывая взгляда от дороги. Его новое лицо, грубое, со следами оспы, которые ему «нарисовала» Алиса, в полумраке кабины выглядело особенно зловеще.

— Пытаюсь, — буркнул я. — Не получается.

— Бывает, — он понимающе хмыкнул. — После первой настоящей грязи всегда так. Потом привыкаешь, хотя к такому привыкнуть нельзя, наверное.

Я ничего не ответил, он был прав. К виду того, как пылевая пуля попадает в человека и тот начинает корчиться, а из дырки в его теле валит едкий зеленоватый дым, привыкнуть было невозможно. Это было не похоже на чистую, почти стерильную смерть от выстрела из обычной винтовки. Это было отвратительно, противоестественно, и от этого еще более эффективно.

Впереди, в свете фар, показался съезд на проселочную дорогу, уходящую в лес. Точка рандеву. Матвеев свернул, и фургон затрясся на ухабах. Через пару сотен метров мы увидели их. Три черных, лишенных каких-либо опознавательных знаков автомобиля, стояли в ряд, перегородив дорогу. Рядом с ними, как тени, застыли несколько фигур в темной форме без знаков различия, бойцы ИСБ.

Мы остановились в двадцати метрах от них. Двигатели затихли, и наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчков и шелестом листвы. Из центральной машины вышел Волков. Все тот же серый плащ, все то же ничего не выражающее лицо.

— Без опозданий, Волчок. Похвально, — его голос был ровным и холодным, как лед.

— Стараемся, — ответил я, вылезая из кабины. Мои парни тоже начали выгружаться из фургонов, молча, без суеты, занимая позиции по периметру. Они не доверяли никому, даже этим «союзникам» из ИСБ.

— Где товар? — спросил Волков, его взгляд скользнул по моим бойцам и вернулся ко мне.

— В кузове, — я кивнул на заднюю дверь нашего фургона. — Комплект полный, один разговорчивый, трое в отключке. Дельта-Кинетик в специальном ошейнике, так что сюрпризов не будет.

Бойцы Волкова, получив от него едва заметный кивок, двинулись к нашему фургону. Они работали так же тихо и слаженно, как и мои парни. Двери открылись, и они начали вытаскивать связанных пленных, как мешки с картошкой.

Последним вывели Филина. Он был бледен, на его лице красовался свежий синяк, а губа была разбита. Увидев черные автомобили и людей в форме без знаков различия, он замер, и в его совиных глазах мелькнуло понимание, а затем и дикий ужас. Он-то, видимо, до последнего надеялся, что его взяли обычные конкуренты, что можно будет договориться, откупиться, что его «хозяева» его вытащат. Но вид бойцов ИСБ, этих безликих призраков, о которых в криминальном мире ходили леденящие душу легенды, уничтожил в нем последнюю надежду.

— Не-е-ет! — его крик был похож на визг подстреленного зайца. Он рванулся, пытаясь вырваться из стальной хватки двух оперативников, но те держали его мертвой хваткой. — Не надо! Только не к ним! Я все расскажу! Все, что знаю! Про Барона, про японцев, про поставки! Только не отдавайте меня им!

Он бился в истерике, на его лице выступили капли пота, глаза безумно вращались. Это был не страх перед тюрьмой или смертью. Это был ужас перед чем-то худшим. Перед подвалами ИСБ, где из человека вытягивают не только информацию, но и саму душу.

Волков смотрел на эту сцену с абсолютным безразличием. Он дождался, пока Филин выдохнется, а затем подошел к нему.

— Ты все расскажешь, — тихо, почти ласково сказал он. — Но не здесь и не сейчас. А тогда, когда мы этого захотим.

Он кивнул своим людям, и те, грубо заломив Филину руки, затолкали его в одну из машин. Дверца захлопнулась, обрывая его отчаянные вопли.

— Ценный кадр, — констатировал Волков, поворачиваясь ко мне. — С ним наши специалисты поработают. Думаю, через пару дней он не только про японцев расскажет, но и вспомнит, в какой горшок ходил в детстве.

Он достал из под плаща небольшой, плоский кейс и протянул мне.

— Здесь ваша новая… зарплата, — на его губах появилась тень усмешки. — И новые документы на всю вашу команду. Легенда та же, «Иркутские», но теперь с более солидной историей. Мы добавили вам пару «подвигов» в полицейские базы данных других регионов. Теперь вы не просто отморозки, а отморозки с репутацией.

Я взял кейс, он был неожиданно тяжелым.

— Что дальше? — спросил я.

— А дальше, Волчок, начинается самое интересное, — Волков подошел ко мне вплотную, и его голос стал тише. — Через три дня вы прибываете во Владивосток. Снимете квартиру в портовом районе, будете вести себя соответственно легенде. Тратить деньги, ходить по кабакам, задирать местных. Ваша задача привлечь внимание. Не полиции, а тех, кто реально заправляет здесь делами. Местный криминалитет должен увидеть в вас новую, дерзкую и голодную стаю, которую можно нанять для грязной работы.

— Нас будут проверять, — констатировал я.

— Обязательно, — кивнул Волков. — Жестко и, скорее всего, кроваво. Но судя по тому, что я видел в том пакгаузе, для вас это не будет проблемой. Пройдете проверку и получите первое задание. Это будет ваш первый шаг к «Барону». Князь хочет, чтобы вы подобрались к нему как можно ближе.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но я его остановил.

— Волков. Тот кристалл, что я передал…

— Им уже занимаются, — оборвал он меня. — Информация подтверждается. И она еще хуже, чем мы думали. Так что работайте, Строганов. От вас сейчас зависит очень многое.

С этими словами он сел в машину, и через мгновение все три черных автомобиля, не зажигая фар, бесшумно растворились в ночной темноте, оставив нас одних на пустынной дороге, с кейсом, полным денег, и билетом в самый центр ада.

Три дня пролетели в лихорадочной подготовке. Мы вернулись в город, но не на базу батальона, а на конспиративную квартиру, которую для нас снял Волков. Это было грязное, прокуренное логово в одном из самых убогих районов города, но для нас это был рай после напряжения последних дней. Пока мои парни отсыпались, лечили мелкие ссадины и вполголоса обсуждали детали прошедшей операции, я, запершись в своей комнате, работал.

— Алиса, Владивосток, — скомандовал я, и на моем виртуальном дисплее развернулась подробная карта города. — Мне нужны не улицы и не дома. Мне нужна его теневая кровеносная система.

— Задача ясна, дорогой хозяин, — ее голографическая фигурка, на этот раз в образе девицы из кабаре, с мундштуком и боа из перьев, появилась в углу экрана. — Начинаю сканирование серой зоны ГИС, полицейских сводок, данных частных охранных агентств, финансовых транзакций… О, это будет весело!

Следующие несколько часов Алиса, как заправский хакер, потрошила информационные сети города. На карте начали появляться маркеры, обрастать связями, формировать целые кластеры.

— Так, вот первая точка. Кабак «Морской Волк» в порту, — комментировала она. — Официально обычная забегаловка для моряков. Неофициально биржа труда для наемников, контрабандистов и прочего сброда. Хозяин бывший боцман, у которого больше связей в криминальном мире, чем у начальника портовой полиции. Дальше… Подпольный бойцовский клуб «Арена» в старых доках. Там решают споры, проигрывают и выигрывают состояния. И там же вербуют самых отмороженных бойцов. Вот игорный дом мадам Вонг, где за партией в маджонг можно договориться о поставке чего угодно, от оружия до Пыли.

Она выстраивала передо мной целую экосистему, живущую по своим, волчьим законам, скрытую от глаз обывателей. Я впитывал эту информацию, запоминал имена, клички, места. Я готовился не просто войти в этот мир, я готовился стать его частью.

На третий день мы были готовы. Наша банда, «Иркутские», прибыла во Владивосток. Уже сами мы сняли большую, но обшарпанную квартиру в доходном доме недалеко от порта, с которой открывался вид на ржавые краны и серые борта кораблей. И начали свою игру…

Мы «мелькали», днем отсыпались, а с наступлением сумерек выходили на охоту. Мы заваливались в «Морской Волк», занимали лучший столик, громко разговаривали, швырялись деньгами, покупая выпивку всем подряд. Матвеев, в своей новой роли «Бати», угрюмо молчал, одним своим видом заставляя притихнуть самых буйных посетителей. Ломов, «Бык», иногда для развлечения вступал в армрестлинг с каким-нибудь пьяным докером и с хрустом укладывал его руку на стол. Хмырь, «Шнырь», незаметно скользил в толпе, слушая разговоры, запоминая лица. А я, Волчок, сидел во главе стола, лениво цедил дорогой коньяк и смотрел на всех с наглым, скучающим видом человека, которому все должны.

Мы были чужаками, дерзкими, с большими деньгами и, судя по нашим лицам и манерам, с большим и кровавым опытом. И нас заметили, я чувствовал на себе оценивающие, колючие взгляды. Видел, как хозяин кабака, протирая стойку, незаметно что-то шепчет подбежавшему мальчишке, и тот пулей вылетает на улицу. За нами наблюдали, нас изучали, нас прощупывали. И я знал, что совсем скоро это прощупывание превратится в проверку на прочность.

Вечер пятницы в кабаке «Морской Волк» был похож на все предыдущие. Тот же густой, слоистый воздух, в котором смешались запахи дешевого табака, перегара, жареной рыбы и несбывшихся надежд. Тот же гул десятков голосов, тонущий в хриплых звуках расстроенного пианино, на котором какой-то одноглазый старик наигрывал заунывную мелодию. Моряки, докеры, мелкие контрабандисты, портовые шлюхи, вся эта разношерстная, кипящая публика жила своей обычной, предсказуемой жизнью.

Мы сидели за нашим обычным столиком в углу, откуда просматривался весь зал. Я, Матвеев, Ломов и Синицын. Остальные парни сегодня отдыхали на квартире. На столе перед нами стояла батарея бутылок с самым дорогим коньяком, который только был в этом заведении, и почти нетронутая еда. Мы не пили, лишь делали вид, лениво прихлебывая из стаканов.

— Скучно, шеф, — пробасил Ломов, с тоской разглядывая свою огромную ладонь. — Может, хоть с кем-нибудь закуситься? Вон тот, в тельняшке, на меня косится уже полчаса. Так и просится, чтобы я ему руку пожал, до хруста.

— Сиди смирно, Бык, — мой голос был тихим и ровным. — Нам нужен не шум, нам нужен результат. Жди…

— Да чего ждать-то? Третий день тут штаны просиживаем, коньяк переводим. На нас уже смотрят, как на мешки с деньгами, которые сами в руки просятся, — не унимался он.

— Именно этого мы и добиваемся, — я сделал небольшой глоток. — Хищник нападает не на того, кто громче рычит, а на того, кто кажется легкой и жирной добычей.

Я говорил это Ломову, но на самом деле прислушивался к другому голосу, звучавшему у меня в голове.

— Командир, внимание, — голос Алисы был спокоен, как всегда, но в нем появились новые, стальные нотки. — За столиком у входа трое. Пульс учащенный, уровень адреналина повышен. Двое из них вооружены, короткостволы в поясных кобурах. Еще двое за стойкой бара, делают вид, что пьют пиво, но не спускают с нас глаз. И еще один на улице, у входа. Классическая «коробочка», похоже, сегодня твой выход, дорогой хозяин.

Я медленно обвел взглядом зал. Да, вот они, трое за столиком у входа, типичные «быки», коротко стриженные, с пустыми глазами и мышцами, накачанными не в спортзале, а в уличных драках. Те, что у бара, выглядели чуть умнее, один из них, видимо, старший. А тот, что на улице… его я не видел, но верил Алисе на слово.

— Начинается, — так же тихо сказал я своим парням. — Работаем по второму сценарию. Я приманка, вы капкан. Синицын, твоя цель тот, что у стойки, справа. Ломов, твой левый. Матвеев, страхуешь меня и вход. Действуем только по моей команде.

Парни едва заметно кивнули, внешне они остались такими же расслабленными, но я видел, как напряглись их мышцы под дешевыми куртками, как в глазах появился холодный, хищный блеск.

Проверка не заставила себя долго ждать. Один из «быков» за столиком у входа, самый здоровый, поднялся и, покачиваясь, будто пьяный, направился в нашу сторону. Он шел, нарочито неловко лавируя между столиками, и я уже знал, что произойдет в следующую секунду.

«Случайно» споткнувшись рядом с нашим столом, он с размаху опрокинул на меня свой бокал с дешевым, вонючим пивом. Липкая, холодная жидкость залила мне грудь и колени.

В зале на мгновение стало тихо, даже пианист перестал играть. Все взгляды устремились на наш столик. Это был классический, затертый до дыр прием, начало любой кабацкой драки.

— Опаньки, братан, извиняй, — громила изобразил на своей тупой физиономии пьяное раскаяние. — Нога поехала, с кем не бывает.

Он протянул свою огромную лапу, собираясь по-дружески хлопнуть меня по плечу, но на самом деле готовясь нанести первый, оглушающий удар.

Я не стал вскакивать, не стал кричать. Медленно поднял на него глаза, и на моем лице не было ни злости, ни испуга. Только ледяное, презрительное спокойствие.

— Бывает, — спокойно согласился я. Достал из кармана пачку дорогих сигарет, вынул одну и постучал ею по столу. — Но за химчистку костюма придется заплатить. Думаю, пары сотен хватит. И за моральный ущерб еще столько же.

Громила на секунду опешил. Он ожидал криков, угроз, но никак не такого делового подхода. Его подельники за столиком и у бара напряглись.

— Чего-о-о? — протянул он, его лицо начало багроветь. — Ты че, фраер, рамсы попутал? Я ж по-хорошему извинился.

— А я по-хорошему предлагаю тебе заплатить, — я все так же спокойно смотрел на него. — Иначе разговор у нас пойдет в другом ключе. И он тебе не понравится.

Я видел, как это действует на него. Мое спокойствие, моя уверенность, мой дорогой коньяк и сигареты, все это било ему по мозгам. Он, привыкший, что перед его габаритами все пасуют, столкнулся с чем-то непонятным и оттого еще более раздражающим.

— Да ты… да я тебя… — он зарычал, как бык, и его кулак, размером с мою голову, наконец-то полетел в мою сторону.

Это был сигнал. Я не стал уклоняться, просто чуть сместился на стуле, и удар прошел вскользь, лишь чиркнув по моему плечу. Но в это же мгновение моя нога, обутая в тяжелый армейский ботинок, нанесла короткий, точный удар под коленную чашечку. Хруст был слышен даже сквозь шум в зале. Громила взвыл от боли и начал заваливаться на бок.

И в этот момент мой капкан захлопнулся. Ломов, до этого сидевший неподвижно, как скала, пришел в движение. Он не встал, он просто подался вперед и его рука, как клешня краба, вцепилась в горло второму «быку», который уже вскакивал со своего места, выхватывая нож. Ломов просто поднял его над столом, как котенка, и с силой приложил головой об столешницу. Раздался глухой, мокрый звук.

Синицын действовал еще быстрее. Он, как тень, скользнул к бару. Тот, что был его целью, уже тянулся за пистолетом, но не успел. Рука Синицына метнулась вперед, и в горле бандита что-то хрустнуло. Он захрипел, выпучив глаза, и начал оседать за стойку, роняя так и не вынутый пистолет.

Старший, второй у бара, оказался проворнее. Он успел выхватить свой ствол и выстрелить. Но не в нас, стрелял в потолок. Грохот выстрела потонул в женских визгах и криках. В зале началась паника, люди бросились к выходу, опрокидывая столы и стулья. Хозяин кабака, тот самый матерый боцман, нырнул под стойку.

— Уходим! — рявкнул старший, и, прикрываясь толпой, бросился к запасному выходу.

Мой первый «клиент», тот, что с пробитым коленом, попытался отползти. Но Матвеев, который до этого момента просто сидел и наблюдал, загородил ему дорогу. Он не стал его бить, просто наступил своей огромной ногой ему на здоровую ногу. Раздался еще один отвратительный хруст. Громила закричал так, что, казалось, в баре полопаются все стаканы.

— На выход! — скомандовал я, опрокидывая наш стол и используя его как прикрытие.

Мы двинулись к тому же запасному выходу, за которым скрылся старший этого балагана. Не потому, что хотели его догнать, это было частью плана. Выход вел в узкий, темный переулок, идеальное место для завершения «проверки».

Мы вывалились в переулок, свежий, влажный морской воздух ударил в лицо после душного кабака. Старший бандит уже ждал нас, и он был не один. С ним был тот, седьмой, который караулил на улице, и еще двое, выскочившие из подворотни напротив. Четверо против нас четверых. Теперь расклад был равным.

— Ну что, крысы иркутские, допрыгались? — прошипел старший, его лицо было искажено злобой. В руках у него был пистолет, остальные трое были вооружены ножами и кастетами. — Думали, самые крутые? Сейчас мы вам покажем, кто во Владивостоке хозяин.

— Говоришь много, — я сплюнул на землю. — Устал, наверное. Давай мы тебе поможем отдохнуть. Отпуск за наш счёт, пожизненный…

Это было приглашение, и они его приняли.

Переулок был узким и вонючим, как кишки Левиафана. С одной стороны глухая кирпичная стена, поросшая мхом, с другой задворки каких-то складов с заколоченными окнами. Тусклый свет от единственного фонаря едва пробивался сквозь ночную мглу, выхватывая из темноты обрывки наших теней, которые уродливыми, ломаными фигурами плясали на стенах. Воздух был тяжелым, пахло помоями и мочой.

Расклад, на первый взгляд, равный. Но я видел их глаза, их позы, оружие. Старший с пистолетом, да, это была проблема. Но остальные трое обычные уличные псы, вооруженные ножами и кастетами, уверенные в своей силе и безнаказанности. Они не знали, что против них вышли не просто заезжие гастролеры.

— Развлекайтесь, парни, — бросил я своим, делая шаг назад, в тень. — Только быстро. И двоих оставьте, чтобы было кому доложить о нашем гостеприимстве.

Старший, тот, что с пистолетом, усмехнулся. Он расценил мои слова как браваду, а мой шаг назад как трусость. Решил, что я, командир, самый слабый, и решил выбить меня первым. Он вскинул пистолет, целясь мне в грудь.

— Алиса, импульс, — мысленно скомандовал я.

В тот момент, когда его палец уже начал давить на спусковой крючок, я выставил вперед ладонь. Никаких вспышек, никаких спецэффектов, просто невидимая волна кинетической энергии сорвалась с моей руки. Она ударила не в него, а в кучу мусора, лежавшую рядом с ним: пустые ящики, какие-то доски, ржавая бочка.

Весь этот хлам, словно от взрыва невидимой гранаты, взлетел в воздух и обрушился на стрелка. Начальник цирка не ожидал такого фокуса. Бочка с грохотом ударила его, сбивая с ног, а град из осколков стекла и досок накрыл его сверху. Раздался приглушенный мат и стук упавшего на брусчатку пистолета. Угроза была нейтрализована, даже не начавшись. А мои парни уже работали.

Двое с ножами, самые ретивые, бросились на Матвеева. Они видели перед собой огромного, неповоротливого мужика и решили, что вдвоем легко его порежут. Это была их последняя ошибка в жизни.

Матвеев не стал уклоняться или ставить блоки. Он просто сделал шаг им навстречу, принимая их атаку. Первый бандит нанес удар ножом, целясь в живот. Но лезвие скользнуло по скрытому под курткой бронежилету. Глаза нападавшего расширились от удивления, и в этот момент рука Матвеева, огромная, как медвежья лапа, обхватила его шею. Раздался короткий, влажный хруст, и тело бандита безвольно обмякло.

Второй успел увидеть смерть своего подельника, и в его глазах мелькнул страх. Он попытался отскочить, но было поздно. Матвеев, не выпуская из одной руки уже мертвого врага, второй рукой просто схватил его за плечо и с силой впечатал в кирпичную стену. Удар был такой силы, что, казалось, весь переулок содрогнулся. Голова бандита неестественно дернулась, и он затих, сползая по стене и оставляя на ней кровавый след. Два трупа за три секунды. Это был стиль «Бати». Грубо, прямолинейно, эффективно.

Третий противник, вооруженный кастетом, оказался умнее. Он не полез напролом, а бросился на Синицына, который казался самым хрупким из нас. Он нанес быстрый, размашистый удар, целясь в висок.

Но Синицын был не хрупкой барышней, скорее змеей. Ушел от удара легким, почти танцующим движением, и в то же мгновение его нога взметнулась вверх. Кончик его ботинка с точностью врезался в запястье противника, державшее кастет. Бандит взвыл, роняя кастет, и схватился за раздробленную руку. Синицын не дал ему опомниться. Второй удар, короткий, как выстрел, коленом в пах. Противник согнулся пополам, захлебываясь собственным криком. И завершающий, третий удар, локтем в основание черепа. Тело рухнуло на землю, как мешок. Синицын даже не запыхался.

Оставался Ломов, ему достался тот, которого я оглушил мусором. Бандит уже выбирался из-под ящиков, пытаясь дотянуться до своего пистолета. Но Ломов не дал ему этого шанса. Просто подошел и со всей своей медвежьей силищей наступил ему на кисть руки, лежавшую рядом с пистолетом.

Крик, который вырвался из горла бандита, был нечеловеческим. Это был визг существа, которому только что перемололи в крошево все кости в руке. Ломов поднял ногу, и мы увидели то, что от нее осталось, бесформенное, кровавое месиво.

Бой был окончен. Все заняло не больше пятнадцати секунд. Два трупа, один в глубоком нокауте и, скорее всего, с переломом шеи, и один, корчащийся на земле от боли, с раздробленной рукой и ногой.

Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь стонами раненых и нашим тяжелым дыханием. Я подошел к тому, кто еще был в сознании. Он лежал на земле, прижимая к себе размозженную руку, и смотрел на нас глазами, полными боли. Я присел перед ним на корточки.

— Больно? — спросил я с искренним, как мне показалось, сочувствием.

Он что-то промычал в ответ, из его рта текла слюна, смешанная с кровью.

— Будет еще больнее, если ты сейчас же не скажешь мне, кто вас послал, — мой голос стал ледяным. Я достал из кармана свой охотничий нож и медленно провел лезвием по его щеке, оставляя тонкий красный порез.

— Я… я не знаю… — прохрипел он. — Муха… его так кличут… он сказал, надо проверить… заезжих…

— Муха, значит, — я кивнул. — Хорошая кличка, жаль, что недолгая. Так вот, слушай сюда, ты, насекомое. Ты сейчас поползешь к своему Мухе. И передашь ему от Волчка и «Иркутских», что проверка прошла успешно. И что мы готовы к серьезному разговору. И если у него есть работа, мы готовы ее выполнить. Но если он или кто-то из его шестерок еще раз попробует надавить нас вот так, по-тупому, — я сильнее нажал на нож, и он снова взвизгнул, — то в следующий раз я не буду таким добрым. В следующий раз я вырежу весь ваш муравейник, начиная с твоего Мухи. Ты меня понял?

Он судорожно закивал, его глаза наполнились слезами от боли и страха.

— Вот и отлично, — я встал и вытер лезвие ножа о его куртку. — А теперь ползи. И чтобы духу твоего здесь не было.

Я посмотрел на второго, которого вырубил Синицын. Он начинал приходить в себя, стонал.

— Ломов, помоги его товарищу тоже вспомнить дорогу домой.

Ломов понимающе хмыкнул, подошел и с размаху пнул лежащего в бок. Раздался треск ломаемых ребер и новый стон.

— Все, парни, уходим, — скомандовал я. — Скоро здесь будет полиция.

Мы развернулись и, не оглядываясь, пошли прочь из этого вонючего переулка, оставляя за спиной два трупа, двух покалеченных ублюдков и громкую, кровавую заявку на свое место в криминальном мире этого города.

Наша новая квартира встретила нас запахом дешевого антисептика и молчаливым напряжением. Остальные парни, услышав по условному сигналу, что мы возвращаемся, уже ждали нас. Никто не задавал вопросов, но по их глазам я видел, что они все понимают. Видели нашу окровавленную одежду, сбитые костяшки на кулаках Ломова и холодный блеск в глазах Синицына.

— Умыться, переодеться, — коротко бросил я, проходя в свою комнату. — Через десять минут всем собраться на кухне.

Это был наш ритуал, который я ввел еще после «Лисьей Норы». Никакого пьяного бахвальства, никакого «разбора полетов» на эмоциях. Только холодный, трезвый анализ. Каждая операция, даже самая успешная, должна быть препарирована, как лягушка на уроке биологии. Найти ошибки, выявить слабые места, сделать выводы. Это спасало жизни. Через десять минут мы сидели на тесной, прокуренной кухне…

— В целом, — закончил я разбор, — задачу выполнили, заявку сделали. Теперь ждем ответной реакции. Будьте начеку, следующие несколько дней никуда не выходим, сидим тихо. Они должны сами нас найти.

И нас нашли даже быстрее, чем я ожидал.

Прошло всего два дня. Мы сидели в нашей берлоге и ждали, когда дернется ниточка. Парни чистили оружие, играли в карты, травили байки. Но напряжение не спадало, все понимали, что сейчас решается наша дальнейшая судьба в этом городе. Либо нас примут в игру, либо попытаются вырезать под корень, чтобы другим неповадно было.

На третий день, под вечер, в нашу дверь постучали. Не нагло, как полиция, не робко, как соседи. Три коротких, уверенных стука.

Все в комнате замерли. Матвеев, который сидел ближе всех к двери, молча поднялся, его рука легла на рукоять пистолета, торчащего из-за пояса. Я кивком указал остальным занять позиции. Через секунду квартира превратилась в смертельную ловушку.

— Кто? — пробасил Матвеев, подойдя к двери.

— От Мухи, — раздался с той стороны спокойный, чуть гнусавый голос. — К Волчку есть разговор.

Ниточка дернулась…

Я дал Матвееву знак, он отодвинул засов и приоткрыл дверь. На пороге стоял один человек, невысокий, худой, одетый в дорогой, идеально сидящий костюм, что резко контрастировало с убожеством нашего подъезда. На его бледном лице застыло выражение скучающего превосходства, но в глазах, умных и холодных, я заметил плохо скрываемую настороженность. Он не был бойцом, скорее из тех, кто отдает приказы.

— Волчок здесь? — спросил он, с легкой брезгливостью оглядывая Матвеева.

— Здесь, — ответил я, выходя из комнаты. — А ты кто такой будешь, голубь сизокрылый? Муха тебя почту разносить нанял?

Гость смерил меня оценивающим взглядом, задержавшись на шрамах на моем лице.

— Меня зовут Константин, — представился он. — А Муха… скажем так, у Мухи сейчас много дел. Он лечит сломанные крылышки. И передает вам свое уважение.

— Мы не любим, когда нас беспокоят по пустякам, — я пожал плечами. — Твои друзья были слишком назойливы.

— Они были идиотами, — спокойно согласился Константин. — И они заплатили за свою глупость. Но их наниматель впечатлен вашей… эффективностью. И хотел бы познакомиться поближе.

Он достал из внутреннего кармана визитную карточку из плотного, дорогого картона и протянул мне.

— Завтра, в десять вечера. Ресторан «Панорама». Наш босс будет рад видеть вас. Одного. Никого не тронут, Барон дал своё слово.

Я взял карточку, на ней было лишь название ресторана и время. Никаких имен, никаких телефонов.

— Барон? — я усмехнулся. — Серьезная птица. А он не боится, что я тоже могу оказаться слишком «эффективным»?

— Господин Барон ничего не боится, — в голосе Константина прозвучал металл. — А вот вам я бы советовал не делать глупостей. В «Панораме» вас будут ждать люди, после встречи с которыми ваши прошлые оппоненты покажутся вам милыми котятами. От таких приглашений не отказываются, Волчок.

Он развернулся и, не прощаясь, зашагал вниз по лестнице. Я остался стоять с карточкой в руке. На кухне воцарилась тишина, все смотрели на меня.

— Ну что, командир? — наконец нарушил молчание Ворон. — Пойдешь на встречу с этим… Бароном? Это же явная ловушка.

— Ловушка, — согласился я, переворачивая визитку. — Конечно, ловушка. Именно в нее нам и нужно залезть.

Я посмотрел на своих парней, на их напряженные, готовые к бою лица.

— Ну что, джентльмены. Кажется, нас пригласили на танец. Пора показать местной аристократии, как танцуют в Иркутске.

Визитная карточка из плотного, дорогого картона казалась в моей руке инородным предметом. Тяжелая, с тиснеными золотыми буквами, она была похожа на надгробную плиту для чьей-то спокойной жизни. «Панорама», десять вечера. Ни адреса, ни имени. Послание, которое было одновременно приглашением и приговором. И все это было брошено на стол нашей прокуренной, воняющей дешевым пивом и жареными пельменями кухни.

Мои парни стояли вокруг, образовав плотное, молчаливое кольцо. Воздух на кухне загустел, стал вязким от напряжения. Десять пар глаз, десять разных взглядов были устремлены на меня, и в каждом из них читался один и тот же невысказанный вопрос: «Что дальше, командир?».

— Ловушка, — первым нарушил тишину Ворон. Его голос, как всегда, был спокоен, словно он разбирал не нашу с вами судьбу, а шахматную партию. — Классическая ловушка. Приглашение в чужое логово, одного, без охраны. Они либо хотят тебя тихо убрать, либо проверить, насколько ты безумен, чтобы на это согласиться.

— А я говорю, надо идти, — пробасил Ломов, сжимая свои огромные кулаки. На костяшках еще виднелись свежие ссадины после вчерашней «проверки». — Только идти не одному. Всей нашей гоп-компанией, завалимся в эту их «Панораму», столы перевернем, и пусть этот их Барон сам к нам на разговор выходит. Покажем им, кто тут хозяин.

— И нас всех положат там же, под столами, — возразил ему Синицын, который молча чистил свой стилет. Его движения были плавными, почти медитативными. — Ты слышал, что этот хлыщ в костюме сказал? Там будут люди посерьезнее тех вчерашних отморозков. Если это ресторан для «элиты», то охрана там не с дубинками ходит. Там будут Кинетики, и не уровня Эпсилон.

— Так и у нас командир не пальцем деланный! — не унимался Ломов. — Да и мы теперь не с голыми руками.

Он с любовью похлопал по рукояти тяжелого армейского пистолета, который теперь торчал у него из-за пояса.

— Тихо, — оборвал их спор Матвеев. Он сидел во главе стола, напротив меня, и его лицо, превращенное Алисой в маску старого рецидивиста, было мрачнее тучи. — Командир думает.

Все замолчали и снова уставились на меня. Они спорили, предлагали варианты, но я видел, что каждый из них ждет моего решения. И каждый из них примет его, каким бы оно ни было. И от этого груз ответственности становился еще тяжелее. Я чувствовал себя сапером, который держит в руках незнакомое взрывное устройство. Один неверный ход и мы все взлетим на воздух.

— Ворон прав, это ловушка, — наконец произнес я, и все в комнате подались вперед. — И Ломов прав, идти туда одному, верное самоубийство. Но и вламываться всей толпой тоже. Мы не знаем их сил, не знаем расположения, нас просто перестреляют, как куропаток в тире.

Я поднял визитку.

— «Панорама». Название говорит само за себя. Скорее всего, это ресторан на крыше одного из высоких зданий в центре. С хорошим обзором и, что самое главное, с ограниченным количеством входов и выходов. Идеальное место для того, чтобы устроить засаду. Или для того, чтобы контролировать всех, кто входит и выходит.

— Так что, не пойдем? — с надеждой спросил один из молодых бойцов, недавно присоединившихся к нашей «стае».

— Пойдем, — твердо сказал я. — Мы не можем отказаться. Отказ будет расценен как слабость. И тогда они придут за нами уже не с приглашениями, а с оружием. Придут не в ресторан, а сюда, в нашу берлогу. Мы должны принять их правила игры. Но мы будем играть по ним так, как выгодно нам.

Я обвел всех взглядом, встречая каждый взгляд.

— Я пойду один, это приманка, и я должен ее проглотить. Но, — сделал паузу, — пока эта приманка будет отвлекать на себя внимание хищников, вы подготовите для них свой собственный капкан.

Я посмотрел на Ворона.

— Ты, Синицын и Хмырь. Ваша задача разведка. Через час я хочу знать об этом ресторане все. Планы здания, расположение входов, выходов, вентиляционных шахт. Системы охраны, количество постов, маршруты патрулей. Все, что сможете найти.

Затем мой взгляд переместился на Матвеева.

— Сержант, ты и Ломов. Ваша задача силовое прикрытие, займете позицию в здании напротив. Нужна огневая точка с идеальным обзором на вход в ресторан и на окна. Я хочу, чтобы каждый, кто войдет или выйдет оттуда, был у вас на мушке.

— Будет сделано, командир, — коротко кивнул Матвеев. — У нас есть пара «подарков» для таких случаев.

Я знал, о чем он. Пара крупнокалиберных снайперских винтовок, которые мы «позаимствовали» на одном из армейских складов, были идеальным инструментом для такой работы, к ним в близкие друзья так же можно записать пулемёт.

— Остальные, — я обратился к оставшимся бойцам, — вы группа быстрого реагирования. Будете ждать в фургоне в квартале от ресторана. Двигатели прогреты, оружие наготове. Если что-то пойдет не так, если я подам условный сигнал или не выйду на связь в назначенное время, ваша задача прорваться к ресторану и обеспечить мне путь к отходу.

— Командир, — подал голос Синицын. — А что, если они тебя там… просто прирежут? Тихо, без шума, мы даже не узнаем.

Это был самый резонный вопрос.

— Не прирежут, — я усмехнулся. — По крайней мере, не сразу. Я для них пока что темная лошадка. Местные захотят поговорить, понять, кто я, откуда, кто за мной стоит. У меня будет время. И… у меня будет свой козырь в рукаве.

Я не стал им рассказывать про Алису, про нанитов, про свои истинные способности. Они верили, что я просто очень сильный и удачливый Кинетик. И пока этого было достаточно.

— Все, мужики. Время пошло, за работу, — я хлопнул ладонью по столу. — Сегодня мы будем танцевать с дьяволом. И наша задача оттоптать ему ноги.

Ночь перед встречей превратила нашу обшарпанную квартиру в гудящий улей, штаб подпольной армии. Пока Матвеев и Ломов, укутавшись в плащи, ушли на «рекогносцировку», подбирая подходящее здание для будущей лежки, а остальные парни готовили оружие и снаряжение, мы с разведывательной тройкой развернули свой собственный командный пункт.

Центром этого пункта стала кухня. Засаленный стол был очищен от остатков еды и заставлен аппаратурой, от вида которой у любого полицейского техника волосы встали бы дыбом. В центре стоял мой полевой тактический планшет, подключенный к усилителю сигнала, который мы с Хмырём скрутили из деталей, купленных на местной барахолке.

— Ну что, дорогой хозяин, вскрываем консервную банку? — голографическая фигурка Алисы, на этот раз в строгом деловом костюме и очках, деловито потерла ручки. — Ресторан «Панорама». Находится на крыше двадцатиэтажного бизнес-центра «Владивосток- Групп», самое высокое здание в деловом квартале. Принадлежит… о, как интересно! Принадлежит оффшорной компании, зарегистрированной на далёких островах, конечный бенефициар некий мистер Смит. Очень оригинально, сейчас расплачусь от умиления.

— Ближе к делу, Алиса, — поторопил я ее. — Мне нужны не финансовые схемы, а чертежи.

— Минуточку терпения, — она картинно поправила очки. — Взламываю базу данных городского архитектурного бюро… Готово. Вывожу на экран…

На планшете появилась трехмерная модель здания. Двадцать этажей офисов, подземный паркинг на три уровня, и на крыше, как вишенка на торте, стеклянный купол ресторана.

— Так, что у нас тут? — я начал изучать схему, увеличивая и поворачивая ее. — Два основных входа: центральный и служебный. Четыре лифтовых шахты, две для посетителей, две для персонала. Пожарная лестница… одна, в ядре здания. Уже неплохо. Ворон, смотри.

Ворон, который до этого молча наблюдал за моими манипуляциями, наклонился над планшетом. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах горел живой интерес.

— Лифты для посетителей ведут прямо в холл ресторана, — комментировал я, подсвечивая нужные участки. — Это идеально для другой стороны, нас будут ждать прямо у дверей. Служебные лифты выходят в кухонную зону. Тоже не вариант, там будет полно народу. Пожарная лестница… выходит на крышу, но в стороне от ресторана, вот здесь. Отсюда до входа метров пятьдесят открытого, простреливаемого пространства.

— Вентиляция, — коротко бросил Ворон, его палец указал на схему вентиляционных коробов. — Центральная шахта идет через все здание и выходит на крышу, вот тут, прямо за кухней. Короба широкие, человек пролезет.

— Хмырь, это по твоей части, — я посмотрел на нашего специалиста по «тихим» проникновениям. — Сможешь пролезть?

Хмырь, который до этого сидел в углу и что-то ковырял в механизме зажигалки, подошел к столу. Он несколько секунд изучал схему, прищурив свои хитрые, вороватые глазки.

— Если решетки на стандартных болтах, а не на сварке, то смогу, — он пожал плечами. — Десять минут, и я буду на кухне, нюхать, чем там у них пахнет. Только шумно будет.

— Шума не будет, — заверил я его. — Пыль сделает свое дело, хоть и пришлось мне попыхтеть, но смог для тебя собрать волшебную коробочку, устройство создаёт аналог купола тишины, время работы после активации всего сорок минут, так что поторопись. Твоя задача попасть внутрь, заложить пару наших «светлячков» на кухне и в подсобках, и убраться оттуда незамеченным.

«Светлячки», это миниатюрные аудио-видео жучки, еще одна моя разработка. Они были размером с ноготь мизинца и могли работать автономно до двенадцати часов.

— Принято, шеф, — Хмырь ухмыльнулся. — Будет сделано в лучшем виде. Люблю лазить там, где не положено.

— Теперь охрана, — я переключился на другую задачу. — Алиса, что у нас по ним?

— Частное охранное предприятие «Бастион», — тут же отозвалась она. — Владелец отставной армейский полковник, явно непростой. В штате бывшие спецназовцы, ветераны аномальных войн. Серьезные ребята, у них контракт на охрану всего бизнес-центра. Но… — она сделала паузу, — судя по перехваченным данным внутренней сети, сегодня вечером на охрану именно ресторана заступает «особая» смена. Двенадцать человек, которые не числятся в официальном штате «Бастиона». Позывные: «Волкодав», «Кремень», «Змей»… Интересные имена.

— Похоже, сегодня ресторан держит личная гвардия Барона, — заключил я вслух. — Значит, стандартные протоколы охраны сегодня работать не будут. Они будут действовать по своим правилам. Синицын, это для тебя.

Я вывел на экран поэтажный план здания напротив.

— Вот здесь, — я указал на крышу, — идеальная точка. Отсюда прямой обзор на центральный вход в бизнес-центр и на панорамные окна ресторана. Матвеев и Ломов обеспечат тебе прикрытие и, если понадобится, огневую поддержку. Твоя задача вести наблюдение. Мне нужно знать, кто входит, кто выходит, сколько их, как вооружены. И, самое главное, — я посмотрел ему прямо в глаза, — если я подам сигнал, или если что-то покажется тебе подозрительным, ты должен быть готов отработать по окнам. Не для того, чтобы убить, а для того, чтобы создать панику и дать мне шанс уйти.

Синицын молча кивнул.

— Пока вы будете заниматься этим, — продолжил, оглядев всех — я займусь главным.

Снова осмотрел на схему ресторана, стеклянный купол, панорамные окна… красиво, но чертовски уязвимо.

— Алиса, мне нужна полная симуляция. Просчитай мертвые зоны для снайперского огня с позиции Синицына. Учти угол обзора, возможные препятствия, толщину бронестекол, если они там есть. Я должен знать, где в этом ресторане я буду в относительной безопасности, а где как на ладони.

— Уже работаю, командир, — отозвалась она. — Симуляция будет готова через пять минут. И еще… я тут покопалась в базе данных городской телефонной сети, нашла кое-что забавное. Из ресторана «Панорама» за последний месяц было совершено семнадцать звонков на закрытый правительственный номер, который принадлежит… помощнику сенатора Орлова.

У меня внутри все похолодело, снова Орлов. Этот спрут распустил свои щупальца повсюду. Значит, Барон был не просто криминальным авторитетом. Он был частью той самой сети, той самой гидры, которую мне поручил обезглавить Князь. И моя встреча, это не просто смотрины нового бойца, было что-то большее.

Через час разведгруппа ушла, Хмырь, одетый в робу городского техника-ремонтника, с ящиком инструментов, в котором лежало все необходимое для вскрытия любой вентиляции. Ворон и Синицын, в неприметной гражданской одежде, растворились в вечернем городе.

Я остался один, на планшете передо мной была готовая модель ресторана, с подсвеченными «красными» и «зелеными» зонами. Я изучал ее, запоминая каждый столик, каждый поворот. Я готовился к танцу, и я должен был знать сцену лучше, чем мой партнер. В этой игре на выживание любая мелочь могла стать решающей, а проигрывать не собирался.

Без десяти десять вечера я стоял перед громадным, сияющим огнями зданием. Небоскреб из стекла и стали, устремленный в темное, бархатное небо, был похож на гигантский кристалл, выросший посреди города. Это был символ новой эпохи, символ власти и больших денег. И сегодня мне предстояло войти в самое сердце этой власти.

На мне был лучший костюм, который мы смогли найти, дорогой, но не кричащий, темно-серого цвета. Под ним легкий, но прочный бронежилет скрытого ношения. В поясной кобуре, под пиджаком, лежал мой верный, доработанный пистолет. Внешне я был похож на преуспевающего коммерсанта средней руки, приехавшего на деловую встречу. Но внутри я был натянутой до предела струной, готовой в любой момент лопнуть и полоснуть по горлу.

В ухе почти неощутимо вибрировал миниатюрный наушник, связывающий меня с моей командой.

— Командир, говорит Ворон. Я на месте, в кафе напротив. Центральный вход под наблюдением, пока все чисто.

— Матвеев на связи, — раздался в ухе голос сержанта. — Мы на крыше, позиция шикарная, весь «аквариум» как на ладони. Вижу столики, вижу официантов. Синицын уже присмотрел себе пару «целей» на всякий случай.

— Хмырь на связи, шеф. Я уже в здании, в техническом помещении на восемнадцатом этаже, потихоньку продвигаюсь. Вентиляция здесь, конечно, не как на Елисейских полях, пыльно, но терпимо.

— Принял, — коротко ответил я. — Продолжайте работу, я вхожу.

Шагнул в сияющий, отделанный мрамором и позолотой холл бизнес-центра. Здесь было прохладно и пахло дорогим парфюмом. Меня встретили двое, огромные, как шкафы, в безупречных черных костюмах, с каменными лицами и пустыми глазами профессиональных телохранителей. Это были те самые, из «особой» смены.

— Господин Волков? — один из них обратился ко мне, его голос был лишен каких-либо интонаций.

— Он самый, — я смерил их наглым, скучающим взглядом.

— Прошу за нами. Господин Барон вас ждет.

Они не стали меня обыскивать, это было бы оскорблением. Но я чувствовал, как их взгляды сканируют меня, отмечая каждую деталь: как сидит пиджак, где лежат руки.

Меня провели к отдельному, богато отделанному лифту. Один из охранников вошел со мной, второй остался внизу. Мы поднимались в полной тишине, нарушаемой лишь тихой, успокаивающей музыкой. На двадцатом этаже двери лифта бесшумно разъехались, и я шагнул в холл ресторана.

Первое, что поражало, это, конечно же, вид. Одна из стен была полностью стеклянной, и за ней, как на ладони, лежал ночной Владивосток, россыпь миллионов огней, отражающихся в темной глади залива. Внутри было тихо, играла живая музыка, рояль и саксофон. Публика была соответствующей: холеные мужчины в дорогих костюмах, дамы в вечерних платьях и бриллиантах. Воздух был пропитан запахом денег, власти и тонкого лицемерия. Я здесь был чужим, и это чувствовали все, кто встречался со мной взглядом.

Ко мне тут же подошел метрдотель в безупречном фраке.

— Добрый вечер, господин. У вас заказан столик?

— Меня ждут, — коротко бросил я.

— Конечно, — он подобострастно улыбнулся. — Прошу за мной.

Он провел меня через весь зал к отдельному, самому большому столику, расположенному в углу, откуда открывался лучший вид на город. За столиком сидел один человек.

На первый взгляд, в нем не было ничего примечательного. Мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, в идеально сидящем костюме. У него было лицо не бандита, а скорее университетского профессора или успешного адвоката: высокий лоб, умные, чуть усталые глаза, тонкие, аристократические черты лица. Он неспешно пил вино, глядя на город, но, когда он поднял на меня взгляд, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В его глазах была глубина и такая скрытая сила, что мне на мгновение стало трудно дышать.

— Господин Волков, я полагаю? — его голос был мягким и располагающим, но в нем звучали стальные нотки. — Присаживайтесь, рад, что вы приняли мое скромное приглашение.

Я сел напротив него, положив руки на стол. Вокруг нашего столика, на почтительном расстоянии, я заметил еще как минимум четверых его «охранников», которые делали вид, что просто наслаждаются вечером.

— Приглашение было слишком настойчивым, чтобы от него отказываться, — я усмехнулся.

— Иногда приходится быть настойчивым, чтобы добиться желаемого, — он улыбнулся, но его глаза остались холодными. — Вы произвели много шума в моем городе, господин Волков. Вы и ваша… команда. Я ценю эффективность, но не люблю, когда в моем пруду кто-то ловит рыбу без моего разрешения.

— Ваш пруд был слишком мутным, — я пожал плечами. — Мы просто помогли его немного почистить. Те, кого мы убрали, были просто мусором.

— Возможно, — он сделал глоток вина. — Но это был мой мусор и только я решаю, когда и как его убирать. Впрочем, — он отставил бокал, — я пригласил вас не для того, чтобы читать нотации. Я хочу предложить вам работу.

— Слушаю, — я постарался, чтобы мой голос звучал заинтересованно, но не слишком жадно.

— Вы показали, что умеете решать проблемы. Быстро, жестко и без лишних свидетелей. У меня есть для вас одна такая проблема. Есть один человек, который мне очень мешает. Конкурент… Он пытается откусить кусок от моего пирога. Его зовут… скажем так, господин Петров. Он владеет несколькими транспортными компаниями и в последнее время стал слишком жадным, перехватывает мои караваны, отбирает мой груз.

Он смотрел мне прямо в глаза, пытаясь прочитать мою реакцию.

— Я хочу, чтобы вы его… успокоили. Не убили, нет, — он махнул рукой. — Это было бы слишком просто и шумно. Я хочу, чтобы вы преподали ему урок. Жестокий, кровавый, показательный урок, после которого он надолго забудет дорогу в мой бизнес. Я хочу, чтобы вы уничтожили его следующий караван. Не просто ограбили, а именно уничтожили. Сожгли машины, перебили охрану, а сам груз… — он усмехнулся, — сам груз можете забрать себе в качестве бонуса за хорошую работу.

Это была идеальная проверка. Он посылал меня, чужака, против своего конкурента. Если я справлюсь, он получит двойную выгоду: избавится от конкурента и получит в свое распоряжение эффективную команду. Если я провалюсь, он ничего не теряет. Просто одна банда головорезов уничтожит другую.

— Интересное предложение, — я сделал вид, что размышляю. — Но у любой работы есть цена помимо «бонуса».

— Разумеется, — Барон кивнул. — Пятьдесят тысяч наличными. Половина сейчас, половина после выполнения.

Сумма была внушительной. Достаточной, чтобы любая банда головорезов, не раздумывая, согласилась.

— Идет, — я кивнул. — Где и когда будет этот караван?

— Это вы узнаете, когда придет время, — он улыбнулся. — Мои люди свяжутся с вами. А пока… — он щелкнул пальцами, и один из его охранников тут же подошел к столику с небольшим кейсом. — Ваша предоплата, считайте это знаком нашего доверия.

Я взял кейс, не открывая его. Я знал, что там ровно двадцать пять тысяч.

— Я ценю доверие, — сказал я, поднимаясь. — Надеюсь, оно будет взаимным.

— Это зависит только от вас, господин Волков, — сказал Барон, снова поворачиваясь к окну. — Не разочаруйте меня.

Я развернулся и пошел к выходу, чувствуя на своей спине его взгляд и взгляды его охранников. Я прошел через весь зал, мимо роскошных столиков, мимо рояля. Я был спокоен, уверен в себе, играя свою роль до конца.

Но когда двери лифта закрылись за мной, я прислонился к стене и позволил себе глубоко выдохнуть. Сердце колотилось, как бешеное. Я заглянул в глаза дьяволу и вышел из его логова живым. И с заданием, которое было еще одной, более сложной ловушкой. И я не знал, смогу ли выбраться из нее в следующий раз.

Лифт спускался вниз в полной тишине. Я стоял, прислонившись спиной к прохладной, отделанной деревом стене, и пытался унять бешеное биение собственного сердца. В руках сжимал кейс с деньгами, тяжелое, материальное доказательство того, что первый раунд остался за мной. Я выжил, более того, я получил то, за чем пришел: задание, которое было моим пропуском в самое сердце империи Барона.

— Командир, как ты? — раздался в ухе взволнованный голос Матвеева.

— Живой, — коротко ответил я. — Пока что. Возвращаюсь, группам прикрытия оставаться на позициях до моего выхода из здания.

— Принято, — ответил Ворон. — Обстановка на улице спокойная, никакого подозрительного движения.

Двери лифта бесшумно разъехались, выпуская меня в тот же сияющий, стерильный холл. Двое охранников у входа проводили меня до дверей все с теми же каменными лицами. Я кивнул им, вышел на улицу и полной грудью вдохнул прохладный ночной воздух. После душной, фальшивой атмосферы ресторана он казался пьянящим.

Я не пошел к тому месту, где оставил свой фургон. Это было бы слишком предсказуемо. Вместо этого я, не оглядываясь, быстрым шагом направился в противоположную сторону, к оживленному проспекту. План был прост: поймать такси, сделать пару кругов по городу, убедиться, что за мной нет «хвоста», и только потом встретиться со своими парнями в условленном месте.

Я стоял на обочине, подняв руку. Мимо проносились редкие автомобили, их фары выхватывали из темноты мое лицо. Наконец, один из них, старый, потрепанный седан, притормозил рядом.

— Куда, шеф? — спросил водитель, пожилой усатый мужик в кепке.

— По городу покатай, — бросил я, открывая заднюю дверь. — Плачу по счетчику, вдвойне.

Через несколько минут за такси пристроился один из наших фургонов, всё было в порядке…

Константин, правая рука и голова службы безопасности Барона, не любил сюрпризов. Сюрпризы в их бизнесе чаще всего пахли порохом и свежевыкопанной землей. А появление во Владивостоке этой банды «Иркутских» было именно таким сюрпризом, громким, кровавым и совершенно неожиданным. Он сидел в своем кабинете, расположенном на одном из верхних этажей неприметного офисного здания, которое на самом деле было сердцем теневой империи Барона. Отсюда, из-за тонированных бронестекол, город казался игрушечным, а его проблемы мелкими и незначительными. Но Константин знал, что это иллюзия. Настоящая жизнь, настоящая власть и настоящая опасность таились там, внизу, в грязных портовых переулках и прокуренных кабаках.

Перед ним на огромном столе из черного дерева лежал тонкий отчет с предварительными данными на некоего Виктора Волкова по кличке «Волчок». Рядом стояла чашка с остывшим кофе и пепельница, уже наполовину полная.

— И что ты мне скажешь, Леша? — спросил Константин, не отрывая взгляда от отчета.

Напротив него, за терминалом, утопленным в столешницу, сидел Алексей, или просто Леша, невзрачный парень в очках, больше похожий на аспиранта-ботаника, чем на лучшего аналитика и одного из первых хакеров на всем Дальнем Востоке.

— Скажу, что это очень интересный экземпляр, — ответил Алексей, его пальцы порхали над сенсорной клавиатурой, которая стоила как годовая зарплата обычного работяги, ведь такие вещи производились исключительно для нужд госудраства или аристократии. На большом экране, висевшем на стене, замелькали строки кода, схемы, фотографии. — Я прогнал его по всем нашим базам, открытым, и по тем, что мы «позаимствовали» у Особого Корпуса и МВД. Картина вырисовывается… очень уж странная.

На экране появилось лицо Волчка, то самое, которое Константин видел вчера вживую. Грубое, со шрамами, со сломанным носом. Рядом всплыла официальная карточка из базы данных имперского розыска.

— Волков Виктор Сергеевич, он же «Волчок», — начал зачитывать Алексей сухим, монотонным голосом. — Родился в Забайкалье, рано остался без родителей, прошел через несколько приютов, отовсюду сбегал. В двадцать лет попал на прииски в одной из малых аномалий. Там и раскрыл свои первые способности Кинетика. Уровень Дельта, нижний порог. Специализация — телекинез, грубый, силовой. Через два года первая отсидка, три года за драку с поножовщиной, убил начальника смены. Вышел, снова ушел к «черным старателям».

Константин молча слушал. Биография была типичной для сотен таких же отморозков, которые стекались в аномальные зоны в поисках быстрой наживы.

— А вот дальше начинается интересное, — продолжил Алексей. — Пять лет назад он сколачивает свою банду. В нее входят в основном такие же бывшие старатели и уголовники. Правая рука некий Матвеев, по кличке «Батя». Тоже бывший каторжник, сидел за разбой. И эта банда начинает гастролировать. Сначала мелкие налеты на караваны конкурентов, потом более дерзкие операции. Два года назад они впервые попадают в поле зрения жандармов. Попытка взять их с поличным при ограблении склада с Пылью под Иркутском.

На экране появились выдержки из рапорта.

— Результат, — Алексей усмехнулся, — для жандармов плачевный. Две сгоревшие машины, семеро убитых, включая офицера, и группа Волчка, растворившаяся в тайге без потерь. Жандармы списали все на плохую подготовку и недооценку противника.

— А ты что думаешь? — спросил Константин.

— Я думаю, что это было нечто большее, чем просто «недооценка». Семь трупов бойцов Корпуса, идущих на арест бывалых отморозков, это не шутки. Через полгода еще одна стычка уже с патрулем Корпуса, которые шли по следу пропавшей геологической партии. И снова тот же результат, патруль отступил, потеряв троих, а банда Волчка снова ушла. После этого его и объявили в общеимперский розыск.

Константин потер виски. Информация была подробной, но что-то в ней его настораживало. Все было слишком гладко, слишком логично, как в хорошо написанном романе.

— Проверь серую зону ГИС, — приказал он. — Форумы, закрытые чаты, переписку барыг. Что о них говорят там?

— Уже, — кивнул Алексей. — И это самое интересное. О «Иркутских» говорят с уважением. Вот, смотри.

На экране всплыл скриншот переписки на закрытом форуме торговцев оружием.

«Пользователь 'Старый Прапор»: Ищу ребят для деликатной работы. Нужно сопроводить груз через «кишку». Оплата высокая.

Пользователь «Серый Лис»: Спроси «Иркутских». Волчок и его парни такое любят. Работал с ними пару раз, жесткие, но дело свое знают. Лишних вопросов не задают, и в долю не лезут сверх оговоренного. Рекомендую'.

— И таких упоминаний с десяток, — сказал Алексей. — От разных, никак не связанных друг с другом людей из разных регионов. Поставщики, скупщики краденого, наниматели. Все как один характеризуют их как эффективную, жестокую, но надежную команду.

Константин встал и подошел к окну. Он смотрел на город, но видел не его. Он видел эту дерзкую банду, которая, словно призрак, прошла через всю Сибирь, оставляя за собой трупы и слухи, и теперь объявилась здесь, в его вотчине.

— Ты сказал, картина слишком идеальная. Почему? — спросил он, не оборачиваясь.

— Потому что так не бывает, — ответил Алексей. — Нет ни одного провала, ни одной серьезной потери. Две стычки с Корпусом, и они уходят целыми и невредимыми? Это либо феноменальное везение, либо… либо их кто-то очень грамотно прикрывает. Или кто-то очень грамотно создал им такую биографию. Все эти отчеты, упоминания на форумах… они настоящие, я проверил цифровые подписи, временные метки. Но все вместе это выглядит как рекламный проспект, а не как реальная криминальная история.

Константин молчал, он думал о том же. С одной стороны, все факты говорили в пользу Волчка. С другой, интуиция, которая спасала ему жизнь десятки раз, шептала, что здесь что-то не так. Этот Волчок был не тем, за кого себя выдавал. Он был слишком умен, слишком спокоен, слишком… эффективен. Вчерашний разгром в кабаке, то, как его люди работали, это была не драка пьяных бандитов.

— Что говорит Барон? — спросил Алексей.

— Барон говорит, что ему нужны такие люди, — медленно произнес Константин. — Ему нужна цепная собака, которую можно спустить на его врагов. А этот Волчок выглядит как настоящий волкодав. Но… — он сделал паузу, — прежде чем спускать такую собаку с цепи, нужно убедиться, что она не вцепится в горло тебе самому.

Он вернулся к столу и посмотрел на аналитика.

— Значит, устроим ему еще одну проверку. Настоящую, такую, где никакая «крыша» ему не поможет. Мне нужна вся информация на нашего «Петрова», пусть им займётся Волчок.

Алексей кивнул, и его пальцы снова забегали по клавиатуре.

— Через час у тебя будет все. Маршруты его караванов, численность охраны, их вооружение.

— Хорошо, — кивнул Константин. — Подготовь самый сложный маршрут и с самой сильной охраной. И… — он усмехнулся, — мы добавим ему в сопровождение одного нашего человека. В качестве «смотрящего», пусть посмотрит вблизи, как эти «Иркутские» работают.

Он снова посмотрел на фотографию Волчка на экране. На это грубое, покрытое шрамами лицо, в котором было что-то чужое, неправильное.

— Посмотрим, Волчок, — тихо проговорил он. — Посмотрим, действительно ли ты такой крутой, каким тебя нарисовали. Или ты просто очень качественная подделка.

Дорога, уходившая в предгорья, была похожа на шрам, оставленный на теле земли гигантским ножом. Узкая, разбитая, она змеилась между поросшими лесом сопками, то ныряя в темные, сырые ущелья, то взбираясь на перевалы, с которых открывался вид на бескрайнюю, дикую тайгу. Воздух здесь был другим, чистым, холодным, пахнущим хвоей и влажной землей. Но эта чистота была обманчивой. Мы въезжали на территорию, где законы Империи уступали место одному, самому древнему закону: праву сильного. Мы въезжали в сектор Гамма-7, ставший для меня уже почти родным.

Я сидел за рулем головного, тяжелого внедорожника, который мы «одолжили» для этой операции. Рядом со мной, на пассажирском сиденье, угрюмо молчал наш «смотрящий», человек Барона. Его звали Серый, просто Серый. Невысокий, жилистый мужик лет сорока, с лицом, похожим на старую, дубленую кожу, и глазами, холодными и пустыми, как два осколка грязного льда. Он не задавал вопросов, не лез с советами, просто сидел и смотрел. Смотрел на меня, на дорогу, на моих парней в кузове, и в его взгляде я читал лишь одно: тотальное, глубинное недоверие. Он был здесь, чтобы оценить нас, как мясник оценивает скот перед забоем. И я знал, что от его вердикта зависит наша дальнейшая судьба.

В двух других машинах, таких же потрепанных внедорожниках, ехали остальные мои парни. Все были в камуфляже, без знаков различия, их новые лица были скрыты под слоем грязи и маскировочной краски. Мы снова были не бандой, а боевым подразделением. И это ощущение было куда привычнее и комфортнее, чем роль портовых задир.

— Шеф, — раздался в наушнике голос Хмыря, который сидел в кузове моего внедорожника, — а ты уверен, что эти железяки сработают? Выглядят они как-то… хлипко.

Он говорил о нашем главном козыре на сегодня. За день до операции я, сославшись на необходимость «закупить особое снаряжение», смотался в город и встретился с одним из подпольных оружейников, с которым меня свел Волков. У него я и заказал десять портативных пылевых щитов. Это были стандартные армейские модели, довольно громоздкие и энергозатратные. Но за одну ночь, запершись в своей комнате, я с помощью Алисы и Консоли полностью их перебрал. Заменил стандартные эмиттеры на более мощные, оптимизировал систему энергопотребления, перепрошил управляющие чипы. В итоге я получил легкие, компактные устройства, которые можно было закрепить на предплечье и которые, по моим расчетам, были способны выдержать несколько прямых попаданий из крупнокалиберного пулемета. Это был мой ответ на возможное численное превосходство противника.

— Сработают, Хмырь, — ответил я в микрофон. — Главное, чтобы вы сработали.

Через закрытый канал я также связался с Волковым, затребовав новую экипировку для своего отряда, ту самую, которую я разработал для десанта «Ястребов». Легкие композитные бронежилеты, шлемы с встроенной системой связи и тактическим дисплеем. Каждая такая деталь повышала наши шансы на выживание.

— Приближаемся к точке, — раздался в эфире голос Ворона. — По данным, которые дал твой дружок Константин, караван должен появиться здесь в течение часа.

Мы остановились на небольшом перевале, с которого открывался вид на дорогу, петлявшую по дну ущелья. Место для засады было идеальным. Узкий проход между двумя скальными стенами, с одной стороны крутой обрыв, с другой густой, непролазный лес.

— Итак, — я повернулся к Серому, который все это время молча смотрел в окно. — Здесь мы их и встретим. У тебя есть какие-нибудь особые пожелания к представлению?

Он медленно повернул ко мне свое невыразительное лицо.

— У меня одно пожелание, Волчок, — его голос был тихим и скрипучим, как несмазанная дверь, мужик усмехнулся, обнажив ряд кривых, пожелтевших зубов, — Удиви меня, остальное на твоё усмотрение.

— Постараюсь, — кивнул я и вышел из машины.

Мои парни уже работали, пулеметчики уходили на склоны ущелья, занимая заранее выбранные позиции. Они двигались быстро и бесшумно, растворяясь в зелени. Матвеев и Ломов устанавливали на дороге фугас, тщательно маскируя его ветками и землей. Остальные рассредоточились вдоль дороги, готовясь к атаке с тыла. Я наблюдал за их работой, и в груди росло чувство гордости.

Серый тоже вышел из машины и, прислонившись к капоту, скрестил руки на груди. Он наблюдал за нашими приготовлениями с тем же непроницаемым выражением лица, но я видел, как его глаза-буравчики подмечают каждую деталь: слаженность движений, то, как мы общаемся почти без слов, одними жестами, нашу экипировку. В его взгляде уже не было прежнего презрения, появилось любопытство.

— Ну что, ждем, — сказал я, подходя к нему.

— Ждем, — кивнул он.

Серый смотрел на всю эту суету с холодным, профессиональным скепсисом. За свои сорок с лишним лет он видел сотни таких «крутых парней». Дерзких, самоуверенных, с горящими глазами и большими пушками. И он видел, как большинство из них заканчивали свою карьеру в безымянной яме где-нибудь в тайге. Этот Волчок не был исключением, слишком молодой, слишком наглый, слишком… правильный. Даже его шрамы казались какими-то театральными. Серый был уверен, что это просто очередной выскочка, которому пару раз повезло, и теперь он возомнил себя новым королем города. И задача Серого была проста: посмотреть, как этот «король» сдохнет при первой же серьезной заварушке, и доложить об этом Барону.

Но чем больше он наблюдал, тем сильнее росло в нем непонятное, тревожное чувство. Эти парни… они двигались не как банда. Они двигались, как армейский спецназ, ни одного лишнего движения, ни одного громкого слова. Каждый знал свой маневр. Пулеметчики занимали идеальные позиции для перекрестного огня. Снайпер, которого Серый даже не заметил сначала, слился с камнями так, что его нельзя было разглядеть и с десяти шагов. А то, как они маскировали фугас… Серый сам не раз ставил такие «подарки» и мог с уверенностью сказать, эту мину из машины не заметит даже самый опытный сапер.

А потом он увидел щиты, маленькие, закрепленные на предплечьях устройства. Серый усмехнулся про себя. Игрушки, видал он такие. Громоздкие, жрут батарею за пять минут и держат в лучшем случае пару выстрелов из пистолета. Но эти были другими. Компактные, легкие. И когда один из бойцов, проверяя, активировал щит, тот вспыхнул не мутным, мерцающим полем, а плотным, почти осязаемым куполом чистой белой энергии. Серый почувствовал, как у него по спине пробежал холодок, такого он еще не видел.

Их командир, Волчок, не суетился, просто стоял, опершись о внедорожник, и молча смотрел на дорогу. Но Серый, который всю жизнь учился читать людей, видел, что за этим внешним спокойствием скрывается колоссальное внутреннее напряжение, как у сжатой до предела пружины. И еще он видел, как его люди смотрят на него. Не просто подчинялись, безоговорочно верили в него, и это напрягало Серого больше всего.

Когда в дальнем конце ущелья показался головной дозор каравана, Серый инстинктивно собрался, он знал этот караван. Охрана Петрова была не из пугливых. Пятьдесят стволов, бывшие солдаты, прошедшие не одну войну, и пятеро Кинетиков. Да, слабеньких, уровня Эпсилон, но в ближнем бою пятеро «эпсилонов» могли наделать много шума. А у этих «Иркутских» было всего десять человек, чистое самоубийство.

Караван медленно втягивался в ущелье. Головной внедорожник, из люка которого по пояс торчал пулеметчик, проехал мимо позиций пулеметчиков. Серый затаил дыхание. Сейчас…

Взрыв был не оглушительным, а каким-то сухим и злым. Внедорожник подбросило в воздух, как игрушечный, он перевернулся и рухнул на дорогу грудой дымящегося металла. И в ту же секунду с двух склонов ущелья ударили пулеметы. Это был не беспорядочный огонь, методичный, выверенный расстрел. Две огненные трассы сошлись на колонне, превращая все в ад.

Серый видел, как охрана Петрова, оправившись от первого шока, залегла и открыла ответный огонь. Десятки стволов поливали склоны свинцом. Но… ничего не происходило. Серый видел, как пули просто исчезают, врезаясь в невидимые преграды. Эти чертовы игрушечные щиты работали, держали шквальный огонь из автоматов и ручных пулеметов, даже не мерцая.

А потом, пока все внимание охраны было приковано к склонам, из леса, с тыла, вышли остальные. Восемь теней, прикрываясь такими же пылевыми куполами, пошли в атаку. Они не бежали, они шли ровным, неотвратимым шагом, поливая ошарашенного противника огнем из своих карабинов. Люди Петрова, пойманные в огневой мешок, падали один за другим. Кинетики пытались что-то сделать, выставляли свои слабенькие барьеры, швыряли камни, но их просто сметали, расстреливая почти в упор залпами или разряжая очередь из пулемёта.

Через пять минут все было кончено. Ущелье наполнилось дымом, запахом крови и тишиной, нарушаемой лишь стонами раненых. И тогда Серый увидел то, от чего у него, старого, прожженного головореза, зашевелились волосы на голове. Бойцы Волчка методично обходили поле боя, и каждый стон прерывался коротким, деловым выстрелом в голову. Никаких пленных, никаких свидетелей, только трупы.

Они взяли лишь несколько контейнеров с Пылью, самые ценные, и подожгли остальные грузовики. Никакой жадности, только холодный расчет. Волчок подошел к нему. Лицо было спокойным, только в глазах плясали опасные, хищные огоньки.

— Ну как, удовлетворён? — спросил он.

Серый молчал. Да, он был удивлен и серьёзно напуган. Барон нашел не просто цепного пса, скорее уж дракона. И теперь оставался лишь один вопрос: сможет ли он удержать этого дракона на цепи.

Обратный путь всегда расслабляет. Адреналин отступает, оставляя после себя приятную усталость победителя. Задача выполнена, враг уничтожен, потерь нет. В машине царила расслабленная атмосфера. Парни вполголоса травили байки, Хмырь уже прикидывал, на что потратит свою долю от захваченной Пыли. Даже Серый, наш молчаливый надзиратель, казалось, немного оттаял. Он все так же молчал, но в его взгляде уже не было прежнего недоверия. Экзамен был сдан на «отлично». Я вел машину, лениво поглядывая на дорогу и слушая треп своих парней. Впереди был отдых, горячая еда и чувство хорошо сделанной работы.

Именно в такие моменты и случается всякая дрянь.

Мы выезжали из очередного ущелья на небольшой открытый участок, поросший редким лесом. И в этот момент Алиса заорала у меня в голове:

— Командир, засада! Справа, в кустах, семь человек! На удалении ещё сигнатуры!

Реакция, вбитая в меня часами тренировок, сработала быстрее, чем мозг успел осознать опасность.

— Засада, справа! — рявкнул я, одновременно выкручивая руль влево, уводя машину с линии огня, и вдавливая педаль тормоза в пол.

Внедорожник с визгом шин пошел юзом. И в это же мгновение лес справа от нас ожил. Грянул нестройный залп из нескольких винтовок и пулемёта. Пули забарабанили по кузову, одна с противным треском ударила в лобовое стекло, оставив на нем паутину трещин.

Но одна из них нашла свою цель. Серый, сидевший рядом со мной, коротко охнул и схватился за плечо. На его куртке быстро расплывалось темное, мокрое пятно.

— Я ранен… суки… — прохрипел он, его лицо побелело.

— Держать! — крикнул я своим, которые уже высыпали из кузова и занимали оборону за машинами, открывая ответный огонь.

Я вытащил Серого из машины и уложил его на землю, за колесо. Ранение было сквозным, пуля прошла навылет, не задев кость. Жить будет, но крови терял прилично.

— Батя, аптечку! — крикнул я, зажимая рану рукой.

Стрельба усилилась. Это были обычные лесные шакалы, отморозки, которые устраивают засады на дорогах, грабя одиноких старателей или малые группы. Палили беспорядочно, не целясь, просто поливая нас свинцом.

Мои парни огрызались, работая короткими, прицельными очередями. Пулеметчик из второй машины уже заставил замолчать одну из огневых точек. Но я видел, что бой затягивается, мы были на открытом месте, а они в укрытиях. Рано или поздно они нас задавят числом, или у нас просто кончатся патроны. Рисковать своими людьми ради этой шелупони я не собирался.

— Всем прекратить огонь! Экономьте патроны! Прикройте меня! — скомандовал я, и, не дожидаясь ответа, выскочил из-за машины.

— Командир, ты куда⁈ — заорал Матвеев, но я уже был в движении.

Я не побежал на них в полный рост, как в кино. Я скользнул в придорожную канаву, поросшую густым кустарником, и, пригнувшись, побежал вдоль дороги, заходя им во фланг. Они меня не видели, все их внимание было приковано к нашим машинам.

Добравшись до нужной точки, я выглянул из-за кустов. Вот они, голубчики, семеро уродов, которые залегли за поваленными деревьями и вели огонь по моим парням. Ну что ж, вы сами этого хотели…

Активировал Консоль на полную. Мир вокруг изменился, стал набором данных, потоков энергии. Я почувствовал Пыль, разлитую в воздухе, в земле, в стволах деревьев. Она была дикой, необузданной, но для меня она была послушным инструментом.

Не стал создавать огненные шарики или молнии. Это было слишком шумно и неэффективно, я просто протянул руку в сторону засады и сжал кулак.

Боль в плече была адской, она пульсировала, заливая все вокруг красной пеленой. Серый лежал на земле, прижавшись щекой к холодной, влажной грязи. Один из бойцов Волчка, молодой парень с лицом убийцы, уже перевязывал ему рану, действуя быстро и профессионально. А сам Волчок… он просто исчез. Рявкнул что-то своим и растворился в кустах. «Сбежал, сука», — с горечью подумал Серый. Он так и знал, что этот выскочка сломается при первой же реальной опасности, когда за спиной не будет его хваленых щитов и пулеметов.

Стрельба на мгновение стихла, а потом… потом началось нечто невообразимое.

Серый услышал не выстрелы, а какой-то странный, шипящий свист, словно кто-то рвал гигантский кусок шелка. А затем из леса, со стороны, куда убежал Волчок, донеслись короткие, отрывистые крики.

Серый, превозмогая боль, приподнял голову и посмотрел в ту сторону. И то, что он увидел, заставило его забыть о ране. Из земли, из стволов деревьев, из воздуха, казалось, вырывались короткие, черные, похожие на иглы шипы. Они летели с невероятной скоростью, пронзая все на своем пути. Вот один из бандитов, который вел огонь из-за дерева, вдруг дернулся, и из его груди, пробив его насквозь вместе со стволом дерева, вырвался такой черный шип. Бандит замер на секунду, а потом его тело просто сползло по дереву, оставляя на нем кровавый след.

Другого, который пытался перезарядить карабин, буквально пригвоздило к земле десятком таких же игл, вырвавшихся из-под его ног. Он даже не успел закричать.

Серый, который считал себя человеком, которого уже ничем не удивить, смотрел на это, и его седые волосы, казалось, вставали дыбом. Он видел в своей жизни многое: кровавые разборки, жестокие пытки, работу самых сильных Кинетиков Барона, Волчок дал фору многим из них.

Через полминуты все было кончено, крики стихли. Из кустов, как ни в чем не, бывало, вышел Волчок. На нем не было ни царапины, одежда была чистой, он подошел к Серому и присел на корточки.

— Ну как ты, гость дорогой? — спросил он с легкой усмешкой. — Не сильно зацепило?

Серый смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Боль в плече отошла на второй план. Он понял, в том ущелье, они видели лишь вершину айсберга, которая скрывалась за этой маской грубого бандита.

— Уверен, Барон будет рад услышать мой отчёт — прохрипел Серый.

— Уже неплохо — кивнул Волчок, затем резко встал — по машинам! Гуляем за мой счёт, братва!

Возвращение во Владивосток после рейда на караван Петрова было похоже на возвращение с другой планеты. Там, в дикой зелени, все было просто и понятно: вот враг, вот цель, вот свист пуль и сладкий вкус победы. Здесь, в каменных джунглях портового города, начиналась другая война. Война без выстрелов, без четкой линии фронта, где каждый взгляд мог быть прицелом, а каждое слово ядом.

Константин, правая рука и мозг Барона, встретил их не в обшарпанной конспиративной квартире, а в новом, куда более респектабельном месте. Это был просторный лофт в перестроенном здании старой мануфактуры, с высокими потолками, огромными окнами и видом на залив. Место было обставлено дорого, но безвкусно, словно хозяин пытался кричать о своем богатстве, но не знал, как это делается правильно. Тяжелая дубовая мебель, аляповатые картины в золоченых рамах и, посреди всего этого, огромный стол с самым современным терминалом ГИС.

— Располагайтесь, господа, — Константин, одетый в неизменный, идеально сидящий костюм, широким жестом указал на кожаные диваны. Он улыбался, но глаза его, холодные и внимательные, сканировали каждого из вошедших. Особенно его взгляд задержался на мне.

Я, в своей роли Волчка, прошел в центр комнаты и развалился на диване, небрежно закинув ногу на ногу. Мои парни рассредоточились по комнате, не садясь. Они стояли у стен, у окон, их позы были расслабленными, но я знал, что каждый из них готов в любую секунду превратить этот дорогой интерьер в поле боя.

— Хоромы у тебя, Костя, — я лениво оглядел лофт. — Не боишься, что налоговая инспекция заинтересуется, откуда у скромного управленца такие апартаменты?

— Налоговая инспекция боится задавать мне вопросы, Волчок, — спокойно парировал он, садясь в кресло напротив. — В этом городе многие боятся задавать мне вопросы. Но я, в отличие от них, люблю спрашивать. И мне очень интересно, как десять человек, пусть и очень крутых, смогли не просто остановить, а буквально стереть в порошок караван Петрова, который охраняли полсотни отборных головорезов. Наш «смотрящий», Серый, до сих пор заикается, когда пытается описать то, что он видел.

Он наклонился вперед, и в его глазах блеснул хищный интерес.

— Я хочу знать, как вы это делаете.

Я усмехнулся. Это был главный вопрос, наша эффективность была нашей визитной карточкой и нашей главной уязвимостью.

— Секрет фирмы, — я пожал плечами. — Скажем так, мы используем… нестандартные решения и очень хорошее снаряжение. За которое, кстати, приходится платить из своего кармана.

— Мы готовы платить за результат, — кивнул Константин. — И вы его дали, Барон доволен, а Петров зализывает раны и считает убытки. В ближайшее время больше не полезет в наш огород. А это значит, что вы приняты в семью.

«В семью»… Звучало как приговор.

— С этого дня вы работаете напрямую на нас, — продолжил он. — У вас будет доступ к нашим ресурсам, информации, складам. Взамен мы требуем одного: полной лояльности и готовности выполнить любой приказ.

Он сделал паузу, давая мне осознать вес его слов.

— И вот ваше первое задание в новом статусе. Это уже не просто разбой на лесной дороге, это работа в городе. Тонкая, деликатная. Есть один банкир, который задолжал Барону очень крупную сумму и, похоже, не собирается ее возвращать. Его нужно… убедить, что он поступает неправильно, а деньги надо вернуть.

— И как мы должны его «убедить»? — спросил я, изображая скуку.

— Это уже ваша забота, — улыбнулся Константин. — Можете сломать ему ноги, можете похитить его любимую собачку. Можете устроить пожар в его офисе. Мне все равно, главное, чтобы через неделю он сам приполз к Барону с деньгами и извинениями. Вот его данные, — он положил на стол тонкий информационный кристалл. — Изучите и помните, теперь вы часть организации. А организация не прощает провалов.

С этим он встал и, кивнув на прощание, вышел из лофта, оставив нас одних в этой позолоченной клетке. Как только за ним закрылась дверь, атмосфера в комнате изменилась. Расслабленность моих парней исчезла, уступив место деловой сосредоточенности.

— Ну что, командир? — спросил Матвеев. — Теперь мы официально мафия?

— Хуже, сержант, — ответил я, поднимая кристалл. — Теперь мы официально мафия, которая работает на другую мафию, чтобы та могла бороться с третьей мафией. И все это под присмотром четвертой.

Я подошел к терминалу ГИС и вставил в него кристалл. На экране тут же появилось досье: фотография лощеного, самодовольного мужчины лет сорока, адреса, распорядок дня.

— Пока вы будете изучать нашего нового клиента и планировать, как вежливо попросить его вернуть долг, — я посмотрел на Ворона и Хмыря, — у меня будет другая работа.

Поздней ночью, когда мои парни, расставив посты, наконец, завалились спать, наш новый роскошный лофт превратился в мой личный аналитический центр. Я сидел перед терминалом, но смотрел не на его экран, а на тот, что проецировала прямо на сетчатку моего глаза Алиса.

— Ну что, дорогая, какие новости с информационных фронтов? — мысленно спросил я, откинувшись на спинку кресла.

— Новостей вагон и маленькая тележка, дорогой хозяин, — ее голографическая фигурка, на этот раз в образе библиотекарши в строгих очках, появилась передо мной. Она держала в руках виртуальную кипу бумаг. — Пока ты играл в крестного отца, я не сидела сложа руки. Закончила предварительный анализ данных с тех двух кристаллов. И картина вырисовывается, прямо скажем, безрадостная.

На моем виртуальном дисплее развернулась сложная, многоуровневая схема, похожая на паутину. В центре ее был один жирный, пульсирующий узел с подписью «Барон». От него, как лучи, расходились десятки нитей, которые связывали его с другими узлами: «Константин», «ЧОП Бастион», «Мадам Вонг» и много чего ещё. Но это был лишь верхний, видимый слой.

— А теперь смотри, — скомандовала Алиса, и схема изменилась.

Под слоем криминальных связей проступил другой, куда более зловещий. Нити тянулись от «Барона» к названиям крупных промышленных компаний, банков, транспортных корпораций. «Верфи адмирала Невельского», «Сталелитейный комбинат Шуваловых», «Торговый дом Орлова»… Имена, которые я уже видел. Это была гигантская теневая империя, спрут, опутавший своими щупальцами весь Дальний Восток. Они контролировали все: от нелегальной добычи Пыли до легального строительства военных кораблей для Имперского флота.

— Они не просто воруют, — голос Алисы стал серьезным. — Строят параллельную экономику, все эти компании, формально принадлежащие уважаемым аристократам и промышленникам, на самом деле являются частью одной системы. Они используют ресурсы Барона, его Пыль, его людей, для получения государственных контрактов, для устранения конкурентов, для вывода капиталов из серой зоны, в том числе за границу

— Куда? — спросил я, чувствуя, как холодеет внутри.

Алиса увеличила один из участков схемы. От узла «Торговый дом Орлова» тянулась тонкая, едва заметная ниточка, уходившая за пределы карты Российской Империи. Она вела к другому узлу, подписанному иероглифами.

— Японская империя, — констатировала Алиса. — Банк «Мицуи», туда уходят основные финансовые потоки.

— Они не просто продают Родину, — прошептал я. — Они вооружают нашего главного потенциального противника.

— Хуже, командир, — покачала головой Алиса. — Судя по некоторым обрывкам данных, они координируют свои действия. Идет планомерная подготовка к чему-то большому.

— Да чего тут думать, ничего нового местные дворяне придумать не смогут — шумно втянул воздух. — Отделение Дальнего Востока на правах вассалитета или псевдогосударства.

Я смотрел на эту разросшуюся, чудовищную паутину, и меня охватывало чувство бессилия. Я был всего лишь мелким паучком, запутавшимся в этой гигантской сети. Один неверный шаг, и меня просто сожрут, даже не заметив. Князь хотел, чтобы я обезглавил эту гидру. Но как можно обезглавить то, у чего сотни голов, и каждая из них сидит в сенаторском кресле или генеральском чине?

— Что по Князю? — спросил я, пытаясь отогнать дурные мысли. — Ты же обещала передать ему данные.

— Передала, — кивнула Алиса. — По секретному каналу, который мне предоставил майор Волков. Реакция была… бурной. В штабе Корпуса последние три дня стоит такой переполох, что даже я его чувствую. Князь использует эту информацию, чтобы топить своих оппонентов. Но делает это очень осторожно, чтобы не спугнуть главную рыбу.

— А что по нашей текущей задаче? Банкир-должник.

— О, это вишенка на торте, — ухмыльнулась Алиса. — Наш банкир, господин Гольцман, не просто задолжал Барону. Я тут покопалась в его транзакциях. Оказывается, он начал втихую финансировать того самого «господина Петрова», чей караван вы так удачно разгромили. Он пытался играть на два фронта, стравить двух хищников, чтобы занять их место.

— Идиот, — констатировал я.

— Самоубийца, — поправила меня Алиса. — Барон этого не прощает. Не удивлюсь, что банкир исчезнет, как только Барон узнает об этом.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Все было куда сложнее, чем я думал, каждое задание было не тем, чем казалось на первый взгляд. Каждый шаг в этой игре вел меня все глубже в паутину, где на кону стояли уже не просто деньги или власть, а судьба всей Империи.

— Ладно, — я открыл глаза. — План по банкиру, нам нужен не шум, а эффект. Мы не будем его похищать или калечить, ударим по тому, что для него дороже всего. По его репутации и деньгам. Алиса, мне нужен доступ к его личным счетам, к переписке, к самым грязным секретам. Мы устроим ему такой ад, что он сам принесет Барону не только деньги, но и свою голову на блюде.

— Уже работаю, командир, — в глазах Алисы-библиотекарши блеснул хищный огонек. — Обожаю копаться в чужом грязном белье.

Пока Алиса вгрызалась в цифровую крепость банкира, я открыл другой файл. Тот самый, что был связан с «Семенем Катафракта». Я до сих пор не до конца понимал, что это такое. Определение, что это мобильный штурмовой комплекс, выданный Алисой без подробностей, не снимал завесы непонимания. Но интуиция подсказывала, что это ключ к чему-то очень важному.

— Что нового по этой штуке? — спросил я.

— Больше ничего, снова блок в памяти — уныло ответила Алиса.

Роскошный лофт, ставший нашим новым домом и одновременно штабом, встретил утро не запахом свежесваренного кофе, а густым, как патока, напряжением. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь огромные панорамные окна, рисовали на полу длинные золотистые полосы, но в комнате было холодно. Холодно от ледяной сосредоточенности, застывшей на лицах моих парней, и от зловещих схем, что разворачивались на огромном экране ГИС-терминала.

Я сел за край стола, в центре, на виртуальном пьедестале, красовалась голографическая фигурка Алисы. Сегодня она выбрала образ строгого аналитика в деловом костюме и очках в тонкой оправе, которые она то и дело картинно поправляла. Перед ней, словно разложенный на операционном столе пациент, трепетала и переливалась сложнейшая структура, цифровая душа банкира Авдея Ефимовича Гольцмана.

— Итак — Алиса прошлась по мне торжественным взглядом, словно прокурор, готовый зачитать обвинительное заключение. — Позвольте представить вам нашего клиента во всей его, так сказать, неприглядной красе. Пока наш дорогой хозяин изображал из себя Дона Корлеоне, я немного покопалась в грязном белье господина Гольцмана. И, должна вам сказать, даже сети прачечных там не хватит, чтобы все это отстирать.

На экране вспыхнуло досье. Самодовольное лицо банкира сменилось списком его теневых активов. Но это было лишь верхушкой айсберга.

— Официально, господин Гольцман — уважаемый финансист, меценат, столп общества, — комментировала Алиса, ее голос был лишен эмоций, что делало информацию еще более жуткой. — Неофициально он владелец сети подпольных бойцовских клубов, где проигрываются целые состояния, а иногда и жизни. Также он является тайным совладельцем нескольких элитных борделей, которые, по сути, являются ловушками для высокопоставленных чиновников и бизнесменов. Каждый визит туда тщательно документируется.

На экране замелькали размытые фотографии, короткие видеофрагменты без звука: вот известный городской судья в объятиях двух девиц, вот начальник портовой таможни, нюхающий с зеркала подозрительный белый порошок.

— Это его страховой полис, — пояснила Алиса. — Компромат, с помощью которого он решает любые проблемы с законом и получает самые выгодные контракты. Но и это не самое интересное. Самое интересное вот здесь…

Хвостатая вывела на экран сложную схему финансовых транзакций. Миллионы рублей, проходившие через десятки подставных фирм, утекали на оффшорные счета.

— Это его «черная касса», — сказала Алиса. — Деньги, отмытые через его заведения, деньги, полученные от шантажа. И, как мы уже знаем, именно из этой кассы он финансировал уже покойного господина Петрова, пытаясь стравить его с Бароном. Да, ты не ослышался, дорогой хозяин. Вот, можешь прочитать некролог, уверена на девяносто девять и девять процентов, это наш Петров. Глупый, жадный хомяк, который решил, что может обмануть двух тигров.

— В общем, знатная мразь, — подытожил услышанное — таких давить надо без угрызений совести.

— Что у нас по плану? — спросила моя помощница.

— Первое финансы. — я молча посмотрел на ее голограмму, — твоя задача обнулить его «черную кассу», все до последней копейки. Перевести на нейтральный, абсолютно не отслеживаемый счет, который ты создашь. Он должен проснуться утром и понять, что кубышки больше нет.

— Обожаю такие задачки, — мурлыкнула Алиса, и в ее глазах-изумрудах блеснул азарт. — Считай, уже сделано. Его система защиты не похожа на решето, но я довольно хорошо поднаторела со взломом систем, так что без проблем.

— Второе репутация. Хмырь, — я повернулся к нашему специалисту по тихим делам. — Для тебя есть работа, нам нужно, чтобы Барон и Константин «случайно» нашли доказательства того, что Гольцман крыса, работающая на два фронта. Одно дело обвинения без доказательств, другое, если будут прямые факты. Я хочу, чтобы ты подбросил вот этот кристалл, — я выложил на стол небольшой носитель информации, на который Алиса уже скопировала сфабрикованные, но очень правдоподобные «доказательства» сделки Гольцмана с Петровым, плюс куча реальных транзакций и переписок, с коллегами Петрова, создавая нужную картинку для «уважаемого общества» — в одно из его тайных убежищ. В его личный сейф в загородном клубе, например.

Хмырь взял кристалл, повертел его в своих тонких, цепких пальцах и ухмыльнулся.

— Будет сделано, шеф.

— А теперь, самое болезненное, — я обвел взглядом Ворона и Синицына. — Его личный арсенал, его компромат. Ваша задача, парни, изъять весь его архив, тихо и без шума. Нам нужно обнести место, где он его хранит.

— Уже нашла, — снова вмешалась Алиса. — Подвал одного из его борделей. Отдельная комната, бронированная дверь, сложная система сигнализации. Но, — она хитро улыбнулась, — у любой системы есть уязвимости. Я дам вам «окно» в пять минут, когда сигнализация будет отключена.

— Пяти минут хватит, — спокойно сказал Ворон, когда озвучил вводные от Алисы. — Мы заберем все.

— А что потом с этим делать? — спросил Синицын.

— А потом мы устроим фейерверк, — я усмехнулся. — Мы не будем его шантажировать. Мы просто «сольем» эту информацию анонимно. Представляете, что начнется, когда все эти уважаемые судьи, чиновники и коммерсанты поймут, что их маленькие грязные секреты больше не секреты? Они сами разорвут Гольцмана на куски, у него останется один путь, встать на колени и целовать ноги Барона, чтобы он порешал вопросики.

План был дерзким, сложным и жестоким. Мы не просто грабили, мы системно, методично уничтожали человека, стирали его из реальности, используя его же оружие.

Я обвел взглядом свою команду. Каждый знал свою роль в этом смертельном спектакле.

— Итак, господа, — подвел я итог. — У нас есть три цели, и мы ударим по всем одновременно. Через сорок восемь часов Авдей Ефимович Гольцман должен перестать существовать как влиятельная фигура. Он должен превратиться в загнанного, нищего и всеми ненавидимого барашка на заклание, у которого останется только один выход — приползти к Барону и молить о защите. За работу!

Сорок восемь часов, за которые мир для меня сжался до размеров светящегося экрана терминала и тихого, сосредоточенного голоса Алисы в голове. Лофт погрузился в полумрак, задернутые шторы не пропускали ни дневного света, ни ночных огней города. Мои парни ушли на свои задания, каждый на свой участок фронта. А моим полем боя стал цифровой мир, безграничный и смертельно опасный океан информации, в глубинах которого были спрятаны сокровища и чудовища.

Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, мои пальцы неподвижно лежали на сенсорной панели, но под кожей, в нервных окончаниях, шла настоящая буря. Я не смотрел на экран, я был там, внутри, мое сознание, усиленное Консолью, превратилось в нематериальный зонд, стремительно летящий по цифровым магистралям.

— Мы на подходе к первому рубежу обороны, — голос Алисы звучал в моей голове, аватарка преобразилась, сейчас Алиса нацепила на себя комбез лётчика-истребителя, ведь визуализация цифровой среды проносилась вокруг меня на огромной скорости. — Брандмауэр банка «Цюрих-Капитал». Швейцарцы, засранцы, всегда славились своей паранойей. Система многослойная, адаптивная. Любая попытка прямого взлома вызовет тревогу и полную блокировку счетов на семьдесят два часа.

— Значит, прямого взлома не будет, — ответил я. — Пока другие ломают двери, мы войдем через окно. Ищи уязвимости, социальная инженерия, фишинговые протоколы, внутренние ошибки кода. Должна же быть хоть одна щель в этой их альпийской крепости.

Алиса молчала несколько секунд, и я почти физически чувствовал, как ее вычислительные мощности сканируют триллионы байт информации.

— Есть! — ее голос прозвучал торжествующе. — Сервисный порт для удаленного обновления программного обеспечения. Его оставил системный администратор, некий Ганс Шмидт. Судя по его личной переписке, которую я только что «позаимствовала», Ганс очень любит азиатских девушек и сайты с не самым пристойным контентом. И он использует один и тот же пароль для входа в банковскую сеть и для своего аккаунта на сайте «Горячие гейши Киото». Пароль: «МояСладкаяСакура1898».

Я не смог сдержать усмешки, человеческий фактор, самая великая и самая надежная уязвимость в любой системе.

— Заходим, Алиса, тихо, как мышки.

Мир перед моими глазами взорвался потоками данных. Я летел сквозь них, как сквозь астероидное поле. Алиса была моим поводырем, подсвечивая безопасные коридоры, уводя от ловушек и «сторожевых псов», программ-защитников, которые буквально патрулировали сеть, постоянно сканируя всех пользователей. Это был танец, смертельно опасный балет на кончиках пальцев. Одно неверное движение, один лишний запрос, и нас бы заметили.

— Мы внутри, — выдохнула Алиса через несколько минут, которые показались мне вечностью. — Я внутри системы, вижу счета Гольцмана. Ох, дорогой хозяин, наш хомяк был очень запасливым. Тут хватит, чтобы купить небольшой остров в Карибском море.

— Времени на восхищение нет, создавай транзитный счет. Прогони деньги через десяток стран, через сотню подставных компаний. Запутай следы так, чтобы сам дьявол не смог их распутать. А конечная точка… — я на мгновение задумался. — Конечная точка — анонимный трастовый фонд, доступ по трём контрольным фразам.

— Как скажешь, командир, — в ее голосе прозвучало одобрение. — Начинаю перекачку. Процесс займет около часа.

И в этот момент система взвыла.

— Нас заметили! — крикнула Алиса. — Внутренняя система безопасности проверяет наши запросы

— Не дам! — я вцепился в управление.

— Приоритет слишком высокий! — выдохнула Алиса. — Еще минута, и нас заблокирует!

— Значит, у нас есть пятьдесят девять секунд, — процедил я сквозь зубы. — Алиса, создай вокруг наших переводов более заметные транзакции, дёргай деньги открыто, крупные суммы на предъявителя в дальних филиалах банка, переводы в сомнительные фонды и так далее.

Это было безумие, чистое самоубийство. Но другого выхода не было. Пока Алиса инсценировала массированную атаку на одну часть системы, я собрал все оставшиеся ресурсы в кулак, отводя от нас внимание системы.

Мир взорвался ослепительным белым светом. На секунду я ослеп, оглох, потерял всякую ориентацию…

— Транзакция… завершена, — устало, почти шепотом, произнесла Алиса. — Мы… мы победили, счета Гольцмана пусты.

Я откинулся на спинку кресла, чувствуя, как по всему телу разливается сладкая, свинцовая усталость. Мы ограбили один из самых защищенных банков мира, не выходя из комнаты.

Авдей Ефимович Гольцман сидел в своем огромном, отделанном карельской березой и крокодиловой кожей кабинете на верхнем этаже собственного банка. Он был на вершине мира. Солнце, заливавшее кабинет, казалось, светило только для него. Город, раскинувшийся внизу, был его личной игровой площадкой. Он был кукловодом, который дергал за ниточки, а его марионетки, судьи, чиновники, конкуренты, послушно плясали под его дудку.

Гольцман сделал глоток ароматного кофе, сваренного его личной секретаршей, длинноногой блондинкой с глазами лани и амбициями акулы, лениво открыв на своем терминале доступ к тому, что было истинным источником его власти. Это был его ритуал, его утренняя молитва. Видеть эти длинные, завораживающие ряды цифр, этот нескончаемый поток нулей, было лучшим началом дня. Это успокаивало, дарило чувство незыблемости, бессмертия.

Он ввел пароль, прошел дополнительную аутентификацию по сетчатке глаза. Система привычно пискнула, открывая доступ к его сокровищнице. И в этот момент его мир рухнул.

Там, где должны были быть завораживающие ряды цифр, зияла пустота. Ноль, круглый, идеальный, издевательский ноль.

Гольцман на секунду замер. Этого не может быть, ошибка системы. Глюк, сбой⁇ Он перезагрузил страницу, снова ноль. Он зашел в другой свой счет, третий, четвертый… Везде была та же самая, оглушающая, сводящая с ума пустота. Его денег, его власти, его будущего просто не было.

— Что за… — он почувствовал, как холодный, липкий пот выступил у него на лбу. Руки задрожали.

Он схватил коммуникатор и набрал прямой, зашифрованный номер управляющего цюрихским банком.

— Клаус! Какого черта происходит с моими счетами⁈ — заорал он в трубку, забыв про свою обычную вальяжность.

— Господин Гольцман, я… мы сами пытаемся понять, — голос швейцарца на том конце провода дрожал. — У нас произошел… инцидент, беспрецедентная атака на нашу систему. Ваших денег… их больше нет. Они просто… испарились.

— Как испарились⁈ — Гольцман чувствовал, что задыхается. — У вас же лучшая система защиты в мире! Ваш хваленый «Цербер»!

— «Цербер»… мертв, — тихо ответил швейцарец. — Его просто выпотрошили. Тот, кто это сделал… это не хакер, настоящий цифровой бог или дьявол. Мне очень жаль, господин Гольцман, мы начинаем внутреннее расследование, но…

Гольцман не дослушал, он бросил коммуникатор на стол. Дьявол… Да, это был он. Банкир почувствовал его ледяное дыхание на своем затылке. Это была не просто кража, это было послание, черная метка. Кто-то, обладающий немыслимой силой и ресурсами, объявил ему войну. И это был не Барон, тот действовал грубее, проще. Это был кто-то другой, кто-то новый и страшный.

Он вскочил, начал метаться по кабинету, как зверь в клетке. Его взгляд упал на терминал, где все еще светился этот издевательский ноль.

Хмырь любил свою работу. Нет, не ту, официальную, где он числился бойцом Особого Корпуса. А эту, свою, настоящую, где нужно было не стрелять, а думать. Где нужно было не ломать, а скользить. Где главным оружием был не карабин, а острый глаз, цепкая память и врожденное умение становиться невидимкой. Он был вором в душе, художником тихих проникновений. И сегодня у него был новый холст, загородный гольф-клуб «Золотые лунки», элитное место, где сильные мира сего решали свои дела.

Боец сидел в кабине старого, забрызганного грязью фургона городской ремонтной службы, который они с парнями «одолжили» на пару часов. На нем был засаленный рабочий комбинезон, в руках ящик с инструментами. Он был похож на тысячи других работяг, которых охрана таких заведений пропускала, глядя всего раз в пропуск, с презрительной брезгливостью, идеальная маскировка.

— Ну что, шеф, я на подходе, — пробормотал он в миниатюрный микрофон, спрятанный в воротнике. — Вижу парадный вход, охраны, как в Запретном городе китайского императора. Два «шкафа» на входе, еще один патрулирует периметр.

— Не суйся через парадный, — раздался в ухе спокойный голос командира со мешком. — Твой путь лежит через задний проход. По моим данным, через пять минут к служебному входу подъедет мусоровоз. Они всегда создают суету, охрана отвлекается, это твое «окно».

Хмырь усмехнулся, командир все продумал, в очередной раз убеждаясь, как им всем повезло, когда ещё поручика поставили взводным. Он был не просто командиром, настоящим мозговым центром, их ангелом-хранителем, который видел всю доску.

Хмырь обогнул высоченный забор клуба и притаился в кустах у служебных ворот. Ровно через пять минут, как и предсказывал командир, с грохотом подкатил мусоровоз. Двое рабочих, громко матерясь, начали выкатывать контейнеры. Охранник у ворот, поморщившись от вони, отошел в сторону, закуривая сигарету.

Это был тот самый момент, Хмырь, как ящерица, выскользнул из кустов и, пригнувшись, проскользнул мимо отвлекшегося охранника в закрытую часть клуба. Никто его не заметил, он уже был внутри, на вражеской территории.

Хмырь двигался по служебным коридорам, пахнущим хлоркой и дорогой едой. Двигался не таясь, а, наоборот, с видом усталого работяги, который ищет, где тут у них протекает труба. Он кивал редким поварам и официанткам, что-то бурчал себе под нос. Был частью этого муравейника, незаметным, серым, никому не интересным.

Его цель раздевалка для VIP-персон на втором этаже. По данным командира, именно там, в личной раздевалке Гольцмана, был сейф, где тот хранил документы и личные вещи.

Поднявшись по служебной лестнице, Хмырь оказался в тихом, устланном коврами коридоре. Здесь пахло дорогим одеколоном и сигарами. Он заглянул за угол, пусто, все «випы» были на поле.

Хмырь быстро нашел нужную дверь с фамилией «Гольцман». Замков было два электронный с кодовым шифром, и механический. Дилетант бы тут и остановился, но для Хмыря это был не замок, а детский ребус. Он достал из своего ящика небольшой прибор, собственную разработку командира. Подключив его к замку, он ввел несколько команд. Через десять секунд замок тихо щелкнул. А механику Хмырь вскрыл почти с закрытыми глазами.

Внутри комнаты за вешалкой с дорогим кашемировым пальто, была утопленная в стену дверца сейфа, прикрытая по богатым лекалам картиной. На этот раз замок был только механический, с лимбом. Хмырь улыбнулся, это была его любимая музыка.

Он достал стетоскоп, приложил его к дверце сейфа и начал медленно вращать лимб. Не слушал щелчки, чувствовал пальцами и всем телом. Каждый щелчок был нотой в этой тихой, напряженной мелодии. Раз. Два. Три. Четыре. Дверца поддалась…

Внутри лежали папки с документами, несколько пачек наличных и… все. Хмырь быстро, но аккуратно, достал из своего кармана крошечный информационный кристалл и прикрепил его на магните к задней стенке сейфа. Туда, куда заглядывают в последнюю очередь.

Дело было сделано, Хмырь уже собирался закрыть сейф, как вдруг голос в ухе забил тревогу, а вскоре услышал шаги в коридоре. Кто-то шел сюда, взломщик замер. Времени выскользнуть из раздевалки уже не было. Он метнулся в душевую кабинку и задернул занавеску, затаив дыхание.

В раздевалку вошли двое, судя по голосам, это были охранники.

— Говорю тебе, я сам слышал. Константин рвал и метал, какого-то их должника так обработали, что тот за сутки поседел. Все счета обнулили, чисто, без следов.

— Да ладно, — не поверил второй. — Кто это мог сделать? У Кости же лучшие спецы в городе, а бабки ушли налево⁈

— Вот и он не знает, там всё закручено, много чего за ленточкой крутится.

Хмырь слушал, и его губы расползались в довольной усмешке. Новости в этом мире разлетались быстро.

Охранники постояли еще пару минут, обсуждая последние слухи, и ушли. Хмырь выждал еще минуту и выскользнул из своего укрытия. Закрыл сейф, шкафчик, и так же не спеша, с видом усталого сантехника, покинул раздевалку.

На улице его уже ждал тот же мусоровоз. Хмырь, дождавшись удобного момента, незаметно запрыгнул в пустой контейнер. Через пять минут он был уже за территорией клуба, грязный, воняющий помоями, но довольный, как кот, укравший сметану.

Я следил за его точкой, пока она не покинула территорию клуба и не соединилась с иконкой мусоровоза. Только тогда я позволил себе расслабиться. Мы сделали еще один шаг, подложили бомбу замедленного действия в самое сердце вражеской системы. И теперь оставалось только ждать, когда она взорвется.

В это же время в другом конце города Ворон и Синицын, одетые в черные комбинезоны, спускались на тросах с крыши соседнего здания, которое в упор примыкало к огороженному комплексу, принадлежавший банкиру, где, по данным Алисы, Гольцман хранил свой самый ценный актив. Их ждала своя, не менее опасная работа. Наша многоходовая партия входила в решающую фазу.

Ночь окутала Владивосток своим темным, влажным покрывалом. Я стоял у огромного окна нашего лофта и смотрел на город. Внизу, как рассыпанные драгоценности, мерцали огни, но я видел не их. Вместо этого перед глазами была невидимая паутина, опутавшая этот город, и я чувствовал, как ее нити начинают дрожать и натягиваться от наших действий.

Все части моего плана были запущены в ход. Финансовый блицкриг Алисы опустошил теневую империю Гольцмана. Закладка Хмыря, тикающая бомба в сейфе, ждала своего часа. И прямо сейчас, в этот самый момент, моя вторая группа завершала последний, самый изящный акт этого спектакля. В ухе ожил коммуникатор.

— Командир, говорит Ворон. Мы на месте, архив изъят, никто нас не заметил, система сигнализации даже не пикнула! Мы уходим.

— Принято, — коротко ответил я. — Возвращайтесь на базу.

Теперь у меня на руках были все козыри. Деньги Гольцмана, доказательства его предательства и, самое главное, его власть над другими, заключенная в этих информационных кристаллах с компроматом. И пришло время сыграть этими картами.

Я сел за терминал.

— Алиса, начинаем третий акт.

Я не стал звонить Барону или Константину, это было бы слишком прямолинейно. Я выбрал другой путь, более тонкий. Сделал анонимный звонок на личный, защищенный номер Константина. Номер, который знали не больше пяти человек во всей Империи. Сам факт звонка на этот номер уже был посланием.

Он ответил после первого же гудка, без приветствий.

— Слушаю.

Я ничего не сказал, вместо этого я включил короткий, всего на десять секунд, аудиофайл. Это была запись разговора, который Алиса виртуозно скомпилировала из сотен часов прослушки телефонов Гольцмана и Петрова. Голоса были их, интонации их, но слова… слова были мои.

*«…да, Авдей Ефимович, не волнуйтесь, караван с Пылью будет у вас через три дня. Барон ничего не узнает. Эта сутулая собака уже давно потеряла хватку. Скоро мы с вами будем делить его империю…»*

Затем я просто прервал соединение. Маленький камушек был брошен, и я знал, что он вызовет лавину. Я дал ему наводку, тонкий намек, куда нужно смотреть. А дальше его паранойя и профессионализм сделают все за меня.

Константин сидел в своем кабинете и смотрел на молчащий коммуникатор. Короткий, анонимный звонок на его личный номер, который был защищен лучше, чем хранилища Имперского банка, уже был событием из ряда вон выходящим. Но то, что он услышал… голос Гольцмана, голос покойного конкурента Петрова… это было не просто событием.

Он не поверил записи, подделать можно было почти всё. Но сам факт, что кто-то смог не только узнать этот номер, говорил о многом. Это был вызов, брошенный ему в лицо.

— Леша! — рявкнул он в селектор.

Через секунду в кабинет влетел его бледный аналитик.

— Пробей мне звонок! Откуда он был⁈

— Невозможно, Константин Сергеевич, — развел руками Алексей. — Сигнал прошел через два десятка транзитных узла по всему миру, от Токио до Буэнос-Айреса, следов нет, абсолютно. Тот, кто это сделал настоящий гений.

Константин выругался. Значит, нужно было проверять не звонок, а информацию.

— Отправь группу в загородный клуб Гольцмана, — приказал он. — Этот… хрен думает мы не в курсе, что он оборудовал себе личную банковскую ячейку. Взломать сейф, перевернуть там все вверх дном. Я хочу знать, что он там прячет. Заодно прокатитесь по всем остальным известным адресам. Плевать на охрану, полицию, на всех! Ломайте любого, кто попробует вас остановить, мне нужно, всё, что он прячет банкир!

Через час его люди доложили о находке, маленький информационный кристалл. Когда Алексей вставил его в терминал, на экране появились детальные планы совместных операций Гольцмана и Петрова, схемы раздела сфер влияния, графики поставок Пыли в обход структур Барона. Все было настолько детально и правдоподобно, что сомнений почти не оставалось.

И в этот момент его личный финансовый аналитик сообщил о полном и необъяснимом исчезновении всех теневых активов Гольцмана, за которыми, разумеется, следили постоянно.

Константин сидел и смотрел на схемы на экране, и мозаика в его голове начала складываться. Анонимный звонок, кристалл с компроматом, обнуленные счета. Это не было похоже на работу конкурентов, те действовали грубее. Это была виртуозная, многоходовая операция, проведенная с хирургической точностью. И он знал только одного человека в этом городе, способного на такую дерзость и эффективность. Волчок.

Он дал ему задание «убедить» банкира, и тот «убедил» его так, как Константин и представить себе не мог. Он не просто сломал ему ноги, он вырвал ему душу, не оставив ни единого следа.

И тут начали поступать другие доклады, один страннее другого. Начальник портовой таможни внезапно подал в отставку и уехал из города. У одного из самых влиятельных судей случился сердечный приступ прямо во время заседания. Жена крупного промышленника подала на развод, обвинив мужа во всех смертных грехах и приложив к заявлению неопровержимые доказательства.

По всему городу, словно невидимый вирус, начал распространяться хаос. Система власти, которую Гольцман так долго и тщательно выстраивал на шантаже и страхе, рушилась на глазах, как карточный домик. Кто-то выпустил его демонов на свободу.

Константин встал и подошел к окну. Он смотрел на ночной город, но видел не огни, а холодные, насмешливые глаза Волчка. Он нанял волкодава, а получил в свое распоряжение дракона. Дракона, который был умнее, хитрее и опаснее, чем он мог себе представить. И этот дракон сейчас сидел где-то там, внизу, и, возможно, смеялся над ним.

Начальник СБ Барона вернулся к столу, его рука сама потянулась к личному, защищенному коммуникатору, который соединял его напрямую только с одним человеком, затем набрал номер.

— Барон, — сказал он, когда на том конце ответили. Его голос был спокоен, но за этим спокойствием скрывалась буря. — Нам нужно поговорить о нашем новом друге. Он превзошел все ожидания. И, боюсь, он может стать для нас большей проблемой, чем все наши враги, вместе взятые. Мне не нравятся его методы.

— Почему же?

— Давай на чистоту, бандосы так не работают.

— Уверен? — голос на той стороне усмехнулся.

— Я не первый год замужем — почти с раздражением, ответил Константин — за всё время работы я не встречал подобных спецов, разве что…

— Ты продолжай — подбодрил Барон подчинённого.

— Тот паренёк исключение из правил — упрямо стоял на своём глава СБ — самородок, который управлял Пылью, просто филигранно взламывая закрытые линии связи. А этот отморозок со своей стаей завалил конвой, какой из него взломщик. Да вся его жизнь!..

— Хорошая картинка для особо интересующихся — закончил Барон — понимаешь, Костя? Тот малец был слюнтяем и нарциссом, который мог только на кнопки нажимать, в итоге и сдох молодым. А это универсал, который подобрал себе классную команду. Плюс мы не знаем, что он нашёл в Аномалиях или отжал у Корпуса. Такое, знаешь ли, никто афишировать не будет. А ты не хуже меня знаешь, именно Особый Корпус первым получает интересные игрушки.

В трубке на несколько секунд повисло молчание, а затем раздался тихий, задумчивый голос Барона:

— Так проблемой ли он станет, Константин? Или нашим самым совершенным оружием? Пришли его ко мне, я хочу поговорить с ним лично. И на этот раз, без свидетелей.

Ночь была главным союзником Константина. Она скрывала уродство города, сглаживала острые углы и превращала хаос улиц в упорядоченную, мерцающую схему. Он стоял у огромного, от пола до потолка, бронированного окна своего кабинета, и ночной Владивосток лежал у его ног, как покорная, но готовая в любой момент укусить хищница. Здесь, на вершине невидимой империи Барона, было тихо, прохладно и безопасно. Но эта безопасность была иллюзией, и Константин знал это лучше, чем кто-либо другой. Внизу, в портовых переулках и прокуренных кабаках, пробудился новый хищник. Хищник, которого они сами и выпустили.

Волчок…

Это имя вот уже несколько дней не выходило у него из головы. Оно было как заноза под ногтем, не смертельно, но постоянно раздражает, напоминая о себе. Операция по нейтрализации Гольцмана стала для Константина холодным душем. Он, привыкший считать себя мастером теневых игр, виртуозом многоходовых комбинаций, столкнулся с чем-то, что выходило за рамки его понимания. Это была не работа бандитов, не разборка в стиле «сломай ему ноги». Это был шедевр, виртуозная, многослойная атака, проведенная с потрясающей точностью и дьявольской изобретательностью. Обнуленные швейцарские счета, взломанные так, что лучшие аналитики банка до сих пор не могли найти следов. Компромат, выброшенный в сеть не одним куском, а десятками мелких, точно нацеленных инъекций, которые вызвали цепную реакцию хаоса в высших эшелонах власти города. И, как вишенка на торте, «случайно» найденный его людьми кристалл с доказательствами измены Гольцмана.

Константин был уверен, что кристалл ему подбросили. Так же, как и тот анонимный звонок. Волчок не просто выполнил приказ. Он сыграл свою собственную партию, наглядно продемонстрировав, что способен не только на грубую силу, но и на куда более тонкие и опасные игры. Он не просто убил врага, стер его из реальности, превратив во всеми презираемого банкрота, который сам приполз к ногам Барона, умоляя о защите и покровительстве.

И это откровенно пугало. С другой стороны радовало, что людей у Волчка всего-то десяток, хотя, Константин не удивился информации, что на окраине города, тихо, как мыши, сидят ещё полсотни хорошо подготовленных боевиков, готовых в любой момент к действиям.

На столе зажужжал селектор.

— Да, Леша, — сказал Константин, не оборачиваясь.

— Константин Сергеевич, я закончил дополнительную проверку, — раздался из динамика голос его лучшего аналитика. — Все, что связано с Волчком и его бандой. Я прогнал их «подвиги» ещё раз на предмет аномалий и несоответствий, используя все вычислительные мощности, которые у нас есть.

— И? — в голосе Константина прозвучало нетерпение.

— С вероятностью в девяносто семь процентов, вся биография Волчка, начиная с его первой отсидки, является высококлассной фальсификацией. — в голосе Алексея слышалось почти суеверное изумление. — Все эти отчеты жандармов, упоминания на форумах… они реальны, но система утверждает, что они были созданы или скорректированы постфактум. Это как будто кто-то взял и написал ему прошлое. И сделал это так чисто, что без глубокого анализа этого не заметить. Тот, кто это сделал… он цифровой призрак.

Константин молчал, значит, его интуиция его не обманула. Волчок был не тем, за кого себя выдавал. Он был чьим-то проектом, настоящим ходячим оружием. И сейчас это оружие было в руках Барона. Или они были в руках у этого оружия?

— Спасибо, Леша. Продолжай копать. И будь осторожен, возможно, за нашими потугами следят в ГИСе.

Он отключил селектор, в кабинете снова воцарилась тишина. Понимая, что откладывать нет смысла, ведь Барон ждёт Волчка в гости, Константин набрал шефа.

— Он превзошел все ожидания, — сказал Константин, глядя в немигающий глаз коммуникатора. — И, боюсь, он может стать для нас большей проблемой, чем все наши враги, вместе взятые. Мне не нравятся его методы.

— Почему же? — в голосе Барона не было тревоги, только живой интерес. — Он эффективен, разве не этого мы хотели?

— Он слишком эффективен! За всем этим стоит интеллект, ресурсы и возможности, которых не может быть у простого уголовника из Иркутска. Это работа спецслужб. Либо мы имеем дело с агентом Корпуса, либо…

— Либо мы имеем дело с уникальным экземпляром, как я тебе говорил чуть ранее — закончил за него Барон. — С человеком, который сам себе спецслужба. Ты боишься, что мы не сможем его контролировать, Костя?

— Я опасаюсь, что он уже контролирует нас, играя в свою игру.

В трубке на несколько секунд повисло молчание, а затем раздался тихий, задумчивый голос Барона:

— Тогда мы уже покойники и дёргаться нет смысла. Используй всё, что хочешь, возьми парня под контроль, все его связи. Будет хоть одно подозрение, ликвидируй в тот же миг. Но сейчас я хочу видеть его у себя!

И вот теперь Константину предстояло выполнить этот приказ. Привести дракона на личную встречу с тем, кто считал себя его хозяином. Начальник СБ набрал номер, который ему дал Волчок.

— Слушаю, — раздался на том конце спокойный, чуть хрипловатый голос.

— Волчок, это Константин, — он постарался, чтобы его голос звучал максимально буднично. — Надеюсь, не разбудил.

— Я не сплю, Костя. Считаю деньги, которые ты мне так и не заплатил за работу, — в голосе Волчка слышалась ленивая насмешка.

— За такую работу и заплатить не грех, — парировал Константин. — Ты превзошел все ожидания. Барон в восторге и хочет выразить тебе свое восхищение лично.

— Я не барышня, чтобы слушать комплименты от пожилых мужчин, — усмехнулся Волчок. — Если у него есть дело, пусть говорит.

Дерзко. Слишком дерзко даже для него.

— У него есть разговор, — в голосе Константина появился металл. — И этот разговор не для телефонов. Завтра, в полдень. Он будет ждать тебя в своей загородной резиденции. Адрес я скину за час до встречи.

— Резиденция, значит? — протянул Волчок. — Шикарно живете! А какие гарантии, что это не приглашение на мою собственную казнь?

— Гарантия, это слово Барона, — отрезал Константин. — И тот факт, что ты ему сейчас нужен живым больше, чем мертвым. И да, — добавил он, предугадывая следующий вопрос, — ты должен быть один, никаких твоих верных псов. Это личная встреча.

На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Константин почти физически ощущал, как там, в темноте, мозг этого зверя лихорадочно работает, взвешивая риски, просчитывая варианты.

— Хорошо, — наконец произнес Волчок. — Я буду. Но, Костя… — его голос стал тихим и вкрадчивым, и от этого тона у Константина по спине пробежал холодок. — Если это ловушка… если со мной что-то случится… то поверь мне, от вашей обосраной конторки останется только пепел. И я не шучу…

Связь прервалась, Константин медленно положил коммуникатор на стол. Угроза была прямой, наглой и абсолютно реальной. И самое страшное было то, что Константин ему верил. Он не сомневался, что у этого дьявола хватит и сил, и средств, чтобы выполнить свое обещание.

Константин снова подошел к окну и посмотрел на ночной город. Завтрашний день мог стать либо началом их полного триумфа, либо началом конца. И все зависело от того, сможет ли Барон приручить этого дракона.

Звонок от Константина застал меня посреди ночи, но я и не думал спать. Мозг, разогнанный Консолью и напряжением последних дней, отказывался отключаться, продолжая молотить, как перегретый двигатель. Я сидел в темноте лофта, глядя на мерцающие огни ночного города, и снова и снова прокручивал в голове схему теневой империи Барона, которую мне показала Алиса. Это была даже не паутина, настоящий чужеродный организм, пустивший корни во все жизненно важные органы Дальнего Востока.

Когда раздался звонок, я уже знал, что это он, знал, чего он хочет. Встреча с Бароном была неизбежной, это был следующий логический шаг в этой партии. Они проверили мою силу и интеллект. Теперь они хотели заглянуть мне в душу, посмотреть, есть ли она у меня вообще. Найти точки, через которые можно будет на меня давить в будущем, оставляя за Бароном рычаги контроля.

Разговор был коротким и предсказуемым. Резиденция, встреча с глазу на глаз, никаких свидетелей, классика жанра. Я согласился, не раздумывая, и даже нахамил ему под конец, чтобы поддержать образ отмороженного Волчка. Но когда я положил коммуникатор, ладонь была влажной от пота.

Цена за провал не просто моя жизнь и всех моих людей а, возможно, крах всей операции Князя, где я был лишь небольшой частью, пешкой, которая дошла почти до конца шахматной доски. Я молча встал и прошел на кухню, где в полумраке дежурили Матвеев и Ворон. Они не спали, просто сидели за столом и пили чай. Увидев меня, оба напряглись.

— Вызывают? — спросил Ворон, его глаза в полумраке казались двумя темными провалами.

— Вызывают, — кивнул в ответ, садясь за стол. — Завтра, в полдень, личная аудиенция у его величества Барона в его загородном замке.

— Один — утверждал Матвеев, его огромные кулаки на столе сжались так, что хрустнули суставы.

— Это ловушка, командир, — голос Ворона был спокоен. — Они не отпустят тебя оттуда.

Я посмотрел на их серьезные, решительные лица. На лица людей, которые без раздумий готовы были умереть за меня. И от этого на душе стало еще тяжелее.

— А если он тебя там просто прирежет? — не сдавался Матвеев. — Мы даже не узнаем.

— Не прирежет, по крайней мере не сразу, — я покачал головой. — Я для него сейчас ценный актив. Он захочет поговорить, прощупать меня, понять, кто я на самом деле. Это даст мне время, в вам возможность подготовить для него сюрприз.

Я развернул свой планшет, на который Алиса уже вывела снимки и предварительные схемы, полученные из перехваченных данных. На наш разговор стали стягиваться остальные.

— Это будет наша самая сложная операция, парни.

Я начал излагать план, и с каждым моим словом напряженные лица моих бойцов становились все более сосредоточенными.

— Ваша задача проникнуть на территорию еще до моего приезда. Не просто лежать в лесу со снайперской винтовкой. Вы должны быть внутри, я дам вам «окно» в системе охраны периметра. Ваша цель ключевые узлы резиденции: силовой генератор, узел связи, оружейная комната. Заложите в них наши новые «подарочки».

«Подарочками» я называл миниатюрные заряды направленного действия, которые могли по радиосигналу либо вывести из строя электронику мощным ЭМИ-импульсом, либо просто взорваться.

— Хмырь, — я посмотрел на нашего мастера тихих дел. — Твоя задача самая сложная, раз ты наш призрак. Потребуется проникнуть в сам дом, проверить черные ходы, служебные помещения, пути отхода. Ты мои глаза и уши там, где меня не будет, если всё пойдёт по одному месту.

— Будет сделано, шеф, — ухмыльнулся Хмырь. — Люблю дорогие дома, там всегда есть чем поживиться.

— Матвеев, Ломов и остальные, мой последний аргумент. Будете ждать в километре от резиденции, замаскировавшись под лесорубов или ремонтную бригаду. У вас будет наш лучший транспорт, полностью загруженный оружием. По моему сигналу, у вас будет ровно пять минут, чтобы добраться до резиденции и проломить стену. В прямом смысле…

Я обвел их всех тяжелым взглядом.

— Это игра с дьяволом, мужики. И мы не можем в ней проиграть. Завтра я иду в его логово один. За моей спиной будете вы. И это единственное, что дает мне уверенность в том, что я вернусь оттуда живым.

Черный, отполированный до зеркального блеска автомобиль без номеров нес меня по идеально ровному шоссе прочь из города. За окном проносились сосновые леса, живописные озера, аккуратные коттеджные поселки. Это был другой мир, мир больших денег и большой власти, мир, отгороженный от грязи и хаоса портового города невидимой стеной. И я ехал в самое сердце этого мира.

Рядом со мной, на пассажирском сиденье, сидел Константин. Он молчал всю дорогу, лишь изредка бросая на меня короткие, оценивающие взгляды. Я тоже молчал, играя свою роль, смотрел в окно со скучающим видом, лениво постукивая пальцами по кейсу с деньгами, который лежал у меня на коленях. Но внутри я был натянут, как струна, спасал только миниатюрный наушник, в котором слышались голоса моих бойцов.

— Командир, говорит Ворон. Мы на месте, генератор и узел связи под нашим контролем. Ждем твоего сигнала.

— Хмырь на связи, шеф. Я в доме, тут, конечно, не Версаль, но заблудиться можно. Нашел пару интересных ходов в старой части дома, похоже, еще с позапрошлого века остались. Путь к отходу готов.

— Алиса на связи, дорогой хозяин. — хихикнула хвостатая, пытаясь разрядить обстановку. Хорошо хоть, не на общем канале. — Я внутри их сети, система защиты примитивная, но многоуровневая. Пока просто смотрю, но готова заменить картинку в любой момент.

Я был спокоен, моя невидимая армия уже была в крепости врага, и он об этом даже не догадывался. Наконец, мы свернули с шоссе, дорога привела нас к высоким, кованым воротам. За ними, в глубине ухоженного парка, виднелась резиденция. Архитектура была строгой, функциональной, и от этого еще более зловещей, никаких башенок и вензелей, только чистые линии, огромные панорамные окна и ощущение скрытой, подавляющей мощи.

Ворота бесшумно разъехались, и мы въехали на территорию. Я мельком отмечал детали, которые подсвечивала мне Алиса: скрытые в кустах камеры, замаскированные в газоне датчики движения и давления, едва заметные амбразуры автоматических турелей вдоль подъездной аллеи. Эта лужайка перед домом была зоной смерти, которая могла превратиться в ад за долю секунды. Причём всё это хозяйство явно имеет армейское происхождение.

Машина остановилась у центрального входа, Константин вышел первым.

— Прошу, — он кивком указал на массивные двери из тонированного стекла.

Я вышел, взял свой кейс и пошел за ним. В холле нас встретили двое, такие же, как в ресторане, «шкафы» в черных костюмах, с пустыми глазами и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ломать шеи.

— Оружие, — коротко бросил один из них, протягивая руку.

Я усмехнулся, открыл пиджак и, не спеша, вынул из кобуры свой пистолет, протянув его рукоятью вперед.

— Не потеряйте, — сказал я. — Хорошая машинка, редкая.

Пока один из них забирал пистолет, второй провел по мне ручным металлодетектором. Прибор предсказуемо пискнул на пряжке ремня и часах.

— Чисто, — констатировал он.

Я едва сдержал улыбку. Дикари… Они искали металл, даже не представляя, что мое главное оружие, это миллионы невидимых нанитов, которые сейчас текли по моей крови, и еще миллиарды тех, что по моей команде могли материализоваться из воздуха из контейнеров, которые мои бойцы спрятали максимально близко к дому.

— Прошу за мной, — сказал Константин и повел меня вглубь дома.

Мы шли по широким, гулким коридорам, стены были отделаны темным деревом, на полу лежал толстый ковер, скрадывающий звуки шагов. Никаких картин, никакой позолоты, только изредка попадались строгие, почти абстрактные скульптуры из металла и камня. Все было стильно, дорого и абсолютно безжизненно. Наконец, мы подошли к массивной дубовой двери без каких-либо табличек. Константин постучал и, не дожидаясь ответа, открыл ее.

— Он ждет.

Я шагнул внутрь и оказался в кабинете Барона. И этот кабинет был полной противоположностью тому, что я ожидал увидеть. Никаких панорамных окон, никакой роскошной мебели. Комната была небольшой, почти аскетичной, стены от пола до потолка были заставлены стеллажами со старыми, фолиантами в кожаных переплетах. В углу горел настоящий камин, в котором потрескивали поленья. В центре стоял массивный письменный стол из темного дуба, два кожаных кресла и больше ничего. Воздух пах книжной пылью, дорогим табаком и деревом. Это была комната ученого, мыслителя, а не криминального короля.

Сам Барон стоял у камина, спиной ко мне, и смотрел на огонь. На нем был простой домашний свитер крупной вязки и темные брюки. Хозяин дома медленно повернулся, и я снова встретился с его взглядом. И на этот раз в его глазах не было ни капли той вежливой усталости, что была в ресторане. Только холодный, острый, пронзающий насквозь интерес. Взгляд хищника, который наконец-то загнал в свою берлогу интересного и непонятного зверя.

— Проходите, Волчок, — его голос был тихим, но в этой комнате, с ее идеальной акустикой, он звучал почти оглушительно для меня. — Рад видеть вас снова, надеюсь, дорога не была утомительной.

Константин, который вошел следом за мной, бесшумно закрыл за нами дверь и встал у стены, превратившись в тень.

— Дорога была скучной, — я прошел к столу и, не дожидаясь приглашения, сел в кресло. Кейс с деньгами я демонстративно поставил на пол рядом с собой. — Надеюсь, разговор будет интереснее.

Барон усмехнулся и подошел к столу, садясь напротив. Теперь нас разделяло не более полутора метров.

— О, я обещаю, разговор будет крайне интересным, — он взял со стола сигару, не спеша обрезал ее и закурил от огня в камине. Выпустил в воздух облако ароматного дыма и посмотрел на меня. — Я хочу поговорить о тебе, Виктор. О твоём прошлом, расскажи о себе, как простой парень из Забайкалья превратился в того, кем ты являешься сейчас. В самого эффективного и самого загадочного наемника, которого я когда-либо встречал за последние двадцать лет.

Он откинулся в кресле, и я почувствовал, как невидимая удавка на моей шее затянулась еще на один оборот.

«Расскажи мне о себе…»

Этот простой, казалось бы, вопрос был первым ходом в смертельно опасной партии. Он не спрашивал про Гольцмана, не спрашивал про мои методы. Барон хотел заглянуть за маску Волчка, нащупать там живого человека, его страхи, слабости и амбиции.

Серый кардинал Владивостока смотрел на человека, что сидел напротив и пытался понять, где же просчитался Константин. Этот «Волчок» не был похож на бандита. Да, внешность была соответствующей: грубые черты лица, шрамы, сломанный нос. Дешевый, но добротный костюм сидел на нем как на корове седло. Но его глаза… В них не было тупой агрессии уличного бойца или жадной суетливости наемника. В них был спокойный, холодный, разумный лед.

И его руки, Барон всегда обращал внимание на руки. У Волчка были руки не рабочего или бандита со сбитыми костяшками. Это были длинные, сильные пальцы пианиста или хирурга. Пальцы человека, привыкшего к тонкой, точной работе.

История, которую он рассказывал, была идеальной. Детдом, побег, «черные старатели», первая кровь, тюрьма, сколоченная банда… Классическая биография хищника, выросшего в диких условиях. Он рассказывал ее спокойно, с циничными усмешками, вставляя в речь крепкие словечки. Но Барон, который за свою жизнь выслушал тысячи таких историй, чувствовал в ней фальшь. Не в деталях, нет, детали были безупречны. Фальшь была в самой подаче, он рассказывал о своей жизни так, словно читал чужую биографию. Отстраненно, без эмоций, словно все это случилось не с ним.

— … и этот начальник смены, жирный боров, решил, что может кинуть нас на долю, — Волчок криво усмехнулся, глядя куда-то в огонь. — Ну, я и объяснил ему, что он не прав. Ножом… Оказалось, он был очень ранимым человеком. Умер от одного удара…

Волчок говорил о своем первом убийстве так же буднично, как о походе в магазин за хлебом. Это не было похоже на бахвальство бандита, пытающегося произвести впечатление. Это было похоже на отчет патологоанатома. Барон чувствовал, этот человек не просто подделка. Скорее идеально собранная, безупречно исполненная роль. Но кто был актером? А главное, кто был режиссером?

Я врал. Врал вдохновенно, нагло, глядя ему прямо в глаза. Легенда, созданная Алисой, отскакивала у меня от зубов. Я рассказывал ему о голодном детстве, о жестокости приютских воспитателей, о первой драке за кусок хлеба. Рассказывал о том, как впервые почувствовал в себе Силу, как она помогла мне выжить в безжалостном мире приисков, где каждый был готов перегрызть глотку соседу за лишний грамм Пыли. Смешивал правду своей прошлой жизни с вымыслом этой. Усталость программиста, годами жившего на износ, я выдавал за усталость бандита, вечно оглядывающегося через плечо.

— … и тогда я понял, — я замолчал, сделав глоток коньяка, который Барон молча налил мне. — В этом мире есть только два типа людей: те, кто ест, и те, кого едят. Сила и деньги, вот и вся философия. Остальное сказки для идиотов и попов. Империя, долг, честь… — я презрительно хмыкнул. — Красивые слова, за которыми прячутся такие же хищники, как и мы с вами. Только у них титулы и гербы, а у нас шрамы и отсидки.

Я видел, что он слушает, Барон не верил мне до конца, я это чувствовал. Но он слушал, моя философия была простой, циничной и понятной ему.

— Хорошая философия, — медленно произнес Барон. — Правильная. Но деньги и сила, это не цель, Волчок. Это лишь инструмент.

Он наклонился ко мне через стол, и его глаза, до этого холодные, на мгновение потеплели, но это была теплота огня в камине, красивая, но опасная.

— Посмотри вокруг, — он обвел рукой свой кабинет. — Этот мир, эта Империя… она больна. Она гниет изнутри, аристократы в Петербурге погрязли в разврате и интригах. Они давно забыли, что такое честь и долг. Чиновники воруют так, словно завтра конец света. А на троне сидит слабый, безвольный монарх, окруженный проходимцами и мистиками. Эта страна катится в пропасть, и скоро ее сожрут наши соседи. Те же японцы, которые только и ждут, чтобы вцепиться в наши дальневосточные земли.

Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено такой силой и убежденностью, что, казалось, стены кабинета дрожали.

— Я не собираюсь спокойно смотреть, как мой дом превращается в руины. Я строю новый дом, Волчок. Новый порядок. Здесь, на Дальнем Востоке. Порядок, основанный не на титулах и происхождении, а на реальной силе, на эффективности, на преданности. Я собираю под свои знамена тех, кто устал от этой гнили. Тех, кто готов строить, а не разрушать. Тех, кто готов сражаться за свое будущее.

Он смотрел на меня в упор, и я понял, что это вербовка. Он не просто предлагал мне работу, предлагал мне место в своем новом мире. Предлагал стать одним из его апостолов.

— Красиво говоришь, Барон, — я усмехнулся, чтобы скрыть волнение. — Прямо как кандидат в Сенат. Но я в политику не лезу, грязное это дело. Меня интересует мой карман. Какое мое место в твоем «новом порядке»? И, что самое главное, сколько мне за это место заплатят?

Барон рассмеялся, тихо, беззвучно, одними глазами.

— Ты неисправим, Волчок. Но именно за это я тебя и ценю, за твою прямоту.

Он встал и подошел к камину, оперевшись рукой о стену.

— Я предлагаю тебе не место. Можешь стать моей правой рукой, моим личным исполнителем. Ты будешь подчиняться только мне, и только я буду отдавать тебе приказы. В твоем распоряжении будут неограниченные ресурсы: деньги, люди, информация. Ты получишь такую власть, о которой не могут мечтать даже столичные генералы. Взамен я требую только одного. Абсолютной, безоговорочной, собачьей преданности.

Он повернулся ко мне.

— Ну что, Волчок? Тебя устраивает такая цена за твое место под солнцем?

У меня перехватило дыхание. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Он предлагал мне именно то, за чем я сюда пришел, доступ к самому сердцу его империи. Но я понимал, что, сказав «да», я окончательно шагну за черту, откуда нет возврата.

Я молчал, делая вид, что размышляю. Взвешиваю все «за» и «против». А сам лихорадочно думал. Это ловушка? Или реальное предложение?

— Я согласен, — наконец произнес я. — Но у меня есть одно условие.

Барон удивленно поднял бровь.

— Условие? Ты считаешь себя в том положении, чтобы ставить мне условия?

— Всегда, — я посмотрел ему в глаза. — Я работаю только со своей командой, мои люди идут со мной.

Барон несколько секунд смотрел на меня, а потом снова рассмеялся.

— Верность… Интересное качество для наемника. Хорошо, я согласен, твоя стая останется с тобой. Но с этого момента они, как и ты, принадлежат мне.

Он вернулся к столу.

— И ещё одно — хмыкнув, сказал Барон. Я вопросительно посмотрел на моего нового «хозяина» — Деньги Гольцмана придётся отдать. Разумеется, не всё, ты провёл блестящую операцию, которая обязана быть вознаграждена. И конечно, мы знаем, сколько там было, Волчок…

— Последний счёт со всем содержимым, это твоя премия — ко мне подошёл Константин, протянув лист со счетами бывшего банкира, на обороте были новые реквизиты.

— Мой дорогой хозяин! — у Алисы перехватило дыхание — четверть счетов Гольцмана! Они не знают про их существование, это почти треть всех его чёрных денег! Мы сказочно богаты!

— Главное дожить до того момента, когда я смогу потратить эти деньги — мрачно ответил ей про себя.

Я молча кивнул, складывая лист с данными.

— Итак, раз мы договорились, вот твое первое задание в новом качестве…

«Первое задание в новом качестве…» Эти слова прозвучали, как щелчок затвора. Партия перешла в эндшпиль, Барон закончил прощупывать меня и перешел к действиям. Сейчас, именно сейчас, он устроит мне последнюю, самую главную проверку. Проверку на лояльность, откуда меня вынесут вперёд ногами, или я стану его верным псом, пока смерть не разлучит нас.

— Слушаю, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Внешне же был все тем же наглым и циничным Волчком, но внутри все сжалось в ледяной комок.

Барон не спешил, подошел к одной из книжных полок, нажал на неприметный выступ, и часть стеллажа бесшумно отъехала в сторону, открыв за собой стальную, сверкающую холодным блеском, дверь сейфа. Он приложил к панели ладонь, затем поток света прошёлся по его сетчатке. Сейф открылся с тихим шипением.

Из сейфа он достал не деньги и не оружие. Это был плоский кейс из темного, матового композита, без каких-либо опознавательных знаков, который он передал мне в руки.

— Слова, это просто ветер, Волчок, — сказал он, его голос стал жестким, деловым. — Лояльность доказывается не словами, а делами. И у тебя есть шанс доказать свою.

Я молча смотрел на кейс.

— Как ты, наверное, уже догадался, у меня обширные деловые интересы, — продолжил Барон. — В том числе и за пределами Империи. У меня есть… партнеры. Очень серьезные партнеры, которые высоко ценят современные технологии, особенно военные.

Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза.

— Мои японские друзья, — он произнес это так буднично, словно говорил о соседях по даче, — проявляют огромный интерес к некоторым разработкам нашего доблестного Особого Корпуса. Они готовы платить за них очень, очень хорошие деньги. Деньги, которые пойдут на укрепление нашего с тобой «нового порядка».

У меня внутри все похолодело. Вот оно, прямое предложение государственной измены, Барон говорил открытым текстом, проверяя мою реакцию. Я медленно протянул руку и открыл кейс. Внутри, на черном бархатном ложементе, лежало одно единственное устройство. Оно было похоже на коммуникатор, но его дизайн был чужим, инородным. Гладкие, обтекаемые формы, отсутствие видимых кнопок, странный, чуть мерцающий в свете камина материал корпуса.

— Это подарок от наших партнеров, — пояснил Барон. — Защищенный канал связи, который невозможно отследить или прослушать. Он соединит тебя напрямую с их представителем здесь, во Владивостоке. Никаких посредников, вроде меня или Константина. Отныне по техническим вопросам ты будешь работать с нами напрямую.

Закрыл кейс, пути назад больше не было, теперь я был звеном в шпионской цепи.

— Что конкретно от меня требуется? — спросил я, мой голос звучал хрипло.

— От тебя требуется то, что ты умеешь лучше всего, — Барон обошел стол и снова встал у камина, глядя на огонь. — Добывать то, что плохо лежит. Мне нужна информация, чертежи, техническая документация, результаты испытаний. Все, что касается передовых военных разработок Империи. Либо передача этой информации в нужные руки, так чтобы никто не был в курсе, кроме меня и адресата с той стороны.

Он повернулся ко мне, и в его глазах плясали отблески пламени.

— И твое первое задание, твой вступительный экзамен в наш клуб, будет связано с тем, что тебе хорошо знакомо. Я имею в виду твое прошлое, Волчок.

Мое сердце пропустило удар. Что он знает?

— По данным моей разведки, — продолжил он, не сводя с меня глаз, — твоя банда в Иркутске пару раз очень удачно пересекалась с одним из патрульных батальонов Особого Корпуса. С тем самым батальоном, где сейчас проводят испытания новых штурмовых флаеров. Маленьких, быстрых, очень зубастых машинок. Кажется, их называют «Ястребы».

Я молчал, превратившись в камень. Мозг лихорадочно работал, пытаясь понять, откуда у него эта информация. Это просто совпадение? Или он знает больше, чем показывает?

— Так вот, — Барон сделал шаг ко мне, его голос стал тише, доверительнее, — моим японским партнерам до зарезу нужны чертежи этих «Ястребов». Они готовы заплатить за них целое состояние. Я хочу, чтобы ты их достал.

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовал запах его дорогого табака и ауру абсолютной, безграничной власти.

— Это будет непросто, я понимаю, — он усмехнулся. — База Корпуса не склад контрабандистов. Но я уверен, что человек с твоими талантами и связями найдет способ. Особенно…

Он сделал паузу, самую страшную, самую длинную паузу в моей жизни. Его глаза, холодные, как лед, впились в мои, пытаясь прожечь маску Волчка, добраться до меня, до Кирилла Строганова.

— Особенно, — повторил он медленно, отчетливо произнося каждое слово, — учитывая, что создатель этих «Ястребов», некий блестящий, но очень неудобный для начальства лейтенант по фамилии Строганов, служит в том же самом батальоне.

Мир вокруг меня перестал существовать. Не было ни камина, ни запаха сигар, ни тяжести кейса в руках. Были только его глаза и его тихий, убийственный голос.

Он все знает или догадывается⁈ Или это просто гениальный ход, блеф, рассчитанный на то, чтобы выбить меня из колеи, заставить ошибиться, выдать себя!..

Я смотрел на него, и на моем лице, на лице Волчка, не дрогнул ни один мускул. Я был спокоен, по крайней мере, внешне по крайней меня мне очень хотелось в это верить.

— Строганов? — я лениво пожал плечами, изображая, что пытаюсь вспомнить. — Не слышал, но если этот лейтенант ключ к чертежам, значит, с ним надо будет поговорить. Или просто забрать то, что нам нужно, а его… — я щелкнул пальцами, — убрать как ненужного свидетеля. Мне все равно, главное, чтобы договорённости были в силе.

Барон смотрел на меня еще несколько секунд, а потом на его губах появилась улыбка. Та самая, холодная, хищная улыбка победителя. Он был доволен моим ответом.

— Вот это правильный подход, — кивнул он. — Никаких сантиментов, только бизнес.

Он закрыл кейс с коммуникатором. Тихий щелчок замка прозвучал в оглушительной тишине кабинета, как выстрел, дающий старт новой войны, в которой я был и охотником, и дичью одновременно.

— Иди, Волчок. Докажи, что я в тебе не ошибся. Достань мне эти чертежи.

Он отвернулся и снова уставился на огонь в камине, давая понять, что аудиенция окончена. И я остался один на один с ледяным ужасом и пониманием того, что ловушка, в которую я так долго забирался, только что захлопнулась.

Воздух в кабинете Константина был в стиле «дорого-богато», запах хорошего табака и аромат дорогого алкоголя. Кирилл, в своей привычной уже маске Волчка, сидел в глубоком кожаном кресле напротив начальника службы безопасности Барона, и это место ощущалось горячее, чем сковорода в аду. Он небрежно бросил на стол из черного стекла небольшой информационный кристалл. Предмет зловеще сверкнул в искусственном свете.

— Вот, — лениво протянул Волчок, кивнув на кристалл. — Твои птички, Полный комплект чертежей, техническая документация, результаты испытаний. Все, как ты просил, Костя, достать было непросто, пришлось попотеть.

Константин не спешил брать кристалл. Он сидел, откинувшись на спинку своего кресла, и его холодные, ничего не выражающие глаза буравили Волчка. Каждый мускул на лице Кирилла был под контролем, он изображал скучающую усталость наемника, только что вернувшегося с тяжелой, но прибыльной работы. Но внутри все было натянуто до звона. В этом кристалле, помимо реальных чертежей «Ястреба», которые скопировал из памяти Алисы, был спрятан самый опасный вирус, который когда-либо создавала хвостатая. Не просто программа-взломщик, саморазвивающийся цифровой организм, способный, попав в закрытую сеть, мимикрировать под ее протоколы, обучаться и медленно, незаметно получать доступ ко всем ее уголкам.

— Чем пришлось пожертвовать, Волчок? — наконец спросил Константин. Его голос был ровным, безэмоциональным, как у диктора, зачитывающего сводку погоды.

— Мелочью, — Кирилл пожал плечами. — Один слишком умный лейтенант из Особого Корпуса. Полез не в свое дело, пришлось его успокоить. Устроили несчастный случай во время патрулирования в предгорьях Аномалии. Нападение диких зверей, или бандитов… кто там теперь разберет. Официально числится пропавшим без вести, но мы-то с тобой понимаем, что его кости уже обгладывают волки, а может, кто покрупнее. Жаль парня, говорят, талантливый был инженер. Но бизнес есть бизнес…

Он врал, глядя Константину прямо в глаза. Легенда о смерти лейтенанта Строганова была проработана до мелочей. В архивах Корпуса уже лежал сфабрикованный рапорт о нападении на патруль, подписанный полковником Арсеньевым. Несколько «свидетелей» из местных жителей, щедро оплаченных из фондов Князя, уже дали показания о том, что видели в том районе большую группу неизвестных. Игра была сыграна, и лейтенант Кирилл Строганов для этого мира перестал существовать. Остался только бандит Виктор Волков по кличке «Волчок».

Константин молча взял кристалл и вставил его в разъем на своем столе. На огромном, во всю стену, экране замелькали строки кода, затем развернулась трехмерная, невероятно детализированная модель «Ястреба». Аналитическая программа Барона начала проверку данных.

— Пошла, родная, — мысленно сказал Кирилл.

— Вирус активирован, дорогой хозяин, — тут же отозвалась в его голове Алиса. Голографическая фигурка в его внутреннем интерфейсе, одетая в костюм ниндзя, сделала сальто. — Я уже внутри их сети, защита, конечно, серьезная! Но через пару часов я буду знать о них все: от меню в столовой до расположения тайных складов и личных счетов Барона.

— Данные подлинные, — через минуту произнес аналитик, сидевший за соседним терминалом. — Уровень детализации соответствует проектной документации высшего уровня допуска.

Константин кивнул и вынул кристалл, спрятав его в сейф. Он посмотрел на Волчка, и в его глазах впервые за все время их знакомства промелькнуло что-то похожее на уважение. Смешанное, впрочем, с еще большим подозрением.

— Ты снова меня удивил, Волчок, — сказал он. — Я думал, это займет у тебя месяц, но ты справился за неделю. Барон это точно оценит.

Он встал, подошел к бару и налил в два стакана дорогой коньяк, один протянул Кириллу.

— За успешное начало сотрудничества, — сказал он, приподнимая свой бокал.

Кирилл молча принял стакан и сделал небольшой глоток. Коньяк обжег горло, но не смог растопить лед, сковавший его изнутри.

— А теперь, — Константин поставил свой стакан, — твое следующее задание. То, ради чего все это и затевалось.

Он выложил на стол папку.

— Здесь накладные, через два дня в порт Владивостока прибывает особый груз. Пятьсот килограммов чистейшей медицинской Пыли высшего класса. Официально, это поставка для сети частных клиник, принадлежащих одному из наших партнеров. Неофициально…

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией Кирилла.

— Неофициально, этот груз предназначен для наших японских друзей.

Кирилл сохранял непроницаемое выражение лица. Он медленно поставил свой стакан, показывая, что его интересует только деловая сторона вопроса.

— Твоя задача, — продолжил Константин, — принять этот груз на одном из наших портовых складов, проверить его и проконтролировать передачу представителю покупателя. Все должно пройти тихо, гладко и без свидетелей. Никакой стрельбы, никакой крови, только чистая коммерция. Это в идеале, разумеется, но тебя посылают как раз для того, чтобы купировать все непредвиденные обстоятельства.

— Хочешь, чтобы я отбился десятком бойцов от серьёзного наката конкурентов, если запахнет жаренным? — удивлённо спросил Кирилл.

— Дежурная группа, сотня человек, будет в семи минутах от места передачи. Ещё две сотни на базе на низком старте — улыбнулся в ответ Константин — рад, что с головой дружишь до сих пор, раз задаёшь такие вопросы.

— Что я с этого имею? — проигнорировал шпильку Волчок, возвращаясь к своей любимой роли жадного наемника.

— Один процент от суммы сделки, как будешь делить на свою команду, твоё личное дело — ответил Константин. — Сумма сделки, для твоего понимания, восьмизначная, в имперских рублях. Думаю, этого хватит, чтобы купить себе небольшой островок и уйти на покой. Если, конечно, захочешь.

Он усмехнулся, давая понять, что о покое таким, как они, можно только мечтать.

— Идет, — кивнул Кирилл. — Где и когда?

— Адрес склада и время я сообщу тебе за два часа до начала операции, — Константин протянул ему руку. — Не подведи, Волчок, это очень важная сделка для всех нас.

Кирилл пожал его сухую, холодную руку. Рукопожатие было крепким, деловым, но ощущалось, как укус змеи. Он понимал, что это кульминация. Именно ради этого момента он проходил все эти круги ада, строил из себя отморозка, убивал и грабил. Передача груза японцам позволит ему увидеть всю цепочку, выйти на их агентуру здесь, во Владивостоке, и, возможно, получить доказательства, которые позволят Князю нанести сокрушительный удар по всей этой прогнившей системе.

Он вышел из кабинета Константина, чувствуя на спине его тяжелый, изучающий взгляд. Игра вступала в свою финальную, самую опасную фазу. И права на ошибку у него больше не было.

Портовый склад номер семь встретил меня запахом ржавчины, застарелой сырости и соленого морского ветра. Огромный, гулкий ангар, тускло освещенный редкими лампами под потолком, был заставлен рядами контейнеров и ящиков. Воздух дрожал от невидимого напряжения, а тишина давила на уши, готовая в любой момент взорваться криками и выстрелами. Мои парни рассредоточились по периметру, заняв позиции за штабелями грузов. Каждый из них был тенью, слившейся с полумраком, но я чувствовал их присутствие, как собственную кожу.

В центре ангара стояли пять массивных, обитых металлом кейсов. Рядом с ними, скрестив руки на груди, топтался человек Барона, присланный для контроля. Его звали Семен, и он был полной противоположностью щеголеватому Константину. Приземистый, плотный мужик лет пятидесяти в потертой кожаной куртке, с лицом, похожим на печеное яблоко, и маленькими, вечно недовольными глазками. Он источал ауру мелочного, въедливого бюрократа, который больше всего на свете боится получить по шапке от начальства.

— Ну, наконец-то, Волков! — проскрипел он, едва я подошел. — Я уж думал, ты решил не приходить. Время деньги, а японцы ждать не любят.

Я проигнорировал его выпад, молча подходя к кейсам.

— Все на месте? Пятьсот килограммов, как и договаривались? — спросил я, мой голос гулко разнесся под сводами ангара.

— Все на месте, все по накладным, — буркнул Семен, протягивая мне электронный планшет. — Пломбы целы, вес совпадает. Можешь, конечно, пересчитать каждый кристалл, если у тебя есть лишняя пара лет.

Я взял планшет, сделал вид, что изучаю цифры, но на самом деле мое внимание было приковано к кейсам. Нужно было их просканировать.

— Алиса, начинай, — мысленно скомандовал я.

— Уже работаю, дорогой хозяин, — весело откликнулась она.

Подхожу поближе, делаю вид, что проверяю пломбы. Семен смотрит на меня, как на таракана, какой приятный тип… Обошел кейсы, проводя рукой по холодным металлическим поверхностям, якобы проверяя целостность замков и пломб. Мои пальцы едва заметно вибрировали, выпуская нанитов, которые проникали сквозь стенки, сканируя содержимое. Семен следил за каждым моим движением, его маленькие глазки подозрительно щурились.

— Что-то не так? — спросил он, не выдержав.

— Просто проверяю, — бросил я, не оборачиваясь. — Я привык доверять только своим рукам. За такую работу слишком легко получить пулю в лоб из-за чужой ошибки, а моя жизнь мне дорога.

Семен ненавидел этот тип людей, наглых, самоуверенных выскочек, которые считали себя умнее всех. Этот Волчок, со своей бандой татуированных головорезов, вызывал у него глухое, инстинктивное раздражение. Семен служил Барону пятнадцать лет, начинал простым курьером, и своей въедливостью, своей маниакальной любовью к порядку и точности дослужился до начальника логистического отдела. Он знал все о потоках грузов, о тайных складах, о поддельных накладных. Он был винтиком в огромной машине, но винтиком почти незаменимым. И он презирал тех, кто пытался ломать правила, установленные Бароном.

А этот Волчок был именно таким. Он ходил вокруг кейсов, как кот вокруг сметаны, трогал пломбы, которые сам Семен лично проверял трижды. Что он там пытался найти? Глупец, все было сделано по высшему разряду. Пять одинаковых кейсов, опломбированных на таможне нужным сменщиком. Внутри контейнеры с медицинской Пылью, все чисто, как слеза младенца.

— Кончай уже свои фокусы, Волков, — не выдержал Семен. — Груз готов к отправке, представитель японцев будет с минуты на минуту.

Волчок медленно выпрямился и повернулся к нему. На его лице, в полумраке ангара, застыло странное, непроницаемое выражение.

— Пожалуй, ты прав, Семен, — его голос звучал необычно тихо. — С фокусами пора кончать.

И в этот момент Семен почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Что-то неуловимо изменилось в этом отморозке.

— Хозяин… у нас проблемы. Огромные, мать их, проблемы!

Голос Алисы в моей голове прозвучал, как набат. Исчезла вся ее игривость, осталась только паника.

— Что там?

— Я закончила сканирование. В четырех кейсах действительно медицинская Пыль, все чисто. Но пятый… пятый кейс, это ящик Пандоры!

На моем внутреннем дисплее развернулся список содержимого. И у меня перехватило дыхание.

— Кристалл с полным комплектом чертежей «Ястреба», это мы сами принесли. А дальше кристалл с данными по новой системе наведения для флотских орудий, совершенно секретно. Кристалл с протоколами испытаний адаптивной брони для Катафрактов. Совершенно секретно. И…

Алиса замолчала на секунду, словно не решаясь произнести следующее.

— И что, Алиса⁈

— И полный стратегический план обороны Дальневосточного Военного Округа, — ее голос был почти шепотом. — Расположение всех частей, включая секретные базы, система ПВО, мобилизационные графики… все. Кирилл, если это уйдет японцам, они смогут пройти до Урала, не встретив серьезного сопротивления. Это полная и безоговорочная сдача страны.

Я стоял и смотрел на Семена, на эти пять проклятых кейсов. Я понял все. Барон и его «новый порядок», они не собирались строить свое государство, просто хотят продать его по кускам, а потом править на выжженной земле под протекторатом японцев. И я, Кирилл Строганов, он же бандит Волчок, должен был стать инструментом этого предательства.

Времени на раздумья не было, японцы могли появиться в любую секунду. Ждать ответа от Князя было бессмысленно, пока он примет решение, пока отдаст приказ, груз уже будет в открытом море. Я должен был действовать здесь и сейчас.

— Семен, — я повернулся к нему, мое лицо было маской ледяного спокойствия. — У нас небольшое изменение в планах.

— Какое еще изменение? — нахмурился он.

— Эта сделка отменяется, — сказал я, и в моей руке, словно из воздуха, материализовался мой верный пистолет.

Семен отшатнулся, его лицо исказилось от изумления и страха.

— Ты… ты что творишь, Волков⁈ Ты с ума сошел⁈ Барон тебя за это в порошок сотрет!

— Возможно, — я пожал плечами, пока мои парни, как тени, бесшумно окружали оцепеневшего логиста. — Но сначала он должен будет меня найти. А пока… пока мы немного поиграем по моим правилам.

Я сделал шаг к Семену, глядя ему прямо в его испуганные, поросячьи глазки. Я не знал, что буду делать дальше. Но другая мысль была почти маниакальной: этот груз никогда не покинет этот склад.

Короткий кивок и сердце Семена со стороны спины пробил армейский нож…

Статский советник Илларион Степанович Лопухин ненавидел две вещи: шум и дураков. К сожалению, его кабинет в здании Государственного Совета в Санкт-Петербурге был слишком близко к Невскому проспекту, и даже тройные стекла не могли полностью заглушить гул столицы. А дураков в последнее время развелось столько, что они угрожали самому существованию Империи.

Лопухин отпил глоток остывшего чая из фарфоровой чашки и поморщился. Он был человеком старой закалки, одним из тех невидимых столпов, на которых еще держалось это громоздкое, прогнившее здание. Он видел взлеты и падения, служил трем императорам и давно понял, что настоящая власть, это не скипетр и держава, а информация. Тот, кто владеет информацией, владеет миром.

Именно поэтому сейчас он был в ярости. Тихой, холодной, а оттого еще более опасной. Несколько минут назад по его самому защищенному, самому секретному каналу пришло сообщение от его человека из штаба Дальневосточного Корпуса. Сообщение было коротким, но от него веяло катастрофой.

Князь Барятинский, командующий Дальневосточным Корпусом, только что получил экстренное шифрованное донесение из Владивостока. Источник донесения был неизвестен, но его содержание привело Князя в действие. Он отменил все встречи, заперся в своем кабинете и, по слухам, уже готовил приказ о приведении в высшую степень боевой готовности нескольких элитных подразделений. Цель операции была неизвестна, но, судя по всему, она была связана с пресечением масштабной утечки государственных секретов.

Лопухин встал и подошел к окну. Он смотрел на спешащих по своим делам петербуржцев, но видел не их. Он видел, как рушится дело всей его жизни. Десятки лет он, вместе с Бароном и другими «патриотами», выстраивал эту сложную, многоуровневую систему, этот «новый порядок» на Дальнем Востоке. Они готовили плацдарм для будущего, для сильной, независимой от петербургских интриг и монарших капризов власти. И союз с японцами был лишь тактическим ходом, временной мерой, позволяющей получить ресурсы и технологии для укрепления своей власти.

И вот теперь какой-то безвестный информатор одним донесением мог разрушить все. Князь был опасен, он был одним из немногих «старых аристократов», кто сочетал в себе ум, решительность и абсолютную, фанатичную преданность трону. Если начнет копать, то рано или поздно докопается до них всех, в том числе и Лопухина.

Нужно было действовать, быстро и решительно. Уничтожить не следствие, а причину. Убрать Князя…

Лопухин вернулся к столу и нажал кнопку на селекторе, соединявшем его с приемной.

— Федор, отмените все мои встречи на сегодня. Я нездоров, — его голос был абсолютно спокоен.

Затем он открыл потайной ящик своего стола и достал оттуда небольшой, ничем не примечательный коммуникатор. Набрал номер, который не значился ни в одной базе данных мира. После долгого гудка на том конце ответили.

— Да, — раздался безликий, механически измененный голос.

— Объект созрел для сбора урожая, — тихо произнес Лопухин, используя кодовую фразу. — Урожай должен быть собран сегодня, чисто и без остатка.

— Принято, — ответил безликий голос, и связь прервалась.

Лопухин убрал коммуникатор и снова подошел к окну. Внизу, по Невскому, промчался, сверкая начищенной медью, открытый автомобиль. В нем, в парадном мундире, сидел какой-то молодой гвардейский офицер. Дурак, они все были дураками, играющими в свою Империю, не видя, что она уже стоит на краю пропасти. А он, Лопухин, пытался ее спасти. Даже если для этого придется убрать с доски несколько слишком ретивых фигур. Фигур, вроде Князя Барятинского.

Нападение было молниеносным, профессиональным и абсолютно безжалостным. Кортеж Князя, состоявший из его личного бронированного лимузина и двух машин сопровождения, мчался по загородному шоссе в сторону одной из секретных баз Корпуса. Именно там находился главный узел связи, через который он собирался координировать операцию во Владивостоке.

Засада была устроена на узком участке дороги, проходящем через густой сосновый лес. Все началось со взрыва, мощный фугас, заложенный под дорожное полотно, сработал точно под передней машиной сопровождения. Бронированный джип подбросило в воздух, как игрушечный, и он рухнул в кювет, превратившись в груду горящего металла.

В ту же секунду с обеих сторон дороги, из леса, ударили крупнокалиберные пулеметы. Огонь был сосредоточен на второй машине сопровождения и на колесах лимузина Князя. Резина лопнула мгновенно, и тяжелая машина, потеряв управление, заскользила по асфальту, врезавшись в остатки первого джипа.

Охрана Князя, бойцы его личной гвардии, элита из элит, отреагировали мгновенно. Они высыпали из подбитых машин, открывая ответный огонь, пытаясь создать огневой периметр вокруг лимузина командующего, Кинетики выставили щиты. Но нападавшие были к этому готовы. Из леса вырвались десять теней в черных, без знаков различия, боевых доспехах. Это были не серийные армейские модели, а что-то другое, более легкое, быстрое и смертоносное. Они двигались с нечеловеческой скоростью, поливая гвардейцев шквальным огнем из автоматических карабинов.

Бой был коротким и жестоким, гвардейцы дрались отчаянно, но силы были слишком неравны. Нападавшие, прикрываясь щитами, подходили вплотную и расстреливали охрану почти в упор. Через две минуты все было кончено, вокруг разбитого кортежа остались лежать только тела в форме гвардейцев.

Дверь лимузина распахнулась, и из него, с пистолетом в руке, выскочил сам Князь. Он был без фуражки, его седые волосы растрепались, но в глазах горела ярость. Рядом с ним был его адъютант, молодой капитан, тоже вооруженный.

— Сдавайтесь, ваше сиятельство, — прохрипел один из нападавших. — Вам приказано явиться на допрос.

— Допрос? — усмехнулся Князь. — Передай своим хозяевам, что на допросы я только вызываю. А предателей Родины я расстреливаю на месте!

С этими словами он открыл огонь, капитан последовал его примеру. Но их пистолеты были бесполезны против брони экзоскелетов. Одна из очередей ударила Князя в грудь. Он пошатнулся, но устоял на ногах, его спас бронежилет. Но следующая пуля попала ему в плечо, выбив пистолет из руки. Он упал на колено. Капитан, пытаясь прикрыть командующего своим телом, был буквально изрешечен пулями.

Князь лежал на асфальте, истекая кровью, но все еще в сознании. Он смотрел на приближающихся к нему черных убийц, и в его глазах не было страха, только ненависть и презрение. Один из них поднял карабин, чтобы сделать контрольный выстрел…

И в этот момент из леса раздался грохот пулемёта. Это была случайность, роковая для нападавших. Мимо проезжал патруль жандармерии, возвращавшийся с дежурства. Увидев бойню на дороге, жандармы, не раздумывая, открыли огонь. Нападавшие, поняв, что их миссия сорвана и они засветились, не стали ввязываться в бой. Они бросили дымовые шашки, и под их прикрытием мгновенно растворились в лесу. Их задача была выполнена не до конца. Князь был жив, но тяжело ранен и без сознания. А главное, приказ о начале операции во Владивостоке так и не был отдан.

Я ждал ответа от Князя. В моем ухе должна была прозвучать команда, приказ, хоть что-то. Поддержка с воздуха, штурмовая группа Корпуса, да хоть черт в ступе. Но коммуникатор молчал.

Напряжение достигло предела. Даже мои парни, ветераны, прошедшие огонь и воду, нервничали. Я видел, как Ломов сжимает и разжимает кулаки, как Синицын теребит рукоять своего ножа.

— Кирилл… — всхлипнула Алиса.

И тут ожила Консоль у меня перед глазами. Передо мной оказалось перехваченное сообщение из штаба Корпуса: «Нападение неизвестных на кортеж Князя. Командующий тяжело ранен».

Я перечитал сообщение еще раз. И еще. Нет, я не ошибся.

Мы одни против всей империи Барона, против японской разведки, против невидимых предателей в Петербурге…

Кабинет Барона, обычно являвшийся оплотом спокойствия и незыблемой власти, гудел, как растревоженный улей. Тишину, которая была его главным оружием, разорвал резкий, настойчивый звонок по закрытой линии связи. Это был тот самый канал, что соединял его с Илларионом Степановичем Лопухиным, его глазами и ушами в самом сердце Санкт-Петербурга. Барон, который как раз наслаждался коллекционным коньяком и редкой сигарой, поморщился. Лопухин никогда не звонил просто так, особенно в это время. Каждый его звонок был либо предвестником триумфа, либо вестником катастрофы.

Барон не спеша подошел к коммуникатору, вмонтированному в массивную столешницу из мореного дуба, и нажал кнопку приема. Голографическое изображение статского советника, искаженное помехами, замерцало в воздухе. Лицо Лопухина было серым, а обычно спокойные, чуть сонные глаза горели яростью и тревогой.

- Мы в заднице! — без предисловий сказал Лопухин. — Сделка раскрыта.

Коньяк в бокале Барона перестал покачиваться.

— Что значит раскрыта? Кто? Как? — его голос был обманчиво спокоен, но Константин, стоявший в тени у стены, буквально почувствовал, как воздух в кабинете похолодел на десять градусов.

— Я не знаю всех деталей! — в голосе Лопухина зазвучали истерические нотки, что было для него совершенно не свойственно. — Мой человек в штабе Дальневосточного Корпуса сообщил, что Князь получил какое-то экстренное донесение из Владивостока. Источник неизвестен, но он пришел в бешенство. Отменил все, заперся у себя и, по слухам, уже отдал приказ о начале масштабной операции. Прямо сейчас он мчался на секретную базу связи, чтобы лично координировать. Я дам тебе форму, вывел Князя из игры, но ты должен закрыть все дыры во Владивостоке немедленно! Новый канал связи получишь позже.

Изображение Лопухина замерцало и пропало. Вместо него на экране высветилась короткая надпись: «Соединение прервано…»

— Волчок… — тихо, почти беззвучно, прошипел Барон. Это не было вопросом, просто констатацией факта.

Константин молча кивнул. Только у этого дьявола во плоти могли быть и мотив, и возможности, и наглость, чтобы провернуть такое. Они думали, что ведут его на поводке, а он, оказывается, все это время вел свою игру, и теперь, в самый последний момент, перевернул шахматную доску.

— Волчок на складе, — голос Константина был ровным, как у хирурга, констатирующего смерть пациента. — Груз там же, как и его десяток головорезов.

— Сколько у нас времени? — спросил Барон, его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

— Минуты, — ответил Константин. — Если Князь успел отдать приказ до того, как его заткнули, то штурмовые группы Корпуса уже могут быть в воздухе. Они доберутся до порта минут за двадцать.

Барон закрыл глаза, на его лице, обычно непроницаемом, на мгновение отразилась вся гамма эмоций: ярость, неверие и ледяная решимость. Он проиграл этот раунд наглому выскочке, которого сам же и пригрел. Но это не означало, что он проиграл войну.

— Константин, — он открыл глаза, и в них плескался адский огонь. — Поднять всех. Дежурная сотню из «Бастиона» немедленно в порт. Волчка и его людей живыми не брать, уничтожить всех, сжечь все, не оставить ни одного свидетеля, ни одного кристалла.

— Барон, — осторожно начал Константин, —ты знаешь, как они работают. Боюсь, сотни может не хватить. Эти щиты, их выучка… они перебьют парней и уйдут, не тот уровень подготовки.

— Я знаю! — рявкнул Барон. Он сделал глубокий вдох, возвращая себе ледяное самообладание. — Я знаю, Костя. Поэтому действуем по максимальному протоколу. Вторую и третью сотню на подмогу, первая умирает. Сейчас без вариантов, или теряем солдат или наши головы…

Он подошел к другому терминалу, тому, что соединял его с самой темной частью его империи. С продажными чиновниками, с купленными с потрохами офицерами полиции.

— Алло, полковник Зайцев? Говорит ваш старый друг, у нас чрезвычайная ситуация. В районе седьмого и восьмого причалов порта замечена крупная, хорошо вооруженная террористическая группа. Объявляйте план «Замок».

Он говорил быстро, четко, отдавая приказы, от которых зависела судьба города.

— Мне нужно полное оцепление. Три квартала вокруг склада, все улицы перекрыть патрулями, на крышах расставьте снайперов. Ни одна мышь не должна проскочить. Связь в этом районе… — он усмехнулся, — должна работать с перебоями. Сильными перебоями. Глушите все, к чертовой матери! Даже армейские частоты, чтобы ни один сигнал не прошел ни туда, ни оттуда. С претензиями я потом разберусь.

Он отдал еще несколько распоряжений и отключился. Затем посмотрел на Константина.

— Вот теперь, Костя, это герметичная мышеловка. Наша маленькая армия загонит его в угол, а полиция не даст ему сбежать. Он может быть хоть трижды драконом, но даже дракон не вырвется из стальной клетки. А пока он рвёт клетку, мы получим то, что нам нужно: время, чтобы замести следы и подготовиться к визиту вежливых людей из Особого Корпуса, когда они все-таки доберутся до города.

Константин смотрел на своего босса и чувствовал смесь восхищения и облегчения. За десять минут Барон из проигрышной позиции развернул ситуацию, превратив весь портовый район в зону боевых действий, в котел, в котором его враг должен был свариться заживо.

Сообщение на внутреннем дисплее было похоже на удар под дых. Короткая, безличная фраза, от которой кровь стыла в жилах: «Нападение неизвестных на кортеж Князя. Командующий тяжело ранен». Вторая часть, которую Алиса выудила из обрывков панических переговоров в штабе, была еще хуже, кто-то глушил связь на всех уровнях.

Я стоял посреди гулкого, воняющего ржавчиной и безнадегой ангара, и мир вокруг меня сузился до этой одной фразы. Поддержки не будет. Никто не придет. Мы одни. Десять человек, запертые на складе с грузом, который мог уничтожить Империю, против всей мощи Барона.

— Что там, командир? — голос Матвеева вырвал меня из ступора.

Я поднял голову. Все мои парни смотрели на меня. В их глазах не было страха, только напряженное ожидание. Они верили в меня. И это было тяжелее всего.

— Планы изменились, мужики, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. — Помощи пока не будет, мы сами по себе.

В ангаре повисла тишина. Никто не спросил «почему» или «как», они просто ждали следующего приказа.

— Это значит, что теперь мы работаем по-нашему, — продолжил спокойно вещать. — Ворон, Синицын! Главные ворота. Заминировать все к чертовой матери! Я хочу, чтобы там образовался такой завал, через который и танк не проедет. Хмырь, Ломов! Запасные выходы, крыша, вентиляция. Заварить, заблокировать, заминировать! Превратить этот сарай в крепость! Остальным занять позиции, подготовить сектора обстрела!

Парни без единого слова бросились выполнять приказы. Бойцы еще раз проверили оружие, удобно раскладывали боеприпасы возле позиций. Ангар ожил, превращаясь из склада в ощетинившийся огнем бастион. А я бросился к кейсам.

— Алиса, сколько у меня времени, чтобы извлечь кристаллы?

— Минуты, дорогой хозяин! — ее голос дрожал от напряжения. — Я засекла массированное движение в нашу сторону. Три группы, общая численность не меньше сотни. И это только первая волна. Плюс, они глушат связь, мы полностью отрезаны от внешнего мира.

— Мне хватит, — процедил я, подбегая к пятому, самому опасному кейсу.

Замки были сложными, с биометрической защитой. Но для моих нанитов это не было проблемой. Я приложил ладонь к крышке, и тысячи микроскопических роботов хлынули в механизм, разбирая его на атомы. Щелчок, еще один, крышка поддалась.

Я смотрел на содержимое, три кристалла, тускло мерцающие в полумраке, которые медленно подняли на поверхность, прикреплённые к странной площадке, которая не давала просто так достать носители информации. В них смерть Империи. Я осторожно, двумя пальцами, начал извлекать их из ложементов, окутав их нанитами. Как показала мне Алиса, металлическая площадка тоже было непростой, фактически являясь детонатором для всего кейса с Пылью, разве что она не взорвётся. Зато был заложен другой скрипт действия, от этого не менее смертоносный, полностью подходящий под класс медицинской Пыли: разложить всю органику в радиусе ста метров. Руки не дрожали, но я чувствовал, как по спине струится холодный пот.

— Ворота! — раздался крик снайпера с крыши. — Вижу движение!

Снаружи некисло так ударило, это был методичный, ураганный огонь из десятков автоматических карабинов и нескольких пулеметов. Они не пытались штурмовать, просто превращали наш склад в решето, пытаясь подавить нас, заставить вжать головы в плечи. Пули с визгом рикошетили от контейнеров, высекая снопы искр.

Мои парни молчали, укрывшись за надежными баррикадами из ящиков и контейнеров, не тратя патроны зря. Ждали, когда враг подойдет ближе.

— Первый кристалл извлечен, — доложил я сам себе, пряча носитель во внутренний карман бронежилета.

И тут огонь снаружи на мгновение стих. Это был самый страшный звук, означающий начало штурма.

— Внимание! Пошли! — заорал Матвеев.

Первая волна нападавших, человек сорок, вырвалась из-за угла соседнего пакгауза и бросилась к главным воротам. Они бежали, поливая все перед собой огнем, уверенные, что мы подавлены.

— Огонь! — скомандовал Матвеев.

И наша крепость ответила, два пулемета с флангов ударили перекрестным огнем, превращая пространство перед воротами в мясорубку. Два снайпера с крыши методично, снимали тех, кто пытался укрыться. Остальные мои парни вели точный, прицельный огонь, выбивая одного врага за другим.

Нападавшие падали, спотыкались о тела своих товарищей, но продолжали лезть вперед. Несколько из них, самые отчаянные, добежали до ворот и попытались прорваться внутрь через пробоины в стенах.

— Щиты! — приказал Матвеев.

Перед моими бойцами, встречавшими штурмовую группу, вспыхнули яркие, почти осязаемые купола энергии. Пули нападавших просто испарялись, сталкиваясь с ними. А мои парни, прикрытые этой пылевой броней, хладнокровно, почти в упор, расстреливали врагов.

Штурм захлебнулся, через три минуты все было кончено. Перед воротами лежало не меньше тридцати трупов. Остальные, кто уцелел, в панике отступили, укрывшись за соседними зданиями.

В ангаре повисла тишина, нарушаемая лишь запахом пороха и тяжелым дыханием моих бойцов.

— Чисто, — коротко доложил Ворон. — Пока что.

— Второй кристалл извлечен, — пробормотал я, пряча очередной носитель.

Я знал, что это лишь начало. Они перегруппируются, подтянут подкрепление, возможно, гранатометы. Они будут давить числом, пока у нас не кончатся патроны или пока не откажут щиты. Мы выиграли бой, но не войну.

— Алиса! — позвал я. — Связь, хоть какая-то!

— Глушат, командир, — отозвалась она. — Все частоты, даже аварийные, мы в вакууме.

— Какой ретранслятор ближе к нам?

— Только гражданской связи.

— Бери все системы под контроль и через них пробивайся дальше в администрацию города, у них есть прямой выход на Корпус, причём проводной. А дальше уходи на канал батальона.

— Кирилл! Мы раскроемся на все двести процентов!

— Плевать! Выбора особого нет. — ответил ей, доставая очередной кристалл. — Вызывай полковника Арсеньева. Не позывным, а по имени-отчеству. Сообщение короткое: «Лейтенант Строганов в беде. Склад номер семь. Нас штурмуют». Повторяй каждые тридцать секунд.

Алиса посмотрел на меня с сомнением, появившись прямо передо мной.

— Я не уверена, что выйдет! Да и что он поймет?

— Пробьется или нет, не знаю. Но если пробьется, он поймет, — твердо сказал я. — Арсеньев не дурак. Раз я, официально мертвый, выхожу на связь таким способом, значит, дело пахнет не просто керосином, а концом света. И он знает, кому звонить дальше. Это наш единственный шанс. Выполняй!

Шрам лежал за грудой проржавевших бочек и пытался отдышаться. Легкие горели, руки дрожали, а в ушах стоял звон. Десять минут назад он, вместе с остальной сотней, был уверен, что это будет легкая прогулка. Зачистить склад, перебить десяток залетных гастролеров и получить хорошую премию. Но все пошло не так.

Он видел, как его товарищи, опытные бойцы, прошедшие не одну заварушку, падали, как подкошенные. Он видел, как их пули, которые должны были рвать плоть, просто исчезали, врезаясь в эти проклятые белые щиты. Он видел холодные, безжалостные глаза тех, кто стрелял из-за этих щитов. Шрам теперь был уверен на все сто, это были не бандиты.

Их осталось чуть больше половины. Раненые стонали, остальные вжимались в укрытия, боясь высунуть нос. Командир группы, бывший армейский офицер по кличке «Зверь», орал в коммуникатор, пытаясь связаться с Константином, но связь не работала.

— Что это было, командир? — спросил Шрам, подползая к Зверю.

— Это была мясорубка, — прохрипел тот, его лицо было бледным. — Я не знаю, кто они такие, но они не люди. Я видел, как один из них поймал три пули в грудь, и даже не пошатнулся. Эти щиты… я никогда не видел ничего подобного. Это какая-то новая разработка, явно армейская.

Он посмотрел на притихших бойцов.

— Ждем вторую группу и гранатометы. Без тяжелого оружия мы их оттуда не выкурим.

Шрам посмотрел на темный, истыканный пулями ангар. Ему не хотелось снова идти туда. Ему вообще не хотелось больше воевать сегодня. Интуиция старого наемника кричала ему, что те, кто сидит в этом ангаре, не просто крутые бойцы. Это сама смерть, и сегодня она решила устроить себе пир.

Полковник Арсеньев ненавидел совещания. Особенно эти, утренние, на которых приходилось выслушивать нудные доклады о прохудившихся сапогах, нехватке тушенки на складе и очередных пьяных выходках офицеров в городском трактире. Он сидел во главе длинного стола в своем кабинете, подперев голову рукой, и с тоской смотрел на капитана Соколова, который с упоением рассказывал о результатах последних стрелковых учений. Вокруг сидели остальные офицеры батальона, их лица выражали примерно ту же степень энтузиазма. Обычное, сонное, гарнизонное утро.

И в этот момент коммуникатор на столе Арсеньева, настроенный на прием только шифрованных сообщений от командования Корпуса, вдруг ожил. Даже не так, он взвыл, как сирена, и на его экране вместо привычных позывных замельтешил хаотичный набор символов.

— Что за черт? — пробормотал Арсеньев, протягивая руку к аппарату.

Все офицеры в кабинете замолчали и уставились на коммуникатор. Такого никто из них еще не видел. Это был аварийный сигнал с открытой, гражданской частоты. Но как он мог пробиться на защищенный полковничий аппарат?

Арсеньев нажал кнопку приема, собираясь высказать незадачливому связисту все, что он думает о такого рода распи… разгильдяйстве. Но вместо голоса связиста из динамиков ударил грохот. Это был звук яростного, оглушительного стрелкового боя. Грохот крупнокалиберных пулеметов, сухой треск автоматических карабинов, глухие удары пуль о металл. Офицеры в кабинете инстинктивно вжали головы в плечи. Звук был настолько реальным, что, казалось, бой шел прямо за стеной.

И сквозь этот адский грохот, задыхаясь, прорвался голос. Голос, который заставил Арсеньева замереть, а у капитана Соколова отвисла челюсть.

— … полковник Арсеньев… Александр… Ильич… — голос прерывался, его заглушала стрельба. — Говорит лейтенант Строганов… Склад номер семь… Владивостокский порт… Нас штурмуют… Повторяю… Это Строганов… Мы в западне…

И снова:

— Александр Ильич… Это Строганов… Склад номер семь… Нас штурмуют…

Голос был знаком всем, кто находился в кабинете. Того самого мальчишки-лейтенанта, которого он две недели назад лично подписал в списке «пропавших без вести, предположительно погибших». Голос, который не должен был больше звучать.

В кабинете повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском и грохотом из динамика. Офицеры смотрели то на коммуникатор, то на полковника, их лица были бледными от изумления.

— Строганов?.. — прошептал кто-то. — Но он же…

Арсеньев не слушал, он вскочил, его сонливость и усталость слетели, как шелуха. В его глазах, обычно усталых, загорелся холодный, стальной блеск. Он не знал, как и почему Строганов вышел на связь, не знал, что происходит на этом проклятом складе. Но он знал одно: его офицер, один из лучших, кого он когда-либо видел, сейчас ведет бой, и ему нужна помощь. И если Строганов, находясь в самом пекле, нашел способ связаться именно с ним, значит, дело дрянь.

— Батальон в ружье! — рявкнул он так, что стекла в окнах задрожали. Офицеры, как по команде, вскочили, опрокидывая стулья. — Через десять минут на взлетной площадке! Соколов! — он повернулся к командиру разведки. — Загрузи бойцов отдельного взвода Строганова в «Ястребы»! Туда же боекомплект и тяжёлое вооружение! Они пойдут первым эшелоном.

Офицеры бросились из кабинета, их крики и топот сапог разнеслись по коридорам штаба. Завыла сирена, поднимая батальон на ноги. Арсеньев схватил со стойки свой личный карабин и начал лихорадочно застегивать броник.

— Александр Ильич, что происходит? — спросил его заместитель, не понимая, что творится.

— Происходит то, что один из моих лейтенантов решил восстать из мертвых, и, похоже, у него очень большие неприятности, — прорычал Арсеньев.

Уже выбегая из штаба, он на ходу достал другой коммуникатор. Не служебный, а тот, что ему дал на всякий случай один очень неприятный, но очень влиятельный майор.

Он набрал номер. На том конце ответили мгновенно.

— Волков слушает.

— Майор, говорит полковник Арсеньев, — он старался, чтобы его голос не срывался от бега и ярости. — У меня чрезвычайная ситуация. Лейтенант Строганов только что вышел на связь. Я вообще не понимаю, как он это сделал, у нас какая-то чертовщина со связью.

На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Арсеньев мог поспорить, что даже у этого ледяного истукана сейчас от удивления дернулся глаз.

— Где он? — голос Волкова был спокоен, но в нем появились нотки, от которых у Арсеньева по спине пробежал холодок.

— Владивостокский порт, склад номер семь. Судя по звукам, его штурмует целая армия. Связь глушат, он пробился чудом на открытой частоте, а затем взломал мой личный коммуникатор. Я поднимаю батальон иду на прорыв.

— Вы не имеете права, полковник, — холодно заметил Волков. — Операции такого уровня в черте города без санкции губернатора или командования Корпуса запрещены.

— Майор, мы оба знаем, Строганов не идиот! Раз он так подставился, фактически накинув на плечи китель Корпуса, случилась полная задница! — заорал Арсеньев, запрыгивая на рампу уже готового к взлету десантного корабля.

Он ожидал чего угодно: приказа, угрозы трибуналом, отстранения от командования. Но ответ Волкова его удивил.

— Хорошо, полковник, — после короткой паузы сказал майор. — Считайте, что санкция у вас есть. Ваши действия санкционированы мной, в рамках протокола «Омега». Все местные силовые структуры, включая полицию и подразделения жандармерии, обязаны оказывать вам полное содействие. Любой, кто попытается вам помешать, будет считаться государственным изменником. Я высылаю вам на коммуникатор официальное предписание. Действуйте, полковник. И, — добавил он после паузы, — привезите мне лейтенанта Строганова живым. Мне нужно задать ему очень много вопросов.

Связь прервалась, рампа десантного корабля с ревом начала закрываться. Арсеньев стоял среди своих бойцов, сжимая в руках карабин. Он не знал, во что он ввязался. Но он знал, что сегодня он либо спасет своего лучшего офицера, либо ляжет рядом с ним на холодном полу портового склада.

Мы отбили второй штурм, затем третий. Они лезли на нас, как саранча, тупо, яростно, заваливая пространство перед воротами своими телами. Мои парни работали, как хорошо отлаженный механизм. Огонь, смена позиции, перезарядка. Ни одного лишнего движения, ни одной потраченной зря пули. Пулеметы выкашивали первые ряды, два наших снайпера с крыши снимал гранатометчиков и командиров. Щиты держали, хотя индикаторы заряда на моем внутреннем дисплее уже светились тревожным желтым цветом.

Но я видел, что мы выдыхаемся, патронов оставалось все меньше. У Ломова, который прикрывал правый фланг, закончились гранаты. Ворон доложил, что в его пулемете осталась последняя лента. А они все лезли и лезли. Теперь они действовали умнее, подтянули еще подкрепление, окружили склад с трех сторон и начали методично, сектор за сектором, обрабатывать нас из всего, что у них было. Пули стучали по стенам уже не прерываясь, создавая сплошной, сводящий с ума грохот. Одна из гранат все-таки пробила крышу и взорвалась внутри, к счастью, в пустом секторе. Но это был лишь вопрос времени, когда следующая найдет свою цель.

— Командир! Сзади! — заорал Хмырь, который держал оборону у заваренного нами запасного выхода. Я обернулся, в клубах пыли и дыма в образовавшийся пролом лезли черные фигуры.

Это был конец. Мы могли продержаться еще пять минут, десять, но не больше. Нас было слишком мало, я вытащил последний, третий кристалл из кейса, сунул его за пазуху и приготовился использовать, так сказать, «особые навыки» раньше времени…

В этот момент мы все услышали звук, который был музыкой для ушей. Звук, который я сам создал, ни с чем не сравнимый, хищный, ревущий вой турбин моих «Ястребов».

Над крышей нашего ангара, на предельно малой высоте, пронеслись три темных, стремительных силуэта. Я видел их через пробоины в потолке. Мои птички зашли со стороны моря, бесшумно, ниже уровня радаров, которых тут, впрочем, и не было, они открыли огонь.

Крупнокалиберные пулеметы, которые я установил на них, превращали людей и легкие укрытия в кровавое крошево. Они прошлись вдоль улицы, где сконцентрировались основные силы штурмующих, оставляя за собой полосу огня и смерти. Я видел, как боевики Барона, которые секунду назад чувствовали себя хозяевами положения, в панике метались, пытаясь спрятаться, но спрятаться от этого огненного дождя с небес было негде.

После первого захода «Ястребы» сделали круг и вернулись. Но на этот раз они не стреляли, зависли над крышами соседних зданий, из их распахнутых десантных отсеков по тросам посыпались фигурки бойцов. Мой старый взвод, бойцы занимали позиции на крышах, разворачивали пулеметы, занимая господствующие высоты и беря под контроль всю прилегающую территорию.

А один из «Ястребов» завис прямо над нашим складом. Рампа опустилась, и оттуда, как ангел-мститель, выпрыгнул капитан Соколов.

— Строганов! — заорал он, перекрикивая грохот боя. — Какого дьявола ты тут устроил⁈ Мы тебя уже похоронить успели, а ты тут в войнушку играешь!

Сверху на тросах спустили несколько ящиков.

— Держи, смертничек! Тут патроны, гранаты и кое-что потяжелее. Полковник велел передать, что он уже в пути и будет минут через двадцать.

Полковник Александр Ильич Арсеньев чувствовал, как палуба десантного корабля «Добрыня» вибрирует под ногами. Этот гул был похож на рычание огромного, разбуженного зверя. В десантном отсеке, в полумраке, пахнущем оружейной смазкой и мужским потом, сидела его первая рота. Угрюмые, злые лица, сжатые на рукоятях карабинов кулаки. Никто не разговаривал, в этом не было нужды. Голос их лейтенанта, которого они две недели считали покойником, прозвучал для батальона как удар набата. И теперь они летели в самое пекло, готовые рвать и метать за мальчишку, который умудрился стать для них легендой.

Арсеньев всматривался сквозь бронестекло командной рубки в огни ночного Владивостока. Город проносился внизу размытым, безразличным пятном. В руке он сжимал свой личный планшет. На экране все еще светился приказ, подписанный майором Волковым из ИСБ, и короткая приписка: «Действуйте, полковник. Вся ответственность на мне». Протокол «Омега». Арсеньев за двадцать пять лет службы в Корпусе слышал о нем лишь байки. Сверхсекретная директива, дающая полевому командиру практически неограниченные полномочия в случае угрозы государственной безопасности. И тот факт, что Волков активировал его из-за одного пропавшего лейтенанта, говорил о масштабе задницы, в которой они все оказались, красноречивее любых докладов.

— Пять минут до порта, товарищ полковник! — голос пилота был напряжен.

— Снижаемся на окраине порта, как и планировали, — бросил Арсеньев, не оборачиваясь. — Не хватало нам еще под огонь местного ПВО попасть. Судя по всему, у этих ублюдков могут быть и такие игрушки.

Три десантных корабля, тяжело клюнув носами, пошли на посадку. Рампы с грохотом опустились на землю, и сотни бойцов в тяжелой штурмовой броне хлынули наружу, мгновенно занимая круговую оборону. Арсеньев спрыгнул на влажный от ночной росы асфальт одним из первых. И тут же понял, их ждали.

Впереди, метрах в двухстах, широкую улицу, ведущую к причалам, перегораживал полицейский кордон. Несколько бронированных машин с мигалками, противотанковые «ежи», вытащенные на дорогу, и плотная цепь из двух сотен полицейских в шлемах и с противоударными щитами. Но не это заставило Арсеньева остановиться. Среди синих мундиров он увидел с десяток фигур в знакомой темно-серой форме Особого Корпуса. А командовал всем этим парадом капитан Рябов, офицер из соседнего, гарнизонного полка. Арсеньев знал его, скользкий, трусливый интриган, известный своей любовью к кутежам в дорогих ресторанах и очень сомнительными связями в городских верхах.

— Стоять! — заорал Рябов, выходя вперед и картинно выставляя руку. Его голос, усиленный мегафоном, был неприятно визгливым. — Дальше прохода нет! В портовой зоне проводится контртеррористическая операция по личному приказу губернатора!

Арсеньев медленно пошел ему навстречу. Его бойцы замерли, взяв оружие наизготовку. За спиной полковника выросли две фигуры, капитан Соколов и его зам.

— Капитан Рябов, — голос Арсеньева был тихим, нов наступившей тишине он прозвучал, как лязг затвора. — Мой батальон выполняет боевую задачу в рамках протокола чрезвычайной ситуации «Омега», санкционированного Имперской Службой Безопасности. У меня есть все полномочия, чтобы пройти. А теперь, будь любезен, убери своих людей и эту груду металлолома с моей дороги.

Он протянул Рябову свой планшет. Тот мельком взглянул на светящийся на экране приказ с гербовой печатью ИСБ и нагло ухмыльнулся.

— Протокол «Омега»? Впервые слышу, товарищ полковник. Наверное, что-то новое. А вот приказ господина губернатора я вижу своими глазами и обязан его выполнять. Так что разворачивайте своих орлов и ждите дальнейших распоряжений. К тому же, как вы могли заметить, вся связь в этом районе лежит. Так что проверить подлинность вашего приказа я, при всем желании, не могу.

Арсеньев все понял. Это была не просто тупость или служебное рвение. Это было предательство, наглое, циничное, рассчитанное на то, чтобы выиграть для кого-то драгоценные минуты. Минуты, которые стоили жизни его лейтенанту. Ярость, холодная, чистая, как спирт, затопила его сознание.

— Рябов,— произнес он так тихо, что его услышал только капитан. — Я даю тебе ровно десять секунд, чтобы ты убрался с моего пути. Иначе я пойду прямо по тебе и по твоим людям.

— Вы мне угрожаете, полковник? — Рябов даже не пытался скрыть издевку в голосе. — Не забывайтесь, за мной приказ губернатора и устав…

Он не договорил, движение Арсеньева было молниеносным, отточенным за годы службы. Он не стал спорить или кричать. Он просто выхватил из набедренной кобуры свой тяжелый табельный пистолет. Грянул выстрел, сухой и злой. Рябов взвизгнул, как подстреленный поросенок, и рухнул на асфальт, схватившись за простреленное колено. Полицейские и офицеры Корпуса ошеломленно замерли, глядя то на своего орущего от боли командира, то на полковника с дымящимся пистолетом в руке.

— Десять секунд истекли, — холодно произнес Арсеньев, убирая пистолет. Его взгляд был страшнее любого оружия. — Следующая пуля будет в голову. Кто-нибудь еще хочет обсудить со мной устав?

Тишина была ответом.

— Разоружить и задержать всех офицеров Корпуса! — рявкнул Арсеньев, поворачиваясь к своим бойцам. — Полицейских не трогать, просто оттеснить! Сопротивляющихся считать пособниками террористов и действовать по обстановке! Вперед!

Сотня бойцов его батальона, как стальная лавина, хлынула вперед. Заслон, который казался таким неприступным, рассыпался за полминуты. Полицейские, видя окровавленного капитана и решительность бойцов Корпуса, побросали щиты и оружие, расступаясь. Предателей из Корпуса скрутили быстро, жестко, не церемонясь.

Арсеньев же, погрузившись в трофейные броневики полиции вместе со своими солдатами, мчался по опустевшей улице, в сторону порта, откуда снова доносились звуки ожесточенного боя. Он не знал, успеет ли. Но в его голове молотом стучала одна мысль: «Держись, Строганов. Просто держись, мальчик… Я уже иду».

Эйфория, это дрянь похуже любого наркотика. Она впрыскивается в кровь, застилает глаза сладким туманом, шепчет, что все кончено, ты победил. А потом, когда ты расслабился и поверил, реальность наносит удар под дых.

Появление моих «Ястребов» и парней из моего взвода вместе с Соколовым было именно таким уколом эйфории. Адский грохот, в котором мы варились последний час, сменился музыкой. Музыкой работающих крупнокалиберных пулеметов моих птичек, которые вырезали метавшихся в панике наемников Барона. Мои парни, получив боеприпасы и огневую поддержку с воздуха и с крыш, воспряли духом. Они работали слаженно, методично, превращая улицу перед складом в тир.

— Командир, они бегут! — радостно заорал Ломов, разряжая вдогонку отступающим остаткам штурмовой группы половину магазина. — Бегут, как крысы стонущего корабля!

Я не разделял его радости. Прислонившись спиной к холодному металлу контейнера, пытаюсь отдышаться, пока Алиса на пределе возможностей латала мой организм, который после трех отраженных штурмов был похож на старый, изношенный механизм. В ушах звенело, перед глазами плыли круги.

— Не расслабляться! — рявкнул я в коммуникатор. — Перезарядить оружие, проверить боекомплект, раненым оказать помощь! Это не конец!

Интуиция, обостренная Консолью, кричала, что это лишь антракт. Слишком легко они отступили, слишком быстро. Барон и Константин не из тех, кто бросает игру после первой же неудачи. Они должны были прислать подкрепление. Более злое, более профессиональное. И я оказался прав…

— Командир, у нас новые гости! — голос Хмыря, который вместе со снайпером Ворона остался на крыше, был полон тревоги. — С восточной стороны! Движутся вдоль причальной стенки. И выглядят они… очень хреново.

Я метнулся к пролому в стене, из которого просматривался восточный фланг. То, что я увидел, заставило меня забыть про усталость и звон в ушах. Эйфория испарилась, уступив место ледяному, трезвому пониманию того, что настоящий ад только начинается.

Это были не наемники Барона. Вдоль причальной линии, используя контейнеры как укрытие, двигалась группа из полутора сотен человек. Короткие перебежки от укрытия к укрытию, идеальное взаимное прикрытие, ни одного лишнего движения. На них была тяжелая, угловатая броня темно-серого цвета без опознавательных знаков. В руках они держали оружие, аналог которого я видел только на вооружении отдельных подразделений Особого Корпуса, мощные импульсные винтовки.

— Алиса! — мысленно заорал я. — Сканируй! Кто это⁈

— Судя по броне и оружию, это наши новые друзья из Японии, — голос Алисы был напряжён. — смею предположить, что это бойцы подразделения японского Имперского флота. Специализируются на штурмовых операциях и работе в аномальных зонах. Броня композитная, со встроенными пылевыми щитами, оружие с хорошей огневой мощью, на основе собственных разработок. Уровень угрозы критический.

На моем внутреннем дисплее вспыхнули красные точки, двигавшиеся в авангарде японцев.

— Четыре Кинетика, уровень Дельта, — продолжала Алиса, ее голос стал почти шепотом. — И один… Кирилл, там Гамма, очень сильный Гамма.

Я смотрел, как японцы, не обращая внимания на остатки людей Барона, разворачиваются в боевой порядок. Они использовали их как живой щит, выталкивая вперед под наш огонь, а сами занимали позиции для решающего броска. Это был уже не уличный бой, начиналась толковая военная операция.

— Соколов! —крикнул в коммуникатор, обращаясь к капитану, — Уходи и уводи парней! Воздух! У вас противник не по зубам!

— Что значит уходи⁈ — возмутился Соколов. — Мы только начали веселье!

Он не успел договорить, Гамма-кинетик, массивный мужчина в тяжелой броне и полумаске, стоявший до этого в тылу, просто поднял руку. Я не видел, как он это сделал, просто почувствовал, как воздух над складом загустел, а потом из земли взметнулся гигантский каменный шип, острый, как копье. Он взлетел с немыслимой скоростью, и я с ужасом увидел, как он устремился к одному из «Ястребов». Не к тому, где был Соколов, а ко второму, который как раз заходил в атаку на группу японцев.

Пилот пытался сманеврировать, но было поздно. Шип, словно палец разгневанного бога, пронзил мою птичку насквозь. Бронированный корпус лопнул, как яичная скорлупа. «Ястреб» развалился в воздухе, его горящие обломки рухнули на соседний склад. Я видел, как из развороченной кабины вывалилась фигура пилота…

Второй «Ястреб», где был Соколов, получил попадания из импульсных винтовок и несколько ударов от Дельт. Машина задымилась, одна из турбин отказала, но пилот, матерясь в эфир так, что уши сворачивались в трубочку, сумел удержать машину в воздухе, продолжая огрызаться огнем. Но я понимал, что и он долго не продержится. Японцы, в отличие от бандитов Барона, знали, куда нужно стрелять.

Мы оказались в западне, парни на крышах были отрезаны и прижаты снайперским огнем. Пулеметные гнезда, которые так эффективно работали против наемников, были бесполезны против бойцов в тяжелой броне со щитами. Мы снова были в меньшинстве, и на этот раз противник был на голову сильнее. Мозг, разогнанный до предела, лихорадочно перебирал варианты, и каждый из них вел к одному, к нашему полному и безоговорочному уничтожению. Мы могли продержаться еще десять, может, пятнадцать минут. А потом нас просто задавят. Мои парни погибнут, я погибну. А кристаллы… кристаллы с планом уничтожения моей страны достанутся врагу.

«Нет выхода…»

Эта мысль была не моей. Она принадлежала той части меня, что все еще оставалась Кириллом Строгановым, программистом, инженером, человеком, который верил в логику и расчет. И логика кричала, что игра окончена, математическое ожидание было отрицательным. Любой из доступных сценариев вел к поражению. Но вот новая часть личности, что проявила себя уже здесь…

— Кирилл, мы не можем! — голос Алисы в моей голове был похож на крик отчаяния. Я впервые слышал, чтобы она, мой гениальный, всемогущий ИИ, так паниковала. — Твое тело не выдержит! Нагрузка на нервную систему будет запредельной. Консоль просто сожжет тебя изнутри, как перегоревшую лампочку! Ты же помнишь, что было в прошлый раз, в Лисьей Норе!

Я помнил. Помнил две недели беспамятства, адскую боль в каждом нервном окончании, ощущение, будто мое тело пропустили через мясорубку. Тогда я выложился процентов на семьдесят от своих пиковых возможностей. Чтобы противостоять Гамме и сдержать полторы сотни элитных бойцов, мне придется выжать из себя все сто двадцать. Это был билет в один конец. Но это был единственный билет, который у меня остался.

— Алиса, — мой мысленный голос был спокоен. Это было спокойствие человека, который стоит на краю пропасти и решает не отступить, а прыгнуть. — Есть один вариант, компромисс, так сказать.

— Какой еще компромисс⁈ — она почти плакала.

— Ты возьмешь прямое управление, фактически будешь пилотировать мое тело. Твоя реакция, твоя скорость обработки данных, твой полный доступ к боевым протоколам Консоли. Только так у нас есть шанс.

— Но твое тело!.. Оно рассыплется!

— А ты будешь его латать прямо в бою. У нас пятьсот килограммов лучшей медицинской Пыли на континенте. Этого хватит, чтобы собрать меня заново раз десять. Используй ее как оружие и как лекарство одновременно. Создавай щиты и оружие… а остатками питай мой организм, не давай ему сгореть. Когда почувствуешь, что предел достигнут, что я начинаю умирать по-настоящему, просто отступай. Это наш единственный шанс.

Алиса молчала несколько мучительных секунд. Я почти физически чувствовал, как ее гениальный, нечеловеческий мозг просчитывает вероятность успеха. Просчитывает мои шансы на выживание. И я знал, что они стремятся к нулю.

— Я… я могу попробовать, — наконец произнесла она. Голос был тихим, неуверенным. — У меня есть несколько новых экспериментальных боевых протоколов, которые я разработала как раз для таких случаев. Но я не тестировала их, не гарантирую, что…

— Гарантий в нашем деле не бывает, — оборвал я ее. — Готовься. Активируй, что считаешь нужным, только теперь мы поднимем ставки. Нам нужно время, которого нет.

Японцы, прикрывшись плотной дымовой завесой и волной оставшихся в живых наемников Барона, бросились на решающий штурм. Они перли напролом, не обращая внимания на потери. Их цель была одна, прорваться в склад любой ценой.

— Соколов! — крикнул в коммуникатор, обращаясь к капитану, чей подбитый «Ястреб» все еще огрызался огнем. — Капитан, слышишь меня⁈

— Слышу, Строганов! — отозвался он. Голос был хриплым от дыма и ярости. — Что тебе еще, смертничек⁈

— Мне нужно, чтобы вы их задержали, хотя бы на пару минут любой ценой.

На том конце провода на секунду повисла тишина. Соколов все понял. Он был кадровым офицером, старым служакой, и он понял, что я прошу его сделать.

— Понял тебя, лейтенант… — сказал он тихо, ив его голосе не было ни страха, ни сожаления, только спокойная, тяжелая решимость. — Было честью служить с тобой. Передай полковнику, что мы свой долг выполнили.

И то, что он сделал дальше, было чистым, отчаянным героизмом. Он не стал пытаться уйти или маневрировать. Он бросил свой подбитый, дымящий «Ястреб» в самоубийственное пике, устремив его с небес прямо на толпу штурмующих, которая как раз вывалила на открытое пространство перед складом.

Машина неслась к земле, как огненный метеор, поливая все вокруг огнем из уцелевших курсовых пулеметов. Я видел, как в кабине мелькнуло лицо Соколова, занявшего место второго пилота, спокойное, сосредоточенное. Зависнув в паре метров от асфальта, Пегас крутанул машину вокруг своей оси, как гигантский смертоносный волчок, а бортстрелки с двух сторон в упор, почти вплотную, косили ряды атакующих.

Это было красиво и страшно, но не могло длиться вечно. Пять Кинетиков одновременно нанесли удар. Воздух вокруг «Ястреба» исказился, и машину просто разорвало на части слитным ударом невидимой силы. Я видел, как кабина пилота разлетелась на миллион осколков, как безжизненные тела стрелков вывалились из развороченных гнезд.

Но эти несколько секунд, которые они нам подарили, были бесценны. Мои парни успели отойти вглубь здания, перегруппироваться. А я получил время для последнего, решающего шага.

— Алиса, пора, — прошептал я.

— Активирую протокол «Одиночка». Завершаю синхронизацию… Удачи, дорогой хозяин. Постарайся не умереть.

В этот момент пять кейсов с медицинской Пылью, стоявшие в центре ангара, одновременно взорвались. Но это был не огненный взрыв. Их крышки сорвало, и изнутри, как джинн из бутылки, вырвалось слепящее, изумрудно-зеленое облако нанитов, которое мгновенно окутало меня, вкручиваясь в мое тело, проникая под кожу, в кровь, в нервы.

Я почувствовал уколы, словно тысячи ледяных игл одновременно вонзились в мою нервную систему. Мир перед глазами на мгновение погас. А когда зрение вернулось, я смотрел на него уже не своими глазами.

Я был пассажиром, запертым в самой дальней, самой темной комнате собственного сознания. Я видел, как мои руки поднимаются, как пальцы сжимаются и разжимаются, но это были не мои движения. Чувствовал, как мое тело наполняется чужой, холодной, безжалостной силой. В отражении, в осколке разбитого стекла на стене, я увидел свое лицо. И в моих глазах не было человеческих зрачков, а только два зеленых, цифровых огня.

— Боевой Протокол «Одиночка» активирован, — раздался в моей голове спокойный, холодный голос Алисы. — Расчетное время до критического отказа систем организма, пятнадцать минут. Начинаем…

На краю почти угасающего сознания я услышал просьбу Алисы, произнесённую шепотом, которая явно адресована не мне:

— Инари, сестра моя! Дай мне сил…

— У тебя их с избытком — ответил издалека голос, вроде как даже знакомый — лучше воспользуйся знаниями того, кто поднаторел в искусстве убивать…

Последнее что я заметил, когда передо мной закрылась виртуальная бронированная дверь, укрывающая от разрушения мою личность, это странные татуировки, горящие лиловым огнём, идущие от запястья вверх к плечам. И два здоровенных револьвера, соткавшихся из Пыли прямо у меня в руках…

— Маэстро, музыку! — слова утонули в грохоте разлетевшейся на куски стены

— Матвеев! — голос командира был слабым, но в нем снова появился тот самый стальной стержень. — Перегруппировка! Раненых в дальний угол, к ним одного бойца! Остальным пополнить боекомплект и занять новые позиции в глубине здания! Они сейчас полезут со всех щелей, злые, как черти!

Я кивнул, отдавая приказы. Парни работали быстро, слаженно. Оттащили двух наших «трехсотых» в самый защищенный угол склада, где их тут же обступил Ворон с аптечкой. Остальные, уже с полными подсумками, занимали укрытия, готовясь к новой волне.

Сам занял позицию рядом за штабелем каких-то ящиков. Я видел, как он достал из кармана шприц-тюбик со стимулятором и без раздумий вогнал его себе в бедро. Это должно было дать ему еще минут двадцать, но цена за такой рывок будет страшной.

— Командир, может, тебе отойти? — спросил я. — Мы с парнями прикроем, ты свое на сегодня отвоевал.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах такую смертельную усталость, что мне стало не по себе. Но потом он усмехнулся, криво, одними губами.

— Отходить некуда, сержант. Иди к бойцам, чтобы не попасть под шальной удар.

И тут началось то, чего я не забуду до конца своих дней, даже если проживу еще сто лет.

Командир вдруг вздрогнул, словно от удара током. Он огляделся по сторонам диким, растерянным взглядом, будто впервые видел этот склад. Затем посмотрел на свои руки, несколько раз сжал и разжал кулаки, с каким-то детским удивлением. И в этот момент я увидел, как от его запястий вверх по рукам поползли светящиеся лиловым светом узоры, которые складывались в странного вида татуировки.

Кейсы буквально взорвались, а Пыль начала клубиться по всему ангару, но внезапно вихрь обрел центр, и этим центром стал командир. Мерцающие изумрудной зеленью частицы начали собираться на нем, формируя что-то прямо из воздуха. Секунда, и его потрепанный бронежилет покрылся слоем черного, матового композита. Еще секунда, и в руках, из ничего, соткались два тяжелых, хищных револьвера. Таких я не видел даже в каталогах Особого Корпуса.

— Командир?.. — прошептал я, но он меня не слышал.

Его глаза изменились, в них больше не было усталости. Только холодный, бездушный зелёный свет. Он вскинул револьверы, и они грохнули, сливаясь в один оглушительный звук. Боевики, которые как раз снова полезли в проломы в стенах, отлетали назад, словно их сбивал несущийся поезд, оставляя в воздухе кровавую изморозь. Он не целился, он просто стрелял в ту сторону, где появлялся враг, и каждая пуля находила свою цель. И самое жуткое было то, что он не перезаряжался. Револьверы гремели без остановки, и я с ужасом понял, что патроны для них создаются прямо в барабанах из той же вездесущей Пыли.

Но врагов было слишком много. И среди них были те, кого не взять обычной пулей. Часть стены с оглушительным грохотом разлетелась на куски, будто ее ударили гигантским молотом. В образовавшийся широкий пролом, не таясь, вошли пятеро. Четверо в легкой, но явно дорогой броне, и один, впереди, массивный, как бык, от которого исходила аура чистой, концентрированной силы. Кинетики, судя по всему, не чета тем шавкам, что мы уложили в ущелье.

— Командир, Кинетики! — заорал я, но он и так их видел.

Вокруг него вспыхнули два барьера. Один, большой, сегментированный, как панцирь черепахи, накрыл нас с ним. Второй, поменьше, завертелся вокруг его левой руки, превратившись в маленький, вибрирующий щит.

Командир двигался с нечеловеческой скоростью, продолжая отстреливать лезущую в проломы пехоту, но элитная пятерка уже взяла его в оборот. Они не лезли на рожон, работали с дистанции, методично, слаженно. Один швырял сгустки плазмы, которые с шипением испарялись о большой купол. Другой метал ледяные копья размером с телеграфный столб. Командир уворачивался, отбивал удары малым щитом, но было видно, что ему тяжело. Периодически большой купол не выдерживал, и очередная ледышка или кусок камня весом в полтонны, брошенный главным бугаем, отправлял командира в короткий полет. Он врезался в контейнеры, падал, но тут же вскакивал, и в его теле затягивались новые дыры от шальных пуль. Я, как и остальные парни, смотрели на это, открыв рты. Никто из нас не мог понять, как после такого вообще можно оставаться в живых, не то что продолжать бой.

Но всему есть предел. Вражеская пехота, которую мы было почти отбили, полезла снова, и я был вынужден отвлечься, поливая их свинцом из своего карабина. Я слышал, как парни из взвода с крыш поддерживают нас огнем, но все это было фоном. Главный бой шел здесь, внизу.

Когда я снова посмотрел в сторону командира, он стоял на одном месте, тяжело дыша. Его большой щит исчез, а малый, на руке, мерцал, готовый погаснуть. Он был почти беззащитен, пятерка Кинетиков, видя это, прекратила обстрел и медленно, полукругом, пошла на него, собираясь взять теплого.

— Просто отдай кристаллы, и мы оставим вас в покое, — сказал главный бугай на ломаном, но вполне разборчивом русском.

В ответ командир медленно, с неимоверным трудом, поднял средний палец.

— Ты нас не потянешь, — усмехнулся японец. — В таком состоянии точно.

Он явно тянул время, что-то было не так. Я видел, как их взгляды бегают по сторонам, как они перемигиваются и делают знаки руками. Я прищурился, пытаясь понять, что происходит, и тут мой взгляд зацепился за какое-то движение у стены, за спиной командира. Что-то маленькое, черное, похожее на металлического паука, отделилось от тени главного старшего Кинетика и поползло по полу в сторону Строганова, а затем стремительно прыгнуло к командиру.

Я хотел крикнуть, но не успел. В этот момент откуда-то из теней, из самого темного угла ангара, со свистом вылетел нож и с глухим стуком пригвоздил этого паука к бетонной стене. Все пятеро японцев резко обернулись в ту сторону. Командир тоже поднял голову. Воздух вокруг Строганова, в котором была просто чудовищная концентрация Пыли, взорвался, заставив вражеских Кинетиков отскочить на несколько метров назад. А из тени, куда они все смотрели, шагнул человек.

Он был одет в длинный темный плащ с капюшоном, скрывавшим лицо. Из-под капюшона виднелась лишь нижняя часть лица, закрытая маской. Он двигался легко, бесшумно, словно призрак, просто появившись из ниоткуда, и само его присутствие изменило атмосферу в ангаре. Если от командира в его «боевом» режиме веяло натурально холодом, то от этого незнакомца исходила аура абсолютной, хищной, звериной опасности.

— Дальше я сам, — сказал он. Голос был молодой, но с металлическими нотками. Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.

Командир посмотрел на него и коротко кивнул, затем медленно, шатаясь, побрел в нашу сторону, к раненым, растворяясь в клубах Пыли. Незнакомец в плаще остался один против пятерых элитных бойцов.

Японец-бугай что-то прорычал своим, и они снова рассыпались полукругом, но теперь в их движениях не было прежней уверенности, была настороженность. Незнакомец в плаще лениво поманил их рукой.

— Хочет, чтобы кто-то из нас удостоил его чести в личном бою, серьёзно? — произнёс один из японцев. За годы службы на Дальнем Востоке я кое-как научился понимать их собачий язык.

— Откуда у вас честь⁈ — ответил незнакомец на чистейшем японском, и я увидел, как все пятеро вздрогнули. Затем медленно достал из-за спины два коротких клинка — Чести у тебя не больше, чем у бешеной псины с плешью на башке.

Бугай что-то коротко рявкнул, и четверо его подручных, обнажив пылевые клинки, одновременно ринулись в атаку. Незнакомец не стал отступать, шагнул им навстречу. Он двигался невероятно быстро, его плащ развевался, как крылья летучей мыши, при этом на ходу менял рисунок и расцветку, скрывая движения хозяина. Боец увернулся от огненного шара, пропустил мимо себя удар клинка, и с разворота пнул одного из нападавших ногой в грудь. Удар был такой силы, что пылевой барьер японца лопнул, как мыльный пузырь, и тот улетел на несколько метров, врезавшись в контейнер.

Незнакомец принял на два своих клинка серию ударов, и я увидел, что навершия этих клинков сделаны в виде лисьих голов. Он закрутился в смертельном вихре, отбивая удары, и вдруг один из его клинков вонзился по самую рукоять в сердце второго японца. Не вынимая оружия, он развернулся, уходя от атаки третьего, и метнул нож. Тот со свистом пролетел через половину склада и вонзился точно в глаз тому бедолаге, которого он пнул первым. Тело дёрнулось и затихло.

Оставшиеся двое и их командир-бугай атаковали вместе, создавая огненный шторм. Но незнакомец был уже в движении, на ходу выдёргивая меч из тела убитого. На его запястьях вспыхнули какие-то странные браслеты, и вокруг него развернулся сегментированный барьер, похожий на тот, что был у Строганова, но какой-то другой, более темный и зловещий. Удары Пыли разбивались о него, не причиняя вреда. А потом незнакомец сделал что-то немыслимое. Он просто швырнул свои клинки, на которых замерцали багровым светом странные символы, в двух оставшихся Дельт, и пока те отбивались, выхватил из-под плаща два револьвера, точь-в-точь как у командира. Грянули шесть быстрых, почти слитных выстрелов, и два последних подручных бугая рухнули на пол.

Теперь они остались один на один.

Японец, поняв, что с дистанции ему не победить, ринулся в ближний бой, его собственный клинок оставлял в воздухе огненный след. Но незнакомец был быстрее. Он отбил удар браслетами, которые за долю секунды превратились в тяжелые наручи. А потом была серия коротких мощных ударов. Завершил серию чётким в солнечное сплетение и локтем в челюсть. Бугай пошатнулся, сознание явно поплыло. Незнакомец сделал шаги с разворота ударил его ногой по колену. Хруст был слышен даже сквозь шум боя снаружи. Японец с криком рухнул на одно колено. Но ему не дали упасть просто так. С убийственной скоростью ему в челюсть прилетел армейский ботинок. Бугай рухнул на спину и затих.

Стрельба снаружи начала стихать. Я услышал нарастающий гул множества двигателей. Наша кавалерия прибыла!

Незнакомец в плаще спокойно подошел к поверженному японцу, который с трудом приходил в себя, и перезарядил один из револьверов, с характерным щелчком захлопнув барабан. Он что-то сказал ему по-японски. Бугай, сплюнув кровью, саркастически хмыкнул в ответ. Тогда незнакомец снова сказал, медленно поднимая револьвер, но уже по-русски, и я разобрал слова, которые до сих пор звучат у меня в ушах:

— Мы бьём по струнам что есть мочи! Оркестр наш желает вам спокойной ночи!

А потом он нажал на курок.

В этот момент ворота склада с оглушительным скрежетом были вынесены внутрь, и в пролом хлынули бойцы нашего батальона. Но я смотрел лишь на темную фигуру в плаще. Незнакомец резко повернулся и посмотрел прямо мне в глаза, чуть склонив голову, затем прижал палец к губам.

Сделав свое дело, боец в плаще просто шагнул в тень, и растворился в ней, словно его никогда и не было. И я понял, что сегодня видел то, чего видеть не должен был.

Боль.

Она вернулась не сразу, сначала отступила чужая, ледяная воля, что вела мое тело, и в образовавшуюся пустоту хлынула слабость. Такая всепоглощающая, такая абсолютная, что я просто рухнул на колени, не в силах больше удерживать себя в вертикальном положении. А следом, как волна цунами, накатила уже боль. Не та, острая, к которой я привык, от пули или ножа. Эта была другой, глубинной, будто каждый нерв в моем теле, каждую клетку, каждый атом превратили в оголенный провод под напряжением. Я чувствовал, как рвутся перегруженные мышцы, как трещат суставы, как отказывают внутренние органы, которые Алиса отчаянно латала последние пятнадцать минут этого кровавого безумия.

Сознание мерцало, как догорающая свеча на ветру. Звуки доносились словно из-под толщи воды: далекие крики, треск выстрелов, чей-то командный выкрик. Мир превратился в калейдоскоп размытых, уродливых пятен. Я скорее чувствовал чем видел, как мои парни инстинктивно сомкнули вокруг меня кольцо, прикрывая своего беспомощного командира.

Жёстко закашлялся, и грудь обожгло огнем. На холодный бетон брызнула кровь, густая и темная. Легкие горели, я пытался вдохнуть, но получалось только хрипеть, судорожно глотая воздух, который казался густым и вязким, как патока.

— Хозяин… Кирилл, держись! — голос Алисы в моей голове был едва слышен, он был похож на тонкую, дрожащую ниточку, готовую вот-вот оборваться. — Повреждения критические… каскадный отказ систем…

Она сделала все, что было в ее силах, и даже больше. Стала моим щитом, моим мечом, моей волей. Но даже ее гений был бессилен перед хрупкостью человеческой плоти.

Сквозь грохот и туман, окутавший мое сознание, я услышал новый звук. Тяжелый, размеренный топот десятков армейских ботинок по асфальту. Резкие, отрывистые команды. И один голос, который я узнал бы даже в предсмертном бреду. Голос, который прорвался сквозь пелену боли, как луч маяка сквозь шторм.

— Вперед! Зачистить периметр! Медиков сюда, быстро!

Я поднял голову, сфокусировав остатки зрения. В пролом в стене, на фоне пылающих останков «Ястреба», стоял полковник Александр Ильич Арсеньев. Без каски, его седые волосы были растрепаны ветром, лицо, изрезанное морщинами, было похоже на маску ярости и тревоги. Он увидел меня, лежащего в луже собственной крови посреди ангара, и на секунду замер. А потом бросился ко мне, расталкивая своих бойцов, забыв про осторожность, про войну, про все на свете.

Он опустился рядом со мной на одно колено, его тяжелая рука легла мне на плечо.

— Строганов! — его голос, обычно усталый и ироничный, сейчас дрожал. — Живой, твою мать… Живой…

Я смотрел на его лицо, на знакомые морщины у глаз, на седую щетину. И чувствовал, как сознание уплывает, как тьма подбирается все ближе, обещая покой и избавление от этой невыносимой боли. Но нет, еще не время. Была еще одна, последняя задача, самая главная.

Собрав в кулак всю свою волю, все, что от нее осталось, я заставил свою руку двигаться. Это было самое сложное движение в моей жизни. Каждый сантиметр давался с нечеловеческим усилием, словно я пытался поднять гору. Рука дрожала, как осиновый лист, оставляя на разбитом бронежилете кровавый след. Пальцы нащупали за пазухой твердые, холодные, гладкие грани трех информационных кристаллов.

— Возьмите… полковник… — мой голос был едва слышным шепотом, слабым, как шелест сухих листьев. Каждое слово отзывалось новым взрывом боли в груди. — Это… важно… Очень…

Арсеньев посмотрел на кристаллы, потом на меня. В его глазах, в глазах старого, циничного солдата, прошедшего десятки войн, я увидел понимание. Он не стал ничего спрашивать. Что это за кристаллы, почему я, официально мертвый, оказался здесь, кто эти люди, чьи тела сейчас устилали всю улицу. Какого хрена мы в принципе устроили эту бойню. Он просто увидел все в моих глазах. Молча взял их из моей дрожащей руки.

В тот момент, когда его пальцы сомкнулись на кристаллах, я почувствовал, как с моих плеч упала невыносимая тяжесть. Все, я сделал все, что мог, эстафета была передана.

— Медика! Сюда, твою мать, быстро! — заорал он, не отводя от меня взгляда. Его крик был полон ярости и отчаяния.

Вокруг тут же засуетились санинструкторы с красными крестами на шевронах. Чьи-то сильные руки подхватили меня, уложили на носилки. Я почувствовал резкий укол в шею, и по венам побежал спасительный холод.

— Пульс нитевидный! Давление сорок на двадцать! Множественные внутренние кровотечения! Неврологический шок! Как он жив до сих пор непонятно — растеряно произнёс боец, судя по всему Кинетик с медицинской специализацией.

— Адреналин прямо в сердце!

Их голоса становились все дальше, все глуше. Мир терял краски, превращаясь в серый, беззвучный туман. Я уже не чувствовал боли, только безграничную, всепоглощающую усталость. Последнее, что я увидел, прежде чем провалиться в спасительную темноту, было лицо усталого, старого солдата, который только что принял из моих рук эту бесконечную, проклятую войну.

А потом наступила тишина и покой.

Я стоял на коленях посреди этого ада, и мир вокруг меня потерял звук. Грохот боя, крики раненых, треск догорающих обломков, все это превратилось в глухой, давящий на уши гул. Единственной реальностью был мальчишка, лежащий у моих ног. Мой лейтенант, которого я несколько дней назад собственноручно внес в списки «пропавших без вести», чтобы скрыть подальше от любопытных глаз, как выразился майор Волков. Он лежал в луже собственной крови, его грудь вздымалась в судорожных, хриплых попытках вдохнуть, а глаза были закрыты. Но он был жив, это было единственное, что имело значение.

Мои пальцы сомкнулись на трех холодных кристаллах, которые он с усилием вложил мне в руку. Они были теплыми от его крови. Я не знал, что это, но чувствовал их вес, их значимость. Это было завещание, победа всей его жизни.

— Медика! Сюда, твою мать, быстро! — мой собственный голос прорвался сквозь вату в ушах, хриплый и чужой.

Вокруг тут же засуетились санинструкторы. Двое бойцов из моего батальона, подхватив носилки, осторожно, словно неся драгоценную вазу, уложили на них истерзанное тело Строганова.

— Пульс нитевидный! Давление сорок на двадцать! Множественные внутренние кровотечения! — выкрикнул один из медиков, Кинетик с зелеными всполохами Пыли вокруг рук. — Неврологический шок! Как он еще дышит, я не понимаю…

— Адреналин прямо в сердце! Пыль на стабилизацию! Тащите его к дирижаблю! Живо!

Носилки унесли, и я остался один, посреди этого побоища, сжимая в кулаке три проклятых кристалла. Я поднял голову и только теперь позволил себе по-настоящему осмотреться. Картина была чудовищной, улица перед складом была усеяна телами. Десятки трупов в дешевой броне наемников Барона валялись вперемешку с фигурами в высокотехнологичных экзоскелетах. Воздух был густым от запаха крови, пороха, гари. А ещё стойкий запах озона, побочного продукта работы пылевых щитов и оружия. Страшно представить, какая мясорубка была здесь ещё двадцать минут назад. Мои бойцы, уже пришедшие в себя, работали быстро и слаженно, оттаскивая раненых врагов, собирая оружие, занимая круговую оборону.

Рядом со мной, как из-под земли, вырос майор Волков. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской, но в его ледяных глазах я заметил что-то новое. Удивление? Или, может, уважение? Он посмотрел на трупы, на разбитую технику, на дымящиеся обломки второго «Ястреба», затем его взгляд остановился на мне. Точнее, на моем кулаке.

— Это то самое, ради чего парень рискнул всем, полковник? — спросил он тихо.

Я молча разжал пальцы. Три кристалла тускло блеснули в свете пожара. Волков не стал их забирать, лишь коротко кивнул.

— Упакуйте и передайте моему помощнику. Лично в руки. Это теперь объект государственной важности высшего приоритета.

Пока его люди аккуратно упаковывали кристаллы в специальный контейнер, Волков прошел дальше, к группе пленных. Их было немного, всего десятка полтора. В основном, серьёзно контуженные и раненые японцы. Мои парни уже сорвали с них шлемы и связали. Один из них, офицер, судя по нашивкам, которые еще не успели срезать, презрительно сплюнул кровью на сапог Волкова.

Майор даже не моргнул. Он молча достал из кармана тонкую, похожую на стилет, иглу, и с нечеловеческой скоростью вонзил ее японцу в шею, чуть ниже уха. Тот взвизгнул, его тело выгнулось дугой, глаза закатились.

— Что вы делаете, майор? — не выдержал я. — Это пленный! Мы должны…

— Мы ничего ему не должны, полковник, — холодно оборвал меня Волков, вытирая иглу о рукав мундира пленного. — А вот он нам должен очень многое. И он все расскажет, про каналы поставки, про имена, про цели. Поверьте, после этого нейротоксина даже мертвые начинают говорить.

Он повернулся к своим людям.

— Начать допрос офицеров на месте. Мне нужны результаты через час, остальных на нашу базу в Лефортово.

Агенты ИСБ принялись за работу. Я отвернулся, не желая этого видеть, это была не моя война. Моя война была здесь, среди моих солдат, живых и мертвых.

Я нашел Матвеева, сержант, мой старый, верный сержант, сидел на ящике из-под патронов, пытаясь трясущимися руками закрутить самокрутку. Его лицо было черным от копоти, а в глазах стояла пустота.

— Как парни? — спросил я, присаживаясь рядом.

— Двое «двухсотых», командир, — он не поднял головы. — И пятеро «трехсотых», двое тяжелых. Это не считая экипажей «Ястребов». Соколов… все.

Он замолчал, мы оба знали и любили этого вечно ворчливого, но абсолютно надежного капитана.

— А… лейтенант?— наконец спросил Матвеев, и в его голосе я услышал то, что боялся услышать, надежду.

— Жив, — коротко ответил я. — Но… врачи ничего не обещают. Его тело… оно было на пределе, сержант. Я не знаю, как он вообще продержался.

Матвеев кивнул, наконец, прикурил свою самокрутку и затянулся.

— Я всё видел, командир, — сказал он тихо. — Этот бой… он был как бог…Или дьявол, я не знаю. Когда он один пошел против этих пятерых… мы думали, все, конец. А потом…

Он замолчал, посмотрел на меня, и я увидел в его глазах вопрос, который он не решался задать. Про незнакомца в плаще, которого я видел своими глазами. Буквально на несколько мгновений, в дыму и суматохе боя. Тень, которая появилась из ниоткуда и исчезла в никуда, оставив после себя трупы японских Кинетика.

— Что потом, сержант? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Матвеев отвел взгляд.

— Потом прибыли вы, товарищ полковник, — он затушил самокрутку о каблук сапога. — И навели порядок.

Я понял, он тоже решил не говорить об этом. То ли из страха, то ли из какого-то солдатского суеверия. То, что произошло на этом складе, должно было остаться на этом складе. Тайна самого Строганова, который заплатил всем, что у него есть, должна остаться вместе с ним…

Вдалеке завыли сирены, это были городские службы, пожарные, скорые, еще больше полиции. Наша маленькая война закончилась. Начиналась большая, грязная работа по зачистке. И я чувствовал, что эта ночь во Владивостоке только начало. Начало кровавой жатвы, которая прокатится по всей Империи.

Санкт-Петербург, Таврический дворец. В роскошном зале заседаний Государственного Совета пахло дорогим парфюмом, пылью старых гобеленов и откровенной скукой. Сенаторы в расшитых золотом мундирах, чьи лица были больше похожи на сытые, самодовольные маски, лениво переговаривались или откровенно дремали в своих глубоких креслах. С высокой трибуны очередной оратор, размахивая руками, с пафосом вещал о необходимости повышения пошлин на ввоз французских вин, что, по его мнению, должно было укрепить моральный дух нации.

Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов сидели рядом, в первом ряду. Они не слушали оратора. Их разговор был тихим, почти беззвучным, но куда более важным, чем вся эта парламентская болтовня.

— Итак, Князь нейтрализован, — шептал Лопухин, его тонкие, бескровные губы едва шевелились. — Мои люди сработали чисто. Он жив, но в коме, в ближайшие месяцы он не будет представлять угрозы.

— А этот… информатор? — так же тихо спросил Орлов, его пухлое, красноватое лицо выражало беспокойство.

— Он должен был сгореть в том аду, который устроил Барон и наши друзья с островов. Вместе со всеми доказательствами.

Они были спокойны, уверены в своей безнаказанности, в незыблемости своего мира, где титулы и деньги решали все. План по срыву операции Князя и устранению неудобного свидетеля, пусть и не до конца, но сработал. Главное было сделано, следы заметены. Теперь нужно было лишь переждать бурю, дать улечься пыли, и можно было продолжать свою большую игру.

Внезапно тяжелые дубовые двери зала заседаний, которые открывались только для прохода самого Императора, с гулким стуком распахнулись. Это было настолько грубым нарушением протокола, что даже самые сонные сенаторы встрепенулись и повернули головы.

На пороге стояли не гвардейцы дворцовой охраны. Это был десяток мужчин в строгой, без знаков различия, темно-серой форме Имперской Службы Безопасности. Они стояли неподвижно, как изваяния, их лица были лишены каких-либо эмоций. Вперед вышел высокий, седовласый человек с суровым, изрезанным морщинами лицом римского патриция. Это был генерал-майор ИСБ Платон Зубов, один из трех заместителей главы ведомства, человек-легенда, чье имя шепотом произносили во всех коридорах власти.

В зале повисла гробовая тишина. Даже оратор на трибуне замолчал на полуслове, с открытым ртом глядя на незваных гостей. Генерал Зубов медленно, чеканя шаг, прошел по ковровой дорожке к самому центру зала, остановившись прямо перед креслом председателя.

— Именем Его Императорского Величества, — его голос, негромкий, но усиленный идеальной акустикой, прозвучал, как удар грома. — Статский советник Илларион Степанович Лопухин и сенатор Алексей Петрович Орлов арестовываются по обвинению в государственной измене.

Лопухин вскочил, его аристократическое лицо исказилось от ярости и неверия.

— Что за фарс⁈ Это недоразумение! Я требую объяснений! Я буду жаловаться Государю!

Он не договорил, двое агентов ИСБ, возникшие, казалось, из воздуха прямо за его спиной, с профессиональной быстротой заломили ему руки. Та же участь постигла и сенатора Орлова, который просто сидел, открыв рот, его лицо из красного стало мертвенно-бледным. Он даже не пытался сопротивляться, просто обмяк в руках агентов.

— Все объяснения будут даны вам на допросе в Лефортовской тюрьме, — холодно ответил генерал Зубов. Он обвел тяжелым взглядом замерших в ужасе сенаторов. — Увести.

На глазах у всей ошеломленной политической элиты Империи двух ее могущественных членов, двух «неприкасаемых», еще утром решавших судьбы страны, как обычных уголовников, поволокли к выходу. Публичная порка, показательная казнь, ясное и недвусмысленное послание для всех. Эпоха подковерных интриг закончилась.

В это же самое время, за тысячи километров от Петербурга, во Владивостоке, шел свой, не менее безжалостный сбор урожая. Пока на причале криминалисты и следователи Корпуса упаковывали в черные мешки трупы, в штабе Дальневосточного гарнизона разворачивалась своя тихая драма.

Капитан Рябов, тот самый, что пытался остановить батальон Арсеньева, сидел в своем кабинете под арестом. Простреленное колено адски болело, но еще больше болела его гордость и страх перед будущим. Он уже сто раз проклял тот момент, когда согласился помочь людям Барона. Он был уверен, что все пройдет гладко, что полковник Арсеньев, старый, уставший служака, просто развернется и уйдет, подчинившись приказу губернатора. Но он ошибся, и теперь его карьера, а может, и жизнь, висели на волоске.

Дверь кабинета бесшумно открылась. На пороге стоял майор Волков, за его спиной маячили две тени в полной выкладке, но без знаков различия лишь одинокий шеврон на левой части груди, толсто намекавший на особую принадлежность.

— Собираетесь в отпуск, капитан? — голос Волкова был тише шепота, но от него у Рябова подкосились ноги. — Боюсь, придется отложить. У вас назначена встреча со следователем. Он очень хочет поговорить с вами о ваших связях с некоторыми коммерческими структурами города.

Сопротивления не было. Рябова просто взяли под руки и вывели. Тихо, без шума, словно его никогда и не было в этом кабинете.

А еще дальше, в открытом море, разворачивался финальный акт трагедии. Эскадра из четырех боевых дирижаблей-перехватчиков класса «Кречет» на полной скорости шла наперехват японского сухогруза, который, не дождавшись своего «особого груза», спешно покидал территориальные воды Империи. Японский капитан, получив паническое сообщение от своего резидента во Владивостоке, решил уносить ноги, но было уже поздно.

«Кречеты» вынырнули из-за дождевых туч, как четыре хищные птицы. Они не стали посылать сигналов или требовать остановиться. Первая же ракета, выпущенная с головного корабля, попала точно в машинное отделение сухогруза. Последовал мощный взрыв, и судно, накренившись, начало быстро уходить под воду, унося с собой на дно все тайны провалившейся операции.

Мышеловка захлопнулась, большая, кровавая чистка, запущенная тремя кристаллами в руках смертельно раненого лейтенанта, началась.

Белый потолок, белые стены. Тихий, монотонный писк медицинского монитора. Запах антисептиков, такой едкий, что, кажется, проникает прямо в мозг. Я открыл глаза и понял, что снова здесь. В этом безликом чистилище между жизнью и смертью. В госпитальной палате, которая уже становилась для меня вторым домом.

Я попробовал пошевелиться. Тело было чужим, ватным и непослушным. Но оно было целым, я пошевелил пальцами, с трудом, но подчинились. Я сделал вдох, легкие не горели огнем, а просто наполнились воздухом. Боль, та адская, всепоглощающая боль, ушла, оставив после себя лишь глухую, ноющую слабость во всем теле.

— С возвращением, дорогой хозяин. — Рядом с кроватью, мерцая, материализовалась голограмма Алисы. Она выглядела уставшей. Ее обычно яркие, торчащие вверх кошачьи ушки поникли, а хвост безвольно лежал на полу. На ней был белый халат врача и стетоскоп на шее, но вид у нее был скорее, как у гробовщика.

— Чуть не потеряла тебя в этот раз, — ее голос был тихим, в нем не было обычной игривости. — Твоя нервная система была похожа на перегоревшую электропроводку старого дома. Мне пришлось использовать почти треть оставшейся Пыли из тех кейсов, чтобы собрать тебя заново. Ты провалялся в коме пять суток.

А мне казалось, прошла вечность…

— Мы… победили? — прохрипел я, голос был чужим, слабым.

— Мы победили, — кивнула она. — Твои парни живы, почти все. Потери минимальны, если не считать экипажи «Ястребов». А вот противник… понес колоссальный урон.

Она сделала паузу, ее голографический образ на мгновение подернулся рябью.

— Кирилл, я должна тебе сказать… Протокол «Одиночка». Я больше не буду его использовать. Никогда! Нагрузка… она была запредельной, еще пара минут, и я бы не смогла тебя вернуть. Твои внутренние органы начали отказывать один за другим, каскадный отказ систем. Я еле успевала их латать, перенаправляя потоки нанитов. Это было… как пытаться затыкать дыры в прорывающейся плотине собственными руками.

— Но мы справились, — сказал я, скорее для себя, чем для нее.

— Мы справились, — согласилась она. — Но цена была слишком высока…

— Знаешь, радость моя хвостатая — медленно произнёс, внимательно смотря на девушку — ты хорошо упаковала моё сознание. И вот теперь я не знаю, сон этот был или нет…

— О чём это ты, дорогой хозяин? — захлопала глазами Алиса, вот только хвост предательски дёрнулся.

— Знатные спецэффекты были, только вот зачем? — продолжил в тон — два здоровенных ствола, да ещё в виде револьверов, покрытых какой-то вязью. А браслеты на руках⁈ Про татухи я вообще молчу…

Алиса сглотнула, глаза в пол, руки не находят себе места. В этот момент мои подозрения только усилились. Мало того, что ИИ, пусть и прокаченный не должен себя так вести, так ещё и секреты от меня. При том, что первичные команды запрещают утаивать что-либо. И что это за сестра, в конце концов⁈

Дверь палаты бесшумно открылась, и вошел майор Волков, спасая Алису от моего внимания. Все такой же холодный, непроницаемый, как айсберг, в своем идеально сидящем мундире. В его руках был планшет, он молча подошел к кровати и посмотрел на меня своими ледяными глазами. В них не было ни сочувствия, ни радости, только деловой, оценивающий интерес.

— Лейтенант Строганов, — сказал он. Это был не вопрос, а утверждение. — Рад видеть вас в сознании. Князь Барятинский тоже пришел в себя. Он передавал вам свою личную благодарность. Кристаллы, которые вы передали полковнику Арсеньеву, оказались бесценны. Точнее, их цена, это целостность Империи. Вы спасли страну от катастрофы.

— Я просто выполнял свой долг, — выдавил я. Фраза была казенной, но другой я придумать не мог.

— Ваш «долг» едва не стоил вам жизни, — Волков не улыбнулся. — А заодно спровоцировал крупнейший политический кризис за последние двадцать лет. За те пять дней, что вы тут отдыхали, Империя серьёзно изменилась.

Майор включил свой планшет и развернул его ко мне. На экране замелькали заголовки новостных лент, фотографии. Арест статского советника Лопухина прямо в зале Госсовета, за компанию прихватили самого Орлова. Десятки других арестов менее крупных чиновников, промышленников, офицеров. Масштабная чистка, которая прокатилась по всем эшелонам власти.

— Ваша маленькая война в порту стала детонатором, лейтенант, — продолжил Волков. — Она дала Князю и его сторонникам, а главное, самому цесаревичу, тот карт-бланш, которого они так долго ждали, получив неопровержимые доказательства существования заговора.

— А Барон? — спросил я. — И Константин?

— Испарились, — Волков пожал плечами. — Когда наши штурмовые группы вошли в его резиденцию, там было пусто. Только холодный камин и недопитая бутылка коньяка. Он ушел, успел замести почти все следы, но мы точно знаем, куда ушел Барон вместе со своими капиталами и остатками личной империи. Так что война не окончена, лейтенант. Она просто перешла в новую фазу.

Волков выключил планшет и снова посмотрел на меня.

— А теперь о вас. Вы создали нам очень много проблем, Строганов. Вы, официально мертвый офицер, воскресли в самом центре шпионского скандала. Устроили бойню в черте города, что является грубейшим нарушением всех мыслимых уставов. Вы использовали неизвестные образцы вооружения и продемонстрировали способности Кинетика, которые не поддаются классификации.

Он сделал шаг ближе.

— У меня к вам очень много вопросов, лейтенант, хоть я и присутствовал на ваших тестах. Например, откуда у вас доступ к технологиям, способным взломать защищенный канал полковника Корпуса? Как вы смогли в одиночку противостоять пятерым элитным японским Кинетикам, включая одного уровня Гамма? Ваш уровень развития слишком низок, даже с учётом специфики дара! И что это за темный субъект в плаще, которого видели несколько ваших бойцов и который, по их словам, просто растворился в тени? Ладно бы один, можно было бы списать на галлюцинации после смертельной мясорубки. Но их трое, и все описывают одно и то же!

Волков задавал вопросы тихо, буднично, но каждый из них был как удар кувалды. А за его спиной стояла дрожащая Алиса с огромными от страха глазами. Я молчал, лихорадочно соображая, что ответить. Самое смешное, я вообще не в курсе, что происходит! А единственного причастного, кто в курсе всех дел, сейчас колбасит крупной дрожью.

— Вы хоть понимаете, лейтенант, что создание пылевого двойника, способного вести бой самостоятельно, даже при отключке самого создателя-Кинетика, это уровень Альфа — почти шепотом сказал Волков.

— Я… я не помню, майор, — наконец сказал я. — Последнее, что есть из воспоминаний, это как начал в отчаянии отстреливать подкрепление Барона, тех шустрых парней в глухой броне. А потом… пустота. Врачи говорят, это посттравматическая амнезия.

Это была слабая, жалкая ложь. Но единственная, которую я мог себе позволить.

Волков смотрел на меня несколько долгих, мучительных секунд. Я был уверен, что сейчас он назовет меня лжецом и вызовет своих следователей, но он лишь позволил себе короткий кивок.

— Амнезия… Что ж, очень удобный диагноз, лейтенант, пусть так и останется. Допишем в медицинской карте тяжёлую контузию, чтобы выглядело более сносно. Отдыхайте, восстанавливайте силы, они вам еще понадобятся. Империя не забудет вашего подвига. Но и не простит вам ваших секретов, если они есть, разумеется…

С этими словами он развернулся и вышел, оставив меня в компании цифрового призрака, который готов был грохнуться в обморок в любой момент.

Цесаревич Алексей Николаевич не спал уже третьи сутки. Его просторный, отделанный темным дубом и зеленой кожей кабинет в Зимнем дворце превратился в главный штаб невидимой войны. Воздух был пропитан запахом крепкого кофе, табачного дыма, а стена мерцала от работы экранов терминала ГИС. Перед ним, как и три дня назад, сидела все та же троица: седой, похожий на старого волкодава генерал-адъютант Орлов, двоюродный брат арестованного сенатора, но полная его противоположность по части чести и верности престолу; заместитель главы ИСБ, генерал-майор Зубов, человек-скала с лицом, не выражавшим ничего, кроме усталости и долга; и полковник из Особого Корпуса, присланный из Ставки для координации.

— Как вы себя чувствуете, генерал, после ареста вашего… дальнего родственника? — спросил Цесаревич, не отрываясь от изучения рапортов на экране своего планшета. Его голос был спокоен, но все в комнате знали, что это спокойствие хищника перед прыжком.

Генерал Орлов скривился, как от зубной боли.

— Ваше Императорское Высочество, если бы мне было позволено, я бы лично затянул петлю на шее этого выродка. Позор на всю семью…Такого даже в самые смутные времена не было.

— Что ж, похвальное рвение, — кивнул Цесаревич, отложив планшет. — Господа, подведем итоги. Мы прошли по самому краю пропасти. Измена в высших эшелонах власти, почти удавшееся покушение на командующего Дальневосточным Корпусом, утечка стратегических секретов, которая могла привести к полномасштабной и заведомо проигрышной войне… И все это удалось предотвратить благодаря действиям одного человека.

Он открыл пухлую папку с гербом Особого Корпуса. «Личное дело: лейтенант Строганов Кирилл Андреевич». Папка за последние дни стала заметно толще. Цесаревич несколько минут молча изучал рапорты полковника Арсеньева, сухие, деловые сводки майора Волкова, медицинское заключение, от которого волосы вставали дыбом. Затем он захлопнул папку и задумчиво посмотрел в окно, на затянутое серыми тучами небо над ночным Петербургом.

— Этот парень ходячая аномалия, — наконец произнес он, скорее для себя, чем для присутствующих. — Простолюдин, сын купца, без связей, без протекции. Но с мозгами гения и хваткой бульдога. В одиночку сделал то, на что у всей нашей разведки и контрразведки не хватило бы и года.

Он повернулся к своим советникам.

— Итак, господа, я принял решение, отец меня поддержал. И оно не обсуждается! Первое. За проявленное мужество и спасение государственных секретов, наградить лейтенанта Строганова от лица Имперской армии военным орденом Святого Георгия второй степени.

Генерал Орлов крякнул от удивления. Вторая степень «Георгия»… За последние пятьдесят лет ее получили всего три человека, и все они были генералами. Про первую степень и говорить не приходилось.

— Второе, — продолжил Цесаревич, глядя на полковника из Корпуса. — От лица Особого Корпуса, за успешное проведение специальной операции, наградить орденом Святого Александра Невского.

— Ваше Высочество, — осторожно заметил генерал Орлов, прокашлявшись. — Дворянство… они не поймут. Два высших ордена Империи простолюдину… Это вызовет ропот.

— К черту их ропот и их понимание! — резко оборвал его Цесаревич. Его глаза гневно сверкнули, и на мгновение в молодом, интеллигентном лице проступили черты его грозных предков. — Особенно мнение тех, кто готов продать Родину за японское золото! Пусть привыкают, в моей Империи, господа, будут ценить не за длину родословной, а за верность и отвагу. И лейтенант Строганов живое тому подтверждение.

Цесаревич откинулся на спинку кресла и усмехнулся.

— Впрочем, это будет для него еще одна проверка. Проверка медными трубами, которую он, я уверен, выдержит. Присвоить ему внеочередное звание капитана. И… — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Направить капитана Строганова в Императорскую Военную академию.

На этот раз удивились все, даже на лице невозмутимого генерала Зубова промелькнуло недоумение.

— Но, Ваше Высочество, — подал голос полковник из Корпуса. — У него нет даже базового образования…никакого, вообще!

— Будет, — отрезал Цесаревич. — Пройдет ускоренный курс. А по окончании, на основании «совокупности инженерно-технических достижений в области вооружений и проявленной на поле боя исключительной храбрости», он получит право на личное дворянство.

Он обвел своих советников тяжелым, пронзительным взглядом.

— Вы не понимаете, господа. Я не просто награждаю героя. Я создаю прецедент, заодно бросаю этого волка в стаю сытых, породистых псов. Пусть наша спесивая аристократия познакомится со своим новым героем поближе. Уверен, они найдут общий язык. Или нет… Но так даже будет лучше…

В его голосе цесаревича звучала откровенная, злая издевка, предвкушая череду «случайных случайностей» и дуэлей…